Герхард Кегель

В БУРЯХ НАШЕГО ВЕКА

Записки разведчика-антифашиста

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

К советским читателям

Эту книгу я написал прежде всего для немецких читателей. Рассказывая о событиях, свидетелем и участником которых я был, старшим по возрасту читателям, я напоминаю о том, что пережили они сами. Поэтому им легче понять политические и личные решения, которые приходилось принимать мне, коммунисту, действовавшему в глубоком подполье, подолгу – в полном одиночестве. Ведь им самим пришлось испытать, что такое «тысячелетний рейх» кровавого германского империализма, что такое вторая мировая война. Они собственными глазами видели и разгром фашистского рейха, были свидетелями освобождения немецкого народа от «коричневой чумы».

Молодым поколениям немцев то время с его ужасными и глубоко волнующими событиями – о них я, современник этих событий, рассказываю как прямой свидетель – нередко представляется седой стариной, которую подчас трудно понять. Повествуя о том, что довелось мне пережить, я хотел бы этим помочь нынешней молодежи осмыслить тогдашнюю обстановку, чудовищность совершенных гитлеровскими фашистами преступлений и величие исторических событий тех лет. Мне хотелось бы показать молодежи, что почти повсюду в сфере господства фашистской диктатуры против нее и против ее захватнической войны организованно и в одиночку самыми различными способами и средствами вели борьбу немецкие коммунисты и патриоты, демократы и другие антифашисты.

Первое издание моей книги, выпущенное в конце 1983 года издательством «Диц», было распродано в течение нескольких дней. Многие месяцы мне звонили по телефону старые знакомые и друзья, а также неизвестные мне читатели; я получил столько писем, что у меня не хватало сил, чтобы ответить на них. Этот большой интерес к моим воспоминаниям, включая самые различные и, насколько мне известно, всегда положительные оценки в средствах массовой информации ГДР, укрепил мое убеждение в том, что эта книга выполнит свою задачу, хотя об описываемых в ней времени и событиях уже имеется множество ценных работ.

Особенно порадовали меня письма и приветы от старых друзей и боевых соратников из Москвы, Крыма, с Кавказа и из других мест Советского Союза. Большинство из них – это письма советских друзей, офицеров победоносной армии освободителей, с которыми я познакомился в первые годы после победы над гитлеровским фашизмом. Это боевые товарищи и неутомимые помощники в решении трудной, но прекрасной задачи, заключавшейся в том, чтобы не только справиться с нуждой и голодом в тогдашней советской оккупационной зоне, убрать с пути духовные и материальные развалины, но и создать новый, антифашистско-демократический строй и основы для строительства в дальнейшем социализма. Мы не виделись и нередко ничего не знали друг о друге в течение многих десятилетий. Но, узнав из газет ГДР и публикаций в советской печати о моей книге, они вспомнили о нашем плодотворном многолетнем сотрудничестве после великой победы над фашизмом.

Содержание моей книги, как и всю мою политическую жизнь, определяют дружба с Советским Союзом, борьба немецких коммунистов за наше великое общее дело. Я описываю определившие всю мою жизнь исторические события с позиций немецкого коммуниста и патриота, который, находясь подчас в самой гуще исторических событий, видел и знает то, что еще не отражено в исторических исследованиях. Меня радует, и я воспринимаю как честь, что моя книга получила высокую оценку и в Советском Союзе, где она издается на русском языке. В этом я вижу прежде всего дань уважения к памяти тех немецких коммунистов и беспартийных антифашистов, которые боролись вместе с Советским Союзом и выполнили свой интернациональный долг, но не дожили до Дня Победы.

Думая об этом, я шлю сердечный привет моим читателям, друзьям и боевым товарищам в Союзе Советских Социалистических Республик.

Герхард Кегель

Предисловие

Необычный жизненный опыт автора, совсем обыкновенного немецкого коммуниста, который именно поэтому и считает свою историю заслуживающей, чтобы с ней ознакомились другие, формировался под влиянием великих революционных преобразований и изменений в мире, в частности под влиянием событий в Германии. Мои раннее детство и первые школьные годы прошли еще во времена кайзеровской империи и развязанной ею первой мировой войны. Затем в моей памяти оживают польские национальные восстания в Верхней Силезии и не лишенные приятного для ребенка чувства воспоминания о «лагере беженцев». Хорошо запомнилась большая инфляция, причины которой казались тогда непостижимыми. Она прекратилась лишь в ноябре 1923 года с выпуском рентной марки, стоившей миллиард бумажных марок. За бунтом против учителей-догматиков и закоснелых школьных порядков – расплатой за это были плохие отметки – следуют переход в другую, более прогрессивную школу, проявившийся там интерес к учебе и, как следствие этого, хорошие отметки. В конце Веймарской республики, которая просуществовала почти 14 лет – на два года больше фашистской Германии, сформировался молодой немецкий коммунист, один из многих сотен тысяч преданных делу рабочего класса и всего трудового народа солдат революции. Этот солдат принял решение, определившее всю его дальнейшую жизнь.

В годы «тысячелетней третьей империи» – годы кровавого фашистского террора и второй мировой войны – он, как и сотни тысяч других борцов за свободу и социализм в Европе, вносил, не щадя жизни, свой вклад в борьбу против преступного нацистского режима.

Ему повезло – он остался в живых. И, таким образом, смог участвовать в конкретной борьбе за демократическую, миролюбивую и социалистическую Германию, в создании и развитии первого немецкого социалистического государства – Германской Демократической Республики.

Ему повезло. Он соприкоснулся с полной перемен новейшей историей Германии и немецкого народа. И если в первые два десятка лет своей жизни он был скорее терпелив и политически пассивен, то в течение следующих 50 лет вел политически сознательную борьбу на правильной стороне баррикад, участвуя тем самым в строительстве будущего.

Особый характер его участия в борьбе против гитлеровского режима был причиной того, что в те годы, оставаясь нередко совсем один, он сравнивал себя с имевшим хороший компас утлым челном, который должен был найти и находил верный путь в бурях перехода от капитализма к социализму.

На необыкновенный жизненный путь этого обыкновенного немецкого коммуниста наложили глубокий отпечаток история различных Германий, две развязанные германским империализмом опустошительные мировые войны и тяжелые, стоившие бесчисленных жертв битвы авангарда немецкого рабочего класса и других демократических сил нашего народа в эту еще и сегодня не завершенную эпоху перехода от капитализма к социализму.

Накопленный им за эти десятилетия опыт, многое из того, что и сегодня не утратило своего значения, способны, но мнению автора, представить некоторый интерес и для молодых поколений. Этот опыт может быть полезным, даже если наш обыкновенный немецкий коммунист сам никогда не вершил судеб масс, – он делал это лишь в рядах великого коллектива партии рабочего класса. Он боролся, не жалея сил, как солдат революции на том участке фронта, на который его направляла партия, а иногда и судьба.

На этом я закончу свое предисловие. Давайте посмотрим, как этот молодой тогда, а теперь состарившийся коммунист и патриот сумел рассказать о своей жизни.

Герхард Кегель

ПУТЬ ВО ВТОРУЮ МИРОВУЮ ВОЙНУ

В первой половине дня 25 августа 1939 года я был вызван к поверенному в делах посольства Германии в Варшаве. Советник посольства фон Вюлиш замещал посла, графа фон Мольтке, который несколько недель тому назад был отозван в Берлин. Только что получено телеграфное указание министра иностранных дел, сообщил мне Вюлиш, отправить в Берлин с сегодняшним ночным скорым поездом до десяти сотрудников посольства. Он убежден, заявил советник, что безопасность сотрудников посольства в Варшаве обеспечена, даже если вдруг начнется война. Но указание из Берлина носит вполне определенный характер.

Во время этой поездки, продолжал он, необходимо прежде всего избежать каких-либо инцидентов. Ведь в нынешней напряженной политической атмосфере малейшее происшествие может повлечь за собой неприятные последствия. И поскольку я знаю польский язык и имею обусловленный характером моей деятельности – я был тогда научным сотрудником главного политического отдела посольства – опыт общения с польскими властями, мне надлежит возглавить эту группу отъезжающих. Билеты в спальном вагоне уже заказаны. Подлежащие отправке сотрудники уведомлены. И если в пути все же возникнут непредвиденные трудности, я должен немедленно сообщить об этом ему, а он сделает в Варшаве все необходимое, чтобы помочь нам. По прибытии в Берлин мне следует явиться в министерство иностранных дел и позаботиться о том, чтобы его немедленно уведомили о нашем приезде.

Слушая все это, я не испытывал особого удовольствия. В середине августа я предпринял небольшую «прогулку» в Берлин, чтобы прежде всего повидаться с бывшим в течение многих лет помощником военного атташе посольства майором Эберхардом Кинцелем. В течение многих лет его главным занятием был военный шпионаж в Польше. Мне было известно, что теперь он участвовал в проводившейся в Берлине и Потсдаме подготовке явно предстоящего в ближайшее время нападения на Польшу.

Он прямо, без утайки говорил о приближавшейся войне. Гитлер приказал, чтобы полная готовность к военному нападению была обеспечена к 00 часов 26 августа. После этого речь могла идти всего лишь о каких-то часах. И он надеется, что какой-нибудь подлец не устроит что-нибудь подобное Мюнхену и не лишит нас возможности показать всему миру, что такое блицкриг. «Польша, – заметил мой собеседник, – будет просто смята гусеницами наших танков. Через пару недель все будет кончено».

Это было неприятное ночное путешествие. Я не исключал, что скорый поезд Варшава – Берлин, в котором находилась моя группа сотрудников посольства, мог где-то в районе германо-польской границы попасть в круговорот начавшихся военных действий. Кроме того, я задавал себе вопрос, не приложило ли руку к моему назначению руководителем этой группы гестапо?

Товарищу Рудольфу Гернштадту уже пришлось выехать из Варшавы, и теперь он, видимо, находился в Москве. Посоветоваться в польской столице с товарищами в эти последние драматические предвоенные дни я уже не мог. Взвесив все «за» и «против», я решил выехать в Берлин в соответствии с данным мне поручением. Моя жена Шарлотта с нашим трехлетним сыном Петером была уже у своих родителей в Бреслау (ныне Вроцлав).

Последние предвоенные часы

О сне нечего было и думать. Военное нападение Гитлера на Польшу, которое – в этом я был убежден – приведет ко второй мировой войне, еще не началось. Но мне было неясно, сколько времени оставалось до военной катастрофы – часы или дни. Было очевидно, что нормального мира уже больше нет. На вокзалах становилось заметно, что правительство Польши начало принимать всерьез смертельную угрозу со стороны германского фашистского империализма. «Санационный» режим, в правительстве которого решающую роль играл к тому времени уже польский авантюрист и друг Геринга министр иностранных дел Бек, слишком долго пособничал аннексионистской политике гитлеровской Германии. Теперь, после присоединения к Германии Австрии, а также раздела и оккупации Чехословакии, следующей жертвой была избрана Польша. Польское правительство до самых последних недель не хотело принимать это всерьез.

Под нажимом Лондона и Парижа, добивавшихся частичного удовлетворения требований германских фашистов и не хотевших раздражать Гитлера, в Польше до сих пор не была объявлена всеобщая мобилизация. Но вокзалы были забиты встревоженными людьми. Чувствовалась нескрываемая ненависть к виновникам происходившего, к немцам. Говорить в этой накаленной атмосфере по-немецки значило вызвать инцидент.

Я обратился к членам моей группы с просьбой по возможности не выходить из купе во время следования по территории Польши, не открывать окна и не зажигать в купе свет, избегать разговоров с другими пассажирами. Забрав у членов группы паспорта, я передал их вместе с хорошими чаевыми проводнику, которого попросил выполнить за нас все формальности на границе, а нас по возможности не будить; но если у пограничников возникнут все же к нам какие-либо вопросы, то я, разумеется, буду готов ответить на них. Я исходил из того, что польская разведка, которая, конечно, следила за нашей старавшейся не привлекать к себе внимания группой, не являлась, как и мы, заинтересованной в каких-либо инцидентах. Ведь эти инциденты немедленно были бы использованы фашистским правительством для усиления антипольской милитаристской пропагандистской кампании, которая и без того достигла небывалого размаха.

Где-то после двух часов ночи поезд по расписанию сделал остановку в Познани. На польскую пограничную станцию Збажинь мы прибыли с опозданием. Отсюда до немецкой пограничной станции Нойбенчен (ныне Збоншинек) было всего лишь несколько километров. Стрельбы не было. Но то здесь, то там – я не мог определить, на немецкой это или на польской стороне, – в воздух взлетали сигнальные ракеты.

Моя сделка с проводником удалась – я часто прибегал к ней, совершая один воскресные поездки в Берлин, чтобы встретиться с товарищами-коммунистами. Польские пограничники в Збажине ограничились вопросом, нет ли у нас с собой запрещенных к провозу вещей. Стоянка затянулась, было уже 4 часа утра. В 4 часа 30 минут начнет светать. Это время я считал критическим, потому что именно в этот ранний час обычно начинались военные действия. Внезапно поезд тронулся. На платформе Нойбенчен было полно людей в фашистских гимнастерках и в военной форме. Наш поезд быстро отправили в Берлин. Прибыв туда, я снял номер в гостинице «Центральная» у вокзала Фридрихштрассе. В 10 часов утра 26 августа я, как мне и было предписано, явился в министерство иностранных дел, расположенное на тогдашней улице Вильгельмштрассе.

Там я оставил список прибывших со мной сотрудников посольства в Варшаве, попросив немедленно уведомить о нашем приезде советника посольства фон Вюлиша. Дежурный сотрудник министерства, который не знал об указании отправить из Варшавы в Берлин группу людей, даже вначале не поверил, что мы беспрепятственно пересекли германо-польскую границу именно в эту зловещую ночь. Он также предполагал, что вторжение в Польшу начнется ранним утром 26 августа. Один добрый знакомый по секрету сообщил мне, что нападение было отложено в самый последний час.

Неувязки при переносе срока нападения

Фашистский вермахт действительно получил 25 августа приказ начать военные действия против Польши на всех предусмотренных фронтах на следующий день, то есть 26 августа в 4 часа 15 минут. О приказе обеспечить полную боевую готовность к 0 часов 26 августа уже говорилось выше. Но еще 25 августа около 19 часов 30 минут приказ о нападении был отменен, судя по всему, из-за международных осложнений. Позднее срок нападения был окончательно назначен на 1 сентября 1939 года. Хотя механизм агрессии уже заработал, еще удалось дать отбой, правда, при этом произошло несколько неувязок.

Так, «особая команда» переодетых в польскую военную форму нацистов начала на рассвете 26 августа атаку на польскую пограничную заставу на важном участке польско-словацкой границы, откуда крупные танковые соединения фашистского вермахта должны были нанести удар по важным промышленным центрам Польши. В соответствии с приказом «особая команда» уничтожила польскую пограничную заставу и захватила горные проходы, открыв путь для фашистских танков. Но танковой атаки на сей раз не последовало. Танковые части были своевременно уведомлены об отмене приказа о нападении. В то же время ввиду неисправности своей радиоаппаратуры «особая команда» фашистских солдат в польской военной форме, которая уже продвинулась далеко в глубь польской территории, сообщения об отмене приказа не получила. Вечером 26 августа, еще до соприкосновения с крупными подтягивавшимися к границе польскими частями, она отошла на территорию Словакии. Но об этих деталях я узнал намного позднее.

Начало второй мировой войны перенесено на неделю

1 сентября 1939 года военным нападением на Польшу была начата большая война. В течение недели между 26 августа и 1 сентября английское и французское правительства предприняли попытку добиться какого-то решения на основе ограниченной капитуляции. Но фашистское руководство хотело только кардинального решения проблемы путем войны. Западные державы, которые непрестанно пытались побудить Варшаву к принятию территориальных требований Германии, мешали правительству Польши хотя бы своевременно объявить всеобщую мобилизацию. В результате не успела еще Польша осуществить свои важнейшие мобилизационные мероприятия, как фашистские танковые дивизии уже глубоко вклинились в глубь страны. Правительства Великобритании и Франции, взявшие на себя торжественное обязательство оказать Польше в случае нападения на нее Германии военную помощь, не могли в конечном итоге не объявить гитлеровской Германии войну. Это произошло 3 сентября 1939 года. Теперь уже было совершенно очевидно, что вторая мировая война началась.

В те дни я повстречал в министерстве иностранных дел на улице Вильгельмштрассе посла Германии в Варшаве фон Мольтке, ставшего уже бывшим послом. Я спросил его, как долго может продлиться такая война. «Когда и как начать войну, – ответил он, – ее участники знают почти всегда. Но когда война окончится, это становится известно лишь потом, когда все позади».

Однако, видимо, уже пришло время, чтобы я рассказал о том, как молодой немецкий коммунист, активный участник борьбы против преступного гитлеровского режима стал сотрудником посольства фашистской Германии в Варшаве и, стало быть, министерства иностранных дел на улице Вильгельмштрассе. И пусть извинит меня читатель за то, что я начну этот рассказ несколько издалека.

МАЛЬЧИК ИЗ «МАНЬЧЖУРСКОГО ХАРБИНА»

В августе 1959 года в одной из своих публикаций времен «холодной войны» против социалистической Германской Демократической Республики «восточное бюро» СДПГ занялось вопросом о происхождении некоего Герхарда Кегеля, который чем-то ему досадил. И вот «свободный голос западного мира свободы» выпустил мою краткую биографию, десятки тысяч экземпляров которой были сброшены над территорией ГДР с самолетов и воздушных шаров. Я хотел бы ознакомить с ней моих читателей.

В листовке «восточного бюро» говорилось:

«Герхард Кегель родился в 1907 году в маньчжурском Харбине. Первым языком, который постигает ребенком Кегель на этой узловой станции, только что построенной Китайско-Восточной железной дороги, был русский. Затем он с родителями возвращается в Германию и изучает в Бреслау государственно-правовые науки. В коммунистическом молодежном союзе Герхард Кегель уже считался самым примерным, что, видимо, объяснялось его знанием русского языка и плохой осведомленностью немецких молодых коммунистов о том, где находится Харбин. Когда в 1931 году способный юноша с высшим образованием вступает в КПГ, пролетарские товарищи относятся к нему как к личному посланцу Сталина. Это побуждает ставшего корреспондентом в Варшаве дельного молодого журналиста неоднократно выезжать в Москву, где на него обращает внимание Коминтерн, который побуждает его вступить в местную группу зарубежной организации НСДАП в Варшаве, что он и делает в мае 1934 года, став членом этой партии за № 3453917. Незадолго до превращения Варшавы в ходе второй мировой войны в крепость этот член нацистской партии «по указанию свыше» перебирается в Советский Союз. В Москве у него много дел: Кегель становится редактором выпускавшейся под черно-бело-красным знаменем газеты «Фрайес Дойчланд»[1] и странствующим проповедником в лагерях немецких военнопленных. Этим он занимается до тех пор, пока у Сталина не отпадет необходимость в такой работе. После этого испытанного коммуниста отправляют обратно в Восточную Германию – он становится главным редактором газеты «Нойес Дойчланд», а через год – главным редактором еженедельника «Виртшафт». Верность линии партии и склонность к изнуряющей диалектике были, видимо, причиной выдвижения Кегеля в ЦК СЕПГ, где он стал заниматься вопросами агитации и пропаганды. Одновременно ему был пожалован сребреник – орден «За заслуги перед Отечеством». В апреле 1959 года он неожиданно становится дипломатом в ранге посланника и вместе с другими советскими гражданами – Больцем, Флорином и Винцером выступает от имени СССР в качестве «адвоката немецкого дела».

Так выглядит история моей жизни в изображении «свободного голоса западного мира свободы». К сожалению, однако, ни мой отец, ни моя мать, ни я сам никогда не имели удовольствия познакомиться с «маньчжурским Харбином». И, будучи поборником правды, я должен также признаться, что в двадцатилетнем возрасте мне потребовалось немало усилий и времени, чтобы хоть мало-мальски овладеть русским языком. Насколько легче было бы мне, если бы я действительно усвоил русский язык в раннем детстве. И я не имел чести быть гражданином Советского Союза. Я никогда не являлся членом организации молодых коммунистов, а также редактором высокоуважаемой газеты «Фрайес Дойчланд» или пропагандистом в советских лагерях для военнопленных.

Но я действительно появился на свет в 1907 году, хотя и не в «маньчжурском Харбине».

Я, естественно, ломал голову над тем, как, собственно, могло «восточное бюро» СДПГ додуматься до того, чтобы объявить, что я родился в «маньчжурском Харбине». Почему же тогда не в Иркутске или Новосибирске или не в Московском Кремле?

Могу, собственно, предположить, что здесь, возможно, была следующая взаимосвязь:

Во время женевского совещания министров иностранных дел (1959 год) мне выпали честь и удовольствие почти ежедневно излагать на пресс-конференциях позицию социалистического немецкого государства по обсуждавшимся на совещании вопросам. Таким образом, в мои обязанности входило и поддержание контактов с представителями зарубежной прессы.

Однажды ко мне явился редактор австрийской социал-демократической газеты. Я не знал, что этот человек также занимался фабрикацией лжи для уже упоминавшегося «восточного бюро», которую оно использовало в своей «холодной войне» против ГДР. Он задал мне также несколько вопросов, касавшихся моей биографии: когда и где я родился, почему я сделал не то, а это и т.д. и т.п. Я назвал ему место своего рождения – Пройсиш-Херби – и терпеливо ответил на все его вопросы. Но поскольку этот представитель «свободного голоса западного мира свободы», очевидно, счел, что селение с названием Пройсиш-Херби вообще не могло существовать, он превратил его в «маньчжурский Харбин», получив, таким образом, хлесткий факт для своего памфлета о представителе социалистического немецкого государства.

Однако не имеет смысла, видимо, продолжать эту ненужную полемику. Я хочу поведать своим благосклонным читателям, откуда я действительно родом и как я стал коммунистом.

Итак, я действительно появился на свет в 1907 году. Это произошло в затерявшемся уголке кайзеровской Германии, в Пройсиш-Херби, в небольшом доме железнодорожной станции на тогдашней германо-российской границе. Совсем рядом в направлении на восток находилась пограничная станция России Русские Щербы. Мой отец, Пауль Кегель, выходец из семьи железнодорожника-стрелочника, тоже стал железнодорожником и ко времени, когда я появился на сцене всемирной истории, дослужился до начальника станции Пройсиш-Херби. Моя мать, Элизабет Кегель, происходившая из многодетной семьи крестьянина, владельца небольшого сельского трактира под Познанью, занималась только домашним хозяйством, как это бывало тогда обычно в семьях прусских чиновников с минимальным жалованьем. Всю свою жизнь она с огромным самопожертвованием стремилась свести концы с концами, чтобы на скудные доходы скромного железнодорожного чиновника прокормить семью, в которой скоро стало пять человек.

Неподалеку от германо-российской границы тогда пролегала и германо-австрийская граница. На одной из железнодорожных станций там за несколько лет до меня родился мой старший брат Курт, а младший брат Рудольф появился на свет в находившемся в Верхней Силезии Катовице.

В таких условиях, естественно, в Верхней Силезии было место, где Австрия, Россия и Германия соприкасались. Здесь, говорят, когда-то состоялась встреча монархов трех европейских великих держав – все они были самодержцами милостью божьей, вполне по-земному наживавшимися на результатах трех разделов Польши. Понятно, что в целях процветания в этой глуши туризма предприимчивый хозяин местного кабачка дал ему высокопарное название «Уголок трех императоров».

После первой мировой войны и возрождения польского государства Пройсиш-Херби и Русские Щербы были объединены в один поселок – Великие Щербы. В 1939 году, накануне второй мировой войны, станция Великие Щербы вдруг получила известность. Ее название даже мелькало в заголовках польских, немецких и французских газет, так как именно здесь начиналась первая железная дорога, связывавшая верхнесилезскую промышленную область Польши и очень еще молодой тогда польский порт на Балтийском море Гдыню. Строительство указанной железной дороги, имевшее чрезвычайно большое политическое и экономическое значение, было осуществлено при значительном участии французского капитала. Сегодня эта узловая железнодорожная станция называется просто Щербы – так, по крайней мере, она значится в моем польском автодорожном атласе.

Так обстоит дело с моим действительным местом рождения, Пройсиш-Херби, находившимся в Верхней Силезии и располагавшимся на бывшей германо-российской границе, поблизости от Русских Щербов и монархической Австро-Венгрии. И хотя я не провел там даже полного первого года своей жизни, одно тогдашнее событие, о котором я знал по рассказам, живо сохранилось у меня в памяти – в этом событии я играл пассивную роль. Когда моя мать бывала в приподнятом настроении, она описанием этого события веселила наших родных и знакомых. Чтобы немного разгрузиться от повседневных дел, она иногда прибегала к услугам соседской девочки, которой едва исполнилось пятнадцать лет. За довольно скромное вознаграждение она отправляла с этой девочкой на прогулку лежавшего в коляске младенца. Как-то мать обратила внимание на то, что после таких выездов я вел себя необычно мирно. О причине этого феномена мать догадалась лишь постепенно. Сообразительная девочка прибегала к довольно простому, но, говорят, широко применявшемуся в тогдашней Верхней Силезии средству успокоения строптивых младенцев. Когда мне почему-либо становилось не по себе и я начинал орать, то вместо соски она совала мне в рот маленький полотняный мешочек с сахаром, предварительно обмакнув его в водку. Своей стойкостью в более зрелом возрасте по отношению к крепким спиртным напиткам я, очевидно, обязан и этой столь рано начатой интенсивной тренировке. Однако моя мать сочла ее почему-то совсем нецелесообразной и рассталась со смышленой помощницей.

Военные и первые послевоенные годы в Катовице

Затем моего отца перевели в Катовице, где он получил место в управлении железной дороги и где я в августе 1914 года, через несколько дней после начала первой мировой войны, пошел в первый класс местного реального училища. Известие о начале войны застало моего старшего брата Курта и меня в Бенчене (теперь Збоншинь) недалеко от Позена (теперь это Познань), где мы проводили каникулы у дедушки и бабушки.

Сохранившееся в моей памяти возвращение в Катовице оказалось довольно сложным из-за множества военных составов на железной дороге. И когда мы с опозданием на сутки вернулись домой, отца уже не было. Его призвали сразу же, как только объявили мобилизацию. Три года он провел на различных фронтах, пока его в 1917 году из-за тяжелой малярии не отправили домой с Балканского театра военных действий. Эта малярия еще многие годы давала о себе знать частыми и неприятными приступами.

Мои воспоминания о годах в Катовице тесно связаны с первой мировой войной и послевоенными неурядицами. В первый год войны для нас, первоклашек, было очень увлекательно торчать часами у железнодорожного переезда, наблюдая за состоявшими в основном из товарных вагонов эшелонами, увозившими пушечное мясо на фронт, на империалистическую войну. Многие товарные вагоны с пометкой «8 лошадей или 40 человек» были украшены «патриотическими» лозунгами вроде: «Мы одержим победу над Францией», «Пусть бог накажет Англию» или «Что ни выстрел – то русак, что ни удар штыком – то француз». Мы радостно махали ручонками солдатам. Но когда один из мальчиков в нашем классе рассказал, что все письма его матери к отцу вернулись обратно с пометкой «получатель пал на поле чести», это перестало доставлять нам удовольствие.

Поначалу по случаю крупных побед на войне, которых в первое время было немало, нас отпускали домой из школы на несколько часов раньше, что нам очень нравилось. Потом этот обычай постепенно забыли, потому что хвалиться победами уже не приходилось. Веру населения в скорую победу и чудесный победоносный мир все более подтачивали публиковавшиеся ежедневно в газетах списки погибших и многочисленные сообщения о смерти раненых, которые занимали целые страницы. Но для нас, школьников, было еще предостаточно праздников – по поводу дня рождения кайзера, победы под Седаном или основания империи. По таким поводам директор школы произносил речи, в которых прославлялась война, а школьники выступали с «патриотическими» песнями и стихами. Время от времени устраивались проводы на фронт учителей и старшеклассников.

Как ни странно, у меня не осталось в памяти никаких личных впечатлений о Ноябрьской революции в Германии. Я, кажется, тогда что-то слышал о предшествовавшей ей революции в России, о свержении царя. Но это интересовало меня лишь постольку, поскольку мои родители говорили в этой связи о том, что, вероятно, теперь скоро кончится война. Они вообще не беседовали с детьми на тему о революции. В школе на это также был наложен запрет. Мы даже не знали, что главная ставка Вильгельма II, верховного главнокомандующего Германской империи, в течение какого-то времени располагалась неподалеку от Катовице, в замках и имениях высокородного князя Плесса. Князь фон Плесс являлся главой, пожалуй, самой богатой тогда семьи промышленных и земельных магнатов кайзеровской Германии. Он один из тех, кто больше всех нажился на первой мировой войне и был в ней заинтересован. Он обеспечил главной ставке кайзера все необходимые условия для работы и времяпровождения, изысканный стол и напитки, угодья для охоты и прочие приятные вещи. И все это в таком изобилии и в условиях такой роскоши, что мне вполне понятно заявление ставшего позднее президентом Германии генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга о том, что он перенес войну как лечение на водах.

Отречение Вильгельма II от престола и его бегство, а также распад австро-венгерской монархии не произвели на меня в то время особого впечатления. В отличие от этого глубокий след в моей памяти оставили польские восстания в Верхней Силезии, которые в 1919, 1920 и 1921 годах неоднократно захватывали также Катовице и его окрестности. Целью этих восстаний было добиться присоединения Верхней Силезии к возродившемуся в 1918 году польскому государству.

Мы с удовольствием шныряли вокруг баррикад, пока нас не прогоняли молодые повстанцы, которые иногда ради забавы стреляли в воздух. Случалось, что они из озорства даже бросали ручную гранату, не причиняя этим какого-либо ущерба, так как, прежде чем бросить гранату, они громко и разборчиво оповещали всех о необходимости очистить место для этого. К нашему великому сожалению, каких-либо сражений у этих баррикад не происходило. Когда трескотня становилась слишком громкой, приходил пожилой польский офицер, который наводил на баррикадах тишину и порядок. Или появлялся французский военный патруль, который обычно ограничивался серьезным предупреждением. Дело в том, что в начале 1920 года в Катовице были введены французские войска. Они отвечали за соблюдение тишины, порядка и за безопасность в своей зоне вплоть до плебисцита, в результате которого должен был окончательно решиться вопрос о будущем Верхней Силезии.

В Катовице и других населенных пунктах промышленно развитой Верхней Силезии царили тогда странные порядки. Державы – победительницы в первой мировой войне ввели в Верхнюю Силезию свои воинские контингенты. Промышленно развитые верхнесилезские районы входили в состав французской зоны, в другой важной части Верхней Силезии хозяйничали англичане я пребывание там итальянцев носило в основном символический характер. Я, во всяком случае, ни разу не видел у нас итальянцев.

В некоторых районах между подразделениями польских повстанцев и нелегальными, но более или менее открыто финансировавшимися Берлином и чаще всего организованными и руководившимися из Бреслау немецкими добровольческими отрядами происходили кровавые схватки. Немецкие добровольческие отряды составляли ядро германской контрреволюции. Их цель состояла в ликвидации польских повстанцев в Верхней Силезии еще до референдума. Правительство в Берлине, связанное условиями капитуляции и мирным договором, делало вид, что об этих нелегальных военных действиях ему ничего не известно.

