Фридрих НЕЗНАНСКИЙ

СЛЕПАЯ ЛЮБОВЬ

Пролог Звонок другу

— …Славка, так ты мне друг или как?

— Саня, что-то я давно не слышал от тебя таких глупых вопросов… Откуда сомнения?.. Э-э-э! Постой, а ты часом не… Нет? Точно?.. Звонишь-то сейчас откуда?

— Да из дома, успокойся.

— А-а-а… Я уж подумал… Ну ладно, какие проблемы?

— Если я к тебе приеду, примешь?

— Ага, значит, все-таки я прав… Неладно, как говорит твой друг Отелло, в Датском королевстве?

Турецкий раскатисто захохотал:

— Вот за что тебя обожаю, Славка, так это за твое великое умение вовремя поддержать друга простой житейской мудростью. Так примешь?

— А ты там себе уже налил? В гордом одиночестве, что ль?

— Ирка с Нинкой в театре. А я отказался, тошно чего-то.

— Понятно, Саня… Ну, давай, коли так. Только, ты уж извини, у меня по части выпивки однообразно: спиртяга на кедровых орешках. Есть кое-что и на полезных корешках. Но коньяков больше не потребляем. Будь!

Турецкий услышал легкий стук в трубке — это, следовало понимать, Грязнов «чокнулся» с ним своим стаканом. И Александр Борисович ответил тем же. Выпил четверть стакана коньяку, сунул в рот дольку лимона, поморщился: сахарного песку в доме не оказалось, а идти за ним в магазин желания не было. В доме — две женщины, а сахару нет. Вот пусть сами и ходят. Славка — было слышно — чем-то вроде как хлюпнул.

— Чем закусываешь? — ревниво спросил у Грязнова.

— Да икорки тут подкинули… полведерка… Велел лососевой, а они, черти, кетовую… Вот заразы, думают, если тут сижу, так уж совсем…

— Так нет же разницы!

— Саня, это ты у себя, в Москве, так думаешь. А у нас даже медведи разбираются, чтоб ты знал.

— О-о-о, Грязнов, да ты, гляжу, совсем забурел! Пора мне тебя обратно, в цивилизацию, возвращать… Так не прогонишь?

— Если ты серьезно, так я дам команду встретить и доставить в самом лучшем виде. А действительно, чего б тебе, а? И Ирине с Нинкой дашь отпуск. Бабам он бывает иногда просто необходим, чтоб совсем без мужиков, да-да, Саня, ты слушай старого человека.

— Скажешь тоже — бабы! Это Нинка-то?

— А что? Сколько ей, шестнадцать?

— Около того.

— Ну, а я про что? Сидишь, поди, и от каждого стука в дверь вздрагиваешь: а вдруг жених? У них это сейчас быстро, Сань. Главное, чтоб слепыми не рождались, как те котята. — Грязнов довольно рассмеялся.

— Типун тебе!

— Короче, Саня, как решишь, давай телеграмму.

— Так проще ж позвонить…

— Не-е, дружок, пусть официальный документ от тебя поступит, а звонок — это очередной обман. Иринка придет домой, по шерстке тебя разок погладит, ты и растаешь, и все твои обещания останутся пустыми словами. А мне ж к торжественной встрече готовиться надо, кадры поднимать, обеспечивать пребывание, сам понимаешь, забота. Так что без документа — ни-ни!

— Ты чего, какие кадры?

— А как же? Ты ж наверняка и рыбки захочешь, и птички, и от свежего окорочка не откажешься, верно соображаю?

— Охальник ты, Грязнов! И прожженный авантюрист! Куда друга-то своего лучшего затягиваешь?

Вячеслав Иванович снова расхохотался:

— Я — про кабанчика, а ты про кого, Саня? — И, поскольку Турецкий промолчал, добавил: — Да, вижу, совсем ты поплохел, друг мой, пора тебя всерьез лечить. Бери ноги в руки и вали сюда, тайга тебя враз подымет…

— Да поднимать-то мне ничего не надо, — Турецкий хмыкнул. — Общее ощущение хреновое.

— Ну, а я про что? Тем более… Как там наш Костя? Что-то он давно не звонит…

При одном упоминании имени Меркулова, «кривая» настроения у Александра Борисовича поползла вниз. И он сухо ответил:

— Не знаю.

— У-у-у… — протянул Грязнов. — Не знал, что у вас, ребятки, настолько все запущено!.. Вот уж не думал, не гадал, что мое присутствие потребуется так скоро… Что ж это вы?

— Не знаю, Славка… Что случилось, то случилось. Надоело анализировать. Надоело слушать. Устал отвечать. Осточертело…

— Знаешь, Сань, чего б мне сейчас хотелось больше всего? — И, не дождавшись от друга ответа, Вячеслав Иванович сам сказал: — Твое бы пивко да мою рыбку — и в Сокольники… Там, на кругу, ха-арошие точки у нас с тобой были… «Сирень», а?

— За чем же дело?

— Не могу, зверушки обидятся… Я для них тут — и начальник, и спаситель, и Господь Бог. Не даю обижать.

— А люди обижаются?

— Не без этого, Саня, но… альтернативы нету… А чего это — по ящику показывали — у вас там парнишечка симпатичный такой, да из окошка сиганул? Песенки пел хорошие. Дурная компания?

— А-а-а, ты про этого… Да, представь себе. Пересекся вчера нечаянно с Талдыкиным из Северной окружной, помнишь его наверняка. У них это дело. Говорит, баловался.

— Жаль парня… А ты с Костей-то, Саня, все же помирись, не надо ссориться, хлопцы.

— Да то-то и оно, что даже путем и не ссорились.

— Тогда еще хуже… Ох, и что мне с вами делать?.. Ладно, буду думать. Ну, кончаем болтать, деньги идут.

— Чудила, не твои — мои!

— Мне все равно, я теперь ужасно экономный. Привет твоим… женщинам!

— И ты — от меня, зверушкам.

— Им — с удовольствием! Да, Сань, и просьба к тебе. Вы завтра, я надеюсь, не забудете помянуть, так вот, и от меня Дениске цветочек… — Турецкий услышал такой непривычный для Грязнова всхлип.

— Славка, старина, как ты мог подумать?

— Извини… Давай. Жду телеграмму…

Странные были эти похороны… Хотя, по нынешним временам, уже давно нигде ничего странного нет. Ни в целом мире, ни у нас, грешных, на родимой своей земле. Если вдуматься. Вот Александр Борисович Турецкий и поймал себя на этом противоречии, полагая, что…

Исполнилась годовщина того проклятого дня, когда сюда, на Троекуровское кладбище, в отсутствие Турецкого, поскольку он находился в госпитале, в глубокой коме, и вопрос с ним вообще был абсолютно неясен, принесли закрытый гроб с разорванным телом Дениса Грязнова. А вполне могли бы тут стоять и два гроба, просто Денис принял весь удар взрыва террористки на себя. Не защитил «дядь Саню», но от смерти спас. Такой вот парадокс. И с той минуты все в жизни Турецкого и Грязнова пошло наперекосяк. Славка бросил свою «генеральскую» службу в Министерстве внутренних дел и уехал в тайгу. Саню по выздоровлению уволили из Генеральной прокуратуры. Пришлось уйти в агентство «Глория», а теперь и это дело обрыдло. Хотя ребята понимают Турецкого и стараются не показать вида, что обижаются. Но ведь надо быть бревном, чтобы не видеть.

После обеда все вместе поехали на кладбище, к колумбарию со стоявшей в нише урной. Постояли, положили цветочки, сделали по глотку и отправились к машинам. Даже Ирина поняла состояние Турецкого и пошла вместе с остальными, оставив его в одиночестве. Не могла ж не понять, что ему было о чем сказать Дениске и посторонние просто помешали бы. Своим сочувствием, черт побери!.. Странно, что о своей жене он, может впервые, подумал как о посторонней. Даже не по себе от этого понимания стало. Несмотря ни на что…

И вот теперь, возвращаясь к автомобильной стоянке, он увидел большую толпу народа. И в присутствующих узнал давно и прочно знакомые лица. По телевизионному экрану, естественно. Все так называемые «звезды» съехались к свежей могиле. Даже на праздничном кремлевском концерте такого яркого «сияния», пожалуй, не встретишь.

Объяснять не было нужды: хоронили того самого юного певца, о котором вчера спросил Славка. Талантливый мальчишка, наверняка ожидало «светлое» будущее, но… не дождалось. Наркотики проклятые… Но почему? В чем дело?

Тот Игорь Талдыкин как-то странно усмехнулся, когда Александр Борисович задал ему этот простенький вопросец. В том смысле, понял его Турецкий, что, мол, ты — опытный человек, профессионал, полтинник разменял, а все ничего не смыслишь в реальной жизни. В конкретной. И принялся объяснять, как сам видел, причину.

Они, получалось, эти молодые, «пашут» на износ, «бабульки» гребут лопатами, потребности сумасшедшие, возможности практически неограниченные, жизненного опыта никакого, — вот и требуется постоянный допинг. Отсюда — результат. Иной, может, и рад бы, да уже не в силах. Закалки нет той, что имеется у «стариков», то есть у «зубров» этого шоу-бизнеса. Как говорится, на худой конец, можно принять и такое объяснение, хотя, по большому счету, удовлетворить оно было способно разве что молодежь из вон той же «тусовки», которая окружала роскошный, под стать имиджу «провожающих», гроб из каких-то немыслимых пород заграничных деревьев. Ну а как же иначе?

Не к месту, конечно, но вспомнился старый одесский анекдот. Там бедный Цыперович хоронил свою Риву, стоял у могилки и вдруг услышал гром оркестра. Обернулся: шестерка лошадей тащит шикарный катафалк с роскошным гробом, толпа народу, и все в черном! И возы цветов! И уже огромный склеп приготовлен! И сказал тихо бедный Цыперович: «Ах, Ривочка, если б ты только видела, — живут же люди!»

Да, живут… Вопрос «зачем» отпал сам по себе…

Все уже уехали в «Глорию», чтобы помянуть за общим столом своего бывшего директора, а Ирина осталась, ждала мужа. Она стояла возле своего ярко-зеленого жука — «дэу» и, не выказывая нетерпения, смотрела в сторону ворот. Турецкий подошел и остановился, положив руки на горячую крышу машины.

— Поедем? — спросила жена, словно были варианты.

— Я вчера со Славкой разговаривал…

— Он в порядке? — спокойно спросила Ирина, не глядя на мужа.

— Да. Тебе привет. — Ирина кивнула, и он продолжил: — Просил… — Турецкий мотнул головой в сторону кладбища.

— Я понимаю, — снова кивнула Ирина. — Сева сказал, что они будут в «Глории» допоздна, и мы можем подъехать в любое время.

— Странные какие-то похороны, — Турецкий повернул голову в сторону кладбищенских ворот. — Заметила?

— Ты знаешь, я тоже обратила внимание. Прямо великосветская тусовка! Кто-то выступает, эти разговаривают, интересные все-таки люди. Они горевать-то хоть могут? Умеют?

— Шоу-бизнес, Ирка… и этим все сказано… Да, а Славка вчера говорил, что мечтает приехать и махнуть в Сокольники. Пивка глотнуть. С соленой рыбкой… Простое человеческое желание… — Он усмехнулся.

— А что, жену угостить не хочешь? — неожиданно спросила Ирина и с вызовом посмотрела на мужа.

Турецкий улыбнулся, чувствуя, как у него теплеет в груди, — понемножку так, но приятно.

— С удовольствием… да только ты — за рулем.

— А давай домой заскочим, я машину поставлю и возьмем такси? — с вызовом предложила жена.

— А давай! — улыбнулся он.

И, садясь в машину, подумал, что чертов Славка тысячу раз был прав, заметив насчет шерстки, по которой стоит только жене погладить, как… Одним словом, конечно, прав старый друг. Еще как прав! Ах, если бы Ирка понимала, как часто бывает ему нужна именно эта ее легкая рука и чтоб по шерстке, но вдоль, а не против!.. «А ребятки, в конце концов, не обидятся, мы ж бутылец все-таки раздавили, помянули… — запоздало оправдался перед собой Турецкий. — И потом, можно ведь и попозже к ним заскочить… пивка привезти. С рыбкой… Поймут… Опять же и Нинка на даче у какой-то подруги, а когда вернется, сегодня или завтра, известно ей одной… ох, эта молодежь!..»

Глава первая Большие сомнения

1

Константин Дмитриевич Меркулов назначил встречу своему старому приятелю, когда-то сокурснику, а ныне проректору Юридической академии Семену Викторовичу Осипову в своем кабинете, в главном здании Генеральной прокуратуры на Большой Дмитровке. Просьба у Сени, как назвал его по старой памяти Костя, была необычной. Надо полагать, личной, как сумел понять Меркулов из не очень внятных объяснений человека, не только облеченного высокой ответственностью перед государством, но известного также своими недюжинными ораторскими способностями. Казалось бы, формулировать коротко и предельно понятно свои мысли — это была его прямая обязанность, даже главная работа, но Сеня что-то невнятно мычал, мекал, хекал, будто и не пытался выразить ясными словами, что ему надо от первого зама генерального прокурора.

И Костя не придумал ничего лучше, как пригласить профессора, доктора наук, членкора Академии и прочая, и прочая к себе на службу. Усмехнулся про себя: в этом кабинете и не такие соловьи «раскалывались»!

Об этом он и заявил сразу Семену Викторовичу, едва тот вошел в кабинет, ибо Меркулов надеялся, что такое начало разговора поможет посетителю вернуться в атмосферу веселого студенчества, когда им было все легко и просто. Но Осипов, несколько растерянно щурясь сквозь модные, квадратные очочки, лишь кивнул в ответ, даже и не улыбнувшись, а с лица его не исчезла откровенная тревога. И уже по одному этому Меркулов понял, что тревоге профессора не один день и, возможно, в таком состоянии он пребывает уже давно. Но что же могло так угнетать этого вполне благополучного человека? Косте показалось, что он наконец нашел то единственное слово, которое и определяло состояние Семена. Именно угнетение…

Сели, Клавдия Сергеевна внесла поднос со стаканами свежезаваренного черного чая и тарелочками с лимоном, конфетами, маленькими пирожными. Рассматривая серебряные, с чернью и позолотой, подстаканники, Осипов хмыкнул и покачал со значением головой:

— Кажется, вчера, а какая, на самом деле, старина, а, Костя? И как они у тебя сохранились? Подумать только…

— Да вот, берегу… — Меркулов хмыкнул. — Как память… А что еще осталось?.. Но ты давай, не уводи в сторону. Что случилось? Почему ты сам не в себе? Кто обидел академика?

— О господи! Если бы!.. — Семен воздел руки почти в отчаянье. — Не обо мне речь, дорогой Константин…

Меркулов, естественно, знал о трагедии Осипова, схоронившего враз сына с невесткой, погибших в автокатастрофе, давно уже, несколько лет назад, и остался Сеня с женой да с внучкой, Юлечкой, кажется. Значит, с кем-то из них беда? Костя продолжал вопросительно смотреть на гостя, и тот наконец словно решился, и это решение вроде бы далось ему с трудом.

— Понимаешь, Костя, — начал он, — я все никак не мог решиться, но одно событие недавно… подтолкнуло, что ли… И я испугался, даю тебе честное слово! Вот и…

— Да ты, если можно, без преамбулы. Что произошло и что тебя подвигло?

— Ты слышал, наверное. Об этом который день уже с утра до вечера телевидение талдычит, газету какую ни откроешь… Певец этот, мальчишечка…

— Тот, что из окна выпал?

— Если бы выпал, Костя! Там, видно, такое было!..

— А что могло быть? К сожалению, насколько это мне известно, обычное сегодня дело. Точнее, беда наша. Я смотрел материалы следствия, если это тебя интересует… Стресс, наркотики как спасение… В другом вопрос: почему эти молодые и талантливые так быстро разочаровываются? Впрочем, о чем я спрашиваю? Это ж они сами придумали и поют: «Нет, нет, нет, мы хотим сегодня!» — или как там? «Да, да, да, мы хотим сейчас!» Мы с тобой, если помнишь, так не пели. И не думали. Может, поэтому? Но ты-то какое отношение к этому имеешь? Я имею в виду, к пареньку? Родственник, что ли?

— Нет, — поморщившись, отмахнулся Осипов. — Ко мне он никакого… Юлька с ума сходит…

— Поклонница? Или любовь, нет?

— Тут другое, Костя… Я больше всего боюсь, чтобы Юлька с этой ее реакцией, прямо скажу, неожиданной для меня, — чуть ли не истерика случилась, понимаешь? — сама не оказалась в какой-нибудь подобной истории. Компания странная, бывают моменты, она прямо сама не своя… И ничего не говорит, не делится. Ну, со мной ладно, я — мужик, но она и с Таней не хочет ничего обсуждать. А когда только лишь заходит речь, — что, мол, происходит, девочка? — чуть не в слезы: «Не лезьте в мою жизнь!» И все свободное время проводит с компьютером, купили на свою голову! Нет, я понимаю, новый век, новые технологии, Интернет опять же, но ведь это же какая-то зараза! И что она в нем путного находит?

Меркулов улыбнулся по поводу горячности профессора:

— Ну ты, дорогой мой, смотри на вещи просто. Сам же только что говорил, что нынешняя молодежь хочет жить своей, не совсем понятной нам жизнью. Устраивать по этому поводу слежку — дело, я думаю, неблагодарное. Значит, что? Надо находить общий язык. Не тебя же учить, юриста! Только, мне представляется, это не ты, а больше Татьяна твоя панику разводит. Так объясни доходчиво. И от компьютеров нам с тобой никуда не деться, теперь он — первое средство общения у молодежи, чего ж ты хочешь? А если в связи с этим возникают вопросы, тогда… — Меркулов многозначительно покачал головой из стороны в сторону. — Тогда, Сеня, могу тебе посоветовать обратиться к специалисту, чтобы тот, извини за прямоту, залез в ее компьютер и посмотрел, о чем там и с кем конкретно идет переписка. Если таковая имеется. Нехорошо, знаю, но… А что ты еще от меня хочешь? Ей сколько лет?

— Двадцать третий, в том-то и дело. Маленькие дети — маленькие заботы, а большие… — Осипов тяжко вздохнул. — Я уж думал об этом, Костя. И тоже не сторонник подглядывать и подслушивать, но… Надо же хоть в какие-то рамки… Но ты не подумай, что я со своими заботами явился в Генеральную прокуратуру! Это я к тебе как к старому другу, за советом. Ты уж извини, никого из близких товарищей, посчитай, уже и не осталось…

— Я ценю твое доверие, Сеня, можешь быть уверен. Но, полагаю, что ты зря бьешь в колокола. А насчет компании? У нее-то не спрашивал?

— Это я Тане поручил, она… — Профессор опять с огорчением махнул рукой. — Чуть все не испортила! Говорит ей: «А почему ты своих друзей к нам в гости не пригласишь?»

— Ну и что тут неправильного?

— Я тоже сначала так думал, а у них скандал из-за этого. Крики. «Чего они тут не видели? У них другие интересы!» И так далее. Вплоть до истерики, будто мы, старики, ее свободы лишаем!

— А чем она у тебя вообще-то занимается?

— Рекламой, Костя! — почти с отчаяньем выкрикнул Осипов. — Всем этим, прости, Господи… — Осипов резко кивнул в сторону темного экрана телевизора, стоящего в углу кабинета. — Глаза б не смотрели!

— Э-э-э, брат, так у вас профессиональные конфликты? И ты еще их в гости зовешь? Нет, профессор, чего-то ты того, извини. — Меркулов засмеялся, чтобы снизить градус накаляющейся атмосферы. — Сам стань на ее сторону. Как она должна воспринимать такую критику?.. Она художник, что ли?

— Закончила полиграфический институт, по оформительскому факультету, сама рисует, что-то сочиняет. Работает в рекламной компании, говорит, что нравится.

— Ну так что ж ты хочешь, дорогой? Художники — они своеобразный народ, с ними бы помягче. А ты небось со своим академическим пылом, да?

Осипов только вздохнул.

— В общем, Сеня, если я тебя правильно понял, ты ждешь не только совета, но и конкретной помощи, так? — И после кивка профессора продолжил: — И я, кажется, знаю, кто тебе сумеет помочь. Если захочет. Точнее, если ты сам его об этом попросишь. Ты, а не я.

— И кто же? — Осипов с надеждой посмотрел на

Костю.

— Сашка Турецкий. Помнишь, поди, такого?

— А как же?! А почему?..

— Что — почему? Почему ты, а не я? — Меркулов хмыкнул. — Да потому, что если его попрошу я, он меня, да и тебя вместе со мной, пошлет… подальше. А если ты сам, ему будет тебе неудобно отказать. И как это сделать, я тебя, пожалуй, научу. Если ты хочешь.

— Костя! Мне неудобно… Но ты видишь, в каком мы с Таней положении? Юленька ведь нам как дочка! Дороже дочки! Единственный человек, который… которая… Извини… — Осипов нашарил в кармане платок и стал вытирать им покрасневшие глаза. — Неловко, Костя, прости…

— Да будет тебе, — Меркулов нахмурился и отвел взгляд в сторону. — Еще чайку?

— Спасибо… да… если можно… — Осипов затряс головой, не поднимая глаз.

— Клавдия Сергеевна, — сказал Меркулов, нажав клавишу микрофона интеркома, — сделайте, пожалуйста, еще по стаканчику… А ты, Сеня, послушай меня внимательно… Дело в том, что я сам был вынужден по настоянию врачей уволить Саню из прокуратуры, понимаешь? И должен представлять, какой это был удар для него. Во-первых, он посчитал, что я не пожелал его отстоять. И в этом, к сожалению, оказался отчасти прав. Потому что я даже и не представлял, во что может вылиться Санина «свобода». При его-то упрямстве! А во-вторых, дело, которое мы все предложили ему, не устраивает, видите ли, их благородие! Частный сыск для профи — это семечки! Скучно ему!.. Ну и всякие привходящие там еще оказались… обстоятельства. И при всем том, ты же знаешь, Саня блестящий аналитик! Сыщик от Бога! Чего ему еще? Какая, к чертовой бабушке, извини, свобода?!

— Но почему ты считаешь, что именно он?..

— Сейчас, — Меркулов остановил его жестом. — Спасибо, Клавдия Сергеевна. Если там уже явился господин из Думы, мы закончим минут через десять. — И, хмыкнув, когда секретарша сурово взглянула на собеседников и выплыла из кабинета, продолжил, доверительно наклонившись к Осипову: — Неравнодушна к Сане. Считает, что я был не прав. Да они все тут так считают, женщины наши… А теперь пей чай и слушай, что я скажу. Научу тебя, как подъехать к нему, понял?

— Подожди, Костя. Но почему ты думаешь, что частное агентство способно помочь нам? Я не верю этим деятелям. Еще охрана — куда ни шло, а расследование?.. Нет, я понимаю, бывшие профессионалы, но, честное слово… Чего от них можно требовать?

— У тебя, мой друг, устаревшие понятия. И потом я ж тебя не куда-то посылаю, а к совершенно конкретному человеку, которого ты прекрасно знаешь. Ты ж в московской прокуратуре уже работал, когда Саня стажером ко мне пришел? И вот с тех пор… Сколько уже? Двадцать четыре года, без малого — четверть века, Сеня! Вместе. И кабы не террористка… Эх, да что говорить! Он все эти годы только приобретал, ничего не теряя! Да человек с таким опытом! И еще — это, пожалуй, самое главное! — Саниной дочке, которая у него учится в Кембриджском колледже, между прочим, шестнадцатый год. Или семнадцатый?.. Господи! — Меркулов наморщил лоб. — Как же они быстро растут! Ты видишь, у него абсолютно те же проблемы, что и у тебя! Как же не поможет?! То есть обязательно поможет — что я, Саню плохо знаю? Но только одно условие. На всякий случай. Подойти к нему надо так, чтобы это исходило лично от тебя — пусть по старой памяти. И ни в коем случае не от меня. Может рогами упереться, с ним это теперь часто случается.

— А как же я это сделаю?

— Вот сейчас чай с тобой допьем и все решим. — Меркулов улыбнулся. Отпил глоток свежего чая и взял свой мобильник. Нажал вызов в меню. — Всеволод? Добрый день. Ну, как вы?.. Да, да, я знаю, я вчера был… да, да… А наш где?.. Как?! Неужто?! — Меркулов засиял. — Вот не ожидал! Ты посмотри, что погода делает… Может быть, в конце дня, ребятки… да, если вы задержитесь. Я позвоню, привет остальным.

Костя отключил мобильник, отложил его в сторону, задумчиво посмотрел на Осипова, покивал, что-то придумывая, и, наконец, решился:

— Значит, давай действовать так. У тебя сейчас есть лишнее время?

— Ну… есть, не так, чтобы…

— А к пиву как относишься?

— К пиву?! — У Осипова даже челюсть отвисла.

— Ну да, к нормальному пиву? Которое пьют из кружек, стаканов, бокалов, прямо из бутылок — в зависимости от ситуации, надо понимать.

— Да никак! Ну, пью иногда. В компании. Только ведь и компаний уже… сам понимаешь. А что?

— Объясняю. Случилось неожиданное и приятное событие. Саня наконец решил помириться с женой Ириной. Может, ты ее знаешь, но, скорей всего, не видел. Симпатичная женщина. Музыкант, преподавала в Гнесинском, а с год назад, когда с Саней беда случилась, оставила музыку и переквалифицировалась по теме криминальной психологии. Чтобы быть ближе к Сане. Ну, понимаешь, она — нувориш, а он — высокий профи, отсюда всяческие трения и прочее. Скандалы. При его-то, да и ее характерах. А сейчас они всем агентством были на кладбище, годовщина их погибшего директора, племянника нашего Вячеслава Грязнова, которого ты конечно же тоже должен отлично знать. Я вчера заезжал на Троекуровское, помянул, цветочек положил и попозже в «Глорию» их заеду.

— Погоди, Костя, так ты про «Глорию»?! — удивился Осипов.

— Ну, конечно! А что-то не так?

— Да все так! Просто я как-то не сопоставил… И Саша Турецкий тоже в этой «Глории»?

— Разумеется.

— Так это меняет дело в корне! Я, говоря об этих

ЧОПах, вовсе не ее имел в виду. А о «Глории», извини, — Осипов раскинул руки, — кто ж не знает?! Она у нас и в лекционном курсе фигурирует. Но, говорят, к ним и соваться бессмысленно, дел на пять лет вперед…

— Кто тебя проинформировал? Лето — обычный мертвый сезон! Как повсюду… Ну, раз ты знаешь, тем более есть смысл. Короче. После кладбища все поехали в агентство, это напротив «Сандунов», я скажу точный адрес. А Саня вместе с Ириной остались еще там. Как раз же похороны того мальчика… А позже Сева Голованов, он сейчас, после гибели Дениса, директора, исполняет обязанности директора, позвонил Ирине, чтобы узнать, когда они собираются подъехать. И та ответила, что, наверное, совсем поздно, потому что они решили вдвоем отправиться в парк «Сокольники». Зачем, ты думаешь? Пивка попить! Вот, елки-палки! Помирились наконец, значит! Слава тебе, Господи! — Меркулов даже, суеверно сплюнув через левое плечо, перекрестился. — И теперь у тебя появился прекрасный шанс. Поезжай в Сокольники, там есть три точки, я их назову, где ты сможешь легко обнаружить Саню. Сделай вид, что встреча чисто случайная. Заодно с его супругой познакомишься, обаятельная женщина, хотя… ну ладно, не буду. Ну и… Вот так, Сеня, дорогой! Готов?

— Да я к черту на рога готов, только бы…

— А оно примерно так и получится! — засмеялся Меркулов и придвинул к себе лист бумаги, чтобы нарисовать члену-корреспонденту Академии план расположения пивных точек в парке «Сокольники».

2

— Ирка, а ведь ты здесь, со мной, никогда не была…

— Зато тобой здесь, надо понимать, давно все тропинки истоптаны, — лукаво сверкнув глазами, ответила Ирина.

Турецкий прислушался: не сарказм ли прозвучал в упреке? Нет, хотя и показалось. Это бесконечное «кажется» ему так уже осточертело, что и рад бы не прислушиваться к интонациям, да привычка какая-то противная уже выработалась. Пора отказываться, пора…

— Да… истоптано… А ты знаешь, первое мое уголовное дело расследовалось именно тут. Вместе с Костей… Потом… а! — Турецкий отмахнулся от собственных воспоминаний. — А еще, если помнишь, когда Славка вас с Нинкой отправил в Абхазию?..

— А… — засмеялась Ирина, — это когда ты разочаровался во всех своих друзьях-товарищах? Помню, Шуринька! Ну, артист! Ты скажи мне честно, вот сейчас, дело прошлое… Ты что, в самом деле тогда хотел взаправду застрелиться? И неужели сделал бы это?

— Почему — «бы»? Просто в обойме оказались пустые гильзы. Даже и не холостые патроны…

— Шурик, ну как ты мог? Ты о нас с Нинкой хотя бы подумал…

— Вот как раз потому, что подумал… Чтоб эти… козлы от вас отвязались… Ты ж их не знаешь, а я-то знал… Да ладно, чего теперь?

— Сам начал…

— Сам, конечно, извини. А, кстати, как тебе наша дочка? Кажется, ей Англия пошла на пользу.

— Я боюсь, что даже слишком. Эта ее новая манера… Категоричность, «я считаю…», безапелляционный тон… Рановато, Шурик, хотя я не против, а тоже — за.

— Но ведь взрослый человечек…

— Ты сейчас будешь сердиться, но я должна все равно признаться.

— А ты не серди меня! — засмеялся Турецкий. — Что за признание? Очередная измена мужу?! — Турецкий округлил в неподдельном ужасе глаза и стал шарить взглядом по столу, будто в поисках ножа.

— Да ты обязательно рассердишься, — не приняла его игры Ирина, — если я скажу, что Нинка тебя любит гораздо больше, чем меня, хотя я ее мать! А ты, естественно, никакая не мать! И она это в последнее время постоянно подчеркивает.

— Что я — не мать? — Турецкий захохотал.

— Нет, конечно, я говорю о том, что, по ее убеждению, ты умнее, сильнее, несмотря ни на что, добрее, может быть, по отношению к ней, менее требователен… Что еще?

— А что может быть еще, Ирка, если ты ее пытаешься терроризировать, когда у тебя со мной не получается. Но я-то не обижаюсь, а она маленькая.

— Ага, а меня, значит, вам всем можно обижать? Только потому, что я уже большая?

— Не сердись, ты обещала… И тебя нельзя. Но Нинка… А пусть она дома почувствует себя на минутку самой главной! Ну, надо ей! Это — самоутверждение, она потом будет английским подругам рассказывать, как ее здесь любят и все разрешают. Вполне возможно, в отличие от них. Рассказывать и при этом не врать, понимаешь? Такое ведь дорогого стоит!

— Я не понимаю только одного, Шурик, — печально заметила Ирина, улыбнувшись. — Кто из нас двоих больший психолог? Конечно, ты прав, а я — балда. Я все чего-то боюсь. Видимо, по старой памяти. Отложилось уже где-то в мозжечке, что опасность постоянно рядом и надо без конца оглядываться. Хотя и повода уже вроде нет… Ну, такая я, не сердись.

— А я тебя за это и люблю, понятно?.. Вот допьем, выйдем, я тебя затащу за угол, в кусты сирени, и стану целовать.

— Ага! — словно обрадовалась Ирина. — Значит, это у тебя отработанный годами маневр?!

— Ну, знаешь! — оторопел Турецкий. — Это только замужней женщине такое может в голову прийти! Вот уж не думал!

— Ну, конечно, у тебя такие финты уже давно на автомате проходят?

Он готов был обидеться, но заметил-таки чертиков, скакавших в глазах жены, и засмеялся с облегчением.

— Ирка, ты уж меня не пугай, пожалуйста, а то так и пивом можно подавиться… Чем бы тебя еще угостить?

— По-моему, — Ирина осторожно погладила себя по животу, — мне уже не пить пиво надо, а в одно заведение… Кстати, оно тут вообще-то имеется?

— Раньше было на улице. Как раз за теми кустами сирени.

— Это где ты меня целовать собирался?! — теперь округлила глаза она. — Шурик, что я слышу?! Это в твоем репертуаре что-то новенькое! — Ирина захохотала так, что на нее стали оборачиваться посетители пивного бара, а Турецкий в изнеможении просто рухнул лицом на стол.

— Счастливые люди, — услышал он низкий голос, в котором определенно сквозила грусть.

Продолжая плакать от смеха, Александр Борисович поднял голову, обернулся и увидел за соседним столиком явно знакомое лицо пожилого мужчины, одетого не совсем по времени и месту присутствия. Как-то в галстуках и шикарных сорочках по пивным не шатаются. Он и сам хоть был в черном костюме, но строгий галстук, уместный на кладбище, все же снял и сунул в карман. Но откуда лицо-то знакомо? А, все равно! И он приветливо кивнул, продолжая всхлипывать.

Встал, подошел к стойке бара и тихо спросил бармена насчет туалета, затем вернулся к столу, наклонился к уху жены и сказал, куда идти, все было рядом, в помещении. Новое время, ничего не скажешь! Это раньше — забежал за угол…

Ирина поднялась и отправилась в угол, где была занавеска.

— А ведь вы меня не узнали, Александр Борисович, — печально заметил сосед, и Турецкий вмиг его вспомнил.

— А вот и нет, уважаемый Семен Викторович, — с некоторым облегчением ответил он. — Что вас, извините, занесло сюда? Да еще при параде? На выставке были, наверное?

— Какой выставке? — не понял Осипов.

— А там, я читал на афише… — Турецкий качнул головой назад. — Электро… чего-то.

— Ах, вон вы о чем! Ну да, пришлось… попредставительствовать маленько… — Он небрежно отмахнулся от своего тягостного участия. — Настроение не то…

— Что-то случилось? — вынужден был спросить Турецкий. Все равно надо дожидаться Ирину, да и расплачиваться за стол, если она больше ничего не захочет.

— Как говорится, тяжелый семейный случай, Александр Борисович…

Турецкий вспомнил, что у Осипова где-то пять, что ли, лет назад трагически погибли дети. Кажется, сын с невесткой. Костя рассказывал, ну да… Но сейчас высказывать сочувствие по поводу события давно прошедшего было, наверное, не очень уместно. Или уже что-то новое приспело? И Александр Борисович, состроив печальную мину, покивал с пониманием.

— С внучкой теперь проблемы, — словно через силу произнес Осипов, поворачиваясь уже всем телом к Турецкому и явно желая поделиться с ним своими заботами.

«Это было бы очень некстати, — подумал Александр Борисович. — Ирка придет и тоже будет вынуждена слушать. А ей надо? Да ей сейчас надо срочно домой — и в койку с горячо любимым мужем, пока он не успел передумать… это… целоваться… взасос, черт возьми! Ой, оказывается, как соскучился! И Нинки еще нет, она только к вечеру появится, это если еще явится от бывшей школьной подруги: надо же про Англию рассказывать!»

— Вы не обидитесь, если я у вас займу несколько минут, Александр Борисович? Честное слово, я даже рад, что неожиданно вас встретил. У вас ведь, по-моему, тоже дочка? Значит, и проблемы наверняка те же?

— Да ради бога, какой разговор?.. Беда, что ль, какая?

Осипов вместе со стулом и своей почти полной кружкой пива передвинулся к столу Турецкого. Видно, и пиво мужику совсем не лезло в глотку. А пиво здесь отменное, разливное, свежее. Да и раки очень были неплохие. Ирка накинулась, а теперь обязательно будет дома жаловаться, что все губы себе исколола, — ага, так он ей и поверит!.. «Одну минуточку!» — скажет он ей на это…

Занятый своими весьма корыстными, надо сказать, мыслями, Александр Борисович не сразу врубился в смысл рассказа проректора Осипова. Но быстро уловил суть из пары дальнейших фраз. Ясно, взаимоотношения поколений при полном непонимании друг друга! Как раз то самое, что они с Иркой только что обсуждали. И в первый раз в жизни не поссорились! Нет, это ж надо! Кто бы поверил?! А, кстати, что-то ее не видно, может, пойти помочь? Проверить?.. Нет, вон, вышла, идет… сейчас объяснять придется…

— Здравствуйте, Ирина Генриховна. — Осипов поднялся при ее приближении и поклонился с достоинством, ишь ты!..

— Ир, я хочу тебе представить Семена Викторовича, наш крупнейший правовед. Проректор Академии. Случайно вот пересеклись… Те же проблемы, что и у нас с тобой. У нас — Нинка, а у профессора — Юля. Вот и обсуждаем… Извините, Семен Викторович, Ир, а ты, может быть, еще чего-нибудь, да поедем?

— Я бы кофейку хорошего, если можно, а то губы… — она подвигала губами, осторожно облизывая их кончиком языка. — Даже помада не смягчает. И как я теперь буду?..

— Что, мужа целовать? — быстро нашелся Турецкий.

Ирина усмехнулась с таинственным видом и с сомнением покачала головой:

— Возможно… и это тоже.

— Я научу, — засмеялся Турецкий и махнул рукой официанту. Тот вмиг подошел. — Будьте любезны, парочку крепкого кофе. А вы, Семен Викторович? Я смотрю, пиво у вас не идет.

Осипов взглянул на свою кружку как на что-то постороннее и абсолютно лишнее и кивнул. Турецкий показал официанту три пальца.

— Извини, Ириш, мы закончим?

— Ради бога, ради бога…

— Кстати, и твой совет может понадобиться. Она у меня, Семен Викторович, серьезный психолог. Говорю без всякого снисхождения, вы меня знаете. Ну, ну, и что девочка?

И Осипов продолжил рассказ о своих непониманиях в отношении внучки, которая им с женой на самом деле является единственной дочкой. Ирина внимательно слушала или делала вид, не важно, и это обстоятельство, похоже, вдохновляло профессора. Но, в общем, к тому, что он уже успел рассказать, ничего нового, увидел и Турецкий, не добавилось. И, неуверенно закончив, Осипов вопросительно взглянул на Ирину, будто ее психологический опыт в настоящее время мог действительно оказаться главным. Проследив за взглядом профессора, Турецкий тоже, пряча лукавство, уставился на жену: давай, мол, блесни!

И Ирина, заметив эту «детскую» игру мужа, негромко и словно бы задумчиво, что придавало ее словам дополнительный вес, высказала свое, может быть, даже не столько и профессиональное, сколько чисто женское, материнское мнение.

Фактически ничего нового и необычного она не услышала, да, к сожалению, в данном случае переплелись несколько проблем. Возраст, взаимоотношения в семье, какими бы они ни казались прекрасными стороннему взгляду, свои собственные интересы, связанные с родом деятельности, и, наконец, возможно, кажущиеся нелогичными действия, поступки, продиктованные впервые проснувшимся чувством. Страшат непонятные компании? Ну, конечно, сразу возникает опасение, чтобы дитя не потянулось к наркотикам. Или там к преждевременному интересу к сексу, о котором только и болтают все молодежные программы телевидения, будто ничего иного им, молодым, уже и не осталось.

Естественно, всплыло в памяти и сегодняшнее печальное событие, закономерному окончанию которого Турецкие сегодня стали прямыми свидетелями. Похороны талантливого мальчика, чья психика, видимо, не выдержала невероятного давления пресловутого шоу-бизнеса. Но именно этот факт, как оказалось, и стал поводом для особого беспокойства семьи Осиповых. Юлия была страстной почитательницей таланта погибшего певца, и больше всего боялся Семен Викторович, чтобы этот прискорбный факт не стал причиной и ее трагедии. Опять же эта непонятная компания художников… Юлия по образованию дизайнер, и ее интерес понятен. С одной стороны. А с другой? Черт его знает, как реагировать, когда она является домой прямо сама не своя… Особенно в последнее время. Чем они там занимаются?.. Еще этот Интернет, который занимает у нее практически все домашнее время, и, главное, не дай бог спросить о чем-нибудь! Какие-то бесконечные тайны. Войти в ее компьютер и посмотреть? Но ведь кругом же секреты! Пароли! Господи, да никогда ж ничего подобного не было! А тут словно подменили девочку… Да и самому же стыдно!.. Ну вот, а теперь она помчалась на похороны, и Татьяна говорит: «Смотри, случайно не попадись ей там на глаза!» Да какой попадись! Он и не поехал, понадеявшись на авось, будь оно все неладно!..

— А ничего, знаете ли, там экстраординарного не было, — успокоила деда Ирина. — Мне показалось, что это обыкновенная, как они говорят, «светская тусовка».

— Да, — хмыкнул Александр Борисович, — певичек раньше в светское общество как-то не принято было приглашать… Видимо, и «свет» был другой.

— Уж это точно, — подтвердил Осипов.

— Пугает увлечение Интернетом? — продолжила между тем Ирина. — Что ж, тоже вполне объяснимо. Невероятные возможности, контакты, переписка, знакомства, короче говоря, все тебе доступно, и никто не может приказать: нельзя!

Тут Ирина усмехнулась, напомнив мужчинам об одном историческом документе, именуемом «папирусом Крисса». Так в нем, говорят, еще шесть тысяч лет назад или около этого уже было написано, что времена меняются в худшую сторону и молодые не слушаются стариков. Вот и ответ. Это что касается общего принципа, а если рассуждать о частностях, то надо поступить просто: во-первых, узнать, что за компания так привлекает Юлию, а во-вторых, найти возможность узнать, не вызывая при этом подозрений у девушки, что конкретно интересует ее в Интернете. При современных технологиях выяснить такой вопрос может любой специалист. Впрочем, совсем не исключено, что при умном подходе к решению проблемы и сама Юлия согласится рассказать о своих увлечениях. Или каких-то неприятностях, сомнениях, мало ли, проблемы могут быть разными. Просто нужна мягкость и еще раз мягкость. Искренняя, а не показная, не формальная.

Слушая жену, Турецкий важно кивал, полностью с ней соглашаясь и даже не подозревая, какую свинью подложил ему еще в недавнем прошлом лучший друг и учитель. Потому что, чем дольше он соглашался, тем больше крепла у Осипова уверенность в правоте Кости Меркулова. Да, именно Турецкого и надо уговорить заняться этим, прямо скажем, неблагодарным и хлопотным делом…

3

Будучи опытным юристом-теоретиком, Семен Викторович простыми следственными действиями занимался в своей жизни весьма короткое время и поэтому, все понимая, соглашаясь полностью с выводами Ирины Генриховны, сам тем не менее не мог бы сделать и одного шага в предложенном направлении. Ну, начать с того, что все его знают, и можно себе заранее представить, как будет выглядеть в глазах посторонних людей его просьба к ним проследить за его собственной внучкой. Это же стыд и позор! До седин дожил — и этакое! И, конечно, займись делом Турецкий, можно было бы совсем не беспокоиться за его исход, главное, чтобы Александр Борисович взялся, согласился… А то он человек капризный, как заметил Костя, иной раз и непредсказуемый. Зато обладает блестящим качеством, присущим настоящему профи, — он предельно тактичен, и в этом смысле на него можно полностью положиться.

Вот вроде бы и несложная задачка, а Осипов никак не мог решиться выступить со своим предложением, точнее, убедительной просьбой, учитывая и то, что Костя просил его ни в коем случае на него не ссылаться: можно разом все испортить. Кому ж еще, как не ему, и знать Турецкого…

И Семен Викторович предпринял хитрый ход, так ему представилось. Он начал сетовать на то, что, принимая доводы Ирины Генриховны, не знает, к кому обратиться. Может быть, они, как люди опытные в решении таких проблем, подскажут?

— Вы знаете, я почему-то опасаюсь всех этих ЧОПов. Возможно, зря, поскольку у меня самого не было случая разочароваться, тогда как у знакомых — масса. Примеров, причем, очень нехороших.

— Странно, — немедленно возразил Турецкий и с нетерпеливым ожиданием посмотрел на жену, которая медленно, смакуя, допивала действительно приятный кофе.

Не мог не отметить этого Осипов. Ну, понятное дело, торопятся. А другого удобного случая у него может и не представиться.

— Нет, конечно, иные действуют грубовато, с нарушением законов, — продолжил Турецкий, — но результатов, как правило, добиваются. Считайте, что вашим знакомым просто не повезло. Частный случай. Не хочу хвалиться, но та же наша «Глория» запросто справилась бы с такой работой. Это я так, к слову.

— Да, я готов согласиться с вами, Александр Борисович, но вы же понимаете, что в данном случае любая грубость, как вы говорите, любая оплошность может обойтись чрезвычайно дорого. Вот чего я опасаюсь. Я очень переживаю за Юлю. Вы — сами отец, понимаете меня, а я надеюсь, что наши девочки будут оставаться таковыми, — он как-то горько усмехнулся, — пока мы живы и здоровы… дай-то бог…

— Ну, думаю, вам стоит все-таки поискать, — произнес Турецкий уже без интереса и сделал движение, словно собираясь подниматься.

— А в своем агентстве вы действительно так уверены? — заторопился Осипов.

— А почему я должен быть не уверен? Вот и Ирина, я думаю, подтвердит, что ничего особо сложного в вашем деле быть не может. Аккуратность — это главное. Так что, если решитесь, заезжайте, могу вам даже визитку дать… — Турецкий достал из верхнего кармана пиджака визитную карточку и протянул ее профессору. — Ну как, Ириш? Расплачиваюсь и двигаем?

— Так, простите, Александр Борисович. — Осипов тоже поднялся. — Мне теперь, собственно, и ехать-то после ваших любезных советов некуда, кроме как… к вам! Может, мы заодно уж и решим? Я не задержу, поверьте! А вы назначьте мне время, что там надо будет заплатить… Вам я верю абсолютно! И потом, мне хотелось бы поскорей, поймите мое нетерпение…

— Ну-у… — протянул Турецкий. — Подъезжайте, если вам удобно… да хоть прямо завтра. И обратитесь к Всеволоду Михайловичу Голованову. Он у нас исполняет должность генерального директора. Очень опытный оперативник, аналитик, умница. Прошел Афган и добрую половину Чеченской кампании, работал в МУРе. Дело знает.

— Александр Борисович! — Осипов жалобным взглядом уставился на Турецкого. — А я надеялся…

— Вы хотите, чтоб я этим занимался?! — искренне изумился Турецкий и несколько ошарашенно взглянул на жену. И та кивнула, приглашая его соглашаться.

Уж кому, как не Ирине Генриховне, было известно, почему мается Шурик. Да ему сейчас любое дело, даже самое сквалыжное, только на пользу! Дурь из головы выметет! И она кивала с самым серьезным видом: соглашайся! И как бы демонстрировала, что готова в любую минуту тоже включиться, если потребуется и ее профессиональная помощь.

Турецкому стало смешно. Черт-те чем приходится заниматься! В сортирный глазок подглядывать! Ну, это, конечно, сильное преувеличение, но близится к тому, ох как близится… Душа не лежала, однако и противостоять именно сейчас, в расслабленном состоянии, когда Ирка словно вернулась к нему из дальней командировки и так надеется, что и он теперь никуда больше не убежит, не оставит ее, — словом, возражать было трудно.

— А уж Танюша моя как бы сразу успокоилась! — с искренней тоской протянул Осипов. — Вы ж, Александр Борисович, не кто-то там, со стороны, а почти свой человек. Извините… Как я рад, что Бог мне вас сегодня послал, вы и не представляете…

Казалось, еще минута, и этот «академик» расплачется — то ли от ожидания положительного ответа, то ли от уверенности, что «чудо» уже свершилось. Ну где ж теперь отказать? Запоздало проклюнулась мыслишка: «А было б тебе, Турок, не давать советов… Старый принцип забыл: кто их дает, тот чаще всего сам и выполняет. Ну куда ты теперь денешься, соглашайся. Но…»

Это самое, неопределенное «но» оставалось. И Александр Борисович, вопреки собственному же мнению, интуитивно чувствовал, что здесь будет не так однозначно и просто, как представляется. Большие сомнения вызывала у него просьба профессора, более напоминавшая мольбу. Ибо, что там ни говори, но уже просто в силу своего жизненного опыта Турецкий представлял, насколько тонким и щепетильным может оказаться это расследование. Не зря же сомнения мучат. Зато и Ирку запрячь можно будет — по всяким бабьим делам…

«Значит, поездка к Славке на неопределенный срок отодвигается, — с легкой грустью подумал Александр Борисович. — Нинка переживать станет, она уже намекала прозрачно, что если папе будет угодно посетить последнего своего, самого лучшего друга, то она немедленно последует за ним. Это ж рассказывать потом в колледже, что она живого тигра наблюдала в естественных условиях, — никто не поверит! Да, будет переживать… А с другой стороны, если поднапрячься и по-быстрому разобраться в смятенной душе юной рекламщицы… — или рекламистки? Надо будет узнать, как правильно, — можно и на край света успеть, пока Нинка не укатила обратно, в свою Британию».

— Ну ладно, — решительно кивнул Турецкий. — Раз уж и супруга советует, как отказаться? Давайте завтра в агентстве встретимся, где-нибудь… да сами скажите, когда вам удобно. Позвоните мне домой вечерком. Мы, наверное, после десяти будем дома. Да, Ириш? Надо ж еще сегодня и к ребяткам в «Глорию» заглянуть… — И он, посмотрев на счет, поданный официантом, полез в карман за бумажником. Жестом остановил профессора: — Не надо, я заплачу…

— Звоните, — торопливо улыбнувшись, сказала Ирина Генриховна и взяла мужа под руку, чтобы тому не пришло в голову продолжить разговор с Осиповым до самой стоянки машин у выхода из парка.

— Благодарю вас. — Профессор привстал и склонил голову, ну прямо как на великосветском приеме. И, проводив взглядом выходящих из бара Турецких, достал из кармана свой мобильник. — Костя! Ты даже не представляешь себе, как удачно все получилось! Я от него и особых возражений не услышал.

— Ну вот, а ты говорил… — пробурчал Меркулов в ответ. — А он ничего не заподозрил?

— Нет, слава богу!

— Хорошо. И пусть это будет нашей маленькой тайной. Смотри, Семен! Ни в коем случае не проболтайся. Саня упрямый, можешь все дело загубить…

— Да я уж понял… Спасибо тебе, Костя!

4

Вся команда была в сборе — за изрядно уже подчищенным столом, накрытым традиционно в директорском кабинете. Впрочем, Турецкие есть уже не хотели, а заехали, как обещали, лишь для того, чтобы соблюсти древний обычай — поднять рюмку в память ушедшего товарища. Вид у них при этом был не то чтобы благостный, но уж умиротворенный, это точно. Что и было немедленно отмечено всеми присутствующими, по лицам которых заскользили почти неприметные усмешки.

Наливая рюмки вновь прибывшим, Голованов чуть склонил голову к Турецкому и негромко спросил, пряча ухмылку:

— Домой-то хоть успели заскочить?

И Александр Борисович, словно отыгрывая подачу мяча, с той же миной сосредоточенной серьезности ответил:

— А что, разве не заметно?

Сева чуть не поперхнулся и, дернувшись, пролил водку на стол. Это было тут же замечено Ириной Генриховной, которая с осуждением взглянула на «шалунов» и укоризненно покачала головой. Но скорбное настроение, царившее в агентстве, по понятным причинам, с раннего утра, было вмиг развеяно. Да и чего там объяснять, скрывать? Кому не известно, что в семье Турецких вот уж более полугода длилось напряжение, перераставшее временами в открытое противостояние, и это несомненно и далеко не самым благоприятным образом сказывалось, разумеется, на рабочей атмосфере в агентстве. Так что надо ли пояснять, что установление мира у Турецких могло всеми коллегами только приветствоваться. И какое бы событие ни стало тому причиной — печальное ли, счастливое, — уже было без разницы. Турецкий это видел. Ирина? А кто ее знает!

Но она, одним взглядом утихомирив великовозрастных мальчишек, встала и произнесла такую проникновенную речь о Дениске Грязнове, что ни у кого не возникло даже и мысли принять ее слова легкомысленно. Ни для кого не было секретом, что Ирина знала Грязнова-младшего ровно столько же лет, сколько и его дядьку, но, относя себя все-таки к старшему поколению, то есть к Шурику и Славке, смотрела на Дениску как на сына либо младшего брата. То есть практически по-родственному… В общем, даже компьютерный гений «Глории» Максим, о непрошибаемой твердокаменности коего можно было саги слагать, ибо он казался напрочь лишенным нормальных человеческих эмоций, — короче, и невозмутимый Макс прерывисто засопел, машинально стряхивая со своей разбойничьей бородищи несуществующие крошки. Что же говорить о других-то, едва не прослезившихся?.. И если до сей минуты еще оставались те, кто полагал, что в углублявшихся конфликтах в славном семействе Турецких была изрядная вина Ирины, и они немедленно простили ей такие нелепые, черт возьми, свои заблуждения…

Турецкий переглянулся с Головановым, и оба, без тени юмора, многозначительно покачали головами. Вот, мол, на что способна женщина, когда она… Или нет, когда у нее… Словом, когда ее душа парит от переполняющих чувств. А еще у Сани юркнула мыслишка: «Неужели тебе, старому дураку, потребовалось потерять столько драгоценного времени, чтобы понять эту простую, в сущности, истину?» Но самое, пожалуй, забавное было в том, что, переглянувшись с Севой, он увидел, что и тот подумал об этом же. У Севки ведь тоже дома серьезные нелады… Да, таки прав библейский Соломон Давидович, сказав, «что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем…». А все мужики одинаковые…

И они выпили.

— Ну вот и все, и достаточно, — твердо заявила Ирина, словно давая всем понять, что даже траурное мероприятие, вне зависимости от степени его значимости, может легко перерасти в обыкновенную пьянку, характерную для любых, преимущественно мужских, застолий. — А ты, Шура, не хочешь ли рассказать о том предложении, которое получил сегодня?

— Что, работенка появилась?

Оживились мужики. Ну да, лето же, проклятый мертвый сезон. Ревнивые жены и мужья, как когда-то выразился старина Макс, разбежались по «канарским бермудам», квартирными кражами занимается сонная милиция, а приезжие VIP-персоны обходятся исключительно собственными, балдеющими от безделья бодигардами. В такое время поневоле приходится думать о вынужденных отпусках.

— Не бог весть что, но… На безрыбье, как говорится, или на худой конец…

— Опять худой… — печально вздохнул, рассмешив народ, Филипп.

А Александр Борисович пересказал в общих чертах суть просьбы профессора Осипова. Сыщики поскучнели. Думали, действительно, а тут…

— Похоже, хлопот предстоит немало, а доходу — пшик, — пробурчал простодушный Филипп Агеев.

— Вам-то чего? — прошамкал что-то жующий Макс. — Это, вижу, главным образом по моей части… А у меня, если изволите слышать, господа-товарищи, уже основательно зависла парочка компов. Пора менять, профилактикой уже не отделаешься.

— Ну, значит, что заработаем, то и отдадим тебе на технику. — Турецкий пожал плечами. — Без этого нам тоже никуда.

— Ну, если только на этих условиях… — легко согласился Макс. Но, помолчав, задумчиво добавил: — Только врете ведь, заработаем-то копейки. А там и что-то первоочередное найдется, не знаю, что ль?

— Не занудствуй! — перебил его нытье Голованов. — Чего ни заработаем, то твое. Борисыч, ты уж сам продумай тогда, планчик сообрази какой-никакой, ну чтоб все путем…

— Завтра же и прикинем… Я говорил вам, что созванивался со Славкой?

— Был разговор, — подтвердил за всех Макс. — А шеф и сам недавно звонил, слова произнес, понятное дело. Но оптимизма в речах мы не уловили.

— Да уж какой оптимизм… — пробормотал Турецкий, снова возвращаясь к мысли о том, что сам себе навязал черт знает что и до Славки этим летом, кажется, опять не добраться. Вот и вопрос с «Глорией» нужно было бы как-то с ним утрясти.

После гибели Дениса общим решением и поставив, естественно, в известность «правообладателя» Вячеслава Ивановича Грязнова и. о. гендиректора с общего согласия назначили Всеволода Голованова. И тот исправно тянул лямку, хотя административные дела ненавидел всеми фибрами. Но теперь и Сева не то чтобы взбунтовался, но потребовал пересмотреть прежнее решение. Он оперативник, да хоть и аналитик, — кто угодно, но только не администратор. А в последнее время представлять агентство во всяких высоких сферах, как, впрочем, и среди капризной клиентуры, где смотрят в первую очередь не на твои рабочие качества, а на умение вести подобострастный диалог, оказывать «уважение» и вообще обладать стойкими холуйскими способностями, — вот в этой атмосфере Всеволод Михайлович Голованов, бывший майор, командир разведгруппы спецназа ГРУ Генштаба Министерства обороны России, не чувствовал себя подобно рыбе в родной ее стихии. Возможно, и это обстоятельство не помогало с выгодными и денежными клиентами. Гадать можно все что угодно, но Сева требовал собственной отставки. Не нужны мне, говорил, лычки бранд-майора, хочу обратно, в простые топорники. И все понимали, что для пользы дела так оно будет лучше. И убеждали Александра Борисовича, который, являясь в недавнем прошлом не только первым помощником генерального прокурора, но по сути своей «важняком» высшего класса и, хотел он того или нет, находясь и в отставке, продолжал представлять собой лицо весьма значительное и по закону — как у профессионалов, и по определению — как у отдельных членов правительства, и по понятиям — как у большинства клиентов. Но Турецкий не спешил торопиться. Подобно широко известному киногерою, хотел пока «пешком постоять». Честно признаваясь перед самим собой, но ничего не говоря коллегам, он где-то отдаленно надеялся, что в такой вот нелегкой ситуации ему удастся подвигнуть Славку вернуться и возглавить, как в добрые старые времена, им же рожденное агентство. «Глория» — это ведь в переводе с латыни «Слава», так предложила тогда назвать рождающуюся частную структуру бывшая подруга Грязнова, принявшая в этом деле самое активное участие. И не только советом, но и деньгами…

А еще у нее подружка славная такая была, Карина — знойная женщина, которая однажды призналась, причем не в шутку, а вполне всерьез, что мечтала стать если не женой, то хоть любовницей полковника. Надо же! Ну а до генеральских звезд госсоветника Турецкому было еще ой как не близко… Саня в ту пору исполнял должность обыкновенного старшего советника юстиции. Кажется, что вчера, а на самом деле — в давно забытой уже первой половине девяностых годов прошлого столетия… Веками оперируем уже, подумал он и хмыкнул. Увидел вопросительный взгляд жены и успокаивающе кивнул ей: мол, своим мыслям.

Так что не готов он был сейчас, пусть и временно, возглавить агентство. Не хотел. Помогать Севе — это сколько угодно, а отвечать за все про все — зачем? И потом, ему совсем не нравилось отношение к «Глории» Константина Дмитриевича Меркулова. Зам. генерального прокурора почему-то считал, что «Глория» — это нечто вроде его «карманного» агентства и он может им распоряжаться по своему усмотрению. Естественно, что Турецкому, стань он во главе ЧОПа, придется вольно или невольно придерживаться одной из двух возможных линий поведения. Либо идти у Меркулова на поводу, что в корне противоречило бы взглядам Александра Борисовича на частную розыскную деятельность, либо запретить кому бы то ни было, включая в первую очередь Костю, вмешиваться, поучать, наседать и надоедать советами. Нет, если ты хочешь помогать — помогай! Но не вмешивайся в наши дела и, ради бога, убери ко всем чертям свою пресловутую политическую целесообразность. Сами угрохали советскую власть, так нечего теперь демонстрировать ее отрыжки типа «телефонного права», субординации и экзерциции с экзекуцией! Мы сами с усами. Учите своих… Костя этого, естественно, не поймет, не примет и будет злиться. Отсюда и начнутся бесконечные конфликты. А это надо? Оно помогает работе? Ни-ко-гда!

Зато Севке проще, он отродясь к Генеральной прокуратуре не имел никакого отношения и притязания Меркулова вполне может оставить без внимания.

Это был не каприз какой-то Александра Борисовича, а тонкий, по его мнению, дипломатический ход. Чтоб и отношений не испортить с Костей, у которого всегда можно попросить помощи — чисто по-дружески, по-товарищески, а при острой нужде и возразить с достаточной твердостью: «Извини, дорогой, но давай лучше оставим Богу — Богово, а кесарю — кесарево, и — без обид» — и сохранить в то же время свое, независимое ни от каких властей лицо. А самостоятельность, то есть неангажированность ни от каких сил в обществе, собственной позиции в охранно-розыскной деятельности — это гораздо больший плюс в глазах клиентуры, чем некоторым представляется. Крепкие связи, налаженные в разных государственных и частных структурах, конечно, замечательны и необходимы в работе, но по отношению к тебе должно сразу же возникнуть еще и полное доверие клиента. А оно легче всего отдается обычно тому, кто сам объективно знает свою истинную цену. Несложная, в принципе, философия, которую можно, пожалуй, выразить одной фразой: «Не надрывайся в уверениях относительно собственной лояльности». Или, если чуть грубее, как заметил однажды известный поэт, «вынь язык из государственной задницы…». Ну да, и сразу почувствуешь себя свободным! А что?..

Турецкий заметил устремленный на него, слишком уж подозрительно пристальный взгляд жены и… нашелся: подмигнул ей со скрытым значением. И поймал-таки: Ирка смутилась, даже покраснеть вроде бы собралась. Вот и этот вопрос снят, слава богу. Тем более что Нинка сегодня, как вмиг успел выяснить у супруги Александр Борисович, когда они примчались из Сокольников домой, чтобы немедленно закрепить примирение, остается ночевать у своей бывшей одноклассницы — там у этих соплюх нынче, видите ли, пати!.. Ну а раз обстоятельства складываются именно так, а не иначе, нечего сейчас и огород городить. Завтра с утра, после более детального разговора с Семеном Викторовичем и можно будет начать, как говорится, помолясь…

Вряд ли впоследствии вернется Александр Борисович к этой мысли: начать, помолясь, — а жаль. Может, добрая молитва добавила бы отчасти серьезности в отношении расследования, за которое он взялся, мягко выражаясь, несколько легкомысленно. Под воздействием собственных эмоций, что ли?..

Глава вторая Кое-что из дневника…

«…Какой-то бесенок сидит рядом и толкает под локоть: ты чего творишь, парень?! Да кто ж тебе позволил это делать? А если твои сумбурные записи — как ты считаешь, для себя — попадут к тому, кому о них знать вовсе и не следует? Ты подумай все-таки, как потом оправдываться-то станешь. Должностное преступление, однако, изрек бы наш друг-чукча…

Ну, думаю, думаю, отвяжись уж…

Надумал вот, что никому они, эти мои записи, не будут нужны. Даже мне самому. И вообще, не хочу я ничего писать о своей работе, а значит, и опасаться нечего. Но тогда о чем писать? И почему же так тянет?..

Вчера Сережка анекдот рассказал. Совсем древнего, одинокого старика молодая врачиха спрашивает: «Вы что же, дедушка, так всю жизнь прожили совершенно один? И к женщинам не тянуло?» А он отвечает: «Нет, теперь-то я понимаю, что тянуло, но я думал, что это ревматизм». Пересказал ночью своей девице, она безудержно хохотала, а под утро уверенно заявила мне, что от ревматизма я никогда страдать не буду. Разве что от бессонницы. Хочется многократно верить этой ее прекрасной уверенности, тем более что даже процесс нашего утреннего расставания был достоин божественной песни…

Я понял, откуда эта почти графоманская страсть к печатному слову! Оно ведь, это графоманство, обещает дать автору возможность хоть как-то обеспечить себе пусть и скромненькое, сбоку, на приступочках, но все же местечко в грядущей вечности, среди мэтров, изрекающих великие, расхожие истины. Или максимы. Среди Вольтеров и Монтеней, мать их растудыть!

А страсть к печатному слову, между прочим, в наше время самореализуется совсем легко, стоит только дойти до улицы 1905 года либо до Правды, где газетные комбинаты ждут тебя, не дождутся, Турецкий! Вместе с твоим высшим юридическим образованием! Так что торопись, пока другие не опередили… И если у тебя уже есть, что сказать… Кстати, каждый почему-то уверен, что ему есть, о чем беседовать с потомками. Какая самоуверенность, однако, — как сказал бы дядя Ваня Рультатыгин!»

Александр Борисович вспомнил: был в свое время, где-то в шестидесятых — семидесятых годах, такой главный партийный руководитель на Чукотке, «рулил» своим малочисленным народом, наверное, отсюда и фамилия. В анекдотах употребляли ее к месту и не к месту, хотя говорили, что человек он был вполне приличный — по местным понятиям. Очередное веяние времени…

Турецкий усмехнулся и захлопнул основательно потертую дерматиновую обложку толстой общей тетради, на которой была аккуратно выведена чернильная единица. Том первый! Всегда все начинается с первого слова. Даже Вселенная. Пусть звучит высокопарно, зато полностью соответствует библейскому взгляду на сущность бытия. Первая запись в этой тетрадке была им сделана в 1981 году. Четверть века стукнуло! Красота, кто понимает! Самый тот возраст, когда человек начинает задумываться о Вечности. Решил и он, по примеру классиков, начать вести дневник. Личный и тайный. Чтоб когда-нибудь, через годы и десятилетия, потомки опубликовали мысли своего великого предка и восхитились, разумеется, зрелостью рассуждений молодого человека последней четверти двадцатого столетия.

А начинающий юрист, если не изменяет память, и она по идее не должна изменять ему, как раз ту ночь провел вне дома. И, явившись на рассвете, не от Таньки, нет, она возникла немного позже, а от Катерины, вот от кого! — был полон пережитых эмоций и, естественно, мыслей, которые призывали к немедленному словесному извержению. Так и пришло это философское решение: поставить перед собой зеркало-собеседника, на которое можно запросто и откровенно, а главное, без натуги сливать любую воду. С пеной и без. Надо просто, как говорили старики, не смотреть в зеркало долго. Опасно…

Все продумал, даже способ хранения, который так и не менял с того мартовского дня. Среди тетрадей с лекциями! Кипа их, перевязанных бечевками, постоянно потом пылилась на любых антресолях, где бы ни проживал в дальнейшем Турецкий. Дражайшая супруга пару раз натыкалась на связки этих тетрадок, но внешний вид их был настолько неопрятен, а по правде говоря, и безобразен, что ничего, кроме брезгливой гримасы, у Ирки не вызывал. Что и требовалось Александру, который запретил прикасаться к его «лекциям», в которых он как бы все еще надеялся найти ему одному известные, веские формулировки. Но теперь, в связи с всеобщим семейным помешательством на юриспруденции — недавно и Нинка уже глубокомысленно заявила, что тоже «подумывает» о юрфаке. И, узнай она о папиных «лекциях», непременно сунет нос. Значит, придется дневник, представлявший собой теперь уже четыре толстые тетради, куда-то перепрятать. И основательно. Чтобы найти было трудно, а достать легко. О, задача, сформулированная предельно четко!

Но зачем ему потребовалась именно первая тетрадка? Тут же по большей части записи впечатлений о девицах, с коими сводила и разводила судьба, всякого рода сентенции относительно женского пола — вообще. И еще, кажется, должны быть некоторые заметки по ходу того первого, «громкого» для него и определенно знакового дела об убийстве на Сокольнической ярмарке, с которого, по мнению Александра Борисовича, он и сам начался как следователь. Под руководством «важняка» Кости Меркулова, если быть справедливым до конца. И при содействии молодого и симпатичного капитана милиции Славки Грязнова. Четверть века назад, господи! Поверить невозможно…

Нет, не ярмарка теперь интересовала. Нужны были именно девушки. Точнее, некоторые собственные выводы на этот счет.

Недавно разговаривал с одним старым знакомым, речь зашла, как обычно, когда встречаются «опытные» отцы, в любую минуту могущие превратиться в дедов, о подрастающем поколении. Да, тут, конечно, Ирка права со своим пресловутым «папирусом Крисса», о чем же еще говорить, как не о том, что молодые не понимают стариков и нравы все хуже и хуже? И тот мужик вдруг выдал поразительно точную фразу. «Нам с вами, Александр Борисович, — сказал он, — очень сильно мешает иллюзия понимания наших детей, вот что…» И Турецкий прямо-таки зациклился на этой «иллюзии понимания». А то он уж было разбежался в связи с проблемами Юлии Осиповой, на решение которых сам себе отвел минимальное время, за вычетом тех нескольких дней наблюдений, которые придется потерять, негласно сопровождая девушку по ее служебным и прочим делам. Другое же поколение, и почему он решил, что знает его как свои пять пальцев?.. А в дневнике, помнится, что-то было по этому поводу. Причем искреннее, насколько это могло быть тогда…

Вообще-то лучше бы Ирку пустить по следу. Но она может проявить самостоятельность, влезть с инициативой в ненужный момент и все испортить. У нее такое случается. И нетерпение, и вполне возможное озарение как раз по причине той самой «иллюзии понимания». А с другой стороны — психолог, что ни говори, дипломированный. Или рискнуть?.. Скажем, отправить ее в гости к Осиповым — без дела, просто поболтать, познакомиться поближе с семьей. Тему придумать несложно, это обсуждается. Но что-то тут все же не нравилось Александру Борисовичу, сам не знал, что именно, а наобум, наудачу действовать не привык.

Пользуясь отсутствием своих дам — дочери, еще так и не прибывшей от гостеприимной подруги, и жены, которая отправилась на рынок, надо же дочь кормить, а теперь уже и мужа, хотя бы из чувства благодарности, — Александр Борисович торопливо листал страницы «первого тома» дневника в поисках собственных умных мыслей. Но их как-то… не встречалось. Красочные описания — эти были, причем вполне достойные кисти Айвазовского, как говорили в прошлом веке, определенно кого-то цитируя. Забыл, кого.

А вот и нашлось…

Недаром же Таня вспомнилась. Танечка, Танюша, добрая ей память… А ведь чуть не стала первой любовью. Может, все б тогда сложилось иначе. Лучше, хуже — другое дело, но иначе…

Нет, самой первой, по-настоящему, оказалась Рита с удивительной фамилией Счастливая. Между прочим, жена генерала — так, на одну минуточку. Вот где любовь была! Но несчастная, увы, не оправдала фамилия. В том самом сокольническом деле поздней осенью восемьдесят второго года Рита оказалась случайной жертвой мастеров заплечных дел из госбезопасности.

А Таня? Она была сокурсницей. Родом откуда-то из Сибири. Забылось уже, вон сколько прошло… В меру умная, симпатичная, но замкнутая и, казалось, немножко странноватая, будто отстраненная от шумных компаний, или строптивая без причины, что ли. Красивая фигура — рост выше среднего, плотненькая такая девушка и ножки — ну просто нет слов!

Вот с них и началось. Уже на последнем курсе он вдруг однажды «увидел» ее и, остановившись, почти воскликнул: «Ба, это куда ж мы раньше-то смотрели?!» Поразительно, девица, которая в течение нескольких лет мелькала у него перед глазами, не вызывая пристального интереса, вдруг словно припечатала к себе его внимание. И Турецкий, не откладывая дела в долгий ящик, тут же пригласил Татьяну в кино.

Он как-то и не думал, что его приглашение вызовет у девушки несколько настороженную ответную реакцию. Нет, он увидел, что ей очень хочется пойти с ним, но она явно чего-то опасалась. В общем-то понятно, чего опасаются все честные провинциальные девушки, попадающие в Москву, где вокруг них так и вьются гадкие соблазнители. Но за четыре-то года можно ж было уже и привыкнуть! К тому же свой парень, однокурсник. И она решилась, будто сделав над собой определенное усилие.

Его не столько картина интересовала, сколько желание убедиться, до какого предела его рукам будет предоставлена свобода. Однако номер не прошел, девушка по-настоящему увлеклась какой-то мелодрамой, от которой Турецкого воротило. Зато немедленно обнаружилась другая возможность «проверки». Девушка во время сеанса ерзала, поджимала ноги, легонько стучала носками друг об дружку, словно они у нее замерзли. Ну да, на улице слякотная, ледяная весна, понятное дело. Оказались сапожки худыми, промокшими, и вид у желанной красавицы — несчастным и обиженным, какое сердце выдержало бы и позволило ей после сеанса одной добираться на край света, в общежитие? Тем более когда почти рядом — они сидели в кинотеатре «Художественный» на Арбате — коммуналка, в которой проживал, отделившись от матери с отчимом, вполне самостоятельный человек Александр Борисович Турецкий. Даже и особо уговаривать не пришлось — товарищ же! Будущий коллега! Да разве он способен на какой-нибудь подлый поступок?! Конечно, не способен!..

