Сулейменов Олжас Омарович

Улыбка бога

Студентам гуманитарных факультетов

К середине 19 века все идеи о происхождении языка были высказаны. В 1866 году Парижское лингвистическое общество внесло в свой устав пункт, который, в частности, гласил, что Общество не принимает для рассмотрения работ о происхождении языка. В 1873 году президент Лондонского филологического общества А.Эллис писал: «Я считаю, что подобные вопросы (о генезисе языка) не относятся к собственно филологическим. Мы должны изучать то, что есть…»

Проблема происхождения языка ушла из лингвистики. Непостижимое заранее приносилось в жертву зримому. Долой абстракции – «вселенная», «мироздание», «планета Земля»… Есть почва под ногами. Она поддаётся тычковой сохе. Взращивай кукурузу конкретности и – никакого «мирового древа», «рационального зерна»!.. Но за это время мы не раз убеждались – без того, «что было», не узнать «что есть».

Итоговое время (завершается тысячелетие) понуждает мысль возвращаться к истокам. Становление вида Homo Sapiens связано с зарождением культурной деятельности человека. Другого средства, кроме логики, и другого материала, кроме языкового, чтобы приблизиться к столь отдалённым объектам мысли как Начала человечества, попросту нет.

Дискуссии на тему превращения смышлёной обезьяны в Человека Разумного в науке также давно прекратились: «Ну, случилось. Чего там рассуждать!» (Даже Папская Академия уже не спорит.)

Однако, порассуждать ещё надо. В связи с доисторией языка и культуры в целом.

Первый человек (Homo рrimus) выражал чувственную информацию несложным звукосочетанием, каким эволюция его отличила от других млекопитающих. Восстановить это слово–язык уже не удастся: то созвучие затерялось в десятках приобретённых звуков словоязыков наших братьев по природе. Человек не знал, от кого произошёл, и считал своим предком самое влиятельное животное в ареале обитания. Учился его повадкам, пытался освоить его речь.

Из среды млекопитающих человека выделил артистический дар – способность подражать. Поклоняясь самым разным тотемам, он научился мычать, реветь, рычать, шипеть по–змеиному, клекотать как орёл. Не забавы ради, но чтобы выжить. Последовательно развил свой речевой аппарат, сделал его способным передавать самые специфические звуки. Сколько времени ушло на то, чтобы закрепить обретённую способность на генном уровне – десятки или сотни тысячелетий?

Но весь этот начальный период развития праязыка можно считать звукоподражательным.

Логически рассуждая, для выживания достаточно было бы избрать «паханом» сильнейшего хищника – тигра, льва, ну, в крайнем случае – волка. Вкушать мясо и рычать. Замечательно! Но для чего надо было учиться блеять? Кукарекать?! Чем заслужили баран и петух право почитаться как прапредки? Ни клыков, ни когтей, ни рыка! Что–то же вызывало священный трепет уважения. Названия этих безобидных тварей стали именами этносов, изображения – гербами.

Ответы на сии вопросы приблизят нас к пониманию роли жрецов–толкователей образно–символических знаков, бывших некогда символами первых вер. Фигуры этих графем ассоциировались с природными явлениями, на которые переносилось соответствующее отношение. Переносилось и название знака. Так, например, gallus – «петух» (лат.) уже не звукоподражательного происхождения. Основа термина была названием какого–то первоиероглифа.

Открытие этого механизма словообразования и составляет суть метода знаковой этимологии, который, на наш взгляд, гораздо оснащённей принятого фонетического метода. Разговор о роли графического знака в языкотворчестве начинала книга «Аз и Я» (1975 г.). Продолжает – «Язык письма» и данная статья.

Этим работам предстоит привлечь сторонников и преодолеть рубежи предубеждений. Китайские мудрецы, писавшие вертикальными столбцами, совершенно искренне относили всё написанное «поперёк» (т.е. горизонтальной строкой) к проявлениям варварского невежества. Такое же непримиримое отношение к себе вызывала в Индии, Персии и Туркестане вертикальная «китайская грамота».

Ныне время и объективных оценок.

В мире изданы многие десятки этимологических словарей. Ни в одном из них ни одно действительно древнее слово не открыло исследователю тайну своего генезиса. Единственно истинный итог, достигнутый этой наукой.

Теоретическая лингвистика давно переживает кризис бесспорности. Этимология – дикое поле языкознания, где цивилизованные турниры ещё возможны. В виду большей наглядности результатов. И в этих условиях реальные картины развития даже одного слова из праязыка позволят вывести языкознание на следующий этап развития.

Будущий этимологический словарь «1001 слово» предусматривает последовательный анализ лексем общего происхождения, вошедших в мировые наречия из диалектов праязыка человечества.

В каждом из существующих языков сохраняется лексика такого типа. Но в национальных лингвистиках эти лексемы не опознаются и рассматриваются изолированно, в лучшем случае в границах языкового семейства. Компаративистика базируется на гадательных, противоречащих друг другу выводах национальных этимологий. Это основная причина, почему не выработана единая теория общего языкознания. Этимология (история слова) не станет точной наукой, пока не будет создан базовый этимологический словарь, исследующий наследие общечеловеческого праязыка. Он послужит фундаментом для национальных этимологических словарей.

И эта статья – приглашение будущих исследователей к совместной работе над словарем «1001 слово».

Примечание. Для русского читателя академические этимологии приводятся только по «Словарю» М.Фасмера. Из всех существующих «Этимологических словарей русского языка» (Горяева, Преображенского, Шанского…) – наиболее научновыдержанный и подробный. Он обобщает все имеющиеся в мировой науке материалы по истории рассматриваемых слов.

Часть I

Небесный бык и его стадо

Первый том Словаря будет посвящён анализу всех названий быка, которые выработали, сохранили (и забыли) люди за десятки, а может быть и сотни тысячелетий своего осознанного существования.

В пяти тысячах современных языков и диалектов наберется, наверное, несколько сотен наименований священного животного (земного символа лунной религии), которые можно будет свести к десятку – другому предформ (обозначаемых нами одной звёздочкой), впрямую восходящих к праформам bůη и můη1 – «бык».

Эти праформы представляют для языкознания особую, ни с чем не сравнимую ценность: их не надо воссоздавать искусственным путём, методом «среднеарифметической», как обычно реконструируются архитипы. Эти живые праформы можно и сегодня услышать в словоязыке одомашненных мычащих – их «самоназвание» не изменилось за все время существования вида. Музыковеды в состоянии записать и проверить насколько точно жрецы–словотворцы передали нюансы этого природного звукосочетания, которое стало словом человеческой речи – именем рогатого божества.

Языковеды–фонетологи обретают уникальную возможность исследовать историю формы не сверху вниз (от современной – к праформе), а снизу вверх, от корня до кроны.

Проследив путь диалектных вариантов первослова, прошедшего от самого нижнего пласта стратиграфии человеческой речи до сегодняшних словарей, мы получим развёрнутую, подробную до мельчайших деталей картину развития языка.

История названий быка может явиться наглядным учебным пособием нового языкознания.

В частности, станет более понятной «химия» фонетической эволюции, её универсальный характер. Мы получим возможность оценить верность добытых наукой сведений о системных изменениях звукового состава слова. И что не менее важно – выявить «новые», ещё не замеченные закономерности, присущие языкам разных семейств.

Семантический словарный порядок может быть продолжением более давней традиции, нежели формальный азбучный. Порядок букв в первом алфавите открывался знаком – alef – «вол», «бык» (сем.), образное значение которого для авторов, думается, было более существенно, чем название. Определённый порядок, вероятно, существовал в любой и доисторической «азбуке». С какого–то знака надо было начинать самое первое письмо; оно до нас не дошло, но продолжилось в иероглифических письменностях Шумера, Египта, Китая, Майа…

Логически рассуждая, мы должны предположить, что строй графем в первоиероглифическом письме мог стартовать со знака Быка.

Потому что самое раннее, надо полагать, письмо появилось в культуре лунобыкопоклонников.

Племя в несколько десятков или сотен, даже тысяч особей – таким и было прачеловечество – Племя Быка.

Великая сила возникшей тогда традиции позволила сохраниться словам, из которых складывался золотой, пусть не богатый, словарный фонд общечеловеческого языка. Особое место в нём должно было занимать звукосочетание со значениями Бык и Месяц (Луна), потому что над ними уже витал дух высшего переносного смысла – «бог».

Жрецы увидели полумесяц на голове африканского буйвола, а на небе – золотые рога ночного светила. Южный месяц стал Небесным Быком, а буйвол – земным его воплощением.

И потому название обожествленного животного (каковым стало его самоназвание – мык) необходимо было воспроизвести идеально точно, со всеми оттенками. Это имя бога–покровителя, бога–пращура.

Именно такое требование могло стать причиной сверхустойчивости форм культовой лексики. Никакая другая категория слов не сравнится с ней по долгожительству. Возраст отдельных определений бога, дошедших до наших дней в некоторых языках, уверен, можно измерять почти геологическими периодами. Самые древние термины этой семантики возникли в диалектах лунобыкопоклонников.

1) См. подробней об этих первословах («самоназваниях быка») в книге «Язык письма», стр.48. Буквой η обозначаем сложнейший носо–нёбно–гортанный согласный, который сохранился в немногих языках. Картина его развития хорошо представлена в тюркских: в казахском – η (myη – 1000), в узбекском упростился до носо–гортанного – ng (ming – 1000), в турецком превратился в чистый носовой – n (bin – 1000).

Телёнок–баран

Отстаивая свой вариант имени как единственно истинный, жрецы племени Быка заложили основы первых диалектов праязыка. Условно назовем их б–Диалект и м–Диалект. Взаимодействие языков, вышедших из Диалектов, способствовало взаимному обогащению словарей. Последствия того расхождения до сих пор угадываются в самых разных наречиях. Начальные m и b механически (без и с изменением значения слова) чередуются ныне только в тюркских языках1.

В индоевропейских и других языках Евразии (и шире – мира) о таком чередовании давно забыли: фонемы m и b обрели самостоятельную значимость. И только, вероятно, в очень древних словах мы ещё встретим их механическую взаимозаменяемость.

В большинстве мировых языков названия быка представляют собой варианты развития б–формы: bōs (лат.), bous (греч.), bull (англ.), buh (монг.), byk (слав.), buka, buha (тюрк., перс., авар. и др.), mbogo (банту)… И только в тунгусских: muka, muha – 1) «бык», 2) «самец», 3) «мужчина»… Последний пример позволяет допустить, что в некоторых наречиях наименования быка выступают уже в переносных значениях: англ. buck – «самец» (об олене, зайце, кролике), исл. bū – «скот», при лат. — греч. приставке bū — со значением «бычий».

При первом же взгляде на это собрание возникает ощущение близкородственности лексем: у них общий «корневой» элемент bū. Но именно это обстоятельство становится базой самого весомого из возможных аргументов против возникающей версии общего, синхронного происхождения наименований быка в праязыке человечества. Потому как явно звукоподражательная основа эта могла появиться в разных языках, в разное время, в разных местах планеты – всюду, где водились мычащие.

В таком случае решающим фактором определения общего генезиса мировых названий священного животного лунопоклонников нужно признать морфологию: одинаковые схемы словообразования, одинаковый (или родственный) грамматический материал не могут возникнуть независимо в различных средах, в разные эпохи. Здесь как в драматургии требуется триединство – места, времени, действия. Но какие конструкции можно наблюдать в простом слове–слоге buh, byk? Морфология, как принято считать, – привилегия двусложных и более лексем. Для нашей цели подошли бы вторичные термины – производные от первичных со значением «бык». Таковыми являются образования типа «бычок» (byk + jok «корень + суффикс отрицания–уменьшения»).

Мычание присуще всем жвачным: едва ли различали «слова» быка, вола и коровы. Но почему общее самоназвание и общий письменный знак рогов были присвоены только быку? Дифференциация, видимо, произошла не сразу. Заметили, что самки многих видов рогатых, к счастью, безроги. Это наблюдение помогло знакотворцам разделить письменно вид жвачных на два основных класса: «Бык» и «Небык» (в диалектах – «Корова», «Вол», «Телёнок»). Далее присоединились – Баран, Козёл (малое рогатое) и Лошадь (безрогое).

Как письменно изображался «Небык»? Знак быка зачёркивался или протыкался.

В книге «Язык письма» приведена система доказательств возможности существования графемы «убитый бык» («Рога и Копьё»).

bůη (můη) – «бык»

– «не бык»

Аффиксальные

Внутрифлективные

1) bůη–ha (můη–ha)

ha–bůη (ha–můη)

můhaη

mhaůη

2) bůη–i (můη–i)

i–bůη (i–můη)

biůη

bůiη

Толкования сложного знака уже отличаются в первобытных Диалектах. Как и морфология названия. Но принцип грамматический – общий: складывая простые знаки, складываешь их названия.

Черта в зависимости от толкования называлась или ha – «копьё» или i – «стрела». И выражала в данной ситуации или полное отрицание («не бык», «без рог»), или уменьшение («уменьшенные рога» – «малый бык», «малый рогатый»). Точка («рана») получит те же наименования.

ga

aw

Элемент

ha

a

ka

ak

Участвует как название «копья» – отрицая или уменьшая значение основного, корневого элемента сложного знака: уменьшительный префикс ka- в африканских языках семейства банту; уменьшительный постфикс -ka (ещё продуктивный в слав., тунгузских, некоторых угро–финнских). В тюркских языках это уменьшительный суффикс -ak (булгар.), — aw (кипч.).

ge

iw

Элемент

he

e — i

ke

ik

Название «малого копья» – стрелы. Выступало в том же значении – отрицание и уменьшение.

Значительно позднее присоединяются другие форманты с такой же функцией (лат. — ul, — cul и др.).

Таким образом, мы приходим к исключительно важному выводу: в первых названиях «небыков» в качестве корня выступало слово со значением «бык». Исследуя первые наименования телёнка, барана, коровы, вола, лошади и даже верблюда, этимолог восстановит все варианты форм названий быка, которые образовались в диалектах праязыка. Но возникает вопрос – какие наименования небыков можно отнести к первоначальным? Те, в которых основой выступает звукосочетание, произошедшее от праформы bůη / můη – «бык».

…При собирании словника следует ориентироваться не только на отдельные лексемы, выражающие значение «бык» – как, например, лат. bōs, греч. bous. Теперь необходимо учитывать, что предформы могут участвовать в составе производных слов, выполняя роль корня. Так, например, прозрачнейшее лат. būculus – «бычок, телёнок» (-ul – суффикс уменьшит., — us – показатель мужского рода). Восстанавливается предформа būk – «бык» (сопоставимая со слав. būk &gt; byk – «бык» и монг. buh – «бык»), представляющая собой диалектный вариант предформы, от которой произошёл и основной латинский термин bōs – «бык», «вол». Но в род. пад. bovis. Основа уже другая. Скорее всего, использована падежная форма от диалектного bow – «бык». Участвует в bovile – «стойло быка, коровы» (лат.), bovino – «бычий» (исп.). Поздно пришедшее из др. — сем. taurus – «бык» (лат.) &gt; toro (исп., ит.), хотя и потеснило первичные термины, но лексическое гнездо не создано. Основа būk узнается в лат. būcina – «рог сигнальный», bucino – «трубить», būcolicus – «пастуший», būcolica – «пастушьи песни», «поэтическ. жанр». Это греко–римское слово корреспондируется с тюрк. bukalyk – «бычий».

Создание слова – это не разовое действо, а протяжённый во времени процесс. И как всякий процесс он был подчинён своим законам. Восстановить их по результатам действия и есть задача этимологии.

Языкознание пока доминантно построено на выявлении прежде всего фонетических соответствий. При этом, зачастую, не определены как факторы процесса словотворчества соответствия морфологические и семантические.

…Какие соответствия в языках Евразии можно найти латинскому būc–ul – «бычок», «телёнок, тёлка»?

Морфологические соответствия: 1) buha – «телёнок», «тёлка» (дарг.). Морфологическая схема: buη–ha &gt; buha?

2) buzaw, buzau, buzahu, buzō, bоza, bora, muzō, mozak – «телёнок», «тёлка» (тюрк.).

Морфологическая схема: bůz–a (můz–a)

3) mozga – «тёлка»; mozgos — «телёнок» (греч.).

Морфологическая схема: moz–ha – «телёнок, тёлка».

Гласное окончание совпадает с показателем женского рода. Происходит переразложение mozh–a, с выделением ложной основы, от которой образуется термин мужского рода.

4) mozi – «телёнок, тёлка» (арм.)

Морфологическая схема: moz–i – т.ж.

5) basi – «бычок», мн.число – busbi (аварск.)

6) mozi, mori – «телёнок, тёлка» (банту)2

7) mar–a — 1) «телёнок», 2) «детёныш» (др. — сем.)

8) a–mar – 1) «телёнок», 2) «детёныш» (шум.).

В этих примерах корневой частью служат варианты слова «бык», а служебной – варианты «уменьшительного» суффикса. Общая семантика: «бык–малый».

Значит, мы можем выстроить уравнения: bůc–ul = bůh–a = bůz–a (můz–a) = bůz–i (můz–i) = bůr–a (můr–a) = bůl–a (můl–a) = bůr–i (můr–i)…

Если бы этимологи собрали приведенные слова вместе и признали их родственными, то, согласно действующей в современном языкознании идеологии, разность окончаний объяснялась бы только фонетическими причинами, то бишь результатом механических искажений. Каким образом греческое mozga механически преобразуется в армянское mozi, никто и рассуждать не будет. Достаточно увидеть корневую близость. И предположить, что как–то изменилось окончание. Примеры же говорят о сознательном изменении служебной морфемы (-ul = -ha(-a) = i – «уменьшительный суффикс»). То есть речь уже может идти о фономорфологических &gt; морфонологических и, наконец, &gt; морфологических соответствиях.

Помогает убедиться в сознательном строительстве «вторичных терминов» сравнение слов, образованных в наречиях с различным грамматическим строем. Постфиксальное греческое mozga – «тёлка» (můz–ha) морфологически соответствует исп. gamuz – «серна, дикая коза» (ha–můz). Механически так перестроиться конструкция не могла. Единственная помеха – семантическое различие.

Мы переходим на следующую ступень темы.

Семантические соответствия: уменьшенные рога &gt; малый бык (телёнок, тёлка) = малый рогатый (баран, овца, козёл, коза) = не бык (корова) = безрогий (лошадь).

Думаю, самая древняя форма названия малого рогатого уцелела в тунгусских наречиях: boηha – «баран». Так и сегодня именуют дикого горного барана, потому как домашние в Эвенкии не разводятся. В диалектах близкородственного манжурского произошло выпадение носового: buha, buka – 1) «баран», 2) «козёл».

(Семантическое соответствие даргинскому buha – «телёнок, тёлка»).

В этой группе, вероятно, следует рассмотреть и германские термины:

bukkur – «козёл» (исл.),

Bock – 1) «баран», 2) «козёл» (нем.).

Судя по семантике, предформа немецкого слова содержала определённый гласный Bocka.

Тогда же возникает iman – «козёл», «коза» (монг.). Морфологическая схема: i–můη.

Родственно: Amon – священный баран (др. — егип.).

Морфологическая схема: ha–můη. Его знак:

…«Рога и оружие» толкуется и как – «Безрогое (животное)». К праформе ha–můη наибольшее приближение сохранило комонь – «боевой конь» (др. — рус.). Окончание смягчилось, вероятно, под влиянием слова «конь» (соответствующего монг. конь – «баран»). В чеш. komoň – «конь, лошадь».

От праформы ha–bůη также произошло название безрогого животного: kaballus – «лошадь» (лат.), kavallo – (ит.)3. И основа славянского – кобыла.

Изобразить убитого быка можно было не только зачеркнув знак рогов, но и опрокинув его, перевернув на 180°:

=

В м–Диалекте: ha–můn &gt; ha–mul &gt; ha–mal. (Ср., слав. комол – «безрог» и лат. camalus – «верблюд».)

Название безрогого–горбатого получает распространение в семитских языках. До финикийского алфавита доходит иероглиф, обозначавший, вероятно, двугорбого верблюда. Но буквальное удвоение заменится «удвоением» чертой: – gimel’ – «верблюд» (фин.). Добавление черты i (удлинившей одну из сторон «горба») изменяет качество звуков названия. В арабских диалектах это слово обозначает и другого «безрогого»: žimel’ – «лошадь» (мальт. — араб.). Хотя «верблюд» – žebel.

Монголы видели тавтологический знак – ‘emel’ и название знака стало наименованием предмета, сотворенного по образу иероглифа: emel’ – «седло» (монг.).

…Шумерская гармония гласных вносит поправку в предформу. В двусложном шумерском слове не может быть двух разных гласных: вокализм выравнивается, полагаю, по гласному первого слога. Так ha–můr (ha–bůr) в шумерском должно было превратиться в ha–mar (ha–bar).

Думаю, таким образом произошло amar – «телёнок, детёныш» (шум.).

Аккадцы («древние семиты») перенесли служебный слог в постпозицию: mar–ha &gt; mara – «телёнок, детёныш» (др. — сем.).

Знак, вероятно, был таким же, что и у «малого рогатого», поэтому происходит контаминация «баран + детёныш = детёныш барана»: marka – «ягнёнок» (тюрк.), barra – 1) «ягнёнок», 2) «баран» (др. — иран.); borra – «овечка»; borro – «ягнёнок» (исп.).

[ Семантическое развитие «детёныш» &gt; «дитя», «юнец», «ребёнок», возможно, подтверждается санскритским bāla – 1) «детёныш», 2) «юный, молодой», 3) «мальчик, подросток», 4) «ранний», «недозревший»… В других индоевропейских языках это слово не сохранилось. Прямое к нему отношение имеют тюркские bāla, māla – 1) «детёныш животного», 2) «птенец», 3) «дитя, ребёнок».)

Восстанавливаемая цепь семантического развития «телёнок» («баран») &gt; «детёныш» &gt; «юнец»… дает возможность привлечь в лексическое гнездо «не–бык» и слова, выступающие ныне только в последнем переносном значении – «юноша», «парень», «девушка».

Так, герм. iung, jang – «юный, молодой» – не самое раннее звено цепи. Славяне сохранили и первое (iunk, iun, iunec – «телёнок») и последнее («юн», «юноша»). И вовсе не кажется чужим кит. jang – «баран». В этой связи исп. moza – «девушка», mozo – «юноша» представляются яркой проекцией диалектного варианта общечеловеческого слова můz–ha &gt; můz–a – «бычок», «телёнок», «тёлка». ]

…Выявляются новые этапные формы названия исходного знака:

bůn (můn) &gt; bůl (můl) &gt; bůr (můr) – «бык».

Обобщение: mol, mal – «скот» (тюрк., монг., кавк.).

Изменяется форма иероглифа, изменяется значение: – mul – 1) «скот», 2) «длинноухое животное» (ром.).

И находит объяснение плавный согласный в английском bull – «вол», «бык».

(Возможно, славянское vol – «кладеный бык», восходит к германскому устному bůl. В раннем средневековье древнегреч. буква «beta» произносится в среднегреч. «vita». Тогда в словах, пришедших в южнославянские письменным путём, латинские B прочлись как византийско–кириллические В.)

…Соперничество м–б порождает и удивительный компромисс «мб». Такое стечение родственных согласных системно встречается в начале слов в африканских языках банту. Одним из первых можно, наверное, считать mbuzi – «коза, козёл» (во многих языках этого семейства. А всего их – пятьсот).

Морфологически соответствует mozi, mori – «телёнок, тёлка» (банту), mozi – «телёнок, тёлка» (арм.).

1) Сравните. Казахские: muη – «1000», men – «я», muz – «лёд», murun – «нос», mò iz – «рог» и т.д. Турецкие: bin – «1000», ben – «я», buz – «лед», burun – «нос», buinuz – «рог» и т.д.

2) Явление ротацизма z/r и ламбдаизма s/l отмечается в разных языковых семьях. Этим необъясненным чередованиям подвержены романские и германские, тюркские и монгольский языки. Странно, что индоевропеисты ещё не обратили внимание на параллель būs (лат.), bous (греч.) и bull (англ.). И если было buz – «бык», то ему соответствовало – bur – «бык». Что подтверждает основа глагола bóro – «мычать» (норв.), bóriud – «мычать» (др. — ирл.), «baòruàt» – мычать (лтш.). Интерес в этой связи представляют и семантические соответствия в монг. и тунгузских (названия безрогого животного): mori – «конь, лощадь» (бур.), mor’ (монг.), morin (письм. — монг.), mori – «лошадь», morika – «жеребёнок», «лощадка» (нан.) и т.д. На Западе: mare – «кобыла» (англ.).