Присутствие войск держав – победительниц в первой мировой войне ограничивалось в основном крупными городами промышленной области. Сельская равнина, особенно районы, население которых почти исключительно составляли поляки, контролировалась польскими повстанцами. В Катовице, например, это привело к возникновению следующей ситуации: французские власти не допускали появления в черте города польских повстанцев или их баррикад. Контролируемая повстанцами зона начиналась прямо у городской окраины, и ее границу можно было определить по упоминавшимся уже баррикадам на ведущих из города дорогах.

Я хорошо помню начало первого польского восстания в Верхней Силезии в августе 1919 года. В тот день меня и некоторых других школьников вызвали по поводу «телесных повреждений», нанесенных «опасными инструментами».

Произошло следующее. В реальном училище Катовице имелось спортивное общество, и я являлся его членом. Занятия мы проводили в школьном спортивном зале несколько раз в неделю по вечерам. Учитель, который отвечал за проведение спортивных занятии, присутствовал на них редко, но и тогда он бывал не совсем трезвым. Но он научил нас основным начальным упражнениям на снарядах, хорошо подобрал команды и их капитанов, дал нам необходимые знания по оказанию первой помощи, так что мы вполне могли заниматься самостоятельно и у нас долгое время не было никаких происшествий. Но вот в те неспокойные дни во время вечерних спортивных занятий кто-то начал бросать камни в окна спортивного зала. Мы все никак не могли поймать злоумышленников. Но как-то вечером мы устроили засаду и нам наконец удалось захватить на месте преступления одного из бросавших камни. Трое других скрылись. Мы привели его в спортивный зал – учитель, как нередко бывало, отсутствовал, – положили на коня и слегка проучили. Один из нас действовал концом висевшего поблизости каната. Это и был «опасный инструмент». Парню досталось не так уж сильно. Не оказалось у него и телесных повреждений. Но его отец все равно обратился в суд с жалобой на «телесные повреждения», а какой-то прокурор начал в связи с этим разбирательство в суде по делам несовершеннолетних. «Преступникам», среди которых находился и я, было всего лишь по 12–14 лет. Нас вызвали в суд к 9 часам утра именно в тот самый день, когда началось упомянутое польское восстание.

История с нами, конечно, породила в училище ужасный переполох. Для директора и некоторых учителей мы стали, так сказать, осквернителями чести училища. Но большинство учеников выражало нам свое восхищение и всячески превозносило нас. Подумать только – настоящее судебное обвинение в нанесении телесных повреждений, да еще «опасным инструментом» – такого не сотворил еще ни один ученик реального училища в Катовице. Родители и учителя были встревожены, и кое-кто уже видел нас за решеткой. Мой отец хотел во что бы то ни стало сопровождать меня в суд.

Но когда настал день суда, на улицах вспыхнула дикая стрельба, которая продолжалась несколько часов. Мы не знали, что произошло. Используя короткие перерывы в стрельбе, мы, пригнувшись, быстро перебегали от одного парадного к другому, чтобы вовремя добраться до суда. Там мы прождали около двух часов. Служитель при суде был на месте, но прокурор и судья так и не появились. Выходить из дома при такой стрельбе им показалось слишком рискованным делом, и судебное разбирательство не состоялось.

Примерно через месяц нас снова вызвали в суд. Нам был учинен придирчивый допрос. Всех нас, включая бросавшего камни мальчишку, самым серьезным образом предупредили, чтобы впредь мы вели себя более миролюбиво. В остальном дело признали мелким гражданским спором и прекратили его. Мы были чрезвычайно разочарованы. О «мелком гражданском споре», конечно, сразу же стало известно в училище, и из героев мы превратились в мишень для насмешек. Какой же это «мелкий гражданский спор»!

К гораздо более серьезным последствиям наш молодой задор и жажда деятельности могли привести в другой проказе. Один из моих дружков видел, как несколько прятавших свои лица мужчин тайком бросали с пешеходного моста в мутную воду Равы какие-то маленькие свертки. Это был вонючий ручей на краю города, в который сбрасывалась вода с промышленных предприятий. Поскольку таинственные фигуры появлялись у ручья неоднократно, это вызвало у нас любопытство, и в конце концов мы достали из воды несколько таких свертков. В них оказались пистолеты различных марок, а также патроны. Мы нашли и несколько штыков, но не проявили к ним интереса.

Дело было в том, что французские оккупационные власти расклеили по городу плакаты, в которых населению предписывалось немедленно сдать на определенные сборные пункты и в установленное время все оружие, особенно огнестрельное. Тем, кто не сдал оружие, грозил расстрел. Понятно, что многие люди побоялись сдать привезенное ими с войны оружие оккупационным властям, а пытались как-нибудь незаметно избавиться от него. Таким образом, у нас, 12 – 14-летних мальчишек, оказались пистолеты и патроны. Мы устроили на мусорной свалке увлекательные соревнования по стрельбе. Поскольку стрельба шла повсюду, наши выстрелы не привлекали внимания. Как-то отец одного из ребятишек стал разыскивать свое чадо и застал нас за нашей интересной игрой. Соревнования по стрельбе, разумеется, сразу же прекратились. Счастье, что наши родители быстро обнаружили у нас пистолеты. Ведь если бы мы попали в руки французского военного патруля, это могло бы иметь серьезные последствия для наших отцов. Но мы были еще слишком малы, чтобы понять это.

Занятий в училище было тогда немного. К бесчисленным шалостям и забавам, подобным описанным выше, следует добавить и другие дела, например подготовку к референдуму в марте 1921 года. Большинство умевших читать и писать учеников получили задание писать адреса и рассылать пропагандистские материалы. Кроме того, нас по нескольку раз в неделю собирали на посвященные референдуму митинги, устраивали пропагандистские шествия по улицам, посылали на собрания протестовать против чего-нибудь или кого-нибудь и т.д.

В «лагере беженцев» Ламсдорф

В результате плебисцита город Катовице с наиболее важными промышленными районами Верхней Силезии отошел к вновь возникшему польскому государству. Жители могли, независимо от их национальности, остаться и стать гражданами Польши или перейти в немецкое гражданство и переселиться в Германию. Поскольку мои отец и мать являлись немцами и ни слова не понимали по-польски, они, само собой разумеется, выбрали Германию. К тому же отец должен был получить место в железнодорожном управлении в Оппельне (теперь Ополе). Но там поначалу не хватало жилья для множества семей переселенцев. И вот мы оказались в так называемом «лагере беженцев». Лагерь был расположен в казармах и бараках бывшего артиллерийского полигона около деревушки Ламсдорф (теперь – Ламбиновице) у железной дороги, связывавшей Оппельн и Нейсе (теперь – Ныса). В школу мы ходили в Оппельн, где было создано новое железнодорожное управление и куда после примерно полуторагодового пребывания в «лагере беженцев» переселилось большинство живших поначалу в Ламсдорфе семей железнодорожников. Оппельн входил еще в верхнесилезский административный округ и, как и Катовице, во французскую зону, но так и остался после референдума в составе Германии. А лагерь Ламсдорф, напротив, находился уже за пределами Верхней Силезии.

Если происходили какие-либо политические или иные инциденты, то контроль со стороны французских постов на «границе» несколько усиливался. Для нас это было весьма желанным, так как ученики, приезжавшие из Ламсдорфа, могли тогда, проявив некоторую ловкость, отлынивать от занятий в училище.

Жизнь в лагере Ламсдорф была для нас, детей и подростков из верхнесилезской промышленной области, непривычной. Прежде всего, и днем и ночью здесь было чрезвычайно тихо, спокойно. Тут не стреляли, не раздавались взрывы гранат. Подавляющее большинство временно размещенных в лагере переселенцев смогли забрать с собой всю свою движимость – особенно это относилось к семьям железнодорожников, для переезда которых было предоставлено много транспорта. Поэтому почти у всех имелись вещи, которые можно было легко обменять в близлежащих деревнях на молоко, яйца, масло и колбасу.

Однако все более давала себя чувствовать инфляция. Постепенно становилось целесообразным делать необходимые закупки сразу же после выплаты жалованья, потому что несколькими днями позже все становилось дороже. Когда инфляция достигла своей наивысшей точки – мы уже жили в Оппельне, – моя мать в дни получки приходила к отцу на службу и забирала у него только что полученные деньги. Затем она кидалась за покупками в лавки, ибо уже после обеда все вновь становилось дороже.

Мы, дети и молодежь, в лагере Ламсдорф ощущали тяготы инфляции меньше. Вскоре мы установили, что на бывшем военном полигоне лежали неведомые никому сокровища, которые можно было легко добыть и превратить у любого старьевщика в Оппельне в звонкую монету. И мы центнерами таскали из давно заброшенных окопов и артиллерийских огневых позиций гильзы от патронов и снарядов, латунь, медь, сталь и железо. И постоянно возраставшие закупочные цены на них занимали нас, к сожалению, нередко гораздо больше, чем задачи по математике и таблицы логарифмов. Конечно, случалось, что мы находили и боеприпасы, с которыми производили опасные эксперименты. И когда неразорвавшимся в свое время снарядом было убито двое мальчишек и четверо или пятеро тяжело ранено, среди родителей и детей начали проводить разъяснительную работу, а на бывшем стрельбище искать и обезвреживать неиспользованные боеприпасы.

Потом, когда прошло уже немало времени, один молодой железнодорожный служащий надумал основать для предприимчивых ребят в лагере Ламсдорф спортивное общество и соорудить спортивную площадку с футбольным полем, беговой дорожкой и сектором для прыжков. Мы с огромным энтузиазмом участвовали во всех работах, потом усердно тренировались, и у нас всегда было достаточно латуни, меди и железа для покупки гандбольного и футбольного мячей и всех необходимых спортивных снарядов. Постепенно нас захватила игра в ручной мяч, и вскоре у нас уже возникла команда, которая прославилась в округе; она распалась, когда большинство обитателей лагеря переселились в Оппельн.

Когда мы приступили к строительству нашей спортивной площадки, к нам стал подбиваться какой-то фронтовик из так называемого «национального движения». Вначале ему удалось завоевать симпатии у многих ребят благодаря своему умению устраивать великолепные костры по поводу праздника солнцестояния, он был горазд и на другие подобные выдумки. Но его попытки пленить нас военной маршировкой и кровожадными песнями во славу «национального движения» провалились с треском – прежде всего потому, что игра в ручной мяч была для нас куда привлекательней, чем маршировка и военные игры. Многие из нас также отвергали – скорее инстинктивно, нежели по политическим соображениям – тогдашнюю самую любимую песню членов «национального движения» о «свастике на стальной каске», которую мы должны были до одурения петь во время маршировок, добавляя к ней припевы вроде «ведь нам не надо республики евреев, которая повинна…» или «хорошо, когда еврейская кровь капает с ножа!».

Нам, подросткам, совсем не приходилось иметь дело с организациями демократов или социалистов или с их представителями. Не могу также припомнить, чтобы в реальном училище в Оппельне хоть кто-то сказал что-нибудь доброе о Ноябрьской революции или о Веймарской республике. Возможно, среди учителей и были демократы. Но если это так, то они умели мастерски скрывать свои демократические взгляды от вверенных им учеников.

«Безнадежный» ученик Кегель

В то время меня можно было назвать как угодно, но только не так называемым примерным учеником. Если не брать в расчет упражнения на снарядах и другие спортивные дисциплины, по которым я получал самые высокие оценки, то лишь по немецкому, математике и физике я имел отметки «хорошо» и «удовлетворительно». Несколько двоек и не в последнюю очередь плохие отметки за прилежание и поведение были причиной того, что не раз возникал вопрос об оставлении меня на второй год. Пребывание в этой школе не доставляло мне просто никакого удовлетворения, я стал там непослушным и равнодушным ко всему. Постепенно к этому добавилось мнение коллегии учителей Оппельна о том, что я – безнадежный случай, о чем мне было прямо сказано. Некоторые учителя относились ко мне с таким предубеждением, что даже когда я старался и учил уроки, то, ставя мне хорошую отметку, они с пренебрежением спрашивали: «У кого же вы снова списали это?» Я мог стараться вовсю, но уже просто не способен был изменить сложившееся обо мне плохое мнение.

С большим трудом мне удалось добиться перевода в десятый класс. Эта школа настолько мне опротивела, что я твердо решил по окончании десятого класса оставить ее и по возможности изучить профессию электрика.

«Чудо» Бреслау

В это нелегкое для меня время отца неожиданно перевели в Бреслау, и семья должна была как можно скорее последовать за ним. Мы получили квартиру на улице Гётештрассе. Мои учителя в Оппельне, которые были рады отделаться от меня, выдали мне отвратительный аттестат. Ознакомившись с ним, директор реального училища в Бреслау, в которое меня поначалу определили, предложил мне вновь учиться в девятом классе. В его училище, сказал он, требования высокие, и я вряд ли смогу успешно окончить десятый класс. Я с возмущением отказался, сославшись на то, что в десятый класс меня все же перевели и у меня нет причин отменять это.

И вот для меня снова наступили нелегкие времена в новом училище, где ко мне сразу же сложилось предвзятое, даже враждебное отношение. Но через полтора месяца меня перевели в полную среднюю школу им. Герхарта Гауптмана, где старшие классы не были столь многолюдными, как в реальном училище.

В школе им. Герхарта Гауптмана, которая в те двадцатые годы считалась одной из самых прогрессивных школ в Бреслау, я попал в совершенно новую для меня атмосферу. Здесь ценились и поощрялись самостоятельное мышление, формирование и открытое высказывание собственного мнения, критический подход к обсуждавшимся на уроках вопросам и к жизненным проблемам, а также готовность к участию в спорах и дискуссиях. Я был приятно удивлен тем, что меня встретили здесь без какого-либо недоверия и предубеждения, чего я как раз ожидал из-за плохих отметок в выданном мне в Оппельне табеле успеваемости и нелестной характеристики.

Уже через несколько недель я считался одним из самых хороших учеников школы. Это, конечно, окрылило меня и чрезвычайно благотворно повлияло на мои прилежание и усидчивость. К тому же, после того как я расстался со своими друзьями в Оппельне, я меньше отвлекался от учебы.

Неподалеку от нашего жилья находился великолепно оборудованный спортивный зал, в котором кроме упражнений на снарядах и гимнастики можно было заниматься также легкой атлетикой (прыжками в высоту и длину, толканием ядра) и другими видами спорта. Там имелись просторная раздевалка и душевые помещения. Этот спортивный зал, где царила приятная атмосфера, по вечерам охотно и регулярно посещало множество юношей и девушек, которые с увлечением занимались там спортом в различных возрастных группах.

Когда я записался в спортивное общество «Форвертс» – так назывался этот клуб, – мне пришлось пройти проверку на всех спортивных снарядах, после чего меня определили в одну из самых слабых групп. Однако, настойчиво занимаясь, я довольно быстро многое освоил и был переведен в более сильную группу. В двадцатые годы в Бреслау ежегодно проводились гимнастические соревнования реальных училищ, гимназий и лицеев. В ходе учебы в двух последних классах школы мне впервые довелось участвовать в спортивно-гимнастических соревнованиях. Особенно гордился я своим третьим местом в многоборье на снарядах.

Что касается моих спортивных успехов, то по окончании средней школы после недолгих занятий греблей и лыжами я остановился наконец на легкой атлетике и в этом виде спорта добился неплохих результатов, выступая на студенческих соревнованиях, прежде всего по многоборью. Для нынешних спортсменов, может быть, интересно узнать, что тогда студенты занимались и давно уже забытым ныне академическим десятиборьем, в которое входили легкая атлетика, упражнения на снарядах и плавание. Это предъявляло значительные требования к разностороннему развитию спортсменов, что мне особенно импонировало. У меня, собственно, было тогда намерение специализироваться на таком десятиборье.

Но политические события последних лет Веймарской республики, профессиональная и политическая деятельность отодвинули мои спортивные увлечения на задний план. Тем не менее, насколько мне позволяли возможности, я никогда не бросал занятий спортом. Своим упорством в этой области я в значительной мере обязан, несомненно, наглядным урокам, преподанным мне в молодости ветеранами спортивного клуба «Форвертс» в Бреслау.

Лишь принявшись за работу над своими воспоминаниями, я стал задумываться над тем, почему я, собственно, в молодости, испытывая влечение к занятиям спортом, даже не подозревал о существовании рабочего спортивного движения. Возможно, что главной причиной подобной неосведомленности был тот факт, что тогда мой политический кругозор, мои политические интересы являлись чрезвычайно ограниченными. Лишь позднее, начав работать, я прямо столкнулся с непреложным фактом существования классовой борьбы.

В одиннадцатый класс меня перевели с хорошими отметками, что явилось неожиданностью не только для меня самого, но прежде всего для моих родителей, которые были совсем не избалованы в этом отношении. В моем табеле красовались сплошные пятерки и четверки, никаких замечаний, одни лишь похвалы и благодарности. Переезд в Бреслау, говорили мои родители, обернулся для меня чудом.

Закончил я школу в 1926 году, как говорят, с блеском. Меня даже освободили от устных экзаменов. И лишь незадолго до окончания школы я понял причину того, почему произошла столь разительная перемена в оценке моих школьных успехов и поведения – от крайне неудовлетворительной до очень хорошей.

За несколько дней до акта торжественного вручения нам аттестатов зрелости, то есть когда итоги уже были подведены, меня вызвали к директору. Несколько смутившись, он сказал мне, что мой аттестат реального училища в Оппельне куда-то исчез. Может быть, он затерялся во время пересылки моих бумаг при переводе из реального училища в среднюю школу им. Герхарта Гауптмана. Отсутствие аттестата было обнаружено еще во время перевода меня в одиннадцатый класс. Но поскольку я хорошо успевал по всем предметам, в нем не видели особой необходимости. Надеялись, что он когда-нибудь где-нибудь обнаружится. А теперь он нужен для оформления моего аттестата зрелости. Я просто не знал, какому ставшему мне теперь таким симпатичным чиновнику, канцелярскому бюрократу – а может, это был какой-нибудь жалевший меня учитель или сам директор – я обязан тем, что упомянутый малоприятный для меня документ, очевидно, затерялся где-то в кипе бумаг и его никак не могут отыскать. В ответ на сообщение директора мне оставалось лишь с сожалением пожать плечами и, не греша против истины, заявить, что я тоже не знаю, куда запропастился аттестат. Но ведь это, добавил я, теперь не так уж важно. Директор, которого я очень ценил как прогрессивного педагога, в конце концов согласился со мной.

Я был искренне удивлен, когда через несколько лет случайно повстречался на Фридрихштрассе в Берлине с его сыном, который вместе со мной окончил школу им. Герхарта Гауптмана в Бреслау. Теперь на нем была парадная форма офицера СС среднего ранга. Эта встреча оказалась для меня совсем некстати, я направлялся на нелегальную явку. Но он уже узнал меня и во всю глотку приветствовал возгласом: «Хайль Гитлер! Ведь ты же Герхард Кегель из Бреслау! Давай выпьем вместе по стаканчику вина!» Мне стоило немалого труда убедить его в том, что у меня назначена срочная встреча по служебным делам и я никак не могу пропустить ее. В конце концов мне удалось отделаться от него. Но, расставаясь с ним, я ради осторожности сел в электричку и проехал несколько остановок, сменив затем маршрут. И лишь окончательно убедившись, что за мной никто не следил, я направился на условленную нелегальную встречу.

МОЙ ПУТЬ В ПОЛИТИКУ. РЕШЕНИЕ НА ВСЮ ЖИЗНЬ

По окончании школы для меня началась, так сказать, серьезная жизнь. Я, собственно, намеревался поступить на учебу в университет Бреслау или в Высшую техническую школу. Тогда я еще окончательно не решил, пойти ли мне на естественное и научно-техническое отделение или изучать право и общественно-политические науки. Но пока что подобные размышления являлись чистейшей фантазией, ибо, как я ни прикидывал, для меня пока не было пути для получения высшего образования.

Мой старший брат, которому родители, идя на большие лишения, дали возможность поступить в вуз, был еще далек от завершения учебы. Несколько марок, которые он зарабатывал репетиторством и немногими уроками по физкультуре, являлись лишь каплей в море. Родители при всем желании не могли больше позволить себе подобную роскошь, даже после окончания учебы брата, чего к тому же надо было ждать еще два года.

Содействие Дрезденского банка моему политическому образованию

В этой ситуации мне чрезвычайно повезло – осенью 1926 года я неожиданно получил предложение поступить учеником в филиал Дрезденского банка в Бреслау и изучать там торговое дело. Сначала мое жалованье составляло 45 марок в неделю, но через полгода его должны были повысить до 65 марок. Вместе со мной на работу в банк учениками приняли около десятка выпускников других школ Бреслау. Заведующий отделом кадров пытался убедить нас в том, что для каждого служащего, получившего подготовку в Дрезденском банке, открыты все пути к успеху в жизни.

Для меня этот «путь к успеху» начался в экспедиции, где я в течение нескольких недель занимался упаковкой, запечатыванием и франкированием отправлений ценных бумаг, а иногда и денег. Затем меня направили на какое-то время в почтово-телеграфную кассу, оттуда – через несколько промежуточных этапов в отделе учета основных фондов – в контокоррентную бухгалтерию и наконец даже в главную кассу и центральную бухгалтерию. Там готовились определенные суточные балансы для центрального банка в Берлине. В них содержались важные индексы итогов деловых операций разбросанных по всей Силезии филиалов банка и его дополнительных касс. Эти суточные балансы ночью передавались в Берлин и ежедневно в 8 утра уже были на столе генерального директора; на их основе принимались решения.

Во время работы в отделе основных фондов мне иногда приходилось сопровождать биржевого представителя Дрезденского банка на городскую биржу Бреслау. Поначалу все, что там происходило, казалось мне хаотическим и непонятным. Потребовались какое-то время и разъяснения специалистов, чтобы я стал разбираться в сути биржевых процессов. И наконец мне удалось в течение примерно двух месяцев поработать в одной из городских депозитных касс банка. Эти небольшие отделения обслуживали большую часть всей клиентуры банка.

Должен сказать, что такое, хотя и весьма неполное пока, знакомство с механизмом, приводящим в движение капиталистическое общество, становилось для меня все более интересным. Но получить об этом полное представление и проникнуть в действительно интересные сферы для ученика, как и для обычного банковского служащего, было практически невозможно. Среди принятых вместе со мной выпускников школ я являлся единственным, кому посчастливилось в течение примерно полутора лет познакомиться с десятью – двенадцатью отделами и областями деятельности банка. Большинство оставалось в течение трех – пяти месяцев в каком-нибудь одном отделе, так и не получив за время учебы более широкого представления о деятельности банка. Мне удалось поработать, хотя и недолго, в столь большом числе отделов лишь потому, что я, ознакомившись в течение четырех-пяти недель с одним отделом банка, обращался к директору по кадрам и просил его о переводе в другой отдел.

Скоро я стал действовать ему на нервы своими частыми просьбами. Когда он мне прямо сказал об этом, я спросил его, имеется ли какой-нибудь план обучения выпускников школ банковскому делу. У меня такое впечатление, заметил я, что Дрезденский банк совсем не желает готовить образованных, всесторонне развитых и хорошо информированных банковских служащих. Более того, мне кажется, что речь идет о том, чтобы получить дешевую рабочую силу, дав ей лишь поверхностные знания, чтобы потом заменить состарившихся работников.

Как я узнал к тому времени, одновременно со все более увеличивавшимся приемом в банк учениками выпускников школ многие старые служащие банка, имевшие право на получение нормального жалованья согласно тарифу и надбавок за стаж, получали «синие конверты», то есть их выставляли на улицу. Выпускник школы – а в Дрезденский банк принимались лишь выпускники с хорошими аттестатами – через несколько недель стажировки вполне мог уже выполнять рутинную работу служащих банка, получавших полное жалованье, – эта работа нередко носила односторонний характер и не всегда требовала большой образованности. Использование учеников было весьма прибыльным делом: представьте, что они заменяли, скажем, 100 штатных служащих банка, получавших 300–350 марок в месяц и стоивших ему в целом 360–600 тысяч марок в год.

Лишь в сфере деятельности филиала Дрезденского банка в Бреслау в ходе рационализации и широко задуманного «процесса омоложения» тогда подлежали увольнению 200–300 старых банковских служащих. В то же самое время, как стало мне известно, на работу было принято около 100 учеников, по возможности с аттестатами зрелости. Ученикам платили в месяц 45–65 марок. Эти рационализация и омоложение состава служащих принесли банку миллионные барыши. Даже закончив учебу, младшее поколение «омоложенного» таким путем состава служащих получало лишь начальный оклад. Кроме того, оно уже настолько вошло в курс дела, что старых сотрудников можно было отправлять на улицу и принимать на работу новые поколения учеников.

И вот коротко и ясно изложив директору по кадрам эти расчеты, я сказал ему, что если в течение нескольких лет ученичества должен за 45–65 марок выполнять работу банковского служащего с окладом в 300–500 марок, то хотел бы по крайней мере получить солидное, всестороннее образование банковского специалиста по торговле.

Директор по кадрам, казалось, был несколько ошарашен. Он тут же спросил меня, не являюсь ли я социал-демократом или, может быть, даже коммунистом и в каком профсоюзе состою. Я честно признался ему, что никогда еще не был членом какой-либо партии или профсоюза и что мне даже неизвестно, есть ли вообще профсоюз для банковских служащих. Но, заметил я, теперь я поинтересуюсь этим.

Вопрос о том, не являюсь ли я социал-демократом, напомнил мне один небольшой инцидент, случившийся за несколько лет до того. Во время школьных каникул, проводимых в деревне у бабушки, я поспорил с одним из братьев матери. Он был учителем и чрезвычайно гордился тем, что участвовал в первой мировой войне в качестве офицера резерва. Когда мне надоели его рассуждения о благостях монархии, рассказы о совершенных им будто бы подвигах на одном из этапов войны и брань по поводу Ноябрьской революции, я возразил ему, выразив сочувствие его ученикам, которым он засорял головы своей националистической и реакционной болтовней. Услышав мои слова, бабушка пришла в ужас, выразив свое возмущение моими бунтарскими речами следующим образом: «Ай-яй-яй, мальчик мой, ведь ты рассуждаешь, как социал-демократ!» Для нее, прожившей большую часть жизни в кайзеровской Германии, слово «социал-демократ» было равнозначно чему-то вроде убийцы кайзера и т.п. При всем том она была очень доброй и толковой в практических вопросах женщиной. Она родила десять или одиннадцать детей и девять из них вырастила, причем многие связанные с этим проблемы ей пришлось решать одной – дед умер в возрасте около 60 лет.

Тогда я уже не раз намеревался поближе познакомиться с социал-демократией и ее целями. Но это благое намерение постоянно забывалось. Когда же директор по кадрам филиала Дрезденского банка в Бреслау заговорил об известном сходстве взглядов социал-демократов и услышанного от меня, я сказал себе, что действительно пришло время познакомиться с социал-демократами поближе.

Меня, правда, еще раз перевели в другой отдел – то был, насколько помню, отдел информации, но с замечанием, что я не могу рассчитывать на скорый перевод в следующий отдел. Через несколько дней после описанного разговора об экономическом значении для Дрезденского банка «омоложения» его личного состава ко мне подошел – совершенно случайно, как он сказал, – первый «представитель профсоюзов», заметивший меня наконец среди служащих банка. Он объявил, что представляет Немецкий национальный союз торговых служащих, и утверждал, что в него входит большинство служащих банка, поскольку-де этот профсоюз лучше всего защищает их интересы. А дирекция, продолжал он, благосклонно относится к тому, что сотрудники банка являются его членами. Он вручил мне несколько брошюр и рекламных материалов, которые я обещал внимательно прочесть. Я заверил его, что хорошенько подумаю над сказанным им и затем вновь вернусь к этому вопросу.

Студент и журналист

Тем временем у меня возникли новые планы относительно моей будущей профессии. Я решил уйти из филиала Дрезденского банка, где проработал учеником уже почти два года, и начать изучение права и общественных наук в университете Бреслау. Лишь позднее я понял, что многим обязан Дрезденскому банку, и не только тем, что приобрел здесь важные основы знаний относительно банков и внутренних движущих сил капиталистического общества. Тут я впервые соприкоснулся с капиталистической эксплуатацией и классовой борьбой. Это дало мне пищу для размышлений, которые в конце концов привели меня к правильному политическому решению. Сам того не ведая, я был уже совсем недалек от социалистического рабочего движения и от коммунистической партии. Но мне еще не довелось повстречать ни одного убежденного социалиста, побеседовать с коммунистом.

Мое решение приступить в начале зимнего семестра 1928 года к изучению права и общественных наук в университете Бреслау имело, что касается финансовых предпосылок, весьма шаткую основу. Из моего ученического жалованья в размере 45–65 марок мне удалось накопить несколько сотен марок – я жил все еще у родителей, которые не требовали от меня много денег. Кроме того, я использовал отпуск, чтобы подработать на ярмарке сельскохозяйственных машин в Бреслау. И за то, что в отсутствие хозяина, который отлучился на деловую встречу, мне удалось продать довольно крупную сеялку и положить на стол готовую к подписи купчую, я получил от перепуганного поначалу, а затем очень довольного представителя фирмы весьма приятную часть полагавшихся ему комиссионных – в дополнение к 10 маркам, которые я ежедневно получал за свои услуги на ярмарке.

Мне удалось собрать столько денег, что я смог внести не только вступительный взнос, но и плату за учебу в течение первого семестра. У меня даже осталось немного денег на приобретение самых необходимых книг. Я надеялся, что к началу второго семестра у меня будет более или менее регулярный подсобный заработок. В течение некоторого времени я дополнительно занимался с неуспевавшими по тем или иным причинам школьниками. Но это приносило мне очень мало денег, отнимало много времени и крайне не нравилось.

Значительно приятнее оказалась предоставившаяся возможность проводить в университете спортивные занятия в качестве помощника преподавателя физкультуры. В середине двадцатых годов занятия спортом были введены в учебные программы как обязательные для всех студентов.

За проведение полуторачасового вечернего урока физкультуры я получал 5 марок, которые зарабатывал в буквальном смысле слова в поте лица своего. Работа помощника преподавателя физкультуры давала мне каждую неделю лишь около десяти марок, так что все это еще не было настоящим подсобным заработком, который я так стремился найти.

Как-то я случайно познакомился с молодым спортивным репортером газеты «Бреслауер нойесте нахрихтен». Он устроил мне встречу со спортивным редактором газеты, рекомендовавшим меня в свою очередь главному редактору, который, как было ему известно, подыскивал для газеты молодых «свободных сотрудников». Для меня это означало возможность работы в качестве «свободного» репортера, свободного прежде всего от твердого заработка.

Своим журналистским образованием я обязан исключительно практике, которая была нелегкой. Концерн Хука оплачивал молодых журналистов более чем скудно. Систематически не выплачивались даже минимальные ставки, зафиксированные в договорном порядке. Почти со всеми молодыми сотрудниками заключались трудовые соглашения на половину редакционной ставки. За это им приходилось выполнять работу, которая вдвое превышала объем того, что спрашивалось с обычного редактора.