Ни в чем не ошибся он: тело у Таньки оказалось суперклассным — тугим, сильным, как хорошо накачанный волейбольный мяч, и бархатно-нежным, а ножки, которые он долго и активно согревал в своих ладонях, вообще были выше всякой похвалы. Ну а уж темперамент ее вообще не шел ни в какое сравнение с другими подругами Турецкого! Ошеломила Александра и ее финальная реакция, когда девушка, стиснув его с какой-то неистовой силой, вдруг завопила: «Ой, мама-мамочка! Мама-а-а!» — определенно переполошив соседей по коммуналке, так и не привыкших за годы своего терпеливого соседства к беспокойным гостям жильца из крайней комнаты. Юмор никогда не покидал его, и в тот раз, помнится, в голове мелькнуло вполне здравое соображение, что присутствие Таниной мамочки пришлось бы очень кстати, но исключительно для того, чтобы помочь ему самому выбраться из поистине стальных тисков ее дочери.

Да, много чего повидала, но еще больше наслушалась та старая арбатская коммунальная квартира, в конце длинного коридора которой в двух комнатах с роялем проживала со своей полуглухой, на ее же счастье, теткой — Бетховен, говорят, ей еще кланялся! — некая подраставшая соплюха Ирка Фроловская. Уж она, конечно, прослушала всю программу — слух-то, чай, музыкальный! Подрастала, передового опыта наверняка набиралась, пока… Но это уже другая история — о том, как Фроловская однажды стала Турецкой. И вероятно, ничего не забыла, хотя и делала вид, что смирилась с прошлым: мол, кто старое помянет, тому… и так далее.

Ну а с Таней вышло по принципу: если, как давно замечено, не бывает худа без добра, то есть какая-то закономерность и в том, что ситуация нередко складывается с точностью до наоборот. Короче говоря, Турецкий стал первым и, вероятно, единственным, пусть уже и не самым посторонним для Тани человеком, кого она посвятила в свою сокровенную тайну. А предметом ее безумной любви — неплохое, однако же, признание посреди бурной ночи! — оказался сокурсник Сергей Монахов. У того же, как знал, естественно, от Сережки, своего дружка, Саша, в это время вовсю развивался роман с Наташкой, девушкой блонд с третьего курса. Вот же напасть!

Танино признание было абсолютно искренним, со слезами, почти истерикой. Да, действительно та еще ситуация! Наиболее, конечно, пикантным во всей этой истории было то, что Александр искренне не понимал, чем он еще, кроме уже содеянного с большим, надо отметить, удовольствием, мог бы помочь, ну, условно говоря, девушке в ее немыслимых душевных страданиях. Он… растерялся. Закономерно возник вопрос: «А как же… это?» Он имел в виду себя, все еще пребывающего в объятиях более чем странной любовницы — так он предполагал на будущее. На что она, отрыдав и успокоившись, отпустила его наконец и рассудительным тоном ответила: «А разве я тебя чем-нибудь обидела? Или оскорбила, унизила? По-моему, наоборот, ты удовлетворен, и я с тобой получила потрясающее физическое наслаждение. Если хочешь еще, пожалуйста, мне тоже очень приятно».

А вот как раз «это» ее волновало меньше всего: как говорится, мухи и котлеты пусть будут отдельно. Ну, переспали, удовлетворили свою пылкую страсть, это вполне нормально, но к истинной, высокой любви отношения не имеет. Тем более к такому чувству, которое она испытывает к Сереже! И что оставалось делать Турецкому? Перетаскивать даже самую приятную часть груза, предназначенного Монахову, на свои плечи он не собирался, да Танечка, умница такая, этого варианта, оказывается, и не предлагала, слава богу. Она была уверена, что Сашка, именно потому, что он близкий друг Сережи, поймет ее правильно и никогда не предаст. Она думала уже об этом и только потому приняла сегодня… нет, вчера вечером его приглашение пойти с ним в кино. И даже заранее предвидела, как будут развиваться у них с Сашей события. Ну, надо же! Расскажи кому, нипочем не поверит…

Она долго объясняла ему про себя в ту ночь. Рассказала, как уже давно и четко отделила главное в своей жизни от второстепенного, ну, те же котлеты от мух, и что основное у нее теперь — это Сережа и ее собственное будущее, мыслимое исключительно рядом с ним. А еще Турецкий убедился, что пылкая девушка, избрав его поверенным в своих чувствах столь необычным образом, или способом, действительно искренне рассчитывала на его заинтересованную, дружескую помощь. Одним словом, уговори его, сделай что хочешь, но уговори, объясни… «А об этом, — возвращалась она к его по-прежнему недоуменному вопросу, — Сереже категорически не следует знать!» Зачем же, признаваясь, к примеру, в любви, описывать при этом естественные функции организма? А ведь логично, черт побери! Умная, хм… девушка!

Да, необычным, мягко говоря, было ее признание. Но Александр тогда же не стал записывать свои соображения по этому поводу и ее речи в начинавшийся дневник, как-то показалось не очень удобным. Перед собой, разумеется.

А вот ее просьбу он выполнил и с Сережкой поговорил. Тоже прелюбопытный состоялся разговор.

Монахов ужаснулся. Как, и эта?! Оказывается, ему уже несколько сокурсниц сделали лестные предложения, догадываясь, что Сергей наверняка при распределении останется в Москве, поскольку его папу, красноярского прокурора, переводят на работу в столицу. Слухи распространялись с чудовищной скоростью. Значит, теперь еще и Танька на шею вешается!

Но Турецкий не верил почему-то, что именно она тоже. Интуиция подсказывала другое. В конце концов, уж сам-то он, Турок, — москвич! Чем не партия? В том-то и дело, что для Таньки целью была не Москва, не карьера, а сам Сережка. Другое дело, что средства достижения были у нее более чем странными, но она же умоляла Сашку сохранить все в тайне. И верила, между прочим, в то, что это возможно, что он именно тот человек, которому она могла полностью довериться.

Сергей был скептиком, но не дураком. И уже сам факт того, что роль гонца поручена Сашке, не мог не вызвать у него подозрения. Но Турецкий был тверд. И Сергей сдался, не стал прижимать дружка к стенке, зато предложил ему, поскольку так уж вышло, самому взять на себя роль утешителя. У Турка получится, был уверен он. И никаких обид. «Ну, сам подумай, на кой хрен мне еще и эти вериги?!»

Наверное, Александр так бы и поступил, если бы мог предугадать, чем закончится это дело. Но не угадал. Да и сам несерьезно к этой истории отнесся. И разговаривал с Таней, пытаясь в шутливой, дружеской, почти интимной форме как-то успокоить ее, уговаривал поискать другой объект внимания, более достойный, что ли, чем этот прохиндей Монахов, у которого одни девки на уме. Про себя бы так Александр Борисович, конечно, ни тогда, ни после не сказал. Не захотел, да и повода не видел. А вот Таню он так и не сумел ни в чем убедить. Она и поверила, и… не поверила ему, сама позже неоднократно уединялась с Сережкой. О чем они там говорили, неизвестно, но Монахов ходил какое-то время смурной и на Сашкины вопросы отделывался неопределенным пожатием плеч, недовольно кривил лицо, словно сосал лимон. И вообще, вид имел несколько растерянный.

Закончилось все неожиданно и трагически. Однажды рано утром Таню нашли в туалете общежития. Она висела в веревочной петле, укрепленной на угловом изгибе трубы водяного отопления. Ни записки, никакого иного объяснения после нее не осталось. Да следствие особо и не вели, потому что в чемодане Тани обнаружили солидный запас снотворных таблеток. Ну, теперь понятное дело! Для кого держала-то? Конечно, для себя, недаром некоторые подруги называли ее заторможенной. А другие утверждали, что никто не видел, чтобы Таня пила какие-нибудь лекарственные препараты. Но мало ли, что они говорили!..

И вот тогда Турецкий вспомнил и записал кое-что из их немногих разговоров с Таней. Все о том же, о любви, разумеется.

«…Я способна от любви к человеку сделать все что угодно. Любое, что могут назвать даже безумством. Прикажет: кинься вниз головой — брошусь не раздумывая. Это не сумасшествие, просто я — такая. Если люблю — все! Танком не сдвинешь! Убить можешь, а я не отступлюсь…»

Такое было признание… И это не ребенок говорил, неопытный в жизни. Не наивная девушка, она ж незадолго перед этим в буквальном смысле изумила Турецкого своим огненным темпераментом, причем самоотрешенным до такой степени, что, казалось, ею руководили какие-то посторонние силы, которым она слепо подчинялась, и в своих действиях потому не видела никакого греха. Или еще фраза:

«…Когда я перестану любить, я пойму, что жизнь закончена, и прекращу пустое существование…»

А вот и его первая собственная реакция на то жуткое «прекращение»:

«Что это? Она действительно заранее все уже знала? Она была запрограммирована, что ли, на любовь, и только на любовь? Но так же не бывает! Люди — живые, меняющиеся. Как и те обстоятельства, в которых они находятся… Неужели все-таки бывает?..»

Да, вспомнил он теперь, потрясение было просто невероятным…

Его и Сережку вызывал следователь, допрашивал. Сказали правду. Да, была влюблена, нет, не ссорились. Все было мирно, спокойно. Не мог же Турецкий сознаться себе в том, что должен был бы предвидеть такой финал, если бы всерьез задумался о сказанном Таней. Но он же не стал морочить себе голову…

Мог бы, в конце концов, во спасение светлой души послушаться Сережку и влюбить в себя Таньку. Трудно, что ли? Так даже если и трудно, и сама задача увлекательней! И вовсе необязательно было «влюблять» навсегда, пусть хотя бы на какое-то время, а там оно само и подсказало бы выход. Ведь мог, и еще как! Если бы только захотел. Но… пожал плечами, мол, сами смотрите, ребята, делайте, что хотите. Я свое получил, извините, я пошел…

Сколько раз в жизни, потом уже, он подходил к пониманию того, что сумел бы многое изменить в лучшую сторону, если бы… Ах, если бы хоть раз действительно сделал попытку… Реальную, а не на словах. Или в мыслях…

Как они обожали, выходя из стен альма-матер, «зрело» обсуждать всякие психологические загадки, неординарные ситуации, неожиданные повороты при разрешении жизненных конфликтов, следственные тайны! Какими мнили себя великими знатоками человеческой сущности, всяческих заблуждений и фобий! Ну да, все та же самая «иллюзия понимания».

И почему именно сейчас, когда возникло это мелкое, в сущности, дело с Юлией Осиповой, — просто как некая загадка, разрешить которую будет, скорее всего, не очень трудно, — что-то вдруг неладное стало происходить с интуицией, которой он привык доверять? Главное, с чего бы? Откуда беспокойство?

Не проще ли пойти да спросить у самой девушки? Спросить элементарно: «Послушай, объясни, что с тобой происходит? Ты умная, красивая… Ну, конечно, для родителей их дети всегда самые-самые! А мы, старики, народ битый и знаем такое, о чем тебе, милая, не дай бог и догадываться. Так ответь, как другу!» Вот и все проблемы. Что, нужные слова разве не найдутся?

А если б они тогда нашлись? Когда он именно с дружеской улыбочкой смотрел в огромные, отчаянные глаза Тани? Что ж промолчал-то, если знал такие слова? Почему предпочел шуткой отделаться?.. Ах, ну да, нам же неудобно…

Александр Борисович услышал в прихожей звук открывающейся двери. Закрыл тетрадку, сунул ее в письменный стол, где в глубине тумбы был вмонтирован сейф. Там хранился пистолет, который ему, несмотря на досрочный, вынужденный «пенсион», все-таки, как еще хранителю некоторых, оказывается, существующих государственных тайн, оставили на предмет самозащиты, и запер ящик. Сюда Ирка не имела права лазать. Нинка — тем более. И никто, ни один человек на свете, так и не узнал истинной подоплеки этой горькой истории.

«Нет, что-то здесь есть, — подумал он, поднимаясь, чтобы узнать, кто пришел, и помочь, если надо. — Человек вообще загадка. А молодая женщина тем более».

— Что новенького, Шурик? — спросила Ирина, когда он вышел в прихожую, чтобы принять у нее сумки. — Чего хмуришься, милый? Ребята наши еще не звонили? А ты чем занят?

Вон сколько вопросов сразу! Он попытался усмехнуться.

— Ты не поверишь, Ирка. Сидел и думал…

— Почему ж не поверю? Я вот ехала и тоже размышляла. И, знаешь, пришла к мысли, что, может быть, мне стоило бы поехать к ним в гости. Посидеть, поболтать, познакомиться с этой Юлей. Найти какую-нибудь тему, а? Не стоит, как считаешь? Пощупать, так сказать, ее психику, а, Шурик?

— Ты у меня умница, — улыбнулся он. — Я тоже именно об этом думал. Вот видишь, мысли сходятся, значит, в этой идее что-то есть. Давай подождем от ребят первых результатов, обсудим и решим окончательно. Неспокойно мне почему-то. Обычно так не бывает. Во всяком случае, не помню, чтоб такое же ощущение… бессилия, что ли… какой-то ошибки — тревожило. Давно не было. Да и сейчас никаких причин пока вроде нет.

— Как знать, — задумчиво ответила Ирина, передавая ему тяжелые целлофановые пакеты. — Ну, пойдем на кухню. Я вам с Нинкой много вкусненького привезла…

Глава третья Первое знакомство

1

Такого странного, чудного задания Филипп Кузьмич Агеев, а попросту Филя, переваливший на пятый десяток, опытный и высококлассный опер — из того же, головановского спецназа, до сих пор еще не получал. Следить за девушкой. Просто наблюдать, куда она едет и с кем встречается. Чтобы потом проверить ее связи и знакомства. Отделить опасные от случайных. А кто их знает, какие они? И главное, ради чего это все?

А, оказывается, ради того, чтобы… Вернее, по той причине, что ученый дедушка не может никак найти общего языка со своей внучкой. Спросить не может, та не хочет разговаривать. Вот такое дело, понимаешь… И что требуется выяснить? А почему внучка не хочет разговаривать. Совсем не хочет? А с ремнем в руке не пробовали спрашивать? Ах, уже почти взрослая внучка? Даже самостоятельно работает? Что, и большие деньги зарабатывает?! В самом деле?! Тогда на кой хрен ей с кем-то разговаривать, собственными головами подумайте!..

Филя сидел в машине, ожидая, когда Юлия Семеновна выйдет из офиса рекламного агентства, где она работает в должности дизайнера, сядет в нехилую по нынешним временам трехдверную «тойоту» и куда-то отправится. Вот тогда Филя и последует за ней на своей неприметной, потрепанной серой «девятке». Теперь же он сидел, смотрел на стеклянную, в кованых железных узорах, дверь офиса, за которой маячила туманная фигура охранника, и натурально заводил себя. Зачем? А просто от нечего делать. От тоски безделья.

Справа от двери висела большая вывеска с названием заведения: «Рекламное агентство „КОМЕТА+“. Ниже два крупных, написанных золотыми буквами слова: „креатив“ и „дизайн“. А под ними — уже мелко, но Филя мог и отсюда, из машины, прочитать объясняющий профиль агентства текст: „Рекламная полиграфия и сувениры. Фото. Реклама в Москве и регионах. Кампании на ТВ. Наружная реклама“. Ну что такое дизайн, понятно. А по поводу „креатива“ пришлось звонить в контору Голованову. Сева объяснил, что это слово обозначает всякие новации. Поинтересовался, какие новости, мол, Турецкий спрашивал. Там у него с супругой дома какие-то идеи вроде бы появились.

Был у Агеева один знакомый, еще из тех, что вернулись живыми с той, главной войны двадцатого века. В его военном билете — Филя сам видел — в графе «Воинская специальность» было написано: диверсии, одиночные убийства. Скромненько так, шутки военного времени. Так вот, он рассказывал, как его отправили через линию фронта в один из городов оккупированной Украины, чтобы убрать какого-то очередного гауляйтера. Две недели сроку определили. Ну и что? А он говорил: «Да что я, садист, что ли, две недели его убивать? Пришел, огляделся, в одном из дворов доску в заборе выломал. И наутро прямо на улице вышел навстречу этому гауляйтеру и выпустил в того из парабеллума пол-обоймы. А ушел от погони через ту дыру в заборе». Вот и вся акция. Тоже шутка? Да нет же, уверял, чистой воды правда.

Филя сейчас представлял себя в роли того мужика, которому поручили убивать две недели, когда можно все сделать за пять минут, и действительно чувствовал себя истинным садистом. Но… может, у Борисыча действительно сносная идейка появилась, чтоб не сидеть тут попусту и не выглядеть, как полный дурак?.. Он усмехнулся: обязательно найдется в такой ситуации «друг», который язвительно спросит: «А почему — как?»

Он, когда только подъехал и увидел, что синяя «тойота» уже на месте, — о марке и номере машины позаботился выяснить Турецкий, — сразу же отправился «посмотреть» ее. И, уходя, оставил на днище, со стороны правой дверцы маленькую такую шайбочку на магнитной присоске. Щелк — и прилепилась! И теперь он мог бы даже немного покемарить, изображая «трудягу-водилу», уставшего дожидаться своего хозяина. Все равно, когда девица сядет в свою машину и откроет рот, он с ходу это услышит. Надо отдать должное покойному, земля ему пухом, директору Денису Андреичу, светлая голова, — уж техникой всяческой он сумел своих «орлов» обеспечить по край жизни…

Заканчивая разговор с Севой, Агеев не преминул спросить, не имел ли желания мэтр Турецкий поделиться своими высокими замыслами с коллегой, изображающим элементарного «топтуна», а то очень скучно так работать. Голованов засмеялся и ответил: «Терпи, казак, может, зачтется…» Вот это «может» больше всего и раздражало. Тогда он предложил иной вариант: пойти в это чертово агентство «с плюсом» и попробовать устроиться к ним на работу. Да хоть курьером! Письма разносить по клиентам. Или всякие там «ролтоны», «дошираки», чизбургеры с гамбургерами — всю ту сухомятку, которую он совершенно искренне и на дух не переносил, таскать сотрудникам на ланч! Жрут полуфабрикаты из пластмассовых упаковок, и это у них теперь ланчем называется! Сейчас бы мисочку, да поглубже, наваристого, со сметанкой, борща… Нет, Сева сказал, что и такой подход отменяется. И Филипп чертыхнулся, плюнул и закрыл глаза, приготовившись к покорному продолжению несения службы, — за что-то ж должны ему все-таки деньги платить…

И вот наконец удостоился, терпение было вознаграждено. Он услышал хлопок автомобильной дверцы в улитке, вставленной в ухо. Открыл глаза, увидел силуэт головы через заднее стекло «тойоты». Машина, чуть ли не прыжком с места, рванула вперед и быстро влилась в поток машин, следующих в центр города. Ну, от Фили еще никто безнаказанно не уходил. Не уйдет и эта «свиристелка с плюсом». На часах было пять вечера.

Девица катила быстро, как нынче гоняют все молодые, севшие за руль иномарок. Женщины еще как-то следят за правилами, хотя тоже далеко не все, а мальчишки, те вовсе одурели, носятся словно угорелые, да на таких тачках, что оторопь берет — не задеть бы ненароком, квартиру продавать придется, иначе и не расплатишься. Бог миловал, конечно, но, чувствовал Филя, и у того тоже кончалось терпение, вот поэтому и приходилось быть вдвойне осторожным. Хотя на свое мастерство вождения Агеев не жаловался, но отчетливо видел, что добрый танк, или, на худой конец, БТР водить ему было бы куда спокойней.

Транспортная артерия Нижегородской улицы, где неподалеку от кинотеатра «Рубин» находилось агентство, до самого Садового кольца, у метро «Марксистская», была даже не загружена, а перезагружена. Но чертова девка как-то ухитрялась на своей синей блохе нырять во все дырки, которые образовывались на ее пути, и медленно, но верно удалялась от Агеева. Ну да, наглость плюс молодой задор, теперь ясно, почему у них на вывеске плюс нарисован. Однако, если упустишь ее здесь, дальше не нагонишь, неизвестно же, куда она потом нырнет! И Филипп, предпринимая, подобно ей, рисковые маневры, едва ли не распихивая своими потертыми боками сжимавших его с обеих сторон лакированных, сияющих от собственного величия, нахальных «джипяр», рвался буквально из последних сил. И ведь уступали дорогу! Понимали, что ему, в конечном счете, терять нечего, а им было чем рисковать. И в данном случае его выручала не смелость или находчивость, именуемая по-житейски смекалкой, а то, что в обществе с некоторых пор стало именоваться термином «понятие», с оттенком бандитского в некотором роде происхождения. Именно «девятки» в отмеченные резким ростом преступной деятельности в России девяностые годы стали, как позже и «бумеры», расхожими автомобилями криминальной братвы, торопящейся на свои бесконечные стрелки и разборки. И иной водитель, особенно крутой тачки, либо обыватель, движимый уже безусловным рефлексом ощущения опасности, торопился уступить дорогу. Не дай бог! Как говорится, время уже проходит, но привычки по известным понятиям никуда не исчезли. Вот, получается, и Филя был, что называется, полностью «в теме».

И ведь прорвался-таки. Догнал почти у самого метро, на Таганке. Но тут непредсказуемая девица шмыгнула к обочине и резко затормозила у бордюра тротуара. И замерла без движения напротив табачного киоска. За сигаретами, что ли? Нет.

Филя ждал ее дальнейших действий, но та ничего не предпринимала, сидела молча. Радио в машине тоже не работало, обычно женщины за рулем любят, когда в салоне все грохочет от музыки, — кайф такой от этого. А у этой стояла подозрительная тишина. Он ждал, а потом захотел уже выйти, чтобы посмотреть, жива ли она там. Уж больно подозрительно как-то все. Но тут, — он сперва и не обратил внимания, — неизвестно откуда, словно с неба, спикировала девица — яркая блондинка на высоченных каблуках, в короткой маечке и фирменных не то трусах, не то голубых шортиках с кружевами по низу. Одежда ей была явно коротка, но, наверное, такая мода сейчас, чтоб был обязательно оголен пупок и верхняя половина круглой, аппетитной попки, вот как у этой. Низко согнувшись, так что ягодицы едва не вывалились поверх ремня, девица сунула голову в окно, а потом кинула большую сумку на заднее сиденье, а сама ловко юркнула на переднее. И машина, снова рывком, как шальная, ринулась в транспортный поток, по Садовому вниз, в сторону трех вокзалов.

— Господи! — вслух выдавил из себя Филя и едва не выругался, да по-черному, но вовремя вспомнил про Бога.

Теперь, во избежание возможных осложнений, он привязался поближе к объекту. Из приемника неслись какие-то непонятные звуки, напоминающие самый натуральный птичий щебет, как в зоопарке возле клетки, где их сотни. Наконец Агеев сообразил, что это подружки так беседуют, говоря одновременно и не слушая друг дружку, словно перекликающиеся волнистые попугайчики. И, кроме того, у них в салоне что-то стучит, словно по полу катаются две пустые бутылки и все время стукаются. Черт знает что…

Но в конце концов Филипп стал понемногу вникать в суть беседы. Речь шла о каком-то художнике. Мелькнуло имя какого-то Марика, потом прозвучала фамилия Хлебников, то ли Степан, то ли Степаныч. Словом, уже догадался Филя, они наверняка ехали к нему в мастерскую. И это уже было что-то.

Потом девицы вроде бы немного успокоились, перестали щебетать и перебивать друг друга и заговорили медленнее. Теперь их можно было хотя бы различать по голосам.

— Ну и как этот твой? — спросила одна.

— У него-то все отлично. Но сообщает, что работы много. Оно и понятно, лето, самый сезон, наплыв туристов. Как только немного разгрузится, обещает сразу приехать, чтобы закрепить знакомство. Но об этом у нас будет еще отдельный разговор.

— А когда?

— Да вроде бы уже приближаемся. Пора, думаю, помещение подыскивать. Домой же не поведешь! Предки сожрут. Но теперь, в этой ситуации, я даже и представить себе не могу, как с этими быть… А у тебя-то что, подруга?

— Примерно та же картина. С родителями. А у моего сейчас тоже самая работа. Лето, пожароопасность, говорит, постоянная. Да у них что-то вообще горит круглый год, ужас! А появиться он сможет только на день-два, не больше, и то если еще начальство отпустит. У них же с такими вещами очень строго…

— Да-а, подруга, — посочувствовала собеседница. — Ну и как он?

— В смысле?

— Ну, смотрит-то хоть с оптимизмом? Не пустышку тянешь?

— А ты что, тоже в своем так уж сильно уверена, да?

— Понимаешь, — протянула девушка, — очень хочется быть уверенной. Потому что он такое пишет, что у бедной девушки… — Она понизила голос.

Филя машинально вслушался, уставившись в приемник, и вздрогнул от резкого сигнала клаксона — он, оказывается, едва не задел джип, который почти навалился на него слева. Филя послал соседа вслух, выровнял машину и услышал из приемника дружный смех. Ну, ничего сверхсекретного, наверное, можно будет потом еще разок послушать и выяснить, что же такое пикантное происходит у девушки, когда она получает послания своего кавалера.

— Слушай, а может, нам где-нибудь снять на двоих, а? И по очереди пользоваться? Как?

— Ну, конечно… Но, я думаю, даже захудалая «однушка» нам обойдется баксов в четыреста за месяц. И не в центре, разумеется. И не на Кутузовском, а где-нибудь за «Молодежной», на выселках. Но, в принципе, это не страшно, а если раскидать на двоих, то может получиться вполне терпимо.

— Но ведь не забывай, подруга, они же и сами, надо думать, не пустые прилетят. Так что на какие-то финансы рассчитывать можно. Хотя меня сейчас эта проблема особо не мучает, заказы хорошие пошли, поднакопилось кое-что…

— Тебе легче, а у меня совсем туго… Кстати, уж не хочешь ли дать в долг?.. — В разговоре повисла пауза. И та же девушка хмыкнула: — Ладно, не бери в голову, я ведь пошутила.

— А ты будто не знаешь, как я их заработала?.. Ну, чего молчишь? А этот, между прочим, снова интересовался. Так что сама смотри. Но тут я тебе не советчица.

— Противно…

— Ага, а подруге, значит, не противно? Тоже мне чистюля! Когда в последний раз-то в девушках бегала?

— Да ладно тебе!..

— Я сказала, а ты как хочешь. Но он просто так не даст. Не тот человек. Впрочем, попробуй. Вдруг повезет. Только не завязни…

— Я знаю, можешь не продолжать. А потом, как у нас говорят, одна разок попробовала…

— Ну, у вас-то все известно! Небось, еще с первого курса?

И обе снова рассмеялись.

— Ладно, — сказала та же девушка, отсмеявшись, — если тебе совсем уже горло перехватит, можешь, конечно, рассчитывать. Но много не дам. Вот только из чего отдавать будешь…

— Как подумаю про эту тягомотину, сколько мне еще тянуть лямку, прямо в холодный пот бросает. Ты не представляешь, что такое эти наши подработки! Ужас!

— У тебя, подруга, все ужас. А вот меня сейчас совсем другая проблема за горло держит…

— Какая именно?

— А ты сама, что ли, не понимаешь? — почти сердито выкрикнула девушка. — Не знаю, когда все эти проклятые заказы закончатся?! Думать боюсь! Одни обещания… А я больше так не могу! И что я… ему скажу?!

— Не кричи, — сухо ответила вторая, — я не глухая. Не отдает?

— Я ж говорю, только обещает. Тянет, сволочь поганая…

— Кстати, ни в чем признаваться тебе совсем необязательно. Другой вопрос, как сделать, чтоб эти отстали… Я подумала, что, может быть, наших ребят из общаги попросить, но… Ненадежно.

— Тут надо как-то иначе, а как, я не знаю, и спросить некого. Стенка!

— Ладно, давай пока отложим вопрос. Не может быть, чтобы мы да не нашли выход!

— Ох, спасибо, Наташка, утешила, — горько усмехнулась вторая девушка. И, стало быть, Юлька…

«Ну вот, наконец! — облегченно вздохнул Филя. — Запись есть, теперь откатать пленку назад и раскидать фразы по фигурантам, кто о чем говорил. Тут тебе и словесные портреты, и все их заботы…»

Значит, у девочек серьезные проблемы. Но связаны не со служебной деятельностью, потому что иначе они бы только эту тему и обсуждали, а с некими кавалерами, которые, надо понимать, откуда-то должны вскорости сюда, к ним, прилететь и с которыми девицы собираются встретиться. Причем встретиться не у себя дома, а на съемной квартире. И для чего, тоже очень даже понятно. Секс им головки кружит… Жарко, попки уже давно наружу, как навязчивая реклама… В России же без рекламы теперь и презерватива не купишь. Но это у них те проблемы, что лежат наверху. То, чего не понимают старики. Забыли про известные парадоксы своей юности, как в том анекдоте, где папа с мамой — академики, а дочь — проститутка. Недаром же говорится, что все возвращается на круги своя. Вон те еще не прилетели, а у этих уже портки спадают от желания… Но что-то сильно им мешает. Или кто-то? Им же помощь нужна, это ясно. То есть они нуждаются в защите от кого-то. Даже к знакомым ребятам из общаги готовы обратиться. Но побаиваются. Точно, влипли, хохотушки!.. Кто-то умный ловко их подцепил на крючок. Ну, может, не обоих, но Юлька зависла, это точно, а теперь и Наташку так и притягивает сладкая, видать, прикормка. И название той прикормки — денежки, которые легко поначалу зарабатываются. Да, только поначалу, а потом пойдут «заказы» на тебя, и начнешь стонать: я больше не могу. Но это уже никого не станет интересовать. Вечная истина…

Однако после всего того, что Турецкий рассказывал в «Глории» о семействе Осиповых, у Фили пока все-таки не складывалось впечатление, что в данном случае мог иметь место самый обыкновенный и примитивный вариант натурального, сутенерского шантажа. Возможно, девочка действительно прокололась на чем-то и зависла, и добрый дяденька, мягко говоря, употребляет ее и угрожает каким-то разоблачением в случае отказа, например. А тут еще любовь-морковь, ну и так далее. Нет, наверное, дело серьезнее, она ж произнесла слово «заказ», а это — сутенерство в чистом виде…

«А девочки-то хороши, — хмыкнул Филя, вспомнив, как отреагировала его „чуйственность“, когда из штанов только что не выскочили нахальные ягодицы этой рослой блондинки Наташки. — Неясно только, чем она занимается. И что у нее за тягомотина такая, при которой еще требуются дополнительные подработки, притом что денег все равно не хватает? Ей же ведь наверняка столько лет, сколько и Юлии, — двадцать три. Может, студентка? Тогда сходится. Медичка, например, которая „все знает“? Самый тот возраст, когда они торопятся поскорей все испробовать. Особенно если уже состоялось первое, неудачное замужество… Жадные, однако, кобылки!..»

Филипп одернул себя: чего это он? Жара, что ли, так подействовала? Или злость после долгого ожидания? Не годится… Да и те почему-то замолчали. Неужто все успели обговорить? А проблемы-то у них, если он сделал верные выводы, действительно серьезные…

Приехали они на Масловку, к дому, в котором размещались мастерские художников, знал об этом Агеев. Тут их несколько, многоэтажных, довоенной еще постройки, зданий. Говорят, что с крыш хорошо видно игровое футбольное поле стадиона «Динамо» и местный народ в послевоенные годы, когда именно на «Динамо» и проходили все главные футбольные матчи, никогда не покупал билетов, просто болельщики вылезали на крыши… Ну а выяснить теперь про Хлебникова, если таковой здесь обитает, проще пареной репы. Одного телефонного звонка достаточно.

Девицы вышли из машины. Филипп, проехав вперед, наблюдал за ними в зеркальце заднего обзора. И теперь наконец разглядел обеих хорошо. Ничего не скажешь, красивые обе, словно манекенщицы, но не щепки, как те, а при таких фигурах, на какие не грех и крупно потратиться. Юлия, в ослепительно-белых, туго обтягивающих ее бедра джинсах, завернутых до колен, оказалась яркой брюнеткой, в отличие от подруги, — обожают они, это известно, такие контрасты! Она заперла машину, и обе девицы, цокая каблуками, заторопились ко второму подъезду. Черт подери, а действительно картинка впечатляющая! Да кто ж устоит-то?! Ну и ну…

Итак, первый акт пьесы. Занавес. Можно докладывать и решать, что делать дальше.

Вообще-то хорошо бы как-нибудь исхитриться да сунуть в сумочки им обеим по «жучку». Но это все еще продумывать надо. И потом, неизвестно, зачем они сюда приехали и когда теперь освободятся. И от чего, кстати, освободятся, — это тоже очень большой вопрос.

А к слову, зачем такого рода девицы, да еще вызывающе одетые, ездят в мастерские художников в конце рабочего дня? Кажется, смешной вопрос. Вот то-то и оно. Да еще и торопятся, будто опаздывают к чему-то значительному. И когда у них внутри еще и кипит все — от ожидания? Думай, Филя…

Но Голованов на сообщение Филиппа отреагировал без шуток. Прекрасно, заметил он, одна точка уже есть. Теперь надо постараться выяснить относительно второй девицы: кто, что, откуда, где живет, чем занимается, кроме как ходит с полуголой… этой самой? Раздваиваться Филе не надо, но можно предположить, что если они обе задержатся у художника надолго, то они и обратно вместе отправятся. Тогда Юлия наверняка захочет подбросить подругу к ней домой. Где она сама живет, известно. На Кутузовском, туда можно просто кому-нибудь из «Глории» подъехать и зафиксировать ее возвращение. А подруга в данный момент может оказаться гораздо полезней как источник информации. Значит, за ней и придется прокатиться. Если она, скажем, пересядет в такси. Хуже, если в метро, но ничего не поделаешь, придется садиться «на хвост».

Насчет такси Филя возразил. Судя по их разговору, с денежкой у нее сейчас туговато и с перспективами не очень ладно. Так что в ожидании своего приятеля вряд ли она станет бездумно тратиться.

Короче говоря, Голованов предоставил Филиппу самому решить этот вопрос. А что касается Юлии, то тут может попросить подстраховать, в конце концов, Александра Борисовича, его же инициатива. А пока сиди и жди.

И Филя расслабился и даже прилег, чуть приспустив стекло, — жарко. «Жучок» сработает, когда те появятся. А перед закрытыми глазами все посверкивали бронзовые изделия слишком щедрой, черт возьми, природы…

Он хмыкнул: надо же, прямо по анекдоту! Был такой, солдатский, как сладкий сон в казарме, перед подъемом. Едут двое солдатиков, курят себе в тамбуре. И тут появляется с сигареткой в пальчиках вот этакая блондиночка, бронзовая вся из себя, сверкающая. Курит и на них глазками посверкивает. И тут не выдерживает солдатская душа, шепчет один другому: «Не, ты глянь, какая богиня, а?! И ведь кто-то ж ее… а?» А она услышала и смеется: «Такой же, — говорит, — му… как ты, понял, солдатик, а?» Вот она — «жизня сучья», как выразился знаменитый советский классик.

2

Дальнейшие события показали Филиппу Агееву, насколько нормальный мужик, правильно понимающий в жизни, независимо от своего возраста, — а то все — старики молодых не понимают! — способен делать верные выводы. И первый же из них не радовал.

Освободились девушки в начале десятого вечера. Что они делали в мастерской художника три часа? Можно только предполагать. А предполагать между тем было что. Ко второму подъезду за то время, пока Филя развернулся и ждал, одна за другой подъехали две иномарки — «мерседес» и джип «мицубиси». Вышли двое мужчин, кивнули друг другу, как знакомые, и ушли в подъезд, видимо, здесь не новички. А затем подкатило с разницей в десять—пятнадцать минут еще несколько машин, выходили по одному, по два и шли в подъезд. Можно было подумать, что здесь собирается некое общество. И это не компания близких или просто знакомых людей, все они, за исключением двух первых, не здоровались, не кивали друг другу, не пожимали руки, а молча исчезали в подъезде. Даже и в прибывших парах мужчины и женщины были как-то странно обособлены, словно каждый сам по себе. Поэтому и не компания, собравшаяся что-то отпраздновать или выпить с устатку, и наверняка не торжественное собрание, хотя все одеты были с определенным щегольством. Или желанием выгодно подчеркнуть себя, свои достоинства. Смотрины? А что, тут любое может быть. И светский раут. И фирма знакомств. И кстати, комнаты для свиданий, о чем уже думал и докладывал Севе Филипп. Но ведь и парами в бордель не ходят. Хотя сегодня? И если подумать?..

Нет, что-то другое. Бывал Филипп когда-то у художника и прекрасно помнил, что там, у него, и развернуться негде! Всюду эти — станки, — как их? — мольберты, рамы с полотнами, груды этюдов всяких вдоль стен. А тут такая публика! Черт их разберет, современных художников. Чем занимаются?..

Девчонки, к слову, одеты были никак не для торжественных случаев, а совсем с другой целью, так сказал бы со всей ответственностью знающий истинный толк в женщинах Филипп Кузьмич. Правда, он всегда отдавал предпочтение дамам в возрасте между тридцатью с небольшим и сорока пятью годами. Те знают, чего хотят, умеют себя подать и всегда бывают благодарными. А эти — одно слово: свиристелки. Хотя мужики в возрасте почему-то предпочитают именно их. Ну да, молодость, каждый, наверное, считает, что связью с такой вот девицей он как бы утверждает себя. Зря считает, каждому возрасту все-таки положено своё…

А к предположению о роде занятий девиц склоняли отдельные фразы в их разговоре. Ну, одной, понятно, денег надо — занять ли, заработать, — это еще неясно. Как нельзя пока с уверенностью сказать о способе заработка. А другой, видишь ли, «заказы» опротивели. «Заказы» на что? — снова задался вопросом Филя. И ответил себе: на то самое, что поначалу, наверное, очень нравилось молодой, красивой и даже эффектной девушке из хорошей семьи, воспитанной в строгости и уважении к старшим, а затем действительно опротивело, поскольку эти самые старшие показали ей истинный смысл своего интереса к ее замечательным женским достоинствам. И ничего тут больше не добавишь. Так было во все времена и так получается сейчас…

А что, может, они тут и в самом деле какой-нибудь крутой притон организовали для посвященных? Для узкого круга? Со стриптизом и дальнейшими увеселениями? Типа тонких наркотиков, соответствующего антуража, кальянов там и прочих радостей восточных гаремов? Но ведь это невозможно по одной простой причине!

В этих домах — коридорная система, стены, конечно, добротные — другой разговор, но слышимость-то все равно российская! И что же, все мастерские разом сдаются под это дело? Или бордель организован только в одной? Но куда тогда соседи смотрят? А художники — народ завистливый, беспокойный… Словом, круг вопросов замкнулся. И окончательный ответ, пришел к выводу Филя, станет известен лишь тогда, когда девицы покажутся наконец и отправятся по домам или куда-нибудь еще. Прошедшие только что события, как правило, обсуждаются, кто-то хвастается удачей, кто-то выносит себе приговор — обычное дело…

Стало уже темнеть, есть хотелось, но Филипп терпел. Ситуация не менялась. Зря, конечно, надо было воспользоваться паузой и перехватить чего-нибудь, а теперь уже поздно.

Первыми снова появились те двое из «мерина» и джипа. И так же, кивками, простились и сели в машины. А потом потянулись остальные. Наконец, когда Филя решил было, что каким-то совершенно непонятным образом проглядел своих подопечных, те появились.

Выглядели они так же, как и днем, бодренькими, свежими. Молодость, конечно, с завистью подумал Филя. А что он, в самом деле, был разве уверен, что появятся истасканные, заморенные и загнанные лошади, типа тех, кого пристреливают за ненадобностью?

Филипп уже собрался трогаться, когда из второго подъезда выскочил быстренький такой мужичок невысокого роста, кажется, он был одним из «гостей». Тот кинулся к своей машине и вырулил за девицами, чуть приотстав от них. Ситуация становилась интересной.

В «тойоте» молчали: как уселись и тронулись, так и не произнесли ни слова. Мужичок не отставал, но и не перегонял «японку», а Филя решил, что самое время связаться с Севой. Положение обрисовал, что называется, на пальцах. «Хвост» мог «повиснуть» за любой из девиц. Значит, тем более необходима поддержка. И Сева сказал, что немедленно перезвонит Турецкому, так как тот ближе всех остальных к дому на Кутузовском, где и встретит Юлию. На всякий случай. Чтоб душа была спокойна. Но Филипп и не сильно волновался, его интересовал лишь маршрут. Но ехали они видимой только одному Филе Агееву кавалькадой явно в сторону Кутузовского. Как выскочили с Нижней Масловки на Беговую, так и стало ясно, что пойдут они по третьему кольцу. Но впереди, уже под Кутузовским проспектом, довольно запутанный выезд к дому Юлии, и там придется включить максимум внимания, о чем может не знать сидящий на «хвосте». Значит, либо отстанет, либо начнет суетиться, и тогда сразу станет ясно, что он именно «хвост», и ничто иное. Примитивненькая, конечно, проверочка, но она нужна.

Случилось так, как он и предвидел. Видно, заранее не знал «хвост» адреса Юлии, иначе приготовился бы к поворотам, но он оказался тем не менее опытным водителем — или хорошо знал эти транспортные развязки — и вышел точно за «тойотой», не оставив между той и собой ни одной машины. Так грамотные преследователи не делают, легко засветиться. Но, может быть, тот именно этого и хотел? Напугать? Предупредить?..

Юлия выскочила неожиданно не в направлении своего дома, а вывернула на проспект и понеслась обратно к центру. Вот тебе и на! Такой логики Филипп не понял. Ведь если надо обратно, к центру, легче было это сделать, вернувшись мимо Белорусского вокзала. Странный путь!.. Но Филипп оказался не прав. Юлия вскоре свернула в переулок направо, из него вырулила в следующий, — Агеев прочитал на светящемся табло «Можайский», — и, проехав примерно до середины, резко остановилась. «Хвост», не ожидавший такого маневра, проскочил далеко вперед и стал искать пустое место среди других припаркованных к тротуару почти впритык друг к дружке машин. А вот и огни погасил, устроился, значит.

Теперь Филе стало окончательно ясно и то, что тот — «хвост», и другое: почему они здесь и для чего именно таким путем мчалась Юлия. Он ведь уже решил, что Наташа и живет в том районе, где ее подхватила Юлия, по той причине, что в костюме подруги как-то на работу ходить не совсем, мягко выражаясь, принято. Учитывая даже и несколько снисходительный взгляд Агеева на современную молодежную моду. Вероятно, где-нибудь тут, поблизости, школа, в которой учились девочки, выросшие в одном районе. И его догадка снова подтвердилась.

— Ну ладно, подруга, приехали… — сказала первую фразу за все время Юлия. Это ее словцо: «подруга». — Давай переодевайся, постоим немного, а я покурю…

Хлопнула дверца, вышла голоногая, словно в одних трусиках, Наташа и пересела на заднее сиденье. Филипп сразу погасил огни, и в неярко освещенном переулке, да еще под сенью высоких деревьев, его машина не отличалась от других. Но, слушая разговор, Филя внимательно наблюдал за поведением «хвоста». Интересно, кого из двух девушек он «пас»?

— И что скажешь? — Это был более низкий голос Юлии. — Ты чего-то вообще сегодня молчишь?

Филя улыбнулся, вспомнив их птичий щебет в начале пути. Да, натуральные попугайчики!

— Да, понимаешь, противно, ты, конечно, права была. Поэтому все у нас и закончилось разговорами. Ну, покурили немножко. Он решил, что партия сыграна, ручонками потянулся. А я, естественно, только предупредила, что дальнейшее знакомство не исключено. Мол, неплохо бы еще разок-другой встретиться, сходить куда-нибудь, в клуб там какой-нибудь крутой… А он достал пачку — понимаешь? — вот такущую пачку денег и стал по коленке своей стучать! Как собаку приманивать.

— И ты его послала, — с утверждением сказала Юлия.

— Ну… мягко, конечно.

— Ага, я — не такая, я — на рупь дороже! Это ты хочешь сказать? — Филе послышались издевательские интонации.

— А ты, кажется, переживаешь? — наивным голоском маленькой девочки спросила Наташа. — Уж не твоего ли я кавалера попыталась увести с пути истинного? — Снова возникла пауза, потом шуршанье, визг молнии, и, наконец, та же Наташа произнесла: — Не пугайся и не сердись, отдаю обратно, раз он так тебе нужен. Но, на всякий случай, ложась к нему в кровать, вспоминай иногда о Роберте.

— Сучка ты все-таки, Натка! — воскликнула Юлия. — Да этот Гриша пообещал мне в прошлый раз, что даст денег на памятник. К тому, что мы уже собрали, будет прилично, Степа говорил, что тогда ему хватит.

— Слушай, ну что вы все как заговоренные?! Разве у Марика своей семьи не было? Его что, с помойки забрали? Или, может, он мало зарабатывал? Да там, у них, на десять памятников хватит! И вообще, это дело семейное. Нет, не понимаю я вас, фанатов… Больные, что ли? Так идите к нам, в стационар. На червонец в день, сразу мозги на место встанут. Не понимаю…

— Ты многого не понимаешь, — сухо ответила Юлия.

— Ну вот и договорились, — устало произнесла Наташа. — А еще я думаю вот что… Я, наверное, к этому, — Филя услышал резко брошенное, совсем уж неприличное в устах девушки бранное слово, — больше не пойду. Точка, подруга! — словно бы передразнила она Юлию.

— Как знаешь, — сухо ответила Юлия. — А он, между прочим, говорил о серьезных планах. Так что все же думай… Ну, все, поеду. Если надумаешь, звони. Привет папе-маме…

— И твоим — не хворать.

— Так, приготовиться! — вслух сказал Филя и, зажав себе рот ладонью, рассмеялся: он «вспомнил», что микрофон-то стоит у него, а не у них и это он слушает, а не девушки.

Наташа, увидел он, вышла из машины. На ней были уже не голубые, волнующие воображение шортики, а вполне приличная юбка до колен и кофточка, накинутая на плечи.

— Оп-а! — воскликнул Филя по поводу находчивости девушки. — Молодец, однако! Ну конечно, у нее ж сумка была. Так… и где же наш «хвост» родимый?

Юлия тронула машину, круто развернулась и поехала в обратную сторону. И тот, что был впереди, за ней не тронулся, значит, не она ему и нужна. А отсюда к дому, где живет Юлия, можно сказать, рукой подать. Александр Борисович, вероятно, уже на месте. Позвонить, разве что, на всякий случай…

А Наташа тем временем цокала каблучками, идя вдоль длинного дома. Народа здесь совсем не было, да и поздновато уже. А «хвост» продолжал стоять.

— Сан Борисыч, — тихо сказал в трубку Агеев, выходя из машины и «вякая» сигнализацией, так, на всякий случай, по привычке не оставлять соблазна для случайного любителя заглядывать внутрь салонов, — ваша протеже будет возле дома, скорее всего, через пять минут. Есть «хвост», но, похоже, не за ней. Я провожаю подругу.

Наташа дошла до угла дома и свернула налево. И вот теперь, заметил Филя, из машины выскочил тот мужичок и, подождав немного, неторопливо двинулся следом за девушкой.

— По-моему, наш клиент, — сказал себе Филипп и отправился догонять.

Двор, как и улица, был освещено плохо. Наташу видно не было, но зато слышался стук каблучков. Впереди, у ближнего, освещенного подъезда, мелькнул силуэт мужчины. Филипп прибавил шагу и усмехнулся своим мыслям. Он подумал вдруг, что в любых случаях, когда оказывался в ситуации, близкой к экстремальной, другими словами, когда чувствовал всеми мышцами, что предстоит, грубо говоря, подраться, тело его уже как бы заранее собирается в тугой комок, готовый к броску и опережающему удару, а движения подошв становятся почти неслышными. Все-таки великое дело — многолетняя практика…

Девушка шла наискосок, через внутренний двор по асфальтированной дорожке, отчего и каблучки ее звучали так громко. Преследователь двигался за ней, но под деревьями был виден только его темный силуэт — контражуром в свете от подъезда на противоположной стороне двора. «Вообще-то, — подумал Агеев, — очень удобное место для нападения, народу нет, двенадцатый час». И только подумал, как услышал впереди голос:

— Наташа, может быть, вы не будете так торопиться?

— Ой, кто это? — испуганно воскликнула девушка.

— Вы уже и по голосу не узнаете? — насмешливо спросил мужчина.

— Ох, Григорий Иванович! Это вы? Как вы меня напугали! А каким образом вы оказались тут и зачем? — уже не с испугом, но настороженно спросила девушка.

— Да вот, — мужчина коротко засмеялся, — вы так скоро убежали с этой вашей… с подругой, что я едва не упустил вас. Но догнал, как видите… Решил посмотреть, где вы обитаете. А что, не хотите пригласить к себе в гости, где мы могли бы продолжить наш разговор? Я ведь своего предложения вам не снимаю.

— Нет, нет, Григорий Иванович, — торопливо ответила Наташа, — уже поздно. И родители дома, вы что?

— Тогда ко мне? Машина рядом. А завтра с утра я мог бы вас сразу закинуть на работу, как? И почему вы по имени-отчеству, можно просто Гриша, мы ведь, кажется, договорились?

— Мне неудобно… Н-нет, спасибо…

— Да что ж вы все нет да нет? Ну давайте, вон, я вижу лавочку, да? Посидим немного, поговорим, еще ведь не поздно, правда? Тем более что вы уже обещали мне принять мое предложение и встретиться, вот и повод хороший — продолжить наше приятное знакомство.

— Нет, так я не обещала. Может, вы не поняли? Мы же говорили о каком-нибудь клубе…

— А что, можно и в клуб. Как раз самое время. Поедем? Только вы уж снимите эту тряпку-то, в шортиках с кружавчиками вы гораздо привлекательнее выглядите, — он мелко и с заметным сладострастием засмеялся. — Привлекательнее! И этот ваш животик, хе-хе!..

— Спасибо, — уже нетерпеливо заговорила девушка, — но действительно поздно, и родители волнуются, и завтра очень рано на работу…

— Ну, не хотите ехать, не надо, но все равно от пяти минут, что вы со мной побудете, ничего не случится, — решительно сказал он.

Уже приглядевшись во тьме, Филипп увидел, как мужчина, очевидно обещавший Юлии какие-то деньги на сооружение памятника выпавшему из окна певцу, настойчиво потянул девушку в сторону. Та не хотела, стала вырываться. Но Григорий Иванович был настойчив и, обхватив девушку и одновременно зажимая ей рот ладонью, потому что Филя услышал только ее сдавленные вскрики, потащил в сторону, где действительно светлела какая-то плоскость, похожая на лавочку. Девушка вскрикнула так, словно ее пронзила сильная боль, и почти одновременно у мужчины вырвалась фраза, полная ярости: «Тихо, с-сучка! Кусается она, бля!»

«То самое», — понял Филя и, почти неслышно метнувшись вперед, увидел, как мужичок, схватив девушку в охапку, заваливает ее на лавку. А она сдавленно мычит и, пытаясь отбиться, высоко вскидывает обнаженные ноги.

— Эй, да чо ето тут у нас, а? — тонким голосом, но достаточно громко спросил Филя, оказавшись рядом. — И ето кто жа безобразит по ночам-то, а? — Филя грубо откашлялся и продолжил тем же неестественно тонким голосом: — Зойка, ты, что ль, опять, шалава? Да сколь же можно, тварь ты етакая!

Замерший было на миг мужик вдруг вскочил… Ага, и если б Филя грамотно не ушел от хорошего удара, не поднырнул, кулак врезался бы ему точно в челюсть. Но он уже давно научился, даже чисто интуитивно, по едва ощутимому движению воздуха, определять направление удара. И это умение не раз спасало его. В голове мелькнуло: а мужичок-то у нас не лох, но тем почетнее награда! И едва кулак просвистел мимо Филиного уха, профессиональный апперкот чуть-чуть подбросил агрессивного мужичка, а рубящий удар вдогонку по накачанной шее — это Агеев ребром ладони почувствовал — швырнул того на землю плашмя. Гриша рухнул ничком и всем телом сразу, даже без обычного в таких случаях прощального, но не смертельного, конечно, всхлипа.

Девица все никак не могла ни подняться, ни понять, что произошло, — видно, ей немного досталось-таки от насильника. Филипп, поглядывая в ее сторону, чтоб не убежала, не закончив еще с Гришей «душевного» разговора, залез к тому во внутренний карман пиджака. Нащупал бумажник, достал, сунул в свой карман, чтобы посмотреть позже. А хозяин его пролежит здесь еще как минимум с полчаса. А когда очнется, подумает, что столкнулся с электричкой. А ты не ходи ночью по путям… Ничего, успеем и с Наташей поговорить, и, если понадобится, все вернуть на свое место. Если ксива не представит делового интереса.

— Ну, долго еще будешь стонать, Наталья? — спросил Филипп. — И валяться хватит. Ничего с тобой не случилось, зато в другой раз будешь умнее. Садись, поговорить надо.

Девушка, еще всхлипывая, села, Филя спокойно подошел и опустился рядом.

— Так, Наташа, давай сразу договоримся: я тебя знаю, ты меня нет, и пока, слава богу, тебе это не нужно. Здесь я оказался не случайно. Всего я тебе рассказать, естественно, не могу, но кое-что знать надо. Ты меня в данный момент не интересуешь, вернее, только в той степени, в которой соприкасаешься с Хлебниковым и его посетителями мастерской. Давай в двух словах: что у вас там сегодня было? Это первое, а второе: почему, как ты считаешь, тебя преследовал этот Гриша? Ты что, кинула его? Развела на бабки, а сама слиняла? И давай побыстрей, уже поздно, а тебе рано на службу. Кстати, куда, если не секрет? Где твоя клиника? — Филя усмехнулся, чтобы сгладить у девушки впечатление от стрессовой ситуации.

— Я ничего не понимаю… — Она попыталась снова заскулить, но Филя положил ладонь на ее руку и, чуть сжав, сказал строго:

— Кончай сопли разводить, ничего же не случилось. Да я бы и не позволил.

— А… кто вы? И откуда?..

— Я же сказал, все потом. А Юля, наверное, уже дома. Погоди, я сейчас узнаю.

Агеев достал телефон, нажал вызов.

— Это я. У тебя там как?.. В порядке? Прекрасно. А у меня было нападение. Документы еще не смотрел. Да вон, лежит… Нет, что ты, обязательно очнется. Когда мы уйдем. Здесь Наташа… Сейчас посмотрим, секунду… — Филипп положил трубку на колени, дал Наташе зажигалку, сказал: — Зажги, — а сам раскрыл чужой бумажник, достал удостоверение. — Ну-ка посвети… Ага! Это мы изымаем. А это что? — Он достал запаянную в целлулоид карточку. — Тоже неплохо, служба безопасности… И это изымаем. Интересные документы. Ну а бумажник вернем на свое место. Он нам без надобности… Сейчас договорю вот с барышней и поеду… Ну, с подругой твоей порядок, — сказал он Наташе, закончив разговор с Турецким. — Теперь о тебе. У вас там что было? Бордель, что ли, организовали? Быстрей, мне правда нужна!

Сбивчиво, путаясь и словно поскуливая, Наташа рассказала о том, что в мастерской известного художника Хлебникова организован вечерний клуб для посетителей сайта «Flirt & Love» в Интернете, который открыл Степан Яковлевич Хлебников. Ну, это как бы «домик», в котором собираются обитатели сайта знакомств, когда у них появляется потребность лично встретиться после неоднократных бесед в Интернете. И у Хлебникова ничего особенного не происходит, люди встречаются, разговаривают, выпивают понемногу, знакомятся ближе, договариваются о дальнейшем или расходятся. У каждого, наверное, по-своему.

— Притон, другими словами? Занимаются сексом… — подсказал Филя, глядя в близкое лицо девушки.

— Нет, что вы! — Она словно испугалась. — У нас только интернет-знакомства.

— Да-а? — удивился Филя. — А ну-ка, девушка, давай с этого места поподробней.

И Наташа, подбадриваемая наводящими вопросами странного ночного своего спасителя, стала рассказывать о своих с Юлией увлечениях. И притом, что она больше всего упирала в своем рассказе, будто сайты свиданий в Интернете — это пристани одиноких сердец — вот даже так! с пафосом! — у Фили не исчезало ощущение, что за всеми этими красивыми словами кроется определенный, причем довольно примитивный, обман. Как, собственно, в любой рекламе. Какова ее сверхзадача? Впендюрить в мозги клиента то, что необходимо вовсе не ему, а именно тебе. Вот и тут, в сфере интернетных знакомств, видимо, то же самое. Не исключено, что под флагом добродетели, помощи одиноким людям, безуспешно ищущим свою вторую половинку, скрывается холодный и точный расчет создателя такого сайта: не только свести двух людей, но в немалой степени и взять под контроль их мысли и чувства, чтобы в любой момент использовать против них же. А это уже другая статья.

Но когда Филипп вторично высказал предположение, что за всеми этими «встречами» может скрываться обыкновенный разврат, девушка не испугалась, а, скорее, возмутилась.

— Да как вы можете думать такое?! — Но в голосе прозвучала неуверенность.

— А что, разве не так? — удивился Филя. — Наверняка с хорошим «посетителем», ну, клиентом вашего художника, можно и заработать неплохо. Деньги-то ведь нужны бывают, да? Не у ближайшей же подруги занимать, верно? Отдавать потом… А эти, — он кивнул в сторону лежащего Гриши, — готовы отстегнуть, но, правда, требуют немедленной оплаты, и исключительно натурой, так ведь?

Наташа вздрогнула, даже сделала попытку отодвинуться, хотя сидела почти на краю.

— Так, — пробормотала она.

— Ну вот, видишь? И не удивляйся моим словам, — успокоил ее Филя. — Это же тебе в новинку. Может быть. А я пожил, знаю, как и что делается. Объявляют там, к примеру, сбор пожертвований на памятник несчастному певцу, а на самом деле обслуживают богатеньких клиентов, так? Ладно, можешь не отвечать. А теперь слушай меня. Диктуй номера телефонов, по которым я могу найти тебя в любую минуту, домашний и рабочие адреса и меня не бойся, потому что лично мне от тебя ничего не надо. — Агеев все подробно записал в блокнот. — А теперь еще: о нашей встрече, о том, что здесь случилось, обо мне и о нашем разговоре забудь как можно крепче. И с Юлией говорить на эту тему даже не думай. Это все очень серьезно. А если хочешь знать, кто я, скажу. Есть такая служба, которая сильным негодяям не позволяет обижать слабых дурачков. Особенно таких вот, как ты, симпатичных и якобы доступных, ясно? Да, а если этот хрен найдет тебя и станет допытываться, что было, ответишь, что, когда началась драка, ты воспользовалась шумом и убежала. И ничего больше не знаешь. Но думаешь, что здесь было несколько человек, договорились?

— Договорились, — неуверенно ответила Наташа.

— Вот и славно. Беги домой… Нет, постой еще минутку. Последний вопрос: этот, что ли, пачкой денег тебя приманивал, да?

— Этот, — Наташа потупилась, — гад такой… за горло схватил, подонок… больно…

— Ну, тут ты сама виновата, Наташа. Я тебе как нормальный мужик скажу, у которого нет никаких комплексов, понимаешь? На тебе сегодня весь день была такая одежка, что даже человек с сильной волей, если он, понимаешь, не полный импотент, вполне мог отреагировать соответствующим образом, то есть адекватно. Ты провокаторша, это понимаешь? Сама мужиков провоцируешь хватать тебя за ухи и тащить в кусты. — Филя засмеялся.

— Ничего я не провоцирую, все так сейчас ходят, — насупилась девушка.

— Ага, поэтому он вас и догонял аж от самой Масловки. На твои трусики с кружавчиками, наверное, посмотреть хотел еще разок, материальчик пощупать, как же, как же. Дуреха ты еще, прости, Господи, Наташка. Ладно, будем считать, что инцидент исчерпан и он сам виноват.

— А как мне вас звать?

— А никак, — ухмыльнулся он. — Случайно пролетавший мимо ангел-хранитель… Веришь в них?

Потом Агеев сделал то, чего, конечно, не должен был делать. Он снова, более тщательно обыскал по-прежнему недвижимого Гришу, прислушался: тот дышал. Наконец, в брючном заднем кармане обнаружил довольно приличную пачку, скорее всего, баксов, если определять на ощупь. А подсвечивать себе в этом нечистом деле Филя не хотел. Деньги он протянул Наташе и тихо, но жестко сказал:

— Значит, так. Это он оплачивает тебе физический и моральный ущерб, нанесенный им, понятно? Но ты с этими деньгами не светись и никому о них не говори, даже Юле. Спрячь и не транжирь. Будем считать, что его те лихие мужички ограбили. Все, беги, а к Хлебникову больше ни ногой, ты уже правильно для себя решила. И Юле — повторяю еще раз — ни слова! Даже ни намека, заруби это себе на носу, потому что иначе ты подвергнешь себя смертельной опасности. Это я тебе серьезно говорю, как профессионал. А сама считай, что на Робина Гуда нарвалась… Пока!

Зыкин застонал, будто приходя в себя. И Филя немедленно подтолкнул девушку, даже вдогонку легонько по попке шлепнул, и она, еще не пришедшая в себя, а также, вероятно, окончательно ошалевшая от «королевского» подарка, убежала не оглядываясь. А чего ей, кстати, было оглядываться-то? Да и знать, по идее, незачем, что странный дядька тщательно выпотрошил бумажник Григория Ивановича Зыкина, майора милиции из межрайонного отдела вневедомственной охраны и, ко всему прочему, еще и сотрудника службы безопасности акционерного коммерческого банка, а банковские карточки, не представлявшие для него интереса, поскольку ни в какие банкоматы с ними Филя ходить не собирался, — их он, стараясь не оставлять ни на чем отпечатков своих пальцев, рассыпал в кустах, куда отправил и пустой бумажник. И сделал это Филипп Кузьмич Агеев с одной лишь целью: чтобы девушке не пришло в голову даже и попытаться самой забраться в карман неудачливого соискателя ее интимных ласк…

Зато в сумочке своей Наташа унесла ма-аленькую такую булавочку, назначение которой ей было знать не нужно, достаточно того, что об этом знал Филя.

Этот, что валялся головой в кустах, снова застонал, заскреб руками по земле. И Агеев решил, что на сегодня ему самому вполне достаточно приключений. И, чтобы привлечь хотя бы рассеянное еще внимание лежащего Зыкина, он произнес негромко что-то типа: «Эй, кончаем» — тонким голосом, а грубым и низким как бы ответил: «Ага, сваливаем!», — и ломанул сквозь кусты, словно табун коней.

Выйдя из двора, Филя не мог отказать себе в удовольствии взглянуть на машину Гриши. А что, вполне ничего! «Мерседес» не новенький, но вполне еще. Для сотрудника охраны — нехило… Только что ж он так элементарно прокололся, если хороший сотрудник? И потом, девушку — во дворе, прямо на лавке, фи! Нет, правильно его какие-то лихие мужички ограбили. В другой раз умнее будет.

— А номерочек машинки, — сказал себе Филя, — мы на всякий случай запишем, мало ли, вдруг случайно днем встретимся, так чтоб не гадать…

3

Меркулов заехал-таки в агентство в тот поминальный вечер поднять рюмочку в память Дениски, сказать сочувственные слова Турецкому. Ну, конечно, Александру они чрезвычайно были нужны именно в тот момент. Сил нет, как необходимы! Ирина, заметив, что муженек не прочь «сорваться с тормозов» — немножко и больше для виду, чтоб вернуть на место бывшее начальство, постаралась поскорее перевести застольный разговор на какую-то другую тему, лишь бы не дать из-за случайно брошенного слова вспыхнуть пожару. А о просьбе доктора Осипова как-то даже и вспоминать не стали. Ничего серьезного, если по правде. Не тема…

Об этом у нее с Шуриком в тот же вечер состоялся серьезный разговор. Ибо ей не понравилось легкомысленное, как показалось, отношение мужа к просьбе старого профессора. Ирина сама была родительницей и прекрасно понимала заботы и огорчения Осиповых. Даже несмотря на то, что Нинка ей самой подобных беспокойств пока — тьфу, тьфу, тьфу! — не доставляла. Хотя, как поётся в известной песне, «все еще впереди»…

Идея же окончательно оформилась после сообщения Агеева о свидании объекта с подружкой. В тот же вечер, встретив у дома Юлию и обсудив первые результаты с Филей, а затем и с супругой, Турецкий решил созвониться с Осиповым. Но сделал он это под вечер следующего дня. Хотел убедиться в том, что результаты встречи Фили с Гришей, сотрудником службы безопасности коммерческого банка, не имели каких-либо серьезных последствий для девушек.

Следующие дни наблюдений не принесли никаких известий. Филя созвонился с Наташей, напомнил ей о необходимости молчания. Узнал, когда она возвращается домой, и встречал ее, сидя в своей машине, но не показываясь, естественно, на глаза. О чем и поставил в известность Александра Борисовича, который был уже, естественно, в курсе робингудовской акции Фили и, в принципе, ничего не имел против — посмеялся, да и все. Главное, чтоб девица не прокололась. И забыл об этом инциденте.

Осипов звонку обрадовался. Неужели он подумал, что «великий сыщик» Турецкий уже справился с заданием? Вот что значит крупный теоретик! Да-а, его бы устами, как говорится, еще и мед пить…

— Нет, дело не сделано, — вмиг охладил собеседника Александр Борисович, — но кое-что мы уже имеем. Могу поделиться, но с одним непременным условием.

— Я слушаю, я готов… — заторопился тот.

— Значит, так, Семен Викторович, мы, естественно, еще проверим, но первоначальные впечатления говорят мне о том, что причиной ваших некоторых расхождений, скажем так, с внучкой является вполне свойственный ее возрасту, самый обыкновенный роман. Есть молодой человек, есть какое-то чувство к нему, насколько оно серьезное, это еще предстоит выяснить, если вы посчитаете нужным. Есть, наконец, подружка, которая может считаться в некотором роде наперсницей. И вот теперь, обладая такими, весьма общими сведениями, мы, вероятно, могли бы сделать следующие шаги. Но, повторяю, опять-таки только в том случае, если вы сочтете их необходимыми. Материя тут, как вы понимаете, тонкая. Любая мелкая оплошность может резко усугубить ваши отношения, а не исправить положение. Думаю, вам следовало бы посоветоваться с женой, чтобы решить, стоит ли предпринимать какие-либо дальнейшие действия. Может быть, вашей супруге следовало бы как-то самой намекнуть Юлии, например, о возможности возникновения у нее некоторых чувств к какому-нибудь молодому человеку. Ну, поговорить, как женщине опытной с женщиной, скажем так, начинающейся. Поверьте, не исключаю, что это — лучший вариант.

— Я должен посоветоваться, вы полагаете? — задал совершенно неумный вопрос профессор и доктор — в одном стакане, так сказать.

— Да… если я, с вашего разрешения, правильно донес до вас свою мысль.

Турецкий чуть не расхохотался: давненько ему не выпадала возможность изъясняться столь изысканно.

— Гм… хорошо. Тогда я…

— Ну, разумеется, разумеется, всегда к вашим услугам, Семен Викторович. Но хочу на всякий случай напомнить: если у девочки это чувство первое и серьезное, как все в их возрасте, — Турецкий нарочно преуменьшил возраст Юлии, — то необходимы максимальный такт и осторожность. Жена у меня, как вы знаете, психолог, зря говорить не будет. И уж если вы сами решитесь заняться этим вопросом, мы отходим в сторону. К нам потом, пожалуйста, не обращайтесь. Это наши твердые условия. Итак, посоветуйтесь и сообщите о вашем решении…

Ирина, глядя на него, улыбалась.

— Я все ему правильно сказал?

— Даже лучше, чем смогла бы это сделать я.

Он бы хмыкнул самодовольно. Воображаемый ус по-гусарски подкрутил бы. Если бы… ну да, если бы этот разговор случился, скажем, еще позавчера. А сегодня Александр Борисович почувствовал только, как что-то теплое и благодарное ворохнулось у него в груди, и вместе с этим неожиданным ощущением оформилась зрелая мысль: «Какая у меня Ирка все-таки… отличная баба… Нет, назовешь бабой — может и обидеться. А того не понимают, что нам иногда именно бабу хочется! Чтоб зарыться в ней! Забыть все! Ух!»

— Шурик, что с тобой? — вернул его на землю удивленный возглас жены. Она широко открытыми глазами, как единственная из всех знакомых ему женщин и умела, уставилась и… улыбалась. — Невероятный ты мужик! Черт знает что! Ты о чем вообще сейчас думаешь?

Да что там говорить, прекрасно она и не догадывалась вовсе, а твердо знала, о чем он думает. По глазам же видно!

— Спокойно… спокойно… Шу-урик! Сейчас Нинка прибежит, она звонила. Не настраивайся, не надо! Ой, сумасшедший!..

Она хохотала, тщетно пытаясь вырваться из его объятий… И опять же, ну просто совершенно невозможно не отвечать на такие поцелуи, которые словно сыпались на нее отовсюду… И совсем уже отстраненно, где-то на потолке плавала вполне зримая мысль: народ-то знает, и в сорок пять баба ягодка опять…

— Шуринька, ну пожалуйста, ну давай к делу вернемся?.. — усталым голосом взмолилась Ирина. — Правда, Нинки нет…

— А при чем здесь Нинка? — Турецкий поднял голову и посмотрел с недоумением.

— Так вот, я все время и пытаюсь это тебе объяснить… А ты…

— А что я? Ты мне кто?

— Прав, прав, пра… пра… пра… пра… пра… — заторопилась Ирина. — Ты очень точно все сформулировал этому Осипову. И если они дома у себя не напортачат, то я хочу тебе предложить… для обсуждения… — быстро добавила она, — такой вот вариант. Ну сосредоточься хотя бы на минутку.

— Я сосредоточился! — Он посмотрел на нее такими глазами, что Ирина жалобно застонала:

— Господи! Что ж это на земле происходит?! Ты меня слушаешь, черт побери?!

— Весь внимание, — мгновенно пришел в себя Александр. — Давай свой вариант.

— У тебя уже была идея, чтобы я напросилась к ним в гости, так?

Он неопределенно покачал головой — ни «да», ни «нет».

— Мы ж обсуждали. — А сам подумал, что Ирка, конечно, хитра. Ее ж собственная была идея. Но выдает, будто это он придумал: правильно, кто начальник в доме? Начальник и думает. А если не думает, надо ему подсказать, что это его собственная мысль. Действует всегда безотказно. Но только раньше Ирка никогда не пользовалась таким приемом, свой приоритет отстаивала, даже с пеной у рта. Неужели все в корне изменилось? Ой, дай-то бог… — Мысль была твоя, но она была толковой, — щедро «поделился славой первооткрывателя» Александр. — А я только согласился. И что? Какой ты делаешь вывод?

— Если ты позволишь?..

— Иришка, с каких это пор я тебе должен что-то позволять? — прямо-таки изумился он. — Ты меня удивляешь своим зрелым профессионализмом!

Ну, пусть перебрал немножко с оценкой зрелости Александр Борисович, сшил, так сказать, жене шубу на вырост. Так ведь для пользы дела, однако, как заметил бы «герой чукотских сказаний» Иван Иванович Рультатыгин.

— Хорошо, милый, спасибо. Твоя похвала особенно приятна. Для краткости: я предложила бы подумать, как подключить к делу… только не удивляйся, пожалуйста, ладно?.. Нинку.

— Кого?! — Турецкий онемел.

— Кого слышал, Шурик… — В голосе Ирины скользнула нотка грусти. Она решила, что поторопилась.

Александр сидел на диване, сосредоточенно глядя на жену и не видя ее, словно смотрел сквозь нее, на стенку за спиной Ирины. И вдруг лицо его прояснилось. Он медленно раздвинул губы в такой привычной для него, особенно в последние месяцы, наглой, снисходительной ухмылке. А потом ринулся к жене, схватил обеими ладонями ее щеки, сжал и влепил такой поцелуй, что она подумала, будто это стены вокруг нее рухнули.

— Гений! — заорал он, продолжая ее целовать. — Ах, какая молодчина! Ирка, да мне бы никогда и в голову не пришло такое!.. Слушай, ну-у… Невероятно!..

— Ты думаешь?.. — с трудом выдавила она.