3) Закон NLR – переход носового согласного в плавный.

Корова

…Самых ранних названий коровы, откровенно содержащих в корне имя быка, осталось не так много. Зная морфологическую схему, являющуюся отражением сложного знака «рога + копьё», понимаемого как «бык + не», можно восстановить конструкцию итальянского термина mucca – «корова» (můη–ha) и его близкородственного варианта boucco – «корова» (кельт.). Праформа, скорее всего – bůη–ha. В самом конце линии развития последней стоит, мне кажется, vacca – «корова» (лат.). Итальянское слово не просто старее латинского, но, по–видимому, одно из самых древних слов человеческой речи: произошло ещё в прапраязыке. Когда проявил себя в произношении «итальянский рефлекс» (превращение стыка согласных в долгий слоговой)1? Но достаточно рано, если сказался на форме кельтского и латинского слов, а так же нем. — швейц. mugg – «корова» (mugga).

Неположенная древность итальянского слова смущает этимологов.

Латинский признан «прароманским» языком, а его формы, естественно, являются исходными для итальянского, французского и др., происходящих от вульгарной, т.е. народной латыни IV–V в.в.н.э. Посему, проще считать итальянское слово поздним заимствованием из нем. — швейцарского mugg, muchi – «корова», чем собственно итальянским2. Эта этимология, конечно, более правдоподобна, чем предложенная в другом «Этимологическом словаре»: mucca – «скрещение итальянского глагола muggire – «мычать» и латинского vacca – «корова»3.

…Как можно рисуночно передать отношения латинского и романских языков? Утвердившееся представление изобразимо в виде детского солнышка («латинский язык») с расходящимися во все стороны лучами («романские языки»). Мне думается – реальнее другой образ. Море, в которое впадают реки, речки и ручьи. Таким, вероятно, и был в итоге своей истории великий, могучий, имперский латинский язык. Выработавший терпимость ко всем диалектным нормам. Он, в частности, признавал всевозможные стечения согласных и не превращал их в долгие, как это делалось в итальянском и, смею думать, в древнеитальянском произношении.

Большинство форм с долгими согласными в латинский попали из «древнеитальянского». Целенаправленное исследование в указанном направлении способно будет, уверен, избавить необычный термин от кавычек.

Море, над которым взошло незакатное солнышко – это и есть золотая латынь.

…Название быка сохраняется в основе производных глаголов: mūgio – мычать (лат.), mûhen – «мычать» (ср. — в. — н.). В эту группу слависты включают и распространённый в южнославянских глагол mucati – «мычать». Но не присоединяют сюда же bukti – «мычать» (лит.), bugad – «мычание» (кимр.). И даже словенское bukati - «мычать», boukati – «мычать» (чеш.). Поразительно, что ни один этимолог не увидел родственности buk (byk) с основой глагола mukati. И тем более – būro – «мычать» (норв.), buriud (др. — ирл.), baüruó (лтш.), möröh (монг.)…

Фасмер подозревает, что литовское слово bukti – «мычать» родственно славянскому «бык». Он опирается на параллелизм корня ст.чеш. búkati, bуkati – «мычать» и byk – «бык».

Но при этом предполагает различные пути образования слова «бык» в разных славянских наречиях. Так, сербохорватское бäк – «бык» (Бернекер объясняет из бъкъ), Фасмер считает заимствованым из словен. buák – «бык», которое, в свою очередь, происходит, по его мнению, от латинского vacca – «корова» (Фасмер, I, 258).

В той же статье он оспаривает сходную его предложению версию происхождения славянского buk – «бык»: «Ошибочна в фонетическом отношении гипотеза Шахматова (Afsl Ph 33, 87 и cл.) о заимствовании из кельтского boukko – «корова» ». Однако, не только в «фонетическом отношении» спорна «эта гипотеза»: направленность семантического и морфологического развития (да и фонетического) прямо противоположна реальному: наименования коровы, телёнка, барана, козы, лошади могут происходить от названия быка, но никогда – наоборот. Это положение, мне кажется, по праву может претендовать на статус универсалии.

Название «речи быка» стало исходным, отправным для обозначения «языка» других животных: mūgio – 1) «мычать», 2) «гудеть», 3) «греметь»; mūgitus – 1) «мычание, 2) «шум, шелест, треск, гул, скрип»; mūgitor – 1) «ревущий», 2) «гудящий» (лат.); bukati – 1) «мычать», 2) «хрюкать» (словен.); boukati – 1) «мычать», 2) «реветь» (чеш.); bukkati – «лает»; bukkāras – «рёв льва» (др. — инд.); букать, бухать – 1) «глухо, протяжно кричать», 2) «жаловаться» (рус.). В болгарском бухам – «кричать» (о филине).

Мы вправе присоединить к этой группе и тунг. mura – 1) «мычать», 2) «реветь», 3) «рычать», и тюрк. moηra, maηra, möηra – 1) «мычать», 2) «реветь», 3) «блеять».

Если основы этих глаголов восходят к bůη/můη — «бык», то наименее развитым фонетически оказывается mūη – «печаль, тоска» (тюрко–кипч.). Звук ů – из всех гласных самый минорный. (Такое отношение к бычьему сонанту, полагаю, выработалось в эпоху солнцепоклонничества, когда быка стали приносить в жертву солнцу.)

Бычья тема в тюркских языках достаточно выпукло проявляется.

I – muηuz, moηus, muguz, mūs, muos, muinus = buinus, boinuz – 1) рогатое животное (др. — тюрк.), 2) рог, рога животного (уйг., тур., уз., гаг. и.д.). Одно из реликтовых слов, сохраняющих «индоевропейское» окончание мужского рода: můη–us – 1) бык, 2) рога.

В тюркских словарях отложились все возможные варианты консонантизма имени быка, выступающего в качестве корневой части в производных типа:

II – bulan, bolan – 1) олень, 2) лось.

III – buzla, bozla – 1) мычать, 2) реветь, 3) кричать и др.

…И, наконец, ещё об одном понимании знака «копья». Мы рассмотрели: bůη–ha &gt; bůha – 1) «не бык», 2) «малый бык», 3) «малорогий», 4) «безрогий»…

Пятая семантическая позиция выражает толкование протомонгольского грамматиста: buh – «бык», buha – «олень» (монг.). Единственная пара антислов, сохранившихся в одном языке. Монгольский грамматист, наблюдая сложный знак, увидел предметное значение: 5) «многорогий».

Прототюрки заимствовали это слово дважды. Первый раз в период, когда в их языке действовала гармонизация гласных шумерского типа: buha &gt; buhu – олень (общетюрк.).

В другой раз: buha &gt; buka, buha, puha, bua, puga, bucca, byka – 1) «олень–самец», 2) «бык» (общетюрк.). (Хотя в тур. диалекте Севортян находит: buka, buha – «дикая корова»4.) Из тюркского – в иранские и кавказские языки.

В банту, вероятно, соответствует mbogo – «буйвол» («большой бык»).

В тунгусском: muha, moha – 1) «бык», 2) «самец», 3) «мужчина»

1) См. об этом фонетическом законе в книге «Язык письма». Стр. 188.

2) Ttistano Bolelli, Dizionario etimologico della lingua italiana. Milano, 1994, стр.295.

3) Giacomo Devoto. Dizionario etimologico. Firenze, 1968, стр.275.

4)Э.В.Севортян «Этимологический словарь тюркского языка», М.1978, т.2, стр.237

Язык племени Быка

Рассматривая слова из самых отдалённых друг от друга языков – видишь их, подчас, полное материальное и морфологическое, и фонетическое соответствие. Словно это лексемы из диалектов одного языка. Или, по крайней мере, одной языковой семьи. Уместно подразумевать причинностью таких неслучайных сходств – весьма давние контакты языков. Но впервые, собрав их в одно лексическое гнездо, мы вправе предположить и другое – восхождение их из общего источника – диалектов праязыка человечества. Тогда возраст этих образований, а значит и знаков первоиероглифического письма необыкновенно возрастает. Слово и письменный знак творились в условиях взаимозависимости в одни времена.

Каждое «национальное» языкознание переживает этап поисков отдалённых родственников в доистории. Используя приемы традиционной компаративистики, до сих пор предпринимаются упорные попытки доказать генетическое родство, например, тюркских языков с шумерским или языками американских индейцев – майа, инков, ацтеков…

И авторами таких гипотез выступают не только «местные тюркологи». Первым высказал предположение о родстве индейских наречий с тюркскими уругвайский лингвист Б.Феррарио, выступивший на XIX Международном конгрессе востоковедов в Риме в 1935 году.

Его дело продолжил шведский языковед С.Викандер работами, посвященными сравнению «алтайских языков» с языком майа (1967, 1970, 1972 г.г.).

О связях шумерского с алтайскими заговорили ещё раньше.

Немецкий исследователь Ф.Хоммель сначала был противником такого сближения, потом стал активно поддерживать гипотезу о генетическом родстве этих языков (1884, 1886 и далее).

В нынешнем столетии наиболее серьезную оценку работам, посвященным возможным родственным связям шумерского языка дал Б.Ландсбергер (1942 г.). При этом он не соглашался с критиками Хоммеля, которые отнесли к случайным совпадениям такие параллели как шум. dingir – «бог» и тюр. tengri – «небо», «бог».

Он склонен был считать, что шумерский язык значительную часть своей лексики почерпнул из языка–субстрата, на котором говорили древнейшие обитатели Двуречья (Тигра–Евфрата), создавшие местную культуру, важные элементы которой восприняли пришельцы – шумеры. Лансбергер полагал, что слово dingir шумеры заимствовали из языка покоренного этноса, в который могли входить и прототюрки.

Это решение (культурное, а не генетическое родство) представляется наиболее продуктивным. В таком родстве (более тесном или отдалённом) состоят все языки мира.

Они генетически родственны изначально, как ветви могучего древа, возросшего из малого семени – праязыка человечества. История языков состоит из нескольких уровней. Самый нижний – общечеловеческий праязык («племя Быка» – малое человечество, несколько сот или тысяч особей). Далее – Диалекты праязыка (м–Диалект и б–Диалект). Потом – диалекты Диалектов (деление в геометрической прогрессии). Разрастался род человеческий, дробился на отдельные рои, которые мигрировали, осваивая планету. В тысячелетиях самоизоляции и ограниченного общения формировались языки этносов. Новые этапы миграции приводили к столкновениям, скрещиваниям и в итоге – к языковым союзам, где нарабатывались общие лексические и грамматические богатства. Языковая семья (типа – «славянская», «германская», «тюркская» и др.) стадиально более раннее явление, нежели языковой союз – «индоевропейский», «алтайский», «семито–хамитский» и др.

Идеалистические попытки реконструкции «праалтайского» (откуда – тюркские, монгольский, корейский, японский) или «индоевропейского праязыка» (из которого, якобы, выросли более мелкие семьи – славянская, германская, романская, индо–иранская и т.д.), на мой взгляд, сродни трудам одного знакомого геолога, потратившего жизнь на поиски месторождения самородной бронзы.

Обобщение современных объемов накопленного материала позволяет рассматривать историю языков планеты объёмно, во всех ракурсах. Мы увидим, что грамматическое чередование префиксов o–i («единственное число – множественное число») в африканских языках семейства банту (например, o–tondo – «корзина», i–tondo – «корзины») вполне соответствует чередованию постфиксов o–i («единственное число – множественное число») в итальянском (uom–o – «мужчина», uom–i – «мужчины») и чередованию внутренних флексий u–i («ед.ч. – мн.ч.») в английском (foot – «нога», feet – «ноги»). Я.Гримм в «Немецкой грамматике» (1822 г.) посчитал, что внутренняя флексия в германских образовалась под влиянием внешней (fot–i &gt; fit). Таким образом, грамматическое (сознательное) чередование было объяснено как фонетическое (бессознательное) изменение звуков слова. Это толкование со временем возведено в ранг аксиомы: других версий в германистике просто не появилось.

Языки банту допускают и внутреннюю флексию: muuto – «река», miuto – «реки» (мабиха). Если в слове уже есть i, то, тем не менее, во мн. числе происходит та же реакция: muti – «дерево», miti – «деревья» (ньямвези).

Я.Гримм всего этого мог не знать: языки банту в его время ещё не изучались. Но лингвистам ХХ века африканские материалы уже были доступны и явные грамматические соответствия должны были стимулировать сопоставительное изучение афро–евро–азийских языков. Результатом может стать реконструкция некоторых фонетических и морфологических состояний общечеловеческого праязыка: ů – 1) муж.род, 2) ед.ч.; i – 1) жен.род, 2) мн.ч. Заднеязычная фонема механически развивалась в u, o, a. Переднеязычная в e, ia(ä).

В древнеиндийском постфиксы -a (м.р.), — i (ж.р.). Например, pudr–a – «сын», pudr–i – «дочь».

Опираясь на примеры отражения восстанавливаемой системы в европейских и африканских языках, мы можем предположить, что предформа санскритского показателя муж. рода была – ů.

Совпадение позднего производного – а (м.р.) с более древним – а (ж.р.) приводит в семитских языках к иному грамматическому результату оппозиции: bahra – «корова», bahri – «бык» (араб.). Неизвестный суффикс, противостоящий «известному», получает противоположное значение. (Но и это очевидное будет восприниматься не сходу. Людям науки свойственно отстаивать привычные стереотипы и это упорство часто усилено личными амбициями учёных, приверженных устоям.)

…Столь же интересным и продуктивным может быть сопоставление фонетических моментов. Например, в банту представлена сложная фонема mb (в языке чева – mbuzi – «коза, козёл», mbogo – «большой бык, буйвол»; в лунда mpembi – «козёл, коза», хотя pembe – «рог» и т.д.).

В большинстве языков банту искусственное происхождение начального сложного очевидно. Примеры из суахили: mchina – «китаец», mdochi – «немец», mkomunisti – «коммунист». В том же ряду – mbulgaria – «болгарин», mburma – «бирманец» и т.п.

На этом фоне mbuzi – «коза» (суах.) может восходить к buzi, а mbogo – «буйвол» к bogo.

В восточно–африканских языках банту сильно проявляет себя произносительная традиция м–Диалекта. Даже в кратком суахили–русском словаре (10 тыс. слов)1 лексемы, начинающиеся с «м-», размещены на сорока страницах, а для стартующих с «б-» хватило и пяти.

…Африканские языки представляют из себя богатый архив евразийских предформ.

Прототюркское bůl–n – 1) «телёнок» &gt; «детёныш» &gt; «юнец», 2) «олень», «лось». От bůl — «бык».

Представлено в тюркских: bulan – «лось» (каз.), bolan – «олень» (тат., ног., гагауз.). Но первично–переносная семантика закрепилась в закрытосложном ūlan – «юноша», «подросток» (каз., тат.), ohlan – т.ж. (тур., азер., узб., уйг. и др.). Когда редуцировался начальный смычной? Помочь с ответом может и словарь банту.

Соответствует: mvulana – «юноша» (суах.).

Предформа этого слова могла быть ulan: «приставка» m-, употребляясь перед гласным, вызывает губную прослойку: mwitalia – «итальянец», mwasia – «азиат» и т.п.

[ В тюркских языках ещё живы «африканские воспоминания» – соперничество б/м.

Большой русский писатель в самый разгар перестройки приехал в братскую республику. Побывал на предприятиях, в аулах, кишлаках, с народом пообщался. Перед отъездом удостоился «аудиенции с чаем» у министра культуры.

После третьей рюмки гость поделился впечатлениями. Особенно его порадовало, что русским языком владеют в республике все от мала до велика. Но есть особенности. Почему–то многие любят парные слова. Вот он выписал самые, на его взгляд, интересные. Достал записную книжку: «чёрт–морт», «баран–маран», «оппозиция–мопозиция», «Ельцин–мельцин». Почему так?

Министр с сожалением пояснил:

— Культур–мультур не хватает.

…Во всех тюркоязычных странах от Якутии до Турции любопытствующего писателя ожидал бы такой чай–май, шашлык–машлык и прочий шурум–бурум. ]

…Формальную близость терминов из языков соседствующих можно объяснить недавним взаимообменом. Тюркские buza, moza, bura, puro – «телёнок, тёлка», несомненно, родственны греческому mozga – «тёлка, телёнок», и армянск. mozi – «тёлка, телёнок».

Но недавними контактами нельзя объяснить сходство евразийских форм с южноафриканскими mozi, mori – «телёнок, тёлка», mbuzi – «коза, козёл», mbogo – «бык, буйвол».

Здесь семантическое различие имеет не приобретённый, но, скорее, изначальный характер: оно, возможно, возникло в результате разных толкований письменного знака.

Одно такое допущение относит эти сопоставления к категории сверхдальних во времени, а не только в пространстве.

Географические расстояния в подобных случаях не являются решающим фактором. Арабы не так далеко размещены от Греции, Турции, Армении и Ирана. Однако, семантическое расстояние между приведёнными moz–a, moz–ha – «телёнок» и араб. moza – «коза» свидетельствует о возрасте слов, за ними десятки тысячелетий, ибо возникли эти формы и значения синхронно, независимо друг от друга в эпоху образно–символического письма: они – наследие, оставленное диалектами общечеловеческого праязыка. И морфология, и грамматический материал говорят об общей грамматике, лексике и, полагаю, о разновидностях общего образного письма.

(Кстати, араб. слово морфологически родственно исп. moza – «девушка», и семантически – ga–mus &gt; gamuza – «серна, дикая коза».)

…Если к этому собранию названий быка (и производных) при составлении словника 1–го тома прибавится большая группа лексем (тех же семантических классов) из языков Австралии, Полинезии, Америки, можно уверенно предсказать, что они будут соответствовать афро–евро–азийским.

Договор Первый

Панорама фонетического и семантического развития самоназвания мычащего животного в человеческой передаче, помимо всего, подтверждает правильность гипотезы, идущей со времен Руссо, о звукоподражательном происхождения устного языка.

Однако, эта гипотеза не давала ответа на основной вопрос: если «говорящие» субъекты природы могли быть названы их «самоназваниями» (му–у, мяу, гав–гав и т.п.), то как получали имена немые объекты – стихии, явления и предметы?

Вопрос разрешается, если предположить, что звукоподражание взаимодействовало со знакоподражанием. Появляется все больше оснований думать о том, что графический знак на очень раннем этапе стал ведущим элементом словообразовательной модели: «знак + название знака + толкование знака = слово–понятие» (З + Н + Т = Слово).

Эта модель действовала в культурах, пока существовало образно–символическое письмо (первоиероглиф).

můη / bůη – «бык». (Слово звукоподражательного происхождения.)

Но тот же знак написан на ночном небе Африки. Месяц – это небесный бык. И на светило переносится название письменного знака: můη / bůη – «месяц» («луна»). Это уже слово знакоподражательное. Первый немой объект, получивший название «говорящего» существа. Когда забываются исходные значения, знак толкуется в новых поколениях (или в заимствовавших диалектах) и наименование получает другие смыслы, в зависимости от степени поэтического воображения жрецов, в чьем веденьи находились все унаследованные или приобретённые символы и их названия. Художник теперь копирует воображаемое, а не натуру.

Полисемия первоиероглифа обусловила активное словотворчество.

[ По образу месяца, плывущего по чёрному морю неба, была сделана ладья и в каком–то из пяти тысячах языков и диалектов обязательно сохранилась первая форма её названия, происшедшая от můη / bůη.

К этому разряду можно, например, отнести тунгусское слово: mongo – «лодка» (эвенк., нег.), moηos, moηō – «лодка», «корыто» (сол.).

Предметные толкования появились позже остальных, когда в поколениях забывалась начальная семантика. Словообразовательная модель (З + Н + Т = Слово) породило большинство слов.

můη / bůη

I 1) бык, 2) месяц…

II 1) Муж–предок, 2) Родитель (Родительница)…

III Предметные толкования –

а) всё изогнутое – изгиб, крюк, поворот;

б) изгиб реки &gt; вода, изгиб береговой линии &gt; бухта, залив, змея;

в) след копыта &gt; след, нога &gt; пять…

Изменялась форма знака и семантика названия менялась соответственно. В тунгусских языках есть слова, явно продолжающие тему můη. В одном случае mū — «вода». (Знак был, вероятно – «речная излучина» &gt; «река» &gt; «вода» или . Сравните др. — кит. иероглиф «вода»). И омоним: mū – «обруч», «обод шаманского бубна». (Здесь, несомненно, отражение «полной луны».) И в производные проникают образы протоиероглифов: murū – «река», muru – «обходить идти вокруг», «вырезать круг». ]

При переходе к образно–натуралистическому иероглифу словообразовательная модель утратила главное – полисемию знака. Он теперь не требовал толкования, в нём был раз и навсегда закреплён только один смысл. Например, (др. — ег.). Эту рогатую голову ни с чем более не спутаешь – ни с луной, ни с лодкой, ни с ямой–впадиной, ни со следом копыта, ни с изгибом речного русла, ни со змеёй и др. Это только бык.

Эпоха словотворчества, в основном, завершилась при переходе от образно–символического письма к образно–натуралистическому.

…Образно–символическая иероглифика была известна всем первобытным культурам. Без неё не состоялся бы ни один язык. Ни словарь его, ни грамматика. По мере обогащения устного языка объективная потребность в первоиероглифике угасала. Человек уже мог обходиться звуковой речью – системой звукового письма. От первоиероглифики остались отдельные, часто овеществлённые знаки. Они воплотились в предметы, в фигуры орнамента, в племенные гербы.

Но чтобы собрать возможно полно материалы для 1–го тома, мало заглянуть в словари и поискать названия рогатых и безрогих травоядных, начинающиеся на б- и м-. Таковых осталось не так уж много. Тому, кажется, есть две основных причины.

I. Двусмысленность иероглифа 1) «бык», 2) «месяц, луна» и, следовательно, двусмысленность вариантов его названия заставляет жрецов Диалектов договариваться. Результатом первого общественного Договора стало присвоение каждой из двух форм по одному значению: bůη — «бык», můη – «месяц (луна)».

В языках, доступных нашему обзору, нет ни одного названия быка, начинающегося на «м-» (но много – на звонкий смычной: bōs, bous, bull, böf, bubalus, buh, byk, buka и т.д.). Крайне редко встретишь название ночного светила, начинающееся на «б-» (англ. moon – «луна, месяц»; month – «месяц» (период времени); нем. Мond – «месяц, луна»; Мonat – «месяц» (п.в.), иран. muh, moh, mah – 1) «месяц (луна)», 2) «месяц» (п.в.); др. — инд. mās – т.ж., абаз. masa – т.ж.

Даже с др. степенью вокализма: mensis – месяц (лат.) &gt; mesis – месяц (слав.); meis (греч. — ион.), mena (гот.), mene (тохар.В.), mi (ирл.) и т.д.1

Если в каких–то диалектах и сохранилась в названии быка м–форма или в наименовании месяца–луны б–форма, мы к ним можем относиться как к реликтам преддоговорной эпохи. Например, в качестве основы глаголов и производных имен смогли уцелеть обе формы в одном значении. Ср. букати = мукати – «мычать» (слав.), buzaw = muzaw – «телёнок» (тюрк.).

Аварский словарь являет пример подчинённости Договору: название быка и производные начинаются со звонкого смычного (бугъа – «бык», боц|и – 1) «скот», 2) «имущество, состояние», баси – «бычок», мн.число – бусби); название ночного светила – с альтернативного согласного (моц| – 1) «месяц, луна», 2) «месяц», «период времени»). Поддерживается англ. bull – «бык», moon – «месяц, луна».

II. а) Начальный «м-» проявил высочайшую стойкость по сравнению со своей альтернативой. В м–форме развитию подвержен конечный согласный во всех языках, с любой направленностью первичного слога. Начальный не изменён:

můn — můl — můr

můη

můng — můg — můž — můz …

můng

můnx — můx — můš — můs …

můnk — můk — můč — můth' …

Схема развития б–формы значительно сложнее. (Полные таблицы будут подготовлены в Материалах к Словарю.)

bůn — bůl — bůr

bůη

pů — fů — wů — ů — hů — ů

bůnh

bůng — bůg — bůž — bůz

bůnx — bůx — bůš — bůs

bůnk — bůk — bůč — bůth

Как видим, в схеме развития б–формы появляется центральная ветвь – оригинальное направление (утрата начального согласного), которого не избежали ни одно из звеньев таблицы.

bůη &gt; … &gt; ůη

bůnh &gt; … &gt; ůnh

bůg &gt; … &gt; ůg

bůs &gt; … &gt; ůs

bul &gt; ůl и т.д.