В то время я посещал в университете главным образом утренние лекции, начинавшиеся с 8 часов. Из послеобеденных я выбирал наиболее важные. Около полудня я ежедневно шел в редакцию. Там я получал какое-нибудь задание, например побывать вечером на предвыборном митинге КПГ в «Столетнем зале» Бреслау, где должны были выступать Эрнст Тельман или Вильгельм Пик, а на следующий вечер или через день – на предвыборном митинге фашистов с Гитлером или Герингом в качестве ораторов. О митинге КПГ я должен был написать 20 строк, а о сборище фашистов – 70. Установленный объем репортажей можно было превышать, лишь когда происходили «особые происшествия», вроде драк во время митинга, разгона собраний полицией и т.п.

Собрания чаще всего начинались в 20 часов и заканчивались в 22–23 часа. После этого надлежало в редакции, где имелось помещение с несколькими пишущими машинками, написать репортаж, который сразу же правился и направлялся в наборную, с тем чтобы гранка уже в 7 утра находилась на столе главного редактора или соответствующего редактора. Поскольку газета выходила в середине дня, верстка должна была быть готова к 10 часам утра, а в 11 часов газета шла в печать. В 12 часов 30 минут газета уже продавалась на улицах.

Я писал, конечно, не только о политических собраниях. Меня привлекали к подготовке самых различных репортажей, например о юбилейном празднике корпорации пекарей или слесарей. Я писал о спортивных состязаниях, в которых иногда участвовал и сам. Подготавливая подробные сообщения о съездах крупных землевладельцев Силезии, я учился писать не только об аграрной политике, но и, когда затрагивались более узкие вопросы, о сельскохозяйственных машинах, о «немецком эффективном способе унавожения», о «породистой немецкой свинье». Я готовил также заметки о сенсационных уголовных делах и т.д. Однажды я даже получил премию, что у нас обычно не делалось, так как ухитрился оказаться на месте одного крупного преступления еще до прибытия уголовной полиции. Я усвоил много приемов, которыми пользовались спортивные репортеры, получавшие тогда фактически лишь построчный гонорар. Например, я научился писать о пяти или более проходивших одновременно спортивных мероприятиях, побывав не более чем на одном или двух из них. Благодаря этому, работать в спортивном секторе было выгоднее, чем наскребать строчки для других редакций.

Профессиональные знания и опыт во многих областях редакционной работы, включая верстку, я приобретал, замещая во время университетских каникул отпускников. Так, то ценой напряженного труда, то более легко, зарабатывал я крайне необходимые мне для продолжения и завершения учебы деньги. Редакция также брала у меня и неплохо оплачивала многие фотоснимки, которые я делал попутно во время своей становившейся все более разносторонней репортерской деятельности. Прежде всего это были фотографии в связи с крупными юбилеями старых городов Силезии, когда репортаж об истории города и празднествах дополнялся большой фотоподборкой.

Литературный отдел газеты возглавлял тогда видный историк и критик литературы марксист Пауль Рилла, к сожалению, очень рано умерший. Он иногда привлекал меня к обсуждению кинофильмов. Это было связано для меня с тем преимуществом, что я мог частенько приглашать в кино свою тогдашнюю подругу, ставшую позднее моей женой, – для кинокритиков всегда полагались два бесплатных билета в кинотеатр.

В 1945 году я с особой радостью – кажется, в этом мне помог известный театральный критик и очеркист Герберт Еринг – разыскал Пауля Рилла, который жил в деревне недалеко от Берлина, и привлек его к сотрудничеству в газете «Берлинер цайтунг». Здесь, в отделе культуры газеты, облик которого он определял много лет, Пауль Рилла обрел поле деятельности для активного и боевого участия в строительстве нашей социалистической культуры. Когда Пауль Рилла подал затем заявление о вступлении в Социалистическую единую партию Германии, я с чистой совестью и с полным убеждением, что это – заслуживающий личного и политического доверия товарищ, дал ему рекомендацию в партию.

Активное накопление политических знаний и опыта

Посещение бесчисленных мероприятий всех тогдашних партий и организаций различных политических направлений было одной из важных причин, побудивших меня определить и свои политические взгляды. Благодаря этому я прошел, так сказать, активное политическое обучение. Я шаг за шагом приближался к позициям рабочего класса, к марксизму-ленинизму. Социал-демократическую партию я отверг из-за ее капитулянтской политики по крупным общественно-политическим вопросам, из-за ее соглашательской политики по всем решающим проблемам. Я быстро понял, что фашистская партия является величайшей опасностью для нашего народа и против нее необходимо бороться любыми средствами. Единственной партией в Германии, которая действительно защищала жизненные интересы народа и указывала путь предотвращения становившейся все более реальной угрозы кровавой фашистской диктатуры и военной катастрофы, являлась Коммунистическая партия Германии.

Приток членов в нацистскую партию был обусловлен как крупной финансовой поддержкой, оказывавшейся ей со стороны монополистического капитала, так и в значительной мере ее абсолютно беспринципной социальной демагогией. К ее характеристике следует добавить расизм, шовинизм и примитивный антикоммунизм. Однажды, например, я присутствовал на предвыборном собрании Демократической партии. Главным оратором на нем был один из видных министров имперского правительства. Выступавший в прениях фашист под одобрительные возгласы сотен своих единомышленников воскликнул, обращаясь к присутствовавшим: «И вот в 1918 году в Германию прибыл еврей Карл Маркс и учинил революцию». Послышались слабые возгласы протеста и легкий смех некоторых уважаемых господ. А затем в зале произошла стычка, и с помощью такой «избирательной бомбы» фашисты сорвали это собрание демократов.

Как-то на предвыборном собрании фашистов я купил брошюрку руководящего деятеля нацистской партии. Потом он стал министром культуры одного из земельных правительств Германии. Брошюрка называлась «Женщина-мать или член партии». Уже на первых страницах читатель узнавал, что – я точно цитирую по памяти – «в Советском Союзе рабочие-коммунисты обязаны собираться в цехах крупных предприятий на свои коммунистические празднества, где должны молиться, как богам, машинам».

Мне приходилось участвовать в качестве репортера на собраниях домовладельцев-фашистов, где квартиросъемщиков, которые вследствие безработицы и бедственного социального положения не могли вовремя уплатить квартплату, называли «лодырями». Когда Гитлер придет к власти, грозили фашистские хозяева под одобрительные возгласы участников собрания и крики «Хайль Гитлер», он позаботится о том, чтобы домовладельцы, когда сочтут это нужным, могли выдворять на улицу жильцов, которые неаккуратно платят за квартиру.

Представителям каждой прослойки населения обещалось все, что они только могли себе пожелать. Ложь фашистов была беззастенчивой и грубой. А разоблачить ее и вскрыть бесстыдную демагогию фашистов было зачастую просто невозможно, ибо крупная буржуазия предоставила в распоряжение нацистской пропаганды не только деньги, но и более 90 процентов своих газет и журналов.

Экзаменационные проблемы

Для изучения права и общественных наук в университете в качестве минимального срока было установлено тогда шесть семестров. Это означало, что студент получал возможность сдавать государственный экзамен по праву и стать референдарием, лишь проучившись все шесть семестров, то есть три года. Экзаменующийся должен был предъявить документы, подтверждавшие, что он оплатил обязательные лекции, семинарские занятия и более или менее регулярно посещал их. Когда я занимался пятый семестр, мне пришлось серьезно подумать о том, что мне еще следовало бы сделать, чтобы после шестого семестра меня допустили к государственному экзамену. Как правило, требовалось еще 6–8 месяцев, чтобы сдать все письменные и устные зачеты, после чего назначался день государственного экзамена.

В результате критической самопроверки выяснилось, что в моих знаниях еще имеются существенные пробелы, которые следовало обязательно восполнить. Правда, получить необходимые справки было не так уж трудно, даже если в результате отнимавшей немало времени работы на стороне я посещал занятия довольно нерегулярно. Конечно, некоторые лекции и семинары я считал для себя исключительно важными и старался не пропускать их. Но мне было совершенно ясно, что для заключительного общего экзамена моих знаний еще явно недостаточно.

В создавшихся условиях пришлось прибегнуть к широко использовавшемуся тогда изучавшими право студентами средству, которое я, собственно, всегда презирал. Мне не оставалось ничего иного, как обратиться к репетитору. Такими репетиторами являлись не имевшие прямого отношения к вузам бывшие или еще работавшие адвокаты, которые, специализировавшись на подготовке студентов к государственным экзаменам, быстро натаскивали их. Они делали это на частной основе и, разумеется, за плату.

Во время посещения занятий у репетитора мне волей-неволей пришлось значительно сократить свою репортерскую работу в газете «Бреслауер нойесте нахрихтен». На занятиях я познакомился с некоторыми студентами, которые являлись членами студенческого кружка социалистов, кое-кто из них поддерживал контакт с социалистическими партиями. Во время перерывов в занятиях мы увлеченно спорили, и было совершенно естественно, когда одна из студенток – я повстречал ее снова в Берлине в 1946 году – пригласила меня побывать на собрании студентов-социалистов.

Я пошел туда и вскоре вступил в эту организацию, хотя, собственно, уже первое присутствие на ее собрании меня разочаровало. Оно показалось мне недостаточно боевым, слишком беззубым, о чем я и сказал пригласившей меня студентке. После этого она связала меня с группой, в которую входили шесть или семь студентов, поддерживавших контакты с коммунистической партией и занимавшихся распространением среди других студентов идей марксизма-ленинизма.

Впервые с этой материей я соприкоснулся, выслушав чрезвычайно научный и очень сухой доклад о диалектическом материализме. Должен признаться, что доклад подействовал на меня усыпляюще и я ничего не понял. Знакомясь в дальнейшем с экономическими проблемами, я уже кое-что понимал и участвовал в дискуссиях. Прослушав серию лекций о «Капитале» Карла Маркса, который мне до того даже не приходилось держать в руках, я осознал всю глубину научного мировоззрения социализма. Я также понял необходимость овладения учением марксизма-ленинизма, что являлось далеко не простым делом. Я много читал, слушал массу докладов, но возможность систематического изучения марксистско-ленинской теории получил лишь после 1945 года.

Социалистический кружок студентов Бреслау являлся, собственно, организацией Социал-демократической партии. Когда я стал его членом, этот кружок возглавляли главным образом студенты, которые являлись членами Социалистической рабочей партии или были близки к ней. Организацию СРП, пользовавшуюся в Бреслау некоторым влиянием, основали несколько бывших членов СДПГ, которые, хотя и не поддерживали ее реформистскую политику, еще не были готовы вступить в КПГ.

Моему постепенному политическому созреванию и сближению с КПГ, между прочим, в значительной степени содействовал тогдашний обер-президент провинции Нижняя Силезия социал-демократ Людеман. Однажды он выступил на собрании группы студентов-социалистов с солидным докладом о «социалистических достижениях» Веймарской республики. При этом он договорился до полного абсурда – то есть всерьез стал утверждать, что незадолго до того построенное величественное здание полицей-президиума Бреслау является «оплотом социализма». А я за несколько дней до упомянутого собрания вместе с другими студентами участвовал в демонстрации против заметно усиливавшейся нацистской чумы. Демонстрация была разогнана силами возглавлявшейся социал-демократами прусской полиции, которая пустила в ход резиновые дубинки. Полицейские набросились на нас прямо из «оплота социализма». Мне также досталось несколько сильных ударов дубинкой. И когда господин Людеман завел речь об «оплоте», чаша терпения переполнилась.

Мне становилось все более ясно, что мое представление о социализме весьма существенно отличалось от того, как он виделся господину Людеману и его друзьям. Прошло всего лишь несколько лет, и в этом «оплоте социализма» Людемана стали вовсю хозяйничать фашистская партия, гестапо, штурмовики и эсэсовцы.

Решение на всю жизнь

В 1930 году я стал одним из семи или восьми основателей Свободного объединения социалистических студентов, первой коммунистической студенческой организации в университете Бреслау. Несколько туманное название этой организации пришлось выбрать потому, что, если бы мы выступили с открытым забралом, нам не разрешили бы создать в университете подобную организацию. Все основатели и основательницы коммунистического объединения познакомились друг с другом в 1929–1930 годах в студенческом кружке молодых социалистов. К созданию коммунистической организации студентов нас побудила недостаточная последовательность студенческого кружка социалистов, а также руководителей СРП прежде всего в вопросах классовой борьбы и государственной власти. Большинство из нас тогда еще не являлись членами КПГ. В коммунистическую партию меня приняли в ноябре 1931 года. Это было решение, определившее всю мою дальнейшую жизнь.

Мы проявляли активность и стойкость в борьбе со студентами – членами фашистской партии и «Стального шлема»[2], которые на собраниях и дискуссионных вечерах могли выставить против нас по меньшей мере вдесятеро больше своих сторонников, чем мы. У нас оказывались более убедительные аргументы, но трудно было выдержать организованный позднее в рамках государства зверский террор фашистов.

Как ни странно, но, насколько мне известно, никто из основателей нашей коммунистической группы студентов не подвергался преследованиям со стороны гестапо за политическую работу в университете. А ведь мы были известны полиции, поскольку подписывали ходатайство о разрешении нашей организации, а также множество выпущенных нами в течение последующего времени листовок.

Неприятных сюрпризов с этой стороны я опасался еще в течение многих лет своей подпольной борьбы против фашизма. Позднее коммунисты из Бреслау рассказали мне следующее: когда фашисты без какого-либо сопротивления захватили «оплот социализма» Людемана – помпезное здание полицей-президиума Бреслау, работавшие там социал-демократы были выброшены на улицу, а их место заняли штурмовики и эсэсовцы. В числе пострадавших оказался и чиновник, отвечавший за политический контроль университета; во время Веймарской республики он собрал также и материал о кознях студентов праворадикальных взглядов. В отчаянии от позорной капитулянтской политики социал-демократического правительства Пруссии и руководства социал-демократов, а также показавшегося ему безвыходным личного положения он покончил с собой. Но прежде уничтожил содержимое сейфа, в том числе и бумаги, касавшиеся политической деятельности в университете Бреслау. Среди них, очевидно, находилось и досье с материалами о «коммунистическом движении среди студенчества».

«КРАСНЫЙ СТАЖЕР» В БОЛЬКЕНХАЙНЕ

В конце 1931 года, выдержав первый государственный экзамен по праву, я был назначен стажером в участковый суд в Болькенхайне (теперь Больков). До этого мне еще пришлось помучиться с конкурсной работой по экономическому факультету. Для конкурса было ассигновано 500 марок, которые предстояло поделить между двумя лучшими претендентами. Во время занятий в университете юриспруденцией я также старался регулярно посещать лекции по экономике и проработал кое-какую специальную литературу.

Я хотел получить степень кандидата экономических наук, а в качестве диссертации намеревался предложить эту конкурсную работу. Устных экзаменов я не боялся. Декан экономического факультета дал свое согласие. Но моему плану так и не суждено было осуществиться, поскольку я не смог предъявить требовавшейся справки о том, что я в течение шести семестров прослушал курс обязательных лекций по экономике. Я, собственно, слушал эти лекции по экономике «нелегально», то есть я их слушал, но не мог подтвердить это, поскольку не оплачивал. Мне и так было нелегко платить за обязательный курс лекций на юридическом факультете. А еще три года учебы в университете я не мог себе позволить.

Установленный порядок подготовки юристов, избравших судебную карьеру, предусматривал после первого государственного экзамена трехгодичную стажировку, которая начиналась с работы в суде низшей инстанции. Тем самым преследовалась цель обеспечить подготовку будущих судей и прокуроров таким образом, чтобы она начиналась не в крупных городах и соответственно в более крупных судебных учреждениях, а в деревне с присущими ей специфическими проблемами. Такое место стажера нашлось для меня как раз в Болькенхайне. В течение трех лет стажировки обычно не выплачивались ни жалованье, ни стипендия. И даже те, кто после этих трех лет выдерживал асессорский экзамен и получал назначение, не мог рассчитывать на полный оклад. Таким образом, система подготовки юристов была одним из прочных заслонов буржуазного государства, преграждавших нежелательным с классовой точки зрения элементам путь в органы государственной власти.

Двенадцать лет средней школы, четыре-пять лет высшей школы без стипендии и еще три года стажировки и подготовки к асессорским экзаменам – все это наряду с прочим означало, что молодой гражданин, намеревавшийся стать судьей, прокурором или работать в каких-либо других государственных органах, мог рассчитывать на получение полного заработанного обычным путем жалованья лишь к более чем 25-летнему возрасту. Этого невозможно было позволить себе, не имея богатого отца или тестя. Так почти без шума, при помощи экономических рычагов обеспечивалась в капиталистическом государстве классовая исключительность буржуазного судебного и управленческого аппарата. В тех немногих случаях, когда этих рычагов оказывалось недостаточно, уже во времена Веймарской республики вступали в силу политические заслоны, которые сегодня называются запретом на профессии. И поскольку возглавлявшиеся социал-демократами правительства во времена Веймарской республики не допускали никаких изменений в этих основах классового господства буржуазии, СДПГ сама была заслоном против демократизации важнейших государственных органов.

Болькенхайн и его участковый суд

Болькенхайн являлся небольшим провинциальным городком в Силезии, насчитывавшим около 5 тысяч жителей. Он располагался на берегу Дикой Нейсе (ныне Ныса Шалёна) и входил в тогдашний прусский правительственный округ Лигниц. Там были интересные в историческом отношении развалины замка, участковый суд, в котором мне предстояло некоторое время работать, окружное управление, районная больница и «неполная средняя школа для мальчиков и девочек». Политический облик Болькенхайна и его окрестностей определялся примерно дюжиной расположенных там дворянских поместий. Пять или шесть из них входили во владения сильно выродившегося отпрыска старинного силезского дворянского рода некоего графа Гойя. Вследствие расточительного образа жизни, которого придерживались он сам и его предки, и неспособности по-деловому вести хозяйство столь крупных владений господин граф оказался по уши в долгах и над ним была установлена частичная опека крупных банков и других богатых кредиторов. Мне тогда не раз приходилось иметь дело с различными проявлениями мотовства графа.

Расположенные вокруг земли, как уже говорилось, принадлежали горстке крупных помещиков, экономическим и прочим интересам которых служил также районный центр Болькенхайн. Так, в городке имелись предназначенные прежде всего для дочерей сельских жителей зимние сельскохозяйственные курсы, где наряду с прочим обучали ведению домашнего хозяйства. Владельцам замков и помещикам требовалась дешевая рабочая сила, грамотные слуги, воспитанные в духе строгого повиновения помещичьей власти. Ремесло и промышленность округа также служили прежде всего удовлетворению потребностей помещиков. В районе существовали небольшие ткацкие фабрики, производство узорчатых тканей, кожевенный завод и обувная фабрика, кирпичные заводы, лесопилка и каменоломня. В связи с разразившимся в конце двадцатых – начале тридцатых годов экономическим кризисом некоторые из этих мелких предприятий были закрыты.

Председатель участкового суда являлся ярым монархистом. Он с ненавистью относился к Ноябрьской революции и презирал Веймарскую республику – государство, которому должен был служить. Например, в дни государственных праздников он отказывался вывешивать на здании участкового суда черно-красно-золотистый флаг Веймарской республики. О цветах государственного флага он в открытую говорил: «черно-красно-поносный». Несмотря на множество доносов, на указания вышестоящих инстанций, которые представлялись, однако, более чем мягкими, возглавлявшемуся социал-демократами правительству Пруссии так и не удалось призвать к порядку этого типичного для тогдашнего времени представителя реакционного судейства, из рядов которого несколько позднее без каких-либо трудностей сформировали армию фашистских душегубов. Требование удалить его из судебных органов было отклонено с псевдодемократической ссылкой на то, что его назначили судьей пожизненно и ни одно правительство не вправе сместить ею. Запрет на профессии уже в те времена – и при возглавлявшихся социал-демократами правительствах – применялся лишь в отношении левых, а привилегия реакционеров на право господства в органах государственной власти никогда сколько-нибудь серьезно не затрагивалась.

Конечно, и тогда встречались отдельные судьи с демократическими взглядами. Но большинство из них исчезло вскоре из виду, оказавшись в канцеляриях отделов по вопросам кадастровых записей, разводов и алиментов. А вопросы политической важности входили в компетенцию реакционеров. И тогда, во время моей недолгой юридической стажировки в небольшом участковом суде, мне стало понятно, почему предпосылкой любого демократического развития в Германии является слом реакционного аппарата господства буржуазии.

К сказанному остается лишь добавить, что единственный адвокат в городке, который имел также разрешение совершать нотариальные акты, полностью вписывался в этот политический ландшафт. Уже в первые дни нашего знакомства он рассказал мне о том, что участвовал в гитлеровском путче в Мюнхене в ноябре 1923 года, но потом стал ориентироваться на более солидную Немецкую национальную партию.

Первые попытки конспирации

Когда, направляясь на службу в Болькенхайн, я снимался с учета в окружкоме КПГ в Бреслау, было решено: мне в этом небольшом городке не следует объявлять, что я член компартии; договорились, что мне выдадут партийный билет, где будет стоять не моя подлинная фамилия, а псевдоним. Но я могу помогать членам местной партийной ячейки в их политической деятельности, например в выпуске листовок и других агитационных материалов, и участвовать в партийной работе в близлежащих деревнях. Об этом будет извещен руководитель партийной ячейки в Болькенхайне – я, к сожалению, забыл его фамилию. Мне было сказано, чтобы я встретился с ним через несколько дней после прибытия на место службы. Вместе с ним я должен был подумать о том, как следовало бы использовать меня на политической работе.

В участковом суде мне поручили ведение кадастровых книг. Уладив свои личные дела, я принялся осваивать эту новую для меня и первую самостоятельную область работы. Моим непосредственным начальником оказался участковый судья, добродушный человек средних лет, демократ по убеждениям, охотник до путешествий и любитель природы. Я узнал от него немало интересного об истории этого края и о некоторых местных общественных взаимосвязях. Вскоре после моего приезда он вручил мне несколько поступивших уже на мое имя в участковый суд почтовых бандеролей, которые хранил в своем письменном столе. Это были несколько хорошо упакованных номеров издававшегося Коммунистическим Интернационалом журнала «Интернационале прессе-корреспонденц».

Поскольку я ни при каких обстоятельствах не хотел лишиться этой великолепной, всегда чрезвычайно содержательной информации, но у меня, когда я отправился в Болькенхайн, еще не было в этом городке частного адреса в Болькенхайне, я переадресовал журнал из Бреслау на адрес участкового суда. Я так и не узнал, известно ли было моему судье, какую крамолу хранил он для меня в своем письменном столе.

В первое же воскресенье, во время церковной службы, когда порядочные граждане обычно находились не на улице, а в церкви, я посетил названного мне коммуниста. Он, как и все члены партийной ячейки, уже несколько лет был безработным и получал для своей состоявшей из пяти человек семьи благотворительную помощь в размере 12 марок 50 пфеннигов в неделю. Жил он с семьей в темном подвале в каком-то глухом переулке. Не получив еще из Бреслау сообщения обо мне, он явно не верил ни одному моему слову. Мне стоило немалого труда уговорить его, чтобы он запросил обо мне необходимые сведения и затем встретился со мной. Примерно через три недели все было в порядке.

За несколько проведенных в Болькенхайне месяцев я многое узнал. Иногда в субботние вечера я выезжал вместе с членами партийной ячейки в довольно отдаленные деревни. Главной формой политической работы являлась агитация по домам, поскольку проводить в тогдашних условиях деревенские собрания удавалось лишь в единичных случаях. От сочувствовавших нам людей и от весьма малочисленных коммунистов в деревне мы узнавали фамилии бедняков и поденщиков, с которыми можно было попытаться установить контакт. Иногда они сами давали нам знать, что хотели бы встретиться с нами. И если удавалось организовать такую встречу, то рабочие-коммунисты из Болькенхайна, которые в течение многих лет сами находились без работы, и эти обнищавшие и отчаявшиеся бедняки быстро находили общий язык – язык эксплуатируемых.

Партсобрания ячейки проводились по возможности в квартирах членов партии. Иногда приходилось собираться в кабачке, где нужно было что-то заказывать, а деньгами никто не располагал. Мы обсуждали обстановку, речи руководителей партии и партийные документы, сочиняли лозунги, писали листовки и тут же размножали их примитивными средствами, подумывали, как следовало организовать наши выступления и действия самого различного характера. Здесь царила совершенно другая атмосфера, чем на студенческих вечерах. Разговоры шли о вещах, гораздо более близких к реальной жизни. Для меня было большой радостью, когда я почувствовал, что, присмотревшись ко мне с необходимой поначалу осторожностью, члены партийной ячейки поверили мне и приняли в свой круг. Я убедился, что это чудесные люди, неутомимые, готовые к самопожертвованию борцы за дело рабочего класса. Они по очереди приносили на наши собрания то немного чая, то кофе, сигареты или табак, хлеб и маргарин. Ведь предоставляя для наших собраний свое убогое жилье, товарищи не могли накормить и напоить всех гостей – а нас собиралось до двенадцати человек. Расходились мы всегда за полночь.

Но вскоре неожиданно моя стажировка в Болькенхайне закончилась. Моя связь с коммунистами в городке, где люди хорошо знали друг друга, не осталась незамеченной. Несмотря на наши меры предосторожности, меня видели вместе с тем или иным коммунистом то в самом городке, то в одной из близлежащих деревень. Или кто-то мог видеть, как я зашел в квартиру одного из членов КПГ и вышел из нее лишь поздно ночью. А ведь стажер суда в небольшом городке считался человеком из так называемого порядочного общества. Поэтому прибывший туда новичок, который общался с коммунистами, неизбежно должен был привлечь к себе внимание со стороны реакционно настроенных обывателей.

Толчком ко всему послужил следующий случай: как-то днем я прогуливался по центральной улице городка с упомянутым выше адвокатом, которому я иногда за скромное вознаграждение помогал в работе. Вдруг на другой стороне улицы я заметил одного пожилого товарища, как и все другие, безработного. Несколько нетвердой походкой он шел нам навстречу. У нас с ним установились добрые отношения. В прошлом он являлся красным матросом. Это был человек необыкновенной силы, с плечами шириной с книжный шкаф, по профессии – каменщик. Он оказывался просто незаменимым на митингах и собраниях, где нам нередко приходилось иметь дело с политическими врагами и провокаторами. Он мог взять бесчинствующего противника правой рукой за воротник и, держа его в протянутой руке, вынести из зала на улицу. Там он обычно отпускал брыкавшегося и перепуганного до смерти забияку с миром, дав ему дружеский совет не пытаться больше проникнуть в зал. Но у этого товарища имелась одна слабость: когда он в благотворительной кассе получал несколько марок, его вдруг одолевало желание выпить. Ведь денег опять не хватит для оплаты долгов лавочнику и булочнику. Горе он решал залить. Он никогда не пил много: всего две-три рюмки дешевой водки. Но почти не переносил алкоголя. И вот на улице в тот раз он заметил только меня, а на шедшего рядом адвоката не обратил внимания. И крикнул мне через улицу: «Здравствуй, Герхард! Ты придешь сегодня на собрание?»

Я сделал вид, будто ничего не заметил. Но адвокат все слышал. Он растерянно взглянул на меня. Окликнувшего меня быстро удалявшегося человека он, конечно, знал – коммунисты в маленьком городке были хорошо известны, ведь их насчитывалось немного. Кроме нас, на улице больше никого не было, и речь не могла идти ни о ком другом.

Прошло несколько дней, и от разных людей в городке я стал узнавать, что меня считают в Болькенхайне «красным стажером». Когда один из судебных чиновников, который относился ко мне с дружелюбием, сообщил мне, что в земельный суд в Бреслау на меня поступил донос и принято решение о расследовании, я встревожился.

Мне не следовало рисковать, допуская такое расследование с чреватым для меня большими неприятностями дознанием относительно моих политических взглядов и поведения, – для этого имелись достаточно веские причины. Так же считали и в окружкоме партии. Мы все пришли к единому мнению, что мне следует упредить расследование, подав прошение об отпуске или увольнении из судебных органов из-за личных и экономических затруднений. Я так и поступил, не откладывая дело в долгий ящик. Поначалу я испросил годичный отпуск.

Когда я обратился к председателю участкового суда, которого считал главным виновником моих трудностей, и попросил его поддержать мою просьбу, дав при этом понять, что после годичного отпуска я, вероятно, буду ходатайствовать о своем увольнении, он стал самим олицетворением любезности. Являясь бюрократом до мозга костей, он был чрезвычайно рад избавиться от дальнейших неприятностей из-за «красного стажера».

Моя просьба об отпуске была удовлетворена еще до начала официального расследования в связи с «подрывающим государственные устои общением с коммунистами». Могу живо представить себе, как позднее в ответ на запрос гестапо о бывшем стажере в суде Герхарде Кегеле докладывалась точная справка из его досье о том, что он уволился из судебных органов по собственному желанию и в связи с личными финансовыми затруднениями. Вследствие недостатка опыта мои первые шаги подпольщика привели к довольно плачевным результатам.

ПОДГОТОВКА К ПОДПОЛЬНОЙ БОРЬБЕ

Таким образом, в конце весны 1932 года мне пришлось в Бреслау начинать все сызнова. Я хотел устроиться на работу в издательство местной газеты КПГ. Буржуазная пресса с каждым месяцем все больше скатывалась на позиции «Харцбургского фронта»[3] фашистской партии, Немецкой национальной партии, «Стального шлема», Имперского союза и Всегерманского союза. Постигшая меня во время работы в прусских судебных органах неудача усилила сложившееся у меня впечатление, что для конспиративной работы я не гожусь. Но товарищи из окружкома партии, где уже подумали о том, как использовать меня в дальнейшем, считали иначе.

Работники окружкома – если не ошибаюсь, в том числе и политический секретарь окружкома Густль Зандтнер – сказали мне примерно следующее: если бы я стал партийным журналистом, то на мне навсегда осталось бы политическое клеймо. Я был бы более полезен для партии, если бы сумел, не раскрывая себя, работать, например, в какой-нибудь буржуазной газете. Мне верят, что во имя социалистической революции я готов идти на баррикады. К этому готовы десятки тысяч немецких коммунистов. Но не каждый смог бы, как я, стать сотрудником какой-нибудь крупной буржуазной газеты и получить доступ к важным для партии источникам информации. Мне следовало бы также подумать о том, сказали мне, что партия, возможно, будет вынуждена уйти в подполье. В этом случае ценность коммуниста, который сумеет остаться на легальном положении, возрастет вдвое. Возражать против этих аргументов было бы глупо.

Решили, что по этим причинам мне не следовало включаться и в работу местной партийной ячейки. Постоянную конспиративную связь с окружкомом я буду теперь поддерживать через Вернера, который в ближайшие дни установит со мной контакт. Вернер – это, конечно, была партийная кличка. В соответствии с правилами конспирации я никогда не спрашивал о его настоящем имени. Мы регулярно, например дважды в месяц, встречались то где-нибудь на сквере, то в каком-нибудь кабачке, то в кино. Во время встреч мы обменивались информацией и мнениями. Я всегда мог получить у него марки в уплату членских взносов для своего партбилета, который я, как и он, постоянно носил с собой. Когда нацисты пришли в 1933 году к власти и семьи многих коммунистов в результате массовых арестов оказались в жестокой нужде, я регулярно передавал собранные мной у друзей и знакомых деньги в организацию «Красная помощь». И Вернер никогда не забывал выдать мне, как это следовало делать, квитанцию за полученные для «Красной помощи» взносы. Короче, мы вели себя так, что во время возможной облавы или в случае ареста полиция классового противника могла сразу же достать из наших карманов обличительный материал против нас. У нас было слишком мало опыта, и мы, пожалуй, недооценивали нашего врага – фашизм, его средства насилия и беспредельную жестокость.