— Да чего тут думать?! Это же элементарное решение всех вопросов!.. Значит, так… — он отпустил наконец ее лицо, откинулся на спинку дивана. — Ага, ага… Правильно… А потом?.. Ты абсолютно права, знаешь ли, дорогая? Мне очень завидно, что такая гениальная в своей простоте идея заглянула в твою головушку, а не на мой чердак… — Он постучал себя по темени согнутым указательным пальцем. — А как ты хочешь их свести? Что-нибудь связанное с дизайном? У Нинки же, помнишь, были склонности, да? Ты это имела в виду?

— Ну, Шурка, нет, это все-таки ты у нас гений, — не скрывая зависти, сказала Ирина. — Я еще не додумалась как, а у тебя — готовое решение!

— Ну не надо, что ты!.. — кокетливо ломаясь, изогнулся он и засмеялся. — Не надо о гениальности! А то будет как у кукушки с петухом… Нет, в самом деле, — уже деловым тоном продолжил он, — только нужно будет с Нинкой очень ответственно обсудить ситуацию. Может быть, нам вдвоем, а может… и тебе одной. Нюансы всякие, да?

— Шурка, ты даже не представляешь, как я счастлива… — тихо ответила она.

— Ир, ты меня прости, — серьезно сказал он.

— О чем ты говоришь, милый… Я ж тебя люблю.

— Я знаю… Ну, где ж наша Нинка? Она когда обещала вернуться домой?

Из прихожей донесся хлопок закрываемой двери, а затем и звонкий голос:

— Родители! Ау!

В театре это называется: вошла на реплику! В самый раз! Ирина вскочила как ошпаренная.

— Ну вот! — суетливо оправляя на себе одежду, округляла глаза Ирина. — Мы здесь, дочка!.. А ты боялся… — с укором бросила мужу.

Турецкий расхохотался и на недоуменный взгляд жены, все еще давясь от смеха, произнес с трудом:

— Ты сказала последнюю фразу из очень неприличного анекдота…

Она посмотрела на него как-то искоса и с явным сомнением в его нормальности, но и сама не выдержала, фыркнула, засмеявшись, и кокетливо потупилась.

— Ну, ты хоть расскажешь?

— Обязательно! — он сделал тоже «огромные» глаза. — Даже покажу.

В комнату ворвался «великовозрастный» ребенок. Нинка бросилась обнимать маму, затем отца, будто не один день, а сто лет не виделись.

Дочь заметно подросла, почти догнала мать, а ведь у Ирины рост сто семьдесят три. Только Ирина уже остановилась, а Нинке еще расти и расти. Скоро и отца догонит. А что делать, взрослая девушка, без каких-то копеек шестнадцать. Уже два года паспорт таскает. И все-таки ребенок. Мастью — в отца, а симпатичной мордашкой — определенно в мать. Такая же шикарная шатенка. Красивой будет, ох, Турецкий, и не представляешь, какое тебе беспокойство!..

Пока дочь мыла руки, Александр сказал:

— Но все, что мы с тобой решили, возможно лишь при одном условии, ты понимаешь?

— Естественно, Шура. Форсировать ничего не нужно, может, у них и так обойдется. Но меня, честно говоря, смущает одно обстоятельство.

— Какое?

— А ты разве сам не помнишь? Вернись на минутку в парк Сокольники и вспомни, какое у тебя было настроение, когда этот Осипов уговаривал тебя помочь ему? Вот мне очень интересно, что ты сейчас скажешь?

Турецкий задумался, глядя на жену. Потом усмехнулся.

— Ну? — нетерпеливо спросила она.

— Увы, Ирка. Ни о чем сейчас, кроме тебя, не могу думать. Пробую, а перед глазами… это, ты понимаешь, о чем я?

И Ирина вдруг жутко, просто невероятно покраснела.

— Шурка! — плачущим голосом воскликнула она. — Какой ты дурак, Турок! Ну за что мне?!

— Родители, вы опять ссоритесь? — закричала дочь из ванной.

Смотри-ка ты, занимается своим делом, а уши — ого-го! На глазах растут!

— Успокойся, — почти простонала Ирина, — родители мирятся…

«Ребенок» злорадно захохотал.

— Это она — вся в тебя! — Ирина ткнула пальцем в мужа.

— А я разве отказываюсь? — Он притянул ее к себе, погладил по спине и после паузы добавил: — Я знаю, о чем ты спросила… Да, я не мог тогда отделаться от ощущения, что у девочки этой не все так просто, как представилось тому же Филе. Но пока у нас нет на руках никаких конкретных фактов, кроме собственных догадок, ничего умнее элементарных житейских советов мы с тобой им дать не можем… Или очень хочется?..

— О, обнимаются! Скажите, какие нежности! — Это Нинка вошла в комнату. — А меня кормить когда-нибудь будут?

— Будут, все будут… — сказала Ирина. — Шурик, пусти. Я верю почему-то твоей интуиции.

— Ну тогда иди и корми дочь.

Он внимательно посмотрел на жену, подмигнул едва заметно. В глазах Ирины возник вопрос. Александр медленно кивнул.

— Давайте, девочки, дуйте на кухню. А я все-таки сделаю один необходимый звоночек и подрулю к вам. Есть не хочу, но чайку с вами попью обязательно. У нас же еще осталось ореховое варенье! Как, господа юристы, не возражаете?

— А ты что, уже твердо решила? — Ирина посмотрела на Нинку.

— Я бы сказала, в стадии… Подумайте.

— Вот и подумайте, — словно обрадовался Турецкий, — а я пока тоже посоветуюсь… по нашему делу. По-моему, я не полностью проинформировал профессора, тебе не кажется, Ириш?

— Ты, как всегда, прав! — она развела руками и обняла дочь за плечи. — Пойдем, не будем папе мешать.

— Поразительно! — воскликнул «ребенок». — Невероятное единодушие! Может, что-то в лесу сдохло, пока меня дома не было?

— Господи, да что ты такое говоришь?! — словно испугалась Ирина.

— Это обычная присказка, мама, — Нинка удивленно посмотрела на нее. — Не больше… Что-то ты суеверной становишься, ма! Пап, есть причина?

— Идите, идите, мать тебе все расскажет…

Когда он вышел на кухню, они уже заканчивали ужин. Ирина вопросительно посмотрела на него, и он кивнул — небрежно, словно бы машинально, а не отвечая на ее незаданный вопрос.

— Шуринька, может, ты все же съешь чего-нибудь?

— На ночь-то глядя? — он с сомнением посмотрел на неубранный еще стол. — Разве что котлетку, а? Уж больно вкусно пахнет!

— Я сейчас разогрею, — Ирина вскочила.

— Ни в коем случае! Только холодную. И хлебца с маслом. И чай сладкий. Ничего не знаю лучше. На ужин, — объяснил он смеющейся Нинке.

Разрезанная пополам холодная котлета на куске черного хлеба, намазанного маслом. Чай с ореховым вареньем. Очень изысканно. Дочь была в восторге. Давно родители не радовали ее таким замечательным своим настроением…

— Поговорили? — жуя, спросил Александр Борисович.

— Да, и мне очень нравится! — вклинилась Нинка. — С удовольствием познакомлюсь с этой Юлей.

— Ты все рассказала? — Он повернулся к жене, собиравшей со стола тарелки.

— В пределах необходимого. Для начала.

— Мне кажется, Нина уже совсем взрослый и умный человек. Она может знать обо всём, включая и наши с тобой фантазии. Но, наверное, ты права, не надо на нее вываливать сразу всю информацию, чтоб не зацикливалась на мелочах и суевериях. А с профессором я поговорил. И правильно мы с тобой сделали: он, как я понял с первых же его слов, пребывает в полной растерянности. Он, оказывается, еще не сказал супруге, что уже, понимаешь ли, организовал слежку за дочерью. А теперь не знает, как объяснить этот наш с ним разговор. В общем, сам себя запутал. И обрадовался даже, когда я сейчас позвонил. Короче говоря, как я понял его, продолжаем работать. И твое появление в их доме он жене объяснит легко. У тебя же две темы: криминалистика и психология. Вполне можешь у него консультироваться, как у своего руководителя, по любым вопросам, касающимся твоей диссертации. Вот примерно такая диспозиция. Тебя устроит? Или придумаем еще варианты?

— По-моему, отличный ход и ничего менять не надо.

— Теперь касаемо тебя, дочь… Мама случайно узнала, чем занимается Юля, и обрадовалась, так как тебя, оказывается, тоже очень интересуют проблемы рекламы. Сечешь? Дизайн и так далее. А твоя легенда…

— Легенда?!

— Ну да, у нас же все всерьез, взаправду. Соответственно и легенда, как у каждого порядочного шпиона. И она у тебя не меняется. Кембриджский колледж, я полагаю, наверняка станет наиболее интересной темой во время вашего знакомства. Ты выбираешь профессию и хочешь узнать о ней как можно больше и желательно из первых рук. Возможно, — это уж вы, я полагаю, решите вместе с мамой, — тебя заинтересует в наибольшей степени, скажем, идеология рекламы.

— Я думаю… — Ирина поочередно взглянула на мужа и на дочь, — что столь важную проблему, Шурочка, никто, кроме тебя, правильно ни осветить, ни тем более решить не сможет. Лично я не взялась бы давать в этой области советы. Мне думалось, что Нине достаточно будет проявить максимум обычного любопытства, присущего человеку, выбирающему профессию. А с идеологией? Ой, что-то мне страшновато… Не слишком ли мы?..

— Ну что ж, не исключаю, что с этой темой я несколько переусложнил… — Турецкий почувствовал, что его действительно занесло не в ту степь, и Ирка правильно уколола, тем не менее не снизив пафоса отцовской речи. Ух, хитрюга! — Да, скорей всего, мама права, не стоит забираться в дебри. Гораздо полезнее будет, если ты станешь больше слушать, впитывать, как девочка интеллигентная и воспитанная. Спрашивай немного, и только о том, что посчитаешь важным для себя. Но не для нас с мамой. Я понятно говорю?

— Тебе, пап, только шпионов инструктировать! Конечно! Я усекла важность момента… А насчет этой вашей идеологии? Так, в общем-то, какие же сложности? Реклама для чего нужна? Продать, уговорить, всучить, заставить, если обыватель противится, купить то, что ему абсолютно не нужно. То есть оплатить труд производителя и посредника. Это везде одинаково, другое дело, что способ внедрения в мозги необходимой информации может быть разным. Нормальным, щадящим или бессовестным, агрессивным. Вот и вся идеология. И везде она сегодня одинаковая. Но, кстати, у нас, в Англии, она более корректна. Это у вас тут черт знает что! Я за все время только два раза телевизор посмотрела с этой бесконечной рекламой и уже — во! — Нинка сморщила нос, передразнивая отца, и пальцем чиркнула себя по горлу. — А в их компанию мне напроситься можно?

— Обязательно! — с некоторой растерянностью ответил Турецкий, обескураженно глядя на жену. — Тебе ж, естественно, обрыдли твои английские чопорные подруги!

— Пап, ну чего ты?! Никакие они не чопорные, нормальные девчонки, не глупее наших, между прочим… А хиппуют так, что в России и не снится! Другие времена, папуля! Другая Европа, — глубокомысленно и убежденно произнесла Нинка, и родителям осталось только обреченно переглянуться.

— Хорошо, согласен. Вот видишь, у тебя уже есть реальная возможность опровергнуть в корне неверные родительские представления о возможностях подрастающего поколения. А твои наблюдения, как мы с мамой рассчитываем, помогут нам очертить круг лиц, с которыми общается Юлия. И сделать соответствующие выводы. Мама пойдет в гости к Осиповым завтра вечером. Ты, соответственно, если встреча пройдет удачно, сможешь начать уже послезавтра. Но будь осторожна. Нам неизвестна компания этих девушек. Хотя первое впечатление о них в некоторой степени Агеевым — ты, конечно, помнишь Филю — уже составлено. И не в их пользу. Но это, повторяю, может быть и поверхностным суждением. Так что, где бы ты ни находилась, помни, поддержка рядом. Никого не ищи и не оборачивайся, а если кого нечаянно узнаешь, не здоровайся первой, пока к тебе сами не подойдут и не захотят познакомиться, понимаешь? Юля будет откровенной, если полностью доверится, в смысле, поверит тебе. А нет — ничего не скажет. Вот и все, инструктаж закончен, — он поощрительно улыбнулся. — Ириш, надо что-то добавить, как считаешь?

— По-моему, исчерпывающе.

— А если меня спросят, кто мои родители? — Нинка ухмыльнулась. — Мне сознаваться?

— Прекрасный вопрос. И ответ твой должен быть также самым искренним. У мамы, ты уже знаешь, совмещение, казалось бы, несовместимого — музыки, психологии и юриспруденции — и тем не менее, как видишь, достаточно успешно. А папа — юрист, вышедший на пенсию по состоянию здоровья. Старые боевые ранения, болезнь. Тянут и тебя в юриспруденцию, чтоб семейную традицию сохранить и продолжить, а ты сопротивляешься, тебя интересует рекламная деятельность. Через год придется делать выбор и окончательно принимать решение. Вот в этой связи, стало быть, и возник твой интерес. Продиктованный, кстати, еще и счастливой возможностью познакомиться с человеком, профессионально разбирающимся в данном деле.

— Я абсолютно согласна с папой, доча, — поддержала Ирина, — это не вызовет никаких подозрений.

У Ирины потеплело на сердце: с таким тактом он еще ни разу не отзывался о ее работе.

— Ох, родители, — Нинка засмеялась, — одно удовольствие за вами наблюдать! Будьте всегда такими…

Родители переглянулись и дружно потупились…

4

Татьяна Иосифовна, супруга профессора Осипова, не скрывала своего возраста — ей было близко к семидесяти, — и выглядела она типичной усталой бабушкой. Причем, что любопытно, советского образца. Ну, знакомый такой типаж по книгам, по фильмам… Притом, что и сам профессор, при всех его званиях и заслугах, тоже выглядел в глазах Ирины старомодным, чисто кабинетным ученым: сухо педантичным, вероятно, занудливым и упрямым в своих давным-давно устоявшихся привычках. Наверняка хорошие и добрые люди. Но… еще не познакомившись с Юлией, которая после гибели родителей из желанной внучки поневоле превратилась в единственную, горячо любимую дочь, как бы в позднего, долгожданного ребенка, на коего с первых же трагических минут опрокинулись бесконечные чаяния и неумеренные страхи взрослых, Ирина могла себе представить, каково было девочке расти у пожилых «родителей» с их, естественно, устарелыми взглядами на современную жизнь. Нинка бы, с ее независимым, конечно, отцовским — от кого ж еще? — характером и дня бы не выдержала.

Профессор представил жене Ирину в качестве новой сотрудницы Юридической академии, заканчивающей под его руководством работу над кандидатской диссертацией. Татьяна Иосифовна, предупредил он, по образованию филолог, но в школе и трех лет не проработала, ибо с момента рождения сына, а было это в шестьдесят четвертом году, посвятила себя целиком и исключительно его воспитанию. Так что говорить на любые юридические темы за домашним столом можно было без всякой опаски.

По совету Турецкого профессор не стал посвящать жену в ту роль, которую они предложили — ну, как бы вдвоем, по взаимному согласию! — Ирине Генриховне. Пока она будет считаться сотрудницей профессора. Преподает в Юридической академии, готовится к защите кандидатской диссертации, которую подготовила под руководством Семена Викторовича. Но, как человек еще и с высшим психологическим образованием, выразила готовность познакомиться и побеседовать с внучкой профессора, у которой вполне могли возникнуть и чисто возрастные проблемы. Кому, как не специалисту, и помочь девушке разрешить их? Вот так, в этом плане. Говорить об этом Юлечке не надо, просто посидим, попьем чайку, дадим возможность им, может быть, даже и уединиться, поговорить спокойно. Тем более что у Ирины Генриховны своя шестнадцатилетняя дочь, приехавшая на каникулы из Англии, не исключено, что девочкам, если они познакомятся, будет интересно.

«Добрая клуша», как сразу окрестила Татьяну Иосифовну Ирина, не слишком вдавалась в столь сложные материи, ей бы попросту, пусть бы Юлька хоть разговаривала с ней по-человечески, не бурчала, не взрывалась по пустякам и не отказывалась от практически материнских — каких же еще! — забот. Ведь все для нее одной, вся жизнь, которая вот уж и заканчивается, и нельзя, чтобы девочка осталась в одиночестве, не подготовленная к этой ужасной жизни…

Все правильно, включая и эту точку зрения. Старики — одно слово. Со своим, чаще всего непререкаемым, жизненным опытом и своими заморочками. Все такими будем.

И они — взрослые, — сидя за столом, накрытым, вопреки московским обычаям, не на кухне, а «в комнатах», попивали себе чаек, закусывали привезенным профессором тортом и вели неспешный разговор на сугубо профессиональную тему — психологический портрет преступника. Тема диссертации. Осипов разбирался в этой проблеме, и его суждения не казались Ирине неинтересными. «Клуша» откровенно зевала, но старалась держать марку профессорской жены. А Юлия где-то задерживалась. Как это стало обычным в последнее время. Причем без предупреждения и элементарной жалости к «родителям», которые, разумеется, очень волнуются. Был, правда, около восьми вечера звонок по мобильному телефону: «Я занята, освобожусь и приеду». Такие фразы стали типичными, и это ужасно, сетовала Татьяна Иосифовна.

Действительно, какое сердце выдержит этот современный юношеский эгоизм?! И неизвестно, как с ним бороться! Как ему противостоять? Какие еще аргументы искать? Что, вообще, происходит с нашей молодежью?.. И категорический вывод: «Нет, мы такими не были!» Может, оно и верно, но реального выхода такой слишком общий вывод не подсказывает!

Ирина уже решила, что время сегодня потрачено зря. Но щелкнул дверной замок, и из прихожей донесся такой знакомый по сути своей крик:

— Ау! Живые есть?

И тут же в гостиную, где был накрыт чайный стол, вбежала симпатичная, довольно высокая, черноволосая девушка, одетая именно так, как одеваются сегодня тысячи ее сверстниц. Разумеется, сползающая серебристая пряжка ремня ниже пупка с блестящей бусинкой на нем, именуемой, как сказала Нинка, пирсингом; конечно же короткая, легкая блузка без рукавов, обнажающая большую часть спины, вплоть до верхней резинки трусиков; наконец, завернутые до колен белые джинсы.

Высокая кожаная сумка, похожая на торбу, полетела на диван, туда же шлепнулась пухлая папка. Юля походя чмокнула бабушку в макушку, кивнула деду и, хищно поводя острым носиком, быстро обнюхала разрезанный торт. При этом вмиг оценила модную одежду гостьи и вежливо ей кивнула.

— Здрасте… Меня Юлей зовут. А почему здесь сидим? И по какому случаю торжество? Ба, жрать хочу, как собака! Но это — на сладкое, а котлетки нет?

«Родители» огорченно смотрели на своего «ребенка», будто на их глазах совершалось нечто не совсем приличное, кощунство какое-то, которому следовало немедленно дать справедливую и осуждающую оценку. Им было откровенно неудобно перед гостьей, и в то же время они словно бы предлагали Ирине самой убедиться, что их претензии к внучке не надуманные, не случайные!

А Ирина рассмеялась. И на несколько озадаченный, даже недоуменный, чуточку растерянный взгляд девушки ответила, продолжая весело и звонко смеяться:

— Вы даже не представляете, Юля, насколько все на свете правильно!

— В каком смысле? — насторожилась девушка.

— Вчера вечером… — Ирина снова хохотнула. — Ох, спасу нет!.. Сидим с мужем. Поужинали. Он сердится: «Где, черт возьми, Нинка?!» Дочка… немного помоложе вас. Неделю назад из Англии примчалась на каникулы. Ну и к подругам, надо же им «ля-ля-тополя!». А как же? Умчалась — и нету ребенка! Папа наш рычит: «Где дочь?!» А тут дверь… — она опять засмеялась: — Бах! И крик: «Родители! Есть живые? Жрать хочу!» Английское воспитание, а представляете?! Вы извините, что я смеюсь, но ведь, честное слово, — нарочно не придумаешь!.. А муж так и рухнул… «Мама родная, — стонет, — чего деется-то, граждане?!» Ох, сил никаких нет!..

Ирина снова закатилась в хохоте. И через мгновенье они хохотали уже вдвоем с Юлей, будто старались пересмеять друг дружку. Профессор с супругой сидели молча, не совсем понимая, что происходит.

Наконец Ирина успокоилась, достала платок из сумочки и стала промокать глаза, всхлипывая и шмыгая носом, как девчонка.

— Меня Ирина Генриховна зовут… Вместе с вашим дедушкой работаю. Диссертацию пишу. А про вас мне Семен Викторович рассказывал. Вы же дизайнер-рекламист, да?

— В общем, да.

— Я хотела бы с вами, если можно, поговорить. Посоветоваться. Отниму несколько минут?

— Да о чем речь? А что конкретно интересует?

— Нет, вы уж сперва покушайте, а потом… Я недолго. Это, кстати, с моей Нинкой связано. В будущем году колледж в Кембридже заканчивает. Ну и… вы понимаете…

— По нашей части, что ли, хочет?

— Если б я знала! — Ирина растерянно развела руками. — Сегодня — одно, завтра — другое. Говорит, что рекламным бизнесом интересуется. Вот я и… Ну ладно, если вы не возражаете, потом?

— Запросто. Ну, ба, дашь пожрать? — жалобно затянула Юля.

— Господи, пожрать… — сердито, ну прямо как ворона, проскрипела Татьяна Иосифовна. — Иди руки мой! И босиком не бегай, тапки ж есть!

Суровая, однако, у нас бабушка, отметила Ирина. Да и вообще, ситуация как-то стала проясняться. Тем более надо поговорить…

Юля убежала в ванную, Татьяна Иосифовна, решив, видно, что кормить внучку удобнее на кухне, а здесь чаепитие как бы закончилось, поднялась и стала убирать посуду, вынося ее из гостиной. Ирина внимательно посмотрела на Семена Викторовича и спокойно кивнула ему:

— Не волнуйтесь, я думаю, все будет в порядке. Мы поговорим, да я поеду. А завтра решим, как поступать дальше. Не сердитесь на девочку и не хмурьтесь, лучше улыбнитесь ей лишний раз, просто, без всякого повода. И Татьяне Иосифовне скажите. Если моя Нинка стала вполне взрослым человеком — это в шестнадцать-то, тогда что говорить о вашей Юле? Это мы стареем, а они всего лишь быстро растут. Вот так, дорогой профессор…

Он с невразумительным выражением лица пожал плечами, возможно, привычные принципы были дороже очевидного.

А Юлия оказалась вполне понятливой девушкой. И долго объяснять ничего не пришлось. Она сама и предложила, чтобы Нина, да прямо хоть и завтра, подъехала к ним в агентство. А на месте все объяснять и показывать гораздо проще. И коллеги толковые, и готовая продукция — на столах, и заказчик — на телефоне.

Расставалась Ирина с девушкой так, будто они были подругами, ну только одна немного постарше. Но это ни о чем не говорило.

…Выслушав подробный отчет жены, Турецкий погладил ее по щеке и сказал с нежностью, непривычной ему самому:

— А ты, Ирка, большая умница! Именно твой смех разрушил мгновенно все преграды, которые могли между вами возникнуть. Жаль только, что Осиповы, кажется, так ни хрена, — особо, с ударением подчеркнул это слово Александр, — и не поняли! Боюсь, что и не сумеют понять… Пока жареный петух не клюнет… А с другой стороны, не дай бог, чтобы клюнул.

— Шурик, — подумав, ответила Ирина, — можно я тебя попрошу об одном одолжении?

— Валяй, — беспечно отозвался он, обнимая ее, — тебе можно все что угодно. Ты — победитель.

— Пожалуйста, милый, воздержись от предсказаний… А то у меня появилось странное ощущение, что ты, после ряда известных событий последних месяцев, обрел не самый приятный дар предсказывать негативные события. Давай не будем гадать?

— А что плохого в том, если…

— Шуринька, родной мой, — зашептала ему на ухо жена, — одно дело, анализируя, предвидеть и совсем другое — предугадывать, не имея к тому твердых оснований. Ты силен в первом, а вот второго я боюсь. Давай лучше не будем?

— Давай, — охотно и даже со странной, как могло бы Ирине показаться, беспечностью согласился он. Но подумал, что ее желание, как и его собственное, по большому счету, и к великому сожалению, от него самого не зависит… Тут, похоже, какие-то потусторонние силы вмешиваются, не иначе. Пока он всерьез на эту тему еще не размышлял, но, кажется, все к тому идет, и стоит ли говорить об этом Ирке, надо подумать.

Юмор-то юмором, а от какого-то внутреннего неудобства никак не отделаться, увы…

Глава четвертая Узок круг…

1

Филипп Агеев не понимал художников. Впрочем, он их толком и не знал. Точнее, знал, и даже достаточно хорошо, но только одного. И не представлял, как это можно жить годами, ничем по-настоящему не занимаясь, — имея в виду сугубо мужские дела, и при этом жить довольно-таки сносно. Потому что дело, которым занимался Зига, то есть Сигизмунд Веселовский, никаким серьезным ему не казалось. Обычно погожие дни он проводил либо в районе Старого Арбата, в массе таких же, как он, «портретистов», караулящих приезжих жертв, желающих запечатлеть свой неповторимый лик художественными средствами. Либо в парке «Измайлово» в такой же компании.

Филя однажды видел его за работой, специально посмотреть поехал. Зига работал быстро, и карандашные портреты у него получались похожими. Больше всего, конечно, костюмы позирующих. Именно с них, говорил Филе Зига, начинается узнавание. Важный момент. Случалось, заказчик пробовал спорить: мол, чего-то вроде как не очень похож, а? Ну и ответ в таких редких ситуациях должен был снять всяческие сомнения: ну а костюм-то твой? Костюм мой! И чего ты еще хочешь?.. А ведь считался Веселовский еще при советской власти очень способным художником. Но тогда были заказы, масштаб другой, а теперь никто никому не нужен, перебивайся сам, как можешь. Хорошо еще успел на самом переломе, когда и деньги приличные имелись, мастерскую приватизировать. Помог ему тогда маленько Вячеслав Иванович. С этим Зига и остался, хоть не совсем на мели. А рисованные цветными карандашами портреты все-таки приносили какой-то доход. Встречаясь с Зигой, Филя не замечал, чтобы тот нищенствовал, да и много ли холостому мужику, у которого нет и особых потребностей, кроме как выпить с приятелями, надо?

Впрочем, наличествовал и еще один важный и уже сугубо секретный момент. В начале девяностых годов, когда у руля Московского уголовного розыска стоял полковник, а позже уже генерал Грязнов, упомянутый Зига, не будучи нигде официально упомянутым, иногда «помогал» тому искоренять преступность в столице. Главным образом в среде тех, кто имел не совсем традиционную ориентацию.

«Узок круг революционеров», как утверждал вождь пролетариата, и проникнуть в этот «своеобразный круг» мог разве что знаток этого дела. Ну, либо большой и известный любитель.

А команда Голованова, уволенная из доблестных армейских рядов по причине неисполнения, как выяснится только потом, преступного приказа собственного начальства, была приглашена Вячеславом Ивановичем на службу в «убойный» отдел МУРа.

Вот так и пересеклись, в некотором отношении, пути агента Маляра и того же Фили Агеева, простого человека, с которым «тайный агент» и общался, когда в том была необходимость.

Много с тех пор воды утекло. Зига Веселовский, важно потрясая лохматой рыжей бородой и длинными, словно у священника, седеющими волосами, — какой же художник позволит себе сменить привычный глазу обывателя имидж? — продолжал рисовать прохожих то на Арбате, то в Измайлове и к встречам с прежними знакомцами сам не стремился. Это понятно. Но его без труда находили. И он прекрасно знал, что, когда появляется острая нужда в твоих знаниях, поневоле приходится жертвовать своим драгоценным творческим временем. Правда, ради небольшой, но обязательной финансовой компенсации. А в «загашнике» портретиста всегда что-нибудь интересненькое имелось — недаром же он постоянно сидел в самых людных местах! А там — разговоры, слухи, сплетни, — короче, все последние обывательские новости, которые никогда не опубликует ни одно из средств массовой информации, именно здесь имели постоянное хождение. Клад для того, кто понимает…

Когда Филипп увидел, что веселые подружки отправились в мастерские художников, у него сразу же мелькнула мысль отыскать и, если тот жив и здоров, тогда немного и поднапрячь бывшего «человека Грязнова». Где тот живет, Филя, естественно, знал, но никогда не позволил бы себе навестить знакомца в его доме. Кстати, и подъезд у него, кажется, тоже второй. А касаемо связи, есть же телефон, который, правда, мог уже сто раз сменить номер. Но был, помнится, и мобильный. Надо поискать. А может быть, проще прокатиться на Старый Арбат либо в Измайлово. Свежий воздух, приятные лица, масса новых и интересных впечатлений, девушки опять же…

Филя заставлял себя спокойно относиться к молодым девушкам типа тех, за кем ему поручили теперь приглядывать. Лично его привлекали все-таки жизненный опыт и более зрелые формы, где он мог бы в полной мере удивить и своей удалой хваткой, и недюжинной силой. А если и приходилось, общаясь с такими женщинами, за чем-то следить, то лишь за тем, чтобы приятные интимные отношения не переросли нечаянно в некую обязанность.

Ну а эти юные заразы раздражали и словно дразнили. Знал он, что для них, как, к сожалению, и большинства их сверстниц, уже давно нет никаких секретов в сексуальных отношениях, но все равно не мог он никак отрешиться от понимания того, что они же еще дети, черт побери! Может, и старческий маразм определял такой его взгляд, кто знает. Сам он не смог бы ответить себе со всей уверенностью, но был тем не менее непоколебим в своих убеждениях…

Следующие два дня агеевской информации относительно того, как выглядит компания главной фигурантки — Юлии Осиповой, не расширили. Кроме того, что уже было известно от ее подруги Наташи. На Масловку Юлия больше не ездила, а из своего офиса, сразу после конца рабочего дня, отправлялась домой. И никуда по дороге не заезжала. С подругой, похоже, она тоже не встречалась. Наверное, как поссорились тогда в машине, так и не стали восстанавливать сердечных отношений. Но нельзя исключить, что и Наташа, следуя предостережению ночного незнакомца, избегала контактов с Юлией. Правда, Александр Борисович предупредил Филиппа, что именно сегодня к Юлии приедет его дочь Нина и не исключено, что девушки, если между ними установится дружеский контакт и возникнет «взаимное доверие», могут куда-то и отправиться. И вот тут придется понаблюдать основательнее. И послушать. С этой целью Турецкий наверняка, предупредив заранее дочь, сунул в ее сумочку «жучка». Для контроля. Так что работенка была.

Но Нина собиралась подъехать на Нижегородскую где-то к середине дня, и Агеев, не желая «зарабатывать деньги» бездарным сидением на одном месте, посоветовавшись с Турецким, решил пока поискать Веселовского. Благо и много времени на поиск уйти не должно было — «точки» же его давно известны.

Зига священнодействовал в самом начале пешеходной зоны на Старом Арбате, напротив ресторана «Прага». Народу здесь оказалось вполне прилично. Желающих оставить себя на память потомкам тоже. А к Веселовскому так вообще выстроилась целая очередь. И работал он споро, как передовой сборщик на конвейере. Наверняка Зига сейчас испытывал давно забытое ощущение своей нужности людям! И отвлекать его в этот момент высокого творчества с Филиной стороны было бы просто безобразием. Полнейшим отсутствием такта, уважения, наконец, к творческой личности. И Филя не стал бы напрягать творца, да времени оставалось не так уж и много в запасе, — пробки ж, будь они неладны!

И он постарался аккуратно попасться вдохновенному художнику на глаза. И когда тот, подняв взор, увидел Агеева, лицо его немедленно выразило глубочайшее недовольство. Филя показал один поднятый палец — мол, прервись всего на минутку. И тот как-то безутешно вздохнул. Потом положил на свой этюдник грудку цветных карандашей, потянулся и встал.

— Сейчас, подождите минуточку, старые кости расправлю и закончим, — сказал он. — Не могу, курнуть хочу… пару затяжек…

Сидевший на раскладном стульчике парень с типичной такой внешностью братана кивнул и сам полез в карман за сигаретами. А Веселовский, подойдя к Агееву, сказал:

— Здорово, корешок, угости сигареткой.

Филя держал на этот случай пачку дорогих «Давидофф». Протянул и огонек зажигалки.

— Как жизнь? — спросил Зигу.

— Как видишь. Самый лом.

— Слава богу… По-моему, в твоем доме проживает некто Хлебников. Степан или Степаныч. Не знаешь?

— Знаю.

— Кто он?

— Гнида. А чего тебе от Хэ надо?

— Ну, я б сказал, что с этого места желательно поподробнее, но пока воздержусь. До вечера, когда увидимся там, где ты сам скажешь, лады? Телефон не менялся?

— Прежний.

— Когда звякнуть?

— В десять.

— Чего так поздно?

— Мои проблемы.

— Ну пока, — сказал Филя и, отдав Зиге сигареты, — не мелочиться же, а ему еще сидеть, вон их уже пятеро пристроились — отправился к машине. Посмотрев на часы, подумал, что еще повезло с Веселовским, потому что, окажись тот не здесь, а в Измайлове, так быстро не отыскал бы. А время неслось быстро — московские пробки запросто решали все вечные вопросы человеческой жизни, безжалостно съедая драгоценное время. Если б еще Господь не учитывал часы, а может, и дни, и месяцы, и даже годы стояния в пробках, как помогает в этом смысле рыбакам, тогда никто б и не жаловался. А так смотришь, как твоя жизнь утекает, и не знаешь, на кого грешить, кому пожаловаться…

«Хорошо, — размышлял он, едучи по Садовому кольцу в сторону Таганки, — искомый Хлебников — гнида. Пусть и с точки зрения Зиги. Но без конкретных, порочащих репутацию фактов будем пока считать сей выпад Веселовского его личным мнением. Ну, а если, как говорится, тогда уж, извините, и разговор другой… Тогда станем раскручивать дяденьку, к которому зачем-то бегают красивые, легкомысленно одетые молодые девушки… Возможно, что вот тогда беспокойство пожилого профессора и найдет под собой веские основания… Но почему именно гнида?.. Или действительно что-то личное? А что, от этой странной публики всякого можно ожидать…»

Филя испокон веку придерживался самой традиционной ориентации и постоянно благодарил судьбу, которая не обнесла его, что называется, во пиру чашею. Но удовольствие от общения с тем же Зигой Веселовским он считал для себя сомнительным, хотя еще Вячеслав Иванович, знакомя и передавая Агееву своего агента, говорил, что тот всегда работал честно и аккуратно, что, в свою очередь, особо важно для самого агента. Но это ж когда было! Да и понятно, что «нетрадиционникам» в советском обществе жилось несладко. А сейчас проблемы геев в стране, похоже, вообще не существует. Напротив, народ уже традиционной ориентации так и рвется в закрытые гей-клубы! И даже солидные организации, как уверяют «знатоки вопроса», на глазах, бывает, «голубеют». Вот где простор для рэкета! Просто поразительно… И криминалу небось немерено!.. Так что тут наверняка придется вносить еще и соответствующую поправку к информации Веселовского. Ну примерно, как ты это делаешь, когда пристреливаешь новое оружие…

От размышлений оторвал телефонный звонок.

— Привет, Кузьмич, — услышал он голос Александра Борисовича. — Ты где конкретно?

— Подбираюсь к Таганке. На Нижегородской буду, если сильно повезет, минут через тридцать. Есть изменения?

— Нинка договорилась о встрече в районе половины четвертого, так что не торопись, времени у тебя навалом. Вряд ли, думаю, они сегодня куда-нибудь отправятся. Для первого дня знакомства рановато. Но видно будет. Если что, ты уж тогда с них не слезай. Надо будет раздвоиться, немедленно звони, я подъеду. Ну а дальше, как договорились, слушай да пиши. Вечерком познакомимся с информацией и обсудим. Или у тебя собственные дела?

— После десяти. По поводу того художника.

— А-а-а, нашел своего бывшего знакомого?

— Точно так.

— И что слышно?

— Про художника? Гнида.

— Во как?! Интересно! Ты уж тогда поплотнее им займись. А запись просто забрось мне по дорожке, я сам послушаю…

2

Вечером того же дня Нина пожаловалась отцу.

— Слушай, папуля, я думаю, что дальше так дело у нас с тобой не пойдет. Эта твоя дурацкая «прослушка» — «жучок»? «клоп»? как вы их называете? — категорически мне мешает! Я не могу работать, зная, что она лежит у меня в сумочке. Ну будто я какую-то подлость совершаю! Нет, правда, пап! Давай уберем ее? А то я кажусь себе стукачкой… ужасно противное ощущение! Я даже в глаза Юле в какие-то моменты боялась смотреть — вдруг догадается? Это ведь ужасно! Тем более что никаких секретов у нас и не было…

Александр Борисович еще до возвращения дочери домой успел прослушать запись, сделанную Филей Агеевым, и ровным счетом ничего в ней полезного для расследования либо просто интересного для себя в плане постижения характера Юлии не нашел. Тут дочка была, конечно, права. Но ведь суть ее каприза, как понимал Турецкий, в другом. Если ей уже сейчас, когда ничего серьезного не происходит, — просто обычное знакомство! — мешает «жучок», то что будет потом, когда роль прослушивающей техники в плане сбора информации стократно возрастет? Ну, может возрасти? Нинка, что же, так и будет продолжать переживать свою «неискренность»? Вот это и плохо. Значит, она изначально неверно поняла суть своего задания. Ее не «дружбу заводить» с Юлией послали, а попытаться выяснить, что с девушкой происходит. То есть узнать о причинах ее конфликтов с родителями, ну, с дедом и бабкой. Посмотреть, в каких условиях она работает, что делает в свободное время, кто друзья и так далее. Но не более того. И всякие личные Нинкины проблемы к делу никакого отношения иметь не должны. А если ей что-то мешает, то придется сделать так, чтобы эти помехи устранить. Скрыть от нее. Иначе говоря, формально как бы отказаться от прослушивания, а на самом деле не прекращать его ни на миг. В одежде микрофон прятать нельзя, дочь каждый день надевает на себя то, что взбредет ей в голову в последнюю минуту перед выходом из дома, а барахла хватает. Значит, остается все та же сумочка, которую надо каким-то образом передать ненадолго в руки Филиппу, тот мастер прятать «игрушки» подобного рода.

— Другими словами, — пытался объяснить Турецкий жене свою позицию, — если мы не собираемся отказываться от Нинкиной помощи, придется ей, к сожалению, но для пользы дела соврать. И возьмешь на себя эту миссию ты, дорогая. Или мы с тобой попросту выводим дочь из игры. Потому что если она не будет нам помогать, то совершенно определенно может сильно помешать. Увы, такова логика. Думай…

Но вместе с тем другое обстоятельство обрадовало Турецкого, чем он и не преминул также поделиться с женой. Наедине, естественно.

— А наша Нинка-то уже совсем взрослый человек… Ты замечала, что у нее свой, достаточно зрелый взгляд на вещи образовался, на разные события. С одной стороны, вроде бы еще в куклы играть, а с другой — ей уже, оказывается, мешают быть искренней условия игры, продиктованные нами, родителями. Гнетут они ее, видишь ли! Не хочет притворяться! Это у нее уже вполне взрослая реакция. Вероятно, мы зря ей сказали о прослушивании. Но, исходя из собственной практики, да из требований безопасности, в конце концов, могу сказать, что такое ощущение собственного неудобства сохраняется только первое время, и недолго, а потом человек привыкает.

— А разве нельзя обойтись без этой гадости?

— Ира, это не гадость, а суровая необходимость. И мы, к сожалению, не можем рисковать…

Ирина же, как с удивлением увидел Александр Борисович, в данном вопросе полностью разделяла точку зрения дочери.

— Да о каком риске идет речь?! О чем мы вообще говорим?! Права Нина, мне тоже не понравилась эта твоя идея, но я посчитала, что ты, возможно, предложил как бы одноразовый вариант. Для первого знакомства. А постоянно — да ты что, Шуринька?! Я тоже категорически против! Нельзя травмировать психику дочери!

Вот те на! И это называется работать душа в душу?

— Нет, дорогие мои девочки, такой номер у вас не пройдет! Либо мы продолжаем, но в том ключе, о котором говорю я, либо немедленно отказываемся от всяких Нинкиных услуг. Полностью и тоже категорически. И это мое последнее слово!

Александр Борисович не то чтобы открыто возмутился, но твердо высказался в том смысле, что без прикрытия работать дочери не позволит. Каким будет это прикрытие — другой вопрос, но оно обязательно будет. Хотел еще добавить насчет того, что кое-кто, прочитав учебник судебной медицины или прослушав с десяток лекций какого-нибудь доцента, готов возомнить себя крупнейшим специалистом в оперативных разработках. Но… промолчал, хотя и не видел причины скрывать правду. И правильно сделал.

А тут шлея захлестнула Ирину, как говорится, под ее королевскую мантию. Она заявила, что возражает лишь против подслушивания разговоров дочери с Юлией — мало ли какие темы могут найтись у девочек! А сопровождать и наблюдать — это сколько угодно, пожалуйста, кто ж против этого выступать станет?

— Да просто из чисто этических соображений, Шура, ты же ее отец, человек, которого она любит и уважает, и ты не пешка какая-нибудь в юриспруденции, ты — генерал! Нет, Шурик, ты не должен унижать Нину, взрослого человека, сам же только что заявил! А если у девочек вдруг действительно зайдет речь об интимных вещах, как ты потом дочери в глаза смотреть будешь? И что она станет думать обо всех нас, зная наверняка, что ее слушают посторонние люди? Тот же «дядя Филя», например? Да я и сама, зная об этом, от стыда сгорела бы! А у нас ребенок, что там ни говори…

— Я понимаю тебя, но и ты подумай: как это устроить выборочное прослушивание? Это же нереально! А ты, между прочим, как умная и сообразительная мать, могла бы поговорить с ребенком, объяснить ему… ну, ей, Нинке, что мы конкретно имеем в виду. Вот, например, недалеко ходить… Нам уже известно о достаточно сильных переживаниях Юлии после гибели того певца, что из окна выпал. Или ему кто-то «по-дружески» помог, не знаю. Мне ее расспрашивать об этом нет никакого резона, тебе — тем более. Нинка могла бы заговорить о нем, к слову. И естественно, завязался бы диалог. Но то, что потом расскажет мне дочь, я почти уверен, меня не устроит. Ибо мне нужны будут интонации Юлии, то, как она станет пересказывать последовательность событий и собственных своих ощущений. Передать все это в абсолютной точности может только очень опытный человек. А в записи я сам услышу, потому что прокручу ее сто раз. И услышу, скрывает она что-то или нет, врет или говорит чистую правду. И смогу сделать нужные выводы. Но ведь нам же этические соображения не позволяют, так надо вас понимать? А в этом факте, может быть, как раз и скрыта причина всего того, чем мы занимаемся… Теперь по поводу вашего интима… Ну, что? — словно пародируя известного артиста кино, тонким и занудливым голосом произнес Александр Борисович. — Каждый уважающий себя человек имеет право не обсуждать таких скользких с точки зрения общественного мнения вопросов. Сказать: не люблю я этого — и все. — Он безнадежно махнул рукой. — А потом, ты и сама, я думаю, могла бы первой послушать и что-то исключить из записи. Но, в принципе, мы с Филей в жизни уже давно такого наслушались, чего, бог даст, вы никогда не услышите… Нет, я не уговариваю, и ты в этом легко убедишься.

Словом, задушевный разговор не получался. Больше того, он едва ссорой не закончился. Успели вовремя остановиться, но Александр Борисович понял, что каждый остался при своем твердом убеждении.

Впрочем, и вопрос о дальнейшем участии Нинки в расследовании непонятно каких проблем с Юлией тоже не поднимался. Словно бы, уже не обсуждая темы, согласились, что она продолжит свое знакомство, но исключительно лишь в том случае, если сама захочет. Однако никаких заданий она больше не получает. Расскажет — спасибо, не захочет — и не надо, обойдемся собственными силами, хотя это отчасти и усложнит задачу…

И шайбочка микрофона, заложенного в сумку Нины, была лично — и с нарочитой торжественностью! — изъята Александром Борисовичем. Он посмотрел на нее и небрежно, как монету — «орел-решка», — подкинул и бросил на стол, дав понять, что этим актом умыл руки, подобно Понтию Пилату, и никакая дальнейшая информация от Нины его больше не интересует.

— Ты все-таки обиделся, — констатировала Ирина неизвестно с какой целью. Для кого она это сказала? Ведь не спровоцировать же, наверное, хотела! Это было бы с ее стороны сейчас совсем неумно. Или для дочери, которая с удивлением смотрела на родителей: вроде и не ссорились, а что-то уже не так?..

Александр Борисович безразлично пожал плечами.

— Понимаешь ли, — нейтральным тоном, который при желании вполне можно было бы назвать и холодным, объяснил он, — в моей многолетней практике подобных проблем возникало не меньше десятка на дню. И если бы я разрешал себе каждый раз обижаться или, не дай бог, сердиться, я бы давным-давно уже пребывал в психушке. Но, как видишь, я не только жив, но и, за малым исключением, почти здоров. И вероятно, по одной простой причине… точнее, по двум. Когда возникали такого рода возражения и споры, я либо приказывал, и тогда мои указания исполнялись беспрекословно — с учетом любых этических сложностей, — либо отменял одни, заменяя другими. И генеральские погоны, Ириша, здесь, кстати, ни при чем, существует железная логика следствия, которой преступник, хотя речь сейчас не о нем, нередко владеет не хуже нас. А иной раз и лучше, это знает любой грамотный юрист. Потому что иначе мы бы расщелкивали преступления как семечки. Вот так, девушки…

Ничего, пусть теперь думают. Когда он ушел к себе, Ирина осталась — поговорить с дочерью.

3

Кто такой Хлебников? Степан Яковлевич, шестидесятого года рождения, заслуженный деятель искусств Российской Федерации. Звание присвоено в девяносто четвертом году по представлению общественности.

— Какая это общественность, можно себе без труда представить, — скептически сказал Зига, — поскольку главным художественным достижением Степки в те годы были зубоскальские листовки с заметным налетом порнографии, лихо и с остроумной фантазией порочащие славные коммунистические ряды защитников Белого дома. Нет слов, заслужил, он очень старался… Хотя художественного дара не лишен… нет, не лишен, — как бы убеждая себя в этом, дважды произнес Веселовский и окунул нос вместе с пышными рыжими усами в пивную кружку.

«Интересный случай, — размышлял Филипп Агеев, — потомственный гродненский поляк иудейского происхождения, а добавь немного седины, и православный патриарх, надо же!» Ему была известна биография Сигизмунда — еще от Вячеслава Ивановича.

Собеседники сидели в пивном баре «Жигули» на Арбате. Здесь ровно в десять вечера Зига назначил Филиппу встречу. Угощал, естественно, Агеев.

— Ты не объяснил еще, почему гнида, — заметил он.

— А это не какое-то одно, определенное качество характера и не внешний признак. Это, скорее, общая характеристика. Тип, а не типаж. Я понятно изъясняюсь? — изысканным тоном спросил Сигизмунд.

Филипп улыбнулся:

— Но ведь что-то ж должно все-таки иметь место, какое-то основание для такого твоего обобщения? Гнида — понятие весьма конкретное и употребляется не вообще, а в определенных случаях и также по конкретному обычно адресу. То есть в частности. Я не прав?

— Согласен. Зачем он тебе, конечно, не скажешь?

— Обязательно скажу. Если тебе это будет действительно важно. Хотя впутывать тебя в чужие проблемы у меня нет ни малейшего желания. Достаточно посильной помощи и нейтрального отношения. Подробности, как говорится, письмом, отдельно…

Вообще говоря, Филиппу в данном вопросе уже и так здорово повезло, и он, продолжая расспрашивать Веселовского относительно его соседа, одновременно прикидывал для себя вполне реальные варианты дальнейшей своей работы в этом направлении — в смысле, раскрутки заслуженного художника. И раскручивать, как он уже понимал, было что.

Мастерские Веселовского и Хлебникова в доме, издавна заселенном художниками, располагались рядом, в одном длинном коридоре второго этажа. Зига практически жил в своей мастерской, состоящей из собственно студии и еще одной комнаты, где у него была спальня-столовая и отгороженный закуток для кухни и умывальника. Туалет общий, в конце коридора. Но некоторые уже предпочитали иметь у себя персональные биотуалеты. И чтоб самим не бегать и не ждать, если кабинка занята, да и даме иной, которая могла позировать допоздна, а потом боялась ехать в одиночестве к себе домой, эта удобная штука тоже была нелишней.

Такая планировка была характерна для всех помещений. Правда, некоторые жильцы — из «великих прошлых», как можно было бы назвать народных художников республики или Союза, — умудрялись, опять же еще при советской власти, нехитрыми способами, главным образом воздействуя авторитетными письмами на партийные органы, объединять по две мастерские, и тогда площадь была просто шикарной, даже с персональным санузлом. Но не всем, далеко не всем это удавалось. Тут уж шли в ход «особые заслуги».

Зиге своего вполне хватало. А вот Степка появился в доме после смерти Паши Кузнецова, прекрасного графика и очень даже приличного человека, умершего от водки в черные годы перестройки. И въехал Хлебников в его, кстати говоря, спаренную мастерскую тоже под давлением все той же общественности. Московский союз художников не мог устоять перед дружным натиском новых, демократических сил, щедро оделявших своих наиболее активных пропагандистов и агитаторов необходимыми жизненными благами. Вот на этой волне и появился в «клубке художников-единомышленников» новый член товарищества. Никто с ним заводить тесное знакомство не стремился, — дружеские связи, наладившись однажды, уже фактически не прерывались, — да Степка, как его с полупрезрительным «Хэ» именовали здесь, и сам не собирался заводить знакомств. Оно только говорится, что единомышленники, но если по правде, то единомыслия в этой среде никогда не наблюдалось. За редчайшими исключениями, широко и подробно описанными в искусствоведческой, а также художественной литературе, как бы в назидание потомству.

Таким образом, у Зиги имелись все основания заявить, что Степка Хэ, то бишь Хлебников, по большому счету, «вещь в себе», выражаясь устами философа Канта. Но кое-что все же было о нем известно, что и давало право Зиге именовать своего соседа гнидой. Итак, в чем же смысл такого определения?

Дело в том, что любой художник, как правило, редко покидает свою мастерскую. Работа этого требует, если к ней относиться серьезно. Но!.. И в этом большая загадка.

Даже не высовывая головы из окна, не выходя за дверь, не подслушивая и не сторожа в коридоре, любой художник прекрасно знает, что в доме происходит, кто к кому пришел, часто даже, зачем, кто кому позирует, у кого появился выгодный заказ, а кто просто гонит очередную халтуру, и так далее. У кого сейчас есть «бабки», а к кому лучше и не стучаться. Не говоря о том, что семейные отношения тоже не представляют неразгаданной тайны. Кто разносит сведения? Жены, любовницы, натурщицы, уборщицы или сами же художники, неизвестно. Но все всё обо всех знают. Потому и «клубок» — друзей ли, единомышленников — без разницы.

Итак, Степка Хлебников был графиком, но занимался также, правда совсем немного и, кажется, не очень удачно, живописью, в основном портретной. Однако, по его же словам, главным призванием в своей жизни он считал монументальную, настенную живопись, иначе говоря, фреску. Никто толком не знал, какие салоны он расписывает, какие церкви и монастыри реставрирует, поскольку для таких масштабных работ требовалось много времени и подразумевались постоянные, длительные командировки. Степка же предпочитал проводить свое рабочее время у себя в мастерской. И там у него постоянно собирались разнообразные компании, в которых были замечены как солидные люди, приезжавшие с шоферами на дорогих иномарках, так и молодые, красивые девушки.

Злые и завистливые соседи по дому не сомневались, что Хлебников устраивает у себя попросту вечеринки знакомств, где уставшие от непосильного бизнеса «папики» выбирают себе единовременных подружек. Возможно, и так, но лезть со своими подозрениями к Хлебникову или стучать на соседа в правоохранительные органы никто не собирался. Причины не было. Никто у Степки никогда не шумел, не орал, не бранился и не бился в истерике, посетители вели себя сдержанно, девицы тоже были достаточно скромны. Так что и придраться было не к чему. Когда же все-таки вопросами донимали, Хлебников приглашал «общественность» к себе в мастерскую и, разливая по рюмкам коньячок, демонстрировал эскизы и наброски, композиции и портреты вроде бы и разных, но при этом отчего-то очень похожих между собой молоденьких девушек и пожилых мужчин, по его словам, приготовленных для того, чтобы в любой момент перенести их на сырую штукатурку. Большинство натур были обнаженными, хотя какая-то видимость одежды — в виде почти прозрачных накидок и хитонов присутствовала. По мнению художника, от этих стилизованных, нарочито удлиненных, как на старинных иконах, фигур и лиц — сплошь голубоглазых и нежнокожих, — должно так и веять на зрителя благородством, кротостью и покоем. Живопись, конечно, с точки зрения профессионала, не бог весть какая, но раз уж имелась и в ней потребность, значит, были и деньги. Да и не всем же, в конце концов, быть Васнецовыми да Кориными! Вот на этом разговоры, как правило, и заканчивались.

Но не так давно, где-то с год назад или чуть больше, открылась еще одна грань Степкиного таланта. Кто-то каким-то образом узнал, и побежало по этажам известие о том, что Хлебников, оказывается, открыл в Интернете, распространившем в последнее время свое влияние буквально на все стороны жизни «дорогих россиян», свой личный сайт знакомств. И назвал его в полном соответствии с современными требованиями молодежи, «Flirt & Love». Причем, что любопытно, он предлагал людям разного возраста и интересов познакомиться не только виртуально, но и если появится желание, то и вполне реально. Для этого обитатели сайта знакомств могли встретиться в «домике», то есть в его мастерской, где имелась chill-out — ну, чиллаут, по-русски говоря, комната для свиданий, в которой можно было уединиться и поговорить по душам о чем угодно, отдохнуть, выпить и решить, стоит ли продолжить знакомство дальше.

Так что это? Публичный дом? Бордель «На бегу»? Нет, просто конкретная возможность укрепить знакомство, начатое по переписке в Интернете, либо отказаться от него. Плата небольшая, скорее, символическая: для того, кто завис в Сети, какая-нибудь тысяча-другая баксов проблемы не составит. Зато масса выгоды. И в первую очередь реальная возможность не впасть в горькое разочарование, не нарваться на обман, на жульничество, мошенничество или насилие, на проявления садизма или педофилии и так далее.

Вот такой новый бизнес все больше захватывает умы и чувства россиян, ищущих для себя душевного спасения.

«Да, да, — заявляет в своем сайте Степан Хлебников, — это для вас сегодня самая лучшая и, кстати, максимально безопасная возможность убежать от одиночества! Зарегистрируйся, заполни анкету — и в путь! В поиск! Вам предлагается поистине виртуальный рай!»

И с ним согласны — это ж только представить! — миллионы пользователей Интернета, не соображающие, что они тем самым попадают в ловушку одиноких сердец…

Последний пассаж погрустневшего Сигизмунда поверг Филю почти в священный трепет. Подумал: а ведь сечет мужик! И по большому счету! Но почему ж все-таки гнида? На этот простенький вопрос до сих пор ответ так и не прозвучал.

— Почему?.. — многозначительно пробормотал Зига, резко отодвигая от себя бессчетную пустую кружку и вопросительно глядя на Филю, который только-только расправился со второй. — Понимаешь?.. Если мужик занимается в открытую сводничеством, что именно так, то он не может не иметь в этом грязном деле своего о-очень солидного интереса. А мы разве не понимаем, что это такое? Тоже своего рода рэкет. И почему тогда еще и не шантаж, а? И как иначе ему деньги зарабатывать? Все равно, что б ни говорили, что б у него за плечами ни было, а художник-то он — говно. И это правда. Но как цветет! А на чем, я тебя спрошу, лучше всего растут цветочки? Вот мы и вернулись к тому же самому… к удобрению… И вообще, я терпеть не могу профессию сутенера. Тебе все еще что-нибудь непонятно?

— Понятно, — вздохнул Филя.

— А раз понятно, закажи еще, горло сохнет…

За пивом дело не стало. Но, слушая «мудрые речи» Зиги, Филипп неожиданно пришел к выводу, что лучше, чем в мастерской Веселовского, ему нигде наблюдательный пункт не оборудовать. Тем более что Зига все дни проводит на улице, на пленэре, как они выражаются. А в качестве кого появиться в доме? Так проще простого, родич из Гродно, поди проверь! Уж изобразить из себя сугубого провинциала, пугающегося московского шума, — это Филя умел, да еще и с артистическим блеском. Так что, если Александр Борисович одобрит идею, приезд «родственника» можно будет осуществить да хоть прямо и сегодня… Нет, сегодня уже поздно, решил Агеев, двенадцатый час на дворе, пора закругляться, а вот завтра, с первым утренним поездом из Белоруссии прибыть вполне реально. С чемоданом, полным «игрушек», которые можно будет попозже «устроить» в надежных местах. И посмотреть, и послушать…

Да, вот так, запросто? А что? Ну и пусть несанкционированное проникновение на чужую жилплощадь. А про оперативную необходимость слышали? Да к тому же и афишировать свое проникновение нет никакой надобности. А когда нужда появится, вот тогда можно будет попросить помощи, скажем, в МУРе, у Владимира Михайловича Яковлева, его начальника, генерала. Не откажет — и по дружбе, и по старой памяти. Уж это кому, как не Александру Борисовичу, и знать-то?

Оставалось только заручиться согласием самого Зиги…

И, чтобы не откладывать дела в долгий ящик, Агеев набрал номер Турецкого, естественно, заказав Веселовскому очередную кружку. Заслужил мужик. Но пусть и еще послужит…

Александр Борисович не спал и не удивился столь позднему звонку. А спросив откуда и узнав, что из пивного бара, удовлетворенно хмыкнул:

— Молодец, завидую! Какие мысли осенили?.. Да, кстати, нам бы завтра с утра пораньше обсудить кое-что. Тут некоторые сложности появляются. Поэтому, Филя, если не возражаешь, давай встретимся в конторе около девяти.

— Нет проблем. Но сейчас вопрос в другом. Есть возможность подобраться почти вплотную. — И Филипп, поднявшись и кивнув Сигизмунду, что отлучится на минутку, отошел подальше, чтоб художник не слышал его разговора. Придется ведь еще и его уговаривать. И вряд ли это окажется просто.

Агеев вкратце изложил свои соображения, подкрепив их информацией от Веселовского.

Александр Борисович после не самого приятного, по правде говоря, разговора с женой и дочерью по поводу этических соображений в пользу отказа от прослушивания нашел в речах Филиппа неожиданную, но, что важнее, чрезвычайно важную поддержку. Ну, конечно! Это надо сделать обязательно! Это большая удача!.. А как отнесется сам художник?

— А вот это еще вопрос. Но я попробую, на Вячеслава Ивановича сошлюсь, в конце концов. Да и ненадолго операция-то. Я потому и звоню так поздно, что Зига сидит рядом, разговор может быть очень удобным.

— Филя, обеими руками «за»!

— Тогда узнай, когда приходит из Гродно утренний поезд на Белорусский вокзал, я совершенно не в курсе, и перезвони мне. Отсюда и будем танцевать, тогда назначим и время в «Глории».

— Слушаюсь, товарищ капитан! — рассмеялся Турецкий.

Филипп не успел вернуться на свое место, как запел его мобильник.

— Филя, ранний есть около десяти. Гродненский, естественно.

— Ну и отлично, встречаемся в девять. Только не смейся, когда меня увидишь.

— Это почему?

— Так я ж и говорю: увидишь. Пока.

А вот Сигизмунду пришлось объяснять нужду долго и подробно, пока тот не врубился, что его собственная роль в данном случае сведется лишь к тому, чтобы представить Филю вахтерше своим дальним родственником, который недельку поживет в его мастерской, и не больше.

Все-таки он понял, что его характеристика соседа Хлебникова дошла до сознания правоохранительных органов. И, не будучи склочником и кляузником по духу, он тем не менее старался, может быть и в силу своей нетрадиционной ориентации, как можно меньше общаться с неприятными людьми. А Степка как раз и был из неприятных. И если его возьмут в конце концов за причинное место, то польза будет всем. Несмотря на то что сам Сигизмунд за счет соседа расширяться не собирался. Хотя и мог бы, как старожил.

Одним словом, он согласился помочь расследованию. Причем не выпрашивая себе каких-то дивидендов. Но, во избежание возможных дальнейших обострений в доме художников — те же вахтерши там, уборщицы, прочие — Зига все же намекнул, что не возражал бы и против некоторой оплаты услуг. Филя только руками развел: какие разговоры?! Обязательно! Двух мнений нет. Да и вообще, как ситуация подскажет, наверняка еще и какая-нибудь конкретная помощь понадобится, так что об оплате можно не беспокоиться. И о порядке тоже.

На том и завершили разговор, договорившись, что Зига до появления Филиппа дом не покинет. Надо же, чтоб хозяин встретил дорогого родственничка лично! Иначе могут возникнуть подозрения, лишние вопросы.

4

Утром Турецкий, озадаченный несомненно дорогим, но безвкусным «убранством» Агеева, рассказал о своем вчерашнем разговоре с собственным семейством, продолжая при этом окидывать Филю с ног до головы ироническим взглядом. И причина, разумеется, была более чем…

Филипп оделся для выхода с потрясающей воображение роскошью. Ярко-желтые, на толстенной рифленой подошве ботинки явно «забугорного» происхождения, какие были в моде в пятидесятых годах прошлого века, ознаменованных приближением незабываемой «оттепели» и появлением знаменитых московских стиляг. Джинсы на Филе были белыми до голубизны, тесными в коленках, а книзу представляли собой широченный матросский клеш. Пиджак был черного бархата. А сквозь светло-розовую сорочку с шикарным желтым галстуком предательски просвечивали синеватые полоски тельняшки. Два больших желтых чемодана на повизгивающих колесиках, подобранные, очевидно, под цвет ботинок, были подозрительно пустоваты. Но у каждого, известно, свой бизнес, кто возит оттуда сюда, а кто — отсюда туда. Довершали эффект большие, квадратные, на две трети лица, светозащитные очки саламандра. Да, и еще толстенный бумажник заметно оттопыривал внутренний карман пиджака, как раз под кокетливо кудрявым, розовым платочком, букетиком торчащим из левого наружного кармашка.

— Ты плохо спал? — перебил самого себя, наконец, «тактичным» вопросом Александр Борисович.

— Нет, а что? — с таким знакомым «местечковым» акцентом спросил Филипп. — Это ты, наверное, — с ударением на «о» — по поводу одежды?

— Ну, — неуверенно пожал плечами Турецкий, — хотя бы… Ты, кажется, собирался быть там своего рода «невидимкой»? — и не выдержал, расхохотался.

— Не вижу ничего смешного, — словно обиделся Филя. — Вот сейчас, когда ты приглядишься, я надену обычную робу, и ты меня больше вообще не заметишь. То есть я стану маячить у тебя перед носом, но ты отнесешься ко мне, как к мухе, которая мельтешит неизвестно зачем. Пари?

— Это тебе не со мной, это тебе с Иркой такие вопросы надо обсуждать. Тонкая психология восприятия, да?

— Что-то вроде того. Мне надо хорошо блеснуть — и исчезнуть. Чтоб они тут же потеряли ко мне всякий интерес. Чтоб я мог лампочку, к примеру, на потолке в коридоре заменить, и никто б на это не обратил внимания. Или еще что-нибудь необходимое привинтить. Сделаться незаметным, Сан Борисыч, это значит стать для всех без исключения привычным. Есть, понимаешь, такой принцип.

— Сильный ход, — сдержанно согласился Турецкий. — Особенно с тельняшкой… Высший местечковый шик! Вы, надеюсь, из графьев?

— А то! — многозначительно подтвердил Филя. — Понимай правильно, Гродно всегда считался истинной Европой. Ну… ближе к задворкам.

— А ну как документом поинтересуются? Чем будешь отмахиваться? Как тот боцман у Станюковича? Ну, который часы имел накладного американского золота, а когда кто интересовался пробой, сразу бил в морду, вот так, да?

— Зачем? — гордо возразил Филя. — На этот случай документ имеется, — он сделал ударение на букве «у». — Только всем, без разбору, предъявлять не рекомендуется. Гляди! — и достал паспорт гражданина Белоруссии. С собственным фото, пропиской в городе Гомеле и массой разноцветных виз европейского, азиатского и обоих американских континентов.

Изумленный Турецкий полистал, покачал головой:

— Слушай, откуда?!

— Было дело, — небрежно бросил Филя. — Нужда заставила. Хорошая липа, да?

— Но это только профессионал, наверное, поймет.

— Вот им и не надо показывать, а вахтершам, горничным — в самый раз.

— Но почему Филлистрат Абрамович? Разве есть такое имя?

Филя пожал плечами:

— Не знаю, где-то прочитал. Может, ослышался. А мне понравилось. Между своими — все равно Филя. Так что предупреди, чтоб не удивлялись.

Отсмеявшись, Александр Борисович доложил «агенту», уходящему «в тыл врага», что Ирина сумела, несмотря на собственное несогласие, объяснить дочке, в чем заключается подлинный смысл ее задания. И, что самое удивительное, Нинка поняла. Но тем не менее, решив избавить ее от нервного напряжения, Турецкий ту шайбу в сумку не вернул, заявив, что прослушивание отменяется, как ни жаль, но меры по охране все равно приняты будут и чтобы она ничему не удивлялась, неожиданно встретив знакомого человека. А сам, тайно, разумеется, от женщин, все-таки вколол в шов на днище сумки булавочку с терракотовой головкой, на которую не реагирует металлодетектор.

Такие микрочипы — штука достаточно дорогая, чаще всего японского производства. В свое время Денис Грязнов постарался обеспечить коллег-чоповцев самой лучшей специальной аппаратурой, ибо прекрасно понимал, что от качества технического обеспечения любой операции напрямую зависит как успех в расследовании, так нередко и жизнь каждого сотрудника.

Изучавший философские течения Востока, Денис Андреевич нередко приводил высказывание древнекитайского полководца Сунь-цзы, жившего еще в четвертом веке до нашей эры и написавшего знаменитый трактат «О военном искусстве», который долго служил основой военной доктрины Китая и Японии: «Знать наперед намерения противника — это, по сути, действовать как Бог!» Мудро, хотя сегодня может показаться и банальным. Но ведь все ныне банальное когда-то же было откровением. К счастью, не нами сказано…

В принципе, использование тайной звукоснимающей и звукозаписывающей аппаратуры и вообще многочисленных технических средств скрытого наблюдения и съема информации, если речь не идет о чисто охранных системах, функционирующих в учреждениях и на производстве, без соответствующей санкции прокуратуры недопустимо. Так говорит закон. И кстати, несанкционированная, скажем, видео— или аудиозапись доказательством вины обвиняемого в суде служить не может. Однако практика показывает, что «запретной техникой» все равно охотно и практически постоянно пользуются, и не только сотрудники правоохранительных органов, частных структур, но и преступники. Не сдерживаемые, между прочим, никаким законом. Как справедливо замечают авторы многочисленных учебников и инструкций, мощь интеллекта — совсем не аналог морали. А настоящий, высокий профессионализм — по определению? по понятиям? — вообще не стыкуется с моралью. Тезис, естественно, в чем-то и спорный, но не лишенный истины.

А действительно, может ли, скажем, сама мать-природа, например, отличить добро от зла? И каким образом? Ведь та же извечная добыча пропитания для жертвы — зло, а для голодного — добро. Да и человечество на протяжении веков не раз полярно меняло свои представления об этих кажущихся вечными понятиях. Вчерашний спекулянт, то есть тунеядец и враг справедливого, социалистического общества, нынче оказался его единственной фактически надеждой и опорой, поскольку определяет средний класс, чего еще надо? Недаром же мудрый Восток изрек устами кого-то из своих философов, что, когда бредущий караван поворачивает в обратную сторону, хромой верблюд оказывается первым.

А касательно закона, как это ни печально, но по сей день прав великий российский историк Николай Карамзин, посетовав, что несовершенство законов российских компенсируется необязательностью их исполнения. Вот и сотрудники «Глории», подобно другим своим коллегам из многочисленных частных охранных и розыскных предприятий, охотно пользовались в работе «запретной техникой». Особенно часто это приходилось делать в губернских городах, где собственной агентурой, как правило, никто не располагал, а на местных «правоохранителей» с их провинциальными «источниками» определенно положиться было нельзя. За редкими исключениями. Нарушали? А это как посмотреть. Ведь знать намерения противника значит и действовать как Господь наш, Вседержитель. И тут опять же древний китаец несомненно впереди планеты всей…

Александр Борисович не строил иллюзий и прекрасно понимал, в отличие от своих женщин с их морально-этическими заморочками, что, раз уж решили привлечь Нинку к «игре», ей должна быть постоянно обеспечена безопасность. Ну а в каком направлении развернутся события, это уж ситуация подскажет. Дочери даны некоторые рекомендации, как вести себя, о чем спрашивать, а о чем вообще не говорить. Короче, видно будет. У них встреча снова в районе трех-четырех, а потом Юлия собиралась куда-то уехать. Сказала Нинке, что по своим, личным делам. Что за дела, скоро узнает Агеев.

Филипп обрисовал в общих чертах свою предполагаемую деятельность и передал магнитофонную запись вечернего его разговора с Сигизмундом в пивном баре, попросив Макса потом обратить внимание на информацию о сайте Хлебникова, открытом тем в Интернете. Наверняка, если основательно пошарить, можно будет обнаружить немало интересного.

На том и расстались. И в начале одиннадцатого Филипп на такси подъехал к дому художников на Масловке.

День был жарким уже с утра, и на лавочках у подъездов наблюдалось немало отдыхающего народу. Явление гостя из Гомеля не прошло незамеченным. Особенно привлекали внимание яркие чемоданы с массой наклеек, специально подобранные под цвет обуви. Агеев, демонстрируя известный по анекдотам акцент, уточнил у местных старожилов, в каком подъезде и в какой квартире проживает его родственник. И, когда ему общими стараниями подсказали, что здесь не квартиры, а художественные мастерские, «понятливый» гость из Белоруссии достал из бархатного пиджака крохотный мобильный телефон. Долго ковыряясь в кнопках, набрал номер и с тем же неподражаемым акцентом радостно сообщил, чтоб все слышали:

— Алё, Зига? Таки я приехал! Вже тут, шоб я так жил! Вийди из подъезда, я хочу тибе таки видеть!

А уж изумление Сигизмунда было куда более искренним и бескрайним. Вчера в баре он сидел с нормальным мужчиной, который, правда, занимался, ну скажем так, не самым приятным и интересным, или, вернее, почетным в представлении Зиги делом. Сегодня же перед ним стоял человек вообще с другой планеты. И представлялся родственником. По дальней семейной линии, тянущейся от Ядвиги Брониславовны, двоюродной сестры Зигиной прабабушки — Леопольды Казимировны, урожденной графини Потоцкой. Это было Филей заявлено вслух и с заметным апломбом, на тот случай, чтоб все во дворе знали, что панове Веселовские абы с кем не роднились. Ну а про то, что графы Потоцкие никогда не проживали в Гомеле, так кому об этом известно?!

К чести Сигизмунда, тот понял юмор и поддержал игру, спросив, как жизнь и кто из родственников еще живой, а кто «вже таки отошел»?

О-о-о! Филлистрат Абрамович, а для своих Филя, так представился окружающим Агеев, мог бы теперь многое рассказать. Но всему свое время. И, подхватив повизгивающие чемоданы, он заторопился вслед за Зигой в подъезд, где еще предстояло познакомиться со строгой вахтершей.

Тетя Варя, пожилая, но активно молодящаяся женщина, сузив сухие губы наподобие куриной гузки, выслушала сперва объяснения Сигизмунда, который при ней, чтоб видела, передал своему родственнику дубликат ключа от мастерской. Затем пришла очередь Фили, которому она заявила, что здесь занимаются искусством и поэтому шуметь и распивать спиртные напитки запрещено. Но при этом, проводя инструктаж, она как-то стыдливо посматривала в сторону, отводя взгляд от Сигизмунда, будто сама не верила тому, о чем говорила. Вот, собственно, и весь ее инструктаж.