[ Важнейшая закономерность! её следы – во всех языках. Вполне возможно допустить, что глагол uga – «мычи» (банту) когда–то звучал buga. Благодаря этой особенности продуктивность б–формы повысилась в десятки раз. И терминами искомого класса оказываются закрытосложные oš – «бык» (угро–перм.). С аффиксом уменьшительности oška – «бычок, телёнок, тёлка» (т.ж.).

На Северном Кавказе: us, os – «бык» (удин.). Знак быка ůs как показатель мужского рода будет участвовать в утраченном иероглифическом письме индоевропейского союза2. Его название станет суффиксом существительного мужского рода -us (лат.), — os (греч.), — as (др. — инд., др. — прус., лит.), — s (лтш.).

В каком–то индо–ирано–германском союзе возобладает диалект, прослаивающий долгий корневой гласный. Вторая, безударная доля разбитого долгого редуцируется ( ē &gt; ehě &gt; eh). Ср. нем. sohn – «сын», nacht – «ночь», mehl – «мельница» и т.п. Думаю, в таком диалекте переднеазийское числительное ůt’ – 8, (ср. арм. ut – 8) обрело ларингал acht – 8 (нем.), oct–um – 8 (др.лат.) &gt; octo (лат.) и т.д.

В такой среде возникло tigr – «стрела» (иран.) из tīr – «стрела» (шум.). И, полагаю, – oks – «бык» (нем., англ. и др.) из ōs – «бык», как и ohšo – «бык» (д. — в. — н.). Предформа: bōs.

…И целый разряд терминов древнеиндийских: us – «бык», us–tar – «рабочий буйвол, рабочий скот», uks–an – «дикий буйвол»3; и т.д., др. — иран. uhšan – «бык», тохар. В okso – «бык», «вол». Не чужды этому разряду и тюркские: ogus – «бык» (якут.), oguz (кум. диал.), ouz (тур.). В большей сохранности умлаутный антоним:

ögüz (öküs) – не бык

«корова»

«крупный рогатый скот» (тур.)

«вол»

«общеалтайского» и более распространения. Интерес представляют ротированные формы: ůker, hůker — 1) «корова», 2) «бык» (монг.), húkúr — «корова, рог.скот» (тунг.), ökör – «рог.скот» (венг.), văkăr – «корова» (чув.), bakra – «корова» (араб.) и т.д.

Прав Г.Вамбери, связывавший ökůz с ökůr, ögůr – «мычать» (Vambery, 208). Там же он предполагал, что оба эти слова содержат тот же корень, что и buha – «бык» (с потерей начального смычного). Алтаисты, вообще, полагали, что источником всех приведенных форм была искусственно восстановленная праформа pökör. Но утрата начального смычного не была прослежена как закономерность. Так и остается в науке рядовой случайностью. Иначе бы многое объяснилось из того, что сегодня кажется загадочным в «национальных» науках.

…В турецком и гагаузском: ben – «я». В остальных тюркских – men, män. М–форма (men, min) сохранилась во всех угро–финнских, за одним исключением: en – «я» (венг.). Теперь этимолог имеет основание предположить предформу венгерского местоимения – ben. И не только венгерского. К этой категории относимо и en - «я» (майа). ]

б) Попадая в среду с инерцией открытого слога, лексема обретает протетический согласный: ůη &gt; hůη – бык. (Ср. картвел. gan – «бык».)

Закономерность, которую можно выразить формулой b- &gt; h- (губной/гортанный) хорошо подтверждается в языках семитического типа: Bilgameš – имя главного героя шумерского эпоса. Дословно – «Мудрый (Знающий) муж (герой)».

Эпос заимствован аккадцами (древние семиты) и они произнесли Gilgameл. (Значение при этом не изменилось.) Значит, была промежуточная закрытосложная форма: ilga–meš.

…Подтверждением высокой прочности «м-» и разрушаемости «б-» могут служить армянские парные слова: mair – «мать» (ma–ti–r), hair – «отец» (pa–ti–r)4. Промежуточное закрытосложное air тоже сохранилось в армянском словаре с попутным значением «мужчина».

Знание этой закономерности и закона перестройки слога необыкновенно расширяет возможности этимологии. Исследователь в состоянии восстановить цепочку развития, имея в распоряжении одно конечное звено. Например, garn – «ягнёнок» (арм.), указывает на основу греческого arnaki – «ягнёнок», arnos – т.ж. (др. — греч.). И возрастает вероятность предформы barn – 1) «телёнок», 2) «баран», 3) «ягнёнок». Мы отмечаем возможность ещё одного варианта отрицательно–уменьшительного суффикса: — n.

Окончания латинского hora – 1) «время», 2) «час» и греческого horn (hronos) – «время» взаимозаменяемы. О подвижности этого элемента структуры поведает сравнение ит. — исп. ora – «час» (ůr–a) и англ. houre – «час»(a–ůr). В результате выстраивается цепь развития б–формы:bůr–a &gt; půr–a &gt; … &gt; ůr–a &gt; hůr–a… Почти все звенья наличествуют в словарях: pora – «время» (слав.). И синонимичная м–форма уцелела в необъятном латинском: mora – «время», «период времени».

[ О законе перестройки слога (ПС) впервые было заявлено в 1975 году в книге «АЗиЯ». Если бы учёные критики вместо политики разглядели в ней хотя бы это предложение и проверили его экспериментально, то за прошедшее время «история слов» продвинулась бы от гадательности к «истинному значению». Так переводится термин «этимология». ]

В двухтомном труде «Индоевропейский язык и индоевропейцы» Гамкрелидзе и Иванова, наконец, приводится доказательство того, что индоевропейцы имели отношение к шумерской, пока ещё самой древней из датированных цивилизаций. Подтверждением сего служит древнеиндийское слово go – «крупный рогатый скот», «бык», заимствованное, по мнению авторов, из шумерского языка, где отмечено gu – «бык», «крупный рогатый скот».

Учебники языкознания учат – совпадение форм и значений слов из разных языков не всегда говорит о родственности этих лексем. Это справедливое правило в данном случае, по–моему, было нарушено. Слова сопоставлялись без учета фонетического развития каждого. Иначе бы увидели, что эти формы произошли от разных источников независимо друг от друга.

Единственно общее, что их объединяет – обе стали результатами процесса перестройки слога.

В позднешумерском (II тысячелетие до н.э.) действительно gu – «бык», но в среднешумерском ещё gud – «бык». История: bůd &gt; … ůd &gt; hůd.

Источник санскритского термина был, по–видимому, иным gůη (история: bůη &gt; ůη &gt; hůη). Откуда и открытосложный термин go – «бык», и производный gona – «вол» (санскр.).

Морфологическая схема, скорее всего: gůη–a. Семантическая история: «не бык» = «малый бык» = «убитый бык».

Морфологически и фонетически соответствует первичному bůη–ha.

…Одно из заданий для курсовых или дипломных работ будущих компаративистов: используя словари самых различных языков мира, выстроить пары родственных слов, начинающихся с губного и гортанного согласных.

1) Только в индонезийском bulan – «месяц, луна». Возможно, сопоставимо с тюрк. bulan – «олень, лось» («бык»).

2) Термин евразийца Трубецкого, который ещё в 1927 г. заявил, что «союз» точнее «семьи».

3) Формант -an в названиях диких животных (млекопитающих, птиц, рыб) весомо представлен ныне только в тюркских, в индоевропейских встречается только в реликтовых примерах.

1) О чередовании i / di, ti / d, t см. «Язык письма», стр.227. Это чередование констатировано только в тюркских. Но следы его можно отметить и в др. — егип., шумерск., индоевропейск. Наглядный пример : pudra – «сын» (др. — инд = puira &gt; puera – «девочка» (лат.). Повлияло «женское окончание». Отсюда – puer – «мальчик».

Баран–боров–барс

Для исследователей «итальянского рефлекса» (превращения стыка согласных в долгий слоговой) интерес представит цепочка фонетического развития, которая мне представляется вероятной: bar–ha &gt; bar–a &gt; bahr–a &gt; barra…

(Соответственно дублируется линия развития м–формы.)

Тогда в одном лексическом круге оказываются как близкородственные a–mar – «телёнок, детёныш» (шум.), mar–a – т.ж. (др. — сем.), mar–ka – «ягнёнок» (тюрк.), barra – «ягнёнок», «баран» (др. — иран.), barra – «овечка» (исп.), bakra – «корова» (араб.), va–kar – «корова» (чув.), kar–va – «корова» (общеслав.). Но и — baran (слав.).

Каким был знак, объединяющий все эти слова? Определить это помогают названия предметов, имеющих характерную и, возможно, неслучайную форму. Прежде всего, интересны термины, могущие некогда значить – «монета». Это германское mark — «марка» (денежная единица) и турецкое para – «деньги».

Какой первоиероглиф послужил праобразом монеты? В «Языке письма» высказано предположение, что таковым мог оказаться знак, который в иероглифических письменностях от Египта до Китая и дальше изображал солнце: ra – «солнце» (др. — егип. III тыс. до н.э.), re – «солнце»(др. — кит. II тыс. до н.э.) &gt; (начиная с середины I тыс до н.э.); kiη, king, kin – «солнце» (майа).

…Этимология египетского названия солнца становится возможной, если принять во внимание способ искусственного палиндрома для получения антислова:

bůr &gt; ůr (&gt; ar)

1) ha–bůr / bůr–ha &gt; a–ůr / ůr -a

(ha–můr) / (můr–ha)

И палиндром: 2) růb &gt; rů

Может быть, и «рупь» (рубль), и индийское «рупия» когда–нибудь станут рассматривать в одном ряду, в связи с восстановленным перечнем наименований этого мирового символа солнца, помогшего сотворить первые солнечные часы [ pora – «время» (слав.), ora – «час» (ит., исп.), hоra – «время», «час» (лат.), mоra – «период времени», «время» (лат.), hour – «час» (англ.), hronos – «время» (греч.). ], назвать ураганы (вихри, вьюги, циклоны) [ buran, buraan, urahan, purhan, purga – «циклон» (тюрк.), buria (слав.) и т.п. ].

Точка в круге подсказала значение слову Póra – «точка, малое отверстие в коже, пóра» (нем.).

Но в качестве знака солнца этот иероглиф знали предки кавказских народов: mal–ha &gt; marha: malk – «солнце» (чеч., инг.), mark – «солнце» (чеч. — акин.), mara — «солнце» (абаз.).

Знак этот, я думаю, отразился в форме ритуальных хлебцов и хлебов славян–солнцепоклонников: баранка – , коровай, каравай – и, наверное, в консонантной форме bъlъn &gt; bъlьn – «блин».

Славяне тоже пытались назвать точку в круге, как графическое выражение понятия «часть целого», «кроха». Для этого использовали прием метатонии: porá – «время» (общее название сложного знака),

pъrah

póra &gt; pórah

– «точка» &gt; «мелочь», «пылинка»

poroh, poroš

Восточно–славянская полногласная форма ближе к общеславянской предформе, которая отложилась в германском словаре.

[ С неопределённым артиклем конструкция to prah попадает в тюркскую среду, где превращается в лексический монолит toprah, toprak – 1) «прах, пыль», 2) «земля» (др. — тюрк., тур., каз. и др.). О новой в этимологии теме «Невидимые артикли» не раз говорится в «Языке письма». ]

Одно из самых оригинальных направлений толкования этого иероглифа «Небыка» (телёнка, коровы, барана, ягненка, лошади) породит ассоциация с «пятаком» свиньи. Первый след проложили славянские словотворцы:

borow

bůr–a &gt; boraw

bъraw

Значения путаются. В сербском и хорватском брав – 1) «овцы», 2) «кастрированный кабан, боров». В русском – боров – «кастр. кабан». В чеш. brav – «скот». Словацкий – brav – «боров».

(Фасмер: «Родственно д. — в. — н. barug, barh, нов. — в. — н. Borch. Славянское слово … связано далее с др. — инд. bharvati – «жуёт, ест», т.е. жвачное животное» I 195.)

Большое распространение получила другая форма названия кабана–свиньи: por–ha &gt; porca – «свинья» (ит.), porcus (лат.), pork (англ.), porkos (греч.), purs (иран. — курд.), pōrs – «свинья» угрофиннск.: pōrs (ненец.), pores (манс.), pureš (хант.), pers’ (коми), pars’ (удм.), porsas (финн.).

пороз – «кабан»

В славянских pors’

порось(онок)

И вариант знака bors – истолковался как «пасть и пятно» &gt; «пятнистый хищник»; «пасть и знак увеличения» &gt; «большой хищник». Уточнения в наши толкования могут внести и borz – «волк» (чеч., инг.), и bars – «барс» (тюрк.).

Козёл

Семантические соответствия «корова = телёнок = баран (овца), козёл (коза) = лошадь» помогают в исследовании и славянского слова козёл (рус., укр.), козьлъ (ст.слав.), козлац (серб. — хорв.), kоzél (словен., чеш., слвц.), koziol’ (пол., в–луж.), kózol’ (н. — луж.).

Фасмер II 278: «Связано с коза; производное с архаичным суф. – ьlъ. См. В.Шульце…». Странный непроизносимый суффикс (l в окружении мягкого и твёрдого знаков) непонятной функции, без указания других случаев его применения. И статья коза, к которой отсылает Фасмер, не поможет: «По мнению Мейе (…), здесь представлено протетическое k-, ср. др. — инд. ajas – «козёл», ajā – «коза», ср. — перс. azak – «козёл», лит. ožys – «козёл», родственных славянскому слову. Брюкнер (262) предполагает родство коза с лит. ožka – «то же» при условии метатезы. Во всяком случае, к- было уже в праславянском» Фасмер II 277.

Морфологически ožka – «коза» (лит.) соответствует угро–перм. oška – «телёнок, тёлка» (уменьшительная форма от oš — «бык»). В период утверждения категории грамматического рода в языках индоевропейского союза название малого рогатого автоматически попало в разряд существительных женского рода, и выделяется ложная основа, от которой образуется термин мужского рода ožуs.

В литовском служебный элемент слова часто открывается гортанным протезом (как в Per–cunas, по сравнению со славянским Per–un).

Полагаю, что литовскому ož–ka морфологически соответствовала протославянское ož–a &gt; kož–a &gt; koza – «малый рогатый» (до введения грамматического рода).

[ Фасмер, со ссылкой на Мейе, Зубатого, Лиден, Уланбека, Бернекера производит славянское кожа от коза. То есть, по мнению упомянутых исследователей, кожа от праславянского koziā – «козья (шкура)». См. Фасмер, II 277).1 ]

Таким образом, и литовское ožka и угро–пермское oška – «бычок», и славянское koza восходит к общему истоку boš–ka (bož–ka) и потому морфологически родственны упоминавшимся buza, boza, muzō – «бычок, тёлка» (тюрк.), mozga – «тёлка» (греч.), mozi – «бычок, тёлка» (арм.), mozi, mori – т.ж. (банту), mbuzi – «козёл, коза» (банту), moza – «коза» (мальт. — араб.).

…Теперь находит свое лексическое гнездо и тюркское kozy – «ягнёнок» (koz–i).

…Морфологическое соответствие: koz–a = koz–ul’ того же разряда, что buh–a – «телёнок» (дарг.), «баран» (манж.) = buc–ul – «телёнок» (лат.).

Из двух диалектов поступили в протославянский термины «коза» и «козёл», обозначавшие один и тот же смысл – «малый рогатый». Когда в славянском принимается категория грамматического рода, обеим формам нашлось применение.

…Этимологическое исследование на уровне праязыка можно считать корректным, если по ходу восстанавливается знак. В любом другом случае возрастает процент гадательности при определении «истинного значения».

В словаре «1001» каждая статья будет включать в себя реконструкцию первоиероглифа. В рассматриваемом случае из возможных вариантов знака «малого рогатого» для обозначения именно козы (козла), вероятней всего, использовали остроугольный:

1) koz–a, 2) koz–ůl’, 3) koz–i, 4) koz–n.

Варианты праформы основы: moz-, boz-.

Протороманские образования (с уменьш.суф. -ül’; -el) узнаются в слав. козёл, косуля и араб. газель (фр. gaselle). Более раннее значение у персицкого gusale – «телёнок», «тёлка». В этот же круг напрашиваются производные от фонет. варианта kath–el (kath–ül) – 1) телёнок &gt; детёныш любого животного, 2) «малый рогатый». (Сравните: hatele – «коза» (ср. — в. — н.), hatle – т.ж. (швейц. — нем.), catulus – 1) «детёныш», 2) «щенок», catellus «пёсик» (лат.), catel – «детёныш» (умбр.). В др. — исл. hathna – «козлёнок» (контаминация значений «коза» и «детёныш»), cucciolo – «детёныш» (ит.).

[ В тюркско–слав. среде для обозначения понятия «детёныш» употребляется форма с другим суффиксом: kůth–i. Ср. kozy, kuzy – «ягнёнок» (тюр.), кутя, кутёнок – «щенок» (слав.). Термин koti – «детёныш» совпал с глагольной формой: koti – «рожай» (о животных), «котиться», «окот» – об овцах, козах, зайцах, куницах и т.д.

Регрессивная ассимиляция (kůt–i &gt; küti, köti) ощущается в тюркских: küčik, küčük, kiši – 1) «щенок», 2) «детёныш», 3) «маленький». ]

1) Слово кожа фонетически первичней, чем коза. Ротированная форма – кора, скора, шкура в составе речевой билингвы скор+лупа. С другим суффиксом koû–i &gt; kori отмечаем в латинском corium – кожа, скорлупа, шкура.

Выводы

(Из рассмотрения материалов I части.) Назову главные, на мой взгляд.

Арсенал средств этимологического метода, основанного преимущественно на системе установленных фонетических соответствий, должен быть дополнен:

I. Открывающимися фонетическими закономерностями, проявившими себя в диалектах праязыка человечества:

1) Механическое чередование б/м было присуще поначалу всем наречиям, вышедшим из праязыка.

2) «М» в начале слов более устойчиво, чем «б».

3) В тюркских констатируется чередование i/d,t. Такое же мы находим в индоевропейских, но уже дополненное промежуточным звеном: i/di,ti/d,t. Проявляет себя подобное явление в шумерском и др. — египет. Это первое и конечные звенья цепи развития «иоты» в слоге, открытом гортанным протезом: i–gi–dži(ži,či)-dzi(zi,ci)-di(ti)-d(t).

Прямое чередование i/d,t стало возможным в период раннебуквенного письма. Например, в лат. алфавите D – d, в др. — тюрк. D – j. Знак, встречаясь в словах, распространявшихся письменным путём, прочитывался в разных культурах по–разному. (Но при этом остальные буквы должны были читаться одинаково, что было возможно в разновидностях одного письма.)

4) Закон NLR – закономерный переход носового в плавный: N &gt; L &gt; R. Следы этого древнейшего явления проявляются во многих языках, хотя не во всех случаях и не по всех средах происходило такое. Например, en – 1) «бог, «владыка», 2) «наи-», «самый–самый» (шум.). В различных языках Древней Передней Азии носовой ведёт себя по–разному. В хурритском en – «бог», в урартском in – т.ж. Но в древнесемитском (аккадск.) – el – «бог», в древнеевр. – īl (в окончаниях библейских имен – Гавриил – «бог земли» и т.д.).

Развивается и семантика «господь &gt; «господин».

В латинском erus – «господин» (еn &gt; el &gt; er).

В германском: her – «господин».

В тюркском: er – «Муж», «Воитель», «Герой».

Судя по этой картине, носовой звук в сём слове не мог сохраниться до наших дней. Что подтверждает правильность убеждения, утвердившегося в науке: слово смертно; ни одно шумерское слово теоретически не может дойти до нынешних языков. Но в таком случае, надо доказать случайное, независимое от шумерского происхождение угро–пермского en – «бог» (коми и др.) и тюркских en – «наи-», «самый–самый !».

Значение «бог» в тюркских перешло на слово teηir, teηri, tengri, родственное шум. dingir – 1) «Венера», 2) «божество».

5) Поведение носового перед другим согласным обретает статус классификационного признака.

В одних языках возможны сочетания ng, nk, nt и т.д. В других носовой ассимилируется -nt- &gt; -tt-, — ng- &gt; -gg- и т.п. с дальнейшим опрощением: nt &gt; tt &gt; t, ng &gt; gg &gt; g… Полный механизм этого процесса в науке не установлен. Констатируются только конечные звенья -nt- &gt; … &gt; -t- и т.п.

В итоге вывод – «падение носового» – характерное, например, для большинства славянских.

Не систематизировано и следующее поведение носового – метатеза (перестановка) относительно соседнего согласного. Носовой стремится или стать следом за ним, или отслоиться от него ближайшим гласным: «бондарь» в укр. боднар, в пол. bednarz, в чеш. bednař.

Предформа: bender, прославилась в фамилии «великого комбинатора».

bond — bodd — bod

Исходное: bonth

… both

Балты и славяне знали bod, both – «рога», откуда – бодать – «колоть рогами», бости – т.ж. (рус.), боду, бости (ст. — сл., укр.), бода – «бодаю» (болг.), bůsti, bodu (чеш.), bode, bość (польск.). Родственно литовское bodau, badyti – «колоть». Вмешивается образ ямы – bedu, besti – «копаю». Латинск. fodio – «копать, рыть» (bodio &gt; podio). Продолжение: badi – «ложе, постель» (гот.), bed (англ.).

Отрицание горизонтальной чертой:

Напрашивается: 1) bod–ne, 2) bod–n, бодня – «кадушка с крышкой (рус., укр.), бадань – «чан» (серб., хорв.), bedna – «чан» (сеш.), bednia – т.ж. (пол.) и т.д.

Слово общеевропейского распространения: bodene – «чан, бочка» (ср. — нж. — н.), buden (др. — англ.), butin (д. — в. — н.) &gt; нар. латин. putina (фин.).

Но, скорее всего, основной элемент назывался ещё с носовым:

bůtti

bůnth–i

bůthni — bůtni, bůdni

С дальнейшим фонетическим развитием. В частности, нем. bütte – «кадка».

…Метатеза носового – закономерность, этимологам ещё неизвестная. Она помогает восстановить связь индоевропейского jagn – «баран» с др. — кит. jang – «баран», связанного со славянскими iunec, iunak – «телёнок». [ Здесь носовой отслоён гласным. Как в случае myng – 1000 (тюрк.), mnog, mnogo (слав.). Или king – «король» (англ.) &gt; knig &gt; kneg &gt; kniag – «князь» (слав). ]

II. Как видим, этимология не может обходиться лишь звуковым и семантическим рядами. При анализе постоянно проступают очертания геометрических фигур, отпечатанных в значениях слов. Палеография в слове – суть метода знаковой этимологии. Графемы, первоиероглифы – священные знаки были основной частью словообразовательной модели.

III. Вокализм праязыка признавал корневой ů и служебные гласные a, i.

IV. Сложные знаки, состоявшие из двух элементов – корневого (   ) и служебных ( • ), стали причиной и моделями морфологических и семантических соответствий.

můη / bůη

- «луна»

1)

můη–ha / bůη–ha

2)

ha–můη / ha–bůη

«не луна» &gt; «солнце» &gt; «день», «утро»

3)

můη–i / bůη–i

Ср. mānē – «утро», mānī (арх. — лат.)

4)

i–můη / i–bůη

По образу знака солнца создана бусина, игравшая роль символа веры, амулета–оберега, как ныне в христианстве нашейный крестик. Поначалу – «день», затем – «год».

Количество прожитых лет обозначалось числом бусинок в ожерелье. Тело уходящего Сына солнца осыпалось тысячами бусин. Скорее всего, – пожелание тысяч лет второй, загробной жизни. Китайская здравица вождям – ван суй! – «10 тысяч лет !» – ничто иное как продолжение той традиции. Это пожелание императору, уже завершившему свой земной путь.

Названия бус (ожерелий) отношу к классу самых древних слов, идущих из верхнего палеолита (50 тыс. лет назад). Именно тогда появились первые бусы. И нет никаких оснований полагать, что известные нам названия этих древнейших предметов образованы лишь в недавние века, как того требует признать современное языкознание.

Наименования бус–ожерелий отличаются только служебными частями, корень – общий:

monīle – «ожерелье» (лат.),

monole – «ожерелье, бусина, бусы» (тунгус.),

monisto – 1) «ожерелье», 2) «нагрудник из монет» (слав.),

manik – «бусина», manik–manik – «бусы» (индонез.),

mani – «драгоценность» (др. — инд.),

mončak, monšak, munčak, bunsak, – «бусина, бусы, ожерелье» (тюрк.),

busa (bunsa) – «буса, бусина» (слав.)