Редактор буржуазной печати

Исполнявший обязанности главного редактора газеты «Бреслауер нойесте нахрихтен» Курт Петцольд, которому я рассказал о своем увольнении из судебных органов Пруссии ввиду материальных затруднений, пригласил меня выпить с ним по бокалу вина и не спеша обсудить все проблемы. Он рассказал мне об изменении политического климата в редакции. Его собственное положение осложнилось, поскольку многие редакторы держали нос по ветру и все больше ориентировались на фашистскую партию, и он уже не может говорить в редакции то, что думает. Он обещал мне, что постарается добиться для меня поначалу места помощника редактора.

Петцольд не поддерживал «Харцбургский фронт» и являлся решительным противником Гитлера. Ему было явно нелегко вопреки своим убеждениям выть с волками по-волчьи, чтобы не потерять место и профессию. Свои надежды он возлагал на то, что рано или поздно вмешается рейхсвер, чтобы не допустить прихода Гитлера к власти.

Мой вопрос он решил быстро. Уже через несколько дней я был принят на должность помощника редактора с окладом 165 марок. Вначале я работал во внешнеполитической редакции. Здесь я прежде всего научился быстро править текст и тому, как с помощью ножниц и клея из сообщений различных немецких и иностранных информационных агентств можно слепить «собственный» информационный материал. К этому следует добавить придумывание интригующих читателей заголовков.

Я все более сосредоточивал свое внимание на вопросах экономики. Это давало мне также возможность устанавливать во многих отношениях интересные связи с банковскими и промышленными кругами, что укрепляло мое положение в редакции и, следовательно, служило интересам партии. Благодаря серии статей о создававшейся тогда системе военизированной трудовой повинности мне удалось обеспечить прочный контакт с комендатурой рейхсвера в Бреслау. По моей просьбе компетентные господа из рейхсвера объяснили мне, сколь важная роль отводится этой системе в деле перехода от 100-тысячной кадровой армии к созданию сильной массовой армии. Корректный учет рекомендаций рейхсвера в статьях для «Бреслауер нойесте нахрихтен» открыл мне двери для дальнейших запросов и бесед в армии.

После 30 января 1933 года, когда германская крупная буржуазия сделала Гитлера рейхсканцлером, капиталистические газетные концерны поспешили «унифицировать» свои редакции, приобщив их к установившей свое господство фашистской идеологии и выбросив на улицу, наряду с подозревавшимися в марксизме, редакторов еврейского происхождения. У нас таким образом был уволен заведующий отделом экономики Эренхауз. У меня установились с ним хорошие деловые отношения, и он знал, что я – противник фашизма. Очевидно, поэтому перед своим уходом он предложил передать мне – поначалу на время – руководство отделом экономики. Теперь мне в качестве руководителя и единственного редактора экономического раздела газеты приходилось ежедневно делать две-три газетных страницы по вопросам экономики. Относительно подготовки еще одной-полутора страниц, где публиковались биржевые курсы и новости биржи, уже давно существовала договоренность с одним специалистом-биржевиком. Собственные репортеры и постоянные авторы были только в некоторых разделах газеты. Наконец, я использовал и то, что наряду с солидными экономическими подразделениями в крупных немецких и международных информационных агентствах имелось несколько журналистских бюро, которые, будучи в определенной мере зависимыми от промышленных объединений, обрабатывали также и специальную международную прессу.

Между прочим, у меня имелась возможность помещать в экономическом разделе «Бреслауер нойесте нахрихтен» довольно объективную информацию об экономическом развитии Советского Союза. Как раз тогда в Советском Союзе был досрочно, в четыре с небольшим года, выполнен первый пятилетний план, который ранее в капиталистическом мире подвергался насмешкам и характеризовался как несбыточная фантазия. Началась работа над выполнением второй пятилетки.

У буржуазии промышленно развитых капиталистических государств росла потребность в информации. «Красная торговля угрожает!» – так называлась книга американского публициста Кникербокера о первом пятилетнем плане, которая быстро стала бестселлером международного масштаба. Свою вторую книгу, которая снова имела успех, он озаглавил «Красная торговля завлекает!». Капиталистические журналистские и информационные агентства были вынуждены уже писать о развитии и планировании советского народного хозяйства более реально и подробно. Я использовал эту тенденцию, не вызывая к себе политических подозрений.

Массовый террор и пропаганда войны

Господствующие классы Германии сделали Гитлера рейхсканцлером, отдав в его руки немецкое государство, все инструменты власти. Фашистский террор приобрел невиданный размах. Организованный Герингом и Геббельсом поджог рейхстага должен был послужить оправданием массовых арестов и убийств, запрета на профессии десяткам тысяч людей самых различных специальностей, оправданием создания адских камер пыток и концлагерей. Коричневая фашистская чума стремилась изолировать и физически уничтожить коммунистов и прогрессивных социал-демократов, профсоюзных деятелей, демократов и гуманистов. Уже на первом этапе гитлеровского господства были убиты, изувечены, замучены в концлагерях и тюрьмах или вынуждены эмигрировать десятки тысяч лучших сынов и дочерей немецкого народа. Все это сопровождалось небывало жестоким преследованием евреев, показавшим, на что были способны коричневые властители. И когда штурмовики, а затем и рекруты вермахта заводили песню о «дряблости» мира, который «бросала в дрожь» приближавшаяся «великая война», каждому немцу, собственно, должно было стать ясным, что затевали фашисты и к чему они вели ставшую нацистской Германию. «Мы будем идти маршем, пока не превратим все в развалины, ибо сегодня в наших руках Германия, а завтра будет весь мир». Более определенно сказать о своих намерениях фашисты просто не могли.

Утрата связи с партией

В конце февраля или в первой половине марта 1933 года у меня состоялась последняя встреча со связным окружкома партии. Он сообщил мне об аресте многих членов партии и о бесчеловечных пытках, которым их подвергли. Уже провалилось два состава окружкома КПГ Бреслау, его члены были арестованы или убиты. Возможно, что фашистам удалось внедрить в партийный аппарат своего провокатора.

Вскоре после этой встречи неподалеку от оперного театра Бреслау я увидел людей в арестантской одежде, которых охраняли вооруженные штурмовики. Они подметали улицу. Вдруг в человеке, который толкал впереди себя тачку с мусором, я узнал Вернера. Он также узнал меня, но не подал и виду. Мы незаметно обменялись приветственными взглядами. Я ничем не мог помочь ему. Больше я его не видел. Провод, связывавший меня с партией, продолжавшей теперь борьбу в глубоком подполье, был порван.

10 апреля 1933 года фашисты фальсифицировали день международной борьбы пролетариата – 1 Мая, заменив его «днем национального труда», для чего приняли соответствующий закон. Эта демагогия должна была сбить с толку рабочих относительно антинародной сущности фашизма. И правление Всегерманского объединения профсоюзов призвало членов профсоюзов к участию в фашистском первомайском празднике. На одной из самых оживленных улиц Бреслау я видел колонну демонстрантов. Более 100 тысяч человек шли под флагом со свастикой и фашистскими лозунгами, часть из них явно делала это по принуждению. Среди демонстрантов – множество рабочих! Я был удручен.

В редакции мне поручили написать восторженную статью очевидца. По указанию Геббельса все газеты должны были посвятить майской демонстрации и торжествам целые страницы. Я вежливо, но твердо отказался участвовать в этой затее.

На следующий день я получил от руководства редакции указание как можно быстрее отправиться к дому профсоюзов Бреслау. О происходивших там событиях я должен был написать репортаж.

Улица была оцеплена штурмовиками, которые не пустили меня к дому. Но я все же видел, как вооруженные штурмовики силой заняли здание. Из дома с поднятыми руками выходили профсоюзные работники, их ударами загоняли на стоявшие наготове грузовики, среди них имелись тяжелораненые, а несколько человек было убито. Нападения на профсоюзные учреждения произошли в тот день по всей Германии. Нацисты конфисковали многомиллионную кассу профсоюзов, арестовали и насильственно увезли множество их функционеров. Собственность разгромленной организации рабочих передали в распоряжение основанной через несколько дней фашистской организации «Германский трудовой фронт». Мой отчет обо всем этом был признан абсолютно негодным.

Спустя примерно две недели руководство издательством и я получили из Берлина сообщение, что за марксистские взгляды я вычеркнут из «списков немецких редакторов». От издательства, которое не могло больше пользоваться моими услугами, я получил уведомление об увольнении. В нем говорилось о якобы согласованном со мной условии, что я могу быть уволен с предупреждением за три месяца, – в действительности мне этого не полагалось. Такое уведомление я воспринял как дружественный жест со стороны директора издательства Тугендхата, который также оказался в «черном списке» ввиду своего еврейского происхождения. Во всяком случае, жалованье за три месяца мне пригодилось.

Форма и содержание сообщения о том, что моя фамилия вычеркнута из списка журналистов, дали мне основание предполагать, что против меня не имелось какого-то конкретного изобличающего материала. И я решил закинуть удочку. Я написал протест, сославшись на свое хорошее сотрудничество с кругами промышленников и рейхсвера, и потребовал сообщить мне фамилию и адрес доносчика или доносчиков, чтобы возбудить против них судебное дело. Тут мне также помог неожиданный забавный случай.

Как было сказано выше, еще во время учебы в школе я стал членом спортивного общества Бреслау «Форвертс», где очень старательно посещал тренировки. А потом, ко времени учебы в университете, мой старший брат сманил меня в Академический гимнастический союз, где срочно требовался инструктор по занятиям на снарядах и хороший спортсмен для участия в межвузовских соревнованиях.

Упомянутый Академический гимнастический союз, который очень быстро фашизировался, в 1931 году исключил меня за «марксистское умонастроение» – некоторые члены союза из рядов фашистской партии или штурмовиков во время одного реакционного студенческого мероприятия видели, как я участвовал в организованном срыве этого мероприятия: мы пели «Интернационал». Особенно любившие спорт члены гимнастического союза, который, между прочим, входил в состав Немецкого союза гимнастов, хотели во что бы то ни стало оставить меня в нем. Но нацисты, которые уже находились там в большинстве, категорически потребовали моего исключения. В течение двух вечеров до поздней ночи мы в союзе ожесточенно спорили об «Интернационале», о том, что говорит его пение, о самом певце. Я открыто признал, что пел «Интернационал», и заявил, что считаю фашизм смертельным врагом немецкого народа, подлым обманным маневром реакционных сил. Нацисты и их попутчики составляли, повторяю, большинство, и я был исключен.

Чтобы заниматься спортом и дальше, я активизировал свое пассивное тогда, но не прекращавшееся членство в спортивном клубе «Форвертс». Я уплатил просроченные членские взносы, которые для студентов были невелики, и меня снова допустили к спортивным занятиям.

После того как государственная власть была передана фашистам, они ликвидировали спортивное общество «Форвертс» – причиной для этого явился хороший спортивный зал, который они хотели присвоить. Это было хорошее, крепкое общество, оно находилось под влиянием прежде всего буржуазных левых и социал-демократических кругов, оказывавших ему солидную финансовую поддержку. Фашисты конфисковали и заняли спортивный зал и другие площадки. На этой основе, располагая всеми материальными ценностями и списками членов, они основали новое нацистское спортивное общество. Тем самым они также избежали и выплаты старых долгов, и взятия на себя пассивов общества «Форвертс». Теперь возможность занятия спортом была исключена для меня и здесь.

В середине мая 1933 года, когда я только что обратился в центральную инстанцию Берлина с протестом против запрета заниматься своей профессией, против исключения меня из «списка редакторов», я получил письмо от секретаря этого нового спортивного общества. В письме мое внимание вежливо обращалось на то, что мной уже в течение нескольких месяцев не уплачены членские взносы, и содержалась просьба как можно скорее погасить задолженность. Посоветовавшись с одним из товарищей, который находился в таком же положении, я отреагировал на это письмо, уплатив все свои долги и, кроме того, внеся плату еще за несколько месяцев вперед. Я направил в правление общества письмо с извинением за свое упущение и просил сделать мне любезность – выдать справку, подтверждающую мое членство, которая мне нужна для подыскания работы. И я получил такую справку. Там была всего лишь одна фраза примерно следующего содержания: соотечественник Герхард Кегель в течение многих лет является членом обозначенного на бланке письма спортивного общества.

Теперь я решил идти ва-банк и использовать этот документ. Заготовив несколько его копий, я обратился к знакомому нотариусу с просьбой заверить их своей подписью и печатью. Одну такую копию я направил в дополнение к моему протесту против запрета на профессию в Берлин, откуда поступило уведомление мне и издательству газеты об исключении моей фамилии из «списка редакторов». При этом я лишь заметил, что прилагаемый заверенный в нотариальной конторе документ, может быть, ускорит решение по моей жалобе, ответа на которую я, к сожалению, пока еще не получил.

Примерно неделю спустя поступил ответ из Берлина. В нем, правда, не приводилось ни фамилии, ни адреса доносчиков, но зато оно содержало куда более важное для меня сообщение о том, что исключение меня из «списка редакторов» произошло по ошибке и поэтому признано недействительным. Заверенные копии этого сообщения я направил в отвечавший за вопросы печати отдел нацистского полицей-президиума – бывшего «оплота социализма» Людемана.

Я хорошо понимал, что выполнил, так сказать, номер на канате под куполом цирка без сетки. Ведь могло случиться так, что там уже имелся изобличающий меня материал. Но все обошлось. Господа нацисты положили в мое досье заверенную ими самими копию бумажки. И я думаю, что несколько позднее это облегчило мне получение заграничного паспорта и необходимых выездных и въездных виз.

Однако оставаться дальше в Бреслау мне было опасно. Я чувствовал, что мне срочно необходимо изменить климат. И вот я решил – о разрешении или согласии просить было некого – отправиться скорым поездом на Восток вместе с одним из своих друзей, адвокатом из Бреслау, которого также «удостоили» запрета заниматься профессиональной деятельностью. Первым этапом нашего путешествия являлась Варшава.

ВАРШАВА. СОТРУДНИК В ФАШИСТСКОМ ПОСОЛЬСТВЕ

Поездку в Польшу я подготовил основательно. В дружеской беседе с Петцольдом, исполнявшим обязанности главного редактора «Бреслауер нойесте нахрихтен», я уведомил его о своем намерении выехать на несколько лет в Варшаву в качестве зарубежного корреспондента немецких газет. Я вручил ему для досье издательства и редакции заверенную в фашистской полиции копию уведомления нацистского официоза о недействительности исключения меня из списка журналистов. Полагая, что с места моей будущей работы или из гестапо могут поступить запросы, я решил облегчить господам труд. Петцольду понравилась перспектива публикации в будущем сообщений и статей «от нашего собственного корреспондента» из Варшавы, которая теперь все больше оказывалась в центре навязчивого и лицемерного «дружелюбия» со стороны гитлеровского правительства.

Однако у него были и некоторые сомнения. В редакции и издательстве обо мне все еще много болтают. Статьи из Варшавы под моим именем могут оживить старые ожесточенные споры и до сих пор не забытые политические разногласия. Он думает, что ему пока не удастся добиться заключения со мной договора о работе в Варшаве в качестве зарубежного корреспондента газеты. И вообще концерн Хука никогда не пойдет на направление за рубеж своего собственного корреспондента с твердым окладом. Вместе с тем он заверил меня, что будет публиковать в газете две-три моих статьи в месяц и, кроме того, направляемую мной информацию. Но я должен согласиться с тем, что мои материалы будут публиковаться в газете – по крайней мере в первое время, – без моей подписи, а возможно, под псевдонимом «КГ» или просто «от нашего варшавского корреспондента «К». Он, Петцольд, считает нецелесообразным «дразнить собак». Сказав, что согласен с его предложением, я попросил Петцольда дать мне два рекомендательных письма от редакции газеты: одно в отдел печати министерства иностранных дел Польши с просьбой аккредитовать меня в качестве постоянного корреспондента «Бреслауер нойесте нахрихтен», второе – в дипломатическую миссию Германии в Варшаве. Тогда дипломатические отношения между Варшавой и Берлином поддерживались еще на уровне миссий.

Петцольд написал для меня два очень любезных рекомендательных письма; высказав несколько лестных слов о моих качествах, он просил о всемерной поддержке моей деятельности в Варшаве, которая «будет служить интересам обоих государств». Этими письмами он оказал мне неоценимую услугу, обеспечив поддержку со стороны миссии фашистской Германии, аккредитацию при министерстве иностранных дел Польши, получение важного официального удостоверения аккредитованного зарубежного корреспондента и, не в последнюю очередь, разрешения на постоянное пребывание в Польше и ее столице.

Переселение в Варшаву

Поздней осенью 1933 года я с небольшим чемоданом вышел из подъезда на Главном вокзале Варшавы. Моей самой ценной вещью и необходимейшим рабочим инструментом являлась надежная портативная пишущая машинка «Ремингтон», которую я приобрел несколько лет тому назад в рассрочку, с трудом оплатив ее стоимость в течение года. У меня с собой имелось около 400 марок наличными. Я собрал их, мобилизовав все явные и скрытые резервы, продав все свои вещи, за которые можно было хоть что-нибудь выручить, – велосипед и т.п. На эти деньги мне требовалось прожить по меньшей мере два месяца – ранее на получение каких-либо гонораров рассчитывать не приходилось.

На следующее утро я сначала направился в миссию Германии, находившуюся в Золотом переулке. Пресс-атташе миссии, некий господин Штайн, которому я вручил письмо издательства «Бреслауер нойесте нахрихтен», принял меня с подчеркнуто дружеской снисходительностью как коллегу, представляющего немецкую провинциальную печать, которая обычно не имеет за рубежом собственных корреспондентов. В беседе он как бы между прочим заметил, что во время работы в качестве зарубежного корреспондента его интересовали лишь крупные газеты. Он никогда не соглашался на работу, которая позволяла бы ежемесячно откладывать меньше тысячи марок.

Но я не намеревался говорить с ним о своих финансовых делах, а попросил его рассказать обо мне посланнику фон Мольтке и сообщить, когда тот смог бы принять меня с визитом для представления. При удобном случае, заметил я, мне также хотелось бы познакомиться с коллегами, представляющими в Варшаве немецкую прессу. Штайн обещал свое содействие. Он дал мне несколько деловых советов относительно моей аккредитации при польском министерстве иностранных дел и вступления в варшавский союз зарубежных корреспондентов.

Я был дружелюбно принят в отделе печати министерства иностранных дел Польши, и через несколько дней получил официальное удостоверение аккредитованного в Польше корреспондента. У меня создалось впечатление, что министерству представилось важным направление в Польшу собственного корреспондента одной из наиболее крупных газет Силезии, которая к тому же не отличалась в прошлом особенно объективным, не говоря уже дружественным, освещением польских дел.

Теперь мне предстояло найти более или менее подходящую и по возможности недорогую комнату, что удалось довольно быстро. Затем наступила очередь решения другой чрезвычайно важной для меня проблемы: я располагал аккредитацией, разрешением на жительство и крышей над головой, но еще совсем не имел постоянного заработка. Чрезвычайно неприятным являлось то, что я даже не мог прочесть польскую газету или понять радиопередачу на польском языке. Газет на немецком языке в Польше выходило мало, и они приходили в Варшаву с большим опозданием. По финансовым соображениям я и думать не мог о том, чтобы прибегнуть к услугам помощника, знавшего бы польский язык и обладавшего хоть небольшими навыками журналистской работы, – таких помощников имело большинство корреспондентов крупных немецких газет в Варшаве.

Чтобы решить не терпевшую отлагательства проблему языка, я решил вставать каждый день в 5 часов утра и до завтрака, до 8 часов, в течение двух – двух с половиной часов учить польский язык. Кроме того, раз в неделю я брал двухчасовой урок польского языка у студента, которому необходимо было заработать несколько злотых. Примерно через три месяца я уже мог говорить и понимать обычные передовые статьи польских газет на политические и экономические темы, лишь изредка прибегая к словарю. По моим наблюдениям, которые затем подтвердились во время пребывания в других странах, авторы передовых статей, особенно по обычным вопросам внутренней и внешней политики и экономики, в основном обходятся весьма скудным словарным запасом, чрезвычайно облегчающим чтение таких статей.

Через два года, слушая мою речь в небольших беседах, во мне уже нельзя было сразу узнать иностранца. Благодаря своим успехам в польском языке я позднее, когда на официальных германо-польских переговорах о совместных мерах борьбы со свекольным вредителем вдруг почему-то не оказалось переводчика, смог, хотя и не блестяще, выступить в такой роли. При этом я не имел никакого понятия ни об упомянутом вредителе, ни о борьбе с ним, а в начале беседы даже не знал, как он называется по-польски. Примерно в тот же год я вместе со своей женой и соратницей по борьбе проводил двухнедельный отпуск в польском пансионате в Закопане. И лишь на третий день во время оживленной беседы за общим столом один из поляков задал мне вопрос: «Извините меня, пожалуйста, не ошибаюсь ли я, думая, что вы откуда-то из-под Познани? Вы говорите иногда с заметным немецким акцентом».

С финансовыми проблемами я управился собственными силами. Конечно, невозможно было жить длительное время на скудные доходы, получаемые от публикации в «Бреслауер нойесте нахрихтен». И тогда, ссылаясь на свою прежнюю редакторскую деятельность и нынешнюю работу в качестве зарубежного корреспондента, аккредитованного при германской дипломатической миссии и польском МИД, фамилия которого, разумеется, значилась в «списке немецких редакторов», я начал готовить почву для постоянного сотрудничества и с другими разбросанными по всей Германии газетами концерна Хука. Это были газеты среднего калибра, которые не могли позволить себе собственных зарубежных корреспондентов. Почти все редакции, которым я предложил свои услуги, ответили, что принимают мое предложение о сотрудничестве. В конечном итоге я стал представлять в Варшаве шесть или семь газет и большинство своих статей заготавливал в соответствующем количестве экземпляров. Этого мне оказалось вполне достаточно, чтобы прожить; к тому же я был не особенно прихотлив.

Я сосредоточил внимание прежде всего на экономических проблемах, на происходивших в польской экономике процессах, на вопросах внешней торговли. Скоро я приобрел репутацию хорошего знатока в этой области. И когда меня стали привлекать для консультаций по данной проблематике миссия и позже посольство, а широко известный экономический еженедельник «Дер дойче фольксвирт» начал не только от случая к случаю публиковать мои небольшие статьи, но и заказывать мне также закрытые информационные обзоры, я мог сказать, что добился признания как корреспондент по вопросам экономики.

Мое решение при любых обстоятельствах стать в ряды подпольных борцов против ненавистного фашистского режима еще более окрепло в связи с лейпцигским процессом о поджоге рейхстага. Как и десятки тысяч других антифашистов, я с волнением и с растущим воодушевлением следил за процессом в Лейпциге. Я был очень рад тому, что имел в Варшаве возможность читать зарубежные газеты. При этом меня интересовали прежде всего газеты, которые ежедневно печатали подробные, со всеми деталями сообщения о ходе процесса.

Мудрость и мужество, которые каждодневно проявлял Георгий Димитров, защищая КПГ, международное коммунистическое движение и свою честь коммуниста и борца за лучшее будущее, укрепляли также и мою уверенность в нашей конечной победе. Его всегда выдержанное в наступательном духе противоборство с Герингом, гитлеровским имперским судом и другими высокопоставленными представителями «тысячелетнего» фашистского рейха разоблачало преступный характер фашистского режима и в то же время его гнилость и слабость. Я восхищался этим коммунистом, который из беззащитного, закованного в цепи пленника, положение которого казалось почти безнадежным, в результате бескомпромиссной борьбы превратился в беспощадного обвинителя. Я впервые видел запятнавший себя кровью фашистский режим на скамье подсудимых перед всей мировой общественностью.

Восстановление прерванной связи

С первого же дня в Варшаве я стремился восстановить связь с активными борцами против гитлеризма, которая была прервана в результате массовых арестов в Бреслау. В то время в Варшаве должен был находиться хорошо знакомый моему другу, бывшему адвокату в Бреслау, активный коммунист и антифашист Рудольф Гернштадт. У нас имелись основания полагать, что у него существовали связи, которых мы искали, и что он сам участвовал в борьбе против гитлеровского фашизма. Я с нетерпением стремился как можно скорее включиться в такую борьбу.

Но это оказалось совсем не просто и потребовало немало времени. Прошло несколько месяцев. Тогда подобная затяжка вызывала у меня раздражение. И лишь позднее я понял причины такой осмотрительности и потребовавших немало времени изучения и проверки моей политической биографии. В конечном итоге было условлено о встрече с одним из руководителей боевой организации, которая в дальнейшем заняла почетное место в героической антифашистской борьбе против гитлеровского режима, – в гестапо называли эту организацию «Красной капеллой». Эта встреча, в ходе которой состоялся подробный разговор, была проведена в фешенебельном кафе на улице Курфюрстендамм в Берлине.

Поскольку я тогда жил и работал в Варшаве, мое сотрудничество с указанной группой антифашистов являлось довольно слабым и недолговременным. В Варшаве была создана особая организация участвовавших в антифашистской борьбе патриотов. В состав этой небольшой варшавской группы кроме Рудольфа Гернштадта и меня входила и незабвенная Ильза Штёбе. Нашу опасную деятельность поддерживала также моя жена и соратница, с которой мы поженились в 1935 году и которую я забрал к себе в Варшаву.

Ильза Штёбе попала в 1942 году в руки гестапо и в канун рождественских праздников была казнена на гильотине нацистскими палачами. Ее мать, которую Ильза очень любила, фашисты заключили в женский концлагерь Равенсбрюк, где она умерла от голода и жестоких побоев. Погиб от рук нацистов и ее сводный брат Курт Мюллер. Так была уничтожена вся семья.

Ильзе Штёбе я обязан тем, что остался в живых. Когда ее расспрашивали обо мне в застенке гестапо, она не выдала меня, рассказав лишь то, что не могло причинить мне вреда. За несколько дней до своего мученического восхождения на эшафот она в беседе со своей подругой по несчастью выразила глубокое удовлетворение тем, что ей удалось спасти нескольких товарищей и членов их семей. Одним из них являюсь я. Она любила жизнь, любила немецкий народ и очень хотела участвовать в строительстве социализма в новой Германии.

Удивительное предложение

В конце 1934 – начале 1935 года меня пригласил к себе посол господин фон Мольтке. Незадолго до того, в ноябре 1934 года, в связи с повышением германской миссии и миссии Польши в Берлине до уровня посольств он получил ранг посла.

Посол, принявший меня в присутствии заведующего отделом торговой политики Крюммера, сказал мне примерно следующее: крутой поворот к лучшему в отношениях с Польшей и значительное расширение германо-польских торговых отношений, к чему стремится имперское правительство, обусловливают необходимость усиления отдела торговой политики путем включения в его состав знающего дело и язык сотрудника. Работник посольства, который в определенной мере занимался этими вопросами, в скором времени должен вернуться в Берлин. Дело, таким образом, довольно срочное. Он, как и Крюммер, следил за моими публикациями, касающимися главным образом экономики Польши и наших с ней торговых отношений, – о них постоянно докладывал им пресс-атташе. Министерство иностранных дел не имеет сейчас возможности прислать из Берлина сотрудника с хорошим знанием актуальных проблем экономического развития Польши и польского языка. И вот они хотят спросить меня, готов ли я взять на себя одну из задач отдела торговой политики посольства.

Я поблагодарил за доверие, но попросил дать мне время, поскольку этот вопрос следует всесторонне обдумать. Ведь, в конце концов, дело идет о серьезном изменении моего профессионального и личного положения. Посол сказал, что не возражает, и предложил, чтобы я поддерживал связь с доктором Крюммером, обсудив с ним также детали моего возможного поступления на службу в посольство.

Как сообщил мне Крюммер, в посольстве убеждены, что в Берлине можно добиться утверждения меня в качестве научного сотрудника с месячным окладом в размере 750 марок. Но тут есть одна загвоздка. Он знает, что я не являюсь членом НСДАП, а МИД запрещено принимать на работу людей, не являющихся членами этой партии. Он обо мне уже говорил с господином Бюргамом, сотрудником посольства среднего ранга, являющимся одновременно главой парторганизации НСДАП в Польше, входящей в состав общей зарубежной организации этой партии Бюргам готов поддержать мою кандидатуру в своей организации в Берлине, но может сделать это лишь при условии, что я по крайней мере обращусь к нему с заявлением о приеме в партию.

Положение складывалось непростое. Если бы я мог принять решение единолично, я, конечно, отклонил бы это предложение. Стать членом фашистской партии, которую я ненавидел и против которой боролся как только мог, было выше моих сил. Но сначала данный вопрос следовало обсудить с членами нашей небольшой группы в Варшаве. Товарищ Гернштадт уведомил о неожиданном предложении. Центр, указав на открывающиеся перспективы для нашей антифашистской работы и разведывательной деятельности, а также сообщив о моих возражениях. Результат консультаций был таков: предложение принять, обеспечив по возможности максимальную безопасность. Помнится, я потребовал гарантий – в той обстановке это являлось, конечно, наивным, – что после победы над гитлеровским фашизмом меня не будут упрекать за членство в фашистской партии.

К счастью, двое товарищей, участвовавших в принятии этого столь нелегкого для меня решения, остались в живых после второй мировой войны и смогли подтвердить сообщенные мной о себе сведения. И чтобы мне не пришлось снова и снова рассказывать свою политическую биографию в каждом полицейском участке и адресном столе или при заполнении более или менее важной анкеты, мне был выдан следующий документ:

«Удостоверение. Дано гр-ну Кегель Герхард, рожд. 1907 г. в том, что на основании произведенной Центральной Комендатурой проверки материалов немецких групп сопротивления против гитлеровского режима он действительно являлся активным членом одной из таких групп, в период с 1933 по 1945 г. активно боролся в городах Бреславле, Варшаве и Берлине, а в 1935 г., согласно заданию этой группы, он вступил в члены НСДАП в целях получения более лучших возможностей для проведения антифашистской борьбы.

В связи с этим членство гр-на Кегель Г. в НСДАП следует считать несуществующим.

Центральная Комендатура не возражает против работы гр-на Кегель Г. в редакции и издательстве «Берлинер цайтунг» или в каких-либо других немецких учреждениях или предприятиях.

Уполномоченный Центральной Комендатуры по очистке немецких учреждений от нацистских элементов. Печать. Подпись. Берлин, 25 июня 1945 г.»

Но было бы неверно утверждать, будто членство в зарубежной организации НСДАП совсем не доставляло мне неприятностей. Я не имею в виду злостные выпады прессы ФРГ и одной из сионистских организаций в Вене, меня никогда не трогали злопыхательства классового врага. Но когда ко мне проявлял недоверие тот или иной старый член КПГ, то хотя это и было понятно, но все же причиняло боль.

КАКОЙ Я ВИДЕЛ ТОГДА ПОЛЬШУ

Прежде чем вновь обратиться к политическим событиям, приведшим ко второй мировой войне, хотелось бы по крайней мере кратко рассказать читателю о том, какой я видел тогдашнюю Польшу.