А еще, добавила она, только что была, но временно ушла домой уборщица, которая снова придет к середине дня, чтобы продолжить уборку творческих помещений. Ее зовут Катериной. Она девушка шустрая, услужливая, и если надо сбегать в магазин, чего-то купить или там в чем-то помочь, можно попросить, она сделает. За что не грех и отблагодарить. Сказано было бегло, словно между прочим, и Филя не успел до конца уловить: с осуждением или прозрачным намеком? И вообще, кто она, тетя Варя, — грозный страж или бандерша? Это важный вопрос. Но когда Филлистрат Абрамович, как очень понимающий и вежливый человек, прибывший из другой, пусть и братской, страны, наклонился и попытался поцеловать тете Варе ручку, это было воспринято ею с некоторым испугом. Из чего Филя немедленно сделал вывод, что здешние художники, наверное, очень дикий народ, если пожилые женщины боятся элементарных проявлений вежливости. Интересно, а какого мнения о них услужливая девушка Катерина?..

А вот как раз об этом, проведя Филю к себе в мастерскую, сказал, состроив брезгливую физиономию, Зига, который сразу собрался уходить на «службу». День сегодня будет жарким, и лучше его провести не в городе, а в тени, среди зелени, в Измайлове. Филя пообещал к его возвращению сообразить ужин. Как бы в качестве аванса. Сам же решил подключить «услужливую девушку», раз она такая «шустрая», по определению суровой тети Вари, а по мнению Зиги, развязная и прилипчивая, и еще она охотно подрабатывает натурщицей. Что, вероятно, было совсем ужасно. Ах, ну конечно, точка зрения Зиги и не могла быть иной — вот тут уж точно — по определению. А тетя Варя наверняка все же намекала — она успела разглядеть толстый бумажник приезжего гостя, когда тот вынимал свой паспорт, украшенный многочисленными разноцветными печатями, чтобы предъявить ей. К слову, паспорт у нее никакого подозрения не вызвал, да и с какой стати? Зато теперь все законно. На три-четыре дня — сколько придется провести «в гостях»? — покой, во всяком случае, обеспечен. Если вести себя творчески — не шуметь и не распивать. А с кем? Совместно с Катериной? Не с Зигой же!.. И уж, во всяком случае, не с Хлебниковым! Хотя… одну минуточку! А почему нет?.. Кому может помешать развязный, но по-провинциальному щедрый приезжий, какой-то там седьмой воды на киселе родственник соседа? Можно и подумать. Если соответственно карта ляжет.

А может, и не стоит?

Но появившаяся час спустя Катя, очень, как оказалось, приятная «натурщица» и вообще, убедила «родственника Зиги», что обязательно стоит, и как можно скорее. Видимо, предупрежденная вахтершей, она постучалась в дверь и вошла, не дожидаясь приглашения, так решительно, что Филя понял: она тут повсюду своя. И это хорошо. Значит, если правильно расположить ее по отношению к себе — можно будет без особых трудностей, ну, если не веревки вить, то обеспечить хотя бы сообразительную помощницу. Девушкам такого рода, с лукавыми, вспыхивающими от любого двусмысленного намека глазами и авантюрными задатками в характере, любая задачка либо участие в деле, отдающем загадкой, не только приятное развлечение, но и необходимый допинг. Так почему не поиграть?.. К тому же это лишь по первому впечатлению она девушка, а было ей наверняка никак не меньше тридцати. Всегда есть масса мелких, почти неразличимых «значков» на лице, на шее и руках женщины, по которым опытный глаз легко определит ее возраст. И никакие подтяжки здесь не обманут. Кстати, едва Филя намекнул, что, пока, мол, суд да дело, неплохо бы отметить его приезд в Москву в тесном, так сказать, кругу, в смысле без участия тети Вари, как быстрая в движениях, словно вся на шариках, уборщица призывно зарделась, причем не от смущения, а от предвкушения — уж это без подсказки понял Агеев. А что касается тети Вари, то ей вполне хватит и толстого куска торта к чаю, который вот прямо сейчас сбегает и купит в магазине напротив сама Катенька. Ну и еще кое-что, без чего приятные встречи не обходятся, ведь так? «Ведь так!» — охотно подтвердила заманчиво улыбающаяся девушка.

«Условно говоря, девушка… — успокоил себя Филлистрат Абрамович, сильной, но трепетной рукой, как бы невзначай, прижимая к себе крепенькое бедро шустрой Катерины и слушая ее затаенно переливчатый смешок. Так смеются очень счастливые люди и детишки, выходит, что же, девушка „поплыла“? Решила, что счастье ей улыбнулось? Кто знает, но разочаровывать ее не стоило. Нет, не стоило. Правильно было подмечено светлой памяти Денисом Андреевичем, что человечество, смеясь, расстается со своим прошлым». Впрочем, Филе было невдомек, что Грязнов-младший цитировал Вольтера, да и какое это теперь-то имело значение? Куда более важным оказалось то, что «человечество», если у него и было когда-то «прошлое», давно с ним рассталось, а теперь тихонько и страстно повизгивая-постанывая, заперев предварительно дверь, ошалело, без всякого удержу целовалось с приезжим важным дядькой, который на поверку оказался таким простым, ласковым и сильным. Да уж, силушкой Господь и бывший тренер Филиппа не обидели. И требовательные, порывистые телодвижения Катерины определенно указывали на то, что ей бы и в магазин пора сбегать, и от плывущего прямо в руки наслаждения уже не хотелось отказываться. А кроме того, еще и с уборкой она не закончила.

Сосед, Хлебников этот, с утра работал и мешать ему не велел — строг! А к обеду собрался куда-то на час-полтора убыть, вот и просил перенести сегодня время уборки его мастерской. Но там все равно заботы немного, заверила Филю Катя, полагая, видимо, что ему теперь и такая ее задержка пришлась бы не по вкусу, — пылесосом пройтись да пыль от гипса и цемента, которые в соседних помещениях, у скульпторов, постоянно в работе, с мебели стереть. Повсюду эта пыль, никуда от нее не денешься, вот и приходится, считай, каждый день с пылесосом да влажной тряпкой. Но хоть платят. А к мольбертам своим, к планшетам и полотнам, к ним Степан Яковлевич даже и близко подходить запрещает. Так что с них и стирать ничего не надо.

Это было очень удачно, что Кате предстояла уборка у соседа. Лучшего способа проникнуть в чужое помещение трудно и придумать. Но вот стоит ли с ходу ставить девушку в известность о своей миссии, тут надо прикинуть. А вдруг это ей не понравится? Нет, окончательно пришел Филипп к выводу, с удовольствием потискав сладко податливую Катерину и доведя ее тем самым до известной точки кипения, после чего отпустить проказницу просто так в магазин было бы грубейшим неуважением к ней — есть ситуации, в которых мужчины, как, впрочем, и женщины тоже, на полдороге уже не останавливаются. Требовалось срочно закрепить вспыхнувшие чувства чем-то более существенным, нежели обжигающие поцелуи и тесные объятья темпераментной девушки. Иначе к чему и затевать-то было все эти охи-стоны?..

Катерина, вырвавшись из рук Фили, ухватила его за рукав и решительно потащила в соседнюю, жилую комнату, где у стены стояла широкая тахта, застланная ковром. Все она тут знала, все, видать, через ее руки проходит. Ну а синий халат да коротенькое платьишко под ним — разве ж это преграда, если совсем уж невтерпеж от нахлынувшей страсти? Кстати, Филе и самому следовало переодеться. Вот так оно и сошлось…

А в магазин еще успеется, он круглосуточный. Эту ценную информацию, закатывая от восторга глаза и в полном изнеможении выдала шепотом Катерина. Филя был с ней в данный исторический момент абсолютно согласен. Ситуация находилась, что называется, под контролем, важно лишь не упустить время…

Одним словом, к середине дня, когда первый акт тесного знакомства подошел к концу, Агеев принял окончательное решение: не темнить! Благо и Катерина, как он видел, не испытывала к нему никаких иных чувств, кроме искренней и глубокой благодарности. Даже очень глубокой, если говорить по правде. Филя прекрасно знал свои возможности и в совершенстве владел некоторыми секретами обольщения, познав которые отдельные женщины, по их же словам, не мыслили своего дальнейшего существования помимо такого опытного, а главное, щедрого любовника. Ну, примерно как та классическая квашеная капуста, которую грешно есть помимо водки.

И тогда Филипп открыл «страшную тайну» своего здешнего появления. Вопреки его некоторым ожиданиям, у девушки не возникло не только протестов против такого нехорошего, даже и обидного в чем-то обмана, но, наоборот, она вдруг преисполнилась чувства собственной значимости в подготовке ответственной операции по… Это не важно, что за операция и в чем ее смысл и толк. Главное, Катерина сразу поверила, что Филя — именно тот агент, которого она постоянно видела в телевизионных сериалах: скромный, сильный, вроде бы незаметный, а главное, ой какой сла-аденьки-ий! И он — совсем рядом, руку протяни, и он твой!..

А Филипп лишний раз убедился, насколько все же узок, оказывается, круг революционеров, готовых немедленно стать на защиту довольно-таки мифической справедливости, достаточно только их приманить чем-нибудь… ну, скажем, приятным общением, как в данном случае. Разрешить им почувствовать свою хотя бы малую причастность пусть и к опасному, зато государственному делу. Старая, на протяжении более семи десятков лет державшаяся закалка, по идее, уже действовать прекращала, но все равно еще долго будет давать о себе знать. «Кому как, а нам — на пользу», — успокоил себя Филя, прекрасно понимая, что уборщица Катя никоим образом в случае его разоблачения не пострадает, ибо теперь уже поневоле вступает в дело его мужская честь, черт побери! Да и совесть тоже имеет место быть.

И потому еще до того, как девушка сбегала в магазин за покупками, вместе, разумеется, с Филей, она, проверив мастерскую Хлебникова на предмет присутствия там посторонних лиц, что не исключалось: у Степана частенько ночевали его знакомые и со своими девицами, и с натурщицами, и просто сами по себе, в мужских компаниях, — провела туда своего нового, можно сказать, сердечного дружка. И пока она старательно гудела пылесосом, смывала с пола разноцветные пятна гуаши, которой частенько пользовался художник, шлепала тряпкой по различным мебельным поверхностям, Филя внимательно ознакомился с расположением комнат, лежбищ — вероятно, для интимных бесед, и прочих закутков типа кладовок. Осмотрел несколько десятков больших, в красивых золоченых рамах, картин, на которых были изображены довольно-таки грубоватые, но забористые эротические сценки с возбуждающими воображение женскими позами. Ну, понятно, для быстрого поднятия нужного настроения. И заметил, что господин Хлебников тот еще фрукт. В каждой комнате у этого ловкача были установлены почти незаметные для постороннего глаза видеокамеры. И проводка соответствующая сделана к источнику питания. А работать камеры начинали, когда в комнате включался свет, — совсем простое устройство. Значит, нечего тут и мудрить, надо просто грамотно подключиться и качать себе информацию.

С этой целью Филя позвонил крупному специалисту по электронной части, своему коллеге Николаю Щербаку, в «Глорию». А тот подробно объяснил, что надо сделать, чтобы даже хозяин не заметил постороннего вмешательства. Но добавил, что раз уж такая аппаратура стоит, значит, и информация скачивается, другими словами, она где-то там же, рядом. Надо узнать только, где хозяин ее хранит, и одолжить на самое короткое время. Ибо, может быть, она представляет собой серьезный компромат на посетителей «домика». В том числе, не исключено, и на девочек, которых «старый козел» наверняка именно этим материалом и удерживает в повиновении. Они ж ведь, по их собственным словам, и не бегали бы, да… есть, значит, какие-то иные обстоятельства, которые оказываются сильнее их внутреннего протеста. А этот опытный сутенер, время от времени подкладывая их под нужных ему клиентов из гостей — посетителей его сайта в Интернете, использует эти записи для дальнейшего шантажа. Все это было разумно. И Филя, воспользовавшись стремянкой хозяина, быстро проделал ту работу, которую ему буквально продиктовал Николай.

С аудиозаписью было проще — несколько «жучков» Филя устроил в корпусах электрических розеток.

А о том, что в одном из своих чемоданов Филя привез в мастерскую соответствующую аппаратуру для приема и записи, снятой с приборов информации, тут он решил пока промолчать и не говорить Кате: лишние знания только жизнь отягощают, и, как любит повторять Александр Борисович, «во многой мудрости много печали… и кто умножает познания, умножает скорбь…». Говорит, царь Соломон так сказал. Мудрый был человек, но Филю это не колыхало, он Библии не читал, ибо в молодости времени не было, да и нужды, а теперь столько других проблем, что буковки забудешь. Совсем, как тот генерал из анекдота, который явился на прием к офтальмологу. Буквы-то, говорит, все вижу, даже самые маленькие, да названия их забыл, читать некогда…

Закончив работу, Филя попросил Катю посмотреть, не бросается ли чего лишнего в глаза. Та все вокруг внимательно оглядела, но ничего нового для себя не заметила. Это хорошо, уж ее-то глаз привычный. Что ж, значит, работа была проделана чисто. И после этого они вдвоем отправились в магазин. Но, что характерно, тетя Варя пропустила Филю на выход, даже и не поинтересовавшись, кто он и из какой мастерской, но не потому, что уже запомнила с первого раза, а потому, что он в своем простеньком, потертом комбинезоне и серо-синей ковбойке с закатанными рукавами, внешне щуплый и русоволосый, не представлял для ее взора решительно никакого интереса.

Филя обсудил с Катюшей — вот до чего уже дошло! — это смешное обстоятельство, и они договорились, что будут оба молчать и никому не откроют своей «жгучей» тайны. Ведь впереди еще может быть столько прекрасных мгновений, как поется в каком-то романсе! Тем более что целую неделю ночевать в мастерской Зиги Агеев вовсе не собирался, и по всему выходило так, что Катя по собственной инициативе вполне могла бы представить ему куда более удобное местечко для ночлега. И вообще… Так она намекнула, во всяком случае. А вот где она найдет такое место, было бы крайне интересно, хотя к Филиному делу прямого отношения это обстоятельство не имело. Но кто может заранее и с уверенностью сказать, что в нашей жизни важно, а что — не очень?..

5

Итак, задача, в принципе, была поставлена, условия ее были понятны, да, в общем, и ответ, как говорят школьники, приблизительно ясен, оставалась лишь самая малость: решить ее. То есть проделать все нужные операции, но только не с цифрами и символами, а с живыми людьми. И в этом была определенная сложность…

Наташа, как и предупреждал Филя, с подругой не встречалась. Состоялось несколько кратких телефонных разговоров, и Филя смог понять лишь общий смысл, но не точное их содержание. Видно, сумка была далеко в стороне где-то, вот и слышимость отвратительная. Но ведь и вкалывать микрофон в одежду девушки было опасно.

А смысл всех разговоров сводился к тому, что Юлия сердилась по поводу нежелания подруги продолжать поездки к художнику. Наташа уперлась, Юлия злилась, даже пыталась кричать на нее. Видно, в их «дуэте» дочь юриста привыкла занимать главенствующее положение, а теперь «народная масса», похоже, взбунтовалась.

Когда разговоры были ближе к сумочке — территориально, так сказать, Филипп отчетливо различал новые, независимые интонации в голосе Наташи. Вот что делают с человеком деньги, стоило им появиться в кармане, как всплыла, словно из небытия, опальная до сей поры независимость. Ну правильно, он же сам слышал однажды смешной диалог Турецкого с Грязновым-старшим, это когда все были еще живы и здоровы и отмечали какое-то очередное важное событие. Александр Борисович собрался уезжать, поскольку что-то, как обычно, обещал супруге. Вероятно, в нетрезвом виде не садиться за руль. Ситуация вполне обыденная. Вот и он, оставляя свой знаменитый синий «пежо» во дворе «Глории», собирался выйти на Неглинку, чтобы «словить», по его словам, такси. Но, пошарив в карманах, не обнаружил наличности. В повседневности они ему не были нужны, но тут — крайний случай. Тогда и состоялся запомнившийся диалог.

— Славка, дай… полтинник.

Вячеслав Иванович достал кошелек и зазвенел мелочью.

— А тебе зачем? Орел — решка?

— Не… на независимость.

Грязнов захохотал:

— С этого и начинал бы… — Он спрятал кошелек и достал бумажник. Потом долго мусолил купюры, о чем-то раздумывая, и отсчитал три пятидесятирублевых бумажки. — Вот, а большего твоя независимость и не стоит… Но и меньше он тоже не возьмет.

Долго смеялись. Да… потому что все были живы, здоровы, сильны и определенно — молоды…

Значит, вот перед нами пример очередного варианта независимости. Надо будет при случае сказать Наташке, что эта ее «независимость» может ей дорого обойтись. Резкие перемены в характере достаточно близкого человека настораживают окружающих. И нужно быть самой максимально чуткой к собственным проявлениям такого рода. Помнить постоянно, что тебя слушают, и слышат даже малейшие нюансы новых интонаций, и задаются немедленным вопросом: почему? И уже не отстанут, пока душу твою не вывернут наизнанку… Увы, такова природа человека, болезненно реагирующего на все то, что ему непонятно там, где он привык считать себя победителем. И наверняка Юлия уже обратила на это внимание. Возможно, по этой причине и ссоры.

Сигналов от Турецкого об участии Нинки в их совместной операции не поступало, значит, некоторое свободное время у Филиппа имелось. Вот его он и решил использовать для контакта с Наташей.

Девушка была, естественно, на службе. Филя позвонил и представился Зойкиным знакомым. Мол, парой слов бы перекинуться, как? Наташа, вероятно постаравшаяся забыть о ночном происшествии и решившая, что щедрый дяденька свалился, исключительно благодаря ее неустанным молитвам, с неба, куда и отправился обратно и больше на землю не вернется, растерялась. Начала чего-то мекать, оправдываясь, что некогда, доктор сердится и так далее. Несерьезные отговорки. Филя был просто вне себя:

— Наташа, это надо тебе, а не мне, ясно? Я отойду в сторону, а с тобой?.. Пусть будет, что будет, раз ты такая тупая. Все! Либо назначаешь время, либо я больше тебя не знаю. Твой выбор. Делай быстрей, боюсь, что у нас мало времени.

Вот тут она испугалась.

— Что, этот разыскал?!

— Пока нет, но… Мне неудобно говорить, решай быстрее.

— А вы в больницу можете? В приемный покой? А я подойду и проведу вас…

— Согласен. Время?

— У меня будет обеденный перерыв, относительный, конечно, около двух, если не будет ничего чрезвычайного. Больница же…

— Устраивает. — И Филипп отключился. Больше ему ничего не нужно: адрес поликлиники известен, а найти приемный покой труда не составит.

И без четверти два он подошел к дверям, куда как раз ввозили очередного больного.

Наташу он, естественно, узнал легко, она прекрасно выглядела, и если бы не хмурая озабоченность, морщившая ей прелестный лобик, то прямо красавица девушка — в самом цветущем своем возрасте и состоянии души. Такая отчетливая приманка — спасу нет!

Их предыдущая встреча состоялась в темноте, и она не могла его разглядеть, а теперь, шаря взглядом вокруг себя, несколько раз безразлично скользнув даже по нему глазами, она отвернулась, и на ее симпатичном личике отразилось разочарование. Что ж, вполне вероятно, что ночью ей привиделся богатырь — высокий, красивый, а главное, безумно щедрый. И что ж она увидит? Простенького, невысокого, светловолосого человека, ничем не примечательного, тщедушного внешне и даже ниже ее на полголовы. Да, как говорит в таких случая Александр Борисович, это — не фасон для невесты… И не фонтан на площади у Большого театра.

Но время поджимало. И Филипп, до того внимательно наблюдавший за площадкой перед поликлиникой, не заметил ничего и никого подозрительного, кто бы, подобно ему, осуществлял наблюдение.

Машина стала отъезжать, перекрыв тем самым на короткое время дверь приемного покоя, Наташа словно пританцовывала от нетерпения, поглядывая на часики. Филя решительно направился к ней. Подходя и не поднимая головы, словно мимоходом, взял ее за руку и потянул в открытые двери.

— Спокойно, Наташа, это я. Найдите уголок, я отниму не больше пяти минут.

Она растерянно последовала за ним, а потом провела из большого помещения в коридор и за угол, где находилось нечто вроде склада какого-то.

Девушка была явно разочарована: вместо красавца Иванушки верхом на сером волке к ней явилась какая-то невзрачная личность. У нее и в голове мелькнуло, что, наверное, произошла какая-то ошибка, потому что она помнила, видела того Гришу, и уложить его на землю, причем надолго, мог разве что богатырь. А тут?..

Да, слишком явственно было все это написано на круглой мордашке — милой и симпатичной. Хуже нет таких разочарований.

— Что, не похож? — усмехнулся Филя.

— Я вас… другим представляла… — почти пролепетала девушка, будто застигнутая вопросом Фили врасплох.

— Я так и полагал. А теперь слушай меня, девочка, сколько б тебе ни было, я в любом случае вдвое старше. Посмотри потом на себя в зеркало. Ты же плавишься от счастья! Разве так можно? Еще вчера-позавчера ходила туча тучей, а сейчас сияешь. Вопрос: почему? А потому… Вот возьмет тебя этот Гриша за горло, согнет дугой, и ты молить его будешь, чтоб он эти свои деньги проклятые забрал у тебя. Если после этого он тебя еще захочет отпустить, в чем я не уверен. Уверен в обратном, они из тебя котлету фаршированную сделают, эти мерзавцы, пока мы их не остановим, поняла? А мы не можем хватать кого ни попадя, кто рожей не вышел, нам доказательства нужны, причем железные. И пока их не будет, эти гады еще побегают и много беды натворят. Поэтому — можешь считать приказом! — улыбку убрать с лица, можешь раскраситься так, будто сутками не спишь, устаешь. С Юлией не ругайся, просто объясни, что все тебе, как и она сама, осточертело и никуда ты больше с ней не пойдешь, ни к каким художникам, пусть хоть озолотят. Тебе твой парень… кстати, кто он и как его зовут?

— А зачем вам? — Наташа прямо-таки ощерилась сердитой кошкой.

— Чтоб тебе помочь, балда, — усмехнулся Филя. Он умел иногда так улыбаться, что собеседники проникались к нему доверием.

Вот и сейчас Наташа, насупившись, посмотрела на него, а потом вдруг улыбнулась.

— Его Сережей зовут. Сергей Николаев, — почти мечтательно произнесла она. — Он далеко живет. В Хабаровске. Я на карте смотрела — на другом краю земли.

— Не может быть! — удивился Филя. — И зовут Сергеем Николаевым?!

Девушка растерялась:

— Вы его знаете?

— Да кто же не знает в стольном городе Хабаровске Сережу Николаева?! Все его знают! А чем он занимается там?

— Так вы ж сказали… — еще пуще растерялась она.

— Милая, — проникновенным голосом сказал Филя, — Сереж Николаевых по Руси видимо-невидимо бродит, но какой — твой, а какой — чужой, это уж я узнать могу. Так чего он там делает?

— Мы с ним в Интернете встретились… Он писал, что его профессия называется странно — летнаб. Ну, что-то связанное с авиацией, за чем-то наблюдает.

— А-а-а, это он у тебя серьезный человек. Дураков или ничего не смыслящих ни в авиации, ни в природопользовании на такие должности не назначают. Десантник, наверное?

— Он писал, что нередко вынужден прыгать с парашютом.

— Разумеется. Причем чаще всего в самый огонь, в эпицентр пожаров. А тайга знаешь как горит? У-у-у, страшное дело, не приведи, Господи, во сне присниться. Герои ребята, я таких знал… Ну и как у вас? Получается что-нибудь?

Наташа потупилась.

— Он мне нравится. И письма такие пишет, как поэт. Он и стихи тоже сочиняет, говорит, что их издательства печатали.

— А ты хочешь к нему?

— Так он же сам приедет! Вот как отпуск на два-три дня дадут, так и прилетит. У нас уже и встреча в «домике» назначена. Хлебников говорит…

— Спокойно, Наташа, — жестом остановил ее Филипп. — Это у вас что, ритуал такой? Приводить своего знакомого в «домик», точнее, в бордель к Хлебникову? Условия такие он ставит?

— Да нет! — воскликнула она. — Он просто делает из добрых… ну, как сказать?

— Ты скажи еще: из отеческих побуждений. Ему надо, чтобы вы пришли, соблюли, так сказать, ритуал знакомства. Мол, вот как Интернет приносит свои плоды. Вас интервьюируют, а потом отправляют в соседнее помещение. Где вы имеете полное право заняться любовью. Под прицелом телевизионной камеры. И это все снимается, а затем вас начинают шантажировать, так? Скажи, в каком пункте я ошибся? Где соврал?

Наташа смотрела с ужасом.

— Не веришь? А я сам телекамеры там видел. Просто я опытный человек, а ты нет. И я первым делом всегда, когда нахожусь в незнакомых мне помещениях, обращаю внимание на потолки и другие места, где может быть установлена подслушивающая и подсматривающая аппаратура. Служба у меня такая. А ты, — он широко теперь улыбнулся, — на потолок смотришь только тогда, когда кавалера обнимаешь, верно?.. Ладно, ладно, не красней, я ведь шучу, не собираюсь тебя обижать… А про твоего Сережку, если хочешь, узнаю. Каков он, твой поэт, чем дышит, хочешь?

Она в знак согласия затрясла головой.

— Есть у меня в тех краях большой друг и бывший начальник. Он зверье от браконьеров охраняет, мировой мужик, бывший генерал милиции. Представляешь, все здесь оставил и укатил в тайгу. И не так, чтобы стар, к шестидесяти подошел. Такие дела… А теперь еще раз возвращаюсь к нашему Робину Гуду и его подаркам. Забудь как минимум на месяц, совсем забудь о том происшествии. Возьми там сотню-другую, поменяй и живи не транжиря. Это ты успеешь сделать, когда Сережка прилетит. А пока веди себя тише воды, ниже травы. Можешь сколько угодно жаловаться на усталость, на что угодно, вплоть до своих женских болезней. И ни под каким видом не соглашайся с Юлией. Хлебникова для тебя больше нет. А если совсем она тебя прижмет, сознайся, что Гриша хотел тебя изнасиловать на скамейке той ночью, а там оказались свидетели и затеяли драку, ты убежала. И больше слышать об этом человеке не желаешь.

— А если он?..

— Сейчас и до этого дойдем… Если ты считаешь, либо Юлия тебя в этом убеждает, что Степка ваш — благородный человек, ты сильно ошибаешься. Все без исключения, его соседи, — тут Филя просто не мог отказаться от преувеличения, — называют Хлебникова гнидой. Он и есть та самая гнида, которая на ваших соках вырастает в крупную вошь и питается исключительно вами. Вы, молодые девчонки, на которых так падки зрелые мужики, и есть его основной доход. А все остальное, включая Интернет, ловкий, увлекательный антураж. И не «чайный домик» для церемоний знакомств оборудовал в своей мастерской этот великий художник, а самый обыкновенный публичный дом, где вы — его служащие. Потому и держит он вас у себя с помощью компромата. Разве не так?

Наташа глядела на него остановившимися глазами и была красной, словно из парилки.

— Ты можешь мне ничего не говорить, достаточно того, что ты со мной согласна. И учти, если Юля уже крепко сидит у него на крючке и не может отказываться от его «приятных» предложений, то у тебя, по-моему, другое дело. Он только еще пытается посадить тебя на крюк. И сейчас не требует ничего, а просто уговаривает. И будет продолжать лебезить перед тобой до той минуты, пока на тебя не заберется его клиент. И вот тут пойдет киносъемка, после чего ты останешься его рабой. И у тебя останется такая альтернатива: либо всенародный позор, либо головой в прорубь. Потому что Сережа Николаев, человек героической профессии, не простит обманувшую его проститутку…

— Я не!.. — вскрикнула девушка, будто споткнувшись.

— Тсс! — Филя приложил палец к губам. — Пока так, Наташа. Но длиться это будет недолго. Юлия сильно тебя уговаривает? Или еще дает время обдумать?

— Да она все время говорит, что это — чепуха, ничего неприличного. А я уже была там несколько раз, и никто ко мне не приставал. А вы говорите!

— Правильно, — Филя пожал плечами. — Ты когда-нибудь рыбу ловила? Нет? Так вот узнай или Сережу своего спроси, как это делается. А очень просто. В воду, где ты собираешься закинуть удочку, надо сперва прикормку посыпать. Чтоб осторожная рыба привыкла к такой халяве. А как только стала брать прикормку без опаски, вот тут и закидывай крепкий крючок с вкусной наживкой. И рыба — твоя. Готовь сковородку. Ясно, глупая? А происходит это оттого, что каждый считает, что он может и должен выживать в одиночку, ни на кого не полагаясь. Как звери живут. Это понимаешь?

Она лишь кивнула.

— Вот и умница. Теперь слушай снова. Ты болеешь. К Юльке не бегай, придумай что-нибудь вроде гриппа. Когда позвонит Хлебников…

— А он мне никогда не звонил! И адреса моего домашнего никто не знает. Почему вы считаете?..

— А потому что упускать такую красавицу, как ты, вовсе не входит в его планы. И Юлия, твоя лучшая подруга, не тебе, а ему в этом грязном деле помощница, как ни грустно это тебе слышать. Она же знает твой адрес. А что знают двое, знает и… Ну, кто? Слышала такую поговорку? Нет? Так вот, знает и свинья. Немцы так говорят, сам не слышал, но где-то читал. А они оба еще обязательно будут тебя уговаривать. Даже предложат машину прислать, лишь бы ты согласилась. Тот Гриша этого дела так не оставит, не та порода. Он как бультерьер, вцепился — уже не отпустит, пока крови не напьется. Это говорит о том, что ты должна быть сейчас вдвойне осторожна. И пожалуйста, никаких широких улыбок. Нахмурься, сосредоточься. Лучше вообще бюллетень взять на несколько дней, если можешь, и посидеть дома. При мне с тобой у него ничего не получится, но когда будешь одна, опасайся. Не показывай вида, но постарайся не находиться на улице одна.

— И долго так будет продолжаться? — уже сердито спросила девушка.

Она, видел Филя, находилась на распутье: и побаивалась того, о чем он рассказывал, и не верила. Счастливая юность… Конечно, цветет, и все ей побоку…

— Думаю, недолго. Вот возьмем его, и жизнь твоя устаканится, как мужики говорят. А там и Сережа появится. И еще, поменьше пользуйся Интернетом. Если Хлебников поймет, что ты отказываешься, так сказать, от сотрудничества с ним, он может слить на тебя какую-нибудь гадость. Порнуху, например, и будешь потом оправдываться, да никто не поверит. Поэтому, повторяю, отказывай не резко, а мягко — мол, вот выздоровею, тогда…

— Да, но как же мне с Сережей?!

— А ты позвони ему по телефону или телеграмму дай, что компьютер полетел и, пока появится новый, напишешь ему длинное письмо. Уверяю тебя, оно его обрадует больше, чем весь этот ваш обмен посланиями в Интернете, вот убедишься… Ладно, девочка, я все сказал. И последнее — строго между нами. Ты без этой своей сумочки тоже не ходи, пусть она с тобой будет или рядом. Так надо, понимаешь? Это необходимо не для того, чтобы подслушивать тебя, а лишь затем, чтобы знать, что с тобой все в порядке либо тебе грозит опасность, которую ты еще и не замечаешь. И не копайся в сумке, все равно ничего не найдешь. Но на всякий случай. Беги работай и помни, что твоя охрана рядом. Но глазами не ищи, я сам все увижу. Пока, девочка. А насчет Сережи я сегодня же позвоню…

— А как вас звать? — спохватилась она.

— Потом, милая, потом…

Кажется, она поняла… И результаты проведенной беседы вскоре дали о себе знать.

Глава пятая То, что отсутствует в дневнике…

Наверное, каждый человек, минуя свой жизненный перевал, вопреки логике, утверждающей, что обратного пути не бывает, тем не менее пытается отступить назад, чтобы еще разок, напоследок что ли, заглянуть в прошлое. Зачем? Оттого ли, что жалко расставаться с тем, что уже никогда не вернется? Или это попытка хотя бы мысленно исправить совершенные ошибки, за которое тебе, может быть, по высшему счету, не должно быть прощения? Или желание оправдаться перед самим собой, сделать вид, будто ты все еще стараешься учиться на собственных ошибках? А возможно, и все, вместе взятое, круто замешалось на ностальгии и на четком понимании теперешнего своего бессилия.

Подобное ощущение, словно бы предшествующее искреннему покаянию, всякий раз испытывал Турецкий, залезая в свои дневниковые записи. И чувствовал, что с каждым разом все сильнее испытывает он жажду залезть, вернуться туда, куда, по идее, не должно быть возврата и где все было совсем иначе, чем теперь кажется. А вообще, это путешествие в прошлое сродни острому желанию расчесать зарастающую болезненную рану, заранее зная, что закончится очередной приступ мазохизма жгучим раздражением. И тем не менее лез и ковырялся… нестрижеными ногтями… кстати…

Неясное душевное томление заставило Александра Борисовича набрать номер Агеева. И когда тот откликнулся сладким, как бы поддатым голосом, Турецкий задал ехидный вопрос:

— Празднуете приезд дяди из Гомель-Гомеля?

— Почему? — сразу перешел на акцент Филипп.

— Ну, как же, если князь Голицын едет на воды в Баден-Баден, то Цыперович — не дальше, к сожалению, Гомель-Гомеля, — напомнил Турецкий старый анекдот.

Филя засмеялся. Похоже, удача ему улыбалась.

— У нас тут, докладываю, полный порядок. Готовы приступить.

— «У нас»? — с иронией переспросил Турецкий.

— Вот именно, — хохотнул Филя, похоже, он там явно расслаблялся. — И если ты захочешь посмотреть или послушать, можешь подъехать, только захвати собственный приемник в конторе, у Щербака, и сунь в машину, чтоб мне не таскать туда-сюда, а я настрою. Без проблем.

— Отлично. Молодец. А то — несанкционированное проникновение, понимаешь ли!

— Вот именно, — довольно повторил Филя. — Я на связи… — И добавил торопливым шепотом: — Слушай, тут такие возможности открываются, я тебе скажу! И кстати, ты разговор девчонок в машине, что я записал, внимательно прослушал? Не забыл?

— Нет, а что?

— Там шла речь о том, что одной из них что-то здорово надоело, а другая, то есть Юлька, сказала, что и сама не знает, когда это «что-то» у них кончится, помнишь?

— Ну, Филя, такие незначительные детали, сам пойми…

— Так вот, Сан Борисыч, кажется, я все понимаю. Больше того, я теперь уже уверен, даже и без всяких «почти», что девчонки в какой-то момент по собственной дури и неопытности оказались на добротном, кованом крючке у этого дядюшки Хэ, сечешь? Как Наташка, еще не знаю, но Юлька — та, говорю со всей определенностью. Ну, мы ведь знаем, как это делается! Хиханьки да хаханьки, рюмашка-другая, пара затяжек, и просыпается девочка в койке в натуральном виде, а ей предъява: такие фотки, что хоть прямо в петлю… И рады бы сорваться, да… увы! Вот я все и думал, какое отношение мог иметь тот душевный крик и самой Юльки, и ее подружки к своему кавалеру, который только еще собирается откуда-то приехать? И для встречи с которым она квартиру собирается снять. А когда осмотрел сегодня апартаменты этого хмыря, понял, что ничего придумывать и не надо, все давно придумано. Здесь же, у него, все фактически оборудовано под это дело, ну под общественно значимый секс, ты представляешь? В общем, сегодня же вечерком, я полагаю, и понаблюдаем. Картинка должна быть четкой, проверено, сигнал идет нормальный. И кстати, я считаю, что твоей Нинке здесь нынче делать абсолютно нечего. Притормози ее.

— Даже так? — насторожился Турецкий. — Ну да, начнутся разборки, она же свидетелем пойдет, ты представляешь? Нет, категорически!..

— Ну, это в том случае, если я не ошибаюсь и девчонок занесет именно сюда. Наташке я запретил появляться здесь и старательно болеть дома. А Юлия? Вряд ли, конечно, она захочет приводить в этот элегантный притон Нинку, это может быть ей самой в первую очередь чревато нежелательными последствиями. Не думаю, что она этого не понимает. Ну, а вдруг? Правда, в любом случае беды не произойдет, я-то ведь буду фактически рядом. А двери у них тут, я прикинул, легко вышибаются ударом ноги. Просто не хотелось бы лишний шум поднимать, и чтобы до серьезного конфликта дело дошло. Светиться нам пока тоже лишнее. Брать-то можно только на «горячем», иначе действительно черт-те чего навешают, начиная с незаконного проникновения.

— Согласен… Ну, хорошо, до Нинки я дозвонюсь, ее дома, как всегда, нет. А что дальше-то делать? Ведь если девчонки сами туда прибегают?.. Я тут посмотрел парочку сайтов знакомств. Внешне все у них чисто: знакомятся, переписываются, наконец встречаются. И эти встречи им как бы обеспечивают владельцы сайтов. Получается, кругом одни добрые дела творятся! Даже бранить их не за что… Ну а если они, извини меня, втихаря любовью занимаются с посетителями этих сайтов, так на то имеется их собственная воля, чай, совершеннолетние, а не дети. Ох, Кузьмич, чувствую, зависаем мы с тобой…

— А что остается делать? Смотреть да фиксировать? Ждать, когда кто-то проколется? Вот если бы конфликт возник у хозяина с гостьей, тогда другое дело. На сцене появляется, к примеру, ревнивый ухажер, который у «доброго дядечки» вышибает признание, что тот — сволочь и поганый шантажист — использует девочку в своих грязных целях. А там, как говорится, тронули камешек, и покатилась лавина. Кстати, и девочки, если я правильно оценил ситуацию, наконец освободятся от черной зависимости. Опять же, если таковая имеет место быть. А с дядюшкой Хэ разговор будет короткий, ты легко можешь представить себе. До того, как милиция прибудет, причем очень неохотно, «наш друг» обязательно поскользнется и нечаянно ударится лицом о бетонную ступеньку. Ну, как в том анекдоте, где Гиви на соседа немного рассердился, помнишь? И пришел ему сказать об этом. А сосед тоже так расстроился, что вышел с ножиком на лестничную площадку, а там нечаянно поскользнулся и упал на нож. И так семнадцать раз, вах, какой неловкий, понимаешь! И я с удовольствием расскажу сутенеру этот анекдот, даже в лицах могу разыграть.

— Смешно, — без тени юмора ответил Турецкий. — И как ты там порезвишься, тоже представить нетрудно. Да, между прочим, я тут попробовал пробежать по следам путешествия одного ночного авантюриста. И получил неожиданный результат. Позвонил ребяткам в МУР и расспросил их о происшествиях за прошедшие сутки. Объяснил частным интересом «Глории», ну, охрана клиентки. Помогли, естественно. Оказалось, что на территории Западного округа, в районе Можайской и Студенческой улиц, было совершено хулиганское нападение с избиением на работника милиции, находившегося при исполнении служебных обязанностей. Пострадавший дерзко ограблен… Фамилию жертвы я не стал запоминать, не важно. Но он пришел в себя посреди ночи в незнакомом месте, в каком-то заброшенном дворе. Вышел на улицу и, на свое счастье, увидел патрульную машину. Ну, кинулся к ним, вместе вернулись во двор, все осмотрели, нашли какую-то мелочь, банковские карточки, пустой бумажник и массу следов ног. Рядом же детская площадка, так что говорить было не о чем. Патруль доставил его в ОВД, где и был составлен протокол о нападении и ограблении. Машина марки «мерседес» не фигурировала, значит, скрыл. Подозревают подростков, орудующих как раз под боком у ОВД «Дорогомилово», представляешь? Не, Филя, ты понял, что творят, беспредельщики?

— Да неужто? Ай-я-яй! Нет слов, нет слов. Вот хулиганье, ну ничего святого! И на кого напали, а? Да еще при исполнении, кошмар, и к чему страна катится?..

— Точно. Ребятки там у меня знакомые еще по мотоциклам — помнишь? — говорят, что это деятели с Киевского вокзала орудуют.

Было такое дело у Турецкого, киллеры на мотоциклах разъезжали, пока их не выловили. Роскошные мотоциклы — «Черная вдова» назывались… Вся команда тогда в розыске участвовала…

— Ладно, бог с ними, — продолжал Турецкий, — я вот о чем думаю. Нам с тобой невозможно будет убедить их, девчонок этих, дать показания. К сожалению… А может, попробуем и без их признаний пока обойтись? Ты подумай, Филипп Кузьмич. И потом, уж тебе-то ночных разбойников опасаться, я полагаю, нечего.

— Ну, не думаю, что совсем так уж и невозможно будет объяснить им… Это ж еще и от зависимости избавление. Вспомни нашу старую операцию в Опалихе, за кольцевой… Ну, Сан Борисыч, когда мы джип твоего приятеля цэрэушника отнимали у «азеров», забыл? И «подставлял» кололи. Но я не о джипе, а об одной симпатичной дамочке, которая любила очень быстро ездить. Наша команда устроила тогда крутую разборку с обидевшими эту дамочку шантажистами. Причем именно по ее настоянию! Так что не всякая женщина готова простить обидчиков, это тоже надо иметь в виду. Да ты ж сам тогда ездил с нами, чего я рассказываю? А беспокоились мы, если помнишь, только об одном: чтоб на Вячеслава Ивановича не повесили очередного «глухаря», — Филипп засмеялся, но так же резко оборвал себя. — Прости, Борисыч, я совсем как-то упустил, что она…

— Ладно, чего уж теперь… — после паузы глухо сказал Турецкий. — Увы, все под Богом бегаем.

…Это была его личная боль…

Пять лет прошло, а вот Филя напомнил, и показалось, что те события случились вчера. Так, вероятно, всегда представляется, когда ты особенно сильно хочешь о чем-то забыть. Сбросить со своих плеч ношу вины. Пусть и косвенной. Даже на самом деле несуществующей… Хотя, как ее может не быть, если люди живут — жили! — фактически рядом, на одной земле, в одной стране и в одном, оказывается, городе? И если ненадолго воскресло вдруг звонкое прошлое, в котором был старый лодочный сарай на берегу голубой бухты в Гурзуфе. И словно вернулось то далекое, пожалуй, даже за гранью памяти, сумасшедшее, опаляющее лето… И великолепная пловчиха…

А он был тогда точно в ударе. Сам потом поверить не мог, что сумел буквально двумя фразами поставить девушку перед выбором, в котором у нее не было альтернативы. Господи, что ж он нес?.. Десяток лет спустя она сама ему и напомнила…

«Хочешь, буду изо всех сил за тобой ухаживать, а через два дня ты все равно станешь моей, после чего мы будем вынуждены расстаться, но ты горько пожалеешь о двух потерянных днях?.. Или ставим вопрос иначе: отдаешься прямо сегодня, а потом у нас впереди целых два прекрасных, бесконечных дня!»

Ну и куда было девушке после такого приглашения деваться? Тем более что имелся великолепный старый лодочный сарай со стеллажами для отсутствующих спортивных лодок. А еще — сторож-татарин, которому все было до лампочки, лишь бы казенный инвентарь не портили и не орали по ночам, мешая спать.

Много позже, когда выражение «оборотни в милицейских мундирах» уже нередко звучало в устах журналистской братии, но еще не вошло в повседневный обиход, Турецкий расследовал дело о нападении на своего коллегу, тоже следователя, папа которого работал в Генеральной прокуратуре. И не потому, что как бы свои люди, а по той причине, что наезд был грубым, наглым и рассчитанным на полнейшую безнаказанность. Кстати, и папа пострадавшего тоже попросил Александра Борисовича взяться за это расследование — через Меркулова, разумеется.

Тогда же и возникла снова та прекрасная женщина Эмма, ставшая жертвой подставлял и шантажистов с Московской кольцевой автодороги. Она, по совету подруги, появилась в «Глории», переступив через естественный стыд, только с одной-единственной мольбой: наказать мерзавцев, которые тянули из нее огромные суммы, угрожая показать мужу Эммы, кажется, владельцу нескольких судоходных компаний, компрометирующие ее фотоматериалы. Вот так они и встретились, спустя десяток лет. И случилось поистине невероятное: вопреки всякой логике, Турецкий словно вернулся в тот старый лодочный сарай…

Поначалу дела о нападении на следователя и краже его автомобиля, а также об изнасиловании и шантаже не показались связанными друг с другом. Но расследование убедило и «важняка» Турецкого, и бригаду частных сыщиков «Глории», что и в этих, и в ряде других подобных случаев, превратившихся в «висяки», действует одна направляющая рука. И ее удалось вычислить. Оказался им ближайший товарищ и партнер мужа Эммы, чей криминальный авторитет распространялся не только на одну из многочисленных преступных группировок Москвы и ближайшего Подмосковья, но с ним были повязаны также и некоторые крупные чины из патрульной службы госинспекции безопасности дорожного движения, не говоря уже о рядовых постовых. Серьезный клубок!

Несмотря на постоянные строгие предупреждения Александра, Эмма, только однажды присутствовавшая при разборке с насильниками сотрудников «Глории», выдавших себя за крутых конкурентов, уверовала и в собственную неуязвимость и тем самым совершила непоправимую, страшную ошибку: «засветила» свой приезд в Генеральную прокуратуру. И в тот же вечер случилась автокатастрофа на Рублевском шоссе. У машины Эммы оказались испорченными тормоза. Хоронили в закрытом гробу.

Александр Борисович несколько превысил свои служебные полномочия. Он заявил высокопоставленному бандиту при его аресте, что сделает все, чтобы муж покойной, известный олигарх, узнал, чьих рук дело эта катастрофа. И лучший, ближайший друг Эмминого мужа не дожил до дня суда, хотя у его адвокатов была абсолютная уверенность в том, что дело развалится за недоказанностью, шаткостью представленных следствием улик. Но тем не менее в тюрьме нашелся «беспредельщик», который и завалил по-черному человека, одно имя которого приводило в трепет братву, действующую по всему периметру МКАД.

Так закончилась и для Александра Борисовича короткая, трагическая попытка «возврата в прошлое».

Конечно, ребята знали об этом и сочувствовали. Но Филипп заговорил о той истории не для того, чтобы разбередить былую рану. Он напомнил о том, как была устроена сама разборка. А это уже, можно сказать, песня!..

Механизм этого сволочного бизнеса был предельно прост и отработан. Две иномарки. Одна сгоняет «навороченную» пассажирку, которую «пасут» обычно от дома до места происшествия, с ее полосы движения, а вторая — битая-перебитая — ловко подставляет под удар свой бок. И начинается «базар». «Плати! Вон во что новье превратила — в кучу металлолома!» Немедленно появляются вежливые «гаишники», которые осматривают повреждения и советуют виновнице ДТП закончить дело миром, подсказывают даже адрес ближайшего, удобного автосервиса, где есть толковый оценщик. Жертва поддается обману. «Металлолом» оценивается в баснословную сумму, жертва, естественно, пытается возражать. И тогда начинается спектакль. Двое-трое братанов устраивают показательное, под фотосъемку, групповое насилие. После чего жертву отпускают, но вскоре ее находят и демонстрируют «увлекательное зрелище», называя при этом стоимость каждой фотографии. И все. С такого крючка женщина, как правило, жена какого-нибудь крупного бизнесмена, если она не сумасшедшая и не самоубийца, сорваться уже не может.

С Эммой произошла именно эта история, что называется, от «а» до «я».

Пришлось поездить, чтобы вычислить негодяев, даже нарочно пару раз подставиться. Но вышли-таки на «бизнесменов» с большой дороги. А дальше началась настоящая раскрутка. Турецкий знал, что и Филя, и Голованов, и другие ребятки прошли Афган, захватили и часть чеченской кампании. То есть учить их ничему не надо было. И всякие там горячие утюги, раскаленные щипцы, иголки, булавки, даже электрошокеры и прочая ерундистика им не требовались. Было в наличии слово, направленное к убеждению, и в том случае, если слово не действовало, имелось еще и знание возможностей человеческого организма — на предельно допустимых его порогах. Никто никого не мучил, не калечил, но больно делал. Даже очень больно, чтобы сосед того, кого в данный момент допрашивают, видел и уверовал, что все в натуре. Но это обычные действия, когда необходимо срочно получить те или иные данные, доказательства и улики, а времени на уговоры нет.

Другими словами, применялся армейский метод «развязывания языков», прописанный во всех закрытых инструкциях, а также сконцентрированный в многолетнем опыте спецслужб всех без исключения стран мира. Можно возразить, что, мол, в ситуациях с бандитами все-таки не война же идет! Мирное время, надо договариваться, есть уголовный и прочие кодексы, без которых никуда! Все правильно. Превышение? А как же! Но мы никому не скажем. И пострадавший лучше промолчит, а то не ровен час… Вот он, скажут, государственный беспредел! И ведь это тоже правильно. Но — увы! — законы беззубые. А женщин как насиловали, так и продолжают насиловать. И шантажировать. И грабить. И убивать. И благодарить своих «казачков» за то, что не оставляют братву заботами на самых высоких уровнях, куда не только дотянуться, куда и посмотреть-то невозможно ввиду наличия сотен закрытых дверей.

В общем, как помнил Турецкий, он не стал возражать против того, чтобы ребятки выяснили обстоятельства «наезда» на Эмму всеми доступными и, главное, максимально результативными для прояснения дела способами. И между прочим, много времени операция не заняла.

С братвой было проще. Двоих, самых крутых, уложили на пол сразу, а за третьего взялись основательно. И тот вскоре так заговорил, так «запел», что пришлось даже прерывать, останавливать поток красноречия.

Кстати, позже с этими троими Александр Борисович крепко прокололся. Обычно он не позволял себе торопливость и несдержанность. Но в тот раз именно время и поджимало. А перед ним сидел в наручниках откровенный мерзавец, сержант милиции, замешанный в целом ряде уголовных преступлений. Да и не просто мерзавец, а убежденный. И, чтобы сломать его, Турецкий воспользовался информацией, полученной от того братана, которого допрашивали, кажется, Голованов с Володей Демидовым. Затем и воспользовался, чтобы показать продажному менту, что его карта действительно бита. А получилось иначе. Сумел-таки сержант кинуть на волю «маляву», и трое братанов были зарезаны, как свиньи, о чем охотно писала московская пресса. Жестокость бандитов по отношению к своим товарищам кое-кому показалась невероятной. Но этот же факт окончательно вернул здравомыслие тому менту. В общем, раскололся он до донышка, устрашенный судьбой проданных им же корешей. Сумел обставить свой проигрыш Александр Борисович таким образом, что вина за их гибель полностью легла на плечи мента, о чем тот и был извещен. И вот тогда Александр Борисович объявил самому себе очень серьезный и строгий выговор. Собственноручно. Но так, чтоб никто не знал, — стыдно ведь, такая промашка!..

Но смеялся теперь Филя совсем по другому поводу. Это они, оставив Голованова с Демидовым беседовать с братвой, отправились к фотографу домой. На их беду, но на его счастье, дома оказалась семья негодяя — жена с детишками, — нормальная, робкая женщина, наверняка и понятия не имевшая о сущности «промысла» своего мужа. И сложилась та, известная ситуация, когда надо было решать, как наказывать? Ну, что наказывать обязательно, и двух мнений нет. А отводить сукиного сына в суд тоже нельзя, Эмма больше всего боялась даже случайной огласки. Значит, как говорится, нет так нет.

Ах, какой это был замечательный, капитальный разгром! Фотограф, промышлявший на гонорарах, заработанных им исключительно на мерзопакостных унижениях ни в чем не виноватых женщин, попадавших в руки его мерзавцев подельщиков, имел первоклассную фотолабораторию в подвале своего двухэтажного особняка. И превосходную, импортную, дорогущую аппаратуру… Имел — до встречи с непонятно чьими людьми, которые «крышевали» того мужика, на любовницу которого наехали те, кто давали работу фотографу. Сложная комбинация, но решилась она элементарно. И фотографу, и его помощнику, который занимался собственно шантажом, развозя фотографии и рассовывая их по почтовым ящикам строптивых дам, — в качестве первого предупреждения, за короткое время — не более получаса в общей сложности — был преподан памятный урок того, чем им больше никогда не придется заниматься. Ну, женщины, как таковые, вообще не должны были их в жизни больше интересовать, ибо даже косой взгляд в их сторону обязан был немедленно сигнализировать о смертельной опасности.

В буквальном смысле размазанные по стенам, они медленно, как разлитый кисель, стекали на пол, усеянный россыпью осколков драгоценнейшей фотоаппаратуры — дела всей жизни неудавшегося фотохудожника. Ну а богатый архив, пленки и прочее — это подверглось публичному всесожжению, благо вытяжка в подвале работала отлично, вмиг пустив в буквальном смысле по ветру дело всей жизни. Поганой, правда.

На прощание было сказано, что сохранность особняка обеспечена исключительно присутствием обаятельной жены фотографа, ибо не будь здесь, то есть наверху, ее, все давно бы пылало жарким пламенем. Впрочем, тому фотографу жена если и была еще нужна, то разве что в качестве сиделки…

Нет, с точки зрения закона надо было все это вонючее дело поднять, раскрутить, представить в суд со всеми подробностями и десятками уже и без того пострадавших женщин. А потом широко обсуждать в периодической печати вопросы о необходимости создания неких реабилитационных центров, в которых эти несчастные жертвы бандитского произвола могли бы… и так далее. Но не получилось с судебным разбирательством, что тут поделаешь…

Зато Александр Борисович хорошо запомнил то почти восторженное ощущение крушения миров, когда метровые обрезки водопроводных труб вершили справедливость в подвале, сопровождаемую лязгом железа, звоном разбитого стекла и треском дерева. Красивое, впечатляющее месиво…

А ведь это заразная штука — уничтожение изделий человеческого разума. Читал где-то Турецкий или кто-то рассказывал, просто вспомнилось, как говорится, к случаю. Был такой эпизод в жизни то ли Станиславского, то ли Немировича, не важно теперь, кого конкретно. Одного из великих. Привел к ним папаша, крупнейший по тем временам промышленник, занимавшийся посудой, может, даже сам Кузнецов, своего сына-недоросля, который захотел в артисты податься, видишь ли. Ну вот, папаша и попросил «посмотреть» его самого господина Алексеева, то бишь Станиславского, из своих ведь, из фабрикантов, а вдруг и в самом деле чего получится из наследника? И ведь получилось! Прогремел тот в каком-то спектакле, папашу в слезы кинул. И решил тот отблагодарить учителя. Привел в свой посудный магазин и предложил брать что угодно. И делать что угодно — мол, ты хозяин здесь теперь. «А разбить что-нибудь могу?» — спросил великий театральный педагог. «Валяй!» Короче говоря, уже через полчаса оба ползали по магазину в поисках хотя бы еще одной неразбитой тарелки. И рычали при этом…

Может, и врут случайные свидетели. Но все указывает на то, что это правда. Александр Борисович на себе почувствовал эту неистребимую тягу… к истреблению. Еще бы чуть-чуть, и он бы вырвал из рук того же Фили обрезок трубы, чтобы ринуться наверх и продолжать крушить все попадающееся на его пути. Ах, там женщина? Дети?! Родня этого, корчащегося на полу негодяя? Так пусть и посмотрят, что бывает, когда такие вот «папаши» легкие денежки добывают, чтобы особняки возводить да собственных детишек в разных Англиях учить…

Нинка тогда, между прочим, о Кембридже и не заикалась, это уж после получилось, отчасти и вынужденно. Когда между папой и мамой в очередной раз резко обострились отношения вплоть до немедленного развода. Но ребенок-то страдать оттого, что взрослые — дураки, не должен. Вот тогда Питер Реддвей и помог. У него повсюду связи — у старины Пита, и устроить Нинку в колледж к своему старому приятелю, такому же в прошлом кадровому разведчику, никакого труда не стоило. А зачем же тогда связи? Действительно…

Да, не совсем понятно, что такое человек… Со всеми его несанкционированными проявлениями…

А возвращаясь к теме, что еще мог бы добавить Александр Борисович? Разве что такой вот любопытный факт. Разборки на кольцевой автостраде были отнесены оперативными службами ГУВД Москвы на счет воюющих между собой организованных преступных группировок, включая этнические, завоевывающих себе жизненное пространство и утверждающих свой преступный бизнес в районе МКАД, где, как известно, будет основательно, то есть фактически в корне, меняться вся инфраструктура. И следовательно, потекут неисчерпаемой рекой финансовые средства как из государственного бюджета, так и из карманов заинтересованных инвесторов. Дикий же капитализм, что с него возьмешь?..

А о том, достаточно заметном и даже громком в практике Турецкого уголовном деле, о тех операциях, которые они для себя, для внутреннего пользования, объединили, обозначив как «Большое кольцо», в дневник Александра Борисовича вошло только одно соображение и единственное краткое наблюдение, сделанное им в аэропорту. Вспоминая о нем, он всегда чувствовал себя скверно и, как обычно, испытывал собственную вину. А чью же еще?..

Соображение было скорее юмористическим, да и записано оно было после похорон Эммы, когда память настойчиво возвращала ее облик, будто душа прекрасной женщины рвалась обратно, к нему, чтобы пожаловаться на несправедливость судьбы, помешавшей ей… просто любить и радоваться своей любви. Не больше. Она ведь ничего не просила и ни на чем не настаивала, ей вполне хватало ощущения, что она любима, и только. За что же она была наказана? Хуже всего то, что ответ известен.

А запись вот какая. Они уединились тогда в районе Речного вокзала, в квартире подруги Эммы, известной переводчицы французских классиков, в те дни находившейся в Париже. У Вики, так звали подругу, была типичная интеллектуальная квартира. И Турецкий не мог не поиронизировать над собой.

«…Пыльные, с позолоченными тиснениями книги, картины в черных резных рамах, старинная мебель, удобная уже только по одной этой причине, — вообще, вся обстановка, весь дух старины и сосредоточенной мысли, резко контрастировал с тем, что творилось у нас с Эмкой здесь же, рядом, на старом, продавленном диване с торчащими в самых неудобных местах остренькими кончиками скрипучих пружин. Другими словами, пока на тебя взирает вечность, ты в это время находишь потрясающе убедительные доказательства того, что самое вечное на свете — именно то, чем ты занимаешься в данный момент. А когда постижение истины еще и сильно ограничено во времени, тут вообще не успеваешь ни о чем рассуждать, да и до рассуждений ли, когда все кругом горит и плавится?..

Но самое замечательное заключалось в том, что все, что мы ни делали, мы уже однажды, оказывается, проходили. И еще как успешно! Неужели прошлое вернулось? И в таком совершенно, казалось бы, невероятном, неожиданном варианте!..

Из застекленных рамок со стен на наше совершенно роскошное бесстыдство одобрительно — я же видел жадный блеск в их глазах! — одобрительно глядели Франсуа Рабле, Ги де Мопассан и Анатоль Франс. Этих я просто знал в лицо. А они знали настоящий толк в том деле, которым мы занимались. Остальных на портретах — их было не менее десятка — я не знал. Но мне и тех троих за глаза хватало, как свидетелей нашего замечательно разнузданного и упоительного наслаждения…»

И больше ни слова ни о своих чувствах, ни об Эмме. Зато есть запись про Славку и Вику, улетавшую в Париж, теперь уже навсегда.

«…Славка кричал на нее: „Ты пойми, нельзя же без родины! Здесь остается столько людей, которых ты… которым ты…“ Да, столько пафоса… А Вика спокойно парировала: „И ты пойми, Славик, нельзя делать вид, что тебе нравится страна, в которой такой нежный и светлый человек, как Эмка… не смогла получить хоть капельку своего бабьего счастья!..“

Вячеслав никак не мог успокоиться. Он готов был вцепиться в Вику, лишь бы не отпустить. Навсегда, это он знал. Он даже готов был прочитать всего Сартра и сделать полноценный критический анализ его творчества, связав судьбу этого замечательного француза с судьбами Симоны де Бовуар и Альбера Камю. За короткое время Грязнов сделал гигантские успехи в своем интеллектуальном развитии. Жаль будет, если МУР так и не оставит в его душе хоть маленького местечка для возвышенной поэзии мудрой прозы…

Любые споры на тему счастья бессмысленны. Глупы и безнадежны, в сущности… А наш рыжий Славка, кажется, слишком всерьез увлекся подсчетом веснушек на коже рыжеволосой Вики и утерял мысль… И правильно сделал.

Когда прощались, было немного горько, как случается всегда, когда расстаешься с хорошим человеком, с которым вот так, случайно, переплелась невольно одна из ниточек судьбы. И — оборвалась…»

И больше в дневнике нет ни слова по делу о «Большом кольце». Потому что все остальное, включая и собственные рассуждения по самому уголовному делу, заносить на скрижали, даже личные, было нельзя. Размышлять — это сколько угодно, а оставлять для потомков — ни в коем случае…

Вот Филя сказал, что двери там, у художников, открываются от простого удара ногой. Это хорошо. Но все это хорошо, пока лично тебя не касается. А случись что-нибудь с Нинкой, так ведь век себе не простишь… Нет, нельзя ей туда идти. Не в том смысле, что остается хотя бы малая доля опасности, а потому что рано еще участвовать ребенку в подобных разборках.

То, что сказал Филя, не было открытием для Турецкого, он и сам уже не раз возвращался к этой мысли. Другими словами, пока Нинке ничего не грозило, операция, так сказать, по ее внедрению в «стан противника» могла считаться успешной, благо ей и самой нравится эта игра. Но ни о каком притоне речь идти, разумеется, не могла. И надо жестко сказать это дочке. Но Ирина, кажется, относится слишком легкомысленно, а Нинка отключила свой телефон. Именно тогда, когда он особенно нужен!

Чертыхнувшись, Александр Борисович попытался еще раз пробиться к дочери, но равнодушная женщина сообщила ему, что «абонент временно недоступен…». Почему временно? И откуда ей это известно?.. Дурацкие вопросы — как раз на уровне ответа. И тогда он снова набрал номер Агеева…

Глава шестая Операция «Притон»

1

Филипп Кузьмич Агеев действительно держал ситуацию под своим неусыпным контролем. И осуществлять его было необременительно.

Прошло уже два дня. Гости собирались в установленное время. Нинки, слава богу, не было, Юлия приезжала одна и, проходя мимо, с неприязнью поглядывала именно на него. Не на консьержку, а на него. Почему? Причины не было. Наташа ей ничего про своего спасителя конкретного не рассказывала, уж это он бы услышал. Но нет. И оба раза случалось так, что Юлия поневоле видела в будочке консьержки странно и даже вызывающе одетого человека, который, как объяснил ей Степка, являлся родственником Зиги Веселовского, соседа.

А строгая обычно тетя Варя с удовольствием — и это было заметно — угощала его чаем, что само по себе уже необычно. И, похоже было, что она, скорее всего, питала к приезжему отнюдь не только материнские чувства. Так считал, во всяком случае, художник Хлебников. Этот странный тип не вызывал у него никаких эмоций — ни положительных, ни отрицательных. Пустое место в ярком оперении. Он никому здесь не мешает, не сует нос в чужие дела, где-то пропадает практически весь день. Ну, конечно, бизнес же, как объясняет обычно несловоохотливая консьержка. А какой у них там бизнес, в этом Гомеле? Оттуда везут, здесь продают, тут покупают, там продают. А хорошо им, этим офеням, как в том анекдоте, только в дороге.

Зачастил, зачастил гомельский родственник к консьержке. И, что представлялось совсем необычным, она смеялась. Она, оказывается, умеет смеяться, эта мымра! Невероятно!.. И уборщица Катька, заметно, тоже без ума от постояльца. Что-то оно подозрительно… Но фактов у Степана Яковлевича не было, а на его осторожные расспросы и тетя Варя, принципиально неспособная ко лжи, и простодушная Катерина в один голос уверяли, что Филлистрат, можно и Филей звать, просто душка! И семья у него в Белоруссии, он фотки жены и троих детей показывал, одно загляденье. Только бы, говорит, и сидел с ними, да жизнь трудная, вот и приходится вертеться.

Хлебников даже стал подумывать о том, как бы предложить «бизнесмену» поучаствовать в его собственном бизнесе. В Белоруссии тоже красивые девушки, которые в Москву рвутся. Вот бы и помочь им перебраться, а за оплатой дело не постоит.

Но такое предложение, так полагал осторожный Степан Яковлевич, делать надо своевременно. И для этого очень даже может оказаться полезным пригласить как-нибудь, пока он здесь, чудного Филлистрата к себе в салон, когда там будут такие звездочки, как Юля или Наташенька. Какой же здравомыслящий мужчина откажется? Наташка только вот капризничает, это нехорошо. Но и не страшно, кадры, как говорили, вожди и учителя, куются грамотно, без торопливости, с пониманием дальнейшей ответственности. Никуда она не денется, припугнуть, прижать покрепче — вот и достигнешь сразу желаемого результата. Паренек там у нее какой-то? Вот и отлично, можно будет пригрозить, что ему сольют на нее серьезную «компру». А фотки на компьютере подходящие состряпать нетрудно, полно специалистов. И фотографий ее тоже, не в разобранном виде, но скомпоновать можно. Нужную позу выбрать. И показать строптивой девочке. Но это, он сам понимал, лишь в крайнем случае. Скандала, конечно, не будет, но и работать она станет без охоты. В общем, решил Хлебников, при случае, если «болезнь» затянется, можно будет и проверить, и хорошенькую ей профилактику устроить, медсестричке этой… А вот Юлька — молодец. Новенькую обещала привести, посмотрим… Главное, что она из хорошей семьи, а это значит, имеет принципы, и что такое стыд, понимает, и родителей побаивается. Просто замечательный кадр, с такими работать — одно удовольствие… И Хлебников довольно потирал свои холеные, белые, почти женственные ручки…

Сегодня, когда он проходил мимо, отметил, что родственник из «Гомель-Гомеля» был в очередной раз при параде. Только идиотскую прозрачную сорочку он сменил на ярко-красную, из расстегнутого ворота которой по-прежнему виднелся треугольник тельняшки, — в этом удовольствии Филя не мог отказать себе. Глазу художника наверняка было ужасно смотреть на такое сочетание красок…

Что касается Катерины, то она уже с первой ночи, которую Филлистрат провел у нее, была в ударе: он не обманул ожиданий одинокой женщины. Она уж молиться была готова — ну и что, Гомель? Так пусть хоть и Гомель, лишь бы… А семья? Ну, пусть там семья, а здесь — она. Никто ж отнимать его навсегда не хочет. Не могла она знать всего, Филя ей ведь только самый краешек приоткрыл — это касательно той спецслужбы, которую он представляет в данном случае, а много ли одинокой женщине надо?.. Счастлива своим бабьим счастьем — и довольно.

Короче говоря, выяснив, во сколько у художника сегодня открывается «салон», Филя приготовился к очередному «приему гостей». И его, по правде говоря, не сильно насторожило сообщение Турецкого, что до дочери именно сегодня он почему-то не сумел пока дозвониться. «А мы на что, такие красивые и приметные?» — спросил себя Филя и улыбнулся консьержке тете Варе, на столике у которой стоял небольшой, порезанный на ломти торт из «птичьего молока». Вот уже третий день Филя прямо-таки физически ощущал на себе усиливающийся интерес консьержки, которой почти наверняка успела излить свои восторги услужливая девушка Катерина. Во всяком случае, Филины «выходы» встречались благосклонно. И завязывался обычный разговор «за жизнь». Щадя чувства немолодой все-таки женщины, гомельский бизнесмен несколько сворачивал свой акцент, доводя его до почти нормальной речи, только иногда прорывались словечки и интонации, более уместные на одесском «привозе», ибо как говорят коренные жители Гомеля, Филя знать не мог, поскольку никогда в этом городе не был. И если бы его, к примеру, кто-то из «гостей» Хлебникова спросил о какой-нибудь общеизвестной городской достопримечательности, Филя бы «поплыл». Впрочем, он был уверен, что до этого не дойдет. Опять же, как тот боцман, который знал единственный прием против любопытствующих увидеть пробу на его золотых часах.

Сегодня с утра Филипп уже дважды отработал «хвостом», а потом его сменил на «боевом посту» Коля Щербак, которому нечего было делать в агентстве, — клиент выехал из Москвы на несколько дней, воспользовавшись собственной охраной, которой, кстати, не очень-то и доверял, но это его дело, а вот Щербак маялся от безделья. Он и проводит Наташу домой, девочка вела себя послушно, слава богу. А Филипп теперь должен был поработать оперативником. Он хотел поближе познакомиться с «посетителями сайта», открытого Хлебниковым. Наташа это подтверждала в их беседах, рассказывая о том, как она сама зарегистрировалась, заполнила свою анкету и получила доступ к общению с многочисленными обитателями сайтов знакомств. Их же тысячи! Сотни тысяч!! Миллионы!!! На вопрос Фили, зачем ей это надо, мало, что ли, живых мужиков, понадобились еще и виртуальные, она ответила, что вообще-то поначалу отнеслась к этому делу несерьезно, больше как к шутке. Это была для нее возможность легко и безопасно для себя познакомиться с десятками молодых людей, которые, в свою очередь, ищут интересных для себя девушек. Однажды, с полгода примерно назад или немного больше, ей подруга посоветовала. Ну да, именно Юлька и предложила заглянуть в этот виртуальный рай. И научила, как это сделать. Давно ли Юлия сама занимается на досуге этим делом? Давно, больше года… Но ей проще, у нее компьютеры и дома, и на работе. Она даже пожаловалась как-то, что с трудом удерживает себя от желания бросить все, даже неотложные дела, и поскорее выйти на форум. Сама Наташа пока такой зависимости не испытывает, поскольку заходить в сайт может нечасто: в интернет-кафе, тут, неподалеку, на Кутузовском же, и возле работы — на площади Ильича. А у Юли дома? Да нет, дома она сама постоянно «висит»…

А если говорить серьезно, то Интернет больше всего напоминает наркотик. Можно, говорят, так подсесть, что про все забудешь. Иной раз на работе, когда ты должна быть максимально сосредоточена, — поликлиника же, сотни страдающих, и каждому помочь можешь только ты! — замечаешь за собой вдруг такое, что и вслух произнести стыдно. Мол, пошли бы вы все к такой-то матери, перестали ныть, нудить, передохли бы уж, что ли, а самой бы — поскорее к таким же, как ты. К тем, кто ищет своего единственного. Или единственную. Мда-а…

Филя слушал незамысловатый рассказ консьержки о муже-пьянице, сочувственно качал головой и видел, что ей именно это его сочувствие и нужно. Душа живая нужна, чтоб хоть выслушала и пережила с тобой…

И мысли его снова возвращались к Наташе. Точнее, к той тонкой материи, которую и объяснить постороннему человеку бывает невозможно.

Ну вот, например. Почему красивая и наверняка неглупая девушка поступает только так, как хочется ей одной? И когда ей объясняют опасность непродуманных шагов, она не верит. То есть готова поверить первому же подлецу, лишь бы он обещал то, что она хочет, — удовольствие. И не понимает, что за это ей придется платить собственной жизнью!.. Но, думается, она все же вникла наконец в суть происходящего. И теперь новая забота — не проболтайся! Не выкрикни во гневе проклятие на их крышу! Уйди тихо, за тебя другие подумают, что будет дальше. И все это приходится без конца повторять.

А почему не верит? Так потому, что счастливая, опять же молодая, все оборачиваются. В Интернете, где они «гуляют» с близкой подружкой, тоже наверняка от желающих познакомиться отбоя нет. И это естественно, особенно в их возрасте.

Нет, конечно, случаются, и разочарования. Но надо проще относиться к таким знакомствам, не принимать всерьез, чувствовать себя участником большой и остроумной игры, где ты не зритель, не свидетель, у которого, что называется, руки чешутся, а главное действующее лицо. Ну, что у девушек и юношей чешется, не нужно никому объяснять, иначе для чего ж и встречаются? Но в данном случае твое положение абсолютно безопасное. И Наташа была в этом убеждена, хотя доказательство «от противного» валялось возле кустов, где они с ней беседовали той ночью. Однако почему у нее такая твердая уверенность? А потому что в Интернете и обязательства с твоей стороны никому не требуются. Ты можешь написать, к примеру, о себе все, о чем только мечтаешь, можешь выдумать что угодно, воплотить в себе даже несбыточную мечту, представиться кем угодно — Мэрилин Монро, например. Королевой красоты! Идеалом для молодого человека, влюбленного в блондинок!..