И металлические диски, проколотые посередине, получат те же наименования («луна + значок отрицания–уменьшения»):

monet – «монета» (лат. &gt; фр.),

money – «деньги» (англ.).

Традиция «монет с дырками» продолжалась почти до наших дней. Китайские медные монеты ещё несколько десятилетий назад нанизывались на ремешок. Египетские динары с отверстиями по центру известны нумизматам. Параллельно развивается мотив «золотой середины». Серебрянные монеты с золотым кружочком в центре. («Небо и солнце».) Затем золотую середину персонифицировали – золотой анфас или профиль Сына Неба, воплощения солнца украсил монеты. А потом и бумажные ассигнации.

Приведённый список требует пополнения. Охвачены ещё не все евразийские словари, совсем не представлены африканские, американские, полинезийские, австралийские термины. Но мы уверены, что новый материал только подтвердит наше предположение — названия бус появились в диалектах праязыка человечества и разошлись по наречиям планеты, дошли до нас в живых наречиях.

…Сложный знак подсказал идею внутренней флексии. Жрец–грамматист разместил название служебного элемента (’a, — i) внутри наименований основного элемента:

můη / bůη

1) m’aůη / b’aůη 3) miůη / biůη

2) mů’aη / bů’aη 4) můiη / bůiη

И самое радикальное решение – служебный гласный полностью вытесняет и заменяет собой корневой:

5) m–i–η &gt; meη.

В список доисторических «украшений» с полным правом претендует вступить исландское men — «ожерелье», морфологически соответствующее приведённым аффиксальным формам.

От бусины до колеса – такой путь развития инженерной мысли.

Поворотный механизм изобрели в этносе, грамматика которого признавала внутреннюю флексию: mů’in &gt; mohin &gt; mahin. Слово окончательно оформилось в диалекте, где появляется механический финальный гласный, открывающий слог: лат. māchina – «орудие, приспособление» &gt; фр. machine – «машина».

Вариант m’iůn &gt; mean &gt; mehan реализовался в греч. — атт. mēchanē – «поворотное орудие, приспособление», и в греч. — дор. māchaná. Откуда лат. mechanica.

Изменяется форма иероглифа – изменяется значение:

1) můη–ha / bůη–ha

2) můη–i / bůη–i

Какое возможно толкование варианта солнечного знака? Совмещаются понятия «тепло» и зрительная ассоциация – «ёмкость», «влага». Крест – «фигура человека».

Самые ранние из предметных значений: баня – 1) «сосуд», 2) «купол» (укр.), bânja – «ванна» (слов.), banĕ – «сосуд» (чеш.), banka – 1) «всё округлое», 2) «кувшин» (в. — луж.), banja – «кувшин» (н. — луж.), baja — «пузат. сосуд» (пол.).

Родственное: 1) bagno – «баня, ванна» (ит.), произношение – «баньо», 2) bain – «ванна» (фр.).

Другой вариант: bank – «скамейка на гребных судах» (голл., нем. Предформа: banka).

bank – «сосуд закрытый» (голл., нем.; предформа: banka).

Возможно, так выглядели первые банки–хранилища ценностей).

…В м–Диалекте тема купели выражается термином monša, munča – «купель», «баня» (тюрко–кипч.). Предформа: můn–ha. Сравните: monšak, munčak – «буса» (тюрко–кипч.)

Часть II

Горшки и боги

Первые предметы

Выделение жречества как высшей социальной группы связано с его ролью: жрец – носитель сакральных знаний, хранитель отьних обычаев, толкователь магических знаков и созвучий, доставшихся от предков. Жрецы были организаторами культов и творцами священных предметов, посвященных луне и солнцу. Они – первые изобретатели, инженеры, ремесленники, создавшие предметы по образу и подобию графических знаков. Бусина появилась в верхнем палеолите, монета – в неолите, колесо – в бронзовом веке. Все они порождены благодаря иероглифу – «солнце», прокатившемуся от Египта до Китая и дальше – в Америку.

На пути своем символ солнцепоклонничества отпечатался в мифах о мировом яйце, о пупе земли и самое позднее толкование знака – волшебное блюдце, по которому катается золотое яблочко. До этого необходимо было создать по этому проекту плоские круглые блюда и придать им глубокость, совместив этот «плановый» знак с «профильными» вариантами .

Древнекитайские мастера в деле воплощения знака «чаши с точкой» вышли вперед: они создали керамическое чудо – фарфор с прозрачным пятнышком. Секрет пятнистого фарфора бережётся тысячелетиями. Всем хорош саксонский фарфор – тонок, звонок, изящно раскрашен. Но посмотри чашку на свет – ни единого намека на пятнышко. Китайцы сохранили и точку светлую, и форму сосуда. Пиала – южный полумесяц.

Постулат Соссюра о произвольности языкового знака (формы и значения слова) нашёл применение во всех гуманитарных дисциплинах.

Швейцарский психоаналитик К.Юнг «постановил», что архетипы–первообразы, прообразы универсальных мифологических мотивов и сюжетов формируются в сфере «коллективного бессознательного» и реализуются не только в явлениях бессознательного (сны и т.п.), но и в мифотворчестве. В современной науке архетипическими (то есть бессознательными, произвольными) могут именоваться универсальные символы – мировое яйцо (  ), мировая чаша (  ), мировое древо (  ), мировая гора (  ).

Все эти образы не во снах привиделись, но являются изобразительными сюжетами–толкованиями знака солнца. Также и формы предметов материальной культуры (бус, монет, колес, поворотных механизмов, чаш, блюд, тазов, лодок, бочек и т.п.) не произвольны. Они суть воплощения форм священных знаков и поначалу выполняли роли обрядовые, ритуальные и лишь потом – обрели утилитарные функции.

Таким образом, в языке, мифологии, религии, в мире вещей – во всех областях культуры теория «произвольности знака» не находит подтверждения. Он произволен только до той поры, пока мы не открываем причинность явления – первоиероглиф.

Отныне, зная, что графема запечатлена в фигуре предмета, мы в состоянии восстановить вариант знака. Форму лодки и ложки подсказал вытянутый «полумесяц»: bůth. Жрец протогерманского племени создал плавающую посудину: boot — «лодка» (голл., нем.), boat (англ.).

В прототюркском письме этот знак обозначает мягкую прогибающуюся почву, болото, трясину: but, put, bat, pat – «погружаться», «погрязать», «тонуть» и т.п.

[ Первоначально, вероятно, – «топь». Севортян: «Наряду с глаголом bat в некоторых языках обнаруживаются следы именной омоформы bat» (II 78). Он приводит в пример и слово из казахского диалекта batla – «погружать» (в воду, в трясину). Суффикс -la в казахском языке образует глагол от имени существительного. ]

Вполне возможно, что такое значение могло быть подсказано более «глубоким» полумесяцем:

bůth.

Горизонтальная черта (или крест) привносит и свое название bůth–ha (bůth–hah &gt; bůth–ah). Тема болота продолжается: batkak – «топь, трясина» (тат. диал.), puthah (чув.), batak (тур., гаг., аз., караим.).

В поволж. и астр. говорах русских Даль встречает баткак – «болото, грязь». Фасмер в своем словаре приводит, на мой взгляд, родственные слова: бочага, бочаг – «углубление, наполненное водой, лужа воды в высохшем русле реки» диал. Соболевский пытается связать с бок («Slavia» 5, 44). Возможно, связано с мочаг – то же, ср. мокрый» I 202.

В других славянских языках не отмечены.

Знак описан с поразительной точностью – углубление, заполненное (водой):

Иероглиф подсказал идею закрытой ёмкости: бочка (bůth–ha). Мастер по производству бочек – бочар.

Связь с bottaha – «чан» (д. — в. — н.), boteche (ср. — в. — н.) и böttcher – «бочар, бондарь» от bütte – «кадка, бочка» (нем.).

Восстанавливается предформа названия ёмкости -

bůnd

bůnth

bůth

А ещё более ранняя: bůnh &gt; bůnth… Ср. бонга – «небольшое озеро» (олонец., петрозавод.), vonkka – «омут» (фин.). Без носового: bůh.

buck

– «чан» (англ.),

1)

bucket

– «ведро» (англ.),

2)

bücki

– «бочка, кадка» (швейц. — нем.),

3)

bütte

– «кадка» (нем.),

4)

buca

– «бочка» (лтш.),

bočka

5)

both–a

«бочка» (слав.),

bočva

бочка (рус., укр.), бъчва (болг.), бачва (серб., хорв.) и т.д.

Несомненно была европейская форма bond–a – «бочка».

К этой же группе, наверное, относится panki – «ведро, бадья, кадка» (фин.).

[ Задание: Выписать из всех доступных словарей названия ёмкостей, сосудов, впадин, омутов, трясин, начинающихся на б/м. Попытаться восстановить знаки. ]

И тогда слово финское bonga – 1) «озеро», 2) «омут», «глубокое место в реке» и тунгусское monga – «лодка» встретятся как варианты названия одного знака – «лодка», «озеро», – «омут», «глубокое место».

…Семантически слово развивалось и в отрыве от графического знака, отталкиваясь от предыдущего значения: чан &gt; ёмкость &gt; сосуд &gt; вместилище…

Если английское buck — «чан» соответствует названию графемы, то bûch – «чрево, живот» (д. — в. — н.) или bûc — «кувшин» (англос.) – значения позднего производства.

II

Не все названия сосудов–емкостей сохранили начальный смычной, как, скажем, – бутыль. Мы видели развитие «обезглавленных» форм: bůth–ůl &gt; ůth–ůl &gt; hůth–ůl… И в зависимости от формы знака колебались полученные предметные значения:

koth–ül’/ koth–el’ = koth–ka (кадка) = koth–i (кадь)

Возникающие ассоциации помогли словотворцам наречь закрытый сосуд, хранилище, ёмкость, торбу и многое другое.

Интересно покопаться в котомке русских говоров: котуль, котыль, хотуль, хатуль, хотомка, котма – «торба, таска, сумка» (псков., тверск., смол., олонец.) И другие аффиксы участвовали в морфологии названия этого знака.

Фасмер II 353: «Котомка. Трудное слово. По мнению Соболевского (РФВ 70, 82) от катать».

Когда будет освоен метод знаковой этимологии, найдутся более удачные параллели, чем сама по себе неясная основа глагола «катать». Например, кошель – 1) «сумка», 2) «запруда для ловли рыбы»; кошелка – «корзинка» (рус.), košulja – «корзина» (словен.).

Рифмуется с этой группой и котёл (пол. kociol, н. — луж. kosel, в. — луж. kotol). Ближайшие соответствия: kozan, kazan – «котёл», kazna – «закрытая ёмкость», «хранилище», «казна» (тюрк.), популярно возводимые к производным формам от kaz – «копать» (тюрк.)

Название того же иероглифа, но с другими «уменьшителями» (kodh–i, kodh–ha) развилoсь в наименования кадь, кадка – 1) «бочка», 2) «мера зерна» (рус.), кадка (болг.), kad’ (слвц.), kod’ (чеш., укр.), kadź (пол., в. — луж.), kaź (н. — луж.)

Соотносится с kad – т.ж. (др. — евр.) и греч. хадион, хадос – «ведро, кувшин».

…Предельно возможная материализация идеи «козёл–котёл» представлена в серии сакских котлов VI–V в.в. до н.э. Эти бронзовые котлы прочно стоят на козьих ножках с копытами. Никакой степной ветер их не опрокидывал.

Бурдюк и барка

Перемещение на север Африки помогло определиться с основными иероглифами. Письменный месяц повторил изменившуюся позицию ночного светила, прежний знак целиком перешел в распоряжение смысла «бык»:

můη – «месяц», «луна»

bůη – «бык»

Жрецы племён, где «бык» не узнавался, знак толкуют предметно.

…Большинство названий судов, сосудов, ёмкостей, впадин в земной коре и т.п. теперь должно содержать в начале b(p). В русском собрались из многих словарей названия искусственных и природных ёмкостей: бадья, бочка, бонд(арь), бочага (яма), бот (шлюпка), баркас, бриг, бригантина, баржа… Но самое древнее – «бак», происходящее от названия простейшего знака – buk – «бык».

Удивительную знаковость сохраняют испанские термины, произошедшие от названий класса Бык и Небык. Предметное значение соответствует названию животного. Пара может не уцелеть в одном словаре. Но компаративист, восстановив графические первообразы слов, увидит разность и родственность терминов. Мы рассмотрели moza – «коза» (араб.), moza, boza – «телёнок» (тюр.). А знак помогают восстановить исп. poza – «лужа» ( ), pozal – «бадья» ( ), pozo – «колодец» ( , ).

Скажем, исп. bota – «бочка», «бурдюк», вероятно, отвечало знаку «зачеркнутые рога» ( ), тюр. bota – «верблюжонок» – говорит об «опрокинутых рогах» ( ). Контаминация значений: «не бык» – «детёныш» – «верблюд».

Из других диалектов попадают в общеиспанский botin – «добыча» ( – «убитый бык»), bote – 1) «удар копьём», 2) «лодка, шлюпка, бот». ( – «рога и копьё», «лодка и шест»)

…Borro – «ягнёнок», borra – «овечка». Воспоминание о barra – 1) «ягнёнок», «овечка», 2) «баран» (др. — иран.). В соответствиях: marka – «ягнёнок, овечка» (тюрк.), mara – «телёнок, детёныш» (др. — сем.). Префиксальный строй: a–mar – «телёнок, детёныш» (шум.).

Знак мог быть и – «зачеркнутые рога», и «опрокинутые». Праформа: ha–můη / ha–bůη и můη–ha / bůη–ha.

В испанском уцелело архаическое camon – «свод» ( ). На этом примере хорошо прослеживается действие закона NLR: camalo – «верблюд» ( ), camella – «верблюдица»; camellon – «деревянное корыто для пойла скота» ( ), gamella – «корыто, бадья, чан», gamela – «корзина», camal – «бойня» ( ), camara – «палата, зал со сводчатым потолком» ( ). Соответствует лат. camara, camera – 1) «сводчатый потолок», 2) «свод»; camaro – «строить в виде свода».

Дальнейшее семантическое развитие знака свода – «хижина», «шатёр», «комната» (ср. рус. «камора», «каморка», «камера»).

Фонетически соответствует cabana – 1) «хижина, шалаш» ( ), 2) «овечья отара» ( или ).

Консонантизм испанского слова предшествует последующему названию свода: cupola – «купол» (ит.), cupula (исп.), coupole (фр.).

Считается, что романское слово произошло от лат. cupula – «небольшая бочка» (а затем – «бокал») См. Фасмер II 421.

Но знаковая этимология вносит уточнение: латинскому слову соответствуют горизонтально перечеркнутые «рога», романцы продолжили семантику перевёрнутых.

К латинскому знаку относимы фр. coupelle – «чашечка» и русское купель, формально соответствующая нем. kuppel — «купол».

Не восстановив знака, в этих тонкостях семантических противоречий не разобраться.

…Gamuza — «серна» ( ), capazo – «корзина», capacha – 1) «корзина», 2) «тюрьма» (Арг., Бол., Чил.). Воспоминание об узилище в виде закрытой ямы–зиндана.

…Я полагаю, что ягнят протоиспанцы изображали так: – borra, borro. Трасформация знака () и значение изменилось: burra – «ослица», burro — «осёл». Знаки под этими названиями продолжают жизнь в культурах следующих поколений и по форме иероглифов лепят из глины сосуды. Имя знака переходит и на предмет, и на материал: barro – 1) «глиняный сосуд для воды», 2) «глина», barrono – «лохань», barrera – 1) «шкаф для глиняной посуды», 2) «карьер, где добывают гончарную глину».

…В заключение этого краткого экскурса в историю предметов и их наименований применим метод знаковой этимологии к анализу известного международного названия судна barca (лат., исп., ит.).

Откуда и русское – баркас. Имеет отношение к нему и баржа (фр. barge). Знак, вероятно, был тот же, но форманты названия отличались: bar–ha = bar–i.

Копты, единственные прямые наследники исторических египтян, сохраняют древнеегипетское слово: bari – «лодка вёсельная». В др. — греческом: baris – «египетское гребное судно». Полагаю, что знак восстанавливается в виде – «лодка и весло», «лодка и шест». Позже могло перестроиться в – «судно и мачта». Это не сказалось на форме названия: brig (bar–i &gt; bar–ih &gt; brih) – результат синкопы.

…Горизонтальное размещение черты: – bаrrica – «бочка», barril – 1) «бочка», 2) «глиняный сосуд для воды» (исп.). Позже – баррелями будут измерять крупные объемы жидкостей. Ныне – нефти.

Словотворцы благодаря письменному знаку дают имена ёмкостям разных масштабов: barca – «лодка», barco – «судно», barquilla – «небольшой паром» и barquino – «бурдюк для вина» (исп.).

…Вспомним, что б–форма часто теряла начальный гласный: лат.barca &gt; … &gt; arca — 1) «ковчег, палубное судно», 2) «лук» (оружие) – несомненно , греч. barca &gt; … &gt; arca – «свод, арка» , тюрк. barca &gt; … &gt; arca – «спина» («лопатки и позвоночник»).1

Какое воздействие на материальную культуру оказывали знаки Быка и Небыка наглядно демонстрируют эти примеры, открывающие двери в мир забытых грамматических традиций. На дверях этих, как и положено, прибита подкова «рогами» кверху.

Таков был, вероятно, знак спины и в романской, и славянской образных письменностях. Об этом – в «1001».

Без «б»

Начальный смычной истирался до нуля, терялся издавна. Ещё в пределах праязыковой эпохи. Но, как видим, не во всех диалектах б–Диалекта это произошло.

Изменение формы простого знака происходило, вероятно, при письме на твёрдых материалах. Округлую линию было труднее вырезать на скальной или на деревянной поверхности, чем угол.

Но не все последующие поколения жрецов приняли и поняли такую условность в передаче традиционного знака.

Начинают преобладать переносные, предметные значения при его истолковании.

В шумерском письме, например, иероглиф «северный месяц» приобретает остроугольную форму, и значение – цифра «десять». В диалектах называется bůη &gt; ůη – un – hun – hu – u…

un, gun, u — «десять» (шум.).

В последний период развития шумерского письма (II тыс. до н.э.) это уже только u – «десять».

Тюрки сохраняют более ранние формы названия знака и семантику:

ůη — 1) «правое направление», 2) «десять».

Вероятно, знак использовался в письме и как указатель направления: 1) uм, oм — «правое направление» (общетюрк.), 2) uη, oη – «десять» (общетюрк.).

В десятках – an (togyz – 9, toksan – 90).

В древнетюркском алфавите нашли свое место и «мягкий угол», и «острый»:

u (o); an.

Это уже не иероглифы, а просто буквы, выражающие не слово–понятие, но только звук.

…В авестинском алфавите: – u.

…Если бы историки письма удосужились собрать на одной странице западные буквы – «u» (др.лат.) и восточные – «u» (шум., др. — иран., др. — тюрк.), давно бы объяснилась разность позиции знаков тем, что они выражали различное положение месяца на южном и северном небе.

Стало бы понятно происхождение греко–римской буквы – «о» – «полная луна».

И тогда история взаимоотношений древнейших алфавитов приобрела бы достойную сложность, потому как знак, выражающий самый древний гласный ů, расщепленный на латинские «u» и «о», не мог быть заимствован греками у финикийцев, ибо семитские алфавиты (финикийский, арамейский, древнееврейский) не обозначали гласных вообще. Генеральное значение слова в семитских определялось консонантным корнем (т.е. комбинацией согласных).

В семитском языке и письме для обозначения понятия, выражаемого иероглифом, применился бы консонантный корень bη. В языке майа теряли согласные, но «цеплялись» за сонантный корень ů. Он и выражал генеральный смысл – 1) бык, 2) месяц.

Это майа оставили в Древней Передней Азии знак с однофонемным названием: u – «месяц, луна» (майа). Развившееся из bůη ещё до Договора.

…Пройдёт не одно тысячелетие, прежде чем гениальному грамматисту придёт в голову простая мысль, подсказанная иероглифом с однозвучным названием. «Один знак – один звук». Родится принцип алфавитной письменности.

III

Буква – бывший иероглиф, образное значение которого уже не воспринималось. А из названия использовался по акрофоническому принципу лишь начальный звук (в языках с инерцией открытого слога), или конечный (в тюркском, где сильна была традиция закрытого – аб, аг, ад и т.д.).

Но пока ещё принцип алфавита не открыт, иероглифам с забытыми значениями присваиваются новые. Их наименования обретают новый смысл в зависимости от толкования.

Протошумерский иероглиф:

uη попадает в языки индоевропейского союза и толкуется предметно. Часть картины развития в разных средах:

ůn &gt; ůl &gt; ůr

bůη &gt; ůη

ůng &gt; ůg &gt; ůž &gt; ůz

ůnh

ůnx &gt; ůx &gt; ůš &gt; ůs

ůnk &gt; ůk &gt; ůč &gt; ůts

Не во всех наречиях праформа утратила губной согласный.

bůg

bůη &gt; bůnh &gt; bůh

bůx

bůk

начальный согласный сохранился только там, где проявилась сильная инерция открытого слога. И не всюду появляется гортанный протез, но только там, где осваивался закрытосложный вариант.

Например, немецкое bug – «крюк, изгиб». В английском hook – «крюк» (устное – huk). Полагаю, что предформа английского слова была закрытосложная – ůk, продолженная тюрк. ūk – «крюк, кривая жердь». И все три – протоанглийская, тюркская и немецкая, берут начало из общей bůη &gt; bůnh &gt; bůh.

…Знак месяца (луны) под названием ung в протогреческом был представлен в виде «полной луны»:

onk &gt; onkos – «шар, опухоль» (греч.).

В протокитайском «полумесяцем»:

ong &gt; hong – «лук» (оружие)

В древнекитайском иероглиф уже повторяет форму оружия того времени:

– hong – лук (II тысячелетие до н.э.). Ныне – gong. (Английское gun – «ружьё», может быть имеет такую же историю: лук &gt; оружие &gt; ружьё.)

Из какого языка разошлось название бубна – gong? «Полная луна».

Интересно аварское числительное unk – «четыре». ůnk?

…Мы имеем весьма прочный и системный материал для подтверждения гипотезы об участии графического знака, в частности, простого иероглифа – «бывший полумесяц» – в словообразовательной модели. Выразительная группа лексики собрана в латинском словаре – несколько диалектных форм от исходной предформы

ůng — ug — uz

ůnh

unx — ux — us

ůnk — uk — uts

Теперь нетрудно по значениям слов восстановить знаки. Скорее всего – и мягкий угол, и острый. Благодаря этим фигурам протороманцы смогли осознать само понятие кривизна, и назвать всё изогнутое – «река &gt; вода», «змея» (и контаминация значений – «водяная змея»); «коготь», «след копыта &gt; нога» и т.д.

Несколько примеров навскидку: uncus – 1) «крюк, крючок», 2) «палка с крюком, багор», 3) «изогнутый хирургический инструмент», 4) «якорь» (поэтическое); uncatus – «изогнутый».

В сложении: unci–pēs – «кривоногий» и т.п.

Из другого диалекта вошло название «мягкого угла» ung. Сравните, ungula – 1) «копыто», 2) «коготь», 3) «ноготь».1

[ Здесь действует правило: «На предмет, подобный знаку, переносится название знака в уменьшительной форме». Это правило проявило себя при назывании предметов в славянских, угро–пермских и тунгусских (уменьшитель «-ка») в тюркских (уменьшитель «-ak», «-aw»), в банту (уменьшительный префикс «ка-») и во многих других языках. Это правило возникает в общей грамматике в результате осознания невозможности более называть подобные луне предметы словом «луна», на рога быка похожее – «бык». Чтобы обозначить впадину, ямку, похожую на знак луны , применяют правило уменьшительности – «лунка». Инструмент, подобный знаку vorn – «ворон», славяне нарекли – «воронка». (Мы и сегодня именуем этот иероглиф уменьшительно – «галочка», «галка», т.е. ворон.) А ритуальный хлебец, похожий на знак Барана–бога Солнца, получил наименование – «баранка».