20 лет нулевого роста

Буржуазная Польша двадцатых и тридцатых годов со своим необычно влиятельным феодальным укладом, с режимом Пилсудского и множеством элементов фашизма была отсталым в экономическом и социальном отношении аграрно-промышленным государством. Господствующие классы этой Польши в течение всего периода между двумя мировыми войнами оказывались неспособными решить какие-либо экономические и политические проблемы страны. Но если в тогдашних условиях Европы страна хотела выжить и сохранить независимость, эти проблемы необходимо было решать.

Примерно за два десятка лет существования Польши под властью сил буржуазии и феодалов индекс промышленного производства ни разу не превысил индекс 1913 года. При этом не раз производились весьма солидные капиталовложения в ряд отраслей промышленности и инфраструктуру. Но общий промышленный индекс не повышался, поскольку старые традиционные отрасли промышленности были в то же самое время охвачены перманентным кризисом. Этот продолжавшийся уже более двух десятилетий застой промышленного производства при одновременном сильном естественном приросте населения означал постоянное снижение общего жизненного уровня огромной массы польского народа.

Конечно, воссозданному польскому государству пришлось столкнуться с большими объективными трудностями. Отдельные части страны в течение более столетия входили в состав России или Пруссии, Германии или Австрии, их пути и степень развития – не в последнюю очередь в экономической области – являлись различными. В течение более ста лет эти районы имели между собой в лучшем случае поверхностные, чрезвычайно слабые экономические связи. Превратить их в единое польское государство с единой экономикой было сложно. Но полное отсутствие промышленного роста за два десятилетия объяснялось, по моему мнению, несостоятельностью тогдашнего буржуазно-помещичьего режима и прежде всего тем, что положить конец исторически обусловленной отсталости на основе капиталистического общества наживы для Польши, очевидно, было уже невозможно.

Во время частых прогулок по Варшаве, которая мне очень нравилась и где я нашел немало добрых друзей, я всегда поражался почти повсюду бросавшемуся в глаза противоречию между роскошью и крайней нищетой. В Варшаве тогда насчитывалось около 1,2 миллиона жителей, из которых 300–400 тысяч являлись евреями, в руках последних находилась значительная часть торговли и ремесла. Велика была доля евреев и среди интеллигенции. Имелся также довольно многочисленный еврейский пролетариат. Наконец, немало евреев относились к категории люмпен-пролетариев.

Приведу некоторые данные из «Малого статистического ежегодника» за 1935 год – единственной из моих польских книг и книг о Польше, уцелевшей во второй мировой войне.

Национальные меньшинства

Население Польши составляло тогда 32 миллиона человек, из которых почти 30 процентов, то есть около 10 миллионов, входили в состав того или иного национального меньшинства: белорусов, украинцев, евреев, немцев и других. При этом число евреев в Польше превышало 3 миллиона.

В связи с опубликованием некоторых выдержек из моих воспоминаний в журнале «Горизонт» один из внимательных читателей затронул проблему еврейского меньшинства в Польше.

Особый характер тогдашнего еврейского меньшинства в Польше – оно почти целиком было истреблено командами убийц немецко-фашистских оккупантов – во многих отношениях интересен, и в то же время его непросто понять. В Германии и ряде других европейских и неевропейских государств граждане еврейского происхождения в значительной степени ассимилировались, не представляя собой в каждой из этих стран особую национальную группу. В Польше же, напротив, пожалуй, большая часть насчитывавшего несколько миллионов человек еврейского населения была еще не ассимилирована. Там существовали целые еврейские селения и крупные городские районы, население которых имело свою собственную культуру и не только сохраняло свою религию – это явление общее, – но и свой язык, литературу и искусство.

Принадлежность в буржуазной Польше тридцатых годов к тому или иному национальному меньшинству, в том числе и к еврейскому, между прочим, определялась не расой или религией, а прежде всего языком, на котором говорил или который считал своим родным тот или иной гражданин. Если родным языком назывался польский, украинский, белорусский, немецкий или идиш, то и человек считался – по закону и в статистике – поляком или принадлежащим к соответствующему национальному меньшинству. Все они, конечно, являлись гражданами Польши с равными, по крайней мере формально, правами и обязанностями.

Нищие деревни и феодальная роскошь

Более 70 процентов польского населения было сельским, то есть проживало в деревнях и поселках, число жителей которых не превышало 5 тысяч. Городское население составляло около 30 процентов всего населения.

Главной отраслью экономики являлось сельское хозяйство. Оно характеризовалось тем, что 2,1 миллиона мелких крестьян с наделами до пяти гектаров, составляющие почти 65 процентов всех сельских хозяев, владели всего лишь 15 процентами сельскохозяйственных угодий страны. В то же время 45 процентов земли в Польше приходилось на владельцев всего лишь 0,6 процента сельских хозяйств, то есть на 19 тысяч крупных землевладельцев. Статистика рассматривала все хозяйства с наделами свыше 100 гектаров как крупные. Уже эти цифры, которые еще приукрашивают действительную картину, свидетельствуют о том, что политическая и экономическая власть принадлежала семьям крупных феодалов-помещиков.

Настоящие крупные феодалы-помещики – а их замки по размерам нередко можно было сравнить с Версалем, причем жизнь в этих замках, как пишет тогдашний посол Франции в Варшаве Леон Ноэль, отличалась поистине королевским размахом и роскошью, – имели угодья, размеры которых, конечно, значительно превышали 100 гектаров. Князья Радзивил, Любомирский, Сапега, графы Замойский, Потоцкий, Рачинский и другие крупные феодалы еще в 1939 году нередко владели более 10 тысячами гектаров каждый. Некоторые из них имели сотни деревень, лесопильные и винокуренные заводы, консервные фабрики, огромные леса и даже собственные школы для подготовки хорошо вымуштрованных лесников и егерей. В отдельных замках были театральные залы, напоминавшие о временах, когда крупные магнаты держали собственные театры с крепостными актерами. В собственности семьи графа Замойского ко времени возрождения Польши после первой мировой войны находилось «столько деревень, сколько дней в году». И если даже действительное число деревень несколько преувеличено, то все равно их насчитывалось не менее 300. Крестьяне таких деревень, их жены и дети своим тяжким трудом зарабатывали для членов графской семьи столько, что этого хватало не только для привычной роскошной жизни в Польше, но и для накопления все больших богатств. Помимо того, дамы и господа этой феодальной прослойки имели обыкновение проводить лето на французской Ривьере, а зиму – в Давосе или в Париже, где кое у кого из них также были довольно приличные дома и имения.

Владения семей феодалов находились большей частью в областях, которые при разделах Польши захватывались царской Россией, Пруссией и австрийской короной. Поэтому члены таких семей нередко занимали представительные должности при дворе русского царя, немецкого кайзера и австрийского императора. Одним из генерал-адъютантов немецкого кайзера Вильгельма I являлся, например, князь Радзивил. Так во времена величайших национальных бедствий в Польше сохранялось феодальное сословие. Впрочем, они поступали тут не иначе, чем земельные и промышленные магнаты Германии, которые после первой мировой войны предусмотрительно побуждали того или иного члена семьи переходить в польское гражданство, чтобы более надежно сохранить за собой феодальную и буржуазную семейную собственность.

Промышленность и рабочий класс

Промышленность тогдашней Польши была чрезвычайно раздробленной и не отвечала, за редкими исключениями, потребностям экономического развития государства. В 1933 году Польша вырабатывала лишь 2,4 миллиарда киловатт-часов электроэнергии (в 1985 году в социалистической Польше вырабатывалось более 137,7 миллиарда киловатт-часов. – Ред.). В то время, в 1933 году, Польша производила всего 833 тысячи тонн стали (в 1985 году она давала более 16,1 миллиона тонн. – Ред.). Торговля и ремесло, находившиеся главным образом в руках граждан еврейского происхождения, были раздроблены на бесчисленное количество мелких и мельчайших предприятий, мастерских и лавчонок. Имевшиеся немногие крупные промышленные предприятия, как и банки, страховые общества, большие магазины и т.д., чаще всего являлись иностранной собственностью. Решающее влияние имел французский капитал. За ним с большим разрывом следовали капиталы США и Германии.

В течение десятилетий ожесточенной борьбы за национальное и социальное освобождение, в бесчисленных классовых схватках исключительные стойкость и героизм проявили польский рабочий класс и его боевой авангард, которые также сыграли важную роль, выступив на стороне сил демократии, свободы и прогресса в освободительной борьбе испанского народа в тридцатые годы. Наряду с обнищавшим мелким крестьянством рабочим буржуазно-феодальной Польши пришлось нести на себе главное бремя отсталости страны, ее особенно тяжелых экономических кризисов, дополнявшихся к тому же неспособностью и бездарностью ее господствующих классов. Согласно официальной статистике, в 1933 году в Польше насчитывалось около 800 тысяч промышленных рабочих и 400 тысяч батраков. Средняя месячная зарплата рабочих промышленных предприятий составляла примерно 100 злотых в месяц. Заработок рабочих на мелких предприятиях перерабатывающей промышленности, в торговле и ремесле был ниже приведенного среднего месячного заработка промышленных рабочих.

С другой стороны, в Польше в 1931 году имелось около 5 тысяч граждан, уплачивавших налог с годового дохода, составлявшего 40 тысяч и более злотых. О размерах состояния и доходов самых богатых статистика, как обычно, ничего не сообщает.

В Варшаве середины тридцатых годов на 10 тысяч жителей в среднем приходилось примерно 20 врачей, а в целом по стране – лишь 3,3. В Чехословакии к тому времени было по 6,5 врача на 10 тысяч жителей, в Австрии – 12. На 10 тысяч жителей Польши в 1929 году имелось 20 больничных коек, в Чехословакии – 35,7 и в Австрии – 67,2. Средняя продолжительность жизни в тогдашней Польше составляла 46 лет, в Швеции – 62 года, в Германии – 57 лет.

Безработица и богатые витрины

По официальным данным, в 1933 году в Польше было 400 тысяч зарегистрированных безработных, из которых лишь 67 тысяч получали пособие по безработице. Но подлинная численность безработных, к которым следует причислить также так называемых скрытых безработных – а это миллионы людей без работы и заработка, прозябавших в безгранично перенаселенных деревнях и небольших поселках, – определялась цифрой примерно в 5 миллионов. Указанная цифра, пожалуй, соответствует действительности. Никто не мог сказать, на что существовали миллионы польских семей и как им вообще удавалось оставаться в живых.

В тридцатые годы в нескольких районах Польши, особенно в переполненных безработными и умирающими от голода людьми деревнях и небольших городках, почти ежегодно вспыхивала эпидемия страшной болезни – тифа. Санитарно-гигиенических средств борьбы против этой болезни и для ее предупреждения было совершенно недостаточно. В газетах того времени почти каждый год и в одно и то же время года публиковались потрясающие сообщения о том, как и на что приходилось перебиваться семьям крестьян-бедняков, чаще всего многодетных, когда в феврале или марте у них кончались последние прошлогодние запасы. Практически единственной пищей становились тогда картошка, картофельные очистки и свекла, часть которых надо было еще скармливать свинье или отощавшей корове, чтобы дотянуть до первой весенней травы и новых кормов. А денег нередко не хватало даже на соль и спички. Рассказывая о таких терпевших бедствие районах, газеты писали, что сберегалась для повторного использования даже вода, в которой варили картофель, – таким образом экономилась соль. В некоторых деревнях крестьянам приходилось складываться, чтобы купить коробку спичек. А польская спичечная монополия специально для голодающей деревни выпускала спичечные коробки с меньшим, чем обычно, количеством спичек, которые были короче обычных. Такой коробок стоил 5 злотых (обычный коробок стоил 10 злотых). Кроме того, в находившихся в бедственном положении районах люди придумали, как делать из одной обычной спички две или даже четыре.

Иностранец мог тогда довольно дешево и неплохо жить в Варшаве. Хорошие театры, замечательные концерты, интересная, стремившаяся к экспериментаторству литература свидетельствовали о высоком уровне старой и новой польской культуры. Имелась весьма солидная, известная и за рубежом прослойка интеллигенции, добившаяся ряда крупных успехов в области науки и искусства. Были достижения и в области образования, и все же в буржуазной Польше в 1938 году имелось 23 процента неграмотных граждан.

По потреблению высококачественных продуктов питания на душу населения Польша тридцатых годов находилась среди европейских государств на последнем месте. Годовое потребление мяса на душу населения составляло 18,6 кг, сахара – 10 кг. (В 1985 году в народной Польше годовое потребление мяса и мясных изделий составляло 67,3 кг на душу населения, а сахара и изделий из сахара – 41,3 кг. – Ред.)

При этом в тридцатые годы мясные лавки ломились от мяса и мясных продуктов. Но то было не подлинное изобилие. За полными витринами скрывались нищета и голод миллионов людей, которые вообще не могли покупать эти продукты или позволяли себе такое крайне редко.

Режим Пилсудского

О режиме Пилсудского говорилось уже много. Но поскольку людям молодых поколений это понятие теперь мало о чем говорит, мне представляется необходимым разъяснить его. Под этим режимом следует понимать очень специфическую, в своей основе диктаторскую, имевшую немало черт фашизма систему правления, созданную в буржуазно-феодальной Польше в двадцатых годах польским маршалом Пилсудским, особенно после его прихода к власти в результате военного переворота в 1926 году, и просуществовавшую до второй мировой войны. В возродившемся польском государстве она служила обеспечению господства и интересов польской и международной буржуазии, а также польских крупных землевладельцев-феодалов. Она играла роль оплота борьбы против решительных требований боевого рабочего класса Польши и многомиллионных масс малоземельных, в большинстве своем обнищавших мелких крестьян-бедняков. Кроме того, целью этой системы было удержать, с использованием диктаторских методов, под своим контролем соперничество внутри господствующих классов Польши – борьбу, которая велась всеми средствами, включая насилие и политические убийства.

Кто такой был Пилсудский?

Пилсудский происходил из польско-литовской семьи, проживавшей вблизи нынешней литовской столицы Вильнюса. Это происхождение – по крайней мере так утверждалось – явилось одной из причин того, что ставший польским маршалом и главой государства Пилсудский в начале двадцатых годов без объявления войны направил в Литву превосходящие по силе польские войска, оккупировав и присоединив к Польше Вильнюсскую область. Следствием этого наряду с прочим было длившееся около двадцати лет состояние войны между Польшей и Литвой; в течение этого времени не происходило сколько-нибудь крупных военных действий, но зато граница между двумя соседними государствами оказалась закрытой. Из близких к Пилсудскому кругов стало известно, как он действовал, осуществляя аннексию Вильнюса. В один прекрасный день в октябре 1920 года он вызвал к себе генерала Желиговского и сказал ему примерно следующее: «Дорогой генерал! Сейчас ты со своими войсками направишься в Вильну, возьмешь ее и останешься там. Западные державы будут протестовать. Я дам тебе выговор и отзову. Но Вильна останется в наших руках». Примерно так и случилось. Западные державы скоро успокоились, а Пилсудский удержал за собой Вильну, которая, однако, с 1939 года снова стала Вильнюсом, столицей провозглашенной в 1940 году Литовской Советской Социалистической Республики. Но в течение почти двух десятилетий, с 1920 по 1939 год, польско-литовская граница была герметически закрыта. Не было ни железнодорожной, ни вообще транспортной, ни почтовой связи. Чтобы осуществить корреспондентскую и информационную поездку из Варшавы во временную столицу буржуазной Литвы, мне как-то раз пришлось ехать через Берлин.

Из бурной жизни Пилсудского, начавшего свой политический путь националистически настроенным студентом-медиком в харьковском университете, выступавшего против русского царизма и ставшего наконец при помощи Польской социалистической партии фактическим диктатором в буржуазно-феодальной Польше, упомяну лишь отдельные этапы: первый арест еще в молодые годы, заключение в Петропавловской крепости, пятилетняя ссылка в Сибирь, активная деятельность в рядах Польской социалистической партии, преследования со стороны царской охранки, нелегальная деятельность, новый арест, побег, несколько лет жизни в эмиграции в Лондоне, поездка в Японию во время русско-японской войны 1904–1905 годов с целью предложения японскому правительству союза против России.

С 1905 по 1907 год он работал в Кракове, при поддержке со стороны Австрии, над созданием школы будущих офицеров и формированием отрядов польских добровольцев, которые открыто проводили в занимавшейся тогда Австрией Галиции военные занятия, дневные и ночные маневры. В конечном итоге ему удалось создать несколько центров военного обучения. Людей для себя и для подготовки кадров на будущее он стремился также найти в Париже, Женеве, Цюрихе и Брюсселе. Правительство империалистической Австро-Венгрии рассматривало все эти военные приготовления как поддержку в явно надвигавшейся войне с царской Россией. И действительно, уже 6 августа 1914 года Пилсудский во главе польской добровольческой бригады, вооруженной, разумеется, Австрией, перешел, с согласия генерального штаба Австрии, австрийско-русскую границу и вступил на территорию входившей тогда в состав Российской империи части Польши. Это наступление закончилось поражением.

В ходе первой мировой войны Пилсудскому удалось уберечь свои польские легионы от уничтожения в кровавых битвах как на западе, так и на востоке. Он с успехом отвел попытки центральных держав забирать, без гарантии восстановления независимой Польши, польскую молодежь в оккупированных областях в армии кайзеровской Германии и императорской Австро-Венгрии. В конечном итоге он отказался формально от верховного командования польскими легионами. Легионеров, не согласившихся по его приказу дать требовавшуюся от них клятву верности центральным державам, интернировали в концентрационных лагерях. Сам Пилсудский был в 1917 году арестован и заключен в тюрьму в Магдебурге. Оказавшись в результате Ноябрьской революции на свободе, он 10 ноября 1918 года вернулся в Варшаву, где сосредоточил в своих руках военную, а затем и гражданскую власть. Он находился во главе государства по 1922 год.

Предаваясь иллюзиям, что ему удастся расширить сферу господства Польши до Черного моря, Пилсудский со своими легионами принял участие в интервенции империалистических держав, а также и в войне белогвардейских армий против молодого Советского государства. Вместе с интервенционистскими войсками империалистических держав и белогвардейцами легионы Пилсудского были разбиты и отброшены на запад. Красная Армия дошла почти до ворот Варшавы, но затем вынуждена была отступить.

Пилсудскому пришлось похоронить свои честолюбивые планы. Однако ему удалось воспользоваться слабостью молодой Советской республики, истощенной мировой войной и длившимися четыре года гражданской войной и интервенцией, и включить по Рижскому мирному договору (1921 г.) в состав буржуазно-феодального польского государства значительные области с преимущественно украинским и белорусским населением. Теперь польско-советская граница проходила намного восточнее названной именем английского министра иностранных дел Керзона линии, которая в соответствии с предложениями империалистических западных держав должна была стать границей между Польшей и Советским государством. Эта «линия Керзона» вновь приобрела значение в ходе событий, последовавших за военным нападением гитлеровской Германии на Польшу.

После отступления Красной Армии и вплоть до начала второй мировой войны между высокопоставленными французскими военными и маршалом Пилсудским, а позднее «группой полковников» шел, то разгораясь, то вновь затухая, спор о том, кем и чем, собственно, был достигнут перелом в военной обстановке, который польская буржуазная пропаганда назвала «чудом на Висле». Французские генералы, которые тогда выступали в роли военных советников в Варшаве, приписывали успех себе, ссылаясь при этом на крупную французскую помощь поставками оружия и деньгами. Реакция Пилсудского на эти утверждения, а также на заявления некоторых польских военных, что в «чуде на Висле» есть и их доля, была крайне болезненной. Успеха удалось достигнуть, настаивал он, лишь благодаря его полководческому гению.

Советская историография лаконично констатирует, что причинами отступления от Варшавы были военная помощь Польше со стороны западных держав и ошибки командования Красной Армии. Затем по предложению Ленина было решено, чтобы наступление Красной Армии больше не возобновлялось и был заключен, хотя и ценой определенных потерь, мирный договор с Польшей. Ленин рассчитывал на то – и его расчет, как известно, оправдался, – что этим договором будет положен конец империалистической интервенции против молодой Страны Советов, что он будет способствовать обеспечению столь необходимого для нее мира.

Это, как мы видим, весьма сомнительное «чудо», по моему мнению, способствовало тому, что руководящая прослойка буржуазно-феодального польского государства до самого своего конца значительно переоценивала военную силу Польши и в еще большей мере недооценивала силу Советского Союза. Пилсудский и его «полковники» почивали на лаврах «чуда на Висло» и моментального захвата Вильнюса. Они так запустили необходимую текущую модернизацию армии, что к моменту нападения гитлеровской Германии на Польшу техническое оснащение польской армии являлось безнадежно слабым, о сколько-нибудь эффективном военно-воздушном флоте не могло идти и речи. Но Пилсудский и его «группа полковников» считали, что польская армия представляет собой самую мощную военную силу Восточной Европы и германские империалисты никогда не рискнут напасть на Польшу.

Мне довелось однажды в качестве аккредитованного в Варшаве иностранного корреспондента присутствовать на крупном польском военном параде и наблюдать с почетной трибуны, как принимал этот парад уже тяжелобольной маршал Пилсудский. Когда он в своей безвкусной традиционной форме легионера появился на трибуне, присутствовавшие приветствовали его овациями и возгласами: «Дзядек! Дзядек!» («Дедушка! Дедушка!») – на трибунах, конечно, находилось немало старых легионеров. Это был диктатор, который пользовался популярностью среди определенной части населения Польши и неоспоримым авторитетом у руководящих военных кругов буржуазно-феодальной Польши, довольно многочисленной прослойки работников государственного аппарата – ведь почти все они так или иначе вышли из легионов Пилсудского и преклонялись перед ним. Он стремился выглядеть не по-военному. Когда я впервые увидел его вблизи, он произвел на меня впечатление внешне довольно симпатичного, сугубо гражданского человека, на которого надели военную форму. Было бы неправильно сравнивать Пилсудского с Гитлером или Муссолини. Но конечно, Пилсудский, как и они, представлял интересы крупной буржуазии и магнатов-землевладельцев. Коммунистов, социал-демократов и профсоюзных деятелей, а также своих политических противников из буржуазных партий он обычно отправлял в специально созданный для этой цели концлагерь в Березе Картузской.

С 1923 по май 1926 года о Пилсудском почти не было слышно, пока он в результате военного переворота не оказался в мае 1926 года снова у власти. Тогда он и положил начало своей системе диктатуры с элементами фашизма – то, что я вкладываю в понятие «режим Пилсудского».

Эту предысторию нужно знать, чтобы понять, что режим Пилсудского в Польше не был идентичен ни фашистскому режиму Гитлера в Германии, ни фашизму Муссолини в Италии.

«Группа полковников»

Какую же роль играла при режиме Пилсудского так называемая «группа полковников»? Речь шла прежде всего об офицерах польских легионов, созданных Пилсудским. То были выходцы из самых различных классов и слоев, представители различных профессий, если они до вступления в легион уже успели получить какую-нибудь профессию. В своем большинстве они являлись бывшими студентами и школьниками, но среди них имелись также и бывшие рабочие, члены польской партии социал-демократов, молодые врачи, артисты и люди, хотевшие стать учеными. После восстановления польской государственности эти люди, которые имели военный ранг, скажем, лейтенанта или генерала, либо остались в армии, либо были продвинуты Пилсудским на руководящие государственные и иные посты. Из них и сформировалась та «группа полковников», которая, заменяя ослабевшего старца, все в большей мере вер шила судьбами страны. После его смерти в 1935 году в их руках оказалась сосредоточенной вся государственная власть, которую они никому не уступали до самого конца буржуазно-феодальной Польши. Они еще меньше, чем «старик», церемонились с конституцией Польши. Но и оказавшись на постах начальника генштаба и премьер-министра, министров, послов, статс-секретарей и т.д., они всегда подчеркивали свою принадлежность к «группе полковников». Это являлось для них как бы дипломом, выданным лично маршалом.

Как уже отмечалось, члены «группы полковников» по своим первоначальным профессиям были чрезвычайно разными людьми, отнюдь не только военными. И их классовое происхождение весьма пестрое, так же как и в освободительной борьбе польского народа участвовали представители многих классов и слоев. Связующим звеном служило доброжелательное отношение к ним Пилсудского, с одной стороны, и их преданность Пилсудскому – с другой. Но всех их нельзя стричь под одну гребенку.

Министру иностранных дел Польши Беку, например, очень нравилось, когда его называли полковник Бек. Серьезные иностранные наблюдатели, знавшие его близко, – я не могу это подтвердить собственными наблюдениями – утверждают, что перед принятием важных решений он составлял гороскоп, в котором наряду с расположением звезд важную роль также играли даты рождения и смерти Пилсудского. В целом же в «группу полковников» входили самые разные люди – от серьезного военного или государственного специалиста и вплоть до салонного офицера и даже политического авантюриста.

Во время моей работы в Варшаве, главным образом после 1935 года, эта «группа полковников» крепко держала в своих руках руководство режимом Пилсудского. Большинство людей продолжало так называть этот режим и после смерти Пилсудского – в правящей группировке не находилось другой такой личности, именем которой можно было бы назвать режим.

При этом после кончины Пилсудского возникла характерная для режима обстановка, в которой тогдашний президент Польши Мосьцицкий, ученый-химик с крупным именем, но не являвшийся сколько-нибудь крупным политическим деятелем, без обсуждения выполнял указания польского министра иностранных дел полковника Бека, так же как он раньше выполнял указания Пилсудского. Так же вели себя главнокомандующий вооруженными силами маршал Рыдз-Смиглы, премьер-министр Славой-Складковский, министр обороны генерал Каспшицкий и другие руководящие деятели. Они ничего не представляли собой ни в политической, ни в военной области, но издавна входили в состав «группы полковников» и пользовались благосклонностью маршала. В кругу друзей они, бывало, жаловались на то, что о принимавшихся полковником Беком чрезвычайно важных и даже сопряженных с риском внешнеполитических решениях, могущих оказать и оказывавших влияние на историю буржуазно-феодального польского государства, они нередко узнавали лишь из газет.

О «группе полковников» во время моего пребывания в Варшаве ходили бесчисленные, большей частью весьма нелестные анекдоты. Но были также популярные и остроумные «полковники».

Одним очень известным тогда человеком, которого сатирическая газета «Вробель на даху» («Воробей на крыше») избрала постоянным объектом своих насмешек, являлся полковник Венява-Длугашевский, бывший врач из Парижа, переводчик на польский стихов Бодлера и, как утверждали, любимец варшавских женщин. За год или два до нападения на Польшу фашистской Германии его произвели в генералы. «Вробель на даху» в рисунках и словах так описала печальные последствия этого повышения для «полковника»: после того как его сделали генералом, он в новенькой генеральской форме танцевал на праздничном балу с очаровательной молодой варшавянкой. Она спросила, кто он такой. И когда он с победоносным видом ответил, что он – Венява-Длугашевский, красавица влепила ему звонкую пощечину. Удаляясь от своего кавалера, она с презрением крикнула ему: «Вы жалкий обманщик! Каждый мальчишка в Варшаве знает, что Венява-Длугашевский – полковник. А вы – всего лишь самый обычный генерал!»

Незадолго до нападения фашистской Германии на Польшу министр иностранных дел полковник Бек направил «полковника» Венява-Длугашевского послом в Рим. Через несколько недель после вступления на этот пост у него взял интервью корреспондент крупной издававшейся в Кракове буржуазной газеты «Курьер краковски». Цитирую по памяти, но содержание передаю точно. Вопрос корреспондента: «Какую разницу, господин посол, вы видите между вашей нынешней деятельностью дипломата и вашим прежним положением полковника или генерала?» Ответ: «Главное различие я вижу в следующем: если в беседе со мной посол какого-нибудь другого государства или представитель здешнего правительства скажет мне глупость, то я вынужден ответить ему примерно так: «Ваше превосходительство! Ваши умные слова произвели на меня глубокое впечатление. Я восхищен вашими солидными знаниями и вашими чрезвычайно содержательными мыслями. Но, к моему огромному сожалению, я не могу полностью согласиться с тем, что вы сказали». Когда же, напротив, раньше в офицерском казино в Варшаве кто-нибудь из моих товарищей нес чепуху, то я обычно хлопал его по плечу и говорил: «Ты совсем спятил, дорогой!» В этом, по-моему, и состоит главная разница между моей прежней и нынешней деятельностью».

Другая Польша

Такие польские противники царизма, как, например, Пилсудский, стали позднее буржуазными националистами. Они действовали как враги молодого Советского государства и социализма. Но истинные польские революционеры и борцы против царского строя, как, скажем, Феликс Дзержинский и другие польские коммунисты, проявили себя в Польше, в защите строящего социализм молодого Советского государства, на полях сражений в Испании как пламенные социалисты, коммунисты и интернационалисты. Я хорошо понял это в те годы. Польский народ, среди которого действовали силы прогресса и реакции, на какое-то время стал жертвой национализма и реакции. Однако прогрессивные силы польского народа никогда не складывали оружия в борьбе за прогресс и социализм.

Тогда я чрезвычайно сожалел о том, что в силу особого характера моего участия в борьбе против Гитлера я был лишен возможности установить и поддерживать связь с боровшимися в подполье коммунистами Польши. В отличие от этого мне совершенно не требовалось скрывать свой интерес к римско-католической церкви.

Роль и влияние церкви

Влияние тесно связанного с семьями феодалов высшего духовенства Польши, сильные позиции церкви в городе и деревне, несомненно, в значительной мере сдерживали развитие демократии и социальный прогресс в буржуазно-феодальной Польше.

Анализируя влияние римско-католической церкви на огромную массу населения тогдашней Польши, следует учитывать одну обусловленную историческим развитием особенность. Польское низшее и среднее римско-католическое духовенство, особенно низшее, зачастую жило в гуще народа и, как и народ, испытывало на себе гнет чужеземных захватчиков. Эта часть священников нередко играла немалую роль в сопряженной с большими жертвами освободительной борьбе польского народа. Представители же церковной верхушки являлись выходцами из богатейших семей польских феодалов. И они, бывало, стояли ближе к господствующим классам разделивших Польшу держав, нежели к собственному, подвергавшемуся двойной эксплуатации народу.

В царской России, которая в течение длительного времени владела значительной частью Польши, господствующей была русская православная церковь. Она настолько тесно срослась с эксплуататорским царским строем, что находившиеся под национальным и социальным гнетом массы рассматривали ее как удлиненную руку царского самодержавия. Римско-католическая церковь Польши была враждебна как русско-православной церкви, так и царизму. И поскольку национальные и социальные течения в массах польского народа занимали такую же позицию, представители низшего и среднего римско-католического духовенства участвовали в освободительной борьбе, нередко даже с оружием в руках.

Эта историческая особенность находит отражение в польских литературе и искусстве. Так, в поэме знаменитого поэта и публициста Адама Мицкевича «Пан Тадеуш» поэт описывает наряду с прочим участвовавшего в освободительной борьбе ксендза.

~По слухам, квестарем таким был ксендз в повете…

Сам вид монаха и осанка,

Казалось, говорил, что скрыта тут изнанка,

Что не всегда носил клобук он и сутану

Да отпускал грехи холопу или пану.

Над правым ухом шрам, след пули или пики,

И на щеке рубцы – бесспорные улики

Того, что наш монах бывал знаком и с битвой

И раны получил не в келье за молитвой.

И не одни рубцы, – за подвиги расплата, —

Но каждый жест и взгляд в нем выдавал солдата.

Когда из алтаря с простертыми руками

Он прихожанам пел. «Господь да будет с вами»,

Он делал поворот так ловко и так браво,

Как опытный солдат «равнение направо».