И Филя в очередной раз рассмеялся, вызвав ответную улыбку у тети Вари. Заметил это и подумал, что надо бы найти тактичный ход и отказаться от слова «тетя». Ну какая она тебе тетя? Просто женщина, привлекательная, способная иной раз даже вскружить кому-то голову. А что муж дома пьет, так есть масса хороших средств, чтобы отвадить его от пустого времяпрепровождения. Надо будет предложить в шутку. Сказать, к примеру, все, забираю твою бабу к себе, а ты выметайся прочь! Мол, с ней еще долго жить можно, эвон, только глянь, какая королева! Как ходит! А как выглядит!! Подействует, если еще и кулак вдогонку показать…

И опять, возвращаясь мысленно к Наташе, удивлялся, что так долго не мог понять, кого она настойчиво напоминает ему, ну конечно же! У нее и на личике написано, как она собой гордится, как открыто встречает каждый день солнышко… И этот мерзавец имеет на нее виды? Поглядим…

А еще она не понимала одной простой, но очень важной вещи. Да, в конце концов, ты всего-навсего участвуешь в бесконечной азартной игре, не больше. И все нормальные люди это тоже понимают. А при чем тогда наркотик? Да это ж ясно: если уж ты зашла, то уйти сможешь только вместе с твоим партнером. Когда вы окончательно поймете, что нашли друг друга. И на вполне тактичный вопрос Фили: нашли ли они с подругой таких вот, тоже одиноких, мужчин? — Наташа бесхитростно ответила, что да, похоже, нашли, теперь она мечтает с ним встретиться лично, чтобы понять, насколько они действительно подходят друг другу. И у Юльки тоже есть парень, но он англичанин. А вот это была интересная новость.

Кстати, надо будет не оттягивать, а прямо сегодня же, когда закончится вечернее оперативное совещание в «Глории», посоветоваться с Александром Борисовичем и позвонить оттуда Вячеславу. У него уже к тому времени наступит утро! Пусть, в самом деле, пошарит там по поводу человека с редким именем Сережа Николаев. Чем черт не шутит? А вдруг заберет летчик-наблюдатель отсюда Наташку да завезет на Дальний Восток, к простой и хорошей жизни, медсестры везде нужны. И будет она еще Бога благодарить, который отвел от нее беду…

Не верит она еще своему спасителю, а зря. И для чего тогда этот «салон знакомств» у Хлебникова? Ведь девушки отыскали уже себе интересных партнеров? Переписываются с ними. Или, может быть, посетители сайта все-таки попадают в какую-то зависимость от его создателя? От хозяина? И настает такая минута, когда он за все свои вовсе и не виртуальные, может быть, услуги, оказываемые тебе, требует оплаты? И у тебя нет иного выхода, кроме как подчиниться его приказу? Даже если и не хочешь? Но ты просто боишься его угроз, обещаний, скажем, крепко скомпрометировать тебя, так! Значит, повод все-таки был? Или что-то напоминающее его?

Вот тут Филипп и сообразил, что попал в самую точку. Даже засмеялся: долго же до тебя доходит, жираф ты этакий!

Консьержка решила, что это по поводу ее рассказа, и хотя ничего веселого она не сказала, однако тоже приветливо улыбнулась. И Филя совсем невпопад заметил, что ей надо чаще улыбаться. Тогда строгое ее лицо прямо-таки преображается. И вот уже сидит перед ним красивая, приветливая женщина…

Много ли надо похвалы? Вот сказал мягким голосом, а она и «поплыла», засмущалась, платочек достала — нечаянную слезу промокнуть… Филя ласково и поощрительно глядел на нее, откусывая торт и запивая его чаем, а сам думал о Наташе. Ведь взвалил уже на собственные плечи совершенно ненужный тебе груз, теперь неси. Да, впрочем, лишнего груза в жизни, как он уже давно заметил, практически и не бывает, вот в чем беда. А сил таскать все меньше, хотя жаловаться грех…

Он продолжал прокручивать в голове ту ночь. Девушка конечно же не хотела об этих играх у Хлебникова рассказывать. Даже сегодня лишь соглашалась с его предположениями, а сама ведь так и не пожаловалась. Филя и в тот раз не настаивал, предложил более подробный разговор перенести на денек-другой, поскольку он очень важен для той службы, которую представляет сейчас Филипп. Наташа тогда облегченно вздохнула — наверняка подумала, что эта оттяжка поможет ей скрыться. Или подумала, что про нее забудут? Напрасно. Да и «виртуальный рай», кажется, после настойчивых вопросов нечаянного спасителя несколько пошатнулся тогда в ее глазах, вон же, всего в двух шагах лежит без движения неудачливый любитель пощупать чужие шортики с кружавчиками — уж очень Филе понравился этот шикарный зрительный образ! Доказательство такое, что лучше и не придумаешь. Ну и в такой ситуации, конечно, не разговоришься — это понятно. А сегодня там, у себя, в подсобке какой-то, она определенно поняла наконец, о чем идет речь. И не отрицала. И уже не смеялась — значит, задумалась.

Короче говоря, Агеев застращал той ночью беспечную девушку всякими ужасами бандитских разборок, после чего отпустил домой. Все основное, что касалось «большого бизнеса» господина Хлебникова, ему теперь стало известно. А дальше есть бродяга Макс, для которого лазание по сайтам, копание в чужих тайнах составляло его единственное, подлинное наслаждение в жизни. То, что для Фили было оперативной разработкой и, чего там скрывать, напряженным умственным трудом, для Макса — единственной страстью, ибо других он не имел. Ну, может быть, еще кофе и вся та мелочь, которая грызется, как семечки, — чипсы, поп-корн, сухарики и прочая фигня. Но не следовало забывать и того, что секреты, которые выкапывал он даже в самых тайных недрах Интернета, Макс ни перед кем никогда не афишировал и выдавал исключительно в случае служебной необходимости. А что такое «служебная необходимость», никому в «Глории» объяснять не требовалось…

Итак, приближалось время «Ч», как сказал бы Сева Голованов, когда был еще их командиром, перед выходом разведгруппы на очередное боевое задание где-нибудь под Кандагаром, в далеком теперь, предалеком Афганистане, ровно два десятка лет назад, когда они были сами еще молодые, двадцатипятилетние… То есть, другими словами, в гости к художнику — у кого это может вызвать подозрение? — пошли первые посетители.

Уже отчасти знакомые мужчины среднего возраста — не молодежь и уж никак не пожилые, а именно эти — солидные и уверенные в себе представители новой, деловой, занятой России, которым некогда терять драгоценное время «делания денег» на какие-то чувства и прочую муру. Они знали, чего хотели и зачем оказались здесь. А судя по их целеустремленной уверенности, они были здесь явно не впервые. За ними, как и в прошлый раз, явились две пары — молодые женщины и мужчины постарше, затем несколько женщин, в основном молодых и одетых с той позволительной летней вольностью, которая всегда приветствуется в приятных компаниях хорошо знакомых между собой людей, и, наконец, те, кого готов был встретить Филипп Кузьмич.

Стараясь сразу привлечь к себе внимание, Филипп поднялся со стула, принял изысканную позу человека, находящегося на виду, облокотился о косяк прозрачной двери в помещение консьержки и нагловатыми глазами уставился на девушек, поднимающихся от подъезда по лестнице.

Нинка, увидев его, запнулась в шагу, как-то дернулась непонятно отчего: то ли от желания скрыться с глаз при неожиданной встрече, то ли по причине совершенно потрясающего внешнего облика дяди Фили, которого она хорошо знала, как и других папиных помощников и сослуживцев, не раз выручавших и ее и маму из довольно-таки рискованных ситуаций. Ну, конечно, когда тебя воруют, чтобы потом шантажировать родителей, чувствуешь себя не очень весело.

А с другой стороны, наверняка мелькнула у девочки мысль: раз уж дядя Филя здесь, значит, опасаться совершенно нечего. Он был как бы реальной, живой гарантией ее полнейшей безопасности. И потому если шла сюда она с некоторыми, нечего скрывать, опасениями, то теперь они исчезли.

Опасения же были связаны с тем, что, когда она упрашивала Юлию взять ее в «домик» с собой, та сперва категорически отказывалась, но только сегодня, как бы смягчаясь ввиду настойчивых просьб, все-таки согласилась. Но поставила условие: ни с кем не болтать и уж тем более не уединяться. Тебе могут мягко предложить это сделать, даже наверняка, а могут проявить и настойчивость. Так вот, раз и навсегда, никаких соблазнов, никаких тет-а-тет, и вообще вести себя, как подобает совсем юной девушке, вступающей в мир взрослых!

Нинка не возражала, наоборот, чувство какой-то таящейся в неизвестном опасности еще больше разжигало ее интерес. Она же не была новичком в интернетовских сборищах. В колледже многие девочки заходят в сайты знакомств, но и ведут себя крайне осторожно и внимательно — ничего лишнего, то есть такого, что может подмочить твою репутацию. А вообще-то, как известно, в Европе этот вид знакомств, об этом они достаточно твердо знали, находится под контролем спецслужб, и потому особо опасаться нечего, хотя всякое случалось. А здесь, в России, — Нина поймала себя на мысли, что думает о родной стране немного иначе, чем раньше, и теперь она начинала понимать людей, которые говорили «в этой стране» вместо «в нашей…», — так вот, в стране, где нет никакого жесткого, защищающего тебя закона, которому бы все подчинялись, нет и порядка. И значит, всякое может случиться. О чем, инструктируя ее, и говорили почти одинаковыми словами папа с мамой.

Правда, именно сегодня папа велел ей не спешить, наверное, опять последует со стороны Юлии отказ. Похоже, та действительно чего-то боялась. Но чего? Скорее всего, того, что втягивает невинную девицу в свои грязные делишки. И этот момент родители обсуждали особо, не торопились. Ну вот, а Юлька взяла да согласилась! И времени обсуждать этот вопрос с родителями уже не было. И вообще, что бы она после этого сказала Юльке?! Раньше думать надо было, а теперь — только действовать!

Именно поэтому и появление дяди Фили Нина сочла прекрасным предзнаменованием. Она бы и подмигнула даже, если бы не идущая рядом Юля, и, как договорились, она здесь никого не знает, но стремится к тому, чтобы узнать как можно больше. Зачем? Да ясно же! Чтобы потом рассказать девочкам в Кембридже, как поставлено это дело в новой России. Там ведь еще думают, что в Москве летом шубы меховые носят! И сколько ни объясняй, не верят, такие вот стереотипы… Что-что, а уж поговорить Нинка научилась — что по-русски, что по-английски…

Заметив в выражении лица Нинки уверенность, Филя тоже успокоился. Нет, сказать-то ей об отключенном мобильнике придется, и серьезно, чтоб не строила дурочку из себя, а так все должно быть в порядке. Кто-нибудь из тех типов, что продефилировали уже сегодня перед ним, обязательно захочет, как выражается эта сволочная публика, «свежатинки».

Не верил Филипп Кузьмич Агеев, капитан спецгруппы особого назначения Главного разведывательного управления Генштаба Министерства обороны в то, что здесь, по уютным уголкам четырех комнат с удобными лежаками в них, совсем и не случайные посетители — попарно — беседуют о высоких материях и возвышенных чувствах. Вот не верил — и все!..

Нинка прошла мимо, не кивнув, не поздоровавшись, но обернулась. И теперь уже Филя подмигнул ей с одобрением. По поводу ее решимости или достаточно вольного костюма, это уж пусть сама думает.

— Чего ты оглядываешься? — одернула ее Юлия, выглядевшая сегодня так, что в памяти Фили всплыли широко известные строчки из Есенина насчет «задрав штаны, бежать за комсомолом».

Конкретно подобные чувства и должны испытывать мужики при виде такой фигуры, излучающей сплошной секс. Ох и дуры же девки! Пороть их некому, в смысле, ремнем да по заднице, да похлеще, чтоб соседские мальчишки слышали… И, словно отвечая на уже заданный вопрос консьержки, Филя с изрядной долей хвастовства громко сказал:

— А у меня, теть Варь, все всегда под контролем!

— Дядька чудной! — довольно громко ответила Юлии Нина.

— Натурщик чей-нибудь, наверное. Я ж тебе говорила, что тут одни художники, и они приглашают к себе, за деньги, конечно, разных людей, чтобы те им позировали, понимаешь?

— И что, надо так смешно одеваться?

— Ну… смотря какая задача. Могут и тебя пригласить, им часто бывает нужна натура. Предпочитают обнаженную, это ты сама, как начинающая художница, должна знать…

Разговор удалился. Но Филя уже смог для себя сделать вывод о некоторых особенностях характера соблазнительной девушки Юлии, чтобы угадать, что зря она все-таки прихватила с собой совсем молоденькую Нинку. Ох зря!.. А может, она и в самом деле рассчитывает на свои силы и возможности?

Посмотрим, сказал сам себе Филя и поспешил в мастерскую Зиги, чтобы не упустить минут первого знакомства…

2

Начало не представляло интереса. Но Филя заметил, что каждый, входя, сразу подходил к высокому, с благородной внешностью дипломата какой-нибудь крупной европейской державы Хлебникову и передавал тому конверт. На маленьком круглом столике перед ним стоял ящичек, напоминавший избирательную урну, с которой в прежние времена агитаторы ходили в день выборов по квартирам немощных стариков, когда те не могли идти на избирательные участки по причине нездоровья. Вот в эту урну, но только отделанную изящно, посетители и опускали свои конверты. И мужчины и женщины — поблажек не делали никому.

Степан Яковлевич Хлебников каждому и каждой вежливо пожимал руку и в свою очередь делал широкий жест, показывая, что, мол, вот это все к вашим услугам. Кресла и банкетки, расставленные и по периметру, и в центре большого помещения, столики со всякой всячиной а-ля фуршет.

Нинка, как увидел Филя, тоже подошла и опустила в щель свой конверт. Если быть точным, сперва Юлия, а потом уже и она.

За Ниной в очереди никто не стоял. И Хлебников со словами: «Милости прошу, любезные дамы и господа!» — не отпуская руки Нины, подвел ее к небольшому — на два места — диванчику и усадил, а сам сел рядом.

— Как вас зовут, милая девушка? — услышал Филя и сделал запись чуть тише, не дай бог, услышит еще — кто-нибудь из тех, что проходят мимо мастерской, по коридору. Надевать наушники он не спешил, потому что должен был параллельно слышать и то, что происходит в коридоре. Вдруг к Зиге захочет кто-то зайти. И, зная от консьержки, что у Веселовского живет какой-то родственник художника, вломится без стука и разрешения. У нетрезвых русских живописцев такое постоянно случается, и нечаянное вторжение может испортить то, чем он так долго занимался.

Филипп наблюдал происходящее во всех четырех комнатах, где пока ничего неприличного не было, пары беседовали, потягивали из бокалов какие-то напитки. Создавая для себя некое уединение, мужчины брали от стены сложенные ширмы, легко раздвигая и расставляя их по своему усмотрению, и получались уютные гнездышки, отлично фиксируемые камерами сверху. Остроумный человек этот Степка!

Вероятно, в число условий встреч входили также и обещания гостей не заглядывать за чужие ширмы. Ну а звуки — это уже частное дело каждого. Кстати, вполне возможно, что страстные вздохи или недвусмысленные вопли в одном закутке ловко провоцировали то же самое занятие в другом. Ну, короче говоря, созданы все условия для самого пошлого, свального греха.

А Хлебников между тем задал Нине вопрос и теперь терпеливо, с ласковой улыбкой хищного зверя ожидал ответа.

— Зовут меня Нина.

И поехало, как при заполнении анкеты для служебной деятельности как минимум в правоохранительных органах.

— Год рождения?

Нина помолчала и ответила, словно нарочно прибавляя себе годы:

— Девяносто первый.

— Паспорт у вас с собой?

— Да вы что, Степан Яковлевич?! — с неподдельной искренностью удивилась Нина. — Я его с собой никогда не таскаю. Ни здесь, ни в Англии.

— А чем вы занимаетесь в Лондоне?

— Учусь в колледже. Вообще-то не в Лондоне, а в Кембридже. Это, как говорится, несколько в стороне.

— И когда заканчиваете?

— В будущем году, — после новой, почти незаметной паузы ответила Нина.

Филипп усмехнулся: пожалуй, для того, чтобы скрыть свой истинный возраст, даже и он лучше бы, то есть правдивее, интонации не придумал. Молодец, девочка. А старый козел должен купиться. Иначе зачем бы он затевал доверительную беседу с новенькой?

— Скажите, Нина, а каким образом вы попали в Англию? У вас там родственники?

— Нет. У папы был один знакомый… Он уехал из этой страны. Давно уже, лет пять назад.

И снова Филя отметил, что Нинка умница — «эта страна» прозвучала правдиво и, как ни странно, достаточно современно, особенно в молодежной среде, бредящей Америкой.

— И это вы с его, значит, помощью?

— Фактически да. Его жена преподает у нас славистику как факультатив. Ее ценит руководство. Ну а я, как бы… — она хихикнула, словно от неловкости, — как бедная родственница.

— Смотрите, как вам повезло… — В голосе Хлебникова прозвучало поощрение. — А родители ваши кто?

— Мама — музыкант, но больше не концертирует, преподает что-то в музучилище. А папа — он, увы, пенсионер. Пострадал и теперь дома еле ходит.

— А где пострадал, если не секрет?

— Да какой тут секрет? О нем даже в газетах год назад писали… Он пострадал во время теракта. В одном детском доме здесь, в Москве, на окраине где-то, хотели заложников захватить, а папа с другими милиционерами пострадал при взрыве. Теперь инвалид первой группы.

— А кем он был, ваш папа?

— Почему был? — «обиделась» Нина. — Он есть. Не ходит только, плохо говорит. Почти не слышит. А служил он в прокуратуре. Но вы, наверное, хорошо знаете, как бывает в жизни? Пока ты при хотя бы маленькой власти, все перед тобой заискивают, а как случится беда, напрочь забывают. Так что папа теперь один, никто к нему не ходит, да и он тоже никого видеть не хочет.

— Но ведь какие-нибудь, может, просто чисто человеческие, приятельские связи у него остались? Так же обычно не бывает, чтоб с глаз долой — из сердца вон, верно?

— О господи! — почти по-взрослому вздохнула Нина. — Какие там связи?! Их у папы и раньше не было, иначе отчего б его мама неудачником называла? А теперь сама его с трудом в нашу районную поликлинику провожает.

— Да-да, я могу только посочувствовать… Человеческая неблагодарность не знает границ… А фамилия у вас какая, может, я тоже слышал?

— Турецкая. Нина Александровна Турецкая меня зовут. И я всегда гордилась своим папой.

Сказано это было настолько по-детски непосредственно, что только по идиотизму либо злому умыслу можно было поверить, что девочке шестнадцать. Нет, тут едва к четырнадцати подходит. И следовательно, остается опасность того, что какого-нибудь слишком уж ретивого посетителя сайта знакомств устроит сексуальная связь именно с малолеткой. Тем более что внешне выглядит Нинка очень привлекательно. В маму пошла, а ростом — к отцу тянется. То есть наживка что надо. К сожалению, ибо Филя был против такого риска. И вообще, нельзя привлекать детей…

— Да, по-моему, я что-то слышал. Кажется, фамилия знакомая. Была в газетах, — авторитетно подтвердил свои соображения художник. — А что, Ниночка, — ага, началось! — ваши родители разве не против того, чтобы вы посещали клубы подобного рода? Нет, поймите, я не в том смысле, что у меня здесь творится что-то непристойное, вовсе нет! Но… вы же меня наверняка понимаете, что встречи взрослых людей, страдающих от одиночества, иной раз, возможно, даже и помимо их воли, выливаются в некую любовную связь. Я понятно говорю?

— А чего ж тут непонятного? — по-взрослому удивилась Нина. — Между прочим, у нас, в Британии, подобные сайты пользуются успехом. Не столько у молодежи, сколько у лиц среднего возраста. Но там мне не понравилось, я не люблю контроля. Даже от родителей.

— Что, так строго? — пришла очередь удивляться Хлебникову. — Ну, если хотите, давайте я поговорю с вашей мамой. Она как, следит за собой? Еще не превратилась в унылую сиделку?

— Мама у меня красавица, — тихонько теперь вздохнула Нина, затаенно так. — Я, когда вырасту, очень хочу быть на нее похожей. Жалко, что она не музицирует уже, ее очень любили слушать… Она у меня высокая, стройная, фигура — во! — Нинка показала большой палец. — Но строгая, этого тоже не отнимешь…

— Ну разве это такая уж неразрешимая проблема? — усмехнулся Хлебников. — Вот, передайте вашей маме мою визитку. — Он достал из наружного кармана пиджака карточку и протянул ее Нине, та взяла, прочитала и, улыбнувшись, спрятала в свою сумочку, которая висела у нее на плече.

— Я, наверное, не совсем то сказала, что хотела. Не в маминой строгости дело, понимаете? И даже не в той внутренней дисциплине, которую нам прививают в колледже, а в том, что это — не рекомендуется! — последнее слово Нина произнесла по слогам. — А проверить, насколько ты следуешь… или же не следуешь рекомендациям, у нас там пара пустяков. Поэтому мы и не любим. А здесь я услышала от Юли, что у вас эти сайты пользуются огромным спросом, вот и решила посмотреть, как это здесь делается, чтобы потом рассказать своим… ну, коллегам, вы понимаете?

— И еще как! — поощрил Нину художник. — А сами вы как относитесь? У вас бывали увлечения? Вероятно, на танцульках, с мальчиками, да? Ведь возраст у вас такой, когда, как говорится, все хочется узнать сразу, правда? Остренького, перчику, пикантности, верно?

— Но ведь это же так естественно… — ловко ушла от прямого ответа Нина.

«Еще раз — молодец, — отметил Филипп. — Ну, уж теперь-то уж этот сукин сын просто обязан клюнуть на такую приманку».

— А скажите еще вот что, Ниночка, вам так, по жизни, кто больше нравится? Я имею в виду возраст мужчины? Неопытные юнцы? Или зрелые люди, способные доставить партнерше особое наслаждение?

— Я понимаю, о чем вы… — Нина, как бы задумавшись, опустила голову. И тут же просто, ах, как посмотрел на ее опущенную головку это поганый сатир! Он прямо сочился желанием. — Знаете, честно говоря, как-то я даже и не думала. Да и весь мой опыт — ха-ха, сами представляете! Нет, не знаю. Но я пришла не за этим, меня сам принцип интересует…

— Так одно другому не мешает, Ниночка, — почти пропел Хлебников и погладил ладонью ее плечо. Нина не отшатнулась, и это придало ему наглости. Он привстал, рукой обхватив девочку за талию, поднял и сказал, распрямляясь во весь рост: — Для начала я вам советую, дорогая, потихоньку, не привлекая к себе внимания, пройтись по салону, в ширмах имеются щели, сквозь них прекрасно видно, чем занимаются наши гости. Походите, посмотрите, никто вас заставлять заниматься сексом не собирается, но иногда — уж поверьте! — такая небольшая эмоциональная встрясочка бывает организму просто необходима.

— Хорошо, я, пожалуй, последую вашему совету.

И Нина пошла в другое помещение. Филя немедленно «переместился» туда, но его внимание привлек больше Хлебников. Проследив, что девочка вышла, как опытная манекенщица, покачивая бедрами, он выхватил из кармана мобильник и нажал вызов.

— Слушай сюда! — заговорил он быстро и тихо, оглядываясь при этом. — Тут такой кадр, что закачаешься! Бегом, если не хочешь упустить… Да не волнуйся, я уже проверил, никого за ней нет. Да и привела ее Юлька, а ты ее знаешь. Вот так, бегом!.. Оттянешься, наконец, за все твои страдания…

Он сладострастно засмеялся, спрятал трубку в карман и пошел, мягко ступая, в соседнее помещение. Наверное, захотел посмотреть на реакцию Нины. И заодно уж угостить ее каким-нибудь напитком. Нечто, напоминающее бары, имелось в каждом помещении — столики с бутылками, бокалами и блюдами с мелкими бутербродами. Ну и фрукты в вазах.

Филя решил, что пора готовиться к штурму. Вернее, к тому, что будет именно штурмом, но выглядеть должно как глупое недоразумение. И тогда все пройдет как по маслу. А видеозапись окажется прекрасной уликой. И как ее сделать таковой, Александра Борисовича, оказывается, совсем уже «поплохевшего» здоровьем, учить было не надо…

3

Филипп вмиг узнал его. Не мог не узнать. Несмотря на то что на роже этого вполне благопристойного господина никаких следов недавней стычки не было, да и не могло быть, разве что тот оцарапал «портрет», падая на землю, но это же такие мелочи, которые не замечаются. Филя помнил, что этот тип, лишенный им и документа и денег, не был лохом и вполне мог дать сдачи. Это ведь там, в темноте, будучи уверенным в том, что какой-то козел из местных выпивох не способен ответить, он ринулся без всякого предупреждения в атаку. И схлопотал классический апперкот. А здесь положение его будет выигрышнее. Так что надо подумать, как действовать. Да к тому же он не один там, еще мужиков хватает, правда, будут ли они готовы вступиться за товарища, без порток-то? Тем не менее действовать придется безошибочно. А что, здесь же Колька рядом! Ура!! Это ж он проводил девочек сюда!

И Филя вмиг выхватил мобильник. Щербак ответил ленивым, сонным голосом. Но через полминуты проснулся и сказал, что выходит. Филя, бросив все, кинулся к нему навстречу, крикнул тете Варе: «Это ко мне! Мой компаньон!» — и Щербак был немедленно пропущен. А еще через несколько минут они оба уставились в экран, переключаясь с камеры на камеру.

Николай проверил работу монитора и сказал, что все в том салоне Филя сделал верно. Сам он был признанным мастером своего дела, и поэтому запись шла без запинки. А в принципе, ничего нового, чего не знали бы эти двое нормальных, здоровых и бывалых мужиков, они не наблюдали. Кто-то разговаривал, а кто-то уже перешел от слов к делу. Наблюдать это дело было и заманчиво, и противно, как все противоестественное, ибо ни стыда, ни совести гости Хлебникова, похоже, отродясь не имели. И уж о какой там любви рассуждать-то, когда вполне респектабельные пары совокуплялись чуть ли не по-собачьи — нервно и торопливо, а самое неприятное — уж как-то очень некрасиво, что ли. Вот уж действительно, салон!

— Скажи еще: великосветская тусовка! — ухмыляясь, заметил Щербак. — И часто они так? Это ж, я смотрю, у тебя не работа, а сплошное издевательство над собственным организмом. Как тебя, эй, Филлистрат? Ну хоть самому-то оттягиваться после такого напряжения есть с кем?

Но Филя шутки не принял, и Щербак перестал хихикать. Настала очередь Агеева подробно объяснить старому своему товарищу все по тому же Афгану, какова здесь расстановка сил, кто главный, кто опасен, а кто, вероятно, предпочтет под шумок смыться.

— Номера машин ты, надеюсь, переписал?

— А как же! — ответил Николай и потянулся с долгим зевком. — Ну, ладно, раз тебе так интересно, наблюдай дальше и подавай команду, а я пока немного покемарю, ладно? Разморило на проклятой жаре… Эти еще… — И после паузы лениво спросил: — А хозяин фатеры, он где сейчас?

— На Старом Арбате портреты пишет. Либо в Измайлове.

— Вот пусть меня напишет, я жинке подарю. У нее скоро день рождения, и я все думал, чего бы ей купить? Наверное, лучше портрета любимого мужа ничего быть не может, а, Филь? Ну, чего молчишь?.. Интересненькое? — и добавил строгим, командирским голосом: — Капитан Агеев!

Филя дернулся, посмотрел на Щербака невидящими глазами и приложил палец к губам. Николай подался ближе к экрану. Они смотрели на Нину, которая прошлась по одному помещению, разгороженному ширмами, перешла в другое, в третье и делала это спокойно, не кидаясь к щелям между цветастыми створками, как советовал ей Хлебников. Просто медленно шла, будто выполняя необходимую, но неприятную работу. Но не столько на ней было сосредоточено внимание Агеева и Щербака. Они наблюдали, как за девочкой, словно бы случайно, двигался из комнаты в комнату тот самый Гриша Зыкин.

— Это его ты? — нейтрально спросил Щербак.

— Ага…

— Крепенький парнишечка, — спокойно констатировал Николай, — можно, я его на себя возьму?

— Зачем? — не отрываясь от экрана, спросил Филя.

— А давно уже не дрался, — простодушно ответил Щербак. — Так ведь и забудешь, как оно делается. А, Филь? Ну, уступи товарищу!

Филя вздохнул:

— Что для дружка сердечного не сделаешь! Ладно, бери, пользуйся. Кстати, у него загривок — слабое место.

— А по морде?

— Еще не пробовал.

— Слышь, а если ему попробовать «колесико» заделать, как?

Это была «коронка» Щербака. Противник, уверенный в себе, прыгает тебе навстречу, чтобы нанести сокрушающий удар сразу двумя кулаками, а его встречает… пустота, после чего его ноги взлетают вверх, а сам он с размаху раскладывается навзничь. Немало душманов в свое время купились на этот прием. И никто из них так и не мог понять, что же произошло. Но, самое главное, все они после приземления становились тихими и сговорчивыми. Впрочем, там, в горах, — ненадолго, живых врагов после себя не оставляли, это было весьма чревато. Законы войны, а они все были людьми этой оказавшейся никому не нужной войны… А здесь? Ну, полежит. Полечится. Почки там, то, другое. Зато больше никогда не захочет девчонок «шшупать», как говорил, бывало, дед Щукарь, — уже польза отечеству.

— Ты как заходить-то собрался? — поинтересовался Щербак. — Дверь-то, между прочим, наружу, обратил внимание?

— Конечно, обратил, — смущенно ответил Филя. — Поэтому ни о каких ногах…

— А фомка у твоего дружка имеется?

— Не знаю, поглядим. В машине есть.

— В машине и у меня есть, — рассудительно заметил Николай, — так за ней же идти, а тут самое интересное пропустишь, глядишь, и представление может сорваться… Или сбегать?

— Погоди, у меня есть другой вариант. Спокойный. Ничего не взламываем, никого не пугаем. В общем, приготовиться!.. Так, Гриша пошел…

Нина уже подходила к последней двери, ведущей в передний зал, когда ее опередил Зыкин и, словно бы случайно, перекрыл своей коренастой фигурой дверь. Нина с любопытством посмотрела на него и что-то сказала. Неудобно они стояли, микрофон далеко, а за ширмами раздавались охи и скрипы. Вот он положил ей руку на плечо и указал кивком на пустую банкетку, явно предлагая сесть. Нина попыталась движением плеча скинуть его руку, но Гриша держал крепко и постепенно, не торопясь, притягивал девушку к себе. Нина стала вырываться, извернулась, но он поймал ее поперек тела и, приподняв, легко понес к банкетке. Нина размахивала руками и дрыгала обнажившимися ногами. Громко закричала. Сумочка у нее сорвалась и осталась в стороне, за предпоследней дверью. Это, конечно, плохо, но главное — видеокамера работает.

Нинка продолжала отчаянно отбиваться, и тут опытный, видно, в подобных ситуациях Гриша, как в тот раз, ночью, ловко и довольно-таки грубо зажал ей буквально пол-лица широкой ладонью.

Запись продолжалась, а Щербак с Агеевым были уже у двери Хлебникова. Филя аккуратно, но без вызова постучал. Послышались шаги, и Хлебников спросил:

— Извините, кто? Я занят.

— Это я, Степан Яковлевич, — спокойно ответил Филя. — Можно вас на минутку? Коробок спичек не одолжите? У тети Вари, как назло, нет, а бежать…

— А, сосед? — похоже, даже улыбнулся Степан Яковлевич. — Заходите, прошу! А у меня к вам разговор есть.

Дверь гостеприимно распахнулась, и хозяин тут же отлетел в сторону, отброшенный мощным ударом в грудь. Пока он ошалело глядел на Филю, Щербак одним прыжком ворвался в помещение справа, и оттуда, перекрыв сдавленные крики Нины, донесся почти звериный вой, а затем и грохот от падения тяжелого тела на пол.

Да, уж Филя-то знал, что Колька обожает обставлять свои «драчливые» подвиги такими вот, дикими криками. Ну, как фрицы еще во время Отечественной войны на наши головы пустые бочки с самолетов швыряли. Вой, говорили, стоял такой, что и закаленные бойцы иной раз не выдерживали. Психологическая атака.

— Лежи! — Филя, сделав суровое лицо, погрозил лежащему в углу Хлебникову пальцем и отправился в соседнюю комнату.

Нинка со слезами на глазах, отчего потекла ее тушь («Тоже мне возрастная маскировка», — подумал Агеев), пыталась поправить на себе порванную блузку. В раж вошел насильник, слишком торопился, пожар у него бушевал, видишь ли. Вон лежит, как тихий такой покойничек. Николай даже ему руки на груди сложил — для большего правдоподобия. А из-за ширм выглядывали испуганные лица мужчин и женщин.

— Продолжайте, граждане, мы не за вами! — совсем сиплым голосом известного волка из мультика «Жил-был пес», «успокоил» их Филя. — За вами сейчас другие приедут, так что вы не отвлекайтесь, деньги уплочены, заканчивайте, не стесняйтесь. — И тем же голосом продолжил: — А ты чего, сопля, здесь делаешь? Взрослые игры, да? А ну, марш домой, щас бате твоему доложу, он тебе покажет… любовь-морковь, понимаешь… А этот как?

Филя кивком указал на лежащего охранника какого-то банка, о ком так сильно пекся господин Хлебников. Потом подошел ближе, остановился над ним и, подумав, наступил каблуком на мошонку и сделал почти балетный пируэт. Визг, казалось, подбросил Агеева. Но он чинно сошел с тела и заметил, что надо бы проверить Хлебникова, как он сам-то?

Втроем вышли из комнаты, вежливо притворив за собой дверь. Зачем же, мол, мешать людям?

— Ты-то как? — озабоченно спросил Агеев у Нины.

— Нормально, только немного испугалась, что вы не успеете. Я ж не знала, что вы вдвоем. А этот — просто хам подзаборный! Девочка милая, иди сюда! А сам сразу — под юбку, гад такой…

— Ничего, все у нас зафиксировано в лучшем виде. Пойдет по сто тридцать пятой УК. А на «хате» ему покажут, как девочек насиловать. За него не беспокойся. Иди, подними свою сумочку… — И, когда она вернулась, спросил: — Зачем выключила-то?

Нинка поняла, о чем речь, конечно. Потупилась.

— Чтоб не надоедали советами, дядь Филь. А то позвонят в неудобной ситуации, как оправдываться. Да этот же хам вырвал бы у меня трубку и все услышал. И что дальше? А так… — она хитро прищурилась.

«Ох, эти Турецкие, — подумал Агеев, — все одним миром мазаны…»

— Ну, ладно, я думаю, что тебе придется выслушать от папули, что он по этому поводу думает… Включи мобилу-то.

— Не буду, — упрямо замотала головой Нинка. — Пусть дома говорит. При маме. А я посмотрю. И визитку ей, кстати, передам.

— Ну, думаю, это уже скоро, — ухмыльнулся Филя, представляя себе разборку в семье Александра Борисовича. — И вообще, отдай-ка лучше мне эту визитку, я сам соображу, что с ней делать…

Хлебников, слышавший дикие крики, сжавшись в углу, испуганно округлил глаза, зачем-то прикрывая руками голову. Думал, с ходу бить будут. Значит, понимал, мерзавец, что совершал пакости!

— Шо ж ты, гадина, творишь? — заговорил Филя, останавливаясь перед ним. — Да у нас, в Гомеле, за такую порнуху, знаешь, шо б с тобой сделали? Показать? Или словам поверишь, гнида паршивая. То-то ж, я думаю, и чего тебя так соседи кличут? Чи ошибаются? Не, гляжу, гнида и есть… А ты шо тут нашла, — обрушился он на Нину. — Дяденька грошей пообещал, да? А лет тебе сколько? Небось и четырнадцати нету, да? Отвечай! — Но Нина лишь насупилась и опустила голову, а пальцы ее нервно теребили концы порванного платья. Теперь он повернулся к Щербаку: — А ты кого ждешь? Где ваши, из МУРа, чего задерживаются? Ты ж видишь, натуральный бардак накрыли!

— У меня салон! Я попрошу! — взвизгнул Хлебников и сделал попытку подняться. — Это частное владение! Я имею право! Я жаловаться буду! Вам это так не пройдет! — он на глазах смелел.

Филя обернулся к Щербаку и утвердительно кивнул. Тот подошел к Хлебникову, приподнял его, ухватив одной рукой за отвороты пиджака вместе с галстуком, прикинул что-то и коротким ударом в лицо швырнул обратно, на пол. Похоже, тот временно отключился.

— Пусть отдохнет, — поощрительно заметил Филя и сказал Нине: — Ты, наверное, пока гуляла тут, видела, где Юля?

Нина кивнула.

— Сходи позови, только скоренько. А ты, Николай, звони в контору, пусть Сан Борисыч срочно связывается с Яковлевым. Это уже не по нашей, а по его части. Мы с тобой подождем, пока они подъедут… А ты чего ждешь? — шуганул он Нину. — Мне, что ль, идти? Твоя подруга… Если зла ей не желаешь, тащи ее сюда, и уматывайте по-быстрому, пока ОМОН не прибыл и не навел здесь свой порядок… Вам это здорово надо?

Нина убежала и вернулась несколько минут спустя. Следом шла перепуганная Юлия. Щербак, только и услышал Филя, и горестно, и как-то даже мечтательно вздохнул, увидев ее. И пробурчал:

— Вот же…ство…

— Вы девочку привезли? — строго спросил Филя. Юлия побледнела и неуверенно кивнула. — Забирайте отсюда и немедленно уматывайте! И чтобы мы вас больше не видели, ясно? Пошли вон отсюда! — заорал он грубым басом, и откуда только бралось!

И когда они пошли к двери, Нинка все-таки обернулась и посмотрела на «грозного» дядю Филю с усмешкой, только что не подмигнула, а он подмигнул-таки и поощрительно кивнул, показав большой палец.

Из двери, откуда пришла Юлия, выглянул мужчина, который, Филя его уже знал, приезжал одним из первых, на джипе. Он не вышел, только оглядел стоящих незнакомых ему людей, перевел взгляд на лежащего на полу с окровавленным лицом Хлебникова, сурово сдвинул брови и требовательно произнес:

— Что происходит?.. — Ему не ответили. И тогда он рявкнул тоже довольно грозно, видно, привык у себя к такому тону: — Кто эти люди?

У кого спрашивал?.. Щербак с Филей переглянулись.

— А это тебе сейчас ОМОН объяснит, — дружелюбно улыбнулся Филя. И тоже рявкнул: — Пшёл на место! Тебя вызовут! Будет тут еще каждый говнюк, понимаешь, вопросы спрашивать!..

Голова поспешно исчезла, дверь закрылась.

Щербак негромко засмеялся, отвернувшись от двери.

— Ну, ты даешь!

— А еще раз высунется, я ему в рыло вмажу, за то, что оказал сопротивление при задержании. До самого конца помнить будет!

— У него на машине номер-то депутатский. Как бы не того…

— А я видел, на какой машине он приехал? Он мне корочки предъявлял? О своей неприкосновенности заявлял? Вот так: три раза «нет».

Больше из других комнат никто не показывался. Гости затаились. Вышедший в коридор Щербак подробно доложил Турецкому, что операция «Притон» подходит к завершению. Теперь дело за официальными органами. Пусть сами разбираются: законно или нет устраивать в доме художников бордель, законно или нет путем шантажа заставлять трудиться «на половой ниве» женщин и девушек, включая даже девочек, законно или нет зарабатывать деньги таким путем. Вот он, ящичек-то, напоминавший старинную избирательную урну, полный конвертов. И надпись: «Добровольные пожертвования на строительство памятника певцу Марику Маринину». А вовсе не оплата услуг в публичном доме. Что ж, пусть сами посетители и объясняют свою благотворительность. Пленка все зафиксировала. И деяния, и разговоры. А вот незаконного вмешательства, то бишь несанкционированного проникновения в чужое жилище, этого не было, не потребовалось, просто подключились грамотно к уже работающим камерам, вот и весь фокус. Другое интересно, зачем камеры работали, когда гости сексом занимались? Хороший вопрос.

Да, впрочем, Александру Борисовичу и объясняться-то особо не придется, чай, не чужой ему человек Владимир Михайлович Яковлев. Столько лет в замах у Грязнова ходил, академию закончил, двумя генеральскими звездочками обзавелся, кому ж и понимать-то друг друга, как не генералам?..

Глава седьмая Щекотливые ситуации

1

Начальник Московского уголовного розыска, генерал-лейтенант милиции Владимир Михайлович Яковлев только что распрощался наконец с группой работников средств массовой информации, которых жгуче интересовали какие-либо новые направления в деятельности московских сыщиков. Новое им подавай, когда не знаешь, как разобраться со своим старым… Все-то они понимают, но обожают придуриваться, чтобы в нужный момент больно подковырнуть каверзным вопросом: мол, ну, то у вас хорошо поставлено, а как же это? А как же постановления правительства? А как же быть с пренебрежением правоохранительных органов к правам человека? А как же…

И что им без конца отвечать? Как тот хохол в анекдоте: «Нэ, ты бачь, Опанасе, як москали наше сало с малэнькой буквы пишуть! Так бы и вбыв!»

Ну, рассказал им все-таки о новых видах преступлений, о которых пяток лет назад никто и понятия не имел, а оно вон уже как! Целое Управление приходится держать для расследования преступлений в области компьютерной техники. И сыщикам, естественно, работы добавилось. Да вот хоть… Начал было генерал, но вовремя спохватился: рановато. Вот как раз сейчас группа муровцев выехала на место очередного преступления. Уже художники в своих мастерских бардаки открывают! Это ж додуматься! Люди искусства! Тонкие, понимаешь ли, натуры, которых боязно косым взглядом обидеть, индивидуальность его творческую, видите ли, унизить!

А эти, как шавки, тут же вцепились, почуяли, что жареным запахло, микрофоны свои, будто пистолеты, только что не в рот суют. Приоткрыть пришлось кое-что по поводу преступности, которая нынче все больше завоевывает уж такую, казалось бы, высокотехнологичную область в сфере коммуникаций, как Интернет. Вот уж где простор криминалу!

Мог генерал привести массу примеров того, как бессильны порой бывают правоохранительные службы, сталкиваясь с новыми явлениями, до которых ни руки, ни мозги законодателей почему-то никак не доходят. До всего доходят, вплоть до увеличения собственной зарплаты, а там, где уже на Западе давно научились бороться с помощью абсолютно законных мер, у нас — тишина.

Юная девица, похоже впервые попавшая в такую компанию зубров, задала наивный для ее возраста вопрос: «А чем грозит Интернет нашей нравственности? Не выдумка ли это нерадивых правоохранителей, которым бы не в „мировой паутине“ барахтаться, а бандитов с жуликами ловить?» Приятная девочка, и вопрос приятный.

— Организацией фактически легальных публичных домов, — чуть было не сорвался Владимир Михайлович, быстро сообразивший, что никакой наивностью в их вопросах даже и не пахнет.

Ну, Бог им судья… А про все, практически без исключения, виды мошенничества, которые только известны, продолжал он, об этом и говорить нечего. Желаете знать, какие конкретно? И вмиг, не задумываясь, перечислил с десяток уголовных преступлений с указанием соответствующих статей Уголовного кодекса. Такая отповедь явно не понравилась «акулам пера», и они сами постарались свернуть беседу. Да и какое, к черту, интервью, если пресса чуть ли не каждый день сообщает о новых «подвигах» мошенников всех мастей, сделавших тот же Интернет своей весьма плодовитой ловушкой? Вот то-то и оно… И закончилась «беседа» тем, что сам тон журналистов, существо их претензий к правоохранительным органам вообще продемонстрировал их, мягко говоря, негативную оценку деятельности сотрудников некогда прославленного, да что там — дважды прославленного, МУРа. Одно слово — душители… И откуда они взялись, эти стремительно повзрослевшие юнцы с диктофонами? «Желтая пресса», что ли?.. Надо будет собственной пресс-службе чувствительного фитиля вставить.

Подумал и… засмеялся, увидев удивленные глаза уходящих корреспондентов.

— Это я своим мыслям, — усмехнулся Владимир Михайлович.

Не объяснять же этим, что руководитель пресс-службы, ну просто такая симпатичная женщина, что с фитилем следует быть осторожней.

И, провожая их — надо ж быть вежливым! — подумал Яковлев, что, между прочим, все его собственные сетования по поводу отсутствия необходимых законодательных мер — пустой звук. «Им», тем, что гурьбой покидали его просторный кабинет, это было абсолютно не нужно. Им было необходимо и максимально интересно именно то, как организуются бордели. Рецепты, рецепты! А еще — кто там, нет ли знакомых, а лучше — громких фамилий? Вот где сенсация! А болтовня о законности…

Вспомнил Яковлев, как давно, еще при советской власти, в начале шестидесятых, что ли, задержали нескольких высших чиновников, в том числе, кажется, чуть ли не министра культуры. Был такой Александров. Тоже являлись активными посетителями борделя для узкого круга. Так об этом едва ли не год в умах обывателей страсти бушевали! Да как они могли!! А сейчас — в порядке вещей. К великому сожалению…

Вот в таком состоянии духа он находился, когда Галина Петровна, секретарша, сказала ему, заглянув в кабинет, что на проводе Турецкий. И он специально попросил ее заглянуть к генералу и удостовериться, что тот один и в благодушном настроении. Почему? Галочка улыбнулась и пожала плечами. Спросила еще:

— Может, проветрить? Не понимаю, чем эти журналюги пахнут?

Генерал только головой покачал. Чем пахнут? Да очередной грязной сенсацией, вот чем. И кивнул:

— Соединяй, Галочка. И действительно проветри… Доброго здоровья, Саша! Ты, наверное, в связи с тем бардаком? Ваши отличились?

— Да это разве работа? — усмехнулся Турецкий. — Это так, в свободное от службы время… Просил один папаша проследить за дочкой, вот и привели следы… Но суть не в этом. Я хочу узнать, как у тебя со временем, генерал? Мог бы я, например, рассчитывать, что ты по старой памяти, как в добрые былые годы, не откажешься посидеть чуток со мной? Надо бы переговорить.

— Вопрос-то важный? Я потому, чтоб знать степень срочности.

— А это, Володя, я тебе с полным моим удовольствием доложу. Когда надо? Вчера, разумеется. И кстати, как раз по поводу того папаши. Есть тут одна щекотливая деталь, которую в полной мере можем оценить мы с тобой. И опять же по той причине, что не один пуд соли на плечах перетаскали. Веришь, я ведь даже с Костей не хотел бы прежде времени этот вопрос обсуждать. Ну так как? Посочувствуешь старому товарищу, которого все бросили?

— Сашка, ну как тебе не стыдно! — забасил генерал. — Кто тебя бросил-то? Ну, дали возможность подлечиться спокойно, без нервотрепки, а ты сразу в обиды! Я разговаривал как-то с Костей, он по-прежнему самого высокого мнения о тебе. Но здоровье при нашей суете, к сожалению, восстанавливается с трудом. Это ведь только дурачок не понимает. А если у тебя ладони чешутся, так, пожалуйста, я тебя в любую минуту готов даже в штат ввести. Вот, кстати, и повод будет посоветоваться. Так ты хочешь, чтоб я к тебе домой заскочил?

— Ты знаешь, Володь, может, лучше в «Глории»? Народ, как тебе известно, сугубо свой. Покажу кое-что. Картина будет яснее. Ну и заодно, как это? Потолкуем за рюмочкой, если не возражаешь? Ребятки мои, я думаю, не будут мешать. Ну, твое слово.

— Нет проблем. Давай я сразу после семи и заеду, лады? А чего выпьем?

— А чего скажешь.

— Да-а… Прежде, бывало, бутылка — как сюрприз, уж какая ни есть, а теперь важные стали, носы воротим от родной, российской…

— Команда принята, — рассмеялся Турецкий. — Ждем.

Положив трубку на место, Яковлев черкнул в блокноте: «19.00 — Саша» и придвинул папку с документами «На подпись».

А Турецкий позвал Голованова и, дав ему пару больших голубых купюр, попросил организовать бутылку приличной водки и легкую закуску под нее. Ориентируясь на вкус Владимира Михайловича. Сева прекрасно знал, чем дышит и что любит Яковлев, поскольку в середине девяностых работал вместе с ним, когда сам служил во втором отделе, его еще «ББ» называли — отдел по борьбе с бандитизмом, а после стали «величать» «убойным». А Володя, тоже тогда майор по званию, командовал оперативно-розыскным отделом МУРа. Пересекались, и не раз, на общих операциях. Даже был случай, когда вместе Вячеслава Ивановича выручали, попавшего в западню к бандиту Чуме. Громкая была история, генералы там заговор затевали, а опора, как нередко в России, у них была на криминальную среду. Странно, а ведь еще совсем недавно кое-кому наверху власти казалось, что почему-то именно преступная среда представляется наиболее стабильной. Именно на нее в определенных условиях не только можно, но даже следует опираться. Крепко демократия запуталась среди выращенных собственными же руками сосеночек… Да, было дело…

Яковлев оказался, как всегда, точен.

— С чего начнем? — бодро спросил этот высокий, плотный мужчина, грузно садясь за накрытый стол в холле агентства и хищно поводя крупным носом.

Закуска — Сева уж постарался — была исключительно в национальном русском духе: маринованные белые грибочки, капустка «провансаль» с сочной клюковкой и яблоками, сало, нарезанное аппетитными ломтями, черный хлеб, естественно, ну и по мелочи — готовая уже селедочка под горчичным соусом, килечка пряного посола — на любителя, зелень всякая и большая красная луковица, нарезанная дольками, так, чтоб их было удобно макать в соль и хрустеть, запивая рюмочкой. Ну, о рюмках, разумеется, речь идти не могла, их практически и не держали в агентстве, стаканчики граненые — вот она, тара истинно русского человека.

Оглядев стол, Яковлев шумно потянул носом, и глаза его выразили сожаление по поводу возможной оттяжки. Ну да, разговоры же еще! Мало их было за день…

— Можно — сперва, можно — сразу потом, а можно — все вместе, — ответил Турецкий на незаданный вопрос. — Старшему по званию видней. — Это он так «неуклюже» польстил Яковлеву, поскольку у самого на погонах так и осталось по одной звездочке, и вторые уже не светят.

— Тогда наливай! — решительно воскликнул Яковлев и, взяв свой стакан, внимательно посмотрел на Турецкого. — Как дела, Саша? Я слышал, хандришь? И в этой связи я…

— Обсудим, — коротко ответил Александр Борисович. — Вперед, ребятки, команда была. Давайте, за нашего генерала, твое здоровье, Володь. Оно сейчас и тебе, и нам очень понадобится.

— Да ну?! В кои-то веки!.. А со здоровьем у меня все в порядке, не волнуйтесь, кое-кому еще икнется.

— Вот и мы о том же. Значит, если позволишь, преамбула в двух словах… — И Турецкий кратко изложил опасения проректора Юридической академии в связи с поведением дочери, прекрасной внешне девушки, да и характером вроде приятной, общительной. — Да ты и сам в оперативных материалах увидишь.

— О как? — удивился Яковлев. — Это становится интересным…

Далее Турецкий рассказал, как было поставлено наблюдение, которое вывело их на мастерскую художника Хлебникова. И наконец, как была задействована в операции его Нинка.

— По поводу финала истории ты, вероятно, уже в курсе. Или твои ребятки подробно доложат с минуты на минуту. Там, в доме художников, задержанную публику наши орлы, — Александр Борисович с улыбкой кивнул на Агеева со Щербаком, — передали с рук на руки. Говорят, прошло без осложнений. То, что касается моральной стороны вопроса, то это не наши заботы, пусть «полиция нравственности» занимается, если она еще может что-то делать. А вот то, что производилась видеосъемка с последующим шантажом участниц встреч и вымогательством, — это уже Уголовный кодекс.

— Так, хорошо, — кажется, уже усек причину довольно-таки экстренной встречи Владимир Михайлович. — Что от меня-то требуется? И почему это ваше дело связано с моим, извини, здоровьем? — Он хитро улыбнулся.

— Я думаю, по той старой, как мир, причине, Володя, что для ответственных решений слабый духом не подходит. Даже если у него генеральские погоны.

— Ну, мудрецы… — крякнув, покачал головой Яковлев. — Ну, намудрили, хлопцы… Я так понимаю, что вам теперь прямо позарез необходимо вывести ваших фигурантов из дела. Или ошибаюсь? — Он снова хитро прищурился.

Вспомнил Турецкий: эту простецкую якобы манеру Володя как бы унаследовал от своего старшего друга и, разумеется, учителя Славки Грязнова. Тот тоже обожал прикидываться простачком, а сам видел все, еще как видел! Можно сказать, рентгеном просвечивал собеседника, пытавшегося с ним хитрить.

— Ты абсолютно прав, мой генерал. — Турецкий сокрушенно развел руками, словно показывая, что факир был пьян и фокус не удался. — Вывести. Причем так тихо, чтоб они и сами не знали.

— Острая нужда?

Александр Борисович кивнул.

— Ну, представь, что будет с нашим проректором, когда пронесется слух, где обнаружена и за каким занятием его дочь? Это первое. Далее, чего я стою в его глазах, да что я? Чего мы все будем стоить, если не могли предотвратить элементарной дури молодой девки? Третье, Володя. Нинка, как тебе известно, здесь на каникулах, и это наша с Иркой идея — заслать ее в качестве казачка. Правда, всего, что произошло дальше, мы, естественно, не планировали, но ведь и ситуация повернулась неожиданно. Кто мог предполагать, что этот Зыкин, уже наказанный один раз вот им, — он кивнул на Филю, — вторично нарвется на Николая? Я полагал бы, что проходит вариант, скажем, такой… Ну, Хлебников о малолетке, которую он подкинул клиенту, если вопрос этот не поднимется специально, будет молчать как рыба об лед. Зыкин, полагаю, тоже. Два серьезных мордобития фактически подряд — это много даже для самого лучшего охранника крупного коммерческого банка. Здесь я спокоен. Сама девица выяснять отношения не полезет, она будет сидеть тише мыши. Ну, пока мы будем заниматься ее делами. А из-за чего сыр-бор случился? Так это известно, родственник соседа-художника, прибывший по делам из Белоруссии, не терпит, когда детей обижают. А они кричат и зовут на помощь. Спросят, каких детей? А что, разве среди задержанных нету их? Ну, значит, сбежали, не о чем и рассуждать. А где родственник? Так, наверное, тоже сбежал, не желая связываться с московской милицией. Поговорим лучше об организаторе бардака, господа присяжные заседатели! Как тебе такой план?

— Дай подумать… Я ж еще никаких материалов не видел лично, пока пользуюсь общей информацией, в детали не вникал. А скажи, если в видеозаписях что-то проскочит, резать будем, что ли? Так какая ж это улика? Чего им предъявлять-то?

— А мы, во-первых, наши записи отдадим. Добытые оперативным путем. Частная охранная структура, известная не понаслышке. А кто производил съемку, какая разница, верно? Техника у нас цифровая, доброй памяти Дениски… Работать с ней легко. Чего не надо, сотрем. Соответственно ту, что изъяли при обыске у Хлебникова, можно временно отложить в сторону, у нас своих доказательств выше крыши. Ну, например, Филипп вон выяснил из своих источников, заслуживающих доверия, что бордель этот «курировал», короче, «крышевал», участковый уполномоченный, старший лейтенант милиции Загоруйко Петр Антонович. Который, к слову, был замечен среди посетителей салона и может быть без труда опознан, хотя появлялся, разумеется, не в форме. Что — жаль, конечно, картинка была бы впечатляющей. Но, по-моему, и тех, кого задержали, можно расспросить. Хотя согласен, дело это очень деликатное, и, скажем, женщин вполне можно рассматривать как жертвы.

— На подлог толкаете? — усмехнулся генерал. Он помолчал, глядя поочередно в лица сотрудников «Глории», которых прекрасно знал в деле, и сказал: — Ладно, наливайте. И толкайте дальше…

Общий смех и стал, собственно, вторым тостом…

А далее Яковлев изложил и свои собственные соображения. Ну, чтоб особо не морочить голову ни себе, ни людям поисками достойных аргументов и улик для возражений господам адвокатам, когда те дружной сворой ринутся защищать обиженных нелепыми подозрениями приличных и достойных людей, разъезжающих в дорогих «мерседесах» и которых обвиняют, — так вот, чтобы сразу отмести уловки защитников и снять проблему ущемления прав свободного гражданина, прописанных в конституции, господин Хлебников и те, кто ему помогали в этом промысле, могут быть привлечены к ответственности за уголовные деяния, предусмотренные статьями 240-й «Вовлечение в занятие проституцией» и 241-й Уголовного кодекса «Организация занятия проституцией». Владимир Михайлович говорил со значением, цитируя:

— «Вовлечение в занятие проституцией или принуждение к продолжению занятия проституцией…»

Турецкий слушал с улыбкой. Но долго не выдержал.

— Володя, ты кому цитируешь-то? С тобой никто не спорит, мы отдаем должное также и твоей решительности. Но только надо бы твоим парням проверить тех, что в «мерседесах», а то ведь и Государственная дума, как это у нас частенько происходит, вмешается и станет чинить препятствия, размахивая своим правом неприкосновенности. Господа депутаты, как и всякая другая… чуть не сказал — мафия, нет, общность людей, так вернее, свято защищает свои выстраданные права. И ты это хорошо знаешь, и я тоже. Не раз сталкивались с этой «политической нецелесообразностью» — особенно по телефону. Так что УК цитировать нам? А?

Яковлев уставился на него вопросительно, потом хлопнул себя ладонью по макушке и засмеялся:

— Ты знаешь, с этими чертовыми корреспондентами скоро совсем с катушек съеду! — и стал рассказывать о посещении корреспондентов.

— А ты им раскрыл суть нашего дела? — обеспокоенно спросил Турецкий.

Яковлев помялся, неохотно ответил:

— Да нет… ну, не так, чтобы… просто отметил успех сыщиков: накрыли, мол, очередное «гнездо разврата», и все. Попробовали навалиться, но куда им! Нет, не раскрыл.

Сотрудники «Глории» встретились скользящими взглядами и усмехнулись, стараясь, чтоб генерал не отнес на свой счет. Оно, в конце концов, наверное, и правильно, «Глории» такая слава ни к чему, пусть действительно сыщики из МУРа пробавляются подобными подвигами. Поставят в своей ведомости еще одну галочку.

— Слава богу. Нельзя, чтобы кто-нибудь проговорился, эти же шавки вмиг все раскопают, и чухнуться не успеем, как начнут интервьюировать наших фигурантов. Только дозированную информацию… Володь, ты уж постарайся, нельзя раньше времени, и вам сорвут разработку, и нам.

— Моя б воля… — пробурчал генерал, и Турецкий подхватил с юмором уже:

— И что б ты сделал?

— А я бы эту братию, я имею в виду «газетиров», как их еще Наполеон называл, приказал бы сечь регулярно — для острастки.

— Оно бы, конечно, неплохо, главное — на пользу, но увы! Другой закон охраняет. А помнишь доброе старое время? — засмеялся Александр Борисович. — Анекдот этот длинный, но соль в одной фразе. Наполеон твой увидел газету «Правда», полистал, вздохнул и сказал: «Мне б такую газету! Никто б и не узнал, что я проиграл Ватерлоо»…

Посмеялись, и Яковлев многозначительно заметил:

— Да, ситуация, конечно, щекотливая, ничего не скажешь. Но где наша не пропадала? Наливайте, ребятки, уж больно закусь хороша, красиво живете!

Этот мотив и стал завершающим на этой закрытой для посторонних глаз встречи.

2

Разговор, точнее, знакомство Хлебникова с новой, молоденькой посетительницей его салона свиданий был, разумеется, записан Филей от и до. Такой компромат на себя сам Хлебников делать не собирался, и правильно, его камеры работали с парочками, но одна работала на Филю, иначе чего бы стоили все глубокие знания и богатый опыт мастера своего дела Николая Щербака. И теперь Александр Борисович и Ирина Генриховна, отправив «ребенка» спать, ибо уже поздно было, шел двенадцатый час, когда Турецкий приехал из агентства после «посиделок».

Ребята передали ему видеозапись, и теперь он хотел сам, не торопясь, разобраться в ней. Ирина, естественно, присоединилась, ибо считала своей личной ошибкой совет привлечь ее к операции. Пока только по рассказам свидетеля, то есть Фили, и самой Нинки. Но у той и вид, и душевное состояние были вполне бодрыми. По всему было видно, что такая встряска на нее как-то уж очень угнетающе не подействовала, чего опасалась мать. Мол, все-таки ребенок еще, а тут гнусные предложения со стороны взрослого, солидного внешне человека и даже попытка изнасилования! На кого хочешь подействует, даже на человека с устойчивой психикой. Видно, у нынешней молодежи совсем иная психическая — или психологическая? — закалка уже чуть ли не с рождения, как ни смешно такое предполагать… Словом, что называется, дожили!..

Александр Борисович довольно спокойно выслушал «самобичевания» супруги и для успокоения ее души не придумал ничего лучше, как прервать на полчасика «семейное совещание», а позже, выпив по чашечке вкусно заваренного кофе — «с устатку», понятное дело, — вернуться к прерванному изучению видеоматериала. Подумаешь, поздно! Скоро уже рано будет, так какая разница?.. Ох, Шурка! Ох, этот Турок! Ну куда от него деться?.. Был хулиганом, таким, видно, и помрет.

— Ага, — обрадованно отметил Александр Борисович, обнимая жену, — и еще с того света буду тебе сердито грозить пальцем и выговаривать за то, что, случалось, отказывала мужу, вынуждая его…

Зарапортовался! Пришлось тут же униженно просить прощения, обещая, что больше никогда!.. А что — никогда, не важно, не буду — и все!.. Так ведь нетрудно доказывать жене свою любовь, где ж ты раньше был? И жизнь у тебя сразу другая пошла…

Кофе был действительно вкусным, и они, привалившись друг к другу плечами, устроились перед ноутбуком. И Турецкий, еще не успев включить, вспомнил. Полез в карман пиджака, висевшего на спинке стула, и достал визитную карточку, которую Филя отобрал еще там, в коридоре, у Нинки, когда выгонял их с Юлией. Нечего, мол, со всякими сукиными сынами якшаться! Вот эту карточку и достал Александр. Посмотрел, протянул жене и сказал:

— Вообще, и честно говоря, если б я ее у тебя увидел, не знаю, что бы с тобой сделал. А так — это тоже улика. Ты увидишь, я уже мельком видел запись в «конторе», там тебе сделано прямое приглашение. Вот же гад, понимаешь? Ему мало дочери, он уже и мать в притон затягивает! Ничего, он свое получит, не я буду…

— Чего ты раскипятился? — с усмешкой и совершенно спокойно отреагировала Ирина. — Ну, прислал. Так неужели ты решил, что я тут же побегу узнавать, чего там у них есть интересного, как говорят в твоей Одессе? Это, Шурик, лишнее доказательство, что у него с приличными кадрами было туго. Просто шлюхи его клиентов уже не удовлетворяли, их они могли снять на любом пригородном шоссе десятками. Им потом, я полагаю, поговорить хочется, высокой культуры набраться. Вот, видимо, именно этот пунктик в программе данного паразита и был немаловажным. Потому наверняка и салон его пользовался определенной популярностью опять же в определенных кругах. А Интернет — это отмазка, ширма, за которой прятался довольно-таки прожженный делец. Из этого и следует исходить, когда начнете шерстить ту публику. У мужчин, без сомнения, низкий культурный уровень, а интеллект направлен исключительно на зарабатывание денег, и не больше, в то время как женская часть представлена двумя группами лиц — какими-то интеллектуалками и молодежью. Возможно, и третья — заказная. Я бы входила в первую, Юлия ваша — во вторую, а наша Нинка — в третью, для извращенцев. Вот такой примитивный расклад, Шуринька.

Хмурый Турецкий подозрительно уставился на жену:

— Слушай, а у меня такое ощущение, будто ты размечталась, нет?

— Глупый, если бы я тебя не знала так хорошо, то подумала бы, что ты ревнуешь. Да, впрочем, ты всегда делал вид, что зверски меня ревнуешь к каждому телеграфному столбу, а сам искоса любовался, я же видела…

Он вспомнил…

Она, эта трогательно-смешная девчонка, в той, старой арбатской коммуналке постоянно вертелась перед носом вполне уже самостоятельного юноши-студента-юриста, к которому, случалось, захаживали дамы. Ну, не дамы, конечно, девушки. Иногда сокурсницы. Чаще — просто хорошие знакомые, из смежных, как говорится, компаний. Пересеклись, понравились друг другу, забежали — и ах, какое это удовольствие — вот так, на бегу! И ведь «стервозная» девчонка — из-за того, что ему постоянно казалось, будто она подглядывает в замочную скважину, — была — вот она! Чихнул, а она: будьте здоровы! Вежливая, как же…

Но однажды — он уже проходил практику в Московской городской прокуратуре, значит, последний, выпускной курс — Сашка обнаружил, что девчонка-то словно куда-то испарилась, а ее привычное место заняла статная девушка, и, что было совсем неожиданно для него, — очень даже ничего собой! И куда что девалось?..

Подошло время, и кому-то приглянулся достаточно добротный еще дом, правда, старинной постройки, но зато в самом центре Арбата. И то, чего не могли годами совершить все ЖЭКи и РЭУ, вместе взятые, все жилищные комиссии от районных Советов депутатов трудящихся до райкома партии, сделалось в одну минуту. Дом, естественно, был объявлен аварийным. Более того, неожиданно выяснилось, что таковым он был зарегистрирован еще в сороковом году, то есть до Великой Отечественной, а почему продолжал стоять, заселенный жильцами всех возрастов и поколений, никто не мог ответить с уверенностью. Короче говоря, в один прекрасный день люди были приглашены в жилкомиссию райисполкома, где им вручили ордера на получение отдельных квартир, то уже были остаточные явления хрущевской программы строительства жилья, ознаменованной появлением пяти-, девяти— и двенадцатиэтажных домов из сборного железобетона. Это они потом стали «пресловутыми», а по замыслу их создателя быстро решили самую больную, жилищную проблему советских людей. Просто надо было дальше думать, о том времени, когда гарантийный срок закончится, а этого чиновник уже делать не хотел.

Дошла очередь и до коммуналки, в которой обретались Турецкий, тетка с племянницей — Фроловские и еще две семьи. И вот, когда перед Турецким встала необходимость снять с вешалки немногие свои одежки и сложить их в чемодан, собрать книжки в удобные для переноски связки и отчаливать, он встал перед дилеммой. Уехать сейчас вот так, вежливо попрощавшись, значит, больше никогда не встречаться с темноволосой девушкой, обладательницей отличных, извините, форм, явного музыкального таланта и весьма покладистого характера. Что, вместе взятое, случается нечасто. И вскоре семейная пара Турецких переехала в добытую для молодой семьи с немалыми, кстати, трудностями для Московской городской прокуратуры — там еще и Костя приложил определенные усилия — двухкомнатную квартиру в «сталинском» еще доме, на Фрунзенской набережной. Много позже появилась эта, трехкомнатная, в этом же доме, это когда родилась Нинка, а сам Александр Борисович стал старшим советником юстиции, то бишь в полковники выбился.

Но не в том суть. Вспомнил он те суматошные, неугомонные, дурные какие-то дни всеобщего переезда, когда надо было одновременно решить и самый главный, жизненно важный вопрос — как жить дальше. А советчиков было много! Один Костя чего стоил! Ему вторили Славка Грязнов, даже сама Шурочка Романова, возглавлявшая Московский уголовный розыск. И все в один голос говорили, что от добра добра искать в его возрасте негоже. Еще не будучи женой, Ирина каким-то образом сумела завоевать сердца Шуркиных товарищей и сослуживцев. Отсюда и советы. Он всех внимательно выслушал и принял собственное решение — немедленно жениться, пока Ирка рядом, а то уедет к тетке, куда-то в Борисово, что ли, — и с концами. А так — под рукой.

Славные были времена!.. Но именно из тех времен Турецкий пронес через всю свою семейную жизнь свое личное, персональное отношение, ну, например, к тому, как должна одеваться и, вообще, выглядеть его жена. Помнится, на первое «серьезное» свидание — он уже не помнил, где это происходило, но была масса народа — Ирка явилась в такой короткой юбке, что у него сердце трепыхнулось. Но даже и не в этом была беда. Нет, ножки-то у нее что надо! И все остальное — на своем месте, но… Он же видел, как глазели посторонние мужики! И видел, что плавало в их, затянутых поволокой, глазах. И понимал, что случится, если он хотя бы на минуту выпустит из пальцев ее руку с модной сумочкой. Ну, уже одно то, что она просто сесть в метро не могла, это еще куда ни шло, она даже по лестнице в кинотеатре вынуждена была подниматься как-то боком, по-крабьи. Зато темнота зрительного зала дала простор — и не только для фантазий, ничем, правда, так и не кончившихся, однако тем не менее. Но Александр уже никогда не забывал это гнетущее его чувство безумной ревности, замешанной на ненависти ко всем окружающим их мужикам. Впрочем, женщины были тоже хороши! Оно и понятно, далеко, очень далеко не каждой из них пошел бы такой вольный наряд. А раз нельзя мне, значит, это некрасиво, фи, как вульгарно, ужас, до чего доводит эту молодежь отсутствие элементарного вкуса.

Может, с тех пор он и возненавидел толпу? С ее осуждающими глазами. И себя, вынужденного это наблюдать. А, если честно признаться, вспыхивала неприязнь и к предмету повышенного внимания. Ты чего, не можешь, что ли, как все? Вот оно, в чем дело… Нужен ведь только толчок…

Или вот, скажем, тот же Хлебников. Ну, соберись у него в мастерской узкий круг людей, человек шесть — восемь, и занимайся они чем угодно, никому и в голову не пришло бы устраивать засады, подслушивать, подсматривать. Никому ж неинтересно, чем ты с женой в постели занимаешься. Или твои друзья. Но толпа, общество! Другие законы действуют. И Александр Борисович постоянно следил за «нравственностью» своей жены, а теперь приходится уже и о дочери думать. Нет, о подозрениях речь пока не идет, но смущает реакция на очевидное, этакая легкомысленная бравада — со мной ничего подобного случиться не может. По определению. Я не такая, я совсем другая. Конечно, так, попробовала бы иначе.

— И нечего улыбаться!

А это уже было сказано по поводу затаенного взгляда Ирины, наверняка догадывавшейся, о чем думал муж.

— Прости, милый Шуринька, я не улыбаюсь, — почти пропела жена. — Я радуюсь такому выразительному твоему проникновенному выражению лица. Значит, — сделала она неожиданный вывод, — ты совсем здоров. И нечего больше прикидываться!

Вот-те на! Права, куда денешься?..

И они стали смотреть материалы. Шутки кончились, едва началась «беседа». Александр Борисович весь ушел в слух, его настораживали интонации этого сутенера. И все указывало на то, что Хлебников чувствовал себя в абсолютной безопасности. Он в самом деле ничего и никого не боялся. Ну, предположим, участковый лейтенантик, хоть он и старший, — не та «крыша». Значит, есть и повыше. Именно она и будет включена в дело в нужное время. Володя Яковлев обладает достаточной самоуверенностью, но тут надо хорошо думать. Потому что, если не заговорят женщины, а Нинка с Юлией, естественно, выйдут из игры, у Хлебникова будут все шансы утопить дело. Не у него самого, так у его клиентов. А вот захотят ли женщины дать показания, что их силой, принуждением заставляли обслуживать клиентов, — это большой вопрос. И кстати, если обвинение строить только на этих фактах, можно здорово проколоться…

Они внимательно смотрели и слушали беседу. В принципе, если бы речь шла не о Нинке, никакого криминала в словах и действиях Хлебникова не было. Ну а эмоции, взгляды, хищный оскал к делу не пришьешь. Они отметили, что Нинка прекрасно справилась со своей ролью. Правда, очень Александр Борисович морщился, когда Нинка рисовала его портрет этому негодяю. И его реакция на Ирину — понятная! — тоже не несла криминала, хотя было совершенно ясно, что он хотел сделать: посадить на свой крючок и дочь и мать. Гениальная находка для него! Мать шантажировать дочерью, а дочь — матерью. Тем более что о глухом, немом и слепом, как тот капитан дальнего плавания, который в порту считался самым лучшим мужем, речи вообще не шло. Но вот звонок Зыкину — это уже чистый криминал! Тут не отвертятся ни один, ни другой.