(Концентрические круги соответствуют крестом удвоенному кругу: в шумерском – 1) баран, 2) бог Солнца). ]

Изменяется графема:

ung–ul

И мы узнаем ещё одну тонкость правила называния предметов: геометрическая фигура, похожая на священный знак, так же получает «уменьшенное» наименование его: ůngůl &gt; angulus – угол (лат.). Но в славянском закономерно выпадает носовой в этой позиции: ůngůl &gt; ugol.

Бычье–лунный сонант ů не удерживается в некоторых диалектах, развиваясь в гортанный открытый гласный а: ancus – «согнутый», «искривленный» (лат.) (сравните с uncus – «крюк»), anguis – «змея».

Но в славянских и германских первичный губной сонант сохраняется в названиях змеи и других знакоподобных: unc – «змея» (др. — в. — н.), ung – «змея» (ирл.).

Большое разнообразие форм названия славянской гидры–ужа: ung–is &gt; ungi &gt; udži – ужь (др.рус.), уж (рус.), вуж (укр., блр.), vož (словен.), užovka (чеш., слвц.), wanž (пол.). Родительный падеж – wenьa. И открытие слога гортанным протезом huž — «уж» (н. — луж.).

Интересны балтские формы, как бы переходные к латинским. Латышская uodžee, uodžs – «гадюка» (лтш.). Скорее всего из славянского: утрачен носовой. Древнепрусское и литовское angis – «змея» восходит к тому же источнику, что и общеславянская:

ůng–is

angis (балт.)

ugi &gt; udži (славяно–лтш.)

[ Незамеченная ранее тонкость. Слог механически открывается протетическим губным или гоpтанным и в служебной части слова: ůng–is &gt; ůng–wis. В латинском прочлось: ang–ūis &gt; anguis – «змея».

По сути так же появляется паразитический согласный при произношении названия угря ůngůl–is &gt; ůngur–is – 1) «угол», 2) «змея», 3) «вода» &gt; «водяная змея» – угорь.

В славянском: унгорищ (ц.слав.), ÿãор (серб., хорв.), ogór (словет.), uhor (чеш.,слвц.), wengorz (пол.), wuhor (в. — луж.), hugor (н. — луж.). Центральнославянская форма указывает источник: лит. ungurus – угорь. (Фасмер: «Из angurys, откуда фин. ankerias – т.ж. См. Томсен и др.) В древнепрусском и появляется «паразитический» гортанный: angurgis – «угорь» (ůngur–is &gt; ůngur–his).

Если бы литовская и славянская формы происходили от древнепрусской (только потому, что она с пометой «древне-»), тогда гортанный, открывающий суффикс, повторился бы и в литовском, и в славянских.

Эта особенность – открытие слога в суффиксе – (заметна в латинском: — ul, — cul – суффикс уменьшительности) помогает этимологу определить первичную морфологию слова, превратившегося в лексический монолит. Например, Перун – верховное языческое божество в Древней Руси. Структура имени не ясна. Из аналогий напрашивается лит. Perkunas – бог громовержец. Но Фасмер: «Нельзя доказать родство Perunъ с лит. Perkunas, др. — прусс. Percunis – «гром», лтш. perkuons – т.ж.» Ф.,111, 247.

Думается, нельзя доказать неродственность этих имен. Учитывая и семантическое соответствие: перун – гром (укр.), пярун – т.ж. (блр.), perun – т.ж. (чеш.), piorun (пол.).

Морфология восстанавливается: Per–un &gt; Per–hun. Этимология, в принципе, с этого и должна начинаться – с восстановления структуры слова. ]

Схожесть семантики слов, произошедших от названий одних и тех же знаков, говорит о близком культурном родстве. Отличие – об участии в ином культурном союзе.

…В тюркских языках есть свидетельства встреч с индоевропейцами в период предметного толкования иероглифа «северный месяц», причем слово было заимствовано с утратой носового: ūk – «крюк», «кривулина», «кривая жердь».

Большей древностью отдает от слова aη – «зверь». В древнетюркском алфавите (который являл собой уникальный тип буквенно–иероглифического письма) к числу бывших иероглифов я бы присоединил и букву an (aη). Некогда – «пасть» &gt; «зверь».

[ «Тюркское aм — «зверь» формально и семантически гомогенно с монг. ang / an – «зверь», «дикое животное», «дичь», «охота». Ср. ещё монг. angla- / angna – «охотиться», anach – «следить»… Однако, ang – «охота», «добыча» (зверья) сохранилось и в некоторых тюркских языках в более поздней форме ag и aag…» Севортян I 152. Возможное ank – «месяц, луна» могло сохраниться в переносном смысле: anyk – «ясный», «светлый». Предметное значение: ank – «пасть», «широко разинутый рот» узнается в основе производных ankai – «широко открытый (рот)», «зазеваться» (кирг., каз., ккал.), ank – «изумленный» (туркм.).

Знак в «южной» позиции: aη отразился в aη – «яма», «промоина» (кирг., ккал.).

После введения Правила называния предметов, подобных знаку («название знака + умен. суффикс»), aη–ah &gt; ajah – 1) «ров, овраг» (якут.), 2) «след ноги» &gt; «нога», «чаша» (каз.), aj – «месяц, луна» (общетюрк.). В чувашском само ночное светило, из–за похожести на знак, называется по Правилу: ujah – «месяц, луна». ]

Знак этот, вероятно, был детерменативом в прототюркском иероглифическом и обозначал диких животных – травоядных, хищников, хищных птиц, даже хищных рыб. В названиях домашних животных формант aη не участвовал. Приведу только казахские примеры: kyran – «орёл», arstan – «лев», koblan – «тигр», bulan – «лось», kaban – «вепрь», kulan – «дикий осел», koian «заяц», tyškan – «мышь», sazan (saz – «болотистая, застойная вода»),«сазан», šortan – «щука»…

В угро–финнск. языках элемент -an не употреблялся: surt, sort – «щука» (хант. — манс.).

В нем. šlang – «змея» конечный согласный не утратил сложность. В казахском žylan – «змея» упростился до чистого носового. (В русском и он отпал для открытия слога: žyla.)

О сознательном употреблении этого детерменатива в инд. — евр. языках по немецкому примеру едва ли приходится говорить (он, скорее всего, древнее заимствование из тюркского), как и хеттское karan – «птица». Но вот древнеинд. ukşán – «дикий буйвол» заставляет задуматься. Во–первых, потому что в кругу индо. — евр. есть языки, содержащие oks – «бык» безо всяких формантов, и, во–вторых, в др. — инд. источниках есть úştar, úkştar – «домашний, рабочий буйвол», «рабочий скот».

…В тюркских языках довольно ясно прослеживается два происхождения открытого гортанного гласного a. Один ведёт от первичного ha – «копьё», другой – результат механического развития бычьего сонанта ů. В случае с детерменативным словом aм – «зверь» восстанавливается предформа ůη.

IV

Для теории сравнительного языкознания исключительную важность приобретает реконструкция первичного вокализма наименования иероглифа, подсказавшего названия угла, изгиба, крюка. Если он, как мы полагаем, впрямую восходит к знаку Быка, то естественно предположить, что первичным корневым гласным был губной ů.

В пору зарождения индоевропеистики санскрит посчитали индоевропейским праязыком. И любое отличие от санскритских норм расценивалось как искажение архетипа.

Тогда ankás – «крюк» (др. — инд.) и было поставлено во главу всего собрания индоевропейских слов сходной формы и содержания. И латинских: ancus, uncus, ungulus, angulus…

Из этого следовало, что европейские губные гласные u, o восходят к праиндоевропейскому а.

(Во всех «Этимологических словарях» славянское «угол» возводят к латинскому angulus, которое, в свою очередь – к индоевропейскому ang- = ank – «изогнутый». См. Фасмер, IV, 145.)

Ф.де Соссюр в 1878 году в «Исследовании о первоначальной системе гласных в индоевропейских языках» и вовсе предложил считать, что в праиндоевропейском языке был всего один гласный а, который сохранился в санскрите, а в европейских «расщепился» на о, u и е. С дальнейшим сужением – i.

Необычность языковой системы с одним гласным почти через век вызвала возражения у виднейшего американского лингвиста Р.Якобсона. «Картина протоиндоевропейского состояния с одним гласным не встречает поддержки в зарегистрированных языках мира», – заявил он на лингвистическом конгрессе в Осло.2

Детальное исследование темы Быка даст исчерпывающие ответы и на этот далеко не частный вопрос общего языкознания – какова была система гласных в праязыке человечества? Для чего необходимо расширять круг исследуемого материала.

Я привлекаю pongólo – «колено» из языка мбунду семейства банту. Оно поясняет, каким мог быть гласный начального слога в термине общечеловеческого языка. Африканское слово выглядит предформой латинского angulus – «угол» (ang–ul), санскритского anká – 1) «изгиб», 2) «колено» (ank–a) и славянского ugol (ungol?). Утрата смычного, и следом – всего слога произошла в другом языке семейства банту: ngolo – «колено» (нано).

Если знак быка помог назвать угол и колено, то корневой (в данном случае – начальный) гласный был губным: bůng–ůl.

[ Стеснённость в грамматических средствах заставляла словотворцев проявлять чудеса изобретательности. Знак изменял положение в пространстве и становился антизнаком. Таким образом, позиция иероглифа приобретала грамматическую значимость. Динамичность графемы определяла подвижность частей слова. Антоним создавался и перестановкой морфем. Эксперимент:

(u)n–gol’ – «угол»

gol’-(u)n – 1) «голень», 2) «колен(о)».

В греческом: ōlenē – «локоть», гот. aleina – «локоть», д. — в. — н. elina – т.ж., др.ир. uilen, кимр. olinā &gt; elin (Фасмер), лат. ulna – т.ж.

В балтских языках закономерно открывается слог во второй части слова: ol-‘un &gt; olkun, др. — прус. alkunis – «локоть», лит. alkúne, elkune – т.ж., лтш. elkuons – «изгиб», elkuone – «локоть». Может быть, в этом же контексте надо рассматривать и «олень» («елен», «лань»)? Тогда лексическое гнездо вместит и bulan, bolan – «олень» (тюрк.), bulan – «месяц, луна» (индонез.). ]

V

Языкознание начиналось с индоевропеистики и потому достоинства и недостатки её оказывают радиоактивное воздействие на более молодые тюркологию, угрофиннику и др. Прекрасный, материально полный «Этимологический словарь тюркских языков» Э.В.Севортяна. Но строки о первичности а в тюркском слове написаны убеждённым индоевропеистом.

Рассматривается происхождение местоимения 3 л. ед. ч. ol – «он, она, оно» (в большинстве тюркских языков. Почти в 20–ти), ul (тат., башк.), yl (як.), vâl (чув.), al (кирг. и некот. диалекты алт., тув.).

С потерей согласного: o (тур., аз., гаг., ктат., караим., к.), u (туркм. диал., сюг., лоб.), wu (узб. диал.), hu (узб. диал.).

В косвенных падежах:on-, un-, an-, yn-.

Например, каз. ol – «он», onyм – «его» (ср. sen – «ты», seniм – «твой»), турец. o – «он», onyn – «его» (sen – «ты», senin – «твой»), кирг. al – «он», anyn – «его» и т.п.

Севортян: «Как следует из приведенных данных, форма лично–указат. местоимения ol может рассматриваться почти как всеобщая в тюркских языках… ещё несколько десятилетий тому назад корневым гласным местоимения в основном падеже считался o-. После появления материалов киргизского языка представление о корневом гласном в ol изменилось» (I 445).

Почему? Потому, что гласный a уже давно привыкли считать исходным в индоевропейских, а значит и в более «молодых» тюркских: «Можно, вероятно, допустить для лично–указательного местоим. 3–го л. … более ранний открытый a- и в дальнейшем сменивший его открытый губной o-. В таком случае киргизско–алтайскую и тувинскую основу мест. 3–го л. следовало бы отнести к реликтовым формам». (Там же)

…Пока не восстановлен знак местоимения, этимология дальше гадания и в этом случае не продвинется:

ul

ůl

ol

al

bůη &gt;…ůn

ů

hů

wů

o

u

Значения: – Бык &gt; Самец &gt; Отец &gt; Муж &gt; Он.

– Луна &gt; Далекое &gt; То.

Местоимение это в славянских, тюркских языках выражает и указание на отдалённое.

Срав. слав. on – 1) «он», 2) «то» (в составе on tam &gt; von tam). Тюрк. ol, o – 1) «он», 2) «то» (в составе onta, onda — «там»).

В тех культурах, где знак истолковался предметно – «след копыта» &gt; «нога» &gt; «пять», мы встречаем числительное: u – «пять» (кит.), o – «пять» (кор.), go – «пять» (япон.).

В др. — латинском письме значение знака как бы раздвоилось: в алфавите – u, в цифровом ряду – «пятёрка».

Не уцелел первичный иероглиф в письменности майа, но в словаре собрались из диалектов его названия ставшие терминами: u — «месяц, луна», ku – «бог», ho – «пять»…

…Не учитывая мирового материала, нельзя судить о первичности–вторичности того или иного звука в «праязыке» отдельной семьи. Индоевропеисты поторопились и увлекли за собой тюркологов.

Полисемия знака порождала омонимы. Форма bůη не выдерживала перегрузки смыслами, накопленными в процессе семантического развития. Эмпирически происходило распределение значений по изменяющимся в диалектах формам.

В казахском, например, отложились местоимения, числительное, глагол: bul – 1) «это, этот, эта» = bu – «это». (В косвенных падежах bun-, mun-, myn-) bol – 1) «будь», 2) «существуй».

В свете узнанного восстанавливается знак местоимения oм – «правое (направление)», «правая (сторона)». Скорее всего, похоже на шумерск. иероглиф un, gun, u – «десять». Сравните, казахское on – «десять». Этот знак ещё сохранил связь со смыслом «рога», «бык», и название on побывало местоимением 3 л. ед. ч., обозначая Самца. (Не от того ли у тюрков правая сторона считается «мужской»?) Но местоименное значение закрепилось за следующей «по порядку» формой: ol – «он» &gt; «он, она, оно». (В косвенных падежах on-.)

Губной коренной гласный ů исторически первичней, чем а. Во всяком случае в рассмотренных примерах.

VI

Тезис о первичности корневого губного ů проверяется на примере других истолкований того же знака:

bůη &gt; bůn &gt; bůl … &gt; ůl &gt; ů… – 1) «бык», 2) «живой бык» &gt; «живи, будь»…

Ср. в тюркских: bul – «будь», ul – «он» (тат.), bol – «будь», ol – «он» (каз.), ol – «будь», o – «он» (тур.).

bül – «дели, раздели» (тат.),

böl – «дели, раздели» (каз.),

öl – «погибни, умри» (тур., каз.), ül (тат.).

Выделяются чёткие пары:

I.

ol – «будь» (тур., аз.),

öl – «не будь», «умри» (тур., аз. &gt; другие тюрк. языки).

II.

bol – «будь» (каз.),

böl’ – 1) «не будь», 2) «раздели» (каз.). В слав. – боль.

В монгольской среде возобладают предметные значения:

ol – «яма», «ров»,

ola – «гора» (монг.).

Возвращается пара в тюркские уже с монгольским осмыслением:

or – «ров» (каз.),

ör – «возвышенность» (каз.).

Аффиксальное соответствие возможно в славянском or–a &gt; gora.

…Гласный a появляется только в служебной части слова. Корневой гласный – всегда губной — ů.

1) Аварцы заимствуют знак – mal. Вероятно, из тюркско–монг. среды, о чём говорят первые значения – 1) «скот», 2) «имущество, достояние». Далее иероглиф толкуется, в результате появляются другие значения слова : 2) «коготь», 3) «копыто», 3) нога».

2) Jakobson P. Typologiaal studies and their contribution to historical comparative lingvistics. II Reports for the Eighth international congress of linguists, Oslo, 1957. Suppl. P. 9.

Великий угол луны

Цепко ухватившись за одно звено, можно, если хватит сил, вытянуть из пластов стратиграфии всю цепь развития слова.

Анализ названий знака Быка разрушит многие устоявшиеся в науке стереотипы. Здравый смысл диктует: прошлое – древнее настоящего. Вытягивая цепь, мы убеждаемся, что звено за которое держимся, не моложе остальных. Все звенья выковывались синхронно. Одни более, другие менее поддались коррозии. И зачастую те, что дошли до дневной поверхности, лучше сохранились. История названий первого письменного знака доказывает, что слово вечно. Оно способно подняться со дна доистории и продолжиться в бесконечности, пока жив род человеческий. В разных средах оно развивается с различной скоростью. И потому в ископаемых, мертвых языках – шумерском, древнеегипетском, хеттском – мы встречаем слова, праформы которых не в палеолите остались, а вполне живо и молодо звучат в языках нашей с вами современности.

Психологическая готовность к такого рода парадоксам поможет спокойней отнестись к тому, что литовское слово может оказаться древнее древнепрусского (который считается «санскритом» балтских языков) или итальянское mucca первичнее латинского vacca.

…О состоянии древнегерманской морфологии и фонетики принято судить лишь по скудным данным готского языка, пребывающего в статусе «древнегерманского». («Скудным» потому, что сохранился лишь один памятник – «Евангелие» в переводе на готский, сделанном епископом Вульфилой в IV веке н.э.) Но готский, один из нескольких восточногерманских языков. Он, наверняка, отличался от западногерманских и от северных. Думаю, в той же степени, что и от нынешних – немецкого, английского, исландского… Данные живых германских языков использовать в этимологии для реконструкции праформ пока не полагается, недопустимо.

Но в нашем редком случае праформа названий знака Быка восстанавливается, благодаря звукоподражательному происхождению, почти с предельной точностью. И опираясь на неё, мы в состоянии судить о степени сохранности «национальных» форм, в том числе и современных германских.

Мы увидели, что лексема б–Диалекта (bůη) в дошумерский период уже утратила начальный смычной (ůη). В индоевропейских диалектах сложный носо–нёбно–гортанный согласный упростился в носо–гортанный (ůnh) и реализовался в латино–санскритско–кельтские основы (ůng; unk).

В шумерских диалектах сложный согласный сошёл до чистого носового (un). В дальнейшем слог открылся гортанным протезом (hůn) с последующим предельным открытием (hů) и развитием до однофонемного состояния (ů).

В германских языках представлена вся палитра фонетических и структурных «переживаний» праформы. В том числе – с утратой носового по «славянскому» образцу (ůnh &gt; ůh) и открытием слога гортанным протезом (hůh), как это случилось, например, в английском: hook – «крюк».

Но наибольший интерес у меня вызывают немецкие формы. Почему? В индоевропейском собрании названий знака «угол», только в немецких удержался первичный звонкий смычной.1 И удивительная знаковость семантики свидетельствует о времени создания – эпоха первоиероглифического письма.

Bug (Bog) – 1) «сгиб», 2) «сустав».

Производные: Bügel – 1) «скоба», 2) «ручка двери», 3) «стремя». Bögen – 1) «изгиб», 2) «лук (оружие)», 3) «дуга», 4) «арка», 5) «лист бумаги».

Видим, что корневой гласный закономерно смягчился под влиянием последующего мягкого. (Регрессивная ассимиляция качества – редкое явление, присущее только германским языкам. Впервые описано Якобом Гриммом в 1822 году.)

Праформа восстанавливается в контексте известных нам мировых материалов, в числе которых основа переразвитого санскритского bhugnas – «гнутый»:

bůg

bůh

bůch

bůck

По характеру семантического развития заметно, что словотворцы диалектов уже не придавали значения положению знака в письменном поле: он уже не ассоциировался ни с рогами быка, ни месяцем. Главным в нём стала геометрическая фигурность – изгиб, кривулина. Любой изогнутый предмет получает название знака (до Правила – bůh, с введением Правила bůh–en &gt; bůh–el &gt; bůh–er).

[ В исландск. с другим суффиксом: bugtha – «изгиб, излучина, извилина». Но отдельное bug – не сохранилось. Хотя есть bū – «бык», bukkur – «козёл». В англ. соответствует немецкому слово bow – 1) «сгиб, поклон», 2) «лук (оружие)», 3) «дуга, радуга», 4) «арка».2 В общеанглийском проявляет себя наследие диалектов, закрывавших слог гортанным и губным согласными:

bů

bůh

bůw

В тюркских языках такое различие окончаний получило классификационное значение: огузо–карлукские наречия (-h), кипчакские (-w). Например, tah = taw – «гора», jah = jaw – «враг», ah = aw – «охота» и т.д.

В европейских языках внимание привлекают реликты типа слав. sneg = snow (англ.), слав. volk = wolv (нем.) и т.д.

Поэтому полагаю, что английскому bow – «дуга» должно было соответствовать название этого знака с гортанным окончанием. Думаю, что позицию общего знака лучше выражает семантика слова bog – «болото» (англ.). О том, что именно так ( ) выражали понятия – «мягкая почва», «торфяник», «топь» свидетельств в словарях сохранилось множество. Например, м–форма отразилась в том же языке: moss – 1) «торфяник, торфяное болото», 2) «мох» (англ.), mos – «болото», «мох» (д. — в. — н.), muscus – «мох» (лат.). В славянских только последнее значение: мох, мах, мех, мъх… ]

Не восстановив знак, невозможно понять ход мысли словотворца. Что может объединять смыслы «арка» и «лист бумаги»?

И удивляюсь этимологам. Слов с такой откровенной знаковостью в языках множество. Они давно должны были бы навести на ответ. В данном случае – причина разделяющая и объединяющая столь отдалённые друг от друга смыслы (Bögen — «арка», и Bögen – «лист бумаги») – общий геометрический знак, названием которого и было это звукосочетание.

Название свитка &gt; листа бумаги появилось в диалекте, где Правило уже действовало.

[ Принятая в германских и славянских словарях этимология: герм. buch, book, bōk – «книга» и славянские бук – «письмо», «письменный знак» (серб., хорв.), буква – т.ж. (болг.) происходят от названия породы дерева бук. Полагают: вероятно, потому что германцы, а вслед за ними и славяне впервые начали писать на деревянных таблицах из бука (Фасмер I 236).

Связь, возможно, и существует, если допустить, что для письма использовали сначала кору дерева, а не плоские дощечки. А письменная кора (лубок, береста) в иероглифике могли изображаться знаком Быка. Именно лубок, думаю, и подсказал идею письменного свитка – папирусного, пергаментного, бумажного.

До введения Правила называния предметов, подобных знаку, на них переносилось его наименование: bůh – 1) «лубок», 2) «свиток», 3) «письмо», 4) «книга».

В диалектах, где уже действовало Правило уменьшения, этот же предмет назвали bůh–en (герм.), bůh–wa (слав.).

…В приморских диалектах немецкого знак вызывал иные ассоциации. В результате: Bucht – «бухта, залив», Búsen – 1) «залив», 2) «пазуха», 3) «грудь». ]

На пути из глубин прошлого языки вступали в самые неожиданные контакты. О германо–славянских связях сказано много: они на поверхности. О древнейших германо–тюркских встречах в компаративистике разговор ещё не начинался. Зачином могут стать тюркские слова, в которых ощущается действие германского закона регрессивной ассимиляции. (Для тюркских языков характерна прогрессивная ассимиляция, когда качество начального слога передаётся последующему.)

Скажем, протонемецкое bůh–el, давшее немецкое Búckel – «горб» (bückel), в тюркских языках произнеслось бы buhal. Но тюрки заимствовали уже «готовый» термин со смягченным корневым: bükir – «горбатый» (каз.), böker (тат.) и т.д. Сюда же надо, вероятно, причислить bögri – «горб» (тур.), bögri – «кривой, изогнутый» (чагат.). Германизм сей переразложился с выделением ложной основы bük (bök) – «изгиб», от которой образовали глаголы: bükte – «изгибай, сгибай» (каз.), büklä – т.ж. (узб.), böklä (тат.) и т.д.

[ Глаголообразующие форманты -te, — ta (кипч.), — le, — la (огузо–карл.). ]

Во времена германо–тюркского союза тюркские названия знака могли разойтись в европейские языки. По традиции всё французское производят от латинского и слово boucle – «букля, завиток волос» (фр.) ведут от «похоже звучащего» buccula – 1) «щечка», 2) «ротик» (лат.).3

Вполне возможно, что латинское bucca – 1) «полная, надутая щека», 2) «пасть» имеет отношение к знаку северного месяца, но не юного bůh, а, скорее, старого перевёрнутого bůh–ha (о чём свидетельствует морфология названия). В этом положении знак мог ассоциироваться и с «пастью», и с «надутой щекой», и даже с «ухом» (в диалекте, где утрачивался начальный смычной: ůhha.). Вполне возможно, что уже применялось Правило уменьшительности и в латинском. Тот же знак могли называть buccula. Но тогда французы должны были видеть эту графему, чтобы истолковать по–своему – «завиток волос». Однако, «историко–культурные соображения» такой ситуации не допускают. Кроме того, мешает непонятная синкопа buccula &gt; bucla, возможность которой требует подтверждения сходными примерами.