Молитвы каждый раз читал таким он тоном,

Как офицер приказ пред целым эскадроном.

За мессой весь приход, бывало, удивлялся.

В политике наш ксендз не хуже разбирался,

Чем в житиях святых. Когда же он, бывало,

За сбором уезжал, он дел имел немало

В уездом городе, и если там же, кстати,

Он письма получал, то никогда печати

~При людях не срывал.[4]

Прусско-немецкая евангелическая церковь во временно находившихся под властью Германии частях Польши была тоже тесно связана с империалистической монархической системой господства и политикой германизации.

Между прочим, в большинстве захваченных Пруссией областей Польши слово «поляк» было равнозначно слову «католик». Однако, насколько мне известно, по каким-то историческим причинам во входившей тогда в состав Австро-Венгрии Тешинской области на польско-чешской границе дело обстояло наоборот. Там – по обе стороны границы – «евангелик» означал «поляк», а «католик» – «чех».

В той части Польши, которая была временно захвачена Австрией, столь острых церковных противоречий не было, поскольку в монархическом государстве Габсбургов тон задавала римско-католическая церковь.

Политическое значение свидетельства о крещении

В областях, которые когда-то захватила Пруссия в результате трех разделов Польши, поселившиеся там немцы, включая многочисленное и почти исключительно состоявшее из немцев чиновничество, являлись протестантами и входили в состав какой-либо из действовавших там евангелических церквей.

В Варшаве, между прочим, тоже была евангелическая церковь, которая существует и по сей день. С ней мне пришлось иметь дело в 1936 году, когда родился мой старший сын Петер.

В Польше тогда все новорожденные заносились в церковный регистр. Регистрировалось крещение, и свидетельство о крещении одновременно играло роль свидетельства о рождении. Ни жена, ни я не имели, собственно, намерения крестить нашего первенца. Однако добрые друзья не советовали нам отказываться от имевшейся возможности получить при соответствующем уведомлении властей официальное свидетельство о рождении. Отказ от обряда крещения, сказали мне, может привести к тому, что польская разведка, особо натасканная на слежке за коммунистами, станет оказывать нам больше внимания, чем нам хотелось бы.

И мы обратились в находившуюся неподалеку от Саксонского парка в Варшаве церковь евангелическо-лютеранской общины с просьбой крестить нашего отпрыска. Это позволило нам также избежать того, что нашему сыну в течение всей его жизни пришлось бы обходиться без официального свидетельства о рождении. А это, несомненно, создало бы для него немалые трудности. В просьбе о крещении мы указали выбранное нами имя: Карл-Эрнст-Петер. Когда же мы после свершенного обряда крещения сына водой из Вислы получили свидетельство о крещении, то оказалось, что официальным именем сына теперь являлось польское Кароль Эрнест Петр. Поскольку это могло, в свою очередь, вызвать подозрение у властей фашистской Германии, то ради осторожности я решил перевести польское свидетельство о крещении на немецкий язык и заверил несколько экземпляров этого перевода в консульском отделе посольства Германии в Варшаве.

Между прочим, во время наших семейных поездок в народную Польшу наш сын Петер с любопытством, а иногда и с недоверием спрашивал, как могло случиться, что он родился в Варшаве, а живет теперь в Берлине и является немцем.

Вера в чудеса и религиозная истерия

Бедность и невежество широких масс и обусловленные этим взрывы религиозной истерии производили на меня во время шестилетнего пребывания в Варшаве потрясающее впечатление. Приведу лишь два примера, о которых тогда очень широко и отчасти в сенсационном духе писали польские газеты.

Одна старушка в Восточной Польше как-то стала утверждать, что во время работы в поле ей явилась божья матерь Мария, которая неожиданно спустилась с неба на облаке.

С громкими восклицаниями благодарности Марии за оказанную милость старая женщина бросилась в деревню, чтобы поведать там о свершившемся чуде. Жители деревни и местный ксендз в восторге побежали в поле, упали на колени и стали молиться. Но явление не повторилось. Лишь еще одна из женщин уверяла, что и ей было такое же явление. На следующий день на том же поле собрались не только жители этой деревни, но и крестьяне из других близлежащих деревень. Газеты стали публиковать сообщения о «чуде». Тогда на то поле устремились пешком и в повозках десятки тысяч людей. Они спали под открытым небом, чтобы не пропустить ожидавшееся в любой момент и якобы объявленное заранее явление святой девы. Они почти все время молились и пели гимны. Вскоре, как сообщали польские газеты, на том месте собралось сначала 50 тысяч, затем 60 тысяч и наконец 100 тысяч и более людей – женщин, мужчин, детей и стариков, бесчисленное множество больных и калек, надеявшихся получить исцеление от своих недугов.

Польское церковное руководство, по всей видимости, не хотело подтверждать «подлинность» этого «чудесного» события и отмежевалось от связанных с ним массовых сборищ людей. И поскольку о том, что видение было, утверждали лишь несколько экзальтированных женщин, люди в конце концов постепенно возвратились в родные места. А о том, скольким надеявшимся на чудесное исцеление больным пришлось поплатиться жизнью за такой взрыв религиозной истерии, ибо у них не хватило сил выдержать все эти мытарства, польские газеты тогда не писали.

В мою бытность в Варшаве там произошло и другое событие подобного рода. Я был, так сказать, его косвенным свидетелем. Как-то раз у меня имелись дела в центре города, но я не смог пробраться через образовавшуюся на улице толпу. Улица была буквально забита людьми. Многие стояли на коленях и молились, другие смотрели куда-то вверх. Толпа все прибывала. Чтобы не оказаться затертым в пришедшей в религиозный экстаз толпе, я выбрался из нее, а затем обходным путем добрался до нужного мне места. Тогда я решил, что это была какая-то процессия или что-нибудь подобное.

Между прочим, несколькими месяцами ранее в Кракове, где я с интересом наблюдал с тротуара какое-то шествие, мне сбили с головы шляпу и, угрожая неприятностями, заставили быстро убраться восвояси, поскольку я, не зная обычаев и нравов, не встал на колени, не обнажил голову, как это сделало большинство других прохожих.

На другой день после описанного мной небольшого происшествия в Варшаве в одной из газет я прочел отгадку. На той оживленной улице какой-то пожилой женщине вдруг показалось, что на стоявшей поблизости колокольне появилась святая Мария, которая ей приветливо улыбнулась и кивнула. Женщина тут же опустилась на колени и объявила о «чуде» всем, кто хотел и кто не хотел слышать это. Теперь и нескольким другим людям показалось, что они видят на колокольне божественное явление. Сотни людей на улице в мгновение ока оказались на коленях, через десять минут их стало уже несколько тысяч. Движение полностью прекратилось, а поспешившие сюда со всех сторон полицейские оказались не в силах что-либо предпринять. По сообщению газеты, потребовалось около трех часов для того, чтобы побудить людей встать, очистить улицу и восстановить нормальное движение.

«…А ЗАВТРА МЫ ЗАВОЮЕМ ВЕСЬ МИР» – ПУТЬ К КАТАСТРОФЕ

С передачей в январе 1933 года господствовавшими в Германии силами монополистического капитала и крупного землевладения государственной власти фашистам началась систематическая, целеустремленная, непосредственная подготовка второй мировой войны. Теперь это, конечно, виднее, чем в то время, когда приходилось сталкиваться с огромным количеством противоречивых сообщений и с целенаправленной дезинформацией. Тем большее значение приобретает тот факт, что в Германии существовала партия, которая открыто и ясно заявила немцам и всему миру: «Гитлер – это война!», «Тот, кто голосует за фашистскую партию, голосует за войну!» Этой партией была Коммунистическая партия Германии, которая хорошо понимала, что цель Гитлера означала путь к катастрофе войны, говорила народу правду, чистую правду, хотя большинство немцев, в том числе и противники Гитлера, не хотело ей верить.

Новые заправилы в Берлине не скрывали своих стратегических планов – насильственное присоединение Австрии и раздел Чехословакии, ликвидация и аннексия Польши, захват крупных областей Советского Союза, установление господства германского империализма в Европе и во всем мире.

Свой путь к катастрофе второй мировой войны гитлеровская Германия разделила на ряд этапов. На нервом этапе абсолютный приоритет отдавался кровавому подавлению любого проявления внутренней оппозиции, вооружению, созданию служащей агрессивным целям вымуштрованной и хорошо оснащенной армии. Офицерские и унтер-офицерские кадры, достаточные для миллионной армии, были подготовлены в рамках создания 100-тысячного войска во времена Веймарской республики. При этом, разумеется, оказались нарушенными все решающие положения Версальского договора. Но западные державы, в особенности Англия, даже помогали фашистской Германии достигнуть цели ее первого этапа – готовности к войне. Это делалось, например, путем заключения англо-германского морского соглашения в 1935 году и других соглашений, дававших гитлеровцам возможность безудержно вооружаться.

Еще до того, как была полностью достигнута первая цель, началась реализация мероприятий и второго этапа. Речь идет о военном захвате демилитаризованной Рейнской зоны, который осуществили в 1936 году. Это чувствительно затронуло интересы безопасности Франции. И именно поэтому такая операция оказалась весьма подходящей как проба, чтобы посмотреть, какой может быть реакция империалистических западных держав на более крупные военные акции гитлеровской Германии в будущем. Кроме нескольких словесных протестов реакция западных держав, и прежде всего Великобритании, была в основном такова, что они стали еще более уступчивыми, сделав заманчивые предложения все быстрее вооружавшемуся агрессору.

Затем последовала военная оккупация и «присоединение» Австрии. Потом – расчленение Чехословакии и включение части ее в состав фашистского рейха. Правительства Франции и Великобритании приняли чрезвычайно активное участие в организации капитуляции и расчленения буржуазной Чехословакии. Шантажируя свою союзницу, они фактически выдали ее гитлеровской Германии.

Диаметрально противоположной этой губительной линии была политика СССР, направленная на объединение и обеспечение единства действий всех государств и народов, заинтересованных в сохранении мира и отпоре агрессии.

Политика умиротворения и капитуляций, проводившаяся Великобританией и Францией, являлась прямой поддержкой агрессора. Крайне антисоветские империалистические силы этих стран хотели не пресечь стремление гитлеровской Германии к войне и захватам, а направить его на Восток, против Советского Союза.

Некоторые руководящие представители фашистского рейха, прежде всего военные, тогда еще оценивали первый и второй этапы пути ко второй мировой войне как чрезвычайно опасные. Решительное «нет» Великобритании и Франции вместе с другими подвергавшимися угрозе со стороны гитлеровского фашизма странами, к чему терпеливо, выдвигая множество различных конструктивных предложений, стремился Советский Союз, могло бы положить конец агрессивной политике фашистов, не доводя дело до мировой войны. Но империалистические западные державы и после мюнхенского сговора хотели, чтобы гитлеровская Германия развязала войну против Советского Союза. Они были готовы и на второй Мюнхен, на сей раз за счет своей союзницы – Польши. Однако Гитлер и его генералы уже не желали второго Мюнхена, они желали только войны, чтобы стереть Польшу с географической карты и включить ее в состав великогерманского фашистского рейха.

Исходя из опыта, приобретенного на первом этапе осуществления своей экспансионистской политики, Гитлер надеялся, что Великобритания и Франция примирятся с военным захватом Польши в надежде на скорое военное столкновение гитлеровской Германии с Советским Союзом. Но на «польском этапе» гитлеровский план уже не сработал. Германские империалисты задумали поначалу несколько изолированных войн с ограниченными целями. Но их жажда захватов намного превосходила их способность трезво оценивать развитие политической обстановки и реальное соотношение сил в мире. И в результате они получили то, что сам Гитлер в своей книге «Майн кампф» расценил как губительную, даже смертельную опасность для своего рейха, – мировую войну, которую Германии пришлось вести на два фронта. После более двенадцати лет ужасного фашистского террора эта война принесла фашистской Германии бесславный конец. Эпилогом стал судебный процесс над группой главных нацистских военных преступников, проведенный в Международном военном трибунале в Нюрнберге.

Антинародная роль режима Пилсудского

Правительство в Варшаве как до смерти Пилсудского, так и после нее не могло не знать о планах и намерениях фашистского правительства в Берлине. В конце концов, тираж книги Гитлера «Майн кампф» составлял миллионы экземпляров. К тому же буржуазная Польша издавна имела в Германии хорошие источники информации. Но ни Пилсудский, ни его коллега Бек совсем не хотели расхлебывать столь круто заваренную кашу. Кроме того, они чрезвычайно нереалистически оценивали собственные силы. И, наконец, даже когда у них не могло оставаться сомнений в том, что Польша избрана следующей жертвой фашистской агрессии, у них не хватило сил отказаться от своей антисоветской политики.

Уже 2 мая 1933 года, писал впоследствии французский посол в Варшаве Леон Ноэль в своей книге «Нападение Германии на Польшу», Пилсудский направил своего посланника в Берлине Высоцкого к Гитлеру, чтобы получить от него заверение, что «ни он сам, ни правительство рейха не намерены нанести какой-либо ущерб интересам Польши в вольном городе Данциге» (теперь Гданьск). Гитлер заверил польского посланника в своей любви к миру. В докладе Высоцкого своему правительству о беседе наряду с прочим говорилось: Гитлер заявил, что у него «нет никаких намерений изменить существующие договоры, и это он считает для себя обязательным; он не хочет, чтобы внешняя политика его правительства когда либо оказалась запятнанной кровью; это полностью противоречило бы его идеологии; он желает… улучшения германо-польских отношений». А в опубликованном коммюнике об этой беседе было сказано: «Рейхсканцлер подчеркнул твердое намерение правительства Германии определять свою позицию и действия строго в соответствии с существующими договорами. Рейхсканцлер выразил пожелание, чтобы обе стороны еще раз беспристрастно обсудили свои общие интересы».

Какая безграничная лживость политики фашизма! Но это явно произвело на Варшаву нужное Гитлеру впечатление.

17 мая 1933 года Гитлер сделал в рейхстаге заявление по внешнеполитическим вопросам. О восточной границе Германии, по вопросу, который больше всего интересовал Польшу, он заявил: «…никакое правительство Германии не пойдет по своей инициативе на нарушение согласованных обязательств (Версальского договора. – Авт.), которые нельзя ликвидировать, не заменив их лучшими!» Пилсудский и его министр иностранных дел клюнули на эту приманку. Они не хотели видеть, что своими показными миролюбивыми заверениями и жестами дружелюбия в отношении Польши Гитлер хотел лишь обеспечить себе спокойную обстановку на Востоке, обезопасить тылы для первых основополагающих этапов своей экспансионистской политики.

Тем временем Пилсудский и Бек назначили посланником в Берлине пользовавшегося их особым доверием господина Липского, личность во многих отношениях сомнительную. Он считался поклонником Гитлера, другом Геринга и докладывал в Варшаву прежде всего то, что там хотели слышать и что поэтому шло на пользу его собственной карьере. 26 января 1934 года Липский и министр иностранных дел гитлеровского правительства фон Нейрат подписали вызвавшее сенсацию соглашение, предусматривавшее отказ от применения силы в двусторонних отношениях, срок действия которого поначалу предусматривался на десять лет. Пилсудский и Бек считали, что нападение гитлеровской Германии не грозит им по крайней мере в течение указанных десяти лет. За этим последовало подписание 7 марта 1934 года «Протокола об экономическом мире» между Германией и Польшей. В октябре 1934 года миссии в Берлине и Варшаве были преобразованы в посольства. Одновременно начался поток визитов высокопоставленных нацистских заправил в Варшаву. Все эти господа, от Геббельса и Геринга до Риббентропа и ставшего впоследствии «генерал-губернатором Польши» Франка, фигурировали позднее в качестве обвиняемых на Нюрнбергском процессе военных преступников. Геббельс, правда, лично на процессе не присутствовал – в конце войны он покончил с собой, но это не помешало тому, что его фамилия и преступления часто назывались на процессе в Нюрнберге. Всех их я видел в Варшаве тридцатых годов в непосредственной близости.

Геринг имел личное поручение Гитлера с особым вниманием следить за развитием германо-польских отношений. Не реже одного раза в год он приезжал в Польшу на охоту. Эти поездки Геринг всегда использовал для того, чтобы усыпить бдительность правительства Польши. Как пишет Ноэль, в январе 1935 года Геринг, например, на охоте в Беловежской пуще говорил заместителю статс-секретаря МИД Польши графу Шембеку о том, что Германии нужна сильная Польша, чтобы создать прочный заслон против СССР. Польша, говорил Геринг, является связующим звеном между Черным и Балтийским морями, и для Польши откроются в будущем широкие возможности на Украине.

Конечно, всю эту информацию и другие сведения, которые нам удавалось получить, мы передавали нашим советским друзьям в Москву, ибо их, безусловно, не могло не интересовать, сколь беззастенчиво уже говорилось о разделе обширных районов Советского Союза.

Во время упомянутой выше охоты Геринг говорил без обиняков. «В этой связи, – пишет Ноэль, – он сказал, что Украина должна войти в зону влияния Польши, а северо-западная Россия – Германии».

В ходе этого визита в Польшу Геринг в беседе с Пилсудским поднял вопрос о «совместном польско-германском походе на Россию, подчеркнув выгоды, которые могла бы получить Польша на Украине в результате подобной акции». Как следует из сделанной графом Шембеком записи этой беседы, Пилсудский в ответ заметил, что он не может долгое время стоять с примкнутым штыком на столь протяженной границе, какой является граница между Польшей и Россией.

По мнению Пилсудского, предложение о совместном военном нападении на Советский Союз шло, стало быть, слишком далеко. По-видимому, он представлял себе, что значило бы для Польши ее превращение в соучастника гитлеровской Германии и поставщика пушечного мяса для ее агрессии против Советского Союза. Но ввиду постоянных дружественных заверений со стороны правительства Гитлера тогдашнее польское правительство, которое после смерти Пилсудского в мае 1935 года стал представлять, и не только в области внешней политики, авантюрист полковник Бек, убаюкивало себя тем, что безопасность страны обеспечена. Своими многими политическими действиями оно поддерживало усилия правительства Гитлера, направленные на то, чтобы любой ценой сорвать достижение договоренности о создании действенной системы европейской безопасности с должными гарантиями против военной агрессии. И дело при этом не ограничивалось только дипломатическим маневрированием.

Заправилы фашистской Германии в польской столице

Одним из самых отвратительных типов среди нацистских заправил, которые в те годы наносили в Варшаву визиты и которых я наблюдал в непосредственной близости, был, несомненно, Герман Геринг. К тому времени он стал одним из самых влиятельных фашистских представителей германского империализма. Жестокость и моральная беспринципность сочетались у него с поистине безудержным стремлением к обогащению и развращенностью. В качестве сопровождающего он привез с собой генерала по имени Мильх, который как своим богатством, так и генеральским чином был обязан Герингу. К этому генералу Мильху, между прочим, относилось известное изречение Геринга, которое он повторял и стремился претворять в жизнь до самого конца «третьего рейха»: «Кто еврей, а кто – нет, решаю я!» Мильх, сотоварищ Геринга со времен первой мировой войны, являлся в соответствии с фашистской расовой теорией, жертвами которой стали многие миллионы мужчин, женщин и детей еврейской национальности, «полуевреем», и другие нацистские заправилы не раз хотели его расстрелять. Таким образом, он находился в абсолютной зависимости от Геринга.

В поездках Геринга Мильх, по-собачьи ему преданный, обычно сопровождал его. Он обладал также незаурядной способностью удовлетворять жажду Геринга к обогащению и коррупции, устраивать для него различные грязные сделки.

Таким же был и адъютант Геринга Боденшатц.

Тогдашний советник-посланник посольства Германии в Варшаве фон Шелиа, который, будучи отпрыском старинного дворянского рода, несколько свысока относился к семье посла фон Мольтке, принадлежавшей, как он считал, к чиновному дворянству, имел в Берлине отличные связи с крупными промышленниками и консервативными политическими руководящими кругами. Как-то раз он вернулся в Варшаву из Берлина, где провел несколько дней, буквально кипя от гнева. Он позвонил товарищу Гернштадту и договорился о встрече с ним – ему хотелось излить кому-то свою душу, не подвергая себя опасности. Дело в том, что в Берлине он наряду с прочим «из абсолютно надежного источника» узнал о том, какими методами второй по положению человек в нацистской Германии «организует» себе подарки.

Незадолго до дня рождения Геринга, рассказал фон Шелиа, генерал Мильх или адъютант Боденшатц регулярно обзванивали по телефону промышленных и финансовых магнатов, владельцев концернов, банкиров и других людей подобного калибра и говорили им в сугубо личном порядке, под большим секретом примерно следующее: «Я знаю, дорогой X, что вы уже давно подумываете о том, что бы такое подарить нашему глубокоуважаемому Герману Герингу к его предстоящему дню рождения. Мне хотелось бы несколько облегчить вам муки выбора, поскольку я могу точно сказать, чем вы могли бы действительно порадовать господина премьер-министра (или господина генерал-полковника, или господина генерал-фельдмаршала)». Затем следовали конкретные предложения насчет дорогих ковров, драгоценных украшений, еще более дорогих картин старых мастеров и вплоть до небольших охотничьих замков или морских яхт. И поскольку этим получившим столь «деликатный» намек людям в свою очередь была крайне необходима доброжелательная поддержка Геринга в осуществлении их зачастую нечистоплотных сделок – ведь от него многое зависело, – дорогой новорожденный получал морскую яхту, охотничий замок, собрание картин кисти старых мастеров и тому подобное. Ведь, в конце концов, речь шла о сделке таких масштабов, что они вполне оправдывали дополнительные расходы на упомянутые подарки. Но когда эти господа оставались одни в собственном кругу, они нередко без всяких околичностей обменивались своими весьма нелестными оценками поведения господина Геринга, который без их активной поддержки никогда не добился бы таких высоких чинов и положения, а теперь несколько перегибал, выкачивая у своих покровителей денежки.

Мне уже не раз, когда я работал репортером в Бреслау, доводилось видеть Геринга на крупных фашистских сборищах. Здесь же, в Варшаве, я впервые увидел его совсем близко – он пригласил аккредитованных в Варшаве представителей немецких газет на «пресс-конференцию», которая состоялась в просторном рабочем кабинете посла фон Мольтке.

Это была довольно странная пресс-конференция, такой я еще не видел. Геринг красовался на видном месте, у большого черного рояля. Для корреспондентов в кабинете поставили несколько рядов стульев. Когда корреспонденты собрались в назначенное время, их глазам представилась следующая картина: опершись левым локтем на крышку рояля, Геринг водил самопишущей ручкой по каким-то лежавшим перед ним бумагам. При этом он стоял, повернувшись своим необъятным задом к рядам стульев, где сидели около 15 корреспондентов и некоторые сотрудники посольства. Рядом с Герингом находился Мильх в подобострастной позе покорного слуги и каждый раз, когда Геринг делал какое-нибудь замечание, вытягивался в струнку со словами: «Так точно, будет сделано, господин премьер-министр!» Ни журналисты, ни другие участники «пресс-конференции» не были удостоены обоими ни словом, ни взглядом.

Через некоторое время я понял, что Геринг редактировал текст коммюнике о своем посещении Кракова, где он в качестве представителя фашистской Германии участвовал в похоронах Пилсудского в костеле на Вавеле. Геринг непрерывно давал Мильху указания, как следует улучшить или дополнить текст. Например: «Мильх! Здесь написано: «Граждане Кракова, собравшиеся у гостиницы, приветствовали Германа Геринга». Это слишком неуклюже! Лучше скажем так: «Многочисленная толпа людей, которая в течение нескольких часов терпеливо ждала у гостиницы Кракова появления Германа Геринга на балконе, встретила его восторженной овацией».

В таком духе это продолжалось около получаса. Геринг оставался все в той же позе, и для вызванных на пресс-конференцию людей не оставалось ничего иного, как любоваться его толстым задом. Наконец Геринг выпрямился, обернулся к присутствовавшим и заявил: «Собственно, мне больше нечего сказать вам. Вы получите текст коммюнике, и вам следует передать его в свои редакции. Но вы не должны ничего менять в тексте. Мне же нужно немедленно ехать. Хайль Гитлер!» Нацистские корреспонденты, обожавшие Геринга, на сей раз открыто выражали свое возмущение столь недостойным его поведением. Этот факт широко обсуждался.

Боевой пост на важном политическом участке

Польша играла важную роль в антисоветской политике империалистических держав. Она являлась одним из главных элементов их «санитарного кордона» в целях изоляции и военного окружения Советского Союза. В ходе уже начатой непосредственной подготовки новой большой войны она кроме всего прочего стала страной, в которой сталкивались многие затрагивавшие вопросы воины и мира течения, велись политические интриги и маневры, касающиеся европейской политики тех лет, хотя, конечно, главные решения принимались не здесь.

Варшава превратилась в важный участок политической борьбы и наблюдательный пункт. Отсюда можно было лучше следить за рядом процессов, прежде всего закулисных, чем в ряде других столиц Европы, которые имели значительно больший политический вес. В Варшаве, например, нам удавалось выяснить не только многое из того, что польский режим предпринимал или намеревался предпринять по важнейшим текущим вопросам. Здесь можно было также немало узнать, подтверждая установленное фактами, о том, что задумывалось в Берлине и как к этому относились Лондон и Париж. Посольства гитлеровской Германии, Франции и Великобритании получали от своих правительств или от друзей в министерствах иностранных дел подробную информацию по отдельным проблемам и сведения о тех или иных шагах и маневрах. Ведь какое-либо неуместное суждение, обусловленное неосведомленностью о том, что происходит за кулисами, и высказанное в дипломатических кругах Варшавы в столь напряженной предвоенной обстановке, могло иметь весьма неприятные политические последствия.

Поэтому моя деятельность в качестве сотрудника посольства Германии в Варшаве, то есть в сфере гитлеровского министерства иностранных дел, являлась в тех условиях ценным дополнительным источником информации для нашей небольшой антифашистской подпольной группы. Нашу политическую работу, нашу разведывательную деятельность мы строили на основе хорошо продуманного разделения задач, таким образом, чтобы обеспечить максимальную полноту и надежность получаемых сведений и их анализа, подкрепленных, насколько возможно, соответствующими документами, и должную личную безопасность всех участвовавших в этой работе товарищей. В течение многих лет такой работы в Варшаве у нас не было провалов. Мы совершенно не пользовались радиопередатчиком – тогда подпольная радиосвязь легко обнаруживалась средствами радиоперехвата служб контрразведки, в результате чего многие антифашисты-подпольщики оказались в руках гестапо. У нас существовали другие возможности регулярной передачи в Москву полученных сведений, связанные со значительно меньшим риском.

После 1945 года были опубликованы документы различных правительств, в которых раскрывалась предыстория второй мировой войны и которые содержали строго секретные в свое время записи и информацию о закулисных переговорах и достигнутых договоренностях. Я, конечно, с особенно большим интересом читал указанные публикации, поскольку некоторые из этих документов проходили и через мои руки в Варшаве. Среди них наряду с другими были записи секретных переговоров, которые в течение ряда предвоенных лет вплоть до нападения гитлеровской Германии на Польшу вели правительства Великобритании и Германии. Речь шла, по сути дела, о широком империалистическом переделе сфер влияния и «интересов», о действиях, направленных против Советского Союза. И это происходило даже в то время, когда Лондон под давлением общественного мнения официально, хотя, разумеется, лишь для вида, вел с Советским Союзом переговоры о совместных военных мерах по предотвращению исходившей от гитлеровской Германии угрозы агрессии. Британское правительство, конечно, и не подозревало, что Советский Союз хорошо знал о происходившем за кулисами в Лондоне.

«Великодушие», проявлявшееся представителями британского империализма в секретных переговорах с Гитлером в отношении, например, Украины и Прибалтики, которые без зазрения совести предлагались гитлеровской Германии, выглядит сегодня вроде даже смешным. Но тогда правительство Великобритании стремилось убедить фашистскую верхушку в Берлине в том, что Лондон считал бы военное нападение гитлеровской Германии на Советский Союз с целью лишить его Украины, Прибалтики и других частей страны законным и весьма желательным. И в то время это имело чрезвычайно важное значение.

Информировать Советский Союз о том, какие интриги плелись за ширмой официальной политики правительств против дела мира и против первой страны социализма, являлось почетным долгом нашей маленькой группы борцов-антифашистов, как и множества других патриотов и интернационалистов. И я испытываю чувство большого удовлетворения в связи с тем, что добытыми нами сведениями, которые всегда были достоверными, мы внесли наш, хотя, конечно, и небольшой, вклад в борьбу миллионов поборников мира против преступного гитлеровского фашизма.

Мюнхенский сговор – прелюдия ко второй мировой войне

В мою задачу не входит излагать предысторию, ход и итоги позорной мюнхенской конференции, результатом которой явились раздел и ликвидация Чехословакии и которая послужила не укреплению мира, а лишь приблизила вторую мировую воину. Эта тема в литературе затрагивалась уже неоднократно. Всесторонне раскрыто поведение буржуазного правительства Чехословакии и поведение империалистических западных держав, которые за сущую безделицу продали гитлеровскому фашизму своего союзника.

В тогдашней кризисной обстановке, явившейся прелюдией ко второй мировой войне, лишь Советский Союз из связанных с Чехословакией договорами о взаимной помощи государств был готов выполнить по отношению к ней все свои обязательства и сделать даже больше того. Как известно, по предложению правительства Чехословакии оказание обещанной Советским Союзом военной помощи в случае агрессии было ограничено оговоркой, что эта помощь будет предоставлена лишь при условии одновременного оказания военной помощи и Францией. Когда оказалось, что правительство Франции предпочло выполнению своего союзнического долга капитуляцию перед гитлеровским фашизмом, Советский Союз заявил о своей готовности оказать Чехословакии военную помощь даже без участия Франции при условии, что правительство в Праге обратится к Советскому Союзу с просьбой о такой помощи и Чехословакия сама окажет сопротивление агрессору.

С нашего «наблюдательного поста» в Варшаве, естественно, особенно хорошо были видны те аспекты трагических мюнхенских событий, которые прямо или косвенно имели отношение к действиям тогдашнего польского правительства. Правительство Польши, которое представлял полковник Бек, крайне недооценивало размах экспансионизма фашистского германского империализма, что сопровождалось самоубийственной переоценкой собственных сил и своей роли на международной арене. И на решающем этапе подготовки фашистской Германией второй мировой войны Бек сделал все, что мог, чтобы сорвать создание системы коллективной безопасности в Европе, то есть создание реальных предпосылок для обуздания агрессора. Без активного и, конечно, равноправного участия Советского Союза создание такой системы было бы невозможно. Но даже в тех редких случаях, когда западные державы проявляли готовность учитывать это, правительство в Варшаве выступало с возражениями, что, понятно, вызывало у Гитлера лишь одобрение. Польша категорически отказывалась от участия в договорной системе коллективной безопасности с участием Советского Союза.

Когда в самый разгар чехословацкого кризиса Советский Союз заверил находившуюся под угрозой со стороны гитлеровской Германии Чехословакию в своей решимости выполнить договорные обязательства, правительство в Варшаве заявило даже о том, что оно будет силой оружия противодействовать любой попытке Советского Союза оказать Чехословакии военную помощь. Тем самым оно, разумеется, лило воду на мельницу фашистов, а также французских и английских капитулянтов.