Однако для этого нужны показания Нинки. А она поневоле потянет Юлию, не сама ж явилась! Подруга привела. А чем ты занималась, подруга? И пошло, поехало…

Надо продумать такую ситуацию, решил Александр Борисович, но на самый крайний случай. Лучше, конечно, обойтись без этого. А может быть, как-то ограничиться видеозаписью, Нинка же скоро уедет, кто ее станет из Англии возвращать, а следствие наверняка растянется, в лучшем случае, если повезет, дело передадут в суд разве что осенью. Вода утечет, а запись-то останется. А потом, если грамотно взять за жопу этого ментяру Загоруйко, на которого — тут уж без промаха — покажут обе агеевские знакомые женщины, он не станет защищать Хлебникова, своя эта самая — дороже. Просто правильно организовать признание надо. Дать тому возможность как бы с чистосердечным явиться, мол, догадывался, да только на проверку времени не было, а потом — солидные люди, эвон номера на машинах какие! Знаем, с кем дело имеем.

А в конце концов, есть и еще один — верный ход. Фотографии-то есть, а ну как нечаянная «утечка» произойдет, да фотки к тем «газетирам» продажным попадут? Женщин можно и пожалеть, прикрыть личики, а этих кобелей — за что? Не хотят в суде, пусть в прессе защищаются! Ох как любит у нас это дело общественность мусолить!

Вот все это и высказал Александр Борисович жене. Та так и не поняла, почему в откровенно уже препохабной ситуации надо защищать Юлию Осипову? Из-за папы? Из-за оказанного им «доверия» к коллегам по оружию? Ну, была она в доме у них. Да, жалко родителей, если узнают про такое поведение своей дочери. А что же делать? Каждый сам должен платить по своим счетам.

Александр Борисович не был столь кровожадным в данном вопросе, как его супруга. Ему очень хотелось пожалеть красивую девочку, которую он, кстати, так ни разу и не видел. Но Нинка говорила накануне, когда все добивалась от нее разрешения пойти в домик «Флирта и любви», что Юля согласилась захватить ее с собой крайне неохотно и обставила свое разрешение целым ворохом условий — с тем не говорить, туда не ходить, любопытства не проявлять, а просто посмотреть и уйти. Это уже как бы личная инициатива Хлебникова была — познакомиться с новенькой. Ну и подкинуть ее, вероятно, хорошему своему знакомому. Кстати, охранник. Они в охране банка запросто могли тоже по-своему «крышевать» заведение господина художника. И это надо иметь в виду. А пока Зыкин задержан наравне с другими — до выяснения. Наверное, уже выяснили и большую часть народа отпустили. Возможно, кого-то и под подписку о невыезде. Свидетели-то будут еще нужны следствию.

А интересно, что должен этот Зыкин думать о своем мордобое? Это уже не простое невезение, тут система просматривается. И он, если не дурак, не поверит Наташе, что на него бомжи напали и потом карманы обчистили. Слишком уж должна показаться ему одинаковой работа противников в обоих случаях. Профессионалы на пути встали. Филю надо предупредить, чтоб тот отдельно поговорил с Наташей. Потому что если не сам Зыкин, то его дружки могут проявить интерес, а это очень опасно. Да и Филя не может бросать все текущие дела и сопровождать девушку повсюду, как телохранитель. И так вон уже сколько дней за ней катаются, убивая казенное время.

Ирина была с ним согласна, но она откровенно зевала. Куда еще, второй час ночи! Будет и завтра день, вот и поговорят, встретятся…

— Давай спать, Шурик…

— Ложись, я на десять минут на кухню, позвоню все-таки. Ну, чтоб душа не болела.

И он позвонил, но не по городскому телефону, а на мобильник, который — он знал — всегда находился рядом с Филиппом. Пару гудков — и все. Если не спит, посмотрит на вызов, а если заснул, не успеет проснуться.

Но Филя откликнулся после первого же сигнала, будто держал трубку наготове.

— Ты чего не спишь, Сан Борисыч? — совсем и не сонным голосом спросил он.

— А ты где? — сказал было Турецкий и сразу сообразил, что тот скажет в ответ. — Погоди, не торопись, дай сам догадаюсь. Ты часом не на Кутузовском? В смысле, на Можайской улице?

— Вот приятно иметь дело с понимающим человеком. А как догадался-то?

— Интуиция, Филя, будь она неладна. Из-за нее столько себе уже крови попортил, а впереди — ого-го! Ну, значит, понимаю, веская причина. Ты ж не очень похож на Ромео с гитарой под балконом Джульетты.

— Это точно! — кратко констатировал Филя. — Как говорил твой любимый герой советского кинематографа товарищ Сухов, когда его спросили: как тебя убивать? Он честно ответил: хотелось бы помучиться. Вот и я чую, что не избежать Голгофы.

— А чего тебя понесло так поздно? И не сказал ничего. Сигнал был?

— А ты как догадался?

— Филь, я уж и так, и этак намекнул про интуицию. По моему мнению, тот Зыкин что-то вычислил, не дурак, поди. Не то?

— Боюсь, что то самое, — спокойно ответил Филипп и громко зевнул.

— Подожди, так ты где, дома у нее, на улице?

— Сам же сказал: под балконом. Она на пятом живет, высоко. Если б залезть — хорошо, ночка теплая… Но это я размечтался. Ничего, подремлю до утра, а там видно будет. Чужие мальчики покрутились, даже в подъезд с кодом заходили, а недавно громко побазарили и отвалили. На «мерине», между прочим. Я номерок срисовал, тот самый.

— А как ты вообще там оказался?

— Так позвонила. На мою мобилу. Рассказывает, что сегодня днем в клинику ихнюю, когда она занималась своими сестринскими делами, к ней прибежала нянька и говорит, что ее там, у «Приемного покоя», какие-то мужики спрашивают. А морды у них точно кирпича просят. Говорят, позовите Наташу. Их спрашивают, как фамилия, а они отвечают: не знаем, мол, но вот такая — и дают ее почти точное описание. Рост там, волосы, ноги длинные, юбка короткая. Правда, под этот «фоторобот» пол-Москвы подходит, но — сигнал. Она и просит няньку: скажи, что я на операции, а когда закончится, никто не знает, может, только вечером — сложная очень. Тетка вышла и сказала. Те постояли, поорали чего-то друг на друга, а потом вышли, сели в большую черную машину — нянька видела — и уехали. Ну а Наташа, уже предупрежденная, балда, вместо того, чтобы позвонить сразу — есть же у нее мой номер! — отправилась домой одна. Храбрая девочка, ничего не скажешь. И этих парней она видела, они в беседке посреди двора сидели. А эта артистка, — Филипп хохотнул, — достала из сумки своей длинную юбку, платок какой-то, кофточку, все это она надевает, как я понял, когда домой заявляется, и неспешно, с другой стороны вошла во двор, под другую арку, что рядом с ее подъездом. Там надо далеко дом обходить, и все у них ходят с противоположной стороны, зачем лишние триста метров преодолевать? Ну, пришла, в окно глядит, а те сидят, не уходят. Вот тут только догадалась позвонить. Когда мать с отцом уже улеглись. Ну, я подъехал, набрал ее, она осторожно вышла, села ко мне в машину — я к самому подъезду подал. И мы поговорили. Я ей сказал: иди спи, они до утра тут сидеть не будут. И точно, получаса не прошло, как засобирались и отвалили. Что будет утром, не знаю, но могу догадаться, поэтому предложил девушке временно сменить имидж. Обещала подумать. Печальна моя участь, Сан Борисыч… А у нее, кстати, завтра выходной. Ей-то никуда торопиться не надо.

— Я б тебе дал совет, конечно. Не знаю, как воспримешь, но можно, пока никого нет, увезти ее оттуда. Да хоть и в «Глорию». Пусть денек отсидится, а там видно будет. Утром соберемся, побеседуем. Между прочим, и для нее прекрасный выход, ты подумай на эту тему. А там и решим. Как?

— Да я-то думаю, это хороший вариант. Пусть скажет родителям, что к подруге поехала. Мол, звонила, заболел у них кто-то. А телефон всегда есть. Кстати, в «конторе», по-моему, даже белье в шкафу имеется.

— Ну вот тебе и решение проблемы.

— Посмотрю, вроде еще не спит, свет горит. Она ж буквально десять минут назад ушла. Все, до утра.

— Желаю тебе ба-альшой удачи, сыщик, — пошутил Турецкий.

3

Он велел ей написать родителям записку, где указать, что она очень рано, пока они еще спали, уехала к подруге, которая живет за городом, помочь с ее матерью и будет звонить, как складываются дела. А если кто-то позвонит, спросить кто и сказать то, что она написала. Если мужчина позвонит, то это из больницы, наверняка захотят ей сорвать выходной, а женским голосам ничего объяснять не надо, вернется, сама позвонит, пусть только скажут, кто звонил.

— Зачем это? — не поняла девушка.

— А вот когда выйдешь, все популярно объясню. И кстати, свою маскировку не забудь.

Тут она засмеялась, сказала, что хорошо сказано. Конечно, не забудет.

И вскоре вышла. Но одетая точно так, как выглядела, уходя с работы, — то есть все та же короткая не то юбка, не то что-то вроде шортов, естественно, с голым пупком, в короткой маечке. Несмотря на то что на дворе давно уже ночь. И когда она, опасливо оглядываясь, приближалась к машине, а Филя предупредительно открыл ей заднюю дверцу, он почувствовал совершенно явственно, как у него екнула селезенка. Перед глазами словно вспыхнула недавняя — всего несколько дней и прошло-то — картинка: красивая, рискованно одетая девица, сверкая полуобнаженной спиной, ну и, естественно, верхней частью попки, склоняется к опущенному стеклу машины. И — глаза, одни глаза прохожих, напряженно разглядывающие это длинноногое чудо. Видение было впечатляющим, он потому и открыл для нее заднюю дверцу, чтоб не сверкала здесь, рядом, голыми своими ногами… Ехать же надо, а не стоять на месте, упираясь всем телом в баранку руля! Между прочим, не железный… А еще Филя подумал, что он успел разглядеть ее уже не однажды во всех мыслимых подробностях, а вот она его видела только один раз, и на лице ее — это было очень заметно — мелькнуло разочарование. Не красавец, что поделаешь, и ростом не вышел. По сравнению с ней, конечно. А так-то? Почему бы и нет?

Он остановил себя: о чем мысли? Ах да, будь он помоложе, никакой рост не играл бы роли, и тогда вряд ли дождался бы своей красавицы из Интернета несчастный летнаб из далекого города Хабаровска. Ладно, сам на себя, в конце концов, взвалил этот груз, никто его тебе не навязывал. Так что нечего и комплексовать.

Девушка приблизилась, привычно наклонилась к опущенному стеклу. А затем, обойдя машину, захлопнула заднюю дверцу, а сама села на переднее место, рядом с ним, и немедленно закинула ногу на ногу. О господи, вот же испытание!..

Филя засмеялся. Она молча смотрела на него, ожидая разъяснений. И он, продолжая негромко смеяться, сказал ей:

— Это не по твоему поводу, девочка. Это я про себя. Видишь ли, у тебя я заметил одну любопытную манеру: ты, когда подходишь к машине, низко так склоняешься, принимая, с точки зрения нормального, здорового мужика, весьма соблазнительную, а потому опасную для себя позу. Одежда твоя на то намекает, понимаешь? Я думаю, что это происходит чисто машинально, просто чтобы узнать, кто в машине, и правильно. Но когда со мной, то не надо, пожалуйста. Я хоть и вдвое тебя старше, а мужчина, не ставь меня в неловкое положение.

— Это чем же? — с наивным недоумением спросила она, придвигая к нему лицо поближе, может быть, чтобы рассмотреть в темноте блеск его глаз? Да и наив был явно наигранный. Ох, милая, опасные игрушки — этот флирт. Энд лав… — И куда мы едем? Ты не сказал. Мы ведь уже на «ты»?

— Не помню. Действительно, а почему бы и нет? И ты не спрашивала, куда поедем. Неужели доверчивая до такой степени?

— Нет, я не доверчивая. Просто мне под вечер уже Юлька позвонила. На мобильный. Ну, чтоб родители не вмешивались, они любят с другого телефона подслушивать. А я что, маленькая, по их мнению? Поэтому и говорили недолго. В общем, без подробностей: когда началась драка в салоне, Юлька сначала пришла в ужас, а потом двое мужчин, появившихся неизвестно откуда, она запомнила одного и описала мне, буквально прогнали их, а остальных оставили. И она задумалась. А уже из дома стала мне названивать, что я думаю по этому поводу. Ну, вспомнила я тут же нападение на меня той ночью. И подумала, что это, наверное, вы со своими — вы же говорили про службу безопасности, да? — наделали шороху. Почему-то мне так кажется. Это не так? Не ты там был?

— Но я надеюсь, ты все-таки не забыла наш уговор?

— Ты знаешь?.. Да, конечно, хотя так и подмывало рассказать ей свои подробности. Я, честное слово, и о драке у нас во дворе сказала ей мельком, ну, в связи с тем Гришей. Как ты говорил. Но Юлька, я точно могу сказать, не сопоставила. Она была вся в заботах: что дальше? В общем, я ей ничего не обещала, но сказала, что, если узнаю, позвоню. Ну, есть у меня один больной, он вообще-то в милиции работает, уже ходячий…

Филя фыркнул, и девушка замолчала, обиженно уставившись на него:

— Чего смешного я сказала?

— Это не ты. Это я вспомнил, когда после Афганистана валялся в госпитале, у нас была там — это уже в Ташкенте — милая медсестричка, мы ее все любили, хорошая девушка, но не такая красивая, как ты. И когда ее спрашивали про кого-нибудь выздоравливающего уже: «Он уже ходячий?» — она отвечала: «Ага, под себя!» Шутка такая госпитальная. Говорили, старая, с бородой.

— У нас тоже шутят, но больные. Врачи и медсестры не позволяют себе.

— Милая, у нас же грубый народ был… Значит, о драке и об этом Грише до этого вашего разговора она ничего не знала? Ты уверена?

— Но я же не говорила. А от кого же еще она могла узнать? Не мог же сам Зыкин звонить!

— А почему ты так думаешь? Хлебников-то знал, и наверняка адрес твой был ему известен. Он же и пригласил именно Зыкина к новенькой, явно несовершеннолетней девочке. В паспорт ее он не глядел, но было ежу понятно, что она врала про свой шестнадцатилетний возраст. Так и сказал Грише: оттянешься, наконец, за все свои страдания. Повторяю дословно, это записано видеокамерой, а Хлебников не знал, что она работает, поскольку сам ее не включал, а сделал это за него я, наша работа. Ну и как бы предложил он Грише компенсацию за неудачу с тобой. Так-то, Наташенька, не все тут так просто, как тебе кажется.

— А откуда новенькая? — Наташа, показалось, помрачнела. — Да еще совсем девочка? Я два раза была, но девочек не видела. Разговаривала и со Степаном, он расспрашивал, а в другой раз — с Григорием Ивановичем. Но ко мне оба раза так уже, откровенно, не приставал никто.

— Значит, готовили тебя, хотели, чтоб ты привыкла, перестала опасаться. Грамотные ребятки. Но на новенькой прокололись оба. И это тоже наша работа. Девочка отлично справилась с поставленной задачей. Ты завтра утром познакомишься с ее папой. А привела ее туда, между прочим, Юлия, не догадываясь об истинном положении вещей. А тебя что, тоже она в салон привела? Или ты сама нашла этот «домик»?

— Ну, в принципе, не сама, на сайте было приглашение. А вообще-то предложила Юлька, она уже, оказывается, была. Говорит, интересно. Люди симпатичные, и, пока наши мальчики появятся, можно отдохнуть, повеселиться. Ну, клуб уже знакомых людей. А как вы узнали? Тоже через Интернет?

— Нет, у нас было иначе, но это не важно. А вот другой возможности проникнуть в салон просто не было. Вот и рискнули, хотя риск, скажу ответственно, был минимальный. Мы же — рядом с девочкой, все держали под контролем, на случай осложнения. К тому же нам опять попался именно Гриша, твой обидчик. Ну, поскольку со мной он уже имел дело, я предложил своему коллеге. И тот сделал его, куда лучше, чем я. А потом мы немного помогли этому менту избавиться наконец от острой потребности насиловать женщин. Крик был громкий и противный.

— Вы его? — с ужасом спросила Наташа.

— Нет, ну, что ты! Не кастрировали, конечно, хотя следовало бы. Но надо же насильников хоть как-то наказывать, разве я не прав?

— Ой, ну вообще… — Наташа прерывисто и тяжко вздохнула.

— Значит, хочешь знать, куда мы едем? А в нашу «контору». Там есть, где отдохнуть, где покушать, даже душ принять. Сегодня поспишь там, а завтра с утра мы и решим все вместе, что тебе делать дальше… А еще я хотел сказать тебе, девочка, что еще сегодня… то есть уже сегодня, ближе к утру, мы соединимся по спутниковой связи с нашим генералом, о котором я тебе рассказывал. У него там, под Хабаровском, уже утро скоро наступит. Поговоришь, про Сережу своего расскажешь. Может, и Вячеслав Иванович успел что-то узнать про него. Договорились?

— Договорились… — Девушка наклонилась еще ближе к плечу Филиппа. Посмотрела почти в упор и задумчиво спросила: — Я не понимаю, за что вы меня так оберегаете, что я вам хорошего сделала?

— Вот видишь, милая моя девочка, как ты совершенно правильно поставила вопрос? Не плохого не делала, а думаешь о хорошем. Эх, я сегодня уже думал, был бы помоложе, фига бы тебя дождался твой Сережка. Но, увы. Поехали…

Он положил ей на плечо ладонь и тихонечко сжал. Она обеими руками схватилась за нее и тоже попробовала сжать, но ничего не получилось. Тогда ее пальцы скользнули к его плечу, попыталась сжать бицепс, и вдруг она ахнула:

— Мамочка родная! Ничего подобного не видела… Они у тебя что, железные?

— Рабочие, — усмехнулся Филя. — Нам нельзя быть слабыми, потому что мерзавцы тоже народ не хилый. Что мы им сегодня и продемонстрировали…

Ехали в центр. Машин было совсем мало. Наташа помалкивала, время от времени поглядывая на Филиппа, который сосредоточенно смотрел вперед.

— А где это? — спросила она.

— Совсем близко, не волнуйся. В самом центре.

— Я и не волнуюсь. Мне почему-то с тобой очень спокойно, будто мы тыщу лет знакомы. И все, я чувствую, будет хорошо. Но я так и не знаю, как тебя зовут? А ты не говоришь. Надо скрывать, да?

— Вовсе нет. Я не хотел, чтобы у тебя случайно слетело с языка. А мать назвала Филиппом. Друзья — просто Филей.

Она звонко рассмеялась, и он искоса поглядывал на нее с улыбкой.

— Чего смешного-то?

— Просто Филя! — она снова залилась смехом, потом замолчала и задумчиво уже сказала: — Нет, ты — не простофиля, ты — мужчина. Настоящий. Ты мне нравишься.

— Ты мне — тоже…

— Поэтому, да?

— Что именно?

— Ну, защищаешь меня?

— А ты знаешь, милая девочка, и поэтому тоже. Не так много в нашей жизни красоты, чтобы разбазаривать ее на всяких подлецов…

— Комплимент… — со значением сказала она. — Спасибо.

— Нет, скорее, констатация факта. А у тебя речь хорошая. Ты учишься? Ну, помимо работы в клинике?

— Я медучилище закончила. А сейчас — на втором курсе, в Первом меде. У меня мама — учительница.

— Тогда все понятно, ее работа. Ты родителей любишь?

— А как же?

— Вот и думай о них почаще, тогда меньше ошибок наделаешь в жизни, это я тебе верно говорю. А если твой Сережка предложит переехать к нему в Хабаровск, согласишься?

— Еще не знаю… Но, наверное, да, потому что…

Филя вопросительно посмотрел на нее, но Наташа промолчала, уставившись за окно. И он не стал надоедать вопросами. А машина уже ехала по Неглинной улице. Еще немного, и свернули в Сандуновский переулок. Филипп въехал во двор, выключил мотор и погасил огни фар.

— Приехали.

Наташа словно очнулась.

— А где мы?

— Ну, как тебе сказать? — хмыкнул он. — Справа — Кремль, слева — ФСБ, Лубянка, устраивает?

Она с испугом посмотрела на него, не верила.

— Шучу, — сказал он. — Но недалеко, завтра сама увидишь, выбирайся…

Филя своим ключом открыл дверь черного входа и по короткому коридору, в полутьме, провел девушку в холл агентства, который оставался таким же, как был при Денисе Грязнове, — чистым, просторным, с пальмами в кадках, зеленью на подоконниках и удобной мебелью темно-желтой кожи. Два сдвинутых стола, оставшиеся посреди комнаты после вечерней встречи с Яковлевым, были убраны. Филя ушел после Турецкого, но оставались Сева с Николаем. Ну и Макс, разумеется, но он к гостям, как правило, не выходит. Филя заглянул, когда проходили по коридору: у того под дверью пробивалась полоска света, значит, отдыхал за своими компами — обычное дело.

— Ну, вот тут мы и живем, — Филя раскинул руки, представляя помещение. Девушка огляделась и кивнула. — А спать мы тебя уложим в кабинете директора. Там роскошный диван, мы отдыхаем там, когда нужда заставляет. Пойдем покажу.

Филя пригласил ее в кабинет, где теперь, вопреки протестам Голованова, не желавшего в присутствии Александра Борисович «директорствовать», сидел обыкновенно Турецкий, отвечая на звонки клиентов. Но сейчас лето, понятное дело, не сезон для сыщиков, потому и просьбу Осипова взялись исполнять. Повесили на свою шею, а теперь — одно за другим потянулось. Вот и Наташка спрашивает: зачем? Смешно, зачем защищают красивую девушку? А ну-ка ответь, Филя. Хотя ответ уже был. Но ведь не только поэтому, наверное… Ах ты, старый ловелас, тебе уже и Катерины, что ли, недостаточно?..

Филя заглянул в боковой шкаф у книжной стенки, заставленной словарями, справочниками и прочей специальной литературой. На полках лежали наборы постельного белья в целлофановых пакетах, на которых были надписи: «Сева», «Щербак», «Демидыч», «Филя» и еще нескольких сотрудников. Он достал снизу пакет без подписи и кинул его на диван, снизу, приподняв сиденье, достал подушку и легкий клетчатый плед. Сказал:

— Пойдем покажу, где у нас что, чтоб ты ориентировалась, а заодно с нашим Максом познакомлю — колоритная личность, нигде больше такого нет, сама увидишь.

Он показал девушке туалет, душ, нашел чистое полотенце в настенном шкафчике. И повел ее дальше. К Максиму можно было не стучать, все равно не услышит, занятый своим делом. В огромных наушниках, толстый, бородатый, он производил впечатление какого-то дремучего, сказочного персонажа. Подойдя, Филя тронул его за плечо, и Максим живо обернулся. Борода его двигалась, он что-то жевал. Филя легонько щелкнул его по наушнику, и Максим покорно освободил одно ухо.

— Ну что, кончили? — спросил он, и Филя рассмеялся:

— А ты так и не отрывался? Ну, Макс! Четыре часа назад все разошлись. И сейчас уже третий час ночи! Значит, так. Эта девушка — Наташа. Посетительница того сайта, о котором мы тебе рассказывали. Ты еще не лазал туда?

— А чего, долго ли? Здравствуйте, Наташа. — Он протянул ей руку, легко пожал кончики пальцев и другой рукой протянул пакетик с сухарями. — Угощайтесь. Кофе хотите?

— Хочу, — кивнула она и захрустела соленым сухарем.

— Будет, — сказал он и посмотрел на Филю. — А еще у меня чипсы есть. С ветчиной. А тебе чего? Иди, мы сами поговорим.

Филя усмехнулся и махнул девушке рукой:

— Беседуйте, а я пока постелю вам. В душ пойдете?

— Я уже дома была, спасибо…

— Ну, работайте.

Выходя, он услышал вопрос Макса:

— Давайте, в двух словах, чей сайт? И кто нам нужен?..

А когда минут десять спустя вернулся за девушкой, чтобы отвести ее спать, увидел, что они с Максимом дружно пили кофе, хрустели наперегонки чипсами, а пальцы Макса носились по клавиатуре.

— У матросов нет вопросов, — с набитым ртом проворковал компьютерщик и засунул в волосатое пространство между бородой и усами полную жменю чипсов. Наташа, глядя на него, заливалась смехом. Он, кажется, нарочно это делал, кокетничал, насколько это ему удавалось. Но когда, обернувшись, увидел Филю, мотнул кудлатой головой: — Все! Можешь забирать. Утром получишь распечатку… Угости человека, там полный холодильник остался.

— Спасибо вам, спокойной ночи, — сказала она, но Макс только кивнул, уже не обращая на девушку никакого внимания.

— Ну, как он тебе? — спросил Филипп, когда они прошли коридор. — Есть правда хочешь?

— Да не то чтоб… — Она неопределенно пожала плечами. — Но чипсы раззадорили. И кофе.

— А что, давай заглянем, что у нас там есть.

В холодильнике стояли остатки закуски, разложенные по баночкам — селедка, маслины откуда-то, грибочки остались, большой кусок ветчины, которую на стол сегодня не подали, не водочная закуска. А в дверце, на поле, стояли бутылка водки и начатая бутылка коньяку.

— Как насчет рюмочки, а, Наташа, на сон грядущий? — спросил Филя.

— Неудобно, но я бы, после того, что было, с удовольствием.

— А ничего неудобного. Если еще иметь в виду, что ничего у тебя и не было. А то, что случилось, это, милая, пустяки. Детский сад. Коньяк? Водочку?

— Наверное, коньяк, — неуверенно сказала она и вопросительно посмотрела на него.

— Отлично. А я, с твоего разрешения, водочки, под маринованный гриб. Чудо! Весь вечер смотрел и завидовал, будто знал, что ехать придется. Так что — с устатку. Как говорится…

— Тогда я тоже водку! Хочу гриб.

— Так ты, оказывается, у нас выпивоха? — засмеялся Филя.

— Я же медик, другого и не пьем. Спиртик с водичкой.

— Ну и молодцы, долго жить будете. Дай вам бог… Мы все ваш труд очень ценим, знаем на себе, что это такое…

Они выпили, прямо не отходя от холодильника, вилками залезали в банку, накалывая крупные шляпки белых грибков. Потом повторили, и, глядя в уже сонные глаза Наташи, Филя сказал:

— Все, дорогая, иди спать. А то завтра народ может появиться рано. То есть не завтра, а уже сегодня, — добавил он, посмотрев на настенные часы. — У тебя еще шесть часов в запасе.

Она достала из сумки ночнушку, выжидательно посмотрела на Филю. Предусмотрительная, однако, девушка. И он сделал шаг к двери.

— Можешь переодеваться, дверь я не прикрываю, чтоб ты, если понадобится что-нибудь, могла позвать. Я буду в холле, там тоже диван, ты видела, и услышу, я сплю чутко. Спокойной ночи, — и ушел.

Он успел только переодеться, натянуть тренировочные штаны, бросил подушку на диван и раскинул плед, как услышал длинное и тонкое, почти жалобное:

— Фи-и-иль!..

Господи, да что там уже случилось? И, как был, в майке и трениках, пошел в кабинет. Заглянул, не заходя, в дверь.

— Я не знаю, где выключатель.

— Да вот он, — Филя протянул руку за портьеру, прикрывающую дверь. Но понял, что это просто уловка, потому что она поторопилась остановить его:

— Погоди, а можно попросить тебя подойти ко мне?

— Отчего же, конечно, только извини, я уже… разделся. — И он вышел из-за портьеры, шлепая тапочками. Подошел к дивану и увидел ее просто очарованные глаза — огромные, распахнутые. Это она увидела мышцы на его груди, мускулы на руках. Под пиджаками да куртками ничего такого не заметно.

— Ух ты! — только и могла она произнести. Присмотрелась внимательнее и заметила два глубоких рубца на правом плече — один от осколка в Афгане, другой — дома, в Чечне. — Подойди поближе… — Она даже приподнялась, и плечи ее обнажились, красивые, черт возьми! И она, конечно же, увидела не только боевые раны, но и восхищенный его взгляд. Протянула руку и, почти дотронувшись до его груди, сказала: — Сядь рядышком, пожалуйста…

Он сел, хитро улыбаясь и показывая, что ее увертки ему так понятны, что и говорить не о чем. Но надо спать, поболтали, тяпнули маленько, и хватит на сегодня.

А она провела пальцем по рубцам — осторожно, едва касаясь, прошептала:

— Ужас… — и, резко подавшись к нему, обхватила обеими руками за шею. Сильная девушка, и не хотел, а почти рухнул, так она потянула его на себя.

— Не хулигань, девчонка, — шепнул и он ей. — Какой я тебе кавалер? У тебя жених есть…

— А я, может, хочу тебя поблагодарить за все, что ты сделал для меня! — с вызовом кинула она. — Все мужчины, вместе взятые, кого я знаю, не сделали для меня того, что ты один! Ну, пожалуйста, поцелуй меня… И обними… Ох, мамочка родная-а-а… Ох, силища-а-а… И как с тобой женщины могут… — Но это уже был не вопрос, а констатация.

— Погоди минутку, я хоть дверь закрою, свет погашу…

— Только скорее, — уже нетерпеливо простонала она.

Да, тут уж тянуть и опаздывать… Она предусмотрительно подвинулась, и Филя с ходу попал в ее объятия…

— Только ничего не бойся, — задыхаясь, стонала она, дрожа, как в ознобе, — я безумно хочу тебя…

Окно стало светлеть, ибо коротки летние ночи, как их ни растягивай мысленно.

— Ты устала, — сказал он наконец.

Она со всхлипом вздохнула:

— Я знаю только одно, больше такого у меня никогда и ни с кем не будет… Это ужасно… — Кажется, это было ее любимое слово. — Ужасно не в том смысле, что очень плохо, а, наоборот, в том, что не будет больше так хорошо.

— Не бойся, хорошая моя, — прошептал он ей, — будет, и гораздо лучше, поверь мне.

— Когда? — без всякой надежды протянула она.

— Наверное, тогда, когда ты будешь твердо знать, что человек, даривший тебе наслаждение, безумно в тебя влюблен, и в объятьях он держит свою госпожу, свою единственную и самую прекрасную.

А она всхлипнула, шмыгнула носом, ну совсем как маленькая, которой обещают, обещают, но она уже и не верит, боится, что снова обманут. Помолчав, попросила:

— Давай никому не скажем?

— И никогда, — ответил он, целуя ее. И подумал: «Вот уж поистине щекотливая ситуация…» Интересно, от кого недавно слышал? Да уж не сам ли и произнес?..

4

Александр Борисович появился без нескольких минут девять. Прошел с заднего двора, не заглядывая в холл, прямо в кабинет. Но, войдя, увидел девушку, спавшую в буквальном смысле мертвецки, и белые волосы, разбросанные по подушке, сливались с цветом наволочки. Ничего себе картинка. Филипп, который уже не спал, был одет, не успел предупредить, но Турецкий сам на цыпочках покинул кабинет, увидел Агеева и ухмыльнулся. О чем подумал, неизвестно, но ухмылка была лукавая.

— Ну, все в порядке? — спросил уже спокойным голосом.

— Да, легла поздно, вернее, рано. Закусили маленько, я рюмочку принял. С Максом она поговорила насчет сайта знакомств. Потом мы с ней еще трепались. Но уже можно будить.

— Славке не звонили?

— Да нет, она устала.

— Ну ладно, пусть поспит, — махнул рукой Турецкий и сел в кресло, кивая Филе напротив. — Не делаешь ошибки?

— В смысле? — Филя взглянул в глаза Турецкому и твердо ответил: — Нет…

— Тогда, может, по кофейку?

— С удовольствием. — От перемены темы Филипп почувствовал себя как-то спокойнее. Но установившееся было душевное равновесие оборвал тонкий крик:

— Фи-и-иля!

— Ого! — словно бы сделал стойку Турецкий. — Не знаешь, уж не тебя?

— А кого же? Знакомый голос, до боли знакомая интонация. Сейчас подниму…

— Ну-ну, — будто подначил Александр Борисович.

Филя вошел в кабинет и увидел сидящую на диване со спущенными на пол голыми ногами Наташу, которая обеими руками взлохмачивала пышные свои кудри.

— Я все проспала? А почему не разбудил?

— Потому что пожалел, ты сладко сопела. А теперь одевайся и иди в туалет, приводи себя в порядок. Начальник уже тут, кофе хочешь?

— Очень хочу!

— Ну и умница.

— Фи-иль, — совсем тихо сказала она и, показав глазами на дверь, затрясла головой, как бы спрашивая: никто не знает?

И он точно так же, молча, ответил ей. А она, сделав хитрющие глаза, вытянутыми губами показала, что целует его.

Он отправился на кухню заваривать кофе, Наташа, стуча каблучками, ушла в санузел, к зеркалу и умывальнику.

Потом Филя принес большую турку — по утрам надо пить кофе настоящий, а потом уже можно и растворимый. Все знали в «Глории».

Когда он стал наливать в чашки, пришла и Наташа. Да, это Филя уже словно бы привык к ее внешнему виду, а у Александра Борисовича лицо даже вытянулось от удивления. Так и напрашивалось слово: «Однако!»

— Здравствуйте, — сказала она, — я — Наташа. — И она сделала что-то вроде книксена, но при ее «форме» это могло быть и рискованным.

А с лица Турецкого так и не сходило выражение изумления. Он даже поднялся из кресла и отвесил легкий девушке поклон.

— Очень приятно, знаете ли… А я — Александр Борисович. И если у вас уже запросто, по именам, то можно Саша. Только не при моей жене, она не поймет. Как спалось? — с хитрой подковыркой спросил он.

— Прекрасно, — ответила девушка и метнула короткий вопросительный взгляд в сторону Фили. — Я вам очень благодарна за ту заботу, которую… в общем, спасибо огромное, а то прямо ужас какой-то…

— А что же ужасного? — с проснувшимся интересом немедленно спросил Турецкий и тоже вопросительно уставился на Филю. Но тот спокойно отвернулся к окну и ответил через плечо:

— Преследуют, Сан Борисыч. Ну, будем пить кофе? Наташа?

— Да, с удовольствием.

Он поставил перед ней чашку. Достал из стеклянной горки коробку шоколадных конфет, вазочку с печеньем. Открыл, подал. Турецкий протянул свою, уже пустую чашку:

— Плесни, если осталось.

— Я еще сварю, если хотите, — ответил, наливая.

— Не возражаю, — ответил Турецкий, с интересом разглядывая Наташу. — Вот вы, оказывается, какая красивая!

Девушка засмущалась, сосредоточенно глядя в чашку. Филя не стал дожидаться продолжения разговора и, выпив одним махом свой кофе, ушел на кухню — заваривать вторую турку. А когда вернулся, увидел оживленную Наташу, рассказывающую Турецкому о своей работе медицинской сестры. А он кивал и повторял:

— Ну, самое главное, чтоб нравилось. А где — это не самый важный вопрос, верно? — Она с готовностью кивнула, и он сказал: — Сейчас у Славки сколько там? — он посмотрел на свои наручные часы и покачал головой. — Ого, уже на вечер перевалило. Ну что ж, давайте потревожим старика? — он поднял свою чашку, посмотрел на Филю и спросил: — А у нас лимона нет?

Филя налил еще Наташе, потом себе и на вопрос Турецкого пожал плечами, поднося к губам свою чашку.

— Может, и есть. Кажется, видел. Порезать?

— Себе, — серьезно ответил Турецкий и отвернулся к окну.

Филя едва не поперхнулся. Наташа удивленно посмотрела на него. Почти давясь от смеха, он сказал:

— Слышала такой анекдот? Дама возвращается домой и видит хмурого мужа. Кричит ему: «Вот ты сидишь тут и не знаешь, что меня только что трое хулиганов изнасиловали в подъезде!» А он смотрит на жену и говорит: «Съешь лимон». Естественно, вопрос: «Зачем?!» «А чтоб улыбаться перестала!»

Наташа несколько секунд молчала, а потом захохотала, да так заливисто, с такой радостью, что мужчины, взглянув на нее, сами зашлись в смехе.

— Ой, — вытирая платочком глаза, простонала Наташа, — просто ужас какой-то!

— Все в порядке, Наташа, — успокоившись, сказал Турецкий, — не бойтесь, никто вас больше не обидит. А Филипп Кузьмич, он у нас настоящий боец. Высшей пробы, уж я-то знаю… Ну ладно, посмеялись, давайте к делу. Филь, тащи сюда спутник. Или лучше пошли в кабинет.

И, пока Турецкий набирал номер Грязнова, Филипп убрал постельное белье, сложил в пакет и, взяв лист бумаги со стола, крупно написал: «Наташа» и сунул в пакет. Показал ей и сказал:

— Вот, если что, у тебя есть своя постель, имей в виду.

— Славка! — закричал Турецкий. — Как хорошо, что ты дома. Звоним из «конторы». Рядом Филя тебе кланяется. И девушка Наташа. Тебе что-нибудь удалось?.. Хорошо, — сказал он и кивнул девушке, — сейчас перейдем на громкую связь. Это чтобы не играть в испорченный телефон. — Крикнул в трубку: — Вячеслав, переключаюсь на громкую. Помни о девушке… Ну да поневоле приходится за язычком следить. Ну, давай, — он подмигнул Наташе и включил микрофон.

— Здравствуйте, мои дорогие, — услышали они хрипловатый, но бодрый голос Вячеслава Ивановича. — Как живы-здоровы? О ваших новостях лучше напишите, чтоб деньги зря не тратить. Саня, а я все жду тебя. Ты же вроде с Нинкой прилететь хотел, так в чем дело? У нас тут скоро лето кончится! А красотища, ребятки, такая, что я про все свои дела забываю, любуюсь! Фантастика, Саня! Приезжай, ведь подохну, либо хунхузы шлепнут, больше никогда не увидишь!

— Типун тебе! — сказал в микрофон Турецкий. — Вот с одним делом расквитаемся, и обязательно прилечу. Нинка уже исстоналась вся, хочу, говорит, у дяди Славы на тигров посмотреть, не может она без тигров, видишь ли… А что по нашему общему делу?

— Ты про Николаева?

— Да, вот, можно сказать, почти уже невеста его у нас.

— Она слышит?

— Ответьте, Наташа, — Турецкий показал на микрофон. Девушка подошла к столу, чуть наклонилась и произнесла: — Я слушаю вас… Вячеслав Иванович. — Она вопросительно взглянула на Турецкого, и тот ей кивнул.

А когда она снова наклонилась к микрофону, Александр Борисович молча откинулся в кресле, быстрым, оценивающим взглядом скользнул по ее фигуре, поджал губы в восхищении и показал Филе большой палец. Филя, состроив несчастное выражение на лице, прерывисто вздохнул, показывая глазами, мол, хватит, повеселились и будет.

— Я вас слушаю, Вячеслав Иванович.

— Ну, вот что, дочка, я тебе хочу сказать. Парень у тебя — золото высшей пробы. В управлении — на лучшем счету. Стихи сочиняет, их тут даже по местному радио поют. Летает как бог. Встретился я с его начальством, потом и с ним. Рассказал про твою просьбу к нему. Прямо засветился весь парень от радости. Но, самое главное, о чем я еще не сказал, он же рыжий! — Грязнов воскликнул с такой силой, что стекла зазвенели.

— А-а-а… при чем здесь? — не поняла девушка.

— Как это — при чем? Это же и есть самое важное! Рыжие, запомни, они самые умные, самые верные и самые достойные! Я и сам — рыжий… это… был когда-то, так что знаю, можешь мне верить. Да и Саня не даст соврать, у него спроси, подтвердит. Подтвердишь, Саня?

— Обязательно!

— Ну вот, видишь, дочка? А мне, кстати, тут все зверье верит. Бурундуки в дом забегают за кедровыми шишками, представляешь? Словом, вот тебе мое слово: если хочешь быть всю оставшуюся жизнь счастливой, бросай свои московские дела и прилетай сюда. И встретим, и обогреем, и жить есть где. У меня в городе пустая двухкомнатная квартира. В хорошем районе! А я там и не бываю… И с работой, скажу тебе, элементарно! Врачи, медсестры нам позарез нужны. Хочешь учиться — в институт с ходу определим. Думай, но быстро. Такие парни, как Сережка, на дороге не валяются, а девушки у нас… ох, Санечка, где мои семнадцать лет?! Будешь телиться, уведут из-под носа, это я тебе точно говорю! Ребятки, проследите, чтоб девушка свою судьбу не упустила! Помогите ей там… Сань, я как этого Сережку-то увидел, думал, сердце остановится. Понимаешь меня?

— Очень хорошо понимаю, старина. Мы тут… были у него, и от тебя, как ты просил…

— Спасибо… Ну, будет деньги зря переводить. Я жду вас. Чего передать-то, Наташа?

— Я думаю, Вячеслав Иванович, надо сказать парню, чтоб он готовился встречать свою красавицу-невесту, и вряд ли, я думаю, ему стоит сюда прилетать, — сказал Филя. — А мы ей, конечно же, поможем. И еще скажи ему, что та контора, ну, интернет-кафе, закрылось на ремонт. А другой возможности близко нет. Короче, она подробно напишет письмо. И вообще, я думаю, что в связи с определенной оперативной обстановкой, а мы как раз этим делом занимаемся, им лучше некоторое время в сайт знакомств не лазать. Хозяин этого сайта у нас в оперативной разработке, и мы собираемся ему предъявить серьезный счет, не уверен, что отвертится. Но это для общих сведений, широко разглашать не стоит.

— Понял вас… Ты не обижайся, Наташа… Мужики, я хочу у вас спросить, вы ж там рядом, хорошая девушка?

— Просто отличная, — ответил за Филю Турецкий.

— Ну и слава богу, я вам верю. Пока, хлопчики! Позванивайте иногда…

Пошли громкие гудки отбоя. Наташа вернулась в свое кресло, с некоторой робостью взглянула на мужчин, те смотрели на нее с улыбками — добрыми, мягкими, как смотрят на любимых детей своих. И она глубоко вздохнула, словно сбрасывая со своих плеч тяжеленный груз, который тащила, даже и не зная куда, не говоря уж зачем…

В кабинет, тяжело ступая, вошел неповоротливый Макс.

— Здорово, бродяга, — приветствовал его Турецкий. — Что новенького?

Макс, вскидывая бороду, как бы указал на девушку, будто хотел спросить: при ней можно?

— Вы ж разговаривали, — подсказал Филя, но Макс как-то странно пожал плечами, словно хотел сказать, что говорить — это одно, а вот разглашать ли то, о чем он узнал, стоит подумать. Немногословно.

— Филь, как считаешь? Это нужно? В плане безопасности, а?

— А давай спросим у Наташи, чего мы гадаем? — и, не дожидаясь ответа от Александра Борисовича, сказал: — Наташ, тут такая, понимаешь, штука… Я тебе уже говорил, что в связи с некоторыми обстоятельствами, мы занимаемся делом, которое непосредственно связано с твоей лучшей подругой, то есть с Юлией.

— А что с ней случилось? — забеспокоилась девушка.

— Пока ничего, — ответил Филя, и она вздохнула с облегчением.

Но тут заговорил Макс:

— Он правильно сказал насчет «пока».

— А у тебя что-то есть? — спросил Турецкий, Макс кивнул. — Ну так, может, не стоит сейчас? — спросил Турецкий, и Макс снова усиленно закивал. — Так, — продолжил Александр Борисович, — у нас к Наташе, кроме звонка, еще вопросы есть? — он посмотрел на Филю.

— Конкретно еще нет, но они могут возникнуть в любую минуту, потому что те оглоеды явно не намерены успокаиваться. — Филя кивнул в сторону окна.

— Твои предложения?

— Их нужно спровоцировать, чтобы ускорить процесс созревания груш. А уж околачивать их нас с Колей учить не надо.

— Понятно, — усмехнулся Турецкий, — о способе я и не спрашиваю. Тогда подождем, Николай собирался к одиннадцати подгрести, у него дела личного плана. Филя, я бы на твоем месте уже давно накормил девушку вкусным завтраком. По глазам же видно, что ребенок голодный. Как тебе не стыдно?

Наташа засмеялась, так хорошо, тепло это прозвучало, а Филя вскочил и вытянулся по стойке «смирно»:

— Слушаюсь, товарищ генерал!

— Ну, то-то, — проворчал Турецкий, — а то совсем службу забыл. Давайте завтракайте, а мы с Максом удалимся на совещание.

И они вышли из кабинета. Филя подошел к Наташе, ласково глядя на нее, и подал руку, словно бы помогая встать из удобного кресла, которое, он знал, очень расслабляет. Но девушка продолжала сидеть и лишь махнула ему ладошкой, чтобы он нагнулся.

— Что случилось?

— Как ты думаешь, он догадался?

— Да нипочем в жизни! С чего ты взяла?

— А про лимон? Зачем так сказал?

— А-а-а… это он часто шутит. Но ты ему понравилась, точно говорю. И Грязнову, кажется, тоже. А рядом с тобой и поневоле будешь улыбаться.

— Я такая глупая?

— Наоборот, такая умница, а когда красивая девушка еще и умница — гаси свет! И потом Сан Борисыч — благородный человек, даже если чего-то и заподозрит, никогда этого в присутствии посторонних не покажет.

— А почему ты его зовешь Александр Борисович, а он тебя — Филей?

— Вообще-то, между нами, он генерал, а я по званию всего лишь капитан спецназа. Знаешь разницу?

— То есть как? — ахнула девушка. — И в мундире ходит?

— Когда официально представительствует. Самый натуральный генерал. Называется государственный советник юстиции. Был первым помощником генерального прокурора России, пока беда не случилась.

— Ой, Филь, а какая беда? — Глаза у Наташи стали синими-синими.

— Да было дело… — он уже жалел, что нечаянно проговорился. — Террористку одну брали, которая детей в детском доме превратила в заложников. Стояла вся обвязанная взрывчаткой. А там оказались наш бывший директор, совсем молодой парень, племянник Вячеслава Ивановича — Денис и Сан Борисыч Турецкий, такая вот у него фамилия, они детям от Генеральной прокуратуры и Министерства внутренних дел подарки привезли. Как раз год назад случилось, слышала, наверное. По телевизору показывали… Короче, пока Денис отвлекал внимание террористки всякими разговорами, Сан Борисыч ухитрился к ней подкрасться, ухватил ее так, чтобы она не могла контакты соединить, взорвать взрывчатку, и выбросился вместе с ней в окно со второго этажа. Спас больше ста пятидесяти детишек.

— Какой ужас! А я ничего не знала. Слышала, что-то было, а сама и не вдумывалась. И что, Филь?

— Денис выпрыгнул из окна за ними и, пока та не пришла в себя после удара о землю, стал оттаскивать Сан Борисыча в сторону. Но тут и прогремел взрыв, напарник террористки привел взрыватель в действие по радио. И весь заряд получил Денис. А Сан Борисыча ранило и тяжело контузило. Долго в коме лежал, ты же понимаешь, что это такое. И врачи не давали никакой гарантии. А он встал.

— Ой, ужас! А я так с ним… вольно…

— Это как раз хорошо, он простой мужик, понимающий. Так что, как видишь, поднялся он на ноги только полгода назад, но с Генеральной прокуратурой пришлось временно завязать. Врачи не разрешают. Он же раньше только с особо опасными преступлениями работал. С убийцами. Вот такие дела, девушка. Кстати, ты теперь понимаешь смысл того, что говорил другой генерал — Грязнов?

— Я смотрю, у вас тут прямо одни генералы!

— Хватает, — ухмыльнулся Филя. — Ну вот и когда он твоего Сережку увидел, Дениса вспомнил. Похожи, наверное. Денис тоже рыжим был. Так что, хочу я сказать, тебя ждет счастливая судьба, если ты сама не напортачишь как-нибудь. Поэтому делай сейчас то, что мы тебе будем подсказывать, поняла? Ну а мы остановим тех мужиков, надоели, — это Филя сказал жестко, и Наташа с удивлением посмотрела на него. Но, видно, вспомнила свои приключения и успокоилась.

— Я буду вас обязательно слушаться. Но у меня же работа, это только сегодня отдыхаю, а завтра? Что, так и будешь ездить следом?

— Зачем же? Придется только отвозить и привозить. А вот как мы это сделаем, ты узнаешь чуть позже, когда явится Коля Щербак, мой напарник. Ну пошли, буду кормить бедную, несчастную девочку, прав Сан Борисыч, в голодную голову страхи лезут… Ну а насчет всяких щекотливых ситуаций — понимаешь, о чем я? — ты поменьше себе голову ломай, ничего не было, понятно? Не было — и все. Сон был сладкий. И забудь о нем.

— Очень жаль, — тихо сказала она и осторожно вытянула губы трубочкой, словно даря ему поцелуй.

Он лукаво подмигнул ей и сказал:

— Маме не забудь позвонить, сказать, где ты. Придумай, где-нибудь в Подмосковье, кто-то ведь живет из твоих знакомых? По Горьковской линии или по Рязанской.

— Я знаю кто, — обрадовалась она.

— Очень хорошо, не забудь потом и мне сказать. Это ж ведь я тебя возил… Омлет с ветчиной будешь?

— И грибочек!

— Молодец, наш человек!..

Глава восьмая Оперативные мероприятия

1

Макс, честно мог сказать Александр Борисович, огорошил его.

Ну, то, что суперхакер быстро влез во все необходимые ему файлы, тут и проблем с вопросами не было — привычное дело для аса-компьютерщика. Разобрался он и с перепиской Юлии Осиповой и Роберта Брентона, скачал то, что представлялось ему интересным с точки зрения общей информации. И выяснил следующее.

Во-первых, у них любовь-морковь. И если судить по текстам посланий, всерьез и, как говорится, надолго, что как-то не очень соответствует тому, о чем Максу уже рассказывал Филипп Кузьмич, рисуя портрет Юлии Осиповой для ориентировки. И тем не менее. Этот Роберт Брентон, англичанин, тридцати двух лет, но выглядит молодо, длинные темные волосы, как у битлов во времена их расцвета, проживающий в Лондоне, адреса своего он нигде не указывает, но сообщил, что владеет крупной фирмой, производящей какие-то электроприборы и вообще бытовую технику. Есть название. Что еще? Как говорится, влюбился с первого взгляда. Мечтает соединить судьбы, привезти девушку к себе в Лондон, нарожать детишек и вести спокойную семейную жизнь, отдыхать на Гавайях, куда летает довольно часто, несколько раз в году. Слог посланий почти литературный, что заставляет невольно сомневаться в способностях этого Боба писать столь возвышенным стилем. Но многим, особенно молодым женщинам, нравится. Выдает в авторе человека высокой культуры. Ответы Юлии Осиповой тоже поражают неестественной пылкостью и искренностью. Ну, трудно поверить, что девушка садится за клавиатуру, еще не отойдя душой и телом от посещения публичного дома, и сочиняет нежнейшие послания горячо любимому ею человеку — в другую страну, по сути, в другой мир. Да и человека-то этого она знает только по его же словам. А если он ей врет напропалую? А если он не свою фотографию поместил в сайте? А если он — вульгарен и лыс и просто развлекается, как какой-нибудь старый импотент, слюнявя послания наивной девушки, тоже мечтающей поскорей отдаться ему и построить счастливую семью? Бред же какой-то!

Теперь, во-вторых. Макс не был бы самим собой, если бы поверил хоть одному слову этого «сочинителя». Кстати, переписка идет у них на английском, и ответы Юлии указывают на хорошее ее знание языка этой страны. Но Макса интересовала названная фирма «Mode of life electrical». И он полез в глубину. Фирму, естественно, отыскал, а затем забрался и в ее файл. Досье было прекрасным, с фотографиями руководителей. Да, был там назван в качестве управляющего и Роберт Брентон. И фотография его имелась, но… Тому Брентону было за пятьдесят, он был совершенно седой и имел благородную внешность английского лорда. Никаких длинных волос и прочей битловской атрибутики.

Макс уже не мог остановиться в своем розыске. Он проник и в досье управляющего. Тот был женат и имел двух взрослых дочерей, сыновей у него не было, тем более полного, что называется, однофамильца.

Вот с таким досье он и пришел к Турецкому, зная, что у Александра Борисовича, отправившего Нину учиться в Англию, несомненно, есть там и соответствующие связи, пользуясь которыми можно уточнить все данные на молодого Роберта Брентона, владельца, похоже, не принадлежащей ему фирмы «Мод оф лайф…».

Новость была просто очаровательной. Ну и что же делать будем теперь? Ломать себе голову дальше или послать всех к черту, открыть профессору Осипову тайну его дочери, и пусть уж он сам разбирается со своими проблемами? Серьезный, между прочим, вопрос.

Но пока «Глория» станет его решать, у этих молодых, судя по тому нетерпению, которым «кипят» оба, могут случиться неприятности. Не в том смысле, что до Брентона дойдут слухи о странном для невесты поведении его подруги, хотя у разъяренного Хлебникова или того из его коллег, кто остался еще на свободе, руки-то развязаны, а месть может оказаться действительно отвратительной и непредсказуемой. Сайт в их полном распоряжении, и они наверняка контролируют встречи и послания своих «клиентов». А к Юлии Осиповой у того же Хлебникова тем более может найтись масса серьезнейших претензий. Все-таки две ее «протеже» оказались на поверку не теми, за кого себя выдавали. Тут и на подставу похоже! А загнанный в угол зверь вдвойне опасен. Девушка и сама, похоже, не до конца понимает, в какую ловушку угодила и куда она так настойчиво затягивала свою подругу Наташу, даже сердилась, когда та отказывалась. Ну а Нинка — это другое дело, ее она вести туда не хотела. Но, вероятно, проговорилась Хлебникову, а тот немедленно клюнул: еще бы, такой кадр! Для его посетителей извращенцев — самый цимес! Он же видел, что Нинка врет про свой возраст, но не остановился. А потому что понял: заступиться за нее некому. Он бы и маму использовал.

А что касается Брентона, то без веских аргументов в пользу его честности и открытости может служить лишь подробнейшее досье на него. А не то, что он вывесил на форуме. И кто это может сделать? Макс недвусмысленно намекал на Питера Реддвея, руководителя международной школы по подготовке специалистов по борьбе с террором. Школа эта размещается в Германии, у подножия Альп, в Южной Баварии, в маленьком курортном городке Гармиш-Партенкирхен. В свое время, сразу после организации этой школы, Александр Борисович даже преподавал там основы следственного дела. Считался заместителем Питера и до сих пор сохранял с ним дружбу. Иногда ездил, встречался, нередко и Пит, бывший кадровый разведчик США, то есть враг номер один, был заместителем директора ЦРУ, приезжал в Россию. Теперь все у них было давно позади, и сезон вражды, как говорил Реддвей, закончился. Не все в Штатах, правда, разделяли его точку зрения, но Питер помогал всегда другу Алексу, даже звал его продолжить в школе совместную работу по воспитанию уникальных кадров.

В свою очередь, у Пита были верные друзья в Англии, иначе как бы Нинка с такой легкостью поступила в Кембриджский колледж? Эта байка про отдаленную родню в Англии могла произвести впечатление только на такого мерзавца, как Хлебников, у которого глаза уже затягивала пелена порочной похоти. Умный бы и трезвомыслящий на такую удочку не клюнул. Или уж, во всяком случае, хорошо и не раз бы проверил. И тем не менее…

Значит, Пит!

— Поступим так, — предложил Александр Борисович Максу. — Ты прямо сейчас составляешь подробнейшее — из того, что есть, — досье на этого типа, я звоню Питу и объясняю на пальцах ситуацию. Затем мы кидаем ему досье и умоляем о помощи, мол, чистая душа гибнет от неразделенной любви или что-то еще в этом роде. Сроку даем ему… вчера, да, именно так, Питер поймет и примет на себя ответственность. А работать быстро он умеет и других заставлять тоже. И затем ждем. И больше никаких шагов пока не предпринимаем, поскольку они могут быть чреваты. Не для нас, естественно, а для Юлии. Согласен?

Макс кивнул и положил пальцы на клавиатуру. А Турецкий взял трубку мобильника. Не надо телефонный номер вспоминать, не надо старательно тыкать в маленькие кнопки бесчисленное количество раз, боясь ошибиться и промазать, чтобы потом набирать все заново, — ничего не надо, вызвал в меню Пита и нажал кнопку.

И Реддвей откликнулся, хотя для него это было рановато, в девятом часу он еще завтракает — обильно и плотно. Чтобы дотерпеть до ланча. И чтобы потом уже, к пяти, усесться за обед. Ну а ужин — это так, если друзья навестят или что-нибудь испортит настроение еще днем.

Питер отозвался так громко, будто стоял тут же, в «Глории», за дверью.

— Хелло, Алекс! Тебя приветствует твой старый друг! — он всегда сразу брал на себя инициативу, и Турецкий каждый раз смеялся по этому поводу.

Однажды рассказал даже случай, который был с его коллегой, следователем еще во время работы в Московской городской прокуратуре, в середине восьмидесятых.

Тому позвонил кто-то, то ли свидетель, то ли просто знакомый и что-то стал бесконечно долго объяснять. Уж коллега весь измаялся, стал жестами и мимикой показывать, как ему надоел этот абонент, а тот все трещал в трубку. А аппарат в кабинете был один, и Турецкому тоже надо было срочно куда-то звонить, чтобы назначить встречу. В общем, один беспомощно разводит руками, а другой злится. И тут коллега нашелся. Он даже просиял, ввергнув разъяренного Турецкого в изумление. Он вдруг бесцеремонно перебил своего абонента и сказал совершенно серьезно. «Я понял вас, понял. Но вы должны меня извинить. Я вам из телефонного автомата звоню, а тут уже очередь, в окошко стучат. Давайте я вам попозже перезвоню. Не возражаете? Ну, пока!» — и швырнул трубку с облегчением, сказав: «Звони быстро, а то этот придет в себя!» Господи, как же они потом хохотали, представляя обалдевшего мужика, который звонил в прокуратуру!

Пит, выслушав тогда байку Алекса, тоже хохотал, как безумный, но манеру свою не оставил.

— Пит, дружище, — спокойно сказал Турецкий, — ты даже не представляешь, как я рад, что ты мне позвонил. Ты мне тоже очень нужен.

У той телефонной трубки возникла пауза, которую взорвал хохот Реддвея. Отставного генерала, между прочим.

— Как это? — продолжая хохотать, подбирал русские слова Пит. — Ты меня съел?

— Не всегда, старина, чаще у нас говорят: уел. Этот глагол имеет один подлинный смысл и другой — как бы хулиганский. При случае объясню разницу.

Но Пит потребовал немедленно, иначе он не доживет до ланча. И Турецкий, проверив, плотно ли закрыта дверь, тихим голосом сообщил в Германию, что глагол «уеть», от которого и происходит «уел», на жаргоне означает то же самое, что… ну и так далее. Пит попросил короткую паузу, чтобы не забыть. У него была специальная книжечка, куда он вносил русские идиомы, образные выражение и прочее, чем интеллигентный, образованный человек может блеснуть в обществе.

— Ну, слушаю тебя, Алекс, выдавай свою нужду, так? Я чувствую, что просто позвонить старому товарищу ты не можешь, у тебя служба. Итак, я к твоим услугам. Но только скажи сперва, как себя чувствует Вячеслав после тяжелой потери, я ему соболезновал, так?

— Все так, Пит, и он благодарен тебе за память. А речь у нас пойдет вот о чем…

И Александр Борисович изложил существо своей просьбы. Реддвей слушал молча. И только когда Турецкий иссяк, спросил:

— То, что ты рассказал, я могу получить немедленно?

— Естественно, старина, пока мы будем разговаривать, к тебе придет факс, давай мне его номер, диктуй.

И пока Александр Борисович рассказывал Питу, что Грязнов зверушек охраняет на Дальнем Востоке, что он с радостью пригласит Пита к себе в тайгу и покажет, как разгуливают на свободе тигры, тот получил послание из «Глории». И, пробежав его глазами, сказал, что займется этим делом сразу, как закончит завтрак. Даже предложил на всякий случай, поскольку обстоятельства странные и труднообъяснимые с точки зрения логики, обратиться в Европол. Он имел в виду новую европейскую организацию, созданную по типу всемирного Интерпола. У Реддвея и там оказались свои старые знакомые. А посоветовал именно их, наверное, потому, что у «европейцев» более подробные досье на представителей преступной среды. Турецкий ответил, что будет премного благодарен, если Пит поможет. Реддвей «запнулся» на «премного», пришлось и это объяснять, вспоминая «милостивых государей», «сударынь» и прочую изысканность российских салонов и канцелярий типа: «со всем нашим почтением, примите и проч., эт цетэра, эт цетэра…».

Макс непочтительно хихикал, стряхивая с броды крошки чипсов.

Наконец Реддвей вернулся к предложению посетить Вячеслава, сказал, что обязательно обдумает такую возможность в ближайшее время, и телефонная беседа завершилась. Турецкий смог облегченно вздохнуть, поскольку каждая такая «встреча» требовала немалого напряжения и просто чудовищной фантазии, с которой можно было бы объяснить иностранцу то, чего не понимаешь сам до конца. Но дело было сделано. Турецкий услышал мужские голоса за дверью и встал. Пришли Голованов со Щербаком.

Пора было переходить к насущным проблемам, то есть сиюминутным.

2

Наташа произвела на сыщиков благоприятное впечатление. Скромная, милая девушка, ну, одежда несколько вольная, так ведь мода ж, а она молодая, чего стесняться, если есть что показать людям? Эта мысль сквозила даже в случайных, не имеющих отношения к делу репликах. Стали обсуждать в деталях уже предложенный Филей вариант действий. То, что надо обязательно спровоцировать преследователей, и двух мнений ни у кого не было. Собственно, речь могла идти лишь об обеспечении безопасности девушки. А для этой цели двоих вполне достаточно. У одного просто больше времени уйдет. И опять же надо учитывать, что до применения оружия дело не дойдет. Хотя как раз в этом пункте у Севы было особое мнение.

Он напомнил, что не так давно, при расследовании одного из ограблений валютного обменника было выяснено, что преступники пользовались очень похожими на настоящие макетами пистолетов иностранных марок, отличить которые от боевых мог бы разве что специалист, однако поражение наносилось мощными разрядными устройствами, электрошокерами, поступающими на вооружение во многие охранные структуры на важных объектах. То есть задача упрощалась: испугать и уложить. А стрелять, поднимать шум совсем ни к чему. И это обстоятельство следовало иметь в виду. Достаточно простого контакта, чтобы тебя вырубил сильный электрический разряд. Значит, и тактику действий надо строить соответственно.

Пока шло обсуждение, Наташа внимательно прислушивалась к сотрудникам, которые всерьез обсуждали, как, например, удобнее «обесточить», «обездвижить» нападающего, причем в подробностях, словно мальчишки, собравшиеся играть в казаки-разбойники. Такого она еще не видела и не слышала. Но понимала, что шуточками, хоть мужчины и хохмили по поводу тех или иных ощущений, особенно когда прикладываешь не ты, а тебя, здесь и близко не пахло. Просто вот такой она была — их мужская работа, когда надо защитить слабого. А в данном случае ее, Наташеньку, такую славную и красивую. И ведь ни за что делали, не за плату какую-нибудь, а из дружеских, что ли, побуждений.

А может быть, это разговор с Вячеславом Ивановичем Грязновым, с генералом, так подействовал? Все же близкие люди, вместе «пашут», вместе, как показывает жизнь, и на смерть идут, просто кому-то на время больше везет. И вот она, сама о том не думая, как бы вступает в это потрясающее братство настоящих мужчин. И далекий Сережа Николаев ей уже казался самым желанным на свете. Потому что и на него тоже ведь распространялась их забота. А как генерал о нем говорил! А как он спрашивал у Александра Борисовича, что тот думает о ней? И как Филя немедленно, не задумываясь, дал ей прекрасную оценку. И совсем не потому, что ночью она его так… нет, правда, любила, — слишком много навалилось впечатлений, да еще и рюмка перед сном, и он потряс своей силищей, о которой она, как женщина, даже как-то раньше никогда и не думала. Хватало простых ощущений и тепла и обычной ласки, как кошку гладят. Иногда так хочется, чтобы тебя погладили… пожалели… В больнице своя атмосфера, там не до любви, хотя некоторые ухитряются, устраиваются. Но это и от безысходности, и от пустоты в собственной душе, когда и дело твое тебе не нравится, и люди, что окружают ежедневно, и вообще, пошло бы все к черту…

Вот странно, размышляла она, затевая флирт в Интернете, честно говоря, даже и не думала, что настанет миг, когда она поймет, что у нее родилось в душе новое чувство. Что это чувство способно резко изменить ее жизнь, направить ее в совершенно другую сторону. Скажи ей кто раньше, что надо оставить мать с отцом и ехать на край света к незнакомому, хотя и приятному молодому человеку, который летает на самолете и пишет стихи, не поверила бы. Больше того, отказалась бы! Зачем ей это? А события последних дней, когда она поняла, что просто чудом избежала действительно страшной для себя судьбы, что ей хватило сил остановиться и отказаться от попыток Юльки затащить ее в тот салон, Наташа поняла, что это и есть ее первый шаг к новой жизни. Но, самое главное, пожалуй, в том, что она теперь не одна, ей есть кого попросить о помощи, есть кому верить.

Наверное, слишком уж отчетливо отразились ее мысли на милом лице, потому что, услышав тишину вокруг, она подняла глаза и увидела, что четверо мужчин прервали обсуждение и смотрят на нее, улыбаясь.

— Ну что, Наташенька, — сказал Турецкий, — мы-то решили вроде, а твое мнение пока не выслушали. Ты что скажешь? Не испугаешься? Или ты настолько ушла в свои мысли, что пропустила? Так можно повторить.

— Я думаю, Сан Борисыч, — сказал Филя, — что сегодня девушке надо бы еще отдохнуть, а я съезжу туда, погляжу, как и что. Утром Наташа звонила родителям, никаких звонков не было, но исключить их нельзя. Кроме того, они могли узнать, что у нее выходной в больнице, и зря не станут пока соваться туда. Значит, станут караулить у дома. Вот и проверим. А потом отыграем первый вариант. Я думаю, что даже можно усилить впечатление, если они там окажутся. Привезти ее, ну, скажем, на твоем «пежо» или на джипе. В смысле, даму доставили по назначению. Какова логика? Нам не досталась, а какому-то фраеру — пожалуйста? Точно усилит впечатление. Непременно клюнут. Нет, квартиру взламывать не станут, но караулить будут…

— И кстати, — добавил Щербак, — дважды битый и оказавшийся в результате в больнице Зыкин Григорий Иванович обязательно свяжет этот факт и со своим возможным ограблением, и с налетом на бордель не известных никому людей, и с появлением там девчонки, из-за которой и разгорелся сыр-бор. То есть целый комплекс ощущений, я бы сказал, — произнес он и ухмыльнулся.

Знающие, о чем речь, засмеялись. Охранника действительно пришлось увозить в больницу по причине серьезной травмы половых органов. А как это получилось, почему, как сказали муровцы, интересовавшиеся в клинике диагнозом насильника, им никто со всей определенностью ответить не мог. У врачей было впечатление, что пациент сунул свой «прибор» в работающий вентилятор. Зачем, это другой вопрос. Правда, вовремя опомнился, но положения дел это уже мало меняло. Ну, узнали и узнали, и ладно, закрыли тему. Тем более что Щербак смотрел на товарищей, знакомых с ситуацией, наивными и невинными глазами, которые как бы вопрошали: «А зачем он первый драться полез?» И никто не мог возразить против такого аргумента — а что, в самом-то деле?

Но здесь, понимали сыщики, не только обида за товарища двигала его коллегами по отделу вневедомственной охраны, нельзя было исключить, что они тоже были участниками «игрищ» у Хлебникова. «Крышевали», просто развлекались на халяву, что менты вообще очень любят, оправдываясь малой зарплатой. Мол, на проститутку денег жалко, ну так мы им «ленинский субботник» устроим, пусть обслуживают бесплатно и всех! Иначе ради чего работаем? Жизнью своей порой рискуем? Очень логично. И никогда эти продажные твари от своего права устанавливать собственные правила игры не откажутся, иначе это будут просто не они. Раньше хоть боялись, а теперь — чего? «Слабода, блин!..» Вот поэтому, скорее всего, и будут «пасти» до упора.

Турецкий, слушая коллег, кивал, что-то отмечал для себя в блокноте. Он-то хорошо понимал, что «запаковать» «отморозков» совсем не так трудно, как представляется, но дальше-то что? Сдавать в Службу собственной безопасности? Позвать ОМОН? Так ведь не утаишь, вмиг разнесут известие, что «намечается»… И те уйдут в подполье. И снова примутся сторожить, когда, по их мнению, напряжение спадет. А вообще, чего они все хотят от Наташи? Что она им, дорогу в неположенном месте перешла? Или тот же Зыкин большие виды на нее имел, а у него сорвалось? Или это хлебниковская затея — затащить девушку во что бы то ни стало, заставить заниматься проституцией? Но ведь Хлебников уже на нарах парится… А с Наташей в присутствии стольких мужчин начистоту не поговоришь…

Нинка сегодня утром заявила, что больше ни в каких подобных акциях она участвовать не будет. И если юриспруденция напрямую связана с такого рода испытаниями, она себе выберет другую профессию, слава богу, хватает… Турецкий и Ирина переглянулись, покивали и промолчали — сами виноваты. Хотя ничего страшного, по идее, и не произошло, потрясение для девочки оказалось слишком сильным. Ира, конечно, успокоила дочь, посмеялась над визиткой, которую та передала ей, но ощущение того, что ты опустился во что-то поганое, вонючее, которое никак не хочет отмываться, осталось. Ну и хватит экспериментов. На том и покончили. Зато за совершенный подвиг во имя справедливости Александр Борисович уже твердо пообещал дочери, что еще в этом году, только поближе к концу лета, они обязательно слетают к дяде Славе. Ну вот, что и требовалось доказать, как писали в школьных тетрадках. Нинка загорелась идеей. И теперь она точно не отстанет. Ирина тихо радовалась, что конфликт исчерпан, и, судя по ее настроению, готова была отпустить папу с дочкой хоть на край света, только бы они не морочили ей голову.

Кстати, вспомнил Турецкий, там же еще Загоруйко, участковый проходит… Надо бы узнать про него. И вообще, подумал он, пора посетить Володю Яковлева, чтобы этак непринужденно, в спокойной обстановке посмотреть видеоматериалы из хлебниковской мастерской, почитать, что говорят задержанные, и послушать, какие виды у следствия.

А между прочим, тут и Костя Меркулов мог бы оказать свое давление. Помнится, он проявил заинтересованность по поводу просьбы своего старого приятеля Семена Осипова. Но то были слова и пожелания удачи, пусть-ка теперь и сам подключится, а то ведь ненароком, глядишь, и выплывет какой-нибудь компромат на Юленьку. Девочка-то, хоть и выкинули ее до появления ОМОНа с муровцами, все-таки завязла там. И уж если выручать, так надо выручать до конца. Неизвестно, как еще папаша на фокусы дочери посмотрит. Большой вопрос.

Или ничего пока не говорить? Наташа наверняка про нее много знает, но как сделать, чтоб она здесь говорила, а с подругой молчала? Это ж фактически невозможно — в их-то возрасте. А может, поручить Филе, он-то, кажется, нашел уже общий язык, проказник этакий. Или действительно только кажется? Вполне вероятно, что на ее настроение подействовала сама обстановка, в которой она оказалась, люди, доброжелательность, которую она вряд ли так уж часто встречает по жизни. Вот и держится, словно во взвешенном состоянии. Понимая при этом, что речь идет именно о ее жизни, а не о каких-то посторонних вещах. Люди и не от таких событий взрослеют… А реакция девочки на речи Славки была просто отличная, вот тут уж никак нельзя было обвинить ее в неискренности…

Наташа видела, как с пристальным вниманием на нее смотрит Александр Борисович, но теперь, зная от Фили о том, что с ним произошло и кто он вообще, она не могла отделаться от чувства, что ей просто здорово повезло. И наверное, Юльке, хоть она и змеюка подколодная, тоже повезло, что ею занимаются такие люди, как Турецкий, Филя, его товарищи. Они ж ведь не из-за нее, Наташи, за дело взялись, а именно из-за Юльки. Если б она только знала. Спросить?