…Фасмер не объясняет происхождение слова букля – «залив» из северорусского говора (олонец.): «напрашивается сравнение с голл. bocht, нем. Bucht – «бухта, залив», но оно небезупречно в фонетическом отношении» (Фасмер I 237).

Вовлечение в лексическое гнездо тюркских материалов могло бы прояснить многие тёмные места в истории европейской лексики. В том числе и происхождение германских названий бухты.

[ Об активной включённости прототюрков в культурные процессы древней Европы говорит даже такой факт. Римляне для обозначения понятия «рот» употребляли слово ōs (aus), уменьшительное ausculum – «ротик». В тюрко–кипчакских: auz – «рот» (каз), ōz – «рот» (кирг.), āz – т.ж. (гагауз., хак.). В огузских и карлукских непривычный дифтонг прослоился: ahuz &gt; ahyz – «рот» (тур., уз., узб. и др.). В романских использовали латинское название пасти: bocca – «рот» (ит.), bouche (фр.). ]

Тюркское глаголо–имя buc–le сравнимо с англ. bucle – 1) «сгибай, гни, выгибай», 2) «сгиб, крючок, застёжка, пряжка», 3) «застёгивай».

[ Эта лексема ближе и формально, и семантически к фр. boucle – «завиток волос», чем латинское – buccula. Полагаю, англ. слово морфологически и семантически соответствует слав. названию крючка, застёжки – «пуговица»: укр. пуговица, др. — рус. пугъвъ, пугы, род.п. пугъве; пол. диал. pagwica – «пуговица , зоб», словен. poglica – «застёжка, заколка, булавка».

В словарях находят только одну параллель – лтш puoga – «пуговица». Все остальные «рифмы», скорее всего, случайные созвучия – pungas – «куча, масса» (др. — инд.), puggs – «кошелёк, мешок» (гот.), pungr – т.ж. (др. — исл.). и т.п. См. обзор литературы у Фасмера III 400.

Будущий этимолог, используя палеографию, прежде всего, попытается восстановить графический знак, названием которого было созвучие pug–a, pug–va, pug–vi(-ka). И если им окажется «угол», «изгиб», тогда сходно звучащие слова со значениями «горб», «зоб», «холм», «арка» вполне согласуются с «застёжкой», «крючком». Например, рус. пуговина – «горб, возвышенность». ]

Прогрессивная ассимиляция качества, вероятно, сказалась на облике русского бугор – «холм» (bug–ir &gt; bugъr), родственное лишь украинскому бугiр – т.ж. Просвечивает в основе лтш. baugurs – «холм», bugurains – «бугристый». (Сравните, исл. bukkur – 1) «козёл», 2) «кóзлы».)

Так как этимология его не восстановлена, любое продвижение может быть полезным. Например, предполагаю, что привлекаемо и русское слово багор – «крюк», которое тоже пока не получило объяснения и ни в какой контекст не включено.

[ Термин bugor переразлагался с выделением начального слога, в котором опознали определённый артикль bu – «это» (= mu). Такого рода артикль использовался в грамматике тюркских и славянских языков. (Ср. мусор &gt; mu sor &gt; сор.)

В различных диалектах артикль принимал развитые формы – ba-, po- и др. «Узнавался» в диалектах, и слово переразлагалось: поляк &gt; лях, башлык &gt; шлык, посол &gt; сол и т.п. «Артикль» в диалектах перемещался и в постпозицию, возможно с какой–то грамматической целью. Во всяком случае, следует рассмотреть возможность перестройки bugor &gt; bu gor &gt; gorbu &gt; gorbъ.

Возможно, такой перестановкой сопровождалось изменение положения знака в пространстве или количественное сокращение знака:

bu–gor

gor–bu &gt; gorbъ &gt; grobъ

gir–bъ &gt; gribъ

Если так, то протославянам были ведомы названия возвышенностей трёх степеней.

О распространении знаков со славянскими наименованиями для меня свидетельствует отражения в итальянском с характерным превращением стыка согласных в долгий: gorbu &gt; gobba – 1) «горб», 2) «холм» (ит.).

В древнеитальянском диалекте использовали название знака самой малой возвышенности. Полученное слово попало в латинский: gibba – «горб», gibbus – 1) «горб», 2) «выпуклость, вздутие», 3) «горбун», 4) «выпуклый».

В этимологических словарях итальянского языка традиционно возводят итальянское слово к латинскому. Но так как трудно предположить, что gibba могло механически превратиться в gobba, допускают, что возможно существовала незафиксированная латинская gubba, от которой произошли обе формы.4

В другом словаре предлагается иная версия: итальянское слово происходит от не зарегистрированной вульгарно–латинской gobbus, непонятно как возникшей из gibbus.5 ]

Эти эскизные штрихи показывают возможности темы – в афроевразийских языках активно прорабатывались названия знака Быка, уже утратившего первоначальные значения.

Одним из утраченных было, я думаю, – «бог».

1) В других германских также представлены производные от böη , но в немецком последовательней и полнее.

2) См. bow – «бык» в основе лат. bovile – «стойло быка, коровы», исп. bovine – «бычий» и т.п.

3) O.Bloch–W.Von War TBURG «Dictionnajre etymologique», 1989, стр.80.

4) Tristano Bolelli, указ.соч. стр.213

5) Giacomo Devoto «Dizionario etimologico», стр.192

Бог

В германские культуры знак bůh приходит уже с потерей значения «бог», скорее всего, из протославянского: германцы терпимо относились к носовому, стоящему перед другим согласным. Форму bůnh они бы сохранили. В славянских же носовой в подобной позиции не удерживался.

Форма иероглифа, его первичное положение в письменном поле определенно устанавливаются – ( ) – благодаря предметным значениям всех производных от предформы bůh / můh – 1) «бык», 2) «изгиб», «кривулина», 3) «болото, топь, торфяник»…

В славянских наиболее отчетливо проявляются только первичное – «бык», предметное – «бок» (часть целого, одна из половин) и переносное – «бог».

В славистике принята только одна версия генезиса слова «бог». [ Вůh – бог (чеш.), boh (слвц.), bog (вост.слав. и юж.слав.). ]

«Родственно древнеиндийскому bhagas – «одаряющий, господин», древнеперсидскому baga, авестинскому baha – «господь», «бог» от древнеиндийского bhajati – «наделяет, делит». Первоначально – «наделяющий». Сравните, древнеиндийское bhagas – «достояние, счастье», авестинское baha, baga – «доля, участь» (Фасмер I 182).

«Этимологический словарь славянских языков» (Праславянский лексический фонд) поясняет: «Славянский (язык) не обнаруживает достоверных следов и. — е. названия бога, верховного божества – dieu–s, и использует для этой цели с древнейших времен особое слово bogъ, которое, с одной стороны, удивительно близко по форме и (очевидно, инновационному значению) древнеперсидскому baga, а с другой стороны, не менее тесно связано с достаточно древней производной лексикой, обнаруживающей исходное значение «богатство» – bogatъ, ubogъ, а через её посредство – с индоевропейской лексикой, означающей «доля», «делить», «получать долю», «наделять».1

В индоевропейском союзе в разное время побывало несколько групп этносов. Каждая была объединена общим культом, верой в бога–Быка (лунопоклонники) или бога–Корову (солнцепоклонники). Об этом говорит этимология терминов со значением «бог».2

…И, действительно, иранское baha, baga – «господь», «бог» да славянское bůh, boh, bog стоят особняком. Но, думаю, не вместе, а по отдельности особняком. Вопрос прост: могло ли иранское слово утратить конечный гласный в славянских? Если да, то сомнения в заимствовании снимаются.

Невозможно поверить, что предельно открытосложное baha на славянской почве лишилось финального гласного. Закономерней было бы наоборот:

bah (иран.) &gt; baha (слав.)

В большинстве славянских стремятся открыть конечный слог слоговым гласным и никогда не теряют конечный гласный, если он поступил в заимствованном слове.

[ Эту закономерность необходимо закрепить специальными исследованиями. Задание для курсовых: сопоставить слова, заимствованные славянами из тюркских языков, где лексемы завершаются, как правило, согласным звуком. И, если список построить в алфавитном порядке, то возглавит его тюрко–огузское alačuk – «хижина», преобразованное в русское лачуга. Все слоги перестроились: al–ač–uk &gt; la–ču–ga. Или otak, atak – 1) «шатёр», 2) «семья» (др. — тюрк.) и ватага – «шатёр» (др. — рус.): at–ak &gt; va–ta–ga.

Это не случайные перестройки: но системное проявление инерции, выработанной тысячелетиями практики произношения односложных и двусложных слов с традиционной направленностю «согласный–гласный».

Ещё Ф.Е.Корш ошибался, производя русское бык от тюркского бука, буга, буха – «бык». Эта версия повторялась и была развита в некоторых более поздних работах, например, у Г.Рамстедта, у Ф.Миклошича. Несогласия с такой этимологией носили скорее патриотический характер, чем научный. Теперь возражение против версии Корша должны быть обоснованы системным подходом. В славянской среде буга, бука, быка не могло утратить конечного гласного. Однако, «женское окончание» прикрывается механическим постфиксом (иотой), которым консервировали необычную форму мужского рода — бугай. ]

Сходная направленность слога проявляет себя в китайском (нет ни одного слова, начинающегося на гласный, и очень мало – заканчивающихся согласным). И в банту, и в итальянском все слова до единого завершаются гласным. Даже если заимствуется термин без такового, он возникает в процессе освоения: seks &gt; sesso, doctor &gt; dottore, Neptun &gt; Nettune и т.д. (ит.). Стык согласных превращается в долгий, открывающий слог. Причины всех перестроек в заимствованных словах – традиционная структура слога; произносительная инерция, выработанная за многие тысячелетия.

Если бы итальянцы или африканцы заимствовали слово boh, они бы обязательно произнесли с финальным гласным – bohа…, bohe…, bohо.

В языках банту, думаю, так же механически развивалось родственное слово: můng &gt; můnga &gt; mungu — «бог».

…Если линия развития термина банту определена правильно (в чём убеждает и механический гласный в финале mbogo – «бык, буйвол»), тогда мы можем утверждать, что африканцы сберегли самое раннее определение высшей силы, происходящее от můη &gt; můnh – 1) «бык», 2) «месяц», 3) «бог».

…Иранское же слово, вероятно, относится к разряду названий знака коровы–телёнка–барана.

bůha &gt; baha, baga–Предметное толкование – «разделение на равные части» &gt; «справедливое разделение». Символ правосудия, истины, справедливого правителя, господина, высшего Судии. Возможно, и так развивалась семантика знака, утратившего первоначальные смыслы, но сохранившего священность.

Однако, к славянскому слову иранское, по–видимому, не имеет отношения.

Славянское название высшей силы может претендовать на звание самого стойкого термина из б–Диалекта.

bůg

bůη &gt; bůnh &gt; bůh

bůch

bůck

Славяне, несмотря на любовь к конечному открытому слогу, не позволили исказить облик слова механическим гласным. Два имени (Бык и Бог) – сохранили начала и концовку в неприкосновенности. Сила традиции помогла устоять, не измениться структуре этих слов, священных со времен луно–быкопоклонничества.

[ В языках с остаточной инерцией закрытого слога конечный гласный действительно часто редуцирован. Восстанавливается этимологически. Например, malk – «солнце» (чеч.), mark – «солнце» (чеч. — акин.).

В соседнем абазинском mara – «солнце». Общий источник: mar–ha.

Семантическое соответствие: mar–a – «телёнок», «детёныш» (др. — сем.). Исходные: ha–můr &gt; a–mar – «телёнок», «детёныш» (шум.).

В тюркских продолжается семитская традиция: marka – «ягнёнок».

В др. — иран.: barra – 1) «баран», 2) «ягнёнок». В исп. borra – «овечка», borro – «ягнёнок».

И славянское baran.

Восстанавливается иероглиф , который мог стать прообразом идола солнца–монеты с «дыркой» или в дальнейшем – с портретом господа–господина: para – «деньги» (тур.). Некогда, скорее всего – «монета».

То же и германское название денежной единицы mark – «марка» (marka). Славяне, произнося немецкое слово, восстанавливают утраченный германцами финальный гласный! Как и в слове bucht – «бухта», и во многих других.

…Египтяне построили первые свои судна по проекту, увиденному в знаке bar. А лодка с шестом (веслом) bar–i &gt; bari – «египетское судно», «лодка» (копт.), baris – т.ж. (греч.).

От этого берет начало bar–gi &gt; barge – «баржа» (нар.лат &gt; фр.) и нем. barke.

Латиняне применили другое название черты («шеста», «весла» &gt; «мачты»): bar–ha &gt; barca – 1) «баркас», 2) «судно гребное».

Но в ряде германских слово утратило финальный гласный: bark – «мачтовый корабль» (англ., голл., ниж. — нем.). Славяне произносят это заимствованное у голландцев слово «по–итальянски», восстанавливая финальный гласный – барка.

…Получают распространение варианты священного знака с названием, утратившим начальный смычной:

arka

– «спина» (тюрк.).

arka

– 1) «ковчег», «палубное судно» (лат.).

arka

– «свод» (греч.).

В германских теряется конечный: ark – «ковчег», «ящик», arc – «дуга», arch – «арка» (англ.) и т.д. ]

…Древнеиранское baha – «бог», могло в каких–то языках утратить конечный гласный. Но не в славянских. Но тогда, может быть, нем. Bog имело когда–то конечный гласный? Значение свидетельствует об обратном: угол («рога») без всякого добавления! Но Bock – «баран», несомненно, лишился окончания: bůck–a

1) Указ.соч., М–1975, т.2, стр.161–162

2) См. «Язык письма», гл.«Новые боги».

Дьяволы

Лишь завершив первый том Словаря «1001», мы поймём причины сверхустойчивости слов культовой лексики. И знаков, воплощенных в вещественные символы. Мы поймём, почему русский крестьянин, кланяясь кресту, вознесённому над куполом церкви, на двери своей новой избы прибивает всё же не крест, а почему–то подкову «рогами кверху». Мы видим такие «подковы», выбитые и нарисованные несмываемыми палеолитическими красками у входа в пещеры Мангышлака, Испании и юга Франции – знак Быка–бога.

Жрецы Солнцепоклонничества боролись с ним как с символом дьявола – «князя тьмы».

Но не смогли заставить расстаться с укоренившимся в языке и в сознании этноса термином «бог». Его нельзя опорочить. Хотя попытки и такие делались, о чем говорит русское диалектное бог – «чёрт». (Украинское богиня – «приведение»). Бос – «дьявол», «чёрт» (русский церк. — слав.).

Славянские жрецы работают со священным знаком:

bůg

bůh

bůch

– 1) «бык», 2) «месяц»

bůk

Первый переносный смысл – «бог».

Дьявольщину, нечистую силу олицетворял иероглиф «убитый бык» (т.е. «не бог», «антибог»).

Допускаю, что в протоанглийском знак, называемый bog, первоначально выражал такое же значение как в славянских:

bog – 1) «бог», 2) «болото» (англ.).

Потому что сохранилось производное, обозначающее смысл, прямо противоположный первому.

Позволю себе предположить антизнак:

bogy – «дьявол» (англ.).

В диалекте, где быка–бога величали bůs, умлаутом (изменением качества гласного) образуют название знака антибога:

bůs – 1) «бык», 2) «месяц», 3) «бог».

bes – 1) «не бык» («баран»), 2) «не месяц» («солнце»), 3) «не бог» («дьявол»).

Так, в раскалённой Африке изображали окаянное солнце. Оно представлялось как убийца благородной луны, приносящей светлую прохладу. И небесная метла, и небесная ступа с тех пор – атрибуты нечистой силы.

Существующие этимологии общеславянского слова бес не учитывают схемы образования мировых названий дьявола. По–видимому, предполагая, что в каждом этносе придумывались такие термины произвольно. Поэтому и поиск соответствий ничего не дает.

Фасмер: «Бес. Исконно родственно лит. baisa – «страх», baisus – «отвратительный, мерзкий», лат. foetus – «мерзкий», греч. pithēhos – «обезьяна».

Если наша догадка верна, то древнейшие определения антибога должны строиться по единой морфологической схеме – «не бог», «не бык». К таким терминам, думаю, следует отнести собравшиеся в греческом: daimōn, daimonion – «бес», «демон» и diavolos – т.ж.

Графическая история этих диалектных образований:

1)

můη

– «бык», – «месяц» – «бог»,

2)

bůl

– «бык», – «месяц» – «бог».

1)

dē–můη

– «не бык», – «не месяц» – «не бог»,

2)

dē–bůl

– т.ж.

Приставка dē- весьма продуктивна в латыни. Выражает преимущественно лишение, отрицание действия, состояния, движение вниз, окончание действия: dē–armo – «разоружать, обезоруживать», dē–bello – «заканчивать войну», dē–canto «кончать пение», dē–strūctio – «разрушение» и т.д. С утратой долготы гласный приставки получил расширение: dē &gt; de &gt; dia… Deu-(us)-piter &gt; Diawus–pita – «Бог–отец» (санскр.).

В другие эпохи и уже от других основ, но по той же простой схеме «не бог» образованы и араб. šaitan и христианское satana. Обезьяны и прочие ужасы здесь, как видится, непричём.

Предки будущих европейцев приняли культ солнца, выйдя из Африки. Но терминологию старого культа сохранили, пронесли сквозь все последовавшие веры: bos и bes – «бог» и «дьявол».

И символику лунной религии сберегли.

Рубят новые избы и упорно приколачивают к воротам подковы. Давно забыв, что это символ юного африканского месяца – знак жизни, устремлённой в будущее. И название его с обязательным слогом bu- &gt; by- звучит в основе древнейших глаголов будь, быть, буду! (Эти основы сохранились в инд. — евр., в тюрк., в сев. — кавк. и др.)

Жрецы научились изображать «месяц» на лице. Радостная лунная религия: улыбка была символом веры. Узнавали единоверца по улыбке. Ликованием встречали нарождение нового месяца. Горестно провожали старый. Антизнак – опущенные уголки губ. С тех давних пор – графическое выражение единства и борьбы противоположностей – света и тьмы, рождения и смерти, радости и печали. Бесконечность цикла жизни – об этом посвященному говорила вытканная, вышитая, выписанная символика. На воротах изображалась только самая оптимистическая часть комбинации: – «жизнь».

Вторая половина воплощалась могильным бугром на погосте.

II

Пройдут тысячелетия. Солнцепоклонники не изменят значений слов бог и бес, но графическая символика претерпит редакцию. Теперь бог будет изображаться сложными знаками , а бес (в дальнейшем – антихрист) – антикрестом, кривулиной, бывшим южным месяцем–быком: .

С тех пор бес – нечто рогатое, копытное с бычьим хвостом. Кривулина выражает кривду. Поражающее её отвесно–прямое копьё становится образом истины, правды.

Наступает время новых мифологических сюжетов. Самый популярный из них, в котором действует герой, пронзающий копьём змея – возникает в начале I тысячелетия до н.э. в Средиземноморье: Geor–ogly, Geor–gl (Geor–gi), Ger–akl(es), Ger–kul(es), Ger–ōl (Ger–oi

Новая вера – новая эра

Первый том будет, как уже говорилось, в основном, посвящён словам, произошедшим от названия простого знака быка–бога. Систему доказательств существования такого первоиероглифа не выстроить без рассмотрения сложных графем, состоящих из двух элементов «рога + копьё» («месяц + копьё»). Одной из главных грамматических функций «копья» («стрелы») было отражение роли реального оружия в реальной жизни – принуждение, повеление. Названия «копья» – ha, «стрелы» – i. Эта функция (образование глагола повелительного наклонения – первичного, базового глагола) обогатила полисемию служебного элемента: 1) отрицатель, 2) уменьшитель, 3) увеличитель, 4) повелитель… Его названия стали флексиями императива. (В материалах к «1001» мы приведём как можно полнее данные по распространённости этих формантов в языках мира. Мы увидим, что в самых отдалённых друг от друга наречиях флексии -а, — i выполняют одинаковые роли, придавая слову антонимичность, уменьшительность, множественность и глагольность – повелительное наклонение, но встречаясь в одном языке, они противопоставляются.

Задание к курсовым и дипломным – убедиться в этом при сравнении грамматик языков, отнесенных к разным семействам.)

I

Солнцепоклонничество началось в широтах, отдалённых от экватора. Где оценили тёплое светило. Для его графического определения использовали знак коровы = телёнка = барана .

Черта («копьё», «стрела») и точка («рана») на знаке месяца (луны) стала пониматься как требование убивать и животное, посвященное луне.

…О том, как протославяне близко к сердцу принимали расставание с лунной религией и сопереживали Быку–богу, сохранились ясные показания словаря. Без восстановления знака «рога–копьё» не понять генезис выразительного славянского слова мýка (мучение), распространённого в большинстве славянских слов. Фасмер реконструирует предформу moňka. Точнее, думаю, můn–ha (лит. mūka – «пытка», «мучение», лтш. muoka – «мука», «терзание». Судя по отсутствию носового, скорее всего, заимствовано из восточнославянского).

…Если в языках отмечена форма названия травоядного животного на б-, значит была дублетная форма на м-. И наоборот.

(bůn/můn) &gt; (bůl/můl) &gt; (bůr/můr) – «бык». Эта линия развития праформы подтверждает закономерность NLR (переход носового согласного в плавный).

В английском языке сохранилась пара знаково изображаемых слов: bull — «бык» ( ), bully – 1) «говядина», 2) «тушёнка» ( ).

В других европейских такие пары разошлись. Например, в латинском осталось bōs — «бык» (= bōth &gt; bōf), а умлаутное производное böf – 1) «вол», 2) «говядина» оказалось во французском, откуда и попало в английский beef – «говядина», вытеснившее первичное значение собственно английского названия: bully – «говядина» &gt; Bulle – «вол» (нем.).

Следуя закономерности b/m, мы предполагаем, что существовала и лексема můl – «бык». (И следующая – můr.)

[ Напоминаем кавказские и тюркские формы mol, mal с обобщающим значением – «скот». ]

Внутренняя флексия узнается в англ. meal – 1) «еда», 2) «есть», «принимать пищу». (Предформа – můl), а так же в mean – «середина», «среднее» (предформа – můn).

Реконструируем графему:

min &gt; mil – 1) «убитый бык» &gt; «мясо» &gt; «еда», 2) «середина», «среднее», 3) «разбитое», «размельченное»…

Восстанавливается основной знак:

můn &gt; můl – 1) «бык», 2) «месяц, луна».

Частично подтверждается древнейшим moon – «месяц, луна» и б–вариантом bull – «бык».

Реконструируется важная словообразовательная модель и славянских языков:

mol–i – «убей быка» (= bol–i). В большинстве славянских языков глагол этот функционирует только в переносном значении – моли (молить, умолять). И отглагольное имя – mol–va(ba) &gt; мольба (молва &gt; мовва &gt; мова), molit–va &gt; молитва.1 Почему?

II

Значения насыщены культовым ароматом. Обращение к божеству – высшему, верхнему. И жрец воплотил знак убийства быка в молитвенном жесте, в фигуре мольбы – воздеть руки к небу – универсальном во всех культурах мира, ибо вышел он из общечеловеческой пракультуры. И слово это из праязыка сохранилось в славянских, а первейшее из глагольных значений – в русских говорах (московском, тверском и др.): моли – «забей скотину», молить – «забить скотину» (Даль). Первичное: убей быка &gt; «принеси быка в жертву (Солнцу), вымоли этим помощь и спасение».

Эти страдальческие выражения (мъка, мольба, боль) говорят о том, что для славян расставание с Быком–богом было трагедией. Религия Солнца насаждалась. Обряд жертвоприношения начал исполняться только в солнцепоклонничестве. (Сначала забивали Быка, потом – всех рогатых без разбора – коров, баранов, коз и безрогих животных – земных представителей Солнца. Забив старого бога, не жалеют и новых.) Переносное значение – «молить, умолять» – появилось давно: mald-, maltєi – «просить», «говорить» (хетт.), maltem — «умоляю» (арм.), malda – «просьба» (лит.).

Графема «убийство Быка» стала в письменности племени Быка символом убийства вообще. Обобщенное значение закрепилось в форме, следующей за můl–i. В слав. mori – «убей»; mort &gt; mors, mortis – «смерть», morior – «умирать» (лат.) и т.д.