Еще в марте 1936 года, когда войска Гитлера заняли демилитаризованную Рейнскую зону, Варшава уведомила Париж, что Польша готова принять участие в совместных военных мерах против этого нарушения Версальского договора. И когда Франция ничего не сделала для обеспечения собственных интересов, Варшава, естественно, была чрезвычайно обеспокоена. Теперь она стала еще больше ориентироваться на сепаратную сделку с Гитлером. Затем в 1938 году части нацистского вермахта вступили в Вену. Было объявлено о «присоединении» Австрии к «третьей империи». Население Польши охватила тревога. Но полковник Бек, который за несколько недель до того побывал у Гитлера и получил от него успокоительные заверения, считал, что экспансионистские устремления фашистской Германии будут направлены не на восток, а на юг. Бек был настолько убежден в искренности «дружественных заверений» Гитлера в отношении Польши, что он не только остался на своих антисоветских позициях, но и выступил против интересов Франции, оказав гитлеровскому фашизму активную политическую и дипломатическую поддержку в подготовке раздела Чехословакии. В конце концов он даже добился того, что при разделе добычи к Польше была присоединена важная в экономическом и транспортном отношении часть Чехословакии. Между прочим, аналогичную политику проводила и тогдашняя фашистская Венгрия.

В целях подготовки к участию в разделе добычи Бек в январе 1938 года поставил в варшавском сейме вопрос о польском национальном меньшинстве в чехословацкой Тешинской области, побудив его представителей в пражском парламенте выдвинуть требование автономии, которое являлось почти идентичным притязаниям судетских немцев из «пятой колонны» гитлеровского рейха. Эти акции варшавского режима были уже серьезной прямой поддержкой политики фашистского германского империализма, направленной на ликвидацию Чехословакии.

В течение какого-то времени Бек даже надеялся, что в качестве награды за свою активную поддержку Гитлера в деле ликвидации Чехословакии он кроме Тешинской области получит согласие фюрера на нечто вроде присоединения к Польше Словакии на основе федерации. В Варшаве устроили пресс-конференцию, на которой словакам рекомендовалось требовать не только автономию, но и полную независимость от Праги.

Оказавшись под совместным давлением и подвергаясь шантажу со стороны фашистской Германии, Великобритании и Франции, Прага в конечном итоге была вынуждена отдать гитлеровцам судетские области. Но позорный мюнхенский диктат шел еще дальше. Бек, по согласованию с Гитлером, в направленной правительству в Праге ноте впервые выдвинул официальное требование передачи Польше Тешинской области вместе с железнодорожным узлом Богумин.

Гитлер дал согласие на оккупацию Польшей Тешинской Силезии вместе с чехословацким железнодорожным узлом Богумин, во-первых, потому, что ему еще был нужен варшавский режим Бека, во-вторых, потому, что он был уверен: Варшаве недолго предстоит тешиться своими новоприобретениями. К планам Бека в отношении Словакии Гитлер всегда относился отрицательно, поскольку как раз на польско-словацкую границу были нацелены клещи его агрессии на юге.

Поначалу Прага отказывалась удовлетворить требование Польши, заявив о своей готовности к переговорам лишь после вмешательства Великобритании и Франции. Но вот правительству ЧСР был предъявлен ультиматум с требованием «принять до 12 часов дня субботы, 1 октября, территориальные претензии Польши в их совокупности». Тем временем в Варшаве была начата шумная кампания по «вербовке добровольцев» с целью насильственного «освобождения» чехословацкой области, на которую претендовала Польша. Под давлением своих империалистических союзников Праге пришлось капитулировать и здесь.

2 октября 1938 года польские войска вступили в Тешинскую область и в Богумин. 1 октября 1938 года началась оккупация частями гитлеровского вермахта определенных в Мюнхене районов Чехословакии. Порядок передвижения войск фашистской Германии и Польши был согласован между генеральными штабами вооруженных сил обеих стран. Незадолго до того Гитлер выступил во Дворце спорта в Берлине с заверениями: «Это последнее территориальное требование, которое я выдвигаю в Европе… Я… повторяю здесь еще раз, что, если эта проблема будет решена, у Германии больше не будет территориальных проблем в Европе».

На случай реализации выдвинутых Гитлером требований передела колоний Бек предусмотрительно выдвинул также и польские требования. О будущем Польши крупных помещиков и капиталистов, казалось, позаботились основательно. Но в действительности все получилось совсем иначе.

Подкрепление в подпольной антифашистской борьбе

Примерно в 1938 году наша небольшая варшавская группа сопротивления была усилена упоминавшимся уже дипломатом германского посольства в Варшаве Рудольфом фон Шелиа, у которого имелось немало отличных связей. Шелиа не являлся коммунистом, скорее это был консерватор. Но он был немецким патриотом, хорошо понимавшим, что Гитлер может ввергнуть народ Германии в катастрофу второй мировой войны, которая приведет страну к гибели. Он был убежден в том, что устранить нависшую над Германией смертельную опасность можно лишь путем ликвидации гитлеровского режима, который он ненавидел всей душой. Поэтому он принял решение вступить в борьбу против Гитлера. Вести работу на Советский Союз он не мог – это, видимо, превысило бы его готовность сотрудничать с нами в борьбе против Гитлера. Поэтому мы считали, что не следовало говорить ему что-либо об этой стороне нашей подпольной деятельности. Он считал, что мы работали на Великобританию, и мы не стали разубеждать его.

В неспокойной обстановке угрожающе близкой войны Шелиа оказался просто неоценимым для нашей подпольной деятельности. По соображениям безопасности мы решили, что с ним будет поддерживать связь только Гернштадт. Шелиа не имел никакого опыта нелегальной работы. Считая, что он принадлежит к правящему классу, Шелиа чрезвычайно наивно относился к грозившей ему опасности и был крайне неосторожен в беседах. О моей подпольной деятельности, а также о работе Ильзы Штёбе он ничего не знал. Лишь когда товарищу Гернштадту, который не мог вернуться в гитлеровскую Германию, пришлось незадолго до начала войны покинуть Польшу, связь с Шелиа была передана Ильзе Штёбе, о чем ему сообщили еще в Варшаве.

Как уже упоминалось, когда я был принят на работу в отдел торговой политики посольства фашистской Германии в Варшаве, мы приняли ряд мер. Все они были направлены на то, чтобы использовать чрезвычайно благоприятную обстановку для получения максимума важных сведений и в то же время обеспечить всем участвовавшим в нашей работе товарищам и другим антифашистам наибольшую в условиях того времени безопасность. Эти мероприятия касались также и наших квартир в Варшаве.

Поэтому у членов нашей небольшой подпольной группы в Варшаве вызвали большую тревогу полученные в конце 1937 г. сведения о соглашении между Германией и Польшей, которое держалось в тайне и которым предусматривалось сотрудничество органов полиции обеих стран в «борьбе с коммунизмом».

Смена жилья. Наша конспиративная деятельность

Прибыв в столицу Польши, я поначалу поселился в меблированной комнате на улице Кругжа. Потом Гернштадт и я перебрались в новый дом на площади Збавичела. Мы считали, что наши тесные контакты не будут привлекать там к себе особого внимания.

Между прочим, поселившись там, я впервые в жизни позволил себе роскошь пользоваться услугами экономки. Мария, пятидесятишестилетняя полячка из деревни, была очень трудолюбива и, кроме того, превосходно готовила. У нее я научился готовить старопольский бигос – национальное блюдо из кислой капусты с тремя-четырьмя видами мяса, которому польский поэт Адам Мицкевич в своей поэме «Пан Тадеуш» посвятил несколько вдохновенных строк. В квартирках этого нового дома имелись малюсенькие кухоньки, в которых были сооружены еще более миниатюрные каморки с откидной постелью для прислуги. Когда мы договаривались с Марией о ее работе у меня, а я сказал ей, что буду платить немного больше обычного тогда в Варшаве жалованья прислуги «с питанием и жильем», она выразила единственное пожелание: каждый день рано утром отлучаться в церковь к утренней службе. Я, разумеется, не возражал. Что касается ведения хозяйства, то я предоставил ей полную свободу – о ведении домашнего хозяйства я тогда все равно не имел ни малейшего представления. Все шло наилучшим образом. Только иногда мне казалось, что она хотела, чтобы я стал борцом-тяжеловесом, и поэтому кормила меня до отвала.

Когда я женился и привез в Варшаву жену Шарлотту, у нее почти каждый день возникали стычки с Марией, которая ожесточенно защищала свою самостоятельность и свою кухню. А Шарлотта, которая оказалась в Варшаве лишенной возможности работать по профессии – фармакологом, естественно, испытывала потребность хотя бы заниматься домашним хозяйством. К этому добавлялись языковые трудности, приводившие иногда к забавным недоразумениям, хотя Шарлотта старательно учила польский язык.

Как-то раз, когда я пришел домой к обеду, в кухне шел громкий спор. Мария с крайним возмущением кричала: «Пан Кегель это не ест!» А Шарлотта так же громко отвечала ей: «Пан Кегель это ест!» И опять следовало громогласное утверждение Марии: «Пан Кегель это не ест!», а Шарлотта с предельной решительностью возражала: «Пан Кегель это ест!» Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы разобраться, в чем, собственно, дело. Вскоре по взаимному согласию мы расстались с Марией: для домашней хозяйки и экономки наша квартирка оказалась слишком тесна.

Через некоторое время мы с Гернштадтом поняли, что, если мы будем жить в одном доме, хотя и на разных этажах, это может навлечь опасность на нашу подпольную группу сопротивления. Гернштадта знали в посольстве фашистской Германии. Его время от времени посещал Шелиа. Ко мне домой также все чаще стали заходить сотрудники посольства и их жены. Поддержание таких личных контактов имело чрезвычайно важное значение для нашей политической работы. Кроме того, к тому времени между германским фашизмом и не менее враждебным к коммунизму режимом Пилсудского и их разведками установились весьма доверительные отношения.

При всех преимуществах, которые давало нам то, что мы с Гернштадтом жили в одном доме, следовало учитывать, что этот факт может вызвать подозрение у кого-нибудь. И мы решили прекратить эту «совместную жизнь» и переселиться на восточный берег разделявшей Варшаву Вислы в расположенные недалеко друг от друга, но все же отделенные несколькими улицами дома в районе Саска Кемпа.

Время подтвердило правильность такого решения. Мы с Гернштадтом также решили не звонить друг другу по телефону, поскольку нас могли подслушивать. Когда же я получал важные сведения или документы, представлявшие интерес для нашей политической работы, я перед обеденным перерывом, который длился два часа, звонил домой жене, чтобы обсудить с ней меню предстоявшего обеда. И если я называл ей какое-то определенное блюдо или сорт вина, она отправлялась поболтать с Ильзой Штёбе. В результате я после обеда или на другой день «совершенно случайно» встречался у той на квартире или где-нибудь в другом месте с Гернштадтом, с которым и обсуждал необходимые вопросы. Опять же по соображениям безопасности мы всегда обращались друг к другу на «вы», чтобы дружеское обращение на «ты» не привлекло случайно чье-нибудь внимание. Эта привычка оказалась столь живучей, что, когда мы после войны 20 июня 1945 года вновь встретились в Бисдорфе под Берлином, мы невольно заговорили друг с другом на «вы».

Во всяком случае, наша система связи в Варшаве была организована так, что мы могли встретиться друг с другом очень быстро и незаметно. Для получения информации из посольства фашистской Германии, которое в этом отношении оказалось чрезвычайно богатым источником, мы установили следующее разделение труда: Гернштадт работал с Шелиа, а также концентрировал свое внимание на после, я поддерживал контакты с другими сотрудниками посольства, через руки которых в конечном итоге проходили все важнейшие документы. И когда Гернштадт в той или иной беседе узнавал что-нибудь особенно интересное, мне удавалось получать в посольстве доступ к соответствующим официальным документам. Ильза Штёбе наряду с выполнением других заданий работала тогда со скучавшими порой и искавшими собеседниц женами дипломатов. В этих целях она нередко использовала мероприятия женской фашистской организации. И здесь тоже мы часто получали интересные сведения, которые я затем уточнял и дополнял в посольстве. Пригодилось и мое умение играть в теннис, благодаря чему я сумел завоевать симпатии кое у кого из молодых дипломатов, у помощников военного атташе, а также у некоторых молодых женщин из посольства. Иногда партнер для игры в теннис оказывался нужен самому послу, военному атташе или его помощнику, капитану, а позднее майору Кинцелю, который был особенно интересным собеседником. И тут мои услуги игрока в теннис оказывались весьма полезными.

Война приближается

Но вернемся к событиям второй половины 1938 года. Миллионы людей в Великобритании и во Франции восприняли мюнхенский диктат как мирное деяние. Но другие миллионы людей там были встревожены изменой, которую их правительства совершили в отношении своего союзника. Чтобы не вступать в борьбу, его выдали превосходившему его силами врагу в надежде, что в обозримом будущем тень войны не будет угрожать Великобритании и Франции.

Последовавшее вскоре грубое нарушение гитлеровской Германией мюнхенского соглашения побудило многих людей в Великобритании и Франции к более реальной оценке обстановки. К тому же германские фашисты непрерывно ускоряли свои военные приготовления. Несмотря на то что в Великобритании и во Франции осуществлялись некоторые программы вооружения, военное превосходство Германии продолжало быстро возрастать. Некоторые английские и французские политические деятели уже высказывали опасения, что гитлеровская Германия может направить свою агрессию и на запад. А после Мюнхена условия, в которых пришлось бы вести войну против гитлеровской Германии, значительно ухудшились по сравнению с обстановкой, когда существовала суверенная союзная Чехословакия, являвшаяся важным военным, экономическим и политическим фактором в Европе.

Даже такой закоренелый враг Советского Союза, как Черчилль, понимал, что политика умиротворения германского фашистского агрессора являлась самоубийством. Успешно противодействовать опасности, грозившей также и Великобритании, без тесного взаимодействия с Советским Союзом было уже невозможно. Но, если не принимать во внимание некоторые рассчитанные на обман народов маневры, официальная политика Великобритании и Франции пока все еще определялась мюнхенской сделкой. Эту политику начали пересматривать, и то весьма нерешительно, лишь когда гитлеровская Германия стала рассматривать мюнхенское соглашение как клочок бумаги, с помощью которого она достигла своей цели и который больше был не нужен. Военная оккупация Праги и ряда других районов раздробленной Чехословакии, превращение этой части страны в марте 1939 года в «протекторат», в «подопечную область третьей империи» явились для французского и британского партнеров по соглашению с гитлеровской Германией тяжелым ударом. В Пражском Граде теперь хозяйничал германо-фашистский «имперский протектор» этих территорий. Словакия была превращена в марионеточное фашистское государство.

Лживость миролюбивых заверений гитлеровской Германии хорошо понимали и в широких кругах населения Польши. За несколько дней до Мюнхена Гитлер и его министр иностранных дел Риббентроп встретились в Берхтесгадене с польским послом Липским. В беседе с ним наряду с прочим были обсуждены детали расчленения Чехословакии. Гитлер уже в этой беседе дал понять, что после «урегулирования чехословацкой проблемы» можно будет приступить к «окончательному определению границы между Германией и Польшей», а также к решению вопроса о коммуникациях между рейхом и Восточной Пруссией. Через несколько недель после Мюнхена Риббентроп стал говорить с Липским более прямо, хотя и воздерживаясь пока от ультимативного тона. Вольный город Данциг, заявил он, должен вновь войти в состав рейха. Через экстерриториальный «польский коридор» он будет связан с рейхом автострадой и железной дорогой, которые следует построить. Польша должна стать членом «антикоминтерновского пакта».

Поначалу членами этого заключенного в 1936 году пакта являлись гитлеровская Германия и Япония. Он был направлен прежде всего против Советского Союза, но означал также и установление военно-политического союза между гитлеровской Германией и Японией с целью насильственного передела мира. Таким образом, он был обращен также против Великобритании, Франции, США. В 1937 году к «антикоминтерновскому пакту» присоединилась Италия, которая захватила Эфиопию, развернула борьбу против Испанской республики и готовилась к военному захвату и ликвидации Албании. «Антикоминтерновский пакт» облегчил Японии военное нападение на Китай, а позднее – на США. И вот теперь по требованию Гитлера в этот фашистский клуб агрессоров должна была вступить Польша, окончательно отказавшись от союза с Францией и Великобританией и став сателлитом гитлеровской Германии. И тогда оставалось бы не так уж много, чтобы Польша стала «протекторатом» фашистской Германии.

Посол Липский сразу же выехал в Варшаву для доклада своему министру иностранных дел. Тайное стало явным. Польше была уготована судьба жертвы экспансионистской политики германского империализма. И времени у нее уже почти не оставалось.

О проблемах «Вольного города Данцига» и «польского коридора»

Гданьск – старинный город, расположенный близ впадения Вислы в Балтийское море. Эта река течет с юга Польши в Балтийское море по землям, населенным исключительно поляками. В 1793 году в результате второго раздела Польши Пруссия овладела устьем Вислы и Гданьском, который был назван ею Данцигом. Поэтому было бы вполне естественно после первой мировой войны вернуть устье Вислы и Гданьск (Данциг), которые по географическим, экономическим и военным причинам имели для Польши жизненно важное значение, возродившемуся польскому государству.

Но страны – победительницы в первой мировой войне решили, что он получит статус вольного города под управлением Лиги Наций. Польше предоставлялся в нем ряд особых прав: право пользования портом и участия в его управлении, таможенный суверенитет, управление железной дорогой, собственная почта, право представлять интересы Данцига на международной арене, ограниченное военное присутствие и некоторые другие.

В 1932 году Данциг оказался под властью нацистской партии, которая превратила вольный город в политический и военный плацдарм для реваншистской войны германского империализма против Польши. Лига Наций и ее верховный комиссар в городе оказались бессильными.

Рядом с Данцигом буржуазная Польша начала строить чисто польский порт Гдыню с собственным судостроением и военными фортификационными сооружениями. Незадолго до нападения гитлеровской Германии вступила в строй железная дорога, связавшая Гдыню с промышленной польской Верхней Силезией. Но устье Вислы с Данцигом по-прежнему оставались для Польши угрозой.

И в самом деле, первые орудийные выстрелы второй мировой войны были сделаны в Данциге – с линкора фашистской Германии. «Шлезвиг-Гольштейн» – так назывался этот линкор, который находился в бухте Данцига, куда он пришел с согласия польского правительства с «дружественным визитом» и задержался там под каким-то предлогом. 1 сентября 1939 года, незадолго до воздушного нападения и широкого наступления по всему фронту, он открыл огонь по польским фортификационным сооружениям и их небольшому защищавшемуся гарнизону.

В конце проигранной ими второй мировой войны фашисты объявили Данциг крепостью, и в ходе военных действий, а также в результате осуществлявшейся Гитлером политики «сожженной земли» он оказался почти полностью разрушен. Немецкое население города было насильственно эвакуировано частями вермахта и фашистского военно-морского флота. На его месте осталась безжизненная груда развалин. Социалистическая Польша ценой больших жертв восстановила Гданьск и заселила его. Там теперь больше нет проблемы национальных меньшинств.

«Польским коридором» называлась не очень широкая полоса, связывавшая основную территорию Польши с устьем Вислы и узким участком польского побережья Балтийского моря. Железная дорога между Берлином и Восточной Пруссией проходила, например, по польской территории, что использовалось тогдашними немецкими реваншистами, которыми являлись не только фашисты, для организации различных провокаций и для того, чтобы держать «открытыми» пограничные вопросы. При этом вопросы железнодорожного сообщения с Восточной Пруссией были урегулированы польской стороной на чрезвычайно льготных для Германии условиях. Это сообщение функционировало безотказно. Транзитных виз не требовалось. Неограниченный суверенитет в «коридоре» был для Польши жизненно важным вопросом доступа к Балтийскому морю. Заявления империалистической Германии, делавшиеся в течение мирного периода между двумя мировыми войнами, насчет того, что вопрос о ее восточных границах остается открытым, преследовали те же цели, как и нынешние заявления о том, что «немецкий вопрос» остается открытым, как и чрезвычайно опасные для мира на земле утверждения о мнимом существовании Германии в границах 1937 года. И тогда это была отнюдь не забава экстремистских группировок. Как и теперь, в те годы за этим скрывалось намерение германских империалистов и их реваншистски настроенных политических деятелей различной окраски использовать в подходящей, по их мнению, обстановке указанные «открытые» вопросы для развязывания военных агрессий, то есть для развязывания новой войны в Европе, которая неизбежно должна была бы вылиться в мировую войну.

Упомянутое требование фашистской Германии к Польше согласиться на включение вольного города Данцига в состав «третьей империи» и на то, чтобы «польский коридор» был перерезан экстерриториальным германо-фашистским «коридором», что создало бы агрессору еще более выгодные исходные позиции, было равнозначно требованию к Польше согласиться с ее ликвидацией как самостоятельного государства. Любая попытка осуществления таких целей являлась бы для Польши «casus belli», и в Берлине это хорошо понимали.

Война или второй Мюнхен?

В канун 1939 года вопрос «война или второй Мюнхен» являлся самой острой проблемой и в Варшаве. Данный вопрос стал также тревожить часть буржуазии в гитлеровской Германии. Этим, видимо, объяснялось то, что экономический еженедельник «Дер дойче фольксвирт», с которым я сохранил связь после перехода на работу в посольство, попросил меня подготовить «строго секретный» обзор для ограниченного круга руководящих деятелей экономики. В обзоре я обосновал свое убеждение в том, что второго Мюнхена не будет. Никакое правительство в Варшаве, которое хочет остаться у власти, рассуждал я, не может отказаться от прав Польши на Данциг или на «польский коридор». На военные действия с немецкой стороны оно будет вынуждено ответить военными контрмерами. Поэтому следовало бы взвесить возможные последствия, которые может это иметь для Великобритании и Франции.

Примерно неделю спустя меня вызвал посол. В руках он держал копию моего обзора и запрос главного редактора еженедельника «Дер дойче фольксвирт», является ли высказанное мной мнение также и мнением посольства. Это насторожило меня. Я заверил посла, что высказал лишь свое личное мнение, о чем уведомил и еженедельник. Говорить же от имени посольства, заявил я, меня никто не уполномочивал.

Но фон Мольтке, грамотный и умный дипломат, пригласил меня к себе явно для того, чтобы побеседовать на тему «война или Мюнхен?». В гитлеровской Германии очень широко распространилось ошибочное убеждение в том, что благодаря «гениальной политике фюрера» «польский вопрос» может быть решен без большой войны, подобно «австрийскому» или «чехословацкому» вопросам. Риббентроп ожидал докладов в таком духе и от своего посла в Варшаве. Но Мольтке в беседе со мной дал совершенно определенно понять, что он не верит во второй Мюнхен и что это его чрезвычайно тревожит.

После вышеизложенной беседы меня стали привлекать к обсуждению политических проблем и составлению донесений министерству иностранных дел. Вначале это показалось мне совсем нежелательным, хотя и давало определенные плюсы для нашей специальной политической работы. По соображениям маскировки моя прежняя роль специалиста по вопросам польской экономики представлялась мне более целесообразной, тем более что сколько-нибудь важные политические сведения и так не могли ускользнуть от нашего внимания.

С тех пор посол фон Мольтке стал относиться ко мне почти по-дружески. Когда началась вторая мировая война и я уже работал в Москве, а он до своего назначения послом в Мадриде находился в резерве в Берлине, он всегда приглашал меня пообедать с ним во время моих посещений МИД на улице Вильгельмштрассе. Он расспрашивал меня об обстановке в Советском Союзе, о моей оценке отношений между Берлином и Москвой и дальнейших перспективах этих отношений. После нападения гитлеровской Германии на Советский Союз и моего возвращения в Берлин он не раз предлагал мне вместе с женой посетить его в родовом имении Мольтке Крейсау, которое находилось неподалеку от Бреслау. Там, говорил он мне, можно встретиться с очень интересными, обладающими широким политическим кругозором молодыми людьми. У меня же были причины избегать подобных встреч и не принимать таких приглашений. Между прочим, я убежден в том, что посол фон Мольтке тогда все более решительно отвергал гитлеровский режим и его грубую политику войны.

После недолгого пребывания на посту посла в Мадриде он, как говорилось в МИД, умер после операции аппендицита. Ему были устроены пышные государственные похороны, что являлось весьма необычным для посла, умершего столь прозаически. Я уже тогда не верил, что это была обычная смерть. Судя по тому, что стало известно после 1945 года, например об обстоятельствах смерти и государственных похорон высокопоставленных военных, оказавшихся в оппозиции к гитлеровскому режиму, я считаю, что Мольтке либо был убит гестаповцами, либо его заставили покончить с собой. Аналогичное предположение высказал в своей книге «Нападение Германии на Польшу» и бывший французский посол в Варшаве Леон Ноэль. Устранение оказавшегося в опале дипломата или противника фашистской милитаристской политики путем его физической ликвидации или вынужденного самоубийства с пышными затем государственными похоронами – это полностью соответствовало «рабочему стилю» выработанной при решающем участии господина Риббентропа дипломатии насилия фашистского германского империализма.

В связи с опубликованием мною серии статей «Путешествие во вторую мировую войну», где я привел ряд доводов в обоснование этого предположения, участник антифашистской борьбы Карл Херман из Лейпцига сообщил мне: он разделяет мое предположение, что посол фон Мольтке был «по-видимому, убит». Он писал: «В 1943 году я работал вместе с неким Пильцем, проживавшим в Лейпциге на улице Борнаишештрассе, Танненхоф. Он рассказал мне, что его отец служил в спецгруппе, которая ликвидировала в Мадриде посла Мольтке и теперь выполняет аналогичное задание в Италии. В обществе, где господствовала идеология тайных приговоров, такая смерть была почетнее, чем простое убийство. Я тогда являлся членом антифашистской группы сопротивления и занимался сбором соответствующих сведений, но затем, после сильной бомбежки в 1943 году, утратил связь с другими подпольщиками…»

Визит в Варшаву гитлеровского министра иностранных дел

Во второй половине января 1939 года Риббентроп впервые посетил Варшаву. За несколько недель до того министр иностранных дел Польши полковник Бек был принят в Берхтесгадене Гитлером. Это оказалось их последней встречей. Гитлер не оставил никаких сомнений в притязаниях германского рейха на устье Вислы и Данциг. Кроме того, он потребовал согласия Польши на пресловутый экстерриториальный коридор через «польский коридор» и ее присоединения к международному блоку агрессивных государств.

Примечательно, что польский министр иностранных дел не информировал о требованиях гитлеровской Германии и о вызванном тем самым серьезном обострении обстановки даже посла Франции в Варшаве. Тот узнал о произошедшем из других источников. Уже из этого видно, что Бек тогда все еще не принимал всерьез угрозу со стороны гитлеровской Германии. Известную «дружелюбную» предупредительность в некоторых формулировках Гитлера, не хотевшего до военной оккупации остатков Чехословакии открытым надувательством полностью оттолкнуть от себя варшавский режим, Бек расценил как признак того, что речь шла лишь о выяснении, какие требования Германии Польша была бы готова выполнить.

Свою поездку в Варшаву Риббентроп подготовил в декабре 1938 года, заключив с правительством Франции соглашение в форме декларации. По его мнению, указанная декларация наряду с прочим означала отказ Франции от всех ее союзнических обязательств в отношении Польши. И хотя правительство Франции публично опровергло это – правда, не совсем убедительно, – Риббентроп был уверен, что Париж заявляет о своей верности союзу с Польшей лишь для виду, а в действительности ищет повода бросить Польшу на произвол судьбы, как уже случилось с Чехословакией. Во всяком случае, министр иностранных дел Гитлера прибыл в Варшаву прежде всего для того, чтобы добиться полной капитуляции Польши перед требованиями фашистской Германии или, в случае отказа, найти политическое «оправдание» уже давно задуманному военному нападению на Польшу.

Публично визит Риббентропа в Варшаву был обставлен как визит поборника длительной дружбы с Польшей. Но в августе 1939 года он говорил министру иностранных дел Италии зятю Муссолини графу Чиано, что гитлеровская Германия хочет не получения Данцига или «польского коридора», а войны. Документальное доказательство этого, дневник графа Чиано, было представлено на Нюрнбергском судебном процессе главных военных преступников, среди которых находился и Риббентроп.

Результатами своего визита в Варшаву он остался недоволен. Правительство Польши не пожелало встать на колени, и Риббентроп вернулся в Берлин, так и не добившись от поляков окончательных результатов. Официальные отношения между Берлином и Варшавой становились все более прохладными. После военного захвата остатков Чехословакии и ее ликвидации язык германских империалистов стал ультимативным, угрожающим. 3 апреля 1939 года верховное командование вермахта получило от Гитлера приказ приступить к конкретной подготовке «Белого плана» – плана военного нападения на Польшу.

«Блеск» Риббентропа и его конец

Пытаясь вспомнить, как выглядел министр иностранных дел Гитлера Риббентроп тогда, во время своего официального визита в Варшаву, я вижу этого человека также и в другой обстановке – на скамье подсудимых на Нюрнбергском процессе в 1946 году. В памяти возникают, так сказать, сразу две фотографии одной и той же личности. Эти фотографии разделяют всего лишь семь лет. Но каких лет! В январе 1939 года на Центральном вокзале Варшавы, куда в соответствии с указанием посла для встречи имперского министра иностранных дел и представления ему прибыл и я, он своим высокомерным видом и цветастой дипломатической формой, которой явно хотел превзойти своего соперника Геринга, сделавшего из формы одежды культ, производил впечатление уверенного в себе человека. Ведь он думал, что своей дипломатией беззастенчивого нарушения договорных обязательств, обмана, угроз, шантажа и военной агрессии может завоевать германскому монополистическому капиталу и своему «гениальному фюреру» Гитлеру мировое господство.

Гитлер считал, что элегантный, умный и беспринципный делец вполне подходит для осуществления того, чтобы место дипломатов и дипломатии старой немецкой консервативно-реакционной школы заняли новые дипломаты и новая дипломатия – агрессивная, алчная, бездумная, без совести и предрассудков. В 1938 году Риббентроп был назначен министром иностранных дел. Характерным для него служебным актом явилось учреждение в министерстве иностранных дел специального отдела, – так сказать, государственной воровской шайки, которая специализировалась на произведениях искусства и других ценных предметах. Главной задачей отдела были поиски в музеях, замках, частных собраниях оккупированных государств и областей сокровищ искусства и других ценных вещей и их переправка в Германию в качестве военных трофеев. При этом, конечно, кое-что из награбленного всегда предназначалось лично для господина министра и для господина Геринга.

«Сбором и учетом» золотых зубных коронок с убитых заключенных концлагерей занимались другие учреждения империалистической Германии.

На Нюрнбергском процессе выяснилось, что нескольких лет хозяйничанья в министерстве иностранных дел оказалось Риббентропу достаточно, чтобы стать собственником многих имений и замков в Германии, Австрии и Чехословакии. В Австрии, например, он, в частности, прибрал к рукам роскошный замок Фушль, хозяин которого, чтобы облегчить это дело, был упрятан в концлагерь, где довольно быстро «скончался».