И девушка решилась. И сформулировала свой вопрос таким образом, что всем стало ясно: она прекрасно отдает себе отчет о том, что происходит и, главное, почему. Этим вопросом она и им облегчила задачу. А спросила-то совсем без задней мысли:

— Александр Борисович, я все думаю, что вы делаете это ради Юльки? Даже дочку свою туда отправили на разведку. А я — так, сбоку припека, но вы меня ни о чем не расспрашиваете, хотя могли бы. Почему? Не верите еще?

Мужчины удивленно переглянулись и уставились на нее. Потом перевели взгляды на Турецкого: интересно, что он ответит?

— Ты не припека, ты живой человечек, который мог по неосторожности угодить в лютую беду. И все. И забудь. Пока ты с нами, тебе ничего не грозит. Это первое. А второе вот что. Да, как ты заметила, мы с женой действительно попросили дочку — ей, к слову, шестнадцать исполнится только глубокой осенью, так что риск, конечно, был. Но небольшой, потому что рядом, за дверью, стояли Филипп с Николаем, а я им полностью, стопроцентно доверяю. Между прочим, сегодня утром Нинка нам с матерью заявила, что больше туда ни ногой. Никогда. Она потом в юридический собирается. И говорит, если будет такая работа, изменю профессию. Значит, стресс все-таки был. Но ничего, это иногда полезно для нормального развития. Ты ж вот тоже была, но решила вовремя поставить точку. И никто тебе не помогал, скорее наоборот, не так ли?

Наташа молча кивнула.

— Вот видишь? А теперь нам и Юльку выручать как-то надо. А это нелегко. Вот скажи, ты ее подруга или вы просто так, приятельницы и не больше?

— Была подругой, это точно. Но теперь, после этого… не знаю. Что-то в душе повернулось. Но, наверное, хотелось бы остаться… Я ничего не знаю. Или еще не знаю, у меня в голове полный сумбур.

— Это понятно, — улыбнулся Турецкий. — Так вот, если очень хочешь остаться для нее близкой подругой, ты должна будешь дать нам клятвенное слово, что выполнишь нашу общую просьбу. Если хочешь, даже приказ, и пусть это тебе не покажется неожиданным. Ты готова?

— А что я должна сделать? — уже с беспокойством спросила она.

— Тебе это сделать будет совсем не трудно. Так даешь слово? Или заканчиваем разговор? Ты взрослый человек или еще ребенок, как моя Нинка?

— Взрослый. — Она настороженно улыбнулась, словно ожидая какого-то подвоха.

— Так даешь?

— Даю. — Она решительно кивнула.

— Тогда запомни крепко-накрепко: ни словом, ни полсловом ты не скажешь Юлии ничего из того, что ты здесь слышала, о том, что с тобой происходило и еще происходит, и ничего не знаешь, что произошло с ней. Ни-че-го!

— Что, и все? — удивилась она. — А я думала…

— Вот и умница. Думать надо обязательно. Но только в жизни бывают ситуации, когда за слабого человека обязан думать сильный, ты понимаешь? И потом, даже самый красивый и самый сильный, как ему кажется, человек способен на слабость, думая, что ничего страшного, пронесет. Нет, милая, не проносит. И чаще всего очень плохо кончается. Я понятно изложил нашу общую просьбу, ребятки? — обратился он к коллегам.

— Лучше не скажешь, — ответил Филя и посмотрел на Наташу.

А та смотрела на него, и губы ее тронула совсем легкая, почти незаметная улыбка. Но он-то заметил. Потому что после этого у нее губы самопроизвольно вытягиваются в трубочку, как бы посылая воздушный поцелуй. Но губы не вытянулись, потому что девушка сказала:

— Я обещаю молчать. За меня можете не беспокоиться. Я даже и не знаю, чем смогу отплатить за ваше добро…

— Это очень просто, — усмехнулся Турецкий, — всегда оставайся самой собой. А на Дальний Восток мы, я не исключаю, можем полететь вместе. Нинка просится, а я уже сегодня пообещал. Так что будешь ты у нас под крылом. С родителями-то хоть говорила?

Наташа мелко затрясла головой из стороны в сторону.

— Боюсь…

— Не страшно, научим… — весело сказал Турецкий и уже серьезным тоном добавил: — Все, поговорили, начинаем работать. Сева, я хочу подъехать в МУР и посмотреть все материалы. Не сделали ли мы где-нибудь случайной ошибки. Ты — координатор. При нужде подключайся к ним. Филипп — по коням. Николай — в качестве поддержки. Девочкой ни в коем случае не рисковать. А по… ну, вы меня поняли? Как только придут материалы из Германии, я имею в виду — по Англии, ставим вопрос кардинально. Ко мне что-то есть?

— Нет, — вразнобой ответили трое, поднимаясь.

— Дайте мне вашу лапку, Наташенька. — Он аккуратно поднес ее пальцы к губам, чмокнул и подмигнул. — Все будет хорошо.

И, прихватив папку с бумагами, пошел к двери, от нее повернулся и еще раз подмигнул Наташе.

— А что, — с интересом спросил Филя, критически разглядывая смущенную девушку, — тебе довольно часто генералы ручки целуют? Не смущайся, все правильно. Сиди тут, а я буду звонить. Ты тоже позванивай родителям, интересуйся, не было ли звонков, обо всем сразу докладывай Севе. Всеволоду Михайловичу. А я буду с ним на постоянной связи. Сев, если у нас затянется, накорми обедом, ладно?

— Да уж, наверное, я сам бы не догадался. Хватит трепаться, валите отсюда!

И Филипп с Николаем со смехом покинули помещение агентства.

3

— Ну, кто мне звонил? — спросила Наташа, входя в квартиру. — Папа, мама, познакомьтесь, пожалуйста, это Филипп Кузьмич, мой личный телохранитель! — Последнее она произнесла даже отчасти с вызовом, вот, мол, смотрите, какая я!

Родители Филе понравились с первого взгляда — простые, нормальные люди, которым не исполнилось еще и пятидесяти лет, почти его ровесники. Отец — Евгений Симонович, работал бухгалтером в небольшой фирме, мать, как уже говорила Наташа, — учительницей в школе. Нормальная трудовая семья. И дочь они воспитали в тех же традициях: уважения к труду, обязательности и чистоплотности и духовной, и физической. Поэтому Наташа еще на лестнице быстренько меняла свой наряд, входя в квартиру. Нормальная юбка, кофточка, все — неброское, недорогое. Но ведь хочется же чем-то выделяться, особенно когда у тебя фигурка на загляденье, ноги, что называется, от ушей и смазливое личико натуральной блондинки. Но, судя по неброской также и обстановке в двухкомнатной квартире, нарядами своими Наташа особо похвастаться не могла. Ну, разве что эти шортики с кружавчиками. Но дома она в них не появлялась, побивалась негативной реакции мамы, строгая все же.

Они смотрели на Филю с явным недоумением: телохранитель? С какой стати?

И он взял объяснение, как договорились еще в машине, на себя. Причина была проста и неприятна, к сожалению. Наташа стала невольной свидетельницей уголовного преступления, но ее заметили сообщники преступников и теперь наседают, требуют, чтобы она отказалась от своих показаний, угрожают. Но в настоящее время уже разработана, а в особых случаях применяется система физической защиты свидетелей, и он — Филипп Кузьмич в данном случае осуществляет охрану. Родители верили слабо, да и внешний вид у Фили не был впечатляющим. Значит, оставалось надеяться, что ничего не случится. А телохранитель? Странно…

Филя не стал возражать, он просто предъявил им свое удостоверение, на котором была его фотография в военной форме и с погонами капитана и вид был залихватский. Оставалось верить, тем более что имелся для проверки и телефон частного охранного агентства «Глория». Словом, поди разберись с этими судебными сложностями.

Наташа ушла в свою комнату, чтобы переодеться в домашнее, и мать отправилась за ней.

— Да кто он такой? — не могла она поверить сказанному.

— Ма, тут днями, когда я поздно возвращалась от Юльки, ну, помнишь? На меня какой-то гад напал, уже у нас во дворе. Только ты никому, даже папе не говори. А Филипп Кузьмич его так отделал, что того увезли в больницу.

— А-а-а, так я же слышала разговоры на улице, будто кто-то кого-то… Значит, это с тобой? А чего молчала?

— А меня попросили пока не распространяться, пока они на преступников не выйдут. И вот теперь, кажется, вышли. Но ты молчи. А кто с работы звонил? Вот недавно.

— Незнакомый мужской голос, довольно грубый. Я подумала, что это какой-нибудь санитар. Сказал, прямо как приказал, что, когда ты вернешься домой, чтоб сразу в клинику мчалась. Там запарка, сестер не хватает.

— Ну, понятно, это бывает, — кивнула Наташа. — Но я поеду только в том случае, если прикажет Сорокин. А нет — и не подумаю.

— А кто этот Сорокин?

— Заместитель главврача. По кадрам. Лишнее дежурство — лишние деньги, а за бесплатно я работать не буду. Всем платят.

— Неудобно, наверное, дочка, — покачала головой мать. — Это ж больница, люди живые, а ты…

— Удобно, — безапелляционно заявила Наташа. — Иначе на шею сядут. Так когда был последний звонок?

— А примерно час назад. И мужчина заметно нервничал. Сказал, что, если тебе неудобно с транспортом, он немедленно к дому машину пришлет, «скорую помощь».

— Ишь какие щедрые! — сдержанно сказала Наташа, а сердце сжалось в неприятном предчувствии. — Надо Филиппу Кузьмичу сказать.

— Может, не надо? — засомневалась Светлана Петровна. — Неудобно человека дергать по пустякам.

— Удобно, удобно, это его работа.

Она вышла на кухню, где отец сидел с Филей, и пересказала слова матери.

— Отлично, — просто отреагировал телохранитель. — Сейчас сделаем, что надо. Вы разрешите, Евгений Симонович?

Он придвинул к себе телефонный аппарат, быстро вскрыл крышку на дне — аппарат был не современный, старенький. Потом достал из кармана легкой куртки небольшие детальки, провода и наушники. И через две минуты надел наушники и подключил звукозаписывающее устройство. Достал мобильник и, когда пришел отзыв, сказал:

— Проверка.

Через полминуты раздался телефонный звонок. Филя поднял трубку, послушал голос. Кивнул, положил трубку на место и снял наушники.

— Все, порядок. Если позвонят, первым надену наушники я, а потом снимайте трубку. Ну, подождем. Думаю, скоро уже.

— А что будет? — с заметной тревогой спросил отец.

— Ничего страшного. Проверим. Услышим. Запишем разговор, а потом решим, что делать дальше. За дочку не бойтесь. Наверное, ей придется только выйти минутки на три, и потом она вернется. А работать будем уже мы.

— Все у вас так просто? — усомнилась мать.

— Несложно, во всяком случае. Я посижу, если позволите, а вы занимайтесь своими делами, не обращайте внимания.

— Так, может, чайку хотя бы?

— Спасибо, Светлана Петровна, с удовольствием…

Родители, чтоб не мешать, ушли в комнату и там затаились, как мыши. А Филя, чтобы занять время, начал рассказывать про одну особо запомнившуюся встречу с волками, когда группа разведки однажды переночевала в стогу вместе с волчьим выводком. И ничего не случилось. Волчица будто поняла, что эти чумазые вооруженные люди ни ей, ни волчатам зла не сделают. И лежали тихо, только носами сопели… Кому расскажешь, не поверит. Но Наташа поверила сразу, не могла почему-то сомневаться. Может, от Фили особая энергия какая-то исходила, кто знает.

Звонок прозвучал слишком резко. Наташа схватилась за трубку, но Филя показал ей: спокойно. Надел наушники, включил запись, посмотрел в окно и кивнул: поднимай.

Голос был неприятный. Не то чтобы наглый, но такой, будто говоривший не любил рассуждать, а только приказывал.

— Ну, явилась наконец? Где тебя носило весь день? Обыскались уже! Дуй в клинику!

Филя подмигнул ей: мол, как условились.

— И не подумаю, — ответила Наташа, — у меня выходной.

— Начальству наплевать. Приказ, а то уволят.

— Ну и пусть увольняют. Невелика потеря, на санитарок везде спрос, пойду в районку. В общем, пока Сорокин не позвонит и не попросит сам, никуда не пойду.

— Кто, говоришь? — В голосе прозвучала вроде бы некоторая растерянность.

— Кто слышал. И сам больше не звони, не хватает еще, чтоб санитары мне хамили. Все. — И Наташа бросила трубку, посмотрела на Филю. Тот показал большой палец и негромко произнес:

— Артистка, одно слово…

Стали ждать продолжения. По мобильнику позвонил Щербак, который в противоположном углу двора сидел в машине.

— Запись чистая. Между прочим, тут почти рядом стоит санитарная машина, ну, «Волга»-универсал, с красным крестом, и какой-то тип о чем-то договаривается с водителем. Наверняка хотят сыграть. Давайте, я наготове. Как договорились. И порядок движения тот же. Увижу, скажу, сколько их. И будем действовать в соответствии.

«Санитар», видно, был не очень умен. Потому что раздался новый звонок, и уже другой голос, помягче, произнес:

— Это я, Наташа, Соркин… — фамилию произнес непонятной скороговоркой. — Мне сказали, что ты беспокоишься. Не надо, все будет оплачено по высшей ставке. Там к тебе отправил машину, она подойдет с минуты на минуту. Запиши номер… — И он продиктовал номер автомобиля. — Давай скорей, мы ждем. — Он говорил так быстро, что Наташа даже слова вставить не успела. Пошли короткие гудки.

Не приближаясь к окну, Филя посмотрел во двор и взял трубку позвонившего мобильника.

— Похоже, договорились, «санитарка» тронулась к вам. Думаю, их задача засунуть девчонку в салон и вывезти со двора, а там у них свой транспорт. Мы потом с этим водилой перекинемся. Будьте наготове.

Белая «Волга» подъехала к подъезду и остановилась. Зазвонил городской телефон.

Новый голос спокойно произнес:

— Наташу позовите.

— Я слушаю, — ответила она.

— Я подъехал, жду у подъезда.

— А кто вас послал?

— Главврач, — коротко ответил шофер.

— Так он же в отпуске, — соврала Наташа.

— Ну, значит, зам. Мне-то один, извините, хрен. Приказано вас срочно доставить. Там операция какая-то ответственная. Жду, короче.

— А вы не ждите, возвращайтесь. Мне все равно еще к папе на службу надо заехать, предупредить, чтоб не волновались. Я такси возьму.

— Твою мать! — выругался шофер. — То ехай, то не ехай! Некогда мне прохлаждаться туда-обратно. Давай не упрямься, мы и к отцу заскочим, если недалеко. Словом, я стою.

— Ну, постой, — сказал Филя, снимая наушники. — Все, больше трубку не поднимай. Там Щербак сейчас маленько разберется в ситуации и даст знать, когда выходить. Где там моя сумочка-то? — Он вышел в переднюю и принес оттуда свою сумку. Раскрыл, достал седую бороду на резинке, усы, баночку с клеем, шляпу и синий халат. А сумку вывернул наизнанку, и стала она похожей на ту, что носят почтальоны. — Давай сюда ненужные тряпки, бумажки и несколько старых газет. Начнем преображаться.

Этого Наташа не ожидала и смотрела теперь с живым интересом, как Филя ловко превращается в старика. А через минуту сумка была набита тряпками, и из нее торчали уголки газет, сложенных вчетверо. Много получилось «почты».

Позвонил Щербак:

— Их трое, считая водителя. Значит, по одному на прикус. Первый — почтальон. Я проезжаю мимо, девушка голосует и сразу прыгает в машину. Дверь на кнопку. Дальше — по программе.

— Мне переодеться? — возбужденным голосом спросила Наташа.

— Не надо, ты же торопишься. Пошли. Внизу считаешь до пяти и выбегаешь пулей. Поднимаешь руку. Перед «скорой» останавливается Николай. Прыгаешь в машину и тут же нажимаешь кнопку, блокирующую дверцу. Сиди в середине. Ни на что не откликайся, там — наша работа. И, повторяю, ничего не бойся, смотри, как на смешной спектакль.

— Да, тебе легко говорить…

— «Вам», девушка, «вам»!

— Ну да, вам… — Наташа вздохнула и крикнула в комнату: — Ма, я на минутку выйду к подъезду и сразу вернусь.

Опять звонок мобильника. Филя поднес трубку к уху.

— Один вошел в подъезд. Он — твой. Начинай бурчать про телеграмму. Второй прячется за «санитаркой», у него электрошокер. У твоего нет. А второй — мой. Девочка может спокойно оставаться дома и через пару минут выглянуть в окно. Начали работать.

Наташа, напряженно прислушивающаяся к разговору, удивилась. Как? А она?

— Сказано, через две минуты можешь выглянуть в окно. Не раньше. Кто их знает, может, у них оружие есть.

Филя оглянулся, быстро пригнул ее голову к себе и тихо чмокнул в макушку.

На площадку он вышел осторожно, так же тихо закрылась за ним дверь, без щелчка. Он прислушался: по лестнице никто не поднимался, значит, тот притаился где-то внизу. И тогда, громко бурча себе под нос про новые порядки, когда ты с утра до вечера таскаешься с телеграммами и никто еще тебе не открывает, а ты, как ишак, волочешь тяжелую сумку, Филя вызвал кабину лифта и, когда та поднялась, поехал вниз. Дом этот старый, шахта лифта сетчатая, двери кабины стеклянные. Это хорошо, все видно.

На площадке первого этажа перед дверьми, отвернувшись к окну, стоял мужчина средних лет, так под сорок. И не то чтобы накачанный, но что-то в нем было. Крупный, во всяком случае. Но сразу бросалась в глаза несоразмерно большая нижняя челюсть. Это его слабое место, вмиг оценил Филя. И одет он был в черную форму, поверх которой нелепо сидел несвежий, якобы белый халат. Да, видок, конечно, тот еще, но ведь на скоростях придумывали. Что оказалось под рукой. Высокие шнурованные ботинки, так называемые берцы, и этот халат. Даже дурной санитар так не оденется.

Мужик равнодушно повернулся к лифту, в зубах у него дымила сигарета. Филя шаркающими шажками, как ходят усталые старики, пронося набитую газетами сумку перед собой, вышел из лифта. Простонал:

— Молодой человек, простите, вы не из пятнадцатой будете?

— Нет, — грубым голосом отозвался тот.

«Понятно, кто ты», — сказал себе Филя.

— Ну что, ей-богу, за люди пошли? Сами просят, а самих нет дома. А ты ходи туда-сюда, как старый ишак…

В этот момент наверху громко хлопнула дверь, мужик резко обернулся и, скосив глаза, посмотрел вверх. Кабина поехала на верхние этажи…

Когда-то, еще за гранью Афганской войны, Филя, совсем молодой и любознательный парень, поступавший после окончания школы в рязанское десантное училище, увез с собой из дома потрепанную книжку финского писателя Мартти Ларни «Прекрасная свинарка». Ее читали его приятели, знакомые девушки и хохотали. Решил и он похохотать. И правда, было смешно. Особо ему запомнилось, как книжная героиня выразилась по поводу глаз мужчины. Это, мол, зеркало его души. И там же к ней привязался ее пьяный начальник, короче, трахнуть захотел, а она сопротивлялась. И в конце концов не выдержала и врезала со всей нехилой своей силой «в мутное зеркало его души». Очень Филе понравилось, даже повторял не раз, проверяя позже суть сказанного на практике. И получалось вполне прилично.

Вот и сейчас старичку почтальону с седой бородкой и усами, в мятой шляпе, надвинутой на лоб, с тяжелой сумкой через плечо, удалось остановиться так, что «мутное зеркало» оказалось почти рядом. Филя поднял голову, слушая, что там наверху. Мужик машинально тоже задрал голову и немедленно получил ошеломляющий удар в подбородок снизу. Даже не икнув, он стал тихо оседать на пол. Разбивать «мутное зеркало» не потребовалось. Вообще, говорят, бить зеркала — это к несчастью.

Нет, Филя не дал ему упасть и удариться головой о плитки пола, еще голову ненароком разобьет. Он просто обхватил его под мышки и потянул вниз по лестнице, к выходу. Ботинки мужика безвольно стучали по ступенькам…

А Щербак, увидев затаившегося мужика, который поглядывал в сторону подъезда, как бы страхуя товарища, проезжая мимо, навстречу «скорой помощи», остановился рядом с ним почти впритирку и высунул в открытое окно руку с незажженной сигаретой.

— Извини, товарищ, огоньку не найдется? — спросил он.

— Нет, вали отсюда, — буркнул тот.

— А это что? — удивленно спросил Щербак, и, когда тот автоматически обернулся, сильная рука ухватила мужика за ворот и со всей силой дернула его к машине. Не ожидавший такого хода, тот врезался всей физиономией в стойку двери. И тут же получил второй удар — дверью, отбросившей его затылком на «Волгу». Ну надо же, чтоб так неудачно!..

Щербак мгновенно опустил ноги на скорченное тело, лежащее между машинами, добавил весу, и когда водитель «скорой» высунулся в окно с криком:

— Эй, вы чего там — вашу мать! — машину мне курочите?! — он тоже получил удар в скулу. А Николай переместился на сиденье «Волги», держа в руке шоковую дубинку, отобранную у охранника.

— Не дергайся, пасть порву, — пошутил Николай, но шутка почему-то не показалась водителю смешной. Держась рукой за челюсть, он испуганно смотрел на нового человека, как на колдуна, что ли, какого-то. — Сколько тебе заплатили эти падлы, ну? — рявкнул Щербак, и тот побледнел. — Выходи из машины. Дернешься, задавлю, как вошь! — И тот полез вон.

А тут и Филя появился из подъезда. Ни бороды, ни усов у него уже не было, и еще он продолжал волочить за собой податливое тело в бывшем белом халате по ступенькам невысокого крыльца.

Утром здесь то ли дождь прошел, то ли дворник перестарался, но пологая вмятина в асфальте перед «санитаркой» была заполнена непросохшей водой. Филя подтащил к луже «своего» и опустил его задницей в воду. Повернулся к Николаю.

— А «твой» как?

— Отдыхает.

— А-а-а… Ну, давайте, поговорите, а я и «твоего» устрою рядом.

Спокойно так сказал, будто пустяками занимался.

— Мне… это… ехать надо, врачи там! — водитель показал в противоположный конец двора. — Отпустите, а?

— Деньги на бочку! — приказал Щербак. И тот поспешно достал кошелек и вытащил оттуда сотенную купюру, положил на радиатор своей машины. — Вот, это все… — сказал убитым голосом.

— Нет, не все, — возразил Николай. Он поднял голову, посмотрел на окно пятого этажа, заметил расплывчатый силуэт и помахал рукой. — Не все, брателла. Сейчас ты мне подробно расскажешь, а я запишу на магнитофон все, что они тебя просили сделать. И как ты, падла вонючая, за паршивую сотню согласился помочь им девчонку украсть. — И он вынул из кармана диктофон. — Ну?!

— Да что вы, никакой девочки! — в ужасе закричал он. — Сказали, тетка выйдет, вот ее и отвезти за угол всего… У них там свой транспорт. А сделать это, чтоб ее хахаль подумал, будто ее менты забрали, и носа не показывал. А она сама их просила! Сказала, что поорет для порядка, и все! Мамой клянусь! Да хоть сами спросите!..

— Нет, ну, что ты! У них уже не мы будем спрашивать, а сперва врачи, а потом следователь. В таком порядке. А как иначе с бандитами? Подскажешь?

— Н-не знаю… — пробормотал водитель, и Николай понял, что он говорит правду, а если так, то пусть катится на все четыре стороны. Запись его голоса и признания есть, номер машины записан. Николай взял сотенную, скомкал ее и приказал: — Открывай пасть, говнюк! — И тот послушно открыл, будто у него челюсть сама отвалилась. И тогда Николай сунул ему в рот комок и приказал: — Глотай, а то убью! — И поднял электрошоковую дубинку. А тот проглотил. Чуть не подавился, а проглотил, ибо страх был сильнее логики. — Исчезай! — рявкнул на него Щербак. — И чтоб я тебя больше не видел!

Ох, с какой отчаянной радостью он рванул! Задним ходом! Вокруг всего двора!..

— Ну, — сказал Филя, усаживая второго охранника в лужу, спина к спине с первым. А руки он им сковал двумя парами наручников — крест-накрест, правые руки вместе и левые тоже. — Вот теперь я могу с полным правом доложить Севе, что наши бандиты в буквальном смысле, сели в лужу. Пусть звонит Сан Борисычу и вызывает подмогу…

Наташа открыла окно и высунулась наружу.

— Сиди дома! — крикнул ей Филя. — Если понадобишься, позовем! — после чего достал трубку своего мобильника. Кивнул Щербаку: — Пошмонать их не желаешь? А еще можно их электрошокер опустить в воду и посмотреть, что будет. Но лучше потом, когда они очнутся и сумеют оценить мою фантазию.

— Ну и садист ты, Филипп Кузьмич. Давай звони, я здесь ночевать не собираюсь.

— Я тоже. Тихо-то как, — заметил Филя. — Даже скучно…

Глава девятая Цена ошибки

1

Пойманными «оборотнями» занималось Управление собственной безопасности ГУВД. Любопытными оказались и признательные показания старшего лейтенанта милиции Петра Антоновича Загоруйко, который достиг этого звания лишь к сорока годам, — отличный, получалось, служака. И смех, и грех. Он делал большие глаза и божился, что ни сном ни духом, а тетя Варя и Катерина в один голос утверждали, что участковый нередко навещал художника Хлебникова и каждый раз уходил от него довольный. Больше того, пробовал учить женщин жить. Мол, надо знать некоторые человеческие слабости и уметь ими пользоваться. Ну, вот как… Он не договаривал, но откровенно намекал, что, если б, к примеру, Катерина навестила бы его на опорном пункте, поближе к вечеру, он бы охотно поделился с ней своими секретами хорошей жизни. Но он был некрасивым, с длинным, почти лошадиным лицом и унылыми глазами, и молодая женщина, не слишком-то и тяготившаяся своей безмужней судьбой, не испытывала к нему никакого влечения.

— Другое дело!.. — мечтательно поднимала она глаза к потолку, а когда следователь настаивал, чтобы она продолжала и ничего не скрывала от следствия, лишь вздыхала и отмахивалась: — Да ну вас, ей-богу, подумаете еще!

А вечерами, оставаясь одна, она с нежностью вспоминала сильные руки гомельского коммерсанта Филлистрата, или по-простому, Филечку родненького, который уехал так неожиданно и быстро, что даже толком и проститься не удалось. И вся надежда у нее оставалась на оставленный у Сигизмунда большой чемодан, за которым родственник его должен был бы вернуться. В каких сладких мечтах теперь проходили ее одинокие вечера!..

Тетя Варя была женщина, как известно, строгих правил, ни в каких делах художника и участкового милиционера не участвовала, но догадывалась, естественно, — а кто бы не задался вопросом: почему в определенные дни в мастерскую мужики с бабами ходят? — и потому случившийся скандал с дракой, приездом сыщиков и милиции не показался ей чем-то неожиданным. Так она и говорила.

Хлебников же, поначалу державшийся стойко, не желавший сотрудничать со следствием, скоро сообразил, что материала на него уже достаточно, чтобы приискать соответствующие статьи Уголовного кодекса, и начал понемногу «выдаивать» из себя компромат — на других, разумеется. И в том числе на участкового. Неполное соответствие занимаемой должности — это обвинение могло быть еще мягким. И Загоруйко тоже начал колоться — главным образом, в том, что шел на поводу у солидного, образованного человека, чей салон посещают даже депутаты Государственной думы, а потому и подозрений у него не могло возникнуть. Нет, ни в каких оргиях или там других неприличных делах он не участвовал. Но поздравления с праздниками, да, случалось, принимал. На День Победы, День милиции, на Новый год там, Октябрьскую революцию, на Пасху… Еще на майские! Это уж никак не откажешься, святое дело… Он перечислял те даты, которые помнил, и оказывалось, что он фактически получал от Хлебникова ежемесячную зарплату. А за какие коврижки, следствию оставалось догадываться, потому что ни налоговые, ни прочие службы никогда не беспокоили Степана Яковлевича своими вопросами. Да и в РЭУ у него всегда был полный порядок, никаких проблем…

Словом, как говорил в свое время первый и последний президент Советского Союза, процесс пошел.

Правда, пробовал было заступиться за своих начальник межрайонного отдела вневедомственной охраны, но пока до него докатилась весть о задержании его «орлов», пока он примчался с целым выводком своих подчиненных — видно, штурмом, что ли, собирались брать милицейский микроавтобус «мерседес», в котором увозили задержанных, так до конца и не пришедших в себя после той передряги, в которую попали, дело было в основном сделано. Подполковника милиции Костяникина пригласил к себе в машину «важняк» из Московской городской прокуратуры, дежуривший в этот день на Петровке, 38, Вадим Пономаренко. Его попросил об этом Александр Борисович, хорошо знавший старшего советника юстиции. И посоветовал — чисто по-товарищески — не церемониться. Они того не стоят. Тем более что сотрудники «Глории», задержавшие преступников, провели с ними предварительное расследование — просто так, от нечего делать, пока ждали команду из МУРа и ССБ. И получили признательные показания от обоих ментов, подтверждающие ранее сделанные магнитофонные записи их телефонных разговоров с намеченной жертвой похищения. Трудно было что-либо отрицать, когда факты налицо.

Пономаренко, сам битый, стреляный волчара, с иронией посмотрел на Турецкого и высказал «нечаянную догадку», что, мол, наверняка показания получены под давлением. На что честный взгляд Александра Борисовича не позволил сомневаться в том, что сотрудники известного в столице охранно-розыскного агентства никогда не нарушали буквы закона.

— Да ты что, Вадим! Разве нас со Славкой Грязновым мало знаешь? Да как тебе такое могло и в голову-то прийти? Они ж у меня голуби! Сам посмотри на них, куда им против тех жеребцов?! А почему так легко признались?.. А черт их знает, может быть, вовремя осознали свою неправоту…

Турецкий улыбался, вспоминая рассказ Агеева и Щербака о задержании. Перед своими-то скрывать было нечего. Они даже обиделись немного, что путем и подраться не вышло, застоялись уже, словно кони в стойле.

И пока ожидали приезд оперативно-следственной бригады с Петровки, решили немного поразвлечься. Из той же лужи, в которой приходили в себя охранники банка, они щедро умыли их, пригрозили, что в случае сопротивления применят их же электрошокер, и добились таким образом взаимопонимания. Нет, они ни в чем не собирались признаваться. Никого не воровали, никакого похищения. Хотели поговорить. Гриша считал, что девица как-то связана с его ограблением и избиением. По-хорошему хотели поговорить, просто вызвать из дома на улицу — и все. И сразу бы отпустили, только уточнили бы обстоятельства.

Филе надоело слушать эту мутоту, и он предложил Николаю свой способ развязать им языки. Потом кое-что сказал на ухо, и оба они рассмеялись.

— Так я звоню? — обрадовался Филя. — Или ты?

— Не, сам звони, вы — полковники, вам легче понять друг друга.

И Филя набрал номер.

— Алло? Полковника Овсянникова, пожалуйста… Полковник Агеев, соедини, Ниночка, ага… Сережа, привет! Прости, что каждый раз по делу звоню… да заеду, обещаю, вот, может, прямо завтра, если просьбу исполнишь… Да никакого труда. Ну, слушай… Мы тут по одному делу парочку «оборотней» взяли. Наши, к сожалению. Из отдела вневедомственной, ага. В Дорогомилове. Ну, и надо этих пидоров хорошенько колонуть. Не, не, старина, только к тебе, не в «Матроску» же их! А у нас «Петры» переполнены. Только к тебе. Ага, указание я тебе обеспечу. А ты можешь, Сережа, их на ночку в свои «прессухи» кинуть? Ну, до утра, ага. А больше и не надо. И завтра же с ними следователь начнет работать, прямо у тебя… Ну, по-дружески, лады. Мне нужно, чтоб они быстренько осознали свою неправоту, ага! А я завтра к тебе с соответствующим презентом от службы, если не возражаешь, лады? Договорились. Горячий привет Лильке. Моя каждый раз передает, а я… ну, ты только ей не говори! Пока.

Филя сунул мобильник в карман и сказал:

— Порядок, сейчас Яковлева попросим, и он даст указание. Ну, ты сам слышал… Вот так, голуби, не хотели по-хорошему, будет вам нынче печаль великая. На ваши задницы. В Бутырках «гнилых ментов» обожают, вам уже сегодня продемонстрируют их любовь. Мало вам было вашего Гриши, да? Ну, он-то козел, не хрен было в вентилятор член совать.

— А при чем здесь вентилятор? — словно бы возмутился Щербак. — Когда…

— А ты не знаешь, — перебил его Филя. — Я с врачом разговаривал. Тот хохочет: кто ему посоветовал, говорит, в вентилятор-то совать? Острых ощущений захотелось? Извращенец какой-то! — Филя хохотал, засмеялся и Щербак, держась за живот. — Ну и сказал, кто он такой, этот майор Зыкин. Бывший теперь… А давай пуганем? — предложил вдруг. — Сунем разок, а? — И Филя поднял электрошокер.

— Да брось ты в игрушки играть, — поморщился Щербак. — «Пресс-хата» лучше. А то хороший товар попортим!

И оба снова расхохотались, как сытые жеребцы. Ох и повеселились!

— Ну, что, — поинтересовался, впрочем весьма неохотно, Щербак, — не хотите колоться? И хрен с вами. Сейчас вас заберут. — И он длинно сплюнул в лужу, в которой они по-прежнему сидели спиной к спине.

И вот тут они не выдержали. И про Гришу рассказали, и про все остальное. Просили только Бутырку отменить, потому как поняли, что это такое. Да оно и секретом не было, многие знали, правда, мало кто верил. Ну, так людям свойственно заблуждаться, это всем давно известно, в Библии написано.

Им освободили по одной, правой, руке. Чтоб могли расписаться под собственными показаниями. А бригада все не ехала. А потом сразу все прилетели — и свои, и чужие. Но Филя со Щербаком ушли в тень. Их работа — свидетеля охранять. А эти — так, попутно, чтоб под ногами не мешались…

И следователь Пономаренко, записывая поочередно их показания, только диву давался, насколько у них получалось все ловко и складно. Главное, ни к одному слову не придерешься! Прав Александр Борисович, такие «ребятишки» с законом связываться не станут, зачем им его нарушать, когда имеются в резерве тысячи способов бескровно решить любую, даже самую сложную проблему!

Одним словом, и с этим вопросом покончили. Наташа теперь свободна, но вряд ли она почувствует сильно облегчение оттого, что за ней не будут больше ходить веселые сыщики. На всякий случай надо быть осторожной, в Москве живем, не в тайге, где порядку куда больше, а потом на крайний случай есть и телефоны, по которым можно звонить, чтобы немедленно получить помощь. Грустновато было расставаться, но все понимали, что, возможно, это не надолго.

А впереди ждала несколько затянувшаяся из-за нехватки информации история Юлии и Боба Брентона.

Кстати, Максим тоже не терял времени и глубоко влез в компьютер этого британского типа. И вот что ему удалось обнаружить.

Конечно, все знают, но никто, наверное, или большинство пользователей не совсем представляет себе возможности поголовной компьютеризации. Особенно Европы. Ну, уж если в суперсекретнейшие файлы Пентагона сумел забраться простой русский хакер, то что говорить о каком-то там Бобике?

Короче говоря, Макс вытащил из Брентона следующую информацию. Этот типчик имел, оказывается, обширную переписку, и не только с одной своей любимой Юлией Осиповой. Не менее любимые девушки от двадцати до двадцати пяти лет от роду имелись у него и в Белоруссии, точнее в Минске, и в Украине, в Житомире. Надо же, куда забрался. Повсюду теперь открыты сайты неконтролируемых знакомств. Жительница Белоруссии Анна Смуглевич получала от англичанина копии тех писем, что он отсылал Юлии в Москву. Любвеобильный англосакс не хотел терять время и разнообразить свои пронзительные пассажи, которыми он, движимый, естественно, впервые охватившей его любовью, старательно заполнял досье своих несравненных красавиц.

Аналогичный вариант имел место и с Оксаной Матвиенко в Житомире. Там двадцатилетняя девушка тоже млела от близкого предчувствия стремительных и страстных объятий, сотрясающих чувства и разум возлюбленных. Нет, красиво старался, ничего не скажешь, хотя и с просматривающимся налетом пошлости. Но разве может быть настоящая любовь пошлой? Это слова бывают не совсем подходящие к месту…

И эти две девушки, судя по их ответом, давно уже готовились к встрече и… удачному замужеству с весьма состоятельным молодым бизнесменом. То есть красивое дело было поставлено на поток. И этого вполне хватило бы для принятия мер, хотя Макс готов был и дальше шарить по сайтам знакомств, коих было немерено. Но решили остановиться пока на достигнутом. И ас-хакер скачал нужные письма, точнее, почти идеальные копии одного текста, поступавшего в разные адреса. Фамилии девушек менялись, а также — что отдельно отметил Макс — некоторые внешние данные, в соответствии с выставленными в сайтах фотографиями будущих жертв пылкой любви. Иначе говоря, Брентон делал примерно ту же работу, что и Хлебников. Во всяком случае, конечный результат наверняка предусматривался один и тот же. А то, что Брентон и Хлебников не связаны между собой, это еще не факт. Степан Яковлевич знал же, конечно, с кем конкретно общается та же Юлия. Правда, Брентон мог и не знать, где и в каких вынужденных трудах, благодаря его активности, проводит время горячо любимая им девушка. Вот такие получались пироги. А известия от Питера Реддвея все не поступали…

Но если очень ждешь, то, говорят, сбывается.

2

Ответ из Германии выдал хотя отчасти уже и ожидаемую, но все равно сильно обеспокоившую сыщиков информацию.

Оказалось, что не было в Англии никакого двойника управляющего крупной английской фирмой Роберта Брентона. Как не было его и в других странах Европейского союза. Может, разве что где-нибудь в Африке… Но «имело место быть» лицо, носившее в кармане паспорт, в котором было указано это имя. И это не одно и то же. Как говорят в Одессе, две большие разницы.

Все-таки следовало отдать должное проницательности и напору Питера Реддвея, умеют они работать, черт возьми! Хотя сами же обвиняют себя в излишнем бюрократизме, медлительности и слишком большой привязанности к конкретике. Зачем рассуждать абстрактно: может быть или не может? Когда ответ должен быть ясен: да или нет. И никакой середины. Реддвей и сам к этому решению вопросов привык, и от своих коллег требовал, он был всегда человеком дела.

Когда стало ясно, что инсинуации с именем Роберта Брентона имеют явно скрытый криминальный характер, Питер не стал раздумывать и прикидывать возможности ошибки, он просто отправил одновременно в Интерпол и в Европол фотографии подозреваемого в странной и явно нечистой игре человека, выдающего себя за… и так далее. И эти солидные международные организации, естественно, не могли оставить их без внимания. Отставной генерал Реддвей был им известен, и проходимец с фотографии тоже. Правда, фамилий у него было уже немало, но в Латышском национальном бюро Европола человека с фотографии опознали. Не без сложностей, правда, поскольку фотографию пришлось довольно долго идентифицировать, чтобы не произошло случайной ошибки. А суть же заключалась в том, что данная личность уже находится в розыске как минимум в двух странах Евросоюза — в Польше и в Латвии. И Англия для него — своеобразный курорт. Кстати, и фамилия довольно известная, и возраст владельца ее вполне подходящий для управляющего крупной фирмой, не вызывает сомнения, — сорок лет, самое время взлета. А что человек на самом деле совершенно лысый, любит носить парики, которые его здорово молодят, так это его личное дело. Нравится он так женщинам больше. Да, вероятно, и паспорт его был сделан на совесть, если не вызывал вопросов даже у полиции.

Словом, из таких вот крупиц сотрудникам международной полиции удалось скомпоновать портрет этого человека, который у себя на родине, еще в советские времена носил имя и фамилию Юрис Паперис. И был он действительно шестьдесят третьего года рождения, а вовсе не семьдесят девятого, как указывал в анкете, заполненной в сайте знакомств Интернета.

Скорее не смутил, а раздосадовал способ зарабатывания денег этим господином. Он ни разу еще не был пойман за руку, но активно подозревается в организации поставок «товара» для тайных, элитных публичных домов в странах Балтии. Поляки еще инкриминируют ему торговлю наркотиками, но опять же за недоказанностью обвинение ни разу предъявлено не было. Каков же из всего этого вывод?

К сожалению, не оптимистический. Ну, то, что он — сукин сын и негодяй, это практически бесспорно, достаточно его письма почитать. Однако негодяй он опытный, если носит в кармане подлинные документы, обратного доказать пока не смогли, а он свободно передвигается по всей Европе. И даже, как пишет, по несколько раз в году посещает Гавайи. И если его объявили уже в двух странах в розыск, то почему до сих пор не схватили? Или не заглядывали в Интернет, не знают, где он? Или Союз-то он хоть и Союз, да у каждой страны полиция своя? И в результате подозреваемый в тягчайших, по сути, преступлениях человек бегает на свободе, поскольку подозревать — это одно, а доказать преступление — совсем другое. Вот она — истинная свобода! Увы… Наверное, все-таки и у развитой демократии немало своих минусов…

О чем только ни говорили на совещании сотрудники «Глории», уже увидевшие, что их задача, с одной стороны, резко упрощается, а с другой — наоборот, усложняется, потому что резкие действия могут вызвать обратную реакцию у того, а в данном случае у той, кому они предназначены.

Пока дожидались информации, естественно, дела не прекращали, и Филя с Николаем по очереди осуществляли наблюдение за объектом. Но Юлия, когда произошел разгром салона, а самого хозяина арестовали за содержание притона, когда, допросив, отпустили всех участников, а ее не тронули, решила, что гроза, кажется, ее миновала. И если в последние дни она практически ни с кем из своих знакомых, кроме как на службе, где это проверить было трудно, не общалась, никуда после работы не ездила, то теперь, когда наступило затишье, она поспешила встретиться с Наташей.

Филя несколько дней наблюдал за девушкой издалека, все еще не доверяя воцарившемуся спокойствию, но ничего подозрительного и сам не находил. А тут, как прежде, мчась по Нижегородской, Юлия резко остановилась на Таганке. Кажется, это было ее любимое место. Она и простояла-то недолго, когда Филя увидел подбегающую Наташку. А эта была — само очарование. Она, видимо, решила, что пора рискнуть, и приобрела для себя очень симпатичный наряд: на ней уже не привычные шортики с кружавчиками — все никак не мог забыть их Филя, — а красивая юбка, жилет, фактически удобный и явно недешевый костюм облегал ее весьма притягательную фигурку. Некто Сережка Николаев определенно задохнулся бы от восторга. Потому-то у Фили появилось в душе странное ощущение какой-то потери, пустоты. Но это понятно, молодость… где ты?..

«Закладки» работали исправно, и Филя мог слышать и записывать при необходимости голоса своих подопечных, стрекочущих наподобие сорок, которые тоже любят болтать все вместе, слушая только себя. Разговор шел о пустяках, о слишком пустячных вещах и проблемах, которые, как полагал Филя, были им и самим малоинтересны. Значит, шла какая-то подготовка? Ну ведь так давно не виделись! Сколько там, прикинул Филипп, недели две, если не больше, неужели новостей так и не накопилось? Не верилось. И он оказался прав. Как только они доехали наконец до Кутузовского, стали искать удобное кафе, чтобы приземлиться.

В данной ситуации следовать за ними не было никакого смысла, оставалась надежда на то, что Наташа не нашла в своей сумке микрофончик. И дальнейшее подтвердило Филе, что грамотно поставленное дело не должно давать осечки.

Диалог был записан, а затем и прослушан на совещании в «Глории».

«— Ну, давай, подруга, рассказывай, что у тебя случилось такого, что ты перестала со мной здороваться? — это Юлия.

— Да ничего, все нормально… Ты помнишь, о чем у нас был последний разговор?

— Ну?

— Ты что мне предлагала? Помнишь? Лучшая подружка! Я сейчас готова Бога благодарить, что не поддалась на твои уговоры. И что было бы? Соображаешь?

— Да брось ты, не надо ля-ля! Я вот смотрю на тебя и не узнаю. И если ты мне сейчас станешь рассказывать, что денежки на эти вот тряпки тебе упали с неба либо случайный спонсор подарил, прости, я не поверю. Я знаю, сколько это стоит! Так что не ври.

— Да, Юлька, я смотрю, ты здорово изменилась за это время… И времени-то прошло с гулькин хрен, а ты будто совсем другая. Жесткая какая-то, неприятная… Не знаю, что с тобой происходит… Дома, что ли, опять конфликты?»

— Заметили, — сказал Филя, — Наташа старается смягчать атмосферу, а Юлия наступает. Дальше будет то же самое, но с переменным успехом…

«— Дом у меня уже вот где! — сказано зло, почти с надрывом. — Достали. Одна отрада — письма Роба. Не было бы его, не знаю, что бы уже натворила, честное слово… Наташка, ты прости меня, не понимаю, что со мной происходит? Тут ты права. Но отчасти… И вся эта история со Степой меня просто напрочь выбила из колеи. Как ты говоришь, ужас какой-то!

— Но ведь твой ужас кончился.

— Это ты так думаешь… Ничего не кончилось. И эти очухались, названивать начинают… Но, главное, я чего боюсь? Степка же при всем при том, что к нам… ну, ко мне… он относится… ну, относился, в общем, хорошо, может открыть рот. Эти его обязательно будут вытаскивать. Но определенно потребуют платы. А плата — сама представляешь. Я когда слышу их звонки, прямо волком выть готова!.. А иногда просто мечтаю свалить куда-нибудь подальше, чтоб совсем исчезнуть, чтоб не нашли!

— А Роберт какого черта молчит? Ах, ну да…

— Видишь, ничего и объяснять не надо. Я боюсь больше смерти, что если он узнает… а этот гад вполне может взять меня за горло, и тогда придется возвращаться… Нет, лучше повеситься, честное слово, не представляешь, как я устала. От страха, от ожидания еще какой-нибудь подлости…

— Может, тебе уехать?

— Куда, Натка? О чем говоришь? В тайгу, что ль? Где твой летает? Дура ты…

— Вот видишь, хотела тебе рассказать, а ты так реагируешь. Не буду. И кстати, чтоб ты знала, я по телефону как-то разговаривала с Хабаровском и, наверное, скоро туда поеду, полечу. Мне обещали.

— Кто? Сережка, что ль? Он все сюда никак не долетит, летчик хренов…

— Слушай, если ты будешь о нем так говорить, я уйду, оставайся одна, черт с тобой, в конце концов. Влипла в говно, а теперь скулишь! По-друж-ка моя! — передразнила Наташа. — Шибко ласковая!..

— Ну, ладно тебе, извини. Просто злит…

— Что у меня хорошо, а у тебя плохо, это? А кто виноват?.. Кстати, я тебе не рассказывала, как на меня твой засранец напал? Ночью, когда мы приехали, помнишь? Возле моего двора ты меня высадила?

— А ты разве говорила?

— Уже и сама не помню, — Наташа рассмеялась, — тут столько всего, что я уже путаю, что было, а что приснилось…

— А что приснилось? Тебе еще и веселые сны снятся?

— А приснилось мне, Юлька, что в трудную минуту около меня оказались очень хорошие люди.

— Ладно врать… хорошие! Где они? Не выдумывай…

— Между прочим, они и возле тебя были, но ты же только тех замечаешь, у кого купюры из жопного кармана торчат.

— Это ты что имеешь в виду? — со злостью спросила Юлия.

— То самое. Когда ты с собой девчонку потащила.

— Ну и что? Она сама напрашивалась, плешь проела… А я что, за ее нравственностью следить должна? Я не нанималась в няньки. И потом, девка здоровая, шестнадцать лет.

— Врешь ты все. Или себя успокаиваешь, нет ей шестнадцати, еще когда будет. А ты…

— Слушай-ка, подружка, а откуда тебе это все известно? Ты что, в щелку подглядывала? Или Гриша рассказал? А может, показал? В лицах, да?

— Ну и сволочь же ты… Ты быстро забыла, как тебя в последнюю минуту буквально из говна выдернули и на волю отпустили. Парилась бы сейчас со всеми проститутками вашими в обезьяннике милицейском, а вас бы там ментяры поганые раком драли!

— Заткнись!

— Девушки, — это учтивый голос официанта, наверное, — я прошу вас вести себя спокойнее, вы у нас в гостях не одни. Извините, пожалуйста, мое невольное вмешательство.

— И вы нас извините, — это Наташа. — Устали после работы, все на нервах.

— Я понимаю…

— Ладно, давай не кричать, а то в самом деле уже обращают внимание… — а это Юля. — Но ты мне все-таки скажи, откуда тебе это известно?

— Правду? Честно?

— Ну, соври, если тебе так легче.

— Нет, я с некоторых пор поняла, что говорить правду проще. И спокойней. А дело вот в чем…

— Ну, не томи… Давай еще по кофе?

— Давай… Не надо, не надо, у меня деньги есть. Могу и я тебя угостить? Почему все ты?

— Вот это и подозрительно, подруга.

— Слушай, я не понимаю, я что, не человек? Я работать не умею?

— Да брось ты мне про свою работу! Тоже мне клондайк! Вон даже у Сережки стеснялась попросить! Чтоб к нему же и прилететь. Миллионерша…

— Угу. Я поняла. Ты злишься, а я виновата, да? Так вот, к твоему сведению, больница — это люди прежде всего. Вот лежит в моей палате один дядечка. Хороший, славный, но даже на горшок сам залезть не может. Или другой там… Не важно. Я ему делаю доброе дело. Ночью подхожу лишний раз на дежурстве. Таблетку дам, еще чего, а он мне сотню в кармашек сует. «Ты, говорит, молодая, красивая, купи себе булавочку» — понимаешь? Да, не положено. Но что я, руку его отталкивать стану? Крик поднимать на все отделение? Да ему самому приятно, что-нибудь хорошее сделать… Нет, конечно, тебе проще, ты под кого угодно ляжешь, лишь бы тот денежкой перед носом посучил. А я не делала этого и не буду.

— Да ты так говоришь, будто тебя кто-то уговаривает. Я другое думаю, ты сама бы и легла, и брала, только трусишь. Вот и вся твоя правда. Кстати, этот костюмчик твой на подачки не купишь, я знаю, сколько он стоит. А таких денег у тебя отродясь не было. Так что не морочь мне голову. А, в конце концов, наплевать, где бы ты их ни взяла и как бы ни заработала. Ты так и не ответила, откуда ты про салон знаешь, если сама там не была? И про девчонку?

— Люди рассказали.

— Кто?

— Отвяжись, все равно не скажу… Хотя почему нет? Этого про твоего Гришку, которому ты, как я поняла, меня обещала, недаром же он так за нами и перся от самого салона… Так вот, он хотел меня… понятно? — совсем тихо сказала Наташа. — А я заорала как резаная. И какие-то мужики примчались. И пока они там дрались, я сбежала. А эта сволочь с разбитой харей решила, что это я его в ловушку заманила. А когда уже у вас его от… ага? И он вообще в больницу попал, из-за той девчонки, между прочим, которую ты привела, я увидела, что меня начали преследовать каких-то два лба. Точные копии твоего Гришки. И тогда я нашла возможность попросить одного человека мне помочь… Вот и все. Эти Гришкины приятели уже в тюрьме. Они меня похитить собирались.

— Нужна ты им сильно, ха!

— Ну, тебя-то никто не собирается похищать, верно? Ты сама побежишь, только свистнут.

— До чего ж ты стервой стала, Натка. Я к тебе с душой, а ты…

— Хороша душа… В общем, я теперь все сказала. И с Сережей мы, наверное, скоро поженимся.

— Валяйте, плодите нищих!

— Ага… Будьте добры, молодой человек, рассчитайте нас.

— Ты чего? Куда?

— Не хочу тебя больше видеть. Противно. Я думала, ты заблудилась. Поймешь. А ты продолжаешь блудить. И никогда не кончишь, потому что уже иначе не можешь. Не надо, убери свои деньги, уж пару сотен я наскребу, зато не буду зависеть от твоих капризов. Пока.

— Брось, Натка, ну, посиди еще! Неужели не видишь, тошно мне!

— Выпей соды.

— Да ладно тебе… Ну, посиди, не буду тебя злить. Это на меня что-то нашло… Ну и как твой? У него там жилье-то хоть есть какое?

— А как же! Большая двухкомнатная квартира. В самом центре города. А в Управлении говорят, что он самый лучший у них летчик-наблюдатель.

— Ты смотри, ха! А казался так себе… И ты там жить собираешься?

— Так приглашают. Обещают в их медицинский запросто перевести… А твой что?

— Знаешь, такие письма пишет, что не успеваю прокладки менять…

(Дружный смех.)

— А приехать?

— Фирму никак не может оставить. Но поклялся, что если не в этом, то в будущем месяце обязательно прилетит. Ох, чую, оторвемся! Чудо-парень, просто дрожу, когда его фотку разглядываю. Не веришь? А зря… А вот что с моими делать, просто не знаю. Если скажу: все, баста, выхожу замуж и улетаю к мужу, — их обоих кондрашка хватит. А не говорить — еще хуже. Ну, может, когда приедет, попрошу его поговорить с ними. Дед прямо ненормальный какой-то в последнее время. У меня даже ощущение появилось, что он ко мне мента какого-нибудь приставил следить. Противно — жуть. Уже и не разговариваем, живем в разных комнатах, как в разных квартирах… домах!

— Юлька, а может, ты все выдумала? Воображение воспалилось. Знаешь, иногда бывает, в стрессовых ситуациях человек просто теряется, хотя обычно он нормальный и здоровый. К доктору сходи, витамины попей.

— Ой, господи, и ты еще!.. Так что за люди-то? Откуда они?

— Да что ты зациклилась? Я ж говорю, у нас дядечка лежит. Он из этих, из бывших, понимаешь? Как-то вечером, перед сном уже он меня спросил о чем-то, я ответила. Ну и разговорились. А когда я пожаловалась, что поневоле попалась так, что не знаю, у кого защиту искать, он засмеялся и говорит: «Будет тебе защита». Взял свой сотовый и говорит: «Иди, погуляй, а потом зайди». Ну я и ушла. А он сам позвал и сказал, что к нему в гостевое время один парень придет, вот ему и надо все рассказать. Ну, пришел. Не парень, а дядечка, но славный такой, веселый. Он и слушал меня с улыбкой. А потом сказал, что пару дней повозит меня с работы домой и поглядит, кто там нарывается. Я думала, шуткой обойдется, а вышло так, что этих двоих, кстати, я говорила, Гришкиных приятелей, этот человек со своим напарником прямо при мне положили мордами в лужу. Сидят уже, голубчики.

— А дядечка этот твой, он как?

— В смысле?

— Ну… ты к нему как?

— У тебя одно на уме. Вот он-то мне и рассказал, как они один бордель брали штурмом. Ну, а когда подробности пошли, я поняла, что речь о вас. И перекрестилась, что вовремя ушла. Он, между прочим, и устроил мне разговор с Сережкой — по спутниковому телефону. У него там друг живет, генерал, тот все про Сережку сразу и выяснил. Вот так, подружка, с хорошими людьми поведешься, сама человеком станешь.

— Так это, значит, они тебе деньжат подбросили?

— Да-а-а… У тебя только одно на уме. Не понимаю, что этот Роб в тебе нашел? Мордочку? Задницу? Так у меня лучше. Ну, что? Скажи, если знаешь?

— Иди ты к черту! Надоела со своими нравоучениями, как старуха старая. Сама уже не можешь, значит, никому нельзя, так?

— Так тебе же все равно: можно, нельзя. Прокладку поменяешь — и вся разница. Пойду я.

— Да, иди. Я тоже допью и поеду домой. Пока, подруга.

— Пока…»

— Содержательный разговор, — хмыкнул Щербак.

— Между прочим, да, — не поддержал его Турецкий. — Хе! Умный народец пошел! Помните, кажется, у Штирлица было… Мюллер слушает допрос, который тот проводит с радисткой, и говорит что-то вроде: «Ни одного прокола. Только пол ребенка перепутал». И башкой дернул. Ну, этот, Броневой.

Филя засмеялся и сказал:

— Я тоже все время слушал их разговор и боялся, что где-то проколется. Чисто вышла, шпионка растет! Кому-то на радость…

— Кому-то да, — кивнул Турецкий, — но вот что нам теперь с этой Юлией делать? Ума не приложу. Как сказать? А говорить-то надо. И нельзя, потому что она, в ее состоянии, способна действительно руки на себя наложить! Там, я смотрю, всю семью надо перестраивать, а как? Когда они не хотят уже понимать друг друга?

— Борисыч, — прогудел Володя Демидов, — а чего мы головы-то ломаем? Он же, этот Осипов, сам говорил, дружок Константина Дмитрича. Ты б отложил гордость, хрен с ней, в конце концов, да сходил бы к нему? Может, они там, между собой, как два крупнейших юриста, общий язык найдут?

— Гордость ни при чем, Володя, — ответил Турецкий, — я другого боюсь. Ну, поговорю. Опишу все, как есть. А они, как два старых пердуна, полезут правду-матку качать! И что тогда? Могут?

— Еще как могут, — вздохнул Голованов. — Я другой вариант предложил бы. Надо как-то сделать, чтобы этот Роб, Боб, хрен в ступе, сюда прикатил. Заманить его. Вот вам и акт разоблачения. В таких ситуациях, Саш, руки на себя не накладывают, только злее становятся. И совсем уже взрослая девочка эта, я имею Юлию, как ее, Семеновну в виду, с характером. Плохим, другой разговор, но его не отнять.

— Сева, она не Семеновна, это дед ее Семен Викторович, а как звали отца, я не знаю, — сказал Турецкий.

— Сам же, я помню, назвал ее так.

— Ну, оговорился, не придирайся.

— Короче говоря, отсюда я и предлагаю исходить. Но с Меркуловым поговори, хуже не будет. А вдруг они сумеют все-таки понять друг друга? С папашей, дедом, я уже путаю, кто из них кто…

— Я тоже думаю, — как бы завершая разговор, сказал Филя, — что, если мы вывалим на Юльку весь компромат на Брентона, она, во-первых, ни одному нашему слову, ни одному доказательству — в этом ее состоянии — не поверит, а во-вторых, что гораздо хуже, может натворить неповторимых глупостей, от которых сама же первая и пострадает. Но это в том случае, господа, если она нам безразлична. Именно она, а не дело, которое мы вынуждены теперь поневоле доследовать.

— Филя прав. О ней надо думать. А Брентон — это… так, шелупонь… — поставил точку Турецкий.

Он был уверен, что не ошибается…

3

— Ты меня конечно же считаешь предателем? — полуутвердительным тоном спросил Меркулов.

— Не преувеличивай, Костя, — чуть скривился в усмешке Турецкий.

— Спасибо, благодетель, утешил. — Ирония так и лезла из каждого слова.

— Пока утешение исходит от вас… Нет от тебя одного, от ведомства. И я, как видишь, не ропщу. Да и на кого? Сам виноват.

— Ну вот, опять начинается самоедство, это… самобичевание. Хватит, не надо.

— Костя, ты не понял меня, я не для благостных разговоров о моем будущем решился побеспокоить тебя. И отнимаю твое драгоценное государственное время не для собственных жалоб. У меня дело. И очень серьезное, как нам представляется.

— Что за дело? Почему не знаю? — сразу серьезным тоном спросил Меркулов.

— Потому, Василий Иванович, что…

— Какой еще Василий Иванович? — Меркулов строго смотрел на Турецкого.

— Чапаев, разумеется, — без тени улыбки произнес Александр. — Это в его манере: Македонский? Почему не знаю?

— Господи, — выдохнул с некоторым облегчением Костя, — и что тебе с утра всякая дурь в голову лезет? Ты по делу, так давай! Не отвлекай… от дел… государственных.

— Профессора Осипова знаешь? Он говорил, что вы чуть ли не друзья детства.

— Это Семена, что ль? А кто его не знает? Конечно! А с ним что-то случилось?

— Нет, не с ним. Он тебе ничего не рассказывал про свою семью?

— Н-ну… виделись как-то. По-моему, нелады с внучкой, чего-то ссорятся… Обычные дела — старые, малые. У них же трагедия в семье.

— Да, я знаю. А сейчас у вас какие отношения? Насколько близкие?

— Слушай, Саня, — почти возмутился Меркулов, — что ж ты темнишь, как на допросе? И при чем здесь Семен и его как ее — Юлия?

— Костя, я должен знать точно, до какой степени я могу быть с тобой откровенен, потому и спрашиваю.

— Но ведь у нас с тобой, кажется… — Меркулов ошарашенными глазами посмотрел на Турецкого. — Или я все эти годы ошибался в тебе?

— Вопрос, как говорят ученые, поставлен некорректно. Если по правде, то, скорее, я полагал. Но суть не в этом. Ты знаешь о том, что он попросил «Глорию», ну и меня лично, недели две, по-моему, назад это было, выяснить, что происходит с его дочкой. Тьфу, извини, с внучкой, разумеется. Вполне взрослая девица, с самостоятельными взглядами на жизнь. Для кого-то, к сожалению, естественную, а для кого-то совершенно неприемлемую. Ну, время такое, ничего не поделаешь. Так в курсе?

Костя от прямого взгляда Александра не то чтобы смешался, но будто сделал вид, что задумался, вспоминая какие-то подробности.

— Наверное, все-таки был разговор. Но как жалоба. Все мы, старики, любим пожаловаться на то, что молодежь нас не хочет понимать. И что тут нового? А вы что-то уже выяснили?

— Вот с этой целью я и пришел к тебе. Рассказать и посоветоваться. Потому что мы не хотим, как говорится, лишних инфарктов.

— Что, так плохо? — уже всерьез испугался Меркулов, и Турецкий понял: он в курсе.

— Как посмотреть…

— Рассказывай все, Саня, конечно! А если тебе надо, чтобы информация не просочилась к Семену, то можешь быть уверен…

— Точно могу?

— Креститься, что ли? — опешил Меркулов.

— Ты убежденный атеист, поэтому не надо. Но учти, если что, будет на твоей совести.

— Послушай, Саня, я тебя знаю сто лет, ты меня тоже, прекрати демагогию и рассказывай. Если ты действительно пришел за советом. А не просто поболтать, отнимая у меня время.

— Хорошо, слушай, но помни, я предупредил…

И Турецкий рассказал Меркулову о том, что они нарыли, взявшись выполнить просьбу известного юриста, и не по доброте душевной, а уступая его настойчивым просьбам и, разумеется, за определенную плату. Все, как положено. Есть договор, есть подписи. Но сейчас наступил такой момент, когда ситуация может выйти из-под контроля. Просто сбором информации, как предполагалось изначально, обойтись уже невозможно. Проблема оказалась куда более сложной, чем предполагали даже сыщики. Кстати, Костя наверняка слышал об операции по задержанию организаторов подпольного публичного дома, открытого в мастерских художников. Проводили МУР и Мосгорпрокуратура. Но всю предварительную работу проделала, да будет известно, именно «Глория», причем исключительно в рамках поручения господина Осипова. Произведены также отдельные задержания фигурантов дела и в межрайонном отделе вневедомственной охраны. Словом, крепко пошерстили «рабочий коллектив», так сказать, и клиентов заведения, среди которых оказался и один из депутатов Госдумы.

— Не может быть!.. — Костя едва не схватился за голову. — А при чем здесь?..

— Для этого я и пришел.

— Саня, я не могу поверить…

— Придется, — жестко ответил Александр. — Но мы с Володей Яковлевым, планируя эту операцию, заранее договорились, что внучку Осипова, как и мою Нинку…

Меркулов, раскрыв рот, растерянно уставился на Турецкого.

— Ты с ума сошел?! Ты что, и Нинку задействовал?

— Не волнуйся, с полного согласия жены и дочери. А как иначе мы могли раскрутить ту шушеру? Должны же были клюнуть? Вот и клюнули. А дальше — дело техники, мы ж все под контролем держали. И Юлия, внучка, сама не предполагая, нам в этом вопросе помогла. Поэтому их двоих мы вывели из дела еще до появления ОМОНа. Соответственно и улики убрали.

— Господи, что ж это происходит?! — Вот тут Костя уже схватился за голову. — Но как Юлька, эта девочка, там оказалась, я ж ее помню, она?..

— Во-первых, давно не девочка, а чрезвычайно интересная внешне барышня, у которой уже имелась своя клиентура… Погоди! — Александр остановил Костю, готового, кажется, закричать, чтобы остановить этот бред. — Мы знаем, что она там оказалась не по своей воле. Там целый, как я вижу, комплекс условий — художники, интересное общество, напитки, веселые и богатые клиенты, масса удовольствий, которые однажды превращаются в… ну, и так далее, объяснять не стану, сам взрослый дядя. И все бы для нее благополучно закончилось, если бы… И это уже — во-вторых. Если бы, Костя, не остались на свободе старые связи, которые так просто заманчивую дичь не оставят. И если бы она сама, уже по другой причине, снова не вляпалась в неприятную историю, которая может иметь печальное продолжение. Тут уж не ее, правда, вина, а повальная болезнь, которая называется Интернетом. Люди со всего мира переписываются, знакомятся, влюбляются, изредка, то есть очень нечасто, как, скажем, подружка той же Юлии, могут действительно встретить свое счастье. Тут уж мы маленько помогли, проверили со Славкиной помощью, не проходимец ли парень этой Наташи. Оказалось, очень хороший человек, но, главное, рыжий. Грязнов в восторге от него. Значит, можно надеяться, что хоть этой девочке повезло. А вот Юлии вторично не повезло. И крупно. Ее кавалер, выдающий себя за англичанина, на самом деле латышский аферист и сутенер, поставляющий красивых девушек в европейские бордели. Пишет ей головокружительные послания, обещает приехать и взять ее замуж. Короче говоря, снес башку девушке. Всерьез, к сожалению, судя по ее реакции. Она, будучи сейчас в совершенно отчаянной ситуации, готова мчаться к нему хоть на край света, лишь бы убежать, скрыться, исчезнуть.

— А как же вам удалось все это раскопать? Ведь какие-то две недели всего и прошло, как…

— Как что? — Турецкий увидел, что Костя нечаянно проговорился. Потрясение для него действительно было сильным. — Костя, я жду честного ответа.

— Жду, жду… — Меркулов помрачнел. Ну да, попался, конечно, и теперь не скроешь. — Ладно, — мрачно посмотрел он на Саню, — чего, правда, темнить? Мы ж с тобой не один пуд съели… этой самой… В общем, — вздохнул он, — это я ему и посоветовал обратиться именно к тебе. Когда вы с Ириной пиво поехали пить в Сокольники. Ну а что мне было делать, когда он вот тут, на твоем месте, сидел и слезы лил?!

— Ну, ё… елки-палки! — в сердцах воскликнул Александр. — Делать вам обоим не х… хрена… Добились? А что теперь? Этот твой узнает, сразу готовь венки. Ирина была у них дома, посмотрела, что за люди, как и чем живут. Для них такое известие может оказаться хуже смерти, я всерьез так думаю. И у девушки характерец не дай, боже… Ну, стало быть, теперь ты давай, когда узнал все, помогай другу своего детства, советчик… ядрена палка… Чего делать-то?

— А ты-то сам чего предлагаешь? — растерянно спросил Меркулов.

— Я? Не знаю. Этот Брентон, который вовсе и не Брентон, а какой-то Паперис, еще при советской власти в Латвии парился по старой сто сорок седьмой — за мошенничество. Можно его отловить, когда он прилетит. Можно даже спровоцировать его прилет. Охотников до его головы хватает: и в Латвии, и в Польше объявлен в розыск.

— Я все понимаю, Саня, кроме одного: как вам удалось за столь короткое время столько раскопать? У вас не может быть ошибки?

— А что ж ты уверяешь, что хорошо знаешь меня? — иронически хмыкнул Турецкий. — Питер помог, на Европол вышел, его коллеги для нас в Англии пошурудили, вот и узнали. Макс наш влез, куда надо…

— Вы, вижу, действительно всерьез взялись…

— А ты как ему предложил?

— Нет, я не думал, что настолько серьезно. Можешь мне какие-нибудь материалы показать, не оттого, что я вам не верю, совсем нет, ну, свое мнение…

— Отчего же? Приеду, тебе подвезут. Но я уже сказал, а ты, Костя, обещал. И если что-то просочится, я тебе клянусь, снимаю всякую ответственность.

— Саня, только не пугай меня…

Днем Филя закинул пакет на проходную Генеральной прокуратуры на Большой Дмитровке. Турецкий вместе с ним отобрал лишь самые необходимые и бесспорные материалы. Две записи разговоров между Юлией и Наташей, материалы по Брентону, присланные Реддвеем, пара посланий Брентона к Юлии и ее ответы ему — наиболее характерные. И несколько фотографий. Все, естественно, копии. И на втором пакете, который положил внутрь большого, желтого, написал: «Совершенно секретно» и «Только для служебного пользования». Должен понять Константин Дмитриевич свою ответственность.

Вот отослал, а на сердце стало как-то неспокойно, будто сделал какую-то, еще неясную, ошибку. Опять эта чертова интуиция? Да когда ж все оно кончится?..

Позвонил домой, Ирине, рассказал о беседе с Меркуловым и о своем пакете.

— Так ты чего от меня хочешь? — спросила Ирина. — Если ты уже сделал свой выбор, ты теперь ожидаешь моей поддержки или возражения? Мы же обсудили вчера…

Обсудили… Но к единому выводу так и не пришли. Ирина уже предлагала в этом деле свою помощь. Правда, реакция у девушки могла быть непредсказуемой. Сочтет вообще ее появление в их доме, тем более приход Нины, предательством со стороны родителей… ну конечно же не родителей, а деда с бабкой. Подставой. Тем же предательством. А если поймет, что всем уже известно о том, чем она занималась в салоне, это для нее может показаться концом света. Все, до последнего человека, против нее. Родители, лучшая подруга, даже любимый человек — мерзавцы и предатели! Как с таким жить? Да еще и характер ярко выраженный, холерический. Опасно…

— Ну, обсудили, — неуверенно повторил за женой Александр Борисович, — но мы же выполняем поручение не Юлии, а ее дедушки, перед ним и отчитываться. А в чем? В том, что подняли шум на весь мир? Что зарубежные спецслужбы задействовали? Что две операции при поддержке ОМОНа провели успешно? Понимаешь, Ирка, тут несопоставимые задача и результаты. Ибо, повторюсь, в результате мы так ничего и не достигли, кроме как, сама знаешь, много шуму наделали. Плюнуть на все и поступить по закону? А чем кончится, можешь предположить? Я — не могу.

— Тогда жди, что Костя скажет… Знаешь, Шурик, при всем моем давнем к нему уважении я никак не могу отделаться от ощущения, что Костя… Что люди с годами меняются, это аксиома. В какую сторону — в худшую или лучшую — большой вопрос, если правильно найти критерий отсчета…

— Ох, Ирка, — засмеялся Турецкий, — ты ж у меня и у-умная! Одно наслаждение с тобой разговаривать!

— Почаще б это делал, — буркнула жена.

— Буду! — с готовностью согласился Турецкий. — Но дело уже сделано. И что дальше? Может, ты Косте позвонишь и выскажешь еще и свою точку зрения? Что-то меня в последнее время как-то не тянет вести с ним долгие разговоры. Не исключаю, что за все прожитые вместе годы мы просто осточертели порядком друг другу, и он испытывает даже некоторое неудобство, когда я появляюсь в поле его зрения…

— Не знаю, ты, Шурик, не ошибаешься?

— А кстати, ты знаешь, что это он подослал Осипова к нам в Сокольники, когда мы с тобой там пиво пили. Уединились, мать его!

— Не ругайся, Шурик, я не люблю.

— Прости… Так вот, сегодня он мне сам сознался. Проговорился случайно, а я засек и выдавил из него признание. Не понимаю, зачем ему это надо было?

— Смешной человек ты у меня! А кто у него еще есть-то? Можешь перечислить хотя бы по пальцам? Назвать три-четыре фамилии?