Чередование i / d’, t’ / d, t приближает и «германизированные» mör–i &gt; mör–t’ &gt; mert. Распространённые в индоевропейских и тюркских языках. Закономерное e &gt; a в др. — инд. mard – «убей» (санскр.). В тюркских распространены и б–формы: bart, bert наряду с mert.

[ Об этом неизвестном индоевропеистам чередовании уже говорилось. Тема для курсовых и дипломных – выстроить пары типа слав. roi = rod, staia = stado, ‘ui = ud и т.п.

Межязыковые: j am (англ.) = ad am (иран.); ein (нем.) = e–di–n (слав.); ia (нем) = da (слав.), you (англ.) = du (нем.), ju – «бог» (др. — лат.) = di–u – «бог» (лат.). Более известно с показателем м.р. diсs (diu–us). ]

Знак смерти угро–финнами был понят натуралистически – как фигура человека с поднятыми руками – mort, murt, mord — «человек», «мужик», «простолюдин».

Заимствовано иранцами mart – т.ж.

О большей проработке слова в угро–пермских свидетельствует его участие в этнонимах ud–murt, mord–va, komi–mort… Если мы не забыли о чередовании i / d, t, тогда и mari – «мариец» означало некогда «человек». В иранских слово выглядит не так укоренённо. Но гораздо раньше разглядели фигуру человека в знаке «убийство быка» африканцы: muntu – «человек» (хеба). Закрыт начальный слог протетическим гласным в зулу: umuntu. Возможно и базовый этноним bantu имел отношение к этому смыслу.

Форма африканского слова возглавляет возможную цепь эволюции: můn–t’ &gt; můl–t’ &gt; můr–t’.

…Первичные значения сохранились в основе ит. muntone – «баран» &gt; můtton &gt; mutton – «баранина» (англ.) и в molt – «баран» (ирл.).

III

Знак проверяется.

molt – «баран» (ирл.) / bolt.

Вариант molt / bolt, вероятно, возникает весьма рано. Возможно, в верхнем палеолите. Не этот ли знак подсказал идею каменного топора–молота? дубины? палицы? Надо полагать, уже тогда наименование иероглифа стало именем древнейших (после копья и палки) орудий.

В славянских основные формы molot, mlot, mlаt восходят к molt. Фасмер: «Вероятно, от мелю, молоть, т.е. первоначально «раздробляющий» (II 647). В данном случае реалистичней выглядит обратная последовательность: молот &gt; молоть, молотить… Необходимо, наверное, учитывать и лексическое гнездо, образовываемое соответствиями в других наречиях. Уменьшительный суффикс -ello в итальянском martello – 1) «молоток», 2) «молот» обнажает основу mart ( ). Знак проверяется и угро–иранским mart — «человек» ( ), и европейским mart – «первый месяц (года)» ( ). В Южной Америке: balta – «топор» (макеч.).

С другим аффиксом предстает латинский термин marcus – «молот» (marca).

В тюркских представлены образования с обоими аффиксами: malta, palta, balta – «топор». Ср. нем. barte – «топор», «секира», русс. але–барда, ит. ala–barda, фр. hallebarde и тюрк. ai–balta – «секира с лезвием в виде полумесяца»: ai – «месяц, луна» (тюрк.).

[ Самая поздняя форма в чув. pоrto – «топор». В период слогового письма, вероятно, название орудия писалось на топорище двумя слоговыми знаками pоr–to. При изменении направления письма знаки прочлись в обратной последовательности – to–por. Таких слоговых палиндромов в славянских и в чувашском можно найти достаточно, чтобы поставить вопрос о возможности общего письма у протобулгар и славян. Разве чув. vakar – «корова» (va–kar) не напоминает славянскую предформу kar–va, к которой восходят и восточнослав. корова, и южнослав. krava… ]

Комбинация můl–ha / bůl–ha ( ) получила большее распространение, в виду большей древности аффикса -ha.

Уже в шумерском balak – «топор», в др. — семит. pilakku – «топор» &gt; греч. pelexos – т.ж.

В др. — инд. paracu, parcu, parasu – «топор». Все эти формы довольно далеко отошли от первичной. Тюркские сохраняют большую свежесть: balha – 1) «молот», 2) «молоток», 3) «молот–кирка» (каз., башк., ккалп., кбал., тат. диал.), balga – 1) «молот», 2) «палица, дубина» (тур., узб. диал., чагат.), balka – 1) «молот–топор» (кбал.), 2) «топор» (кирг.), baloga – «молот» (лоб.), palha – «молот» (тат. диал.), boga, boka – «молот» (уйг.).

Удивительно, – гадая о происхождении слав. палка, палица, не привлекают вышеприведенный материал. Фасмер, следуя сложившейся в славистике традиции, образует лексическое гнездо исключительно из славянских примеров: palca, pal’ca, palica, pal’a – «дубина», «палица»… «Ввиду значения едва ли заимств. из д. — в. — н. pfal – «кол», которое само происходит из лат. palus – «то же», вопреки Коршу. Возможно, родственно д. — в. — н. spalton – «раскалывать», др. — инд. sphalati – «раскалывает», pholakam – «доска», phаloti – «лопается», «трескается». Менее вероятно сближение с палить… Вряд ли также родственно слову палец» III 193.

Восстановив графему, мы увидим, что она могла толковаться и как знак огня ( pal–i), и как знак руки ( pal–i &gt; pal–ih &gt; pal–its)… С другим отрицанием pal–ma &gt; palma – 1) «ладонь, 2) «пальма» (лат.), pal«mВ — «ладонь» (греч.). И знак огня pal–me &gt; plame (слав.) &gt; flamma – «пламя» (лат.).

IV

Проверка знака латинским словарем:

1) mul–ha &gt; mulco – «колоть, бить, избивать»

2) mul–t &gt; multa – «наказание»

1) mulgeo – «доить»

2) mulsi – «доить» (můl–ti)

mulsura – «удой», «молоко».

Значение: «вымя и сосок».

Славянское: můl

1) ha–můl &gt; komol – 1) «безрог», 2) «корова»

2) můl–ha &gt; molko &gt; moloko – «вымя и сосок»

Деталь знака: melko &gt; mleko (черта – «струя молока»).

V

Какие ещё идеи подсказывал знак сложного оружия:

I. «эфес и остриё» &gt; «клинок с рукоятью и эфесом»

Это решение случилось в среде, где общее наименование знака было bold, bolt.

Правило: деталь сложного знака называется «уменьшением» общего наименования: boldok, baldak, balҹak, barҹak – 1) «эфес шпаги, сабли, меча», 2) «рукоять, черенок сабли, рукоятка меча» (тур., каз., кирг., ног., ккал., тат., др. — тюрк., башк., узб., уйг. и др.).

II. bůlt – «туча и молния».

В англ. bolt – 1) «молния», 2) «стрела».

В тюрк. bult, bolt – «туча» (каз., тат.).

Но и «английское» значение отсвечивает в основе термина baldyz – «молния» (тур. диал.).

В славянском – черта отрицания называется -ni:

mol

mol–ni.

Чтобы наречь деталь, отрицают («уменьшают») общее наименование сложного иероглифа: molni–a – «молния», «молонья», «маланья», «маланка» (это всё – русские народные названия небесного огня).

Фасмер: «Праславянск. mъlni … родственно др. — прус. mealde – «молния», кимер. mellt – «молния», др. — исл. mjollnir – «молот Тора, молния», myln – «огонь». См. Мukkola.., Траутман.., Шлехт.., Френкель.., Мейе…» (II 643).

Знаковая этимология: mold, molt – «туча и молния». Отрицание («уменьшение») общего названия внутренней флексией: mild, milt – «молния».

Самые ранние значения:

mold – 1) «телёнок», 2) «малый рогатый» 3) «детёныш» &gt; «юный».

Сохраняется в последнем переносном значении только в славянских (молод, млад, mlody) и в др. — прусском: maldai – «отрок», maldian – «жеребёнок», maldenikis – «дитя, младенец».

0) Не уверен в правильности или уверен в неправильности этих мест и выделил их цветом. Подсказал бы кто… В.В.

1) О морфологических схемах «императив + ба = имя» и «инфинитив + ва = имя» см. подробнее в «Язык письма», стр.208–216.

Второй Договор

I

Социальное устройство племени Быка – по образу буйволиного стада. Бык–вожак, хозяин стада, господин.

‘ospod’

Индоевропейское: os–podi

‘ospodin

Когда–то – «Бог–отец», синонимичное лат. терминам Ju–piter, Diu–pyter, Diu–us–piter, откуда Diavus–pita – «Бог–отец» (др. — инд.). Метатеза: pati &gt; pita.

Эти имена бога (j–u, Di–u &gt; De–w, Tiu, ћiu) происходят от названия знака коровы (i–u, u–i, u–d’ &gt; ud, ut) и знаменуют собой эпоху солнцепоклонничества в обществах, где в качестве земного воплощения солнца была признана корова. Отголоски этого культа сохраняются в культуре современной Индии. Пять тысячелетий назад обожествение Коровы ярко проявляло себя в Древнем Египте.

Пережитком лунопоклонничества можно считать термин os–podi – «Бог–отец» (но изначально – «Бык–отец»), сохранивший высшие переносные смыслы только в славянских – «господь», «господин». Случайно ли? Или потому, что в слав. культурах дольше сохранялась вера в быка–бога?

Семантика других уровней закрепилась в др.инд. jєspatis – «глава семьи, рода». Ср. — перс. gōspanddєr – «владелец овец».

Корш в 1907 году видел в этом слове источник рум. hospodár – «господарь, румынский князь» и слав. господарь — «господин» (рус. — церк.слав.), gospodar (словен.), hóspodar (чеш.).

«Из господарь произошло государь, затем осударь, сударь…» (Соболевский, Лекции 149).

Фасмер, I 446: «При этимологии обычно считают исходной формой gostь–podь… В таком случае её можно сравнить с лат. hospes, род. п. hospitis – «хозяин, предоставляющий гостеприимство» из hosti–potis. Вторая часть этого слова представляет собой и.е. potis: ср.лат. potis – «могущественный», греч. pocis – «супруг», др. — инд. potis, авест. poiti, лит. pats – «супруг, сам», viВлpats – «господь».

Но, думается, секрет слова сокрыт в начальной его части. В санскрите очень употребительны образования от gó – 1) «бык», 2) «крупный рогатый скот», 3) «корова». Например, go–pá — «пастух», go–pati – 1) «хозяин стада», 2) «хозяин, повелитель», 3) «старший пастух», 4) переносное – «бык». Первоначально – «вожак стада». (Санскр. pátiК — «господин».)

По этой схеме могло быть сконструировано сложное слово с другим названием быка – ůs, представленного в герм. oks – «бык», в др. — инд. uksan – «дикий бык», ustar – «домашний бык». Что же касается второй составляющей термина (-pati), то его надо, кажется, рассматривать как звено цепочки семантического развития: бык &gt; отец &gt; муж &gt; самец.

II

Согласно первому Договору форма bůη стала обозначать – «бык», můη — «месяц, луна».

Знак быка–тотема выражал в разные периоды понятия «бог», «босс» и «творец (родитель, родительница)».

Чтобы избавить последнее значение от двойственности, пошли по проторенному пути – второй Договор: bůη — «родитель», můη — «родительница».

…Произошло сие в некотором объединенном диалекте праязыка, тяготевшем к открытому слогу, ввиду чего утратился конечный согласный: bů — «родитель», mů – «родительница».

С той поры берет начало традиция, следы коей явственны в разных языках мира. Наиболее отчётливо сохранились в индоевропейских: bů–ti — «батя» (pater, fater), mů–ti — «матерь».

Самую раннюю стадию развития основных терминов родства надо отметить в китайском: fu – «отец», mu, ma – «мать», fumu – «родители».

III

Удвоенные формы типа mama, papa, baba, tete, dede и др. в лингвистике договорились считать словами «детской речи».

Но признать это, значит согласиться, что существовал на земле единый «детский язык»: ведь тавтологические образования характерны для всех наречий, во всех краях планеты. Буквальное совпадение форм и значений основных терминов родства (по индоевропейской теории) – одно из важнейших доказательств генетического родства языков. Посему термины родства относят к основному фонду, который не заимствуется. А если совпадают шумерское, латинское, тюркское название отца – «детские слова». Дети разных народов изобрели их независимо друг от друга.

Теория «генетического родства» родилась слишком рано, на весьма ограниченном материале языков, отнесенных к индоевропейским.

Тема «Тавтология в словообразовании» уже при начальной разработке может прояснить, что «ма–ма» и «па–па» – суть изобретение взрослых дяденек–словотворцев младенствующего человечества, язык которого ещё не изобиловал грамматическими средствами. В индонезийском до сих пор суффикса мн. числа не появилось; умножают буквальным удвоением: mata – «глаз», mata–mata – «глаза», hari – «день», hari–hari – «дни», manik – «буса», manik–manik – «бусы» и т.д.

В письме при этом, вероятно, удваивали знак. Шумерское письмо сохранило образцы такого грамматического способа: liu – «человек»,

– liu–liu – «народ».

Я рискнул предположить, что грамматисты протогерманского племени, знакомые с шумерской письменностью, упростили громоздкую тавтологическую грамматику, применив значок множества, которым стал служить шумерский иероглиф – ti, tir – «стрела». (В упрощенном виде он дошёл до алфавитов. В коптском – ti, в других – и скорописное .) Можно попытаться восстановить протогерманскую группу:

1) liu–ti, 2) liu–tir .

[ Liut – «народ» (д. — в. — н.), liute (ср. — в. — н.). Славяне в культурном союзе с протогерманцами: liudi (рус., серб., хорв.), ljudje (словен.), liudia (слвц.), ludzie (пол.), ludьo (в. — луж.), luьe (н. — луж.), lide (чеш.). (Вероятно, существовала письменная форма lut, прочтенная тюрками закрытосложно ult – «народ».)

В германских диалектах мягкий губной также превращался в узкий гласный: liter, lider. В этих диалектах группа «Человек и Копьё» толковалась как – 1) «Вождь, Лидер», 2) «Рыцарь». Фонетическое развитие: liter &gt; riter &gt; rihter – «рыцарь» (нем.).

По подобию знака «выковывался» образ рыцаря в латах. ]

…В «Языке письма» приводятся и другие примеры использования «стрелы–множителя» вместо удвоения. Такие как: barbar – «борода» (ром.). Сократилось в лат. barba – «борода», barbarus – «варвар», «чужеземец». Первоначально – «бородатый».

Североевропейское: (bar–ti &gt; bar–di) bart – «борода» (д. — в. — н.), bordus (др. — прусс.), barda (лтш.). В славянских: barda (каш.), broda (пол.), brada (чеш., словен.). Регрессивная ассимиляция качества сказалась на форме англ. beard – «борода».

[ …Чередование b/m и семантика позволяют приблизить к этой группе тюркские: murt, burt – «усы». ]

Я полагаю, что удвоением достигалось не только умножение, но и возвеличение. Такую же функцию должен был выполнять детерминатив – -ti, — tir. И самое раннее название черты–стрелы – i.

Ma–ma = ma–ti, ma–tir = ma–i

Ba–ba = ba–ti, ba–tir = ba–i

Pa–pa = pa–ti, pa–tir = pa–i

Осколки этой системы посверкивают в толще языков, отнесенных к разным семьям: mai – «мать» (банту), pai – «отец» (португ.), bai – «муж» (тюрк.), mut – «мать» (др. — егип.).

Древнейшую огласовку корня сохраняет нем. Mutter – «мать».

…Таким образом: bů – «родитель», bů–bů = bů–i, bů–ti, bů–tir – «отче», mů – «родительница», mů–mů = mů–i, mů–ti, mů–tir – «матерь».

IV

Как видим, в языке больше механизмов сознательного изменения формы слова, нежели случайного.

В судьбе термина родства bů–ti сказалась выявленная нами закономерность – утрата начального смычного: bůti &gt; půti &gt; fůti &gt; wůti &gt; ůti.

Праславянскую форму восстанавливают, опираясь на основу прилагательного отьнь – «отчий» (др. — рус.), а также диал. óтик – «самец животного» (олонец.), отБк — «отец» (ряз.). То есть otъ (Фасмер). В других славянских интересны формы: отац (серб., хорв.), оҹе (словен.), wotc, wócec (в. — луж.), woнc (н. — луд.).

Теперь мы можем уточнить предформу: o–ti &gt; oti–est’ &gt; ot’ets.

…В шумерском союзе происходит развитие названия знака отца:

ahta — atta

a’-ti

ata

(Шумерская гармония выравнивает гласные по начальному.)

Влияния трехтысячелетней шумерской цивилизации испытали многие культуры: atta – «отец» (шум., элам., хурр., урарт., др. — сем.), attaл (хетт.), atta (лат., греч., гот.), ata, ada (тюрк.). «Распространённое слово детской речи» (Фасмер III 170). Таково мнение всех этимологов мира.

V

Возвеличивающий аффикс i (di, ti) употребляется синхронно с a. Например, a–bů &gt; abu – «отец» (араб.); apo – «дядя» (курд.).

Шумерская гармония: aba – «старший мужчина в роду» (тюрк.). Хотя встречаются и abu – т.ж.

Наряду с этим: a–mů &gt; ama – «мать» (шумер., элам. и др переднеазийск.).

Нарушение системности можно считать проявлением додоговорных семантик: apa – «старейшая женщина в роду» (тюрк.). Предформа: a–bů.

И самое выразительное «нарушение»: ibu – «мать» (индонез.). Родственное тавтологическому bů–bů и аффиксальному a–bu.

…Один мой знакомый, сторонник теории «детской речи», утверждал, что удвоенные термины родства берут начало от ma–ma. Слово это, можно сказать, биологическое, жестовое. Происходит от естественного звука сосания, всасывания, причмокивания. Ребенка не учат этому жесту m–m: инстинкт, природа. Все млекопитающие при сосании издают такие звуки.

Логично. Но тогда pa–pa должно обозначать действие, обратное всасыванию. Младенец, насытившись, выталкивает сосок изо рта: p–p.

Этой идее поддакивает babá – 1) отец, 2) дедушка (тур., банту и др.). Не соглашаются bába – 1) старшая женщина в семье, 2) супруга (слав.); babá — «мама» (авар.). И отчаянно протестует mama – «дядя» (др. — инд.).

Разобраться в споре помогут восстановленные первоиероглифы.

Бог

můη / bůη – Бык Предок

Муж

Нижняя ветвь переносного значения стала причинностью герм. můn – «муж &gt; мужчина, человек». Совр. man (англ., нем. и др.).

Слав. můnh отразилось в польском manž — «муж», в большинстве других славянских носовой в этой позиции закономерно пал: muž (словен.), muž (чеш.) и др.

Первичное множественное число добывалось буквальным удвоением знака и его названия. Затем удвоение обозначит возвеличение: můn–můn / bůn–bůn

В м–Диалекте:

mamman

man–man &gt; mamman

mamma

Это произведение протороманского диалекта праязыка. Судя по превращению носового в m перед таким же звуком второй части слова. И по отражению во фр. maman – «мать», лат. mamma – 1) «женская грудь», 2) «кормилица», 3) «мама».

В латинском, как видите, сохранилось и предметное значение.

В б–Диалекте так же не обошлось без ассоциаций с частями тела характерной фигурности.

…Иероглиф обычно восстанавливается, благодаря результатам предметного толкования. Особенно, если слово стало названием предмета определённой формы, узнаваемой во все времена: mamma – 1) «женская грудь», 2) «мама» и popo &gt; popa &gt; papa – 1) «задница», 2) «папа» имели один общий знак (), который в Диалектах толковался и предметно (грудь, задница, большие рога), и переносно (великий родитель, великая родительница).

[ К такому же образному выводу пришли жрецы и м–Диалекта: můh–můh. Отголоски слышатся в тавтологической конструкции mukomuku, mukemuk – «ягодицы» (эвенк.).

Флективное образование, наверное, было подсказано сокращенным иероглифом: muka – «зад», «анальное отверстие» (эвенк.). Скорее всего: můk–ha.

Подтвердить правильность реконструкции архетипа сдвоенной основы помогает аварский словарь.

…Незабвенный Магомед Алиев, аварский поэт. По студенческой традиции мы называли друг друга сокращенно: он меня – Олж, я его – Мох. От арабского – Мохаммед. Однажды пошли в гостиницу навестить Расула Гамзатова, приехавшего в Москву. Поднимаемся в лифте. Магомет, почему–то смущаясь, просит – не называть его при Расуле сокращенным именем. Возвратясь после встречи в общежитие, заглянул в словарь и понял причину его смущения: мох – «ягодица», мох–мох – «зад» (аварск.). ]

Возвеличение чертой:

můn–i / mů–i (mů–ti, mů–tir)

bůn–i / bů–i (bů–ti, bů–tir)

Таковым, видимо, был знак прародителя, родоначальника (и родоначальницы). Контаминации: «олень» + «предок» &gt; «мать–олениха» – «мифический предок», «корова + предок», «баран + предок» и т.д.

Из предметных толкований: můn–i &gt; můnu &gt; můnu–us &gt; mсnus — 1) кисть руки, 2) рука (лат.):

О том, что и так толковался первоиероглиф, может свидетельствовать древнекитайская идеограмма: «рука», «кисть руки». (Полумесяц изменил положение на удалении от экватора. Соответственно, поправил свою позицию и письменный полумесяц, даже в составе сложных знаков.)

В протославянской грамматике черта истолковалась дважды как диакритический знак 1) умножения, 2) уменьшения.

můž 1) můž–i 2) můž–i(h)

Социально противопоставлены: муж и мужик – «простолюдин, человек».

В протопольском диалекте употребляют иной уменьшит. суффикс: můnž–el &gt; manžel – «муж» (супруг). Стоял в родовой иерархии, видимо, ниже мужа–родоначальника.

[ Позже, когда знак мужа в славянской среде получил название slav (участвовало в княжеских именах: Яро–слав, Свято–слав, Все–слав и т.п.), то знак мужика назовется уменьшительно: slav–ik &gt; člav–ek, čav–ek, ҹlav–ek. Слово «человек» в России до революции обозначало простолюдина. Прогрессивная ассимиляция – slov–ek &gt; slovak. ]

В германском прибавление черты i вызвало внутреннюю флексию:

můn &gt; man – «муж» &gt; «мужчина, человек»,

min &gt; men — «мужи» &gt; «люди».

В древнеисландском внутренняя флексия сохранилась в форме мн.числа menn — «мужчины», «мужи». Что предполагает в прошлом man – «муж, мужчина». Но эта лексема вытеснена внешнефлективной mathr – «мужик, человек, мужчина» (man–tir или ma–tir).

[ В отдельных германских наречиях, возможно, проявлял себя закон прогрессивной ассимиляции качества: ma–tir &gt; matъr. Как это закономерно случилось в тюркском: ba–tir &gt; batъr – «глава рода», «родоначальник» &gt; «военноначальник» &gt; «богатырь».

В «Языке письма» (стр.436) приводится прочтение древнескандинавской надписи канонического содержания. Она начинается со слова futhar, сопровождённого детерминативом, который, возможно, выражал значение «мужик», «человек», в противоположность fů, fůn – «муж».

Подтверждает нашу версию и следующее слово kvīni с детерменативом . (Ср. кит. идеограмму – «женщина».)

Смысл этого звукосочетания подсказывается сходнозвучащими словами из скандинавских языков, обозначающими понятие «женщина». Что позволяет сопоставить futhar с известным термином родства (pater, fater, father), и предположить предформу fu–ter, испытавшую действие закона прогрессивной ассимиляции качества. ]

Все эти евразийские реликты сопоставимы с примерами из языков банту: muntu – «мужчина, человек» (хемба), mtu (суах.). С другим «уменьшителем»: monhu – «мужик, человек» (джонга).

Носовой чувствует себя неуверенно в этой позиции и в африканских наречиях. Он или выпадает как в mohu – т.ж. (хланангу), или метатезируется в mhunu – т.ж. (ронга). Вероятно, была и б–форма (bůnhu), о чем говорит закрытосложный термин unhu – т.ж. (рожи и намбзья). С большей уверенностью можем предполагать – могла существовать и форма bůn–ti – 1) «люди», 2) «мужик», 3) «великий муж», развившаяся в суперэтноним bůntu &gt; bantu.

В лексическом гнезде должны быть представлены угро–финнские ban–ti &gt; an–ti &gt; hanty и man–ti &gt; mansi — 1) «человек», 2) «люди», ставшие этнонимами.