— Конечно, могу! — воскликнул Турецкий. — Мои ребята! Сашка Курбатов, Володька Елагин, опять же Володька Поремский, наконец… ну, не важно, назову еще две-три фамилии. Вот!

— Но ты же сам только что сказал: мои ребята. Неужели, не понял? Был еще Слава, на которого всегда можно было положиться. Был Денис! Но это уже другая история…

— Да… Как просто ты мне все растолковала…

— То-то… Наверное, тебе есть, о чем подумать… В общем, если хочешь знать мое искреннее мнение, не служебное, так сказать, когда в наличии имеется система соподчинения, соответствующей ответственности и прочее, а мое личное, сугубо женское, я думаю, что ты все-таки зря положился на Костю. Интуиция что-то подсказывает, а что я никак не пойму. Возможно, нужно было еще раз все подробно проанализировать и решить окончательно: для чего была проведена такая работа? Чтобы помочь или обличить? И пока получается последнее, что не есть хорошо. Впрочем, теперь тебе ничего не остается, кроме того, как ждать еще и Костиного мнения. И вообще, брось-ка ты все дела и приезжай домой, я тебя вкусненьким накормлю, а то ты так и не позавтракал толком. А ты мне… нам еще нужен, и здоровый, чтобы защищать и давать правильные советы. И еще — я уже соскучилась…

Телефонный звонок раздался около десяти, когда Турецкие уже поужинали и лениво отходили ко сну. Нинка еще что-то стучала на компьютере, Александр Борисович краем глаза посматривал на экран телевизора и неохотно ожидал передачи «25-й час», Ирина заканчивала уборку на кухне. Аппарат был рядом с ней. Но продолжал звонить, и его истеричные сигналы раздражали.

— Шуринька! — закричала жена из кухни. — Возьми, пожалуйста, трубку! У меня руки заняты!

Турецкий застонал, поднялся и взял трубку городского телефона.

— У аппарата, — сказал противным, сонным голосом, чтобы сразу все расставить по своим местам. — Кого вам?

— Саня, это я, — странным, словно убитым, голосом отозвался Меркулов. — Ты был абсолютно прав. Я совершил ошибку.

Турецкий мог бы искренне сказать сейчас, что у него в самом деле упало сердце. Ничего объяснять больше не следовало. Но Костя продолжил:

— Однако и моей вины, по большому счету, тут нет! Поверь мне. Под вечер, без приглашения явился Семен и чуть ли не истерику тут закатил, понимаешь! Мол, я ему насоветовал, а теперь что же получается? Девочка окончательно вся изнервничалась, отношений в семье теперь просто нет никаких, Танька в слезах, уже неделю никто ни с кем не разговаривает, и вообще, в доме похоронная атмосфера. С девочкой что-то творится, а что, она не говорит, молча приезжает с работы, молча куда-то уезжает, где находится, неизвестно, а сыщики тоже молчат, как в рот воды набрали! За что они хотят деньги получать? Где обещанные результаты? Чего они ждут?! И так далее, и тому подобное.

— Мне все понятно, — вздохнул Турецкий. — И ты, вместо того чтобы предложить ему обратиться ко мне, достал присланный тебе пакет. Так?

— Именно так все и было, — совсем тихо ответил Меркулов.

— Рассказываю дальше. Посмотрев то немногое, что я тебе показал, он пришел сперва в тихий ужас, а затем в неописуемую ярость, угадал?

— Почти… Ярость, к сожалению, описать можно, хотя я бы не взялся.

— Он умчался домой, не слушая больше тебя. Вероятно, имел крутой разговор, если то можно было назвать разговором, с Юлией, после чего… Да?

— Заканчивай уж… — безнадежным тоном сказал Костя.

— После чего она убежала из дому, громыхнув дверью, и крикнула напоследок, что у нее больше нет ни родителей, ни близких и она больше никогда на Кутузовский проспект, в дом номер тридцать тире тридцать два не вернется. Все.

— Да, увы. Номер дома назван только не был, а все остальное — слово в слово. Только еще ее машины во дворе нет. Он пять минут назад звонил, каялся, рыдал в трубку, говорил, что Татьяна лежит в обмороке, вызвал врача, и он не знает, что теперь делать. Умоляет помочь. А чем, в милицию звонить? Глупо и бесперспективно. Ждать завтрашнего дня? Сил нет, за жену боится. Просит помощи, клянет себя всяческими словами…

— И что ты хочешь услышать от меня? — сухо спросил Александр Борисович. Он увидел испуганные глаза Ирины, пришедшей с кухни с полотенцем в руках. На ее немой вопрос он лишь кивнул. — Вы с ним вдвоем уже сами сделали все, на что были способны. Так какая же теперь ожидается помощь от меня? Я, если помнишь, сегодня утром сказал тебе, что, если вы поступите по-своему, не посоветовавшись со мной, мне придется умыть руки и прекратить всякое расследование. Что мне остается? Не знаю, я собрался лечь спать.

— Да, но мы же не можем…

— Кто — мы, Костя? Я очень даже могу. Мне надоела благотворительность, сопряженная с истериками заказчиков. Сам решил, пусть сам и заканчивает, утром может обратиться в милицию с заявлением. Но по закону три дня никто и палец о палец не ударит, ему — законнику — это лучше нас известно. А потом, мне совершенно неизвестно, о чем конкретно и в каких выражениях у них шла «беседа». Может быть, она погорячилась. Убежала к подруге, а завтра с утра появится у себя на работе, в агентстве. Пусть подождет, позвонит… Нет — другое дело. Но опять же розыском пропавших занимается милиция. Если она действительно уехала на машине, позвони Феде Фролову, ты его прекрасно знаешь. Пусть он даст команду своим ребятам отследить синюю «тойоту», номер, не помню, кажется «м 217 но». Да, так. Еще есть вопросы?

— Саня, что с тобой?! — буквально сорвался Меркулов. — Я не понимаю, что с тобой происходит?! Я тебе рассказываю о том…

— Я слышал, не надо повторяться, Константин Дмитриевич. Я отказываюсь от любезного предложения господина Осипова и не требую оплаты произведенных расходов. Надеюсь, такой ответ вас и вашего друга устроит?

— Что-о?! — уже завопил Меркулов.

— Да, и последнее, идите оба к черту.

Турецкий со злостью швырнул трубку на телефонный аппарат. Увидел глаза Ирины. Сжал кулаки и процедил:

— Они оба, старые пердуны, у меня уже вот где сидят! — Он резко ткнул себя пальцем в шею и сильно закашлялся.

Ирина бросилась к нему, обхватила руками, помогла опуститься на диван. Сказала торопливо:

— Успокойся, Шуринька, бог с ними, ты весь побелел, так же нельзя, водички принести? Ложись-ка ты и больше не бери трубку, я сама поговорю, если будут звонить, все, родной мой, успокойся, накапать валерьянки? Или валидольчик пососешь? Я принесу!

— Ничего не надо, успокойся сама… Как же ты была права… То-то у меня сердце находилось не на месте…

— Ну, что теперь делать, Шуринька, придется начинать, видимо, все с начала. Мы ж с тобой не бросим эту дурищу?

Они обратили наконец внимание, что в дверях стояла Нина и внимательно разглядывала родителей. Заметив их взгляды, спросила:

— Я так мыслю, что-то с Юлькой случилось, да? Раскрыли ее инкогнито? И она дала деру?

Ну никакого тебе почтения ни к делам своих родителей, ни вообще к особой значимости возникшей ситуации. Родители переглянулись и… улыбнулись. Вот она — та самая, защитная реакция молодого поколения от всяческих стрессов, угнетающих их родителей.

— Я бы на вашем месте среди коллег по работе ее пошарила. А с подругами, как я поняла, у нее напряженка.

— Следователь растет, — улыбнулась Ирина. — А что, послушаем совет серьезного человека?

— И правильно сделаете, родители, — независимо заявила Нинка. — Все, прошу утром не беспокоить, я сплю.

— Душно сегодня, — Ирина поморщилась. — Совсем уже дышать нечем. Ты как себя чувствуешь?

— Ничего, проходит… Пойдем-ка и мы, все равно до утра уже ничего не изменишь…

Глава десятая Критическая масса

1

Ночью прошла сильная гроза, и к утру стало прохладнее, народ чувствовал себя бодро. Хотя настроение у всех было ни к черту…

Сыщики сидели за столом и молчали, не глядя друг на друга. Словно чувствовали себя виноватыми, хотя ни словом, ни делом ни в чем замешаны не были.

— Филь, — спросил Турецкий, — ты давно виделся с Наташей?

Агеев неопределенно пожал плечами:

— Не то чтоб виделся, но перезванивались. Разговор, не стоящий особого внимания. Разве что чисто психологически… В основном, что слышно о Юльке, она ж отчасти в курсе дела. Была здесь, слышала. Потом в двух словах пересказала свой разговор с ней в кафе. Обращаю ваше внимание, что память у девчонки почти феноменальная, можно было запросто проверять по расшифровке нашей записи. И ничего не скрывала, все — теми же словами. Я даже удивился слегка. Не знаю, как ей в жизни будет с такой прямотой и честностью…

— Значит, о последних событиях она еще не знает? — сказал Турецкий. — Или уже в курсе? Может, у нее и ночевала Юлька? Тебе не трудно позвонить ей и спросить? Она на работе сегодня или дома?

— Попробуем. — Филя достал мобильник.

— Теперь к Максу, — продолжил Турецкий. — Я не исключаю, что в состоянии крайнего стресса Юлька могла кинуться за помощью к Брентону. Это худший вариант, но он возможен. И для этого ей понадобился компьютер. Домашним своим она воспользоваться уже не могла. Служебным — тоже, ночью ее никто в офис не пустит. Но проверить на всякий случай стоит. Филь, это желательно тоже тебе сделать… Дальше, Нинка моя сказала, что с подругами у нее напряженка. Это вопрос надо уточнить у Наташи. Если они сегодня ночью не виделись, придется пробежаться по Кутузовскому, посмотреть, где и когда работают всякие интернет-клубы и другие заведения компьютерного плана, предъявить фотографию девушки и так далее. Этим прошу заняться Николая. И возвращаюсь к Максу. Старина, необходимо срочно влезть к Брентону. Я почти уверен, что истерическое послание Юлии может немедленно подвигнуть его на подвиги, и он примчится к ней на помощь. Где появится, когда и прочее, надо срочно узнать и приготовить достойную встречу.

— Саш, — сказал Голованов, — тут есть одна тонкость. Если этого поганца уже давно ловят и не может поймать полиция Польши и Латвии, это указывает на то, что поганец — человек опытный и искушенный. Притом следует учитывать, что наши благодетели выложили, как я понимаю, ей всю нашу секретную информацию. Не исключаю, что в порыве гнева, она уже доложила об этом Брентону. И враг, следовательно, предупрежден. Он будет вдвойне осмотрителен. Это если он все-таки решится «помочь» ей. Но я совершенно уверен в том, что при любом раскладе в Москве их встреча не состоится. Где угодно, но только не здесь. И еще. Почему вы уверены, что они пользуются только Интернетом? Разве телефонную связь уже отменили?

— К сожалению, ты прав, Сева, — поддержал Щербак. — Но на мобильник ее нас может вывести только оператор связи. Кто знает ее номер?

— Наташа знает, — сказал Филя и достал свою трубку.

— Так я пойду, — сказал Макс, поднимаясь. — А вы по ходу дела… это… — Он махнул безнадежно рукой и отправился к своим компьютерам.

— Светлана Петровна, добрый день, это Филипп Кузьмич, если помните. Да-да, тот самый. У вас все в порядке? Наташа на работе? Дома? А можно ее на минуточку? Спасибо… Привет, девушка.

— Пусть подъедет, если может. Или ты скатай, — зашептал Турецкий.

Филя кивнул.

— У тебя как со временем? Свободно? Нам полчасика не уделишь? Как зачем? — Филя засмеялся. — Соскучились по тебе. Если я подъеду через полчасика и привезу сюда, к нам, возражать не станешь? Как — зачем? Посоветоваться… Юлька пропала. Вот именно. Номер ее мобильного помнишь? Продиктуй… Хорошо, — сказал он, передавая записанный номер Турецкому. — Я еду… Значит, дела обстоят так, — сказал он, убирая в карман мобильник, — с подругой она с того дня больше не виделась. Ссора оказалась серьезней, чем нам представлялось. И у Наташи нет никакого желания видеться с ней. Окончательно разошлись пути. Девушка, другими словами, быстро растет над собой. Все, я помчался…

— Но на Кутузовский я все же смотаюсь, — сказал Щербак и тоже поднялся.

Сева, как самый солидный, поехал в Генеральную прокуратуру к Меркулову — в чужой мобильник просто так не влезешь…

Александр Борисович снова мысленно проигрывал все возможные варианты и пришел к прежнему выводу: первое — она должна была выйти на связь с Брентоном, и второе — она встретится с ним точно не в Москве, ибо Брентон уже знает, что ему готовят «теплую» встречу. И третье — Юлия, даже в угаре ненависти и любви, не кинется неизвестно куда на встречу с ним. Нет, она постарается обставить дело так, чтобы встреча произошла в безопасном для обоих месте, но обязательно ей хорошо знакомом. Опыт салона не мог не добавить ей опыта. А что за ней следят, она уже твердо знает. Прежде были подозрения, а сейчас, то есть вчера, она в этом лично убедилась… Господи боже мой, какие ослы!.. Он и себя готов был казнить за невероятный прокол. Ну почему, выслушав мнения всех, не сделал собственных выводов, как поступал, между прочим, всегда? Что ему помешало? Может, то, что дело практически не двигалось? То есть двигалось, но то, что не имело прямого отношения к безопасности Юлии. Относительно, конечно, не имело. Выдернули ее все же из притона! Но кто-то по-прежнему продолжал ей названивать…

Нет, следовало потихоньку раскрываться. Знакомиться, находить общий язык и раскрываться. Вот тут и прокол…

После похода Нинки в салон, ее резко отрицательной реакции и по отношению и к факту попытки насилия, и к самой Юлии Александр Борисович практически отстранил жену и дочь от участия в расследовании. Раз уж там сходятся откровенно криминальные интересы, нечего рисковать самыми дорогими, близкими людьми. Мужики — другое дело, такая служба. А Ирка напомнила, что вполне могла бы найти точки для контактов. Но история, даже такая короткая, все равно не терпит сослагательного наклонения: что было, то было, а вопрос «если бы, да поступить тогда иначе» уже не стоит.

А в общем получилось так, что где-то, как-то и почти незаметно, из мелких промахов или недоработок скопилась критическая масса, вылившаяся в ошибку. И наверное, недаром кто-то из знаменитых «афористов», возможно Талейран, сказал по поводу чего-то там, какого-то исторического факта: «Это хуже преступления, это — ошибка». Вот ведь как можно поставить вопрос… Не ошибка явилась результатом преступной деятельности, а, наоборот, преступление как итог ошибки. Мудрёно, однако, как говорил один знакомый мужичок, глядя на звезды ночного неба. И куда до этого доморощенного философа даже великому Канту! Мудрёно…

Из безмолвного небытия возник Макс, обильно жующий какие-то очередные хрустящие хлопья. Красноречиво поглядев на сидящего в одиночестве Турецкого, он кивнул, а потом так же выразительно качнул головой в сторону своего помещения, призывая пройти за собой.

Значит, нашел что-то. Турецкий зашел в темную комнату, освещенную лишь экранами более десятка работающих компьютеров. Макс всегда подходил к решению задачи в комплексе. Жестом показал он на стул и кивнул теперь в сторону большой турки с кофе. Александр Борисович взял пустую чашку и налил себе половину. Зачерпнул из лежащего на столе разорванного пакета горсть чипсов — он знал, что Макс любит, когда гость ведет себя бесцеремонно в отношении его кофе и «хрустелок», — сунул себе в рот, и тогда довольный соблюдением традиционного ритуала Макс вынул из работающего принтера несколько страничек распечатки. Протянул Александру Борисовичу, включил низкую настольную лампу.

Турецкий посмотрел, хмыкнул и стал читать. А через две минуты, перевернув третью страницу, всего-то и смог сказать:

— Твою мать!.. — с тоской и надрывом в голосе.

Макс понимающе развел руки в стороны, как бы подтверждая, что полностью согласен с такой откровенной оценкой.

Если Наташа, по словам Филиппа, обладала хорошей памятью, то у Юлии, как увидел Александр Борисович, она была фотографической. Он же знал, какие материалы вложил в пакет для Меркулова. Так вот почти точный их пересказ он теперь прочитал в послании к Брентону. Но это могло означать только одно: после ссоры и побега из дома девушка нашла-таки себе свободный компьютер и сумела изложить всю соль, выжимку из того, что раздобыли сыщики за две последние недели, главным образом получив информацию от Питера Реддвея. То есть, другими словами, секретные материалы международной полиции уже стали достоянием международного же преступника. Ну неужели ни у Меркулова, ни у этого Осипова, будь он… не хватило элементарной сообразительности, чтобы понять, что нельзя распоряжаться закрытой информацией?!

Но, чуть поостыв, Турецкий смог нащупать причину такого взрыва. Вероятно, ни один аргумент деда, уже знавшего, в какую переделку попала внучка и наверняка высказавшего по этому поводу свою точку зрения, — а какова она, объяснять не надо! — так вот, ничего не добившись своей «горькой правдой», профессор, доктор и прочая решил пожертвовать своим последним козырем. И вылил всю информацию на Брентона. К тому времени Юлия могла уже находиться в том душевном состоянии, когда перестают действовать любые аргументы, даже самые справедливые и действенные, оборачиваясь в устах обвинителя злобной клеветой. Скорее всего, так и было.

А вот и краткий, лишенный эмоций ответ «любимого».

«Ничего не предпринимай сама. Увидимся в течение двух ближайших дней. Не обращай внимания на злобную клевету. По телефону сообщу время и место нашей долгожданной встречи. Целую, моя любимая, моя единственная. Твой, тоскующий по тебе Роберт».

Вот и все. Когда состоится телефонный разговор, никому не известно.

Как там? «У царя был двор, на дворе был кол, на колу — мочало. Да, начинай сначала!»…

2

Приехавшая Наташа была уже в курсе вечерних событий.

Сели у стола. И пока вежливый Филя ходил варить кофе для девушки, Александр Борисович высказал ей о своих опасениях в связи с последними посланиями Брентону и его ответом Юлии.

Девушка слушала внимательно и серьезно, и вообще, отметил Турецкий, она за последние дни как-то быстро повзрослела. И еще больше похорошела. Это стало заметно даже в ее одежде: несмотря на ее выходной, она приехала в элегантном костюме цвета маренго, в белую и розовую полосочку. Такие костюмы принято называть деловыми. И хотя брючата были короткими, но ниже колен, с блестящими пуговичками, красивого цвета маренго с редкими блестками, и все это очень ей шло. Костюм был почти в обтяжку, что выгодно подчеркивало ее отличную фигуру. «Ах, девчонка, — думал Турецкий, — как быстро, к сожалению, пройдет твоя золотая пора, ты и сама не заметишь. Пусть хоть тебе повезет в любви… Рыжие, как утверждает Славка, самые лучшие — вообще, без всяких объяснений. А если еще и верные, что… обсуждается, но надежда все-таки остается, то и судьба у тебя сложится счастливая…»

Он взглянул на Филиппа, смотревшего на девушку с нескрываемым восхищением, и мимикой словно спросил: как? И тот в ответ немедленно показал два больших пальца. Высшая оценка!

— Вы хотите, чтобы я помогла вам найти адрес, по которому могла спрятаться Юлька? — прямо спросила Наташа, хотя Александр Борисович не объяснил еще своей нужды.

— Угадала, Наташенька. И я думаю, тебе неплохо бы вспомнить не только ваши последние школьные годы, но и тех ее знакомых, о которых у вас могла заходить речь, когда вы уже учились в институтах.

— Я закончила медучилище вообще-то, — словно стесняясь, сказала она.

— Но вы же встречались?

— Да, и довольно часто. Мы же практически соседи, только по разные стороны Кутузовского проспекта живем.

— Ну, давай подумаем, к кому она могла бы ночью, на машине, — шел, я понимаю, уже одиннадцатый час… Значит, на дворе еще не было полной темноты. Да плюс фонари и витрины… К кому она могла бы податься? И еще одно условие задачи: откуда бы она могла связаться через компьютер со своим «возлюбленным»? Ты же теперь знаешь, кто он на самом деле?

— Да, мне Филипп Кузьмич уже сказал. Ужас! Прямо не знаю, что и думать!..

— А там, у вас, ну, в вашем районе, нет поблизости какого-нибудь интернет-кафе, где она могла бы прийти в себя, связаться с ним, а потом поехать к кому-нибудь ночевать? К другу, подруге? Или каким-нибудь хорошим знакомым, которые пообещали бы ее приютить на два-три дня, пока не появится этот «жених»?

— Как раз в ее доме, только со стороны набережной Шевченко, и есть компьютерный клуб, он так раньше назывался, а теперь не знаю как, я давно там не была. Мы вместе с Юлькой и бегали, учились, когда у нее дома компа еще не было.

— Отлично! Филипп, — сказал он Агееву, который вошел в кабинет с туркой и чашками, — срочно передай Щербаку! На набережной Шевченко, в Юлином доме.

— Беда в том, — серьезно и печально продолжила Наташа, — что таких знакомых, о которых вы говорите, у нее может быть достаточно, и знать их всех просто невозможно. Ей постоянно звонят мужчины, она у них пользуется успехом, вот, — печально сказала девушка. — Только успех этот… Нет, я бы на такое не решилась никогда, — она тяжело вздохнула. — Никогда!

— Я ничуть не сомневаюсь. Более того, мне кажется, что холодок между вами и возник первоначально по этой причине. Филя мне говорил, что она старательно затягивала тебя в сети того Хлебникова. Она бы, я уверен, и Нинку мою не пожалела бы ничуть. Понимаешь, эгоист по своему внутреннему содержанию — самый неверный человек на свете. Вот думаешь иной раз: эгоист — тот, кто любит только себя. Правильно, не любишь других — и не надо. Но бывают завистливые, злобные эгоисты, которым мало себя любить, им не менее важно, чтобы другим обязательно было хуже, чем тебе. Вот к этому разряду людей я и отнес бы ее. Несмотря на то что им, таким людям, иногда не чуждо чувство дружбы, точнее, того, что они для себя называют этим словом. Мол, делай, как я, чувствуй, как я, если мне плохо, соглашайся, чтоб было плохо и тебе, — тогда я стану с тобой дружить. А отказываешься, как говорили в старину, — значит, горшок об горшок! Нинка мне сказала вчера, что, по ее мнению, у Юлии большая напряженка с близкими подругами. И я ей верю. Как твое мнение, Наташенька?

Она пожала плечами:

— Я просто не знаю их. В школе были, но это же давно… В Полиграфическом, где она училась на оформительском, наверное, были. Но я замечала, что она все больше с мальчиками…

— А это — лишнее доказательство того, о чем я тебе только что говорил. Среди мужчин у нее же нет конкуренток! Получается, что все внимание ей одной, чем же не эгоизм? Более утонченный, не более, — он улыбнулся. — А как ты себя чувствовала в ее компании? Мне кажется, что ты ее привлекала именно своим контрастом, яркая брюнетка и не менее яркая блондинка. По мнению французских классиков, Флобера в частности, брюнетки более страстны, чем блондинки, да?

— Читала я, — засмеялась Наташа. — Там не совсем так. У него блондинки — более пылкие, чем брюнетки, а брюнетки — более пылкие, чем блондинки!

— Ты права, — засмеялся и Турецкий. — А рыжие более пылкие, чем и та, и другая, так, кажется?

— Опять не так, — продолжала смеяться Наташа. — Там негритянки — более пылкие, чем белые женщины!

— Ну, правильно, конечно, если бы ты знала, когда я это читал, ты бы пожалела меня и не ругала мою память.

— Так я ж не ругаю. — Девушка смотрела лукаво. К ней явно вернулось хорошее настроение. Уж поднять-то его Александр Борисович умел.

— Ты знаешь, тебе очень идет этот костюм. Совершенно другой имидж. Скажу больше, ухаживать за такой девушкой, как ты, огромная честь. Я говорю совершенно искренне.

Наташа немного смутилась:

— А можно я у вас спрошу, Александр Борисович?

— Конечно!

— Как вы решились Нину отправить с Юлькой? Окажись я на ее месте, даже случайно, по ошибке, я никогда бы не потащила с собой девочку. Это же… нет, я не знаю… не понимаю совершенно!

— Ты ведь правду знать хочешь? — Наташа кивнула. — Так вот, мы все тщательно взвесили, провели соответствующую подготовку, и, когда поняли, что ловушка готова, дело за приманкой, Нинка сама согласилась. Отказалась бы — никто б ее не неволил. Нашли бы еще кого-нибудь. Просто не хотели время зря терять.

— Но ведь опасность была?

— А мы на что? Или ты думаешь, что Филя просто очень хотел подраться? Да, он любит экстремальные ситуации, но вступает в игру только тогда, когда надо защитить слабого. И ты, как я понимаю, была тому невольной свидетельницей.

— Да, он говорил. А вы, смотрю, одинаково думаете…

— Такая работа, девочка… А имен хоть каких-нибудь, наиболее близких, ты не запомнила? Просто по чистой случайности? Ты подумай, а пока давайте кофейку выпьем и попытаемся вспомнить еще что-нибудь интересное… Да, а у нас есть какие-нибудь вести из Хабаровска?

Турецкий с хитрой улыбкой взглянул на девушку поверх очков. И она смутилась, даже голову нагнула, чтобы как-то скрыть вспыхнувшие щеки.

— О-о-о! — почти пропел Александр Борисович. — Я вижу, дело сдвинулось и покатилось. И чем дальше, тем быстрей. Что, не так, Наташа?

Она кивнула, не поднимая головы.

— Написал, наверное. Только больно быстро для подробного письма. Хотя, если самолетом? И летчик знакомый?

— Нет, он телеграмму прислал. Срочную. — Девушка совсем стала красной.

— Да не смущайся ты, святое ж дело! — укорил ее Турецкий. — И чего пишет? Длинная, наверное, телеграмма? — Он уже заранее улыбался.

Она опять кивнула.

— Целых семнадцать слов.

— А конкретно? — Это уже Филя спросил, поднося трубку к уху.

— Люблю, — ответила она.

— Что, семнадцать раз подряд? — изумился Турецкий.

— Пятнадцать. И подпись: твой Сережа. Я думала, маму кондрашка хватит. Она получила-то, когда я была на работе… Пришла я домой, а она мне бумажкой в нос тычет: это что такое? Я даже испугалась.

— Ну и что?

— А я ответила: это жизнь, мама.

— Ах, какая умница! — закричал Турецкий. — Филипп! Тащи коньяк! Надо немедленно выпить за здоровье нашей замечательной красавицы! Не я буду! Я чувствую, что сам, ну, вместе с Нинкой, отвезу тебя к твоему жениху. И появятся у тебя на свадьбе целых два генерала! А может, и три, раз Славка говорит, что Сережка твой там на отличном счету.

Филипп улыбался, кивал, а сам передавал последние указания Николаю Щербаку, который был в этот момент именно на набережной Шевченко. Но еще не дошел до указанной точки.

— Послушай, а отец как отреагировал?

— Посмеялся и сказал: всему свое время. Вот и твое пришло, дочка. И ушел курить на лестницу. В комнатах ему мама не разрешает…

Наташа попросила разрешения подождать в агентстве, когда все соберутся на рабочее совещание. Естественно, накормили обедом, после чего она с удовольствием отправилась к Максу. Сложилось мнение, что ей удавалось разговаривать с ним, что само по себе было явлением необычным. Как правило, Максим обычно сам всегда диктовал условия своего существования: хотел — говорил, не хотел — ни словечка из него не выдавишь, жестами обходился, и все его понимали, просто удивительно!

А Филя тем временем помчался в Полиграфический институт, что на Садовом кольце, в отдел кадров.

Наконец собрались в кабинете директора.

Сева сумел-таки поговорить с Меркуловым, объяснил тому, в какую лужу все вляпались из-за того, что закрытые сведения уже получены господином фальшивым Брентоном. Турецкий тут же сообщил об этом Севе, едва прочитал распечатку, полученную от Макса. Ну да, разговаривать с Александром Борисовичем оскорбленный до глубины души Меркулов и не стал бы ни за какие извинения, а Александр Борисович твердо стоял на своем и извиняться не собирался. Словом, нашла коса на камень! Но, кажется, Меркулов все-таки вспомнил с помощью Севы, по чьей конкретно вине это произошло, и немедленно сам подписал постановление на прослушивание телефонной связи с мобильника, зарегистрированного на Юлию, а также о проверке ее компьютера на службе, в рекламном агентстве «КОМЕТА+».

Понятное дело, торопился загладить свою вину. Он, правда, не спросил, но как бы намекнул, посоветовал, что, если вдруг появятся какие-нибудь сведения о пропавшей девушке, было бы правильным немедленно сообщить об этом Осиповым. Но Сева мягко отклонил это предложение. Ему, Меркулову, естественно, будет немедленно доложено, а дальше пусть решает он сам, что и когда сообщать родственникам.

— Не обрадовал, — с иронией закончил Голованов. — Если судить по реакции. Этакое холодное отчуждение. Не понимаю, Саша, что с этими старцами происходит? Из ума выживают, что ли? Какие-то неадекватные становятся. Или это мы слишком быстро меняемся?..

Щербак доложил, что съездил удачно. По фотографии Юлию легко узнал дежурный, сказал, что она раньше часто в их кафе бывала, а вчера прибежала, вся какая-то раскрасневшаяся, растрепанная, явно не в себе. К ее счастью, оказался один свободный комп, и она, не теряя времени, будто куда-то опаздывала, передала какое-то сообщение. После чего расплатилась и убежала. Все второпях, на скоростях. Симпатичная девчонка, а вид был такой, словно за ней кто-то гонится. В плаще, несмотря на теплый вечер, с большой сумкой в руках. Вот, пожалуй, и все. Николай, естественно, предъявил свое удостоверение, мельком сказал, что девушка, кажется, попала в беду, поэтому важна любая информация о ней, и устроился за компьютером, с которым она вчера имела дело. Соединился с Максом.

Максим, сумрачно сидящий сейчас вместе со всеми за столом с кружкой своего кофе, только кивнул, движением головы пояснив, что у него всегда порядок. И нашел все, что требовалось, и скачал. И показал толстым пальцем на распечатку, лежавшую на столе перед Турецким. Сморщился презрительно и махнул рукой, показывая, что ничего нового, это уже всем известно.

Ну да, текст именно тот, который Макс скачал несколькими часами раньше у Брентона.

Следом докладывал Агеев. Ему пришлось поднимать дела за все годы учения Осиповой в институте. Куча большая. Филипп выписал для себя тех, о ком рассказывала преподавательница, помнившая Юленьку. Она же и назвала три-четыре фамилии девушек, с которыми дружила в институте Осипова. С мальчиками у нее всегда были сложные отношения, те за ней ухаживали, но она предпочитала студентов со старших курсов. А вспомнить их фамилии преподавательница уже не могла. Она и с этими напрягалась из последних сил.

Одна фамилия — Леночки Молодкиной, которая прибыла в институт из Петербурга и туда же уехала, получив диплом, заинтересовала сыщиков. В Питере она проживала на Бассейной улице, недалеко от Парка Победы.

Уже выяснили, что на работе сегодня Юлии не было. Оставалось узнать, не появились ли дома какие-либо новости от нее. И позвонить старикам могла лишь Наташа, которую они знали как близкую подругу своей внучки, она часто бывала в их доме.

Телефон поставили на громкую связь, чтобы получить возможность послушать, а затем и проанализировать сказанное о девушке ее единственными, по сути, родственниками, других у Юлии не было.

Это был очень тяжелый для Наташи разговор. Собственно, она только спросила, дома ли подружка, и все. Дальше пошли слезы, всхлипы, причитания, просьбы, мольбы о помощи и так далее. Наташа измучилась, слушая вопли Татьяны Иосифовны, у Семена Викторовича в это время сидел доктор, мерил давление, зашкалившее за двести. Делал уколы. И закончить разговор не было возможности, и продолжать не о чем.

Филя написал на листке бумажки: «Скажи: сейчас же начинаю всех знакомых обзванивать, нельзя терять ни минуты». И она прочитала текст. А Татьяна Иосифовна успокоилась и слабым голосом попросила непременно, сегодня же звонить.

— Вот что бывает, когда одна ошибка тянет за собой другую… — неизвестно кому сказал Турецкий, может, и себе. — Если нам повезет и она отправилась в Ленинград… На машине, ночью? Да еще в грозу? Нет, не думаю… Но, наверное, надо звонить Вите Гоголеву и срочно подключить его парней из ГУВД. Нам нужен домашний адрес и телефон этой Леночки Молодкиной. И тогда засаду будем устраивать у нее. Севке придется срочно отправляться к оператору мобильной связи и в буквальном смысле дежурить там в ожидании возможных известий от Брентона. То есть вся надежда у нас теперь исключительно на этого мерзавца. Если ситуация выстроится именно так, как мы думаем…

— А кто такой Гоголев? — шепотом спросила Наташа у Филиппа, и он так же тихо ответил:

— Начальник всей петербургской милиции. Генерал-лейтенант. Большой друг Сан Борисыча.

Наташа только сделала большие глаза: такое было уже выше ее понимания. Поднять на ноги весь город — это надо же! О фигуральности выражения ей и мысль не пришла, чистая душа ее все воспринимала всерьез.

А Турецкий стал набирать питерский домашний номер телефона Виктора Петровича Гоголева, который еще недавно возглавлял в Питере уголовный розыск.

Объяснения заняли несколько больше времени, нежели Турецкий предполагал. Но Витя очень хотел знать, как сложилось у Славки, где он и что с ним после трагедии с Дениской. Затем ему надо было узнать все о здоровье Сани и его перспективах. И только потом он спросил, какая нужда заставила Турецкого позвонить. И вот тут уже ничего втолковывать не пришлось. Гоголев обычно сразу просекал то, что касалось розыска. Он только записал себе телефон в «Глории» и пообещал, что парни, которые выедут на Бассейную улицу, оттуда и перезвонят в Москву, чтобы сообщить о результатах поиска.

Ну, все, теперь остается только ждать. Сева отправился прослушивать телефон, Щербак, пользуясь тем, что рабочее время еще не вышло и в рекламном агентстве могли еще оставаться сотрудники, позвонил туда и сообщил, что приедет по срочному государственному делу. Филипп повез Наташу домой, надо же быть вежливым.

Звонок раздался где-то часа полтора спустя. Уже совсем стемнело, десятый час. Если Юлия мчалась в Питер, то она уже должна была оказаться там. Сутки прошли…

Незнакомец представился майором Соковниным. Интересно, думал Турецкий, в Питере и фамилии все какие-то старинные, дворянские… Соковнин! Что-то такое было в истории. Или похожее? Но это так, уже по ходу разговора.

А майор между тем доложил, что по указанию генерала он прибыл по указанному адресу, но дозвониться в дверь не смог, так как никто не отвечает. Соседка, вышедшая на шум, сообщила, что Леночка Молодкина действительно здесь проживает, но сейчас она в Москве. В командировке. Уже неделя как. Удалось также выяснить, что упомянутая женщина работает на петербургском телевидении и в командировку отбыла, надо полагать, в Останкино, куда же еще?

Круг замкнулся. Оставалось сердечно поблагодарить майора и его товарищей за оказанную помощь. Что-то уже лучше, чем вообще ничего. Можно было бы попросить майора справиться еще и на телевидении, там, у себя, уточнить по поводу этой командировки, но решил, что еще и такими вопросами нагружать милиционера — это уже нахальство. Значит, ждать до завтра.

Он прилег было, решив остаться здесь, никуда не хотелось ехать, потому что настроение было гадким. Но вдруг сказал сам себе: «Какого черта? У меня что, дома нет родного? У меня машины нет во дворе? Я не знаю разве, что по ночной Москве ехать до Фрунзенской набережной не больше двадцати минут?»

А еще подумал, что недавно, зайдя утром в кабинет, он был ошарашен тем, что на «его» диване лежала молоденькая, красивая девчонка. Первая мысль была: «Они уже с ума посходили от безделья? Девчонок на ночь таскать?!» Но тут же вспомнил, что сам же прошлым вечером и посоветовал спрятать здесь Наташу.

«Совсем, наверно, старый стал! — укорил себя Турецкий. — Как в том анекдоте: к молодой жене пришел, забыл зачем. И она объяснила, а он выполнил свой долг и ушел. Снова приходит, а зачем, опять забыл. Жену слушал, долг выполнял. И так всю ночь ходил — старый ишак, и зачем надо было жениться?»

Он оказался дома не через двадцать, а через восемнадцать минут, нарочно на часы посмотрел. Ирка кинулась готовить ужин, потом, зевая, ушла в спальню. А он долго пил чай, курил в открытое окно, размышлял. И все мысли сходились к одной: критическая масса готовила неприятный сюрприз. Начинающийся процесс цепной ядерной реакции деления уже сам поддерживает себя. А дальше взрыв — и тишина.

Случались в жизни ситуации, когда ты чувствовал, что «процесс пошел» и ты уже не в силах его остановить. Именно эта беспомощность больше всего и угнетала. Ты хочешь, но ничего, увы, не можешь, ибо за тебя все уже решено. Что остается? Сожалеть, соболезновать, все оправдания сводить к случайности. Ну да, по-прежнему все то же сослагательное наклонение: что было бы, если бы?.. Если бы ты внимательней прислушался к себе; если бы не поехал к Косте, которому в последнее время веришь все меньше и меньше; если бы убедился, что он бессилен уже в тех делах, которые в молодости щелкал как орешки; если бы ты, в конце концов, не оставил ему секретные материалы… И это все — твоя прямая вина. А остальное — эмоции, никому не нужные обвинения друг друга, а в результате — полный проигрыш. Твой, прежде всего, поскольку это уже дело твоей совести, и обвинить себя можешь только ты сам…

Но если Молодкина уже с неделю в Москве, как заявила ее соседка, то к кому же отправилась в Питер Юлия? Наташа!..

Она может узнать, не оставила ли Юля случайно на своем столе, дома, телефон питерской подруги. А еще он может храниться в ее записной книжке — в компьютере, многие так делают, чтоб долго не искать. А ведь тут есть что-то! Раз Молодкина в Москве, она наверняка уже созванивалась с подругой…

Вот с этого шага и начнется утро…

3

Елена Юрьевна Молодкина — весьма симпатичная молодая женщина, чуть старше Юлии, нашлась в редакции информационных программ. Александр Борисович с утра прозвонил по всем службам, в которых имел относительно знакомых по тем делам, которые были так или иначе связаны с телевидением. Он просто раскрыл свою телефонную книжку и от А до Я стал набирать номера. Некоторые его хорошо помнили, другим приходилось напоминать о себе, но, как только всплывало какое-нибудь громкое уголовное дело, память абонентов восстанавливалась с немыслимой скоростью. Вот, собственно, и весь секрет поиска.

Отыскав наконец Елену Юрьевну по телефону, Александр Борисович, разумеется, не смог отказать себе в возможности взглянуть на подругу Юлии. Он подозревал, что и Леночка так же хороша, как Осипова, раз уж та выбирала себе подружек по такому принципу. И не ошибся. Только на этот раз перед ним оказалась жгуче-рыжая, веснушчатая и полненькая девица, такая, что у Славки, вероятно, дух бы захватило. О себе в этот момент Турецкий как-то не подумал. Но вспомнил свою легкую пикировку с Наташей накануне, когда они выясняли, насколько прав был писатель Флобер. Как бы там ни было, но Юлия тем не менее свой принцип соблюла: среди ее подруг была и рослая, стройная блондинка, и этот вот милый колобок.

Она была проста и открыта, а узнав, что Юлией интересуется охранно-розыскное агентство, еще не вникнув в суть названия, уже искренне испугалась. Что случилось? Неужели?..

А что, была причина для волнений?

И она рассказала. Да, вчера во второй половине дня к ней в гостиницу «Восток» (там у Леночки номер на время командировки в Москву) буквально ворвалась Юлия и стала нервно рассказывать, что у нее беда, что надо срочно бежать из Москвы и что она очень рассчитывает на помощь подруги.

Молодкиной рассказ Юлии, которую со всех сторон окружили не совсем понятные враги, показался несколько преувеличенным в эмоциональном плане. Она попробовала, как всякая спокойная и уравновешенная женщина, дать ей дельный совет, но та твердо стояла на своем: она должна срочно уехать. Машина под окном, бак полон бензина, ей нужны ключи от Леночкиной квартиры. Это ненадолго, поскольку туда же, в Питер, со дня на день прилетит или приедет ее жених из Англии, они встретятся и немедленно решат все свои проблемы.

Леночка пыталась отговорить подругу от необдуманного решения, но та была неумолима. Уже и тот аргумент, что дело идет к грозе, не подействовал, хотя дорога на машине длинная и почему бы не воспользоваться, раз уж так припекло, железнодорожным транспортом? Юлия стояла на своем, и Леночка уступила. Конечно же отдала свои ключи, хотя вторые были у ее соседки по лестничной площадке — Анны Васильевны. Юлия могла бы и у той попросить, но Леночка во всей этой суматохе как-то не подумала, словом, вручила, показав, какой от какого замка, там их целых три!

И это все. Юлька обещала позвонить, как только войдет в дом, но звонка на мобильник нет и нет, хотя ехать целые сутки — это много. Ну, может, не сильно торопится, остыла по дороге…

Александр Борисович с сожалением попрощался с редакторшей информационных программ и удалился, размышляя о том, что, будь они со Славкой помоложе и встреть этот вот «колокольчик», еще неизвестно, кому достались бы лавры победителя… Поздно. Даже думать…

Его зацепило одно слово, которое, не задумываясь о смысле его, мельком бросила Леночка: «остыла». Что-то в нем было ледяное, неприятное. И Турецкий вспомнил совет, данный им же самим Константину Дмитриевичу Меркулову. И почему не воспользоваться им сейчас? Можно даже и не звонить, а просто подъехать к Федору Александровичу Фролову, начальнику УГИБДД города Москвы. В последний раз они встречались и даже хорошо выпили, когда Александр Борисович расследовал препротивнейшее дело о взяточничестве, в котором были крупно замешаны руководящие работники Министерства внутренних дел, включая даже заместителя министра. Тогда же, чтоб надавить на строптивого следователя Генеральной прокуратуры, был совершен наглый наезд на машину Ирины и выставлен такой счет, что у нормального человека потемнело бы в глазах. Федор помог разобраться с дорожными бандитами. Но с тех пор они только пересекались иногда, но основательно не сиживали. Да и сейчас не повод. Но генерал Фролов мог оказать помощь в розыске автомобиля Юлии Осиповой. Если Костя, будь он неладен, уже не воспользовался сам советом бывшего друга Сани.

Федор раскрыл руки так, будто лучшего дружка встретил. Восклицаниям не было конца. Он конечно же знал о Сашином несчастье, сочувствовал, но видеть вот таким — живым, здоровым и бодрым, — этого не ожидал. После ранений и контузий подобного рода — уж кому не знать? — Федор подозревал, что Турецкий теперь постоянно отдыхает, тем более что из Генеральной прокуратуры, как ему сказали, бывший «важняк» и помощник генерального прокурора уже уволен по состоянию здоровья. А тут — такой молодец!

Но был самый разгар рабочего дня, и Александр Борисович не собирался отвлекать генерала от дел текущих. Вкратце изложив свою нужду, он попросил начальника всех московских гаишников помочь ему проверить по сводкам ДТП по области и дальше, до самого Питера, не было ли каких-либо происшествий, в которых была засвечена синяя «тойота», номерной знак такой-то? Назвал и фамилию водителя.

Какие проблемы? И вскоре стали поступать первые сообщения. По Москве и области не зарегистрирована, правда, было то-то и то-то, но о синей «тойоте» и речи не шло. Ничего не случилось и в Новгородской губернии. Питерцы вообще-то ответили первыми — у них дорожно-транспортных происшествий с «тойотой» синего цвета, номера московские, тоже не зарегистрированы. Молчала только Тверь, самые близкие соседи. Пришлось вежливо напомнить. И там ответили: было, разбираемся, уточняем.

«Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город…» — почему-то именно эта фраза бессчетное число раз прокручивалась, словно заведенная, в мозгу. Нет, опосредованно понять причину можно было. Турецкого самого вчера под вечер немного колбасило от духоты, и только навалившаяся гроза с сумасшедшим ливнем, грохотавшим по крышам, принесла облегчение. Но тогда же и мелькнула мысль, что не хотел бы он в такую погоду оказаться один и где-нибудь на шоссе, почти не различая дороги впереди, в полыхании встречных фар. Просто мелькнуло в голове и пропало… Кто-то сказал, что ничего не пропадает зря, а мысль — та же энергия, которая только и делает, что переходит из одного состояния в другое, но никогда не исчезает бесследно. Ну да, кирпич не падает на голову просто так…

Ожидание становилось нестерпимым. И наконец на зов московского коллеги откликнулся главный новгородский гаишник. Александр Борисович следил за выражением лица Фролова и видел, как оно все больше мрачнело.

Можно было уже ничего не объяснять. Чертовски заболело с левой стороны груди, где-то под ключицей, Турецкий даже поморщился. И генерал положил трубку и сочувствующе посмотрел на Александра Борисович.

— Я, кажется, понял, — сказал Турецкий, и генерал кивнул. Но тут же лицо его словно разгладилось — немножко, почти незаметно.

— Жива, жива, — не глядя в глаза, сказал он. — Но чудом уцелела. Ты представляешь? — он немного оживился. — На приличной скорости сбила три столба ограждения, несколько раз перевернулась и съехала фактически на спине с двенадцатиметрового откоса. К счастью, не загорелась, а то бы кранты. Бак, говорят, был полный, это и спасло. Ситуация стандартная: видимость — десять-пятнадцать метров, правый поворот, навстречу колонна большегрузов и еще какой-то хрен, его не нашли, пошел на обгон. Еще б немного — и лобовое. Тогда уж — гаси свет. На ее удачу, в километре впереди — пост ГАИ. Сообщили, и они примчались, достали, даже разрезать не пришлось автомобиль. Ну, помяло основательно. Однако все ранения от ударов — переломы, контузия, обычное явление. Отвезли в Торжок, в городскую клинику, в хирургию. Так что недалеко, до Твери, а там еще сорок верст. Ты скажи там родичам, кто у нее есть, чтоб свечку побольше поставили. В таких авариях не выживают, можешь мне поверить…

— Спасибо, Федя, считай, что бутылка с меня. Нет, две. От нее тоже.

— Родня, что ль?

— Хуже, клиентка.

— Да, и еще одна любопытная деталь… Лежит она без сознания, а рядом мобила стонет и подпрыгивает, есть теперь такие, с вибрацией. Постовой поднял, открыл, а там эсэмэска высвечивается. И текст… как он сказал? Ага, «Буду двенадцатого десять нарва люблю». И все. Кстати, сегодня у нас какое?

— Одиннадцатое, — подсказал Турецкий. — Завтра они должны были увидеться. Но теперь уже расстанутся навсегда.

— А он — кто?

— Большая падла, — чуть наклонившись к генералу, совсем тихо ответил Александр Борисович.

Явившись в «Глорию», Турецкий попросил Макса срочно обзвонить всех сотрудников, занятых в деле Осиповой, и отменить задания. Кроме Севы, который должен получить официально заверенную распечатку входящих и исходящих с телефона Юлии. Макс уставился вопросительно, борода его плавно колыхалась вверх-вниз.

— Она в больнице. ДТП, — с лапидарной краткостью самого Максима ответил Александр Борисович.

Затем Турецкий позвонил в приемную Генеральной прокуратуры, секретарше Меркулова. Клавдия Сергеевна безумно обрадовалась звонку ее любимого Сашеньки и готова была немедленно соединить его со своим шефом, несмотря на то что у него важное совещание.

— Ни в коем случае! — запротестовал Турецкий. — И не думай! Мы с ним теперь враги до гроба.

Здорово напугал действительно любившую его когда-то, да и теперь совсем не равнодушную к нему женщину. Но свел к шутке. Попросил записать и передать Меркулову, что Осипова находится в городской больнице Торжка. Переломы, сотрясения и прочее, но жить будет. И все, пусть теперь сам расхлебывает кашу, которую заварил.

Затем, дождавшись возвращения Голованова с распечаткой телефонных звонков Юлии, Александр Борисович нашел последний, остальные его уже не интересовали, снял телефонную трубку — жалко денег, положенных им на свою мобилу, и набрал номер Питера Реддвея. Завтрак у того уже давно кончился, и подходило время ланча.

— Хелло, Алекс, — услышал он, — ты не знаешь, зачем я тебе звоню? — и здоровый мужской хохот сытого и довольного жизнью человека.

— Знаю, старина! Ты хотел узнать у меня, как дела с тем прохвостом!

— Прохвост? Сейчас… Ах да, конечно. И что?

— Ну, во-первых, я хотел сделать приятное тебе, сказав, что твои сведения мне очень помогли. А во-вторых, я хотел бы поблагодарить также и твоих коллег из Европола. Но так как сухая благодарность никого не греет, понимаешь? Я хочу сделать им одну подсказку. Двенадцатого числа, то есть завтра, в районе десяти часов утра, у таможенного перехода «Нарва» — они знают, — будет находиться… как им угодно его называть: Роберт Брентон, или Юрис Паперис, или еще как-то. Если он их всерьез интересует. Мне он больше не нужен. А они вполне могут его поиметь, так и скажи.

— Поиметь? — мгновенно отреагировал Питер. — Минутку, я посмотрю… Нет, объясни!

— Это, Пит, глагол из того же ряда, что «иметь», «имел», — помнишь, я тебе уже говорил? Смысл тот же, но есть и свой, несколько, я бы сказал, игривый оттенок. Понимаешь?

— Интересно, — хмыкнул Реддвей. — Во всяком случае, наверное, полезно.

— Еще как! — Турецкий захохотал. А потом передал оттенки разговора друзьям, собравшимся в кабинете. — А теперь я готов сообщить вам, коллеги, что в связи с известными вам обстоятельствами гонорара за проделанную работу мы с вами, скорее всего, не получим. Поэтому разрешите, братцы, объявить вам мою искреннюю благодарность и признательность.

— Деньги — что! — фыркнул Филя и продолжил, как бы подводя общий итог: — Их столько проходит через наши руки, что они теряют свою фактическую ценность. А вот «спасибо» — это стоящая монета…

Глава одиннадцатая Из дневника: о доверии и прочих химерах…

Она лежала на своем месте, пухлая тетрадочка с завернутыми кончиками страниц. Одна из нескольких подобных. Александр Борисович осторожно достал ее из сейфа, не зажигая в кабинете свет и стараясь не звенеть ключом. На цыпочках ушел на кухню. Открыл, полистал… Вот она, запись, сделанная им поздно вечером, когда он вернулся домой от Грязнова, с которым они в тот день долго пили пиво. И ни разу не вспомнили о том, что несколько часов назад Турецкий уже пустил себе пулю в висок…

Он действительно это сделал, просто пуля не вылетела из ствола. Потому что в настоящем, натуральном патроне не оказалось пороха. Такая вот шутка. Или последнее предупреждение?

Накалялось долго. И сошлось, как это бывает часто, все сразу и в одной точке. Вот-вот, та самая «критическая масса». Примерно как это было недавно, в более чем странном расследовании, в котором были задействованы крупные силы, а результатов — ноль. Такая же «масса» образовалась и тогда — из сплошного жизненного и служебного негатива. Плохо было буквально все. Ирка ушла. Коллеги, которых он подвел невольно в свое время и теперь хотел помочь, словно бы вернуть им потерянное время, обсмеяли и попросту послали его подальше, заявив, что от его «ошибки» они только выиграли. «Доброжелатели» не без внутреннего удовлетворения пересказали ему смысл и причину многих его прежних неприятностей, объяснив их равнодушием, да и просто наплевательским отношением к нему самых близких друзей — Грязнова и Меркулова. И самым печальным было то, что даже мало-мальский, элементарно трезвый анализ подтверждал правоту «советчиков». Словом, как говорится, жизнь не удалась, и теперь следовало сделать для себя окончательный вывод.

Но выход был, да еще какой! Он и стоил прилично, где-то порядка трехсот, что ли, тысяч долларов — на бочку! Да и требовалось взамен немного: написать заявление об уходе из прокуратуры. В том плане, что прошу, мол, уволить, ибо ухожу от вас навсегда, и пошли вы все. Немного, в сущности. За такие деньги!

Как заметил известный сатирик про автомобиль «Ока»: три часа позора — и ты на даче. А стыд — не дым, глаза не выест. Так-то оно так, но… И тогда, и теперь, и всегда рядом это распроклятое «но»!

И он решил сыграть свой звездный спектакль. Уходить, так с музыкой!

Сказал: согласен. И все свои дальнейшие действия выстроил абсолютно правильно. Мелочи не учел…

Известное выражение: «С этим бы я пошел в разведку, а с тем нет», — не совсем точно отражает суть человеческих отношений. В экстремальных обстоятельствах действуют одни законы, а в нормальной жизни — совсем, оказывается, другие, и подгонять одно по форме другого глупо. Да, на войне я должен быть уверен в партнере, в том, что он не предаст. А в нормальном быту эта уверенность может выйти тебе боком. Ведь предают люди друг друга постоянно, в мелочах, сами того давно уже не замечая и считая иное поведение — «д-д-дурью». И правильно, наверное. Компромисс придуман для мирной жизни, а не для войны. Часто это забывается…

Вот и он забыл…

Ах, какое это было горькое и прекрасное состояние души — горечь и прощание. Веселое. Пьяное. С превосходной женщиной на коленях. С отчаянной решимостью поставить точку. Даже со свечой в церкви, зажженной за собственный упокой.

И такое великолепное презрение к этим — остающимся возиться в своих мелких страстишках, денежных конфликтах, зависти и предательстве…

Все так бы и произошло, если бы… Если бы в его кобуре под мышкой оставался его надежный «макаров». Проверенный в деле, полный «рыжих маслят». Нет, и те, что оказались в обойме другого «макарова», который заменила ему та прекрасная женщина, пока он наслаждался в последний раз в ее объятьях, тоже были «рыжие» и спелые. Как шевелюра прямого начальника той распрекрасной женщины по имени Илона, смешного и веселого Дениса Грязнова. И как же ловко они обставили его! Как же она его любила! Как он растворялся в ней! А все — фарс…

Зато ему удалось понять, наверное, самое главное в жизни: узнать, как ее покидают. Он услышал, что смерть приходит очень тихо — лишь почти неслышный, сухой щелчок бойка по капсюлю гильзы. И это, оказывается, совершенно не страшно. Ну, правда, потом небо может и расколоться, и воды встать вертикально, но тебе уже наплевать. А возвращение — как пробуждение от тяжелого сна. Сперва тихие звуки, потом громче, а совсем уже потом — черт возьми! — ухмыляющаяся физиономия быстро лысеющего, а некогда рыжего Славки Грязнова, кричащего ему:

— Дурак! Ты что, всерьез решил?!

И такой стыд, что спасу нет… И ты несешь этот стыд, и не хочешь глядеть в глаза людям, которые в твоем присутствии проявляют тактичность, полное понимание, но, отворачиваясь, ухмыляются… И прекрасная женщина, с которой ты простился еще в той жизни, оказывается довольно удачливой сотрудницей частного агентства. А жена твоя, как выясняется, очень довольна, что у тебя наконец закончились навязчивые, странные бзики, и она уже готова вернуться, чтобы продолжать жить вместе…

Они сидели у Славки и пили молча пиво. Грязнов видел состояние друга и ничего не говорил, давал возможность просто прийти в себя. А он никак не мог отделаться от запечатлевшейся в зрительной памяти картинки.

В черной «Волге» напротив входа в парк Сокольники, где и происходило «сведение счетов», высунув сверкающий ботинок, сидел Константин Дмитриевич Меркулов и насмешливо смотрел на приближающихся к нему Грязнова и Турецкого. И его первым и последним вопросом был только один, короткий:

— Стыдно?

И он ответил:

— Да.

Он нередко вспоминал потом: в самом ли деле ему было тогда так уж стыдно? И не мог ответить определенно и однозначно. Меркулов предположил, что своим «да» Саня извинился и предложил забыть инцидент. Легко и просто. А, между прочим, ответ «да» был всего лишь констатацией душевного состояния, а никак не извинением. И если говорить о чувстве стыда как такового, то в той ситуации им тоже не пахло. Для Турецкого это короткое «да» было отмазкой, не больше: отстаньте от меня, чего вам надо, подите вы все… и так далее. Считайте, если хотите, если вам так неймется, извинением. Но я думаю иначе.

И ведь странное дело: уж сколько лет-то прошло, три? Около четырех. А сомнение, однажды проникнув в душу, осталось. И всякий рецидив только подтверждает, что ты был… мягко говоря, не так уж и не прав…

Сегодня, уже под вечер, когда народ в «Глории», завершив трудовой день, как уже стало ясно, ничем, собрался выпить по рюмочке и отправляться по домам, в агентство позвонил-таки Меркулов. Голосом человека, желающего сообщить невероятно приятную весть, он сказал Севе Голованову, поднявшему трубку, — связь была громкой и слышали все:

— Ну, слава богу, слава богу, что хоть так все закончилось! Всеволод Михайлович, искреннее вам спасибо! Там Турецкого поблизости нет?

Александр отрицательно замотал головой, вызвав улыбки товарищей.

— Нет, к сожалению.

— Почему «к сожалению»? — быстро спросил Меркулов.

— Устал, уехал, куда не сказал, дома нет, телефон вырубил. Отдыхает. А «к сожалению» я сказал потому, что он несколько раз сегодня поминал вас. Наверное, ему было бы именно сейчас приятно услышать ваш голос.

Ну, Севка, ну, наглец! Это поняли все, даже Наташка, которая узнала от Фили, естественно, чем закончился побег бывшей подруги, и тут же, не спросясь и полагая, очевидно, что она теперь в «Глории» своя, примчалась в агентство. И, сияя, принимала совсем маленькое участие в застолье.

Она уже знала, кто такой Меркулов, какой он «многозвездный» генерал, и, давясь от смеха, слушала телефонный разговор.

Меркулов помолчал, но, не видя повода уличить Голованова в неискренности, громко вздохнул и сказал, что и сам сегодня много думал. О ком и о чем он не объяснил, но добавил, что, наверное, из чисто человеческих побуждений было бы неплохо, если бы кто-нибудь из агентства, лучше, конечно, сам Турецкий, позвонил бы Осиповым и высказал свое огорчение по поводу случившегося несчастья.

— А вы разве не получили наше сообщение? — удивился Голованов.

— Какое еще? — забеспокоился Меркулов.

— Ну, как же, мы сообщили в вашу приемную о том, что произошло, полагая, что вы, как близкий человек Осиповым, сами исполните эту дружескую миссию.

— Ах, вон как! Ну да, конечно… да… Ну, отдыхайте.

— Спасибо, Константин Дмитриевич.

Сева положил трубку на место и многозначительно посмотрел на товарищей:

— Нет, каков?

Посмеялись, но не зло, а так, как посмеиваются над человеком, на которого в общем-то и не сердятся всерьез. Ну, что поделаешь? Таков он и уже другим никогда не станет.

— Я думаю, никому из нас не нужно звонить Осиповым. Наташа может это сделать, и будет вполне уместно. Спросят, откуда узнала, ничего не надо придумывать — от нас. А нам-то зачем лить кипяток на открытые раны? Сами поймут, если еще не поняли, что главное в нашей, друзья мои, жизни — это уметь прощать, а не самому просить прощения по всякому поводу. Потому что, смиряясь, мы чаще всего поощряем самодовольство.

— Ну-у, Сан Борисыч, да ты философ! — протянул Филя.

— Это ругательно? — без тени улыбки осведомился Турецкий.

— Побойся Бога! Молитвенно!

— Остряк! — засмеялся Турецкий. — А об этих, об Осиповых, — тут, по-моему, дважды два: дойдет, значит, помирятся. У них же никого, кроме нее, нет, неужели и это приходится объяснять старым людям? Странная штука, эта слепая любовь. Не понимаю…

— Ты имеешь в виду стариков? Или Юлию?

— Я, Филя, имею в виду само явление. Любовь ни в коем случае не должна быть слепой. Ни в семье, ни в Интернете этом.

— Но у меня-то, — возразила Наташа, — где ж слепая?

— Хороший ты человечек, девочка. Только постарайся не забывать, что у тебя еще и мы были. К счастью, обладающие пока неплохим зрением.

— Да, — девушка с достоинством покачала головой. — А вы не поедете к ней?

— А ты хочешь? — в свою очередь спросил Турецкий.

— Да, но… — она жалобно оглядела присутствующих. — Не знаю, на чем…

— Так ты попроси кого-нибудь, Филю, например, и в ближайший же свободный твой день поезжайте. Заодно спросите, если она сможет уже говорить, кто это так ей настойчиво названивает? Нашим драчунам, — он кивнул на Филю со Щербаком, — только покажи! Да ты и сама уже знаешь.

— Знаю! — с удовольствием сказала девушка. — А можно?

— Что, попросить? Всегда, — улыбнулся Турецкий и подмигнул Агееву.

Вот тебе и «бывшая» подруга… Молодчина, не держит зла в душе. Так у нее хоть причины были. А чего я, в самом деле, сержусь на Костю? Я разве знал другого? Просто не замечал. Или не хотел замечать, вот и решение загадки. И не тот это случай, чтобы прощать или не прощать, надо просто забыть и идти дальше. Позвонить ему, что ли? Пролить ненужный мне бальзам на его гордую рану? Дома, дома…

Ирка подскажет, если я не прав. И Славка подсказал бы, если бы оказался рядом. Потому что он чище и проще всех тех, кто считают себя самыми близкими. Им двоим я верю, а прочее — химеры…

Интересное наблюдение встретилось в дневнике:

«Наверное, Ирка чувствует, когда я мысленно отдаляюсь от нее, и немедленно включает все свои резервы. А когда у нас с ней все благополучно, благопристойно, она может позволить себе и хамить. Интересно, почему?»

А по поводу чего записано? Ах, ну да, конечно… «Сокольники».

Вот и женщины, все те прекрасные Илоны, появляются в жизни именно тогда, когда в семейных отношениях возникает напряженка, говоря языком нынешней молодежи. Но и они — тоже химеры. Красивые, благодарные, а, по большому счету, несбыточные. Какая жалость!..

Эпилог Под крылом самолета…

Лето кончалось. До отлета Нинки в Англию остались, как она с обидой заметила, считаные недели. Больше тянуть было нельзя, и Турецкий решил оставить агентство, чтобы исполнить обещание, данное дочери. А заодно и Наташин отпуск подоспел. И тогда Александр Борисович, чтобы отрезать себе путь назад, дал в Хабаровск телеграмму с лаконичным текстом:

«Летим с невестой тчк Турецкие».

Нинка сидела возле иллюминатора. Она спала так привычно, будто ей уже давно надоели эти многочасовые перелеты. Наташа сидела в середине. Она, видел Александр Борисович, нервничала. Ни о чем говорить не хотелось, но девушка была явно не в себе, и, чтобы хоть как-то поднять ее настроение, успокоить, он спросил:

— Давно была у Юльки?

— Недавно, — встрепенулась она. — Ей уже лучше. Но лежать еще долго, а потом перевезем в Москву, Семен Викторович договорился со Склифом. А пока рановато.

— А сама она как?

Наташа помолчала, поджав губы, а потом ответила негромко, оглянувшись на Нину:

— Плачет…

— Это понятно… До сих пор не верит?

— Нет, уже поверила. Потому и плачет, я думаю… Помните, когда мы в агентстве сидели, после окончания вашей работы? И еще ваш Меркулов звонил?

— Запомнила, — усмехнулся Турецкий. — Конечно, помню, — он вздохнул.

— Вы тогда про слепую любовь сказали. Я запомнила. И многое поняла. Вот и попыталась Юльке объяснить. А она только кивает и плачет.

— Ну, — попробовал пошутить Турецкий, — раз плачет, но кивает, значит, дело идет на поправку. И физически, и, что важнее, морально. А ты молодец, и это очень хорошо, что ты запомнила. Только не забывай, пожалуйста, слепота тоже бывает разной… Я не перестаю удивляться, как быстро ты выросла, прямо на глазах.

— А это вы виноваты. Все, — она кокетливо улыбнулась и посмотрела на него…

Вот если б Турецкий захотел завести романчик с красивой девушкой, самый тот момент. Он мог бы сказать себе: «А ты, старый перчик, не безразличен ей…»

— Конечно, мы виноваты. Слишком рано на твою головку, милая девочка, свалилось то, что не каждому взрослому тащить под силу… Вот ты видела практически все этапы нашей работы. Скажи, тебе не показалось странным, что взрослые дяди, опытные, профессиональные бойцы занимаются черт-те чем? Выясняют, почему у какой-то Юльки плохое настроение, почему она с дедом ссорится?

— Но вы же салон накрыли!

— Тсс… Это следствие, а не причина. Разница понятна?.. Нет, вижу, не очень. А расскажу-ка я тебе одну старую историю, чтобы ты поняла, откуда что берется. И почему человек иногда поступает не так, как ему хочется, а как того совесть требует… Была у меня в студенческие годы одна подружка… А я был красивый парень, зажигательный такой, компанейский… Сам за девчонками бегал, а случалось, и они за мной бегали. Честное слово, не хвастаюсь.

— А я верю. Вообще, когда я вас увидела, то сразу решила, только вы простите… — Она оглянулась на спящую Нину и продолжила быстрым шепотом, для чего почти склонилась к его плечу: — Я подумала, что, если вы только захотите, я сделаю для вас все, что угодно…

— Но сейчас-то ты понимаешь, что это глупость? — он подмигнул ей и улыбнулся.

— Понимаю, — она грустно кивнула. — Но ведь и я была другая…

— А это ты хорошо сказала. Ну, слушай…

И Александр Борисович рассказал ей историю, которая приключилась у него с Танечкой. Историю, которую он вспомнил, забравшись в свой дневник. Про себя, Сережку Монахова, про Таню. И про ее страшную судьбу.

Наташа слушала, в буквальном смысле затаив дыхание. А когда он рассказал, как ее нашли на кухне, в петле, показалось, что на ресницах у Наташи повисли капельки слезинок. И она их смахнула рукавом, а потом терла глаза тыльной стороной ладони, по-детски обиженно вытянув губы трубочкой.

— Я тогда же, вечером того страшного дня, записал у себя в дневнике, — в мое время многие вели такие записи, для себя. Дословно не помню, но это были ее слова, которые она мне сказала наутро. Вот: «Я способна от любви к человеку сделать все что угодно. Любое, что могут назвать даже безумством. Прикажет: кинься вниз головой — брошусь не раздумывая. Это не сумасшествие, просто я — такая. Если люблю — танком не сдвинешь. Убить можешь, а я не отступлюсь…» И еще запомнил: «Когда я перестану любить, я пойму, что жизнь закончена, и прекращу пустое существование».

— Здорово… — прошептала Наташа. — И что вы?

— А я понял, милая моя, что я, который очень себя уважал за многие умения, скажем так, которыми владел, на самом деле оказался обыкновенным эгоистом. Я говорил о Сережке Монахове, который предлагал мне, ну… влюбить Таньку в себя. А я бы мог. Но не стал. Мог спасти ей жизнь, тем более что она и в самом деле была мне не безразлична. Не сделал, понимаешь? Не спас! — он тоже говорил свистящим шепотом почти ей в ушко. — Но я на всю жизнь это запомнил, как оказалось… А когда прочитал ответы Юлии на письма того подонка, я снова увидел ту, прежнюю Таньку, которая так нуждалась в любви. В настоящей, ты понимаешь, чтоб действительно вниз головой. Поэтому я и взялся. И ребят наших, в общем, заставил работать две недели фактически ни за что. Мы же частное агентство, едим то, что заработали…

— Это правда? — она смотрела с недоверием.

— Честное слово устроит? — усмехнулся он. — Всякое бывало в жизни. А я всю жизнь и занимался только тем, что ловил преступников. Они в меня стреляли, иногда попадали, тогда лечился и начинал все заново. Ну и от меня кое-кому досталось. Вот, помню, в Питере дело было, — он таинственно улыбнулся. — Разговариваем мы с одним вором в законе. А на него противоборствующая группировка бандитов, оказывается, охоту объявила. Ну и я сбоку припека, как ты говоришь. И что, думаю, ждать, когда меня убьют? Выкатился из машины и сам открыл стрельбу. Одного уложил, двое других убежали. Ну, народ-то понимает, чьих рук дело — этот труп. А что? Самозащита. Возвращаюсь в Москву, меня Славка на вокзале встречает. Осматривает как-то странно, со всех сторон. А потом и говорит: «Это кто ж тебя, Саня, научил живых людей убивать?!» Я хохочу, отвечаю: «Ты и научил». Вижу — не верит. А учил действительно он. Великий мастер. Мы с ним и вдвоем в переделки попадали, с ним совершенно не страшно. Ну, тебе еще многое предстоит…

— И значит, вы, Александр Борисович, как я понимаю, взялись за Юльку из-за Тани?

— Так ведь бабушку ее Татьяной зовут. Почти моя ровесница. Могла бы при ином раскладе оказаться той самой, понимаешь?

— Ужас!

— Это точно… Поэтому сам знаю и тебе скажу: пока можешь, делай добро. Обязательно зачтется… И еще я знаю, что можно человека полюбить заново. Ну, по новой, как говорится. Пожили, привыкли, решили, что разлюбили и хватит, давай новую любовь искать. Не надо торопиться… А у Юлии, я почти уверен, сильно развито это чувство — любить до… до чертиков.

— Но это чувство ей не мешало, между прочим… — сварливым тоном заметила Наташа.

— Ты права. Я тоже за собой замечаю, что иной раз просто мечтаю безумно влюбиться, когда рядом со мной… А, ладно, оставим тему. Ты бы поспала, еще успеешь устать.

— Я очень волнуюсь, — пожаловалась она.

— Это просто замечательно… ну, поспи, маленькая ты еще, а уже такая хорошенькая. Господи, что же дальше-то будет? Ты ж всех мужиков Дальнего Востока с ума сведешь…

А она, чертовка, устраивая головку на спинке, всем своим видом демонстрировала, что обязательно сведет, и еще как!..

Прилетели в разгар дня. На аэродроме было солнечно и ветрено. Пассажиры дружно поднялись и выстроились в плотную очередь, готовую бегом вырваться из надоевшего салона. Нинка дернулась было, но Александр Борисович осадил ее, продолжая сидеть.

— Пусть толпа пройдет, успеем еще.

Он уже успел выглянуть в иллюминатор на противоположном борту и увидел, что хотел. К подъезжающему трапу неспешно приближалась приличная толпа людей, одетых в форму. И среди них заметно выделялась коренастая, широкая в плечах фигура Грязнова. Вот это будет встреча… Пассажирский поток почти прекратился, и Нинка опять захотела пролезть по ногам, чтобы вырваться к дяде Славе. Он ведь обязательно должен встречать?

— Да, он уже здесь, — кивнул Турецкий. — Но ты не торопись, первой у нас должна выйти на трап Наташа, так будет справедливо, а от тебя, дочка, твоя слава никуда не денется. Вперед, Наташа! — и подтолкнул ее за локоть к выходу.

У трапа она чуточку замедлила шаг, увидела толпу летчиков, встречавших ее, и словно запнулась. А потом, будто нырнув, вышла на верхнюю площадку трапа, и внизу сразу вспыхнули аплодисменты. Кто-то уже прыжками поднимался к ней по трапу. Нинка смотрела во все глаза, а Александр Борисович прижал к себе ее головку и сказал негромко:

— Ты даже не представляешь, Нинка, какая сейчас в тайге красота…

Content

Фридрих НЕЗНАНСКИЙ
СЛЕПАЯ ЛЮБОВЬ

Пролог Звонок другу

Глава первая Большие сомнения

Глава вторая Кое-что из дневника…

Глава третья Первое знакомство

Глава четвертая Узок круг…

Глава пятая То, что отсутствует в дневнике…

Глава шестая Операция «Притон»

Глава седьмая Щекотливые ситуации

Глава восьмая Оперативные мероприятия

Глава девятая Цена ошибки

Глава десятая Критическая масса

Глава одиннадцатая Из дневника: о доверии и прочих химерах…

Эпилог Под крылом самолета…