…Становится понятно, почему go–pa – «пастух», а go–pati – «старший пастух» (санскр.). Возвеличение придаётся элементом di /-ti. Как и в gos–podi. Появление этого форманта произвело переворот в форме терминов родства.

Новые старшие

Теперь, когда этимолог вооружен «знаковым методом» (отражение иероглифа в слове) и знанием системы закономерностей сознательного (грамматического) и механического изменения формы лексемы, ему по силам приблизиться к «истинному значению».

I

Самые трудные слова из любого языка, любой древности поддаются знаковой этимологии. А самыми трудными, безусловно, являются самые простые, «детские речения» – тавтологические термины родства. И те, в которых удваивается начальный слог (bů-/mů-) и те, где мы видим удвоение второго слога (-di / -ti).

Если звукоподражательность слова «мама» как–то ещё можно объяснить связью со звуками сосания, причмокивания, и логичной коммуникацией значений в лат. mamma – 1) «материнская грудь», 2) «кормилица», 3) «мать», то трудности, мы видели, возникают уже с «папой» и, тем более, никак не связаны с сосанием – «тётя», «тятя», «дядя»… Эти термины, скорее, напоминают иные звуки. Сытый пращур поужинал мамонтом. Ковыряется зубочисткой, посвистывает, прогоняя воздух сквозь частокол костедробящих резцов. Не только в славянских звучат эти цыкающие термины: tēthē – «бабушка», tēthis – «тётя», tata, tetta – «отец» (греч.), dede, d¬d¬, dada – «дед», tete, t¬te – 1) «старшая сестра, тётя», 2) «старший человек в роду» (независимо от пола), ҹeҹ, šeše – «бабушка», «матерь» (тюрк.).

В балтских: tēta – «батюшка» (лтш.), tetґ — «тётя», tētis – «батюшка», dede – «дядя» (лит.). В жем. диалекте titis – «отец».

В картвельских: deda – «мать» (груз.), dida (мегр.), dida – «бабушка, старая женщина» (чан.), di – «мать» (сван.). Но, dede! – «мама!» (сван.). Как и груз. dedi! – «мама!».

Г.А.Климов проводит параллели из абхазско–адыгских и нахско–дагестанских языков: dede – «мать» (хинал.), dida (будуг.), dide (лезг.), dada (лакск.). И заключает: «В индоевропейском языке dhe–dh(ē) было символическим обозначением старших членов семьи» 28 . А как оно возникло? Без восстановления знака можно лишь несколько расширить круг сопоставимых структур. Понимание наступает по мере расшифровки сложного картвельского образования di–mtil – «свекровь» (сван.), dia–mtir – «теща, свекровь» (мегр.).

Климов: «Древнее сложение… состоит из deda – «мать» и компонента неясного происхождения mtil»29 .

Как называли новых старших, вступивших в родство? В разных культурах по–разному. И в технике образования термина отражается отношение к Новому старшему. Славянское: тесть (test’), тьсть (ст. — слав.), тъст (болг.), тєст (серб., хорв.), test (чеш.), cieнє (пол.), test (в. — луж.) производят от tisties – «тесть» (др. — прус.), но, в виду одинокости этой формы в балтских, прусское слово, скорее всего, заимствовано из славянских. Младенов, Ильинский производят от – тəтя, Шрадер–Наринг связывают с греч. tetta – «батюшка, отец» (Илиада 4, 412).

…По–моему, славянская форма otets’ – «отец» переразложилась в каком–то диалекте в a–tets &gt; a–test’, и методом отрицания отрицания образуется антоним -test’ – «не отец». Прибавлением флексий жен.рода test’-a производят – тёща. (Сочетание st’ в русских диалектах часто превращается в щ : «блестит» &gt; «блещет», «свистит &gt; «свищет», «известие» &gt; «извещение».)

Тесть и тёща – не отец и не мать. Такое отношение складывалось изначально. (Несколько поправилось отношение к Новым старшим термином «свекровь» – «своя кровь». От неё – «свёкр».)

В картвельских языках восстанавливается иная традиция, согласующаяся с другим отношением к Новым старшим. Тёща (и свекровь) – «вторая мать».

Мы уже знаем, что «сияющая точка» – крест (di, ti) выступает как знак удвоения. И этот этап семантического развития закреплён в значении греческого предлога–приставки di-, выражавшего смысл – «второе», «двойное», «удвоенное» (di–gamma «вторая гамма» &gt; «удвоенная гамма», di–gamos – «двоежёнец» и т.д.)

Утраченные греками формы и значения di- – «второй», di–a – «вторая», matir – «родитель».

Di–matir – «второй родитель».

Dia–matir – «вторая родительница».

В виду прозрачности образования эти слова не удержались в греческом, но уцелели в картвельской среде, где значение составляющих не было известно. В менгр. dia–mtir – «тёща, свекровь» (букв. «вторая мать»). Сванское di–mtil – «свекровь» первоначально должно было обозначать – «свекр».

Подтверждением того, что mů–tir или просто mů – «родитель» (и того, и другого пола) участвовали в индоевроп. обозначениях Новых старших, свидетельствует и общеславянская пара кумъ и кума (co–mů – «со–родитель», «со–родительница»).

Параллельно, в диалектах всех славянских языков функционируют наследники более пространной формы co–můtr – «сородитель». Сравните, кмотр – «кум» (ряз.говор), kmotr – «кум» (чеш., слвц., пол., в. — луж.), kmotra – «кума» (пол., в. — луж.).

Фасмер: «Слав. kъmotrъ – «кум» явилось новообразованием от kъmotra – «кума», которое восходит к народнолат. commєter» (II 261). В народнолат. есть и compater – «кум», откуда алб. kumptər – «кум» и цслав. глаголическое купотръ – «кум».

Латинские предформы: con–mater – «со–матерь», и con–pater «со–отче». В славянскую среду попали, пройдя сингармоническую «редакцию».

Христианство расширяет состав новых старших: cumetru – «крёстный отец», cumetra – «крёстная мать» (рум.).

Появляются и родовые окончания.

II

Грецизмы di–matir, dia–matir в картвельских грамматически подчиняясь привычному грамматическому строю: «корень + суффикс». Начальный слог принимает на себя основное значение (di – «мать»), а вторая часть переходит в разряд служебных формантов (впрочем, видимо мало продуктивных, если более ни в одном термине не встречается. Значение – «вторая» не проявилось в других случаях).

Нечто подобное тому, что призошло с греческим словом в картвельских и стало причиной возникновения тавтологических терминов родства второго порядка. (К первым отношу – «mama», «papa», «baba» – где удваивались названия основного элемента сложного знака Родителя.)

…В сокращенном виде ( ) иероглиф ma–ma / pa–pa и читался сокращенно ma–ti / pa–ti («корень + аффикс»). Распространившись в этносе, язык которого подчинялся иному грамматическому строю («аффикс + корень»), части названия грамматически переориентировались. И названия частей знака меняются: круг (полукруг) – теперь di / ti (корень), точка – ba / ma (аффикс отрицания–уменьшения–возвеличения).

Образовавшаяся система морфологических соответствий поддаётся схематизации:

1) ba–ti

ba–ba (постпозит. строй)

ti–ti (препозитивн.)

2)ma–ti

ma–ma

ti–ti

Так, наряду с man–man &gt; mamma – 1) «грудь материнская», 2) «мать» (Родитель) и ba–ba (pa–pa) появляется морфологическое соответствие: ti–ti &gt; титя, титька, сися, сиська – «материнская грудь» (рус.), titos – «материнская грудь» (греч.), tit — т.ж. (арм.), titt – «сосок» (англос.), titte (ср. — н. — нем.), zitze (ср. — в. — н.), titta (норв.).

И сравните с приведёнными выше терминами родства, типа тётя, tēthē – «бабушка» (греч.), deda – «мать» (груз.), t¬te — 1) «старшая сестра», 2) «тётя» (каз.).

Черта как более выразительный знак вытесняет точку из многих иероглифов. (Например, – «солнце» в др. — кит. развивается в – «солнце».) Неизвестно, из какой письменности в древнегреческий алфавит попадают варианты Θ – theta. В финикийском алфавите, который считается единственным источником греческого письма, такой буквы нет. Может, потому что th не было в финикийском языке.

Каменные восьмёрки стояли на курганах великой степи от пустыни Гоби до Дуная. Тюрки называли эти фигуры священных предков сдвоенным bal–bal, русские – «каменная баба». И снежных баб лепили на севере.

Изваяния пышнотелых Матерей возникают, вероятно, очень давно. На Мальте обнаружена часть гигантской статуи каменной Венеры пятитысячелетнего возраста.

Во многом благодаря развитию графического божественного знака образ бога–предка от зооморфного состояния приблизился к человеческому образу. Человечество разрасталось. Жрецы многочисленных племён не могли сохранить в неприкосновенности общность толкования священного знака. Происходили скрещения (контаминации) значений иероглифа: «Луна и Венера» + «Матерь» = 1) Венера–Матерь, 2) Луна–Матерь.

Те, кто избрали богиней–матерью Венеру, вполне естественно основным элементом сложного знака признают сияющую точку di / ti. А окружающий точку–крест элемент признается служебным, диакритическим знаком увеличения. Крест, таким образом, удваивается , в скорописи dingir – 1) «Венера», 2) «божество», 3) «бог» (шум.). Соответствие: тюрк. teмir, tengir, tengri – 1) «небо», 2) «бог».

[ …Шумерской звёздочкой компаративисты договорились обозначать реконструируемые праформы: шумерская цивилизация считается древнейшей. В «Аз и Я» было предложено одной звёздочкой помечать лишь промежуточные предформы. Праформами следует считать лишь слова общечеловеческого праязыка. Их помечать двумя «дингирами». ]

Божественный восьмилучевик заставляет почитать «восемь» – число Венеры. Вся толща стратиграфии Древней Передней Азии пронизана свидетельствами обожествления восьми.

…Иероглиф ba–ti разворачивался в удвоенные

1) ba–ba, 2) ti–ti.

Божественное числовое значение «восемь» придаётся и удвоению луны: (араб.), – восьмёрка (кит.).

В Передней Азии форму привели в соответствие с числовым значением – квадратизируя круг: ti–ti (di–di) и более компактно расположив четырехугольники . Древние евреи внесли свою редакцию в графическую формулу семьи–рода. Восьмерка в скорописи превращается в натуралистическую шестерку: ti–ti (di–di) &gt; te–te (de–de).

Искажение формы и числового значения священного знака, возможно, стало одной из причин исторического разлада и конфронтации в культах и культурах Передней Азии.

…«Степь да степь кругом», но «дорогу осилит идущий», «step by step»… Сегодняшние знания сконструированы из опыта бесчисленных поколений мыслителей, как эта фраза – из цитат. Наше авторское добавление только – «но».

Грамматист, анализируя знак te–te, приводит тавтологическое название в соответствие со своим представлением о биполярной морфологии священного символа – и названия составляющих он делает как бы противоположно звучащими: te–et ( the–eth &gt; še–eš &gt; se–es).

Термины родства типа dēd – «дед» появляются позже, чем dede – «дед (тюрк. — огуз.).

…Значения синхронно отреагировали на колебания форм знаков–цифр: tēt – «шесть» (протосемит.), t–t – «шесть» (угарит.), šēš — «шесть» (др. — евр.). Индоевропейцы уносят это числительное из Древней Передней Азии: šēš – «шесть» (индоевр.). В зап.европейских слово распространилось из диалекта, где долгий гласный прослаивался гортанным медиатором: sehes &gt; лат. sex, гот. saihs, англ. six и т.п.

В восточных языках этого союза мягкий гласный закономерно развивается в «а»: ср., sett – «шесть» (др. — исл.), sat – т.ж. (др. — инд.), skas (тохар.В.), sak (тох.а.). Предформа:

skas

seks

&gt; saks

sak

И, наконец, šєš – 6 (перс.).

…Балтийские: šeši — 6 (лит.), seši (лтш.) предшествуют славянской šeš–t’ – 6.

(Если здесь мы имеем дело с неким формантом забытого назначения -i &gt; -t’. Это, вероятно, показатель дробного числительного как в рус. «тре–ть», «четвер–ть»…)

…Твердое убеждение в том, что простые числительные в каждой семье языков обязательно должны быть собственными (потому что они входят в основной словарный фонд и потому не заимствуются), не позволяют хотя бы сравнить семитские и индоевропейские названия этого числа. Придумывают искусственную «u. — e. праформу kseks – «шесть» наряду со s(v)eks» (Фасмер, IV, 433).

Семитские и индоевропейские числительные «шесть» появились после того как знак «два круга» («два четырехугольника») превратился в «два треугольника». И ранее его название te–te &gt; te–et означало «Божество» — «Предок» — «Восемь» — «Семья» — «Любовь».

Случайно ли совпадают лат. sex – 1) «6», 2) «плотская любовь» и тюркские sex, segiz, s¬kkiz, sikis – 1) «8», 2) «плотская любовь». Попробую означить кипчакские слова segis – 1) «восемь», 2) «любовь» ( ), sogys – «война», «столкновение» ( ).

В огузских соответственно: seviš – «любовь», savaš — «война».

Графическая формула семьи, супружеской любви – символ Венеры материализуется в обряде обручения. Каждый из счастливой пары надевает кольцо на четвёртый палец руки, как бы обозначая числовое значение круга. Затем подают друг другу руки так, чтобы кольца встретились, образуя восьмёрку – tete &gt; ҹete – чета – «супружеская пара» &gt; «пара» &gt; «группа», «община», «соединение», «народ»…

III

Жрецы Древней Передней Азии пытались решить неразрешимые задачи. Если Матерь–Венеру можно было графически изобразить удвоением «месяца–луны–рогов» ( ), то как передать смысл «Отче–Муж»? Уже невозможно было согласиться с простым сокращением знака Матери. Похоже сошлись на том, что «восьмёрка» будет обозначать одновременно два понятия – Матерь и Семья (Род). Решение вполне в духе матриархата. И знак Венеры–Семьи доосмысливается. Отныне значения составляющих в сложном иероглифе зависят не от количественных показателей, а от положения в пространстве. Сверху – муж или жена? Снизу – жена или муж?

Некоторую определённость внесла еврейская редакция . Теперь противопоставленность составляющих выражена более отчётливо – и позиционно, и фигурно .

…Древние «геометрические» знаки толкуются и ныне. В «Мифологическом словаре» выражено обобщенное научное мнение о генезисе знаменитой шестиконечной звезды – «щит Давида» (иудаист. традиция), «печать Сулаймана» (исламск.): .

В мусульманской мифологии Сулайман – сын Дауда (Давида). Соответствует библейскому Соломону. В Коране говорится, что мудрый Сулайман иногда превосходил в мудрости своего отца. В мусульманских преданиях большое место занимает мотив перстня Сулаймана – с печатью, имевшей форму шестиконечной звезды. «Такой перстень считался у мусульман сильнейшим талисманом»30 .

Вот как толкуется этот символ: «Треугольник в разных традициях означал плодородие, брак (треугольник вершиной вниз – женское начало, вода, ктеический символ богини–матери; треугольник вершиной вверх – мужское начало, огонь, фаллический символ). … Два пересекающихся треугольника (шестиконечная звезда) – космическое единство, соединение мужского и женского начал, огня и воды, победы духа над материей…»31 .

Приведённое представление вполне выражается графически:

– женское начало

– мужское начало.

Причина такого понимания – неверное истолкование верхнего треугольника как «ктенического символа», а нижнего (торчащего !) как «фаллического».

Шесть тысяч лет назад шумеры изображали «ктенический символ» с обязательной деталью – вертикальной чертой: 32 .

Без неё опрокинутый треугольник древними, видимо, понимался как мужской символ. Зачеркивая его или же переворачивая, получали женский знак: – t – детерменатив женского рода в иероглифическом письме Древнего Египта. Скорее всего, подобная идеограмма была известна и протосемитским образным письменностям: её название стало окончанием жен. рода в древнесемитских языках: — at.

Таким образом, есть все основания предположить иное:

– муж. начало,

– жен. начало.

Полагаю, что именно так понимали сие противостояние древние. Тела мужчины и женщины искусственно формируются по этим моделям: широкие плечи, узкая талия – мужской корпус, узкая талия, широкие бедра – женский. (Бодибилдинг, очевидно, имеет давнюю традицию.)

Да и «основная» сексуальная позиция – мужчина сверху – самое точное опровержение академического толкования.

Скрещенные треугольники – символ брака &gt; семьи &gt; рода &gt; народа.

В мифологии «печать Соломона» уже может принадлежать только царю. Потеря перстня–герба означает утрату власти.

…Вертикальная восьмёрка (шестёрка) – «мужчина над женщиной – семья – мир да любовь». Горизонтальная восьмёрка (шестёрка) – «равенство полов – вражда в семье – война».

Эти ли смыслы имели в виду знакотворцы?

…Борьба Восьмерки и Шестерки в культурах Древней Передней Азии была, уверен, непростой. Консерваторы отнеслись к цифре и числу «шесть» со всей враждебностью. И это отношение унаследовало христианство: 888 ( ) – число мессии, 666 ( ) – число антихриста (сатаны, дьявола).

Как иначе объяснить эту символику? Конечно, проще не объяснять, а принимать как данность.

Вспоминая начало

(Вместо заключения)

Лингвистика на первом этапе должна была, естественно, разрабатывать «кору выветривания» – самые верхние пласты истории языков. Однако, начальный период слишком затянулся: конец XVIII – конец XX… Инфантилизм языкознания сказался на развитии всех «общественных» дисциплин: вначале культуры было слово. Наука лингвистика рождалась с надеждой проникнуть взглядом в его глубинные, коренные слои, но истаяла надежда. Глухонемой с тоской читает восторженную статью музыкального критика об особенностях бельканто великого тенора… Слепому не объяснить, чем отличается небесная лазурь от маковой алости…

Языковеденье, наконец, может вступить в пору зрелости – в языковиденье. Фонетические, слуховые ассоциации совмещаются со зрительными. «Ведать» поначалу и означало – «видеть».

Но качественная подвижка, скачок в любой области знания, сопряженного с верой, требует энергии подвига: горы окаменевших убеждений не преодолеть с первой попытки.

Только собственный опыт многих специалистов, испытавших новый метод в практике исследований, способен придать черты объективной реальности тому, что сегодня ещё выглядит беспочвенной фантазией.

Конфликт всесильной наученности с научностью особенно беспощаден в гуманитарных науках. Здесь до сих пор «солнце всходит и заходит». Вера в эту очевидность так же прочна как первый постулат Соссюра – «языковой знак произволен». Доказательство истинности этого принципа автор видел в явной неродственности французского böf — «бык»33 и немецкого Oks – «бык». Действительно, на первый взгляд ничто не мотивирует особенности формы этих слов. Звукосочетания могли быть и другими, столь же произвольными – русское бык, ассирийское taur, грузинское gan …

Для студентов, изучающих иностранные языки, принцип произвольности языкового знака (формы слова и значения) не требует иных доказательств. Отличия бросаются в глаза, общее – неочевидно. Соссюр невольно задел тему Быка, изучение которой могло уже тогда, в начале ХХ столетия привести к порогу нового этапа языкознания. Если бы исследователь не ограничился первыми впечатлениями от сравнения «враждебных» друг другу французского и германского слов и расширил бы лексическое гнездо, включив в него все доступные ему названия мычащего из словарей хотя бы Евразии, он бы увидел, что большинство этих имен связаны между собой «кровными» узами и являются потомками праформы bůη – звукоподражательного происхождения:

bůn – bůl – bůr

bůg – bůz – … – ůz

bůη

bůnh – bůh

bůx – bůs – ůs – ůhs …

bůk – bůҹ – … – ůҹ

В евразийских языках уцелели: bull – бык (англ.), bōs (лат.), bous (греч.), Oks (нем.).

А «кладеный бык» (то есть, первично – «убитый») обретал имена, измененные и внутренней флексией: ös – öhs

böη &gt; … &gt; böh … &gt; bös

böth – böf – bif …

Таблицы внесли бы необходимые поправки в систему сопоставлений. Французское böf – «вол», корректней было бы сравнивать не с оks, которое относится к другому семантическому ряду, но с beef – «говядина» (англ.), с аффиксальным соответствием Bulle – «вол» (нем.) и с öks, ökis, ögiz – «вол» (тюрк.).

И можно было сделать вывод, уточняющий формулировку постулата – непохожесть названий мычащего есть свойство приобретённое, но не исконное. Следовательно, произвольность языкового знака – явление вторичное и объясняется в данном (и, вероятно, в любом другом) случае недостаточностью этимологии. Дотошный исследователь увидел бы мотивированность, обусловленность каждого колебания формы, значения основы и служебной части лексемы, убедился бы в том, что изменения формы не всегда результат амортизационных процессов, но причина чаще всего грамматического характера. Значит слово это не произвольный «выхлоп» речевого аппарата, а произведение сознательного творчества, феномен сложнейших культурных переживаний.

(Вот с этого уважительного отношения к слову, которое, как известно, есть бог и творец культуры и должно было начаться подлинно научное языкознание. Сразу после Первой мировой. Тогда может быть Второй не случилось бы.)

В процессе изучения «бычьей темы» была бы определена роль первописьменного знака, который следует наречь родителем причинности слова, предмета, обряда – любого явления культуры.

В качестве «задания на дом» предлагаю читателю тест – испытать предложенные механизмы анализа при выяснении генезиса латинского слова lсna. В заочном конкурсе могут принять участие студенты, аспиранты, доктора и некандидаты – все, кого интересует этимология.

Как возникло это звукосочетание? Где и когда? Каково дальнейшее семантическое развитие лексемы? – на эти вопросы теперь нужно хотя бы пытаться отвечать. Академическая этимология их даже не ставила. И за пределы индоевропейской «семьи» свет романо–славянской луны не допускался. А более ранняя форма дошла до Тихого океана: luη – «луна», «месяц» (нивх.). Всего четыре тысячи нивхов осталось на свете. Зал хоккейного дворца на Сахалине мог бы вместить их всех от мала до велика. Они до последнего сохраняют праформу европейского слова.

Интересы может представить и форма, оказавшаяся у берегов Ледовитого океана: lun – «солнце» (коми).

Морфологическая и семантическая история этого звукосочетания luη зависела от толкований вариантов графем, изображавших светило –

В будущем году в Алма–Ате, надеюсь, состоится конференция, где мы намерены обсудить метод знаковой этимологии, утвердить проект первого тома словаря «1001». Там мы наметим костяк творческого коллектива, которому предстоит работа над статьями первого тома. Тогда же на одном из семинаров рассмотрим «домашние работы». Самые интересные авторские этимологии лексемы lсna будут опубликованы в выпуске, подобном этому. Такие оперативные публикации должны сопровождать весь процесс подготовки к печати первого и последующих томов Словаря.

Скажу заранее, в моем докладе со знаком lůη &gt; lůnh &gt; lůh … будут связаны только из славянских языков такие слова, описывающие знак, как – лог, луг, лук (лука), лук ( – «овощ с прямыми узкими листьями»), ложе, лужа, лыжа, ложка, лодка, лоза («гибкий прут»), ложь…

Кривда изображалась кривым знаком. Как лукавство – клюкой. «Клюк в нём не бе» – говорили древние русичи о прямодушном, честном человеке.

И знак («не бык» &gt; «не луна» &gt; … «не ложь») во многих культурах станет символом попрания лжи, знаком справедливости, истины, закона. Только в латинском останется умлаутная форма названия этого знака: leg – legis – «закон, право».

…Из диалекта, где основной элемент us в лат. попал синоним ius – «право, справедливость».

Таков путь развития значений знака. И это путь развития культуры, цивилизации человека, а потом и народов. Символом справедливости было – разделение поровну. Это понимание стало философской базой и социальных учений.

II

Открытие палеографии в слове могло случиться на заре столетия в любой из национальных лингвистик, где тогда развивалась этимология – в германской, французской, русской… Компаративисты подготовили достаточно материала, из которого уже выступал, проявлялся Знак.

Этюды, приведенные в «Улыбке бога» и в «Языке письма», требуют дополнительных, массированных проработок, но в правильности выбора тематики я абсолютно уверен. Если удастся организовать работу интернационального коллектива исследователей над Первым томом «1001 слова» и проследить в нём историю bůη и můη – Адама и Евы человеческой речи, мы сообща создадим реально–научное языкознание, которое позволит полно исследовать языки – главный источник информации о древнейшей истории и доистории человечества.

Content

Сулейменов Олжас Омарович Улыбка бога