Через семь лет после «гастролей» в Варшаве от самоуверенности и элегантности Риббентропа ничего не осталось. На скамье подсудимых в Нюрнберге он выглядел далеко не героем – ведь он был соучастником и виновником уничтожения народов, подстрекательства к военным агрессиям и зверского умерщвления миллионов миролюбивых людей. Не говоря уже об обмане, разбое и грабеже. Эти кровавые преступления не мешали ему в Нюрнберге спокойно спать по ночам. Но он полностью потерял самообладание, когда после отказа в помиловании его ранним утром 16 октября 1946 года вели на виселицу.

Английская «гарантия» безопасности Польши

После ликвидации остатков Чехословакии военно-стратегическое положение Польши стало несравнимо хуже и сложнее, чем несколькими годами ранее, когда польская граница с Чехословакией была абсолютно надежной. Теперь же на ней стояли готовые двинуться вперед дивизии германских империалистов. Полковник Бек, весьма активно поддерживавший эти изменения к худшему, вряд ли мог поздравить себя с результатами такой политики.

Тем не менее Бек не проявил особой радости, когда вечером 30 марта 1939 года посол Великобритании в Варшаве Говард Кеннард по поручению своего правительства обратился к нему с запросом, согласно ли польское правительство принять от Великобритании гарантии безопасности Польши. Беку не оставалось ничего другого, как согласиться: он не рискнул ответить отказом. Но это согласие явилось признанием провала его политики, сводившейся к тому, чтобы поладить с агрессором в одиночку, поладить вопреки интересам коллективной безопасности в Европе.

Премьер-министр Великобритании Чемберлен пожинал после Мюнхена лавры «спасителя мира для многих поколений». Теперь же он оказался под сильным огнем критики как в самой стране, так и со стороны мировой общественности. После того как в жертву агрессору была принесена союзная Чехословакия, угроза миру возросла, агрессор стал еще более агрессивным. Великобритания все больше теряла свое лицо и международный авторитет.

Находясь под таким давлением, Чемберлен уже на следующий день после своего запроса в Варшаве заявил в палате общин: «Членам палаты хорошо известно, что… ведутся известные переговоры с другими правительствами. С целью внесения полной ясности о данных переговорах я должен сообщить депутатам следующее: если в течение этого времени будут предприняты какие-либо действия, которые представили бы собой явную угрозу независимости Польши (но не суверенитету польских границ. – Авт.), что вызвало бы противодействие правительства Польши и ее национальных сил, правительство Его величества было бы вынуждено оказать польскому правительству необходимую поддержку. Ему даны соответствующие заверения». Чемберлен сообщил также о том, что такую же позицию заняло правительство Франции.

Через несколько дней Бек прибыл в Лондон, чтобы попытаться дополнить это одностороннее заявление, которое не исключало нового «урегулирования» в духе Мюнхена за счет Польши, договором, содержавшим взаимное обязательство оказания военной помощи. Дело, однако, ограничилось лишь взаимным обещанием помощи. Был кое-как подновлен и старый, лежавший годами в архиве и не соблюдавшийся польско-французский договор о союзе. Но то, что следовало делать как можно быстрее, чтобы обещания помощи наполнить жизнью, либо не делалось совсем, либо осуществлялось половинчато, медленно и вяло. А ведь война могла начаться в любой момент. Не предоставлялось со стороны Франции или Великобритании сколько-нибудь значительной помощи Польше, чтобы улучшить явно недостаточное оснащение ее вооруженных сил.

В те дни предельной политической напряженности наша небольшая подпольная группа в Варшаве получала много сведений из самых различных источников. Эти сведения носили, как и сами события того времени, чрезвычайно противоречивый характер. Реально оценить складывавшееся положение нам позволяла абсолютно надежная информация о тайных переговорах Англии с гитлеровской Германией.

Двуличная империалистическая политика

Секретные предложения Великобритании, передававшиеся в 1939 году от имени ее правительства рядом уполномоченных на то политических деятелей представителям «третьего рейха», сведения о которых мы получили в Варшаве, изложены, в частности, тогдашним германским послом в Лондоне Дирксеном в предназначавшейся для гитлеровского министерства иностранных дел обзорной записке.

Вот главные из этих предложений:

Заключение пакта о ненападении между Великобританией и Германией. «Сокровенная цель этого договора, – пишет Дирксен, – заключалась в том, чтобы дать возможность англичанам постепенно отделаться от своих обязательств в отношении Польши на том основании, что они этим договором установили бы отказ Германии от методов агрессии».

«Затем должен был быть заключен договор о невмешательстве, который служил бы до некоторой степени маскировкой для разграничения сфер интересов великих держав» (имеются в виду Великобритания, Франция и гитлеровская Германия. – Авт.).

«В экономической сфере были сделаны предложения широкого масштаба: предусматривались переговоры по колониальным вопросам, об обеспечении Германии сырьем, о разграничении индустриальных рынков…» (Здесь английские «посредники» предлагали нацистскому правительству наряду с прочим в качестве «рынка» Советский Союз.)

«Основная мысль этих предложений, как объяснил сэр Хорас Вильсон, заключалась в том, чтобы поднять и разрешить вопросы столь крупного значения, что зашедшие в тупик ближневосточные вопросы, такие, как данцигский и польский, отодвинулись бы на задний план и могли бы тогда быть урегулированы между Германией и Польшей непосредственно».

Один из уполномоченных правительства Великобритании, которое в то же самое время вело с Советским Союзом затяжные переговоры о заключении пакта о взаимной помощи и военной конвенции, разъяснил смысл предложений Великобритании еще точнее – я вновь цитирую Дирксена: «Великобритания, таким образом, обещала бы уважать германские сферы интересов в Восточной и Юго-Восточной Европе. Следствием этого было бы то, что Англия отказалась бы от гарантий, данных ею некоторым государствам, находящимся в германской сфере интересов (имелись в виду Польша, Румыния и Турция. – Авт.). Далее, Великобритания воздействовала бы на Францию в том смысле, чтобы Франция уничтожила свой союз с Советским Союзом и свои обязательства в Юго-Восточной Европе. Свои переговоры о пакте с Советским Союзом Англия также прекратила бы».[5]

Подлую игру вели английские империалисты накануне военного нападения гитлеровской Германии на Польшу. Они заявили Гитлеру о готовности правительства Великобритании продать ему теперь, после Чехословакии, также и Польшу, обещали ему не заключать с Советским Союзом ни пакта о взаимной помощи, ни военной конвенции. Это было равносильно приглашению гитлеровской Германии, не задумываясь ни о чем, напасть на Советский Союз при невмешательстве в этот конфликт Великобритании.

Ввиду такой двуличной политики, которая в целом была известна Советскому правительству, оно в переговорах с Великобританией и Францией, разумеется, не могло удовлетвориться ни к чему не обязывавшими декларативными заявлениями и настаивало на заключении равноправного договора с конкретными обязательствами сторон.

Странные переговоры западных держав

Лишь под давлением со стороны собственных народов правительства Великобритании и Франции заявили в конце концов о своей готовности начать переговоры с Советским Союзом о его конкретных предложениях создать совместный фронт защиты государств, которым угрожала гитлеровская Германия. Но в заключении эффективного договора они явно не были заинтересованы.

Правительство СССР предлагало:

«1. Англия, Франция, СССР заключают между собою соглашение сроком на 5–10 лет о взаимном обязательстве оказывать друг другу немедленно всяческую помощь, включая военную, в случае агрессии в Европе против любого из договаривающихся государств.

2. Англия, Франция, СССР обязуются оказывать всяческую, в том числе и военную, помощь восточноевропейским государствам, расположенным между Балтийским и Черным морями и граничащим с СССР, в случае агрессии против этих государств».

Советское правительство изъявляло готовность распространить свою помощь также на Бельгию, Грецию и Турцию в случае нападения Германии на эти страны, чью безопасность гарантировали Великобритания и Франция. А когда западные державы поставили вопрос об оказании помощи также Голландии и Швейцарии, Советский Союз ответил и на это согласием. Однако он потребовал, чтобы наряду с договором была также подписана и военная конвенция, что сразу же придало бы договору необходимый вес в деле предотвращения готовившейся гитлеровской Германией агрессии.

Вскоре стало ясно, что западные державы хотели бы обеспечить себе военное прикрытие со стороны Советского Союза на случай, если бы сами стали жертвой агрессии германского империализма. Но у них не было намерения брать на себя такие же обязательства в отношении Советского Союза, если бы нападению подвергся он. Эта полностью несостоятельная политическая линия западных держав свидетельствовала о том, что, хотя они и были согласны вести переговоры, в их расчеты не входило заключение договора, содержащего какие-либо обязательства в отношении Советского Союза. Переговоры с Советским Союзом им требовались лишь для торговли в ходе секретных переговоров с фашистской Германией, чтобы договориться с ней за счет Советского Союза и своей союзницы – Польши.

Делегации Великобритании и Франции на проходивших в Москве переговорах о заключении военной конвенции возглавлялись военными деятелями невысокого ранга. Вместе с тем английский премьер-министр Чемберлен не считал для себя слишком обременительным неоднократно вылетать в Германию, чтобы лично вести переговоры с гитлеровским правительством. В обстановке прямой угрозы начала большой войны делегации западных держав воспользовались для поездки в Советский Союз не самолетом, а почтово-пассажирским пароходом, упуская таким образом драгоценное время. К тому же у них не имелось полномочий для подписания конвенции, и они утверждали, что не осведомлены по важнейшим вопросам, которые обычно фигурируют в любом военном соглашении. Наконец, польский союзник западных держав, которому в тогдашней обстановке агрессия со стороны гитлеровской Германии угрожала больше всего, отказывался от сотрудничества с СССР в этом вопросе, отказывался разрешить силам Красной Армии в случае необходимости пересечь территорию Польши.

Пакт о ненападении между Берлином и Москвой

Для Советского Союза положение складывалось следующим образом: нацистская Германия должна была вот-вот напасть на Польшу. Это являлось общеизвестным фактом. Западные державы стремились ко второму мюнхенскому сговору и не желали заключать с Советским Союзом реальный договор о взаимной помощи на основе равноправия. Было совершенно ясно, что в результате огромного военного превосходства гитлеровской Германии над Польшей последняя будет быстро раздавлена германскими танковыми дивизиями, которые затем оказались бы у самых границ Советского Союза и, возможно, не остановились бы там, опьяненные своими военными победами. Советскому Союзу пришлось бы одному, в изоляции, без союзников вступать в борьбу, к которой он еще не был в достаточной мере готов. На помощь со стороны западных держав, стремившихся поладить с Гитлером за счет Советского Союза и Польши, рассчитывать в то время не приходилось. К тому же Советский Союз вел тогда тяжелые бои на востоке, на Халхин-Голе, с японскими агрессорами.

Политика империалистических западных держав не оставляла Советскому правительству никакого выбора. Ему было необходимо сделать все с целью прежде всего выиграть время, чтобы оздоровить обстановку на Дальнем Востоке и закончить все намеченные мероприятия, связанные с обороной страны. Прилагавшиеся им в течение многих лет усилия с целью создать антигитлеровскую коалицию пока что не дали должных результатов.

Таким образом, империалистические западные державы и тогдашний варшавский режим поставили Советское правительство в такое положение, когда ему не оставалось ничего иного, как принять во второй половине августа 1939 года чрезвычайно настойчивые предложения гитлеровской Германии заключить с ней пакт о ненападении. Этот пакт был подписан в Москве 23 августа 1939 года. Тем самым удалось несколько отодвинуть непосредственную угрозу страшной войны, готовившейся против народов Советского Союза. Теперь предстояло интенсивно использовать этот выигрыш во времени, относительно длительности которого в Советском Союзе имелись некоторые иллюзии.

Главная цель германских империалистов – мировое господство

Как мы уже видели, политика западных держав еще до нападения на Польшу была направлена на достижение с гитлеровской Германией договоренности за счет Польши, Советского Союза и других государств. Почему же германские империалисты не приняли предложений Великобритании, которые, собственно, являлись для них весьма привлекательными? Почему они полагали более правильным для себя заключить пакт о ненападении с Москвой и пойти таким образом на риск войны с западными державами?

Германские империалисты не хотели делить с Великобританией, Францией или с США мировое господство, которое считали для себя близким. В крайнем случае они были готовы согласиться на предоставление Японии зоны господства на Дальнем Востоке. Испанию они всерьез не принимали. После Мюнхена они были убеждены, что западные державы капитулируют без борьбы. Гитлер полагал, что, если потребуется, он без особого труда сможет воздействовать на них силой оружия. Но для войны с Советским Союзом Гитлер и его военное руководство чувствовали себя тогда еще недостаточно сильными. В этих условиях им представлялся целесообразным пакт о ненападении с Советским Союзом. При этом в соответствии с традициями германского империализма фашисты, несомненно, намеревались как можно скорее превратить этот пакт о ненападении в клочок бумаги.

Полные драматизма дни перед катастрофой

Но прежде всего эта судьба постигла соглашения гитлеровской Германии с буржуазной Польшей и «дружественные» послания ей. Срок нападения приближался, и психологическая подготовка к нему усиливалась.

Важную роль и на сей раз сыграла мобилизация находившейся под влиянием фашистской партии части немецкого национального меньшинства в Польше. Большинство местных немцев были, как и их польские сограждане, заинтересованы в том, чтобы жить и трудиться в мире. Но десятки тысяч нацистов были организованы в «пятую колонну». Из них создавались диверсионные группы, которые по приказу из Берлина совершали акты вредительства и саботажа. Они настолько отравили атмосферу, что в конце концов оказалось дискредитированным все немецкое национальное меньшинство.

Задача диверсионных групп состояла вначале в организации инцидентов повсюду, где только можно. Органы фашистской пропаганды беззастенчиво искажали эти инциденты, добавляли в сообщения о них небылицы и ежедневно распространяли такие сообщения по всему свету. Все это делалось с целью создать впечатление, что немецкое меньшинство в Польше подвергается невыносимым издевательствам и притеснениям.

Предвоенная атмосфера накалилась еще больше, когда 28 апреля 1939 года Гитлер объявил договор с Польшей о ненападении от 1934 года недействительным. Варшава заявила протест против несоблюдения согласованных сроков денонсации договора. Требования агрессора от недели к неделе становились все более ненасытными. Западные державы все еще считали, что им следовало рекомендовать Варшаве соблюдать «умеренность» в ее реакции на притязания на Гданьск (Данциг) и часть «коридора». Но германские империалисты уже давно настаивали, чтобы Польша уступила им, кроме того, Восточную Верхнюю Силезию, область Познань и районы Быдгощи и Гданьска. Все сводилось к ликвидации Польши как независимого государства. Гитлер стремился к войне, к блицкригу с Польшей, чем хотел запугать свои следующие жертвы.

Полковник Бек и другие члены правительства Варшавы еще за неделю до начала войны считали, что громкие угрозы и воинственные жесты германских империалистов – это война нервов. Если настоящая война и неизбежна, казалось им, то она начнется лишь через несколько недель.

Поскольку в последние дни перед нападением на Польшу я находился уже в Берлине, то, характеризуя обстановку в Варшаве, сошлюсь на посла Франции Леона Ноэля. Он, например, пишет о том, что за несколько недель до начала войны один французский банк предложил Польше крупный кредит для закупки современного оружия. Но, полагаясь на оценку обстановки польским министром иностранных дел, тогдашний главнокомандующий вооруженными силами Польши маршал Рыдз-Смиглы в течение нескольких недель медлил с тем, чтобы воспользоваться кредитом. Он, следовательно, исходил из того, что время еще есть.

Указанной точкой зрения польского руководства, видимо, объясняется и то, почему оно не раз столь хладнокровно уступало нажиму со стороны правительств Великобритании и Франции, требовавших не спешить со всеобщей мобилизацией. Она была объявлена лишь к полудню 30 августа и началась в 0 часов 31 августа. Ноэль подтверждает, что военное нападение гитлеровской Германии произошло совершенно неожиданно для Польши на второй день после начала мобилизации, и польские вооруженные силы уже не успели полностью отмобилизоваться.

Начало страшной второй мировой войны

Объявления войны не было. Вопреки правде, Гитлер без зазрения совести утверждал, что первыми открыли огонь поляки, а он, Гитлер, лишь ответил на него. Чтобы этому поверили, по его приказу инсценировали пресловутое «нападение на радиостанцию пограничного немецкого города Глейвиц». В то время как английский и французский послы в Берлине поздно вечером 31 августа лихорадочно вели переговоры в германском министерстве иностранных дел и отправились спать в надежде, что военные действия все еще можно предотвратить, все наземные, морские и воздушные силы гитлеровской Германии были уже полностью готовы к нападению. Между четырьмя и пятью часами утра 1 сентября над Польшей разразилась катастрофа.

Военная обстановка принимала гибельный для Польши характер. Французский посол, который в последние дни существования буржуазной Польши поддерживал постоянную связь с ее правительством и верховным командованием вооруженных сил, отмечает, что с самого начала в тылу польских армий, все еще в значительной мере находившихся в процессе мобилизации, действовали заброшенные с воздуха диверсионные отряды, а также подрывные группы «пятой колонны». Ноэль пишет, что «…железнодорожное сообщение функционировало чрезвычайно плохо; колонны и грузовики на марше подвергались нападениям; то и дело обнаруживались повреждения железнодорожных путей, линий телеграфной и телефонной связи. Выполнение военных приказов командования было чрезвычайно затруднено. Воинские части были изолированы друг от друга…»

С первых часов агрессии Варшава пыталась побудить своих союзников к немедленным отвлекающим военным действиям. Особенно важными являлись бы отвлекающие удары военно-воздушных сил. Это могло бы заставить германских империалистов снять с польского театра военных действий хотя бы часть своих военно-воздушных сил. Но правительства Франции и Великобритании все еще следовали каким-то эфемерным «посредническим планам» итальянских фашистов.

Когда же наконец Великобритания и Франция все-таки объявили 3 сентября 1939 года войну агрессору, военное положение Польши, по оценке французского посла, представлялось уже безнадежным. И все же они не оказали военной помощи находившемуся в отчаянном положении союзнику. К этому времени, пишет Ноэль, «польские армии были уже разбиты, дивизии опрокинуты и изолированы друг от друга. В то же время танковые дивизии (германо-фашистские. – Авт.) неудержимо катились вперед… Так они наводнили всю страну».

Закрутилось чудовищное колесо второй мировой войны, унесшей 50–55 миллионов жизней, превратившей в пепел и развалины десятки тысяч городов и деревень, – войны, которую хотели, готовили и развязали германские империалисты, которая в конечном итоге поглотила «третий рейх» и принесла невыразимые страдания также немецкому народу. 6 сентября 1939 года правительство Польши вместе с дипломатами и со многими высокопоставленными военными оставило Варшаву. Еще несколько недель разрозненные воинские части, отряды рабочих и другие граждане-патриоты героически защищали свою столицу. С величайшим самопожертвованием велась борьба и в других местах – под Гданьском, за крепость Модлин. Но исхода неравной борьбы уже ничто не могло изменить.

Правительству так и не удалось где-нибудь закрепиться. В течение многих дней оно спасалось бегством от непрерывных воздушных налетов и стремительно наступавших танковых дивизий. В условиях творившегося вокруг хаоса оно так и не смогло более стать хозяином положения. Наконец где-то между 14 и 17 сентября глава государства, большинство членов правительства и военного командования, а также иностранные дипломаты, среди которых находился и ставший уже бывшим французский посол, перешли границу Румынии. Буржуазно-феодальное польское государство сгорело в огне второй мировой войны.

В создавшейся обстановке правительство СССР приняло решение не допустить, чтобы Западная Белоруссия и Западная Украина, захваченные буржуазной Польшей, которая воспользовалась в свое время тем, что Советская Россия была ослаблена мировой и гражданской войнами и иностранной интервенцией, оказались теперь под господством германского империализма. 17 сентября 1939 года Красная Армия вступила в эти области, население которых осуществило воссоединение с Белоруссией и Украиной. В результате западная граница Советского Союза стала проходить примерно по упоминавшейся выше «линии Керзона», предложенной в 1919 году Великобританией, Францией, США и другими странами в качестве границы между Советским Союзом и Польшей. В целом соответствует этой линии и окончательная, не вызывающая никаких разногласий и споров восточная граница государства, возродившегося как народная Польша.

Впервые за свою долгую, изменчивую историю Польша имеет сейчас действительно надежные границы и связана со всеми своими непосредственными соседями отношениями дружбы и сотрудничества.

МОСКОВСКАЯ УВЕРТЮРА

Развязав вторую мировую войну, фашистский германский империализм зажег гибельный пожар, охвативший значительную часть Европы. В те дни я находился в Берлине, не ведая еще, куда приведет меня судьба. Отдел личного состава министерства иностранных дел направил меня на временную работу в отдел торговой политики в сектор стран Восточной Европы. Отдел этот возглавлял посол Риттер. Поскольку у меня там пока не было конкретного участка, я располагал достаточным временем, чтобы позаботиться о личных делах. Прежде всего мне требовалась меблированная комната, ибо длительное проживание в Центральной гостинице слишком ощутимо сказывалось на моем бюджете. Стремясь не вызывать подозрений, я обратился в занимавшийся жилищными вопросами отдел МИД. Там мне предложили «отвечавшую моему пожеланию» меблированную комнату площадью 40 квадратных метров в большой вилле у Николазее. Ее владелицей была лишившаяся в результате инфляции двадцатых годов состояния вдова генерала – участника первой мировой войны. Пенсии, которую она получала, на содержание виллы не хватало. Поэтому она сдавала несколько комнат молодым дипломатам и сотрудникам МИД или других министерств.

Убедившись, что за мной не следило гестапо, я связался с Ильзой Штёбе. Как я уже говорил, ей было поручено поддерживать в Берлине контакт с Шелиа. Она имела постоянную связь с Москвой. В состоявшейся продолжительной беседе мы рассказали друг другу о пережитом и обсудили возможности активизации моей подпольной работы. Но поскольку я был в министерстве иностранных дел, так сказать, все еще в подвешенном состоянии, не оставалось ничего иного, как ждать.

Эксперт торговой делегации

В секторе стран Восточной Европы отдела торговой политики вопросами отношений с Советским Союзом ведал советник Шнурре. Он знал меня по переговорам о торговом договоре с Польшей, которые он вел в Варшаве и в которых я оказался полезен. Однажды он пригласил меня к себе и спросил, не хотел бы я принять участие в работе по подготовке торгового договора с Советским Союзом. Речь идет, сказал он, об одном из самых крупных торговых договоров, которые когда-либо заключались между двумя государствами.

Я, разумеется, сказал, что хотел бы участвовать в этой работе. Как бы между прочим я заметил, что вот уже полтора года занимаюсь русским языком, а последние полгода выписывал в Варшаве газету «Известия», чтобы не только совершенствовать знания русского языка, но и поближе познакомиться с экономическими и политическими проблемами Советского Союза.

Шнурре был явно обрадован. Он сказал, что будет просить посла Риттера включить меня в состав торговой делегации в качестве эксперта. Эта делегация должна вскоре выехать в Москву для продолжения начатых и прерванных на какое-то время переговоров о заключении договора. В делегации, состоящей из представителей различных министерств, очень мало специалистов, знающих русский язык. А немногие владеющие русским сотрудники посольства в Москве сейчас слишком перегружены работой. Кроме того, все они, кроме советника посольства Хильгера, не имеют и малейшего представления о внешней торговле. Не дожидаясь решения этого вопроса, мне следует принимать участие в совещаниях делегации, где ведется подготовка к поездке, чтобы быть в курсе дела. Руководство делегацией и право решения вопросов в ходе переговоров – в руках министерства иностранных дел, а конкретно – посла Риттера, замещать и представлять которого поручено ему, Шнурре. При рассмотрении специальных вопросов, конечно, совершенно необходимы эксперты других министерств, таких, как министерство экономики, министерство сельского хозяйства и т.д. Чтобы знать особые проблемы, продолжал Шнурре, мне следует, пока мы еще находимся в Берлине, почитать соответствующие документы. Он поручил своей секретарше ознакомить меня с такими материалами.

Для меня все это было, конечно, совершенно неожиданным и в то же время отрадным событием, открывавшим передо мной новые большие возможности для участия в подпольной борьбе против ненавистного фашистского режима. Соблюдая все необходимые правила конспирации, я немедленно поставил в известность о сделанном мне предложении Ильзу Штёбе, которая информировала Центр. То, что я уже в ходе подготовки к поездке мог ознакомиться с основополагающими директивами к переговорам, с проблемами и подводными камнями, могло иметь немаловажное значение.

В связи с началом второй мировой войны германо-фашистская сторона отставала в выполнении своих согласованных поставок Советскому Союзу, главным образом – машин и промышленного оборудования. Советские же поставки, состоявшие в основном из сырья, различных металлов и зерна, напротив, поступали аккуратно, в согласованные сроки. Советская сторона, естественно, вновь и вновь все более настойчиво призывала Германию ликвидировать свои долги по поставкам.

Стремясь облегчить предстоявшие переговоры, и прежде всего согласование дальнейших советских поставок, Берлин еще в ходе предварительного обмена мнениями предложил Советскому Союзу крупную сделку, представлявшую для него интерес, – поставку военного корабля. Вначале речь шла о тяжелом крейсере «Зейдлиц», а также о строительстве боевого корабля («Бисмарк»). В конечном итоге фашистская Германия согласилась продать СССР недостроенный тяжелый крейсер «Лютцов» и некоторые конструктивные разработки для оснащения этого корабля артиллерией. Поставка в ленинградский порт еще не полностью оборудованного корабля должна была несколько снять остроту с проблемы задолженности. Достройку и оснащение корабля имелось в виду произвести в Ленинграде с использованием немецких инженеров и специалистов-монтажников.

Поспешность, с которой фашисты стремились осуществить эту сделку, стала мне понятна лишь позднее. Германский порт, на верфи которого стоял этот еще не полностью оборудованный современный корабль, подвергался частым налетам британских бомбардировщиков, которые стремились не допустить ввод корабля в строй. Неспособный еще самостоятельно двигаться и вести огонь, корабль мог быть сильно поврежден или даже потоплен в водах порта. Кроме того, заключая соглашение, германские фашисты явно не намеревались выполнять до конца свое обязательство оснастить корабль вооружением. Гитлер явно не хотел содействовать усилению Красного Флота – ведь он намеревался приступить в ближайшее время к осуществлению своего плана военного нападения на Советский Союз и его уничтожения.

Насколько помню, когда корабль был доставлен в Ленинград, на нем, в частности, не имелось орудийных башен. Позднее, когда я уже какое-то время находился в Москве, две двухорудийные башни были поставлены. Но, скажем, необходимые стабилизаторы вплоть до нападения Германии на Советский Союз так и не прибыли к месту назначения. И все это несмотря на то, что советские товары в оплату корабля были давно получены и использованы. После войны я к своему большому удовлетворению узнал, что этот не полностью оснащенный корабль, получивший в СССР название «Петропавловск», на котором было установлено дополнительно сделавшее его боеспособным советское вооружение, все же сослужил добрую службу в героической обороне Ленинграда в качестве плавучей артиллерийской батареи.

Сюрприз на Белорусском вокзале

Поздней осенью торговая делегация во главе с послом Риттером, в которую я входил в качестве эксперта, выехала в Москву. На Белорусском вокзале ей была устроена официальная встреча. Когда я вышел из спального вагона, со мной приветливо поздоровался худощавый господин примерно 50-летнего возраста. Представляясь, он назвался советником посольства Хильгером. До этого я знал о нем лишь понаслышке. В то время он вполне обоснованно считался лучшим в Германии знатоком России. И когда он еще на перроне сердечно поздравил меня с принятым мной решением перейти после завершения переговоров на работу в отдел торговой политики германского посольства в Москве, чтобы активно помогать ему в качестве его заместителя, я был несколько озадачен: я ничего не знал об этом своем решении. Но как бы то ни было, он оказался прав.

Делегация разместилась в гостинице «Националь» на Манежной площади, недалеко от Кремля и от советского Народного комиссариата внешней торговли. Недалеко было и до германского посольства, которое находилось в Леонтьевском переулке. Так что до наиболее важных мест, где нам предстояла работа, можно было без труда добраться пешком. Когда в январе и феврале 1940 года столбик ртути большого термометра у входа в гостиницу опускался до 25–30 градусов мороза, темп нашего движения по улицам был обычно особенно высоким. Наши обувь и носки совсем не годились для таких температур. Большинство из нас в течение первых двух недель пребывания в Москве обзавелись меховыми шапками. Обрядиться же в валенки – самую подходящую для таких морозов обувь – я, однако, решил не столь быстро.

Занимая просторный номер в гостинице «Националь», я не подозревал, что мне придется прожить в нем больше года. Позднее мне приходилось останавливаться и в других московских гостиницах, но больше всех мне запомнилась гостиница «Националь». Она была предназначена специально для иностранцев, зарубежных делегаций и т.д. и располагала великолепной театральной кассой, услугами которой я часто пользовался. Благодаря этому многие вечера я проводил в театрах и на концертах, которые произвели на меня незабываемое впечатление. Хотя уже в те годы в Москве существовали десятки замечательных театров и концертных залов с чудесными программами, достать туда сразу билеты было почти невозможно. Одним из моих самых любимых театров вскоре стал Центральный государственный театр кукол, основателем и руководителем которого являлся Образцов. Я не пропускал там ни одной премьеры.

«Подпольщик» в стране друзей

Положение, в котором я оказался теперь в Москве, было для меня новым, непривычным. Коммунист и антифашист, я впервые находился в столице первого в истории социалистического государства. Но о впечатлении, которое производили на меня этот единственный в мире город, эта страна и ее люди, о том, что я повседневно здесь открывал для себя, я ни с кем не мог говорить. Ведь я находился здесь, так сказать, в качестве «подпольщика», не имея права чем-либо выдавать свою огромную симпатию к этому городу, к этой стране, к ленинской Коммунистической партии, к этим людям, которые упорно трудились рядом со мной и, преодолевая колоссальные трудности, строили социализм.

За обедом или ужином в какой-нибудь московской гостинице или в ресторане с другими членами торговой делегации, с сотрудниками посольства фашистской Германии и руководителями германских промышленных предприятий, которые приезжали в СССР для заключения сделок, конечно, часто возникали разговоры о Москве и о Советском Союзе. Это были очень разные люди. Одни, по крайней мере, пытались судить здраво и мыслить самостоятельно; другие же являлись безнадежно отравленными антикоммунизмом. И когда кто-нибудь из них начинал нести невероятный и зловредный вздор, я не мог запросто хлопнуть его по плечу и сказать то, к чему меня так и подмывало: «Вы, дорогой господин, просто политический кретин!» Я, конечно, не мог без возражений выслушивать подобную чепуху, но мне приходилось тщательно выбирать слова для ответа.

Я хорошо понимал, что в моем положении любой опрометчивый шаг или слово могли иметь самые тяжелые последствия, даже стоить мне головы. А она мне была, собственно, нужна еще для того, чтобы после свержения гитлеровского режима, во что я также надеялся внести свой скромный вклад, участвовать в строительстве социалистической Германии. Скажу честно, я дорожил своей головой. В большинстве случаев я почти не знал людей, с которыми мне приходилось сидеть за одним столом в Москве. Мне также было неизвестно, кто из них по поручению гестапо следил за членами делегации и за сотрудниками посольства.

На официальных приемах или «рабочих обедах» мне приходилось часто встречаться и беседовать с членами советской делегации на переговорах. Они, конечно, не знали, кто я в действительности, и не должны были этого знать. Поэтому в разговорах с ними я не мог превышать определенную меру дипломатической вежливости и дипломатически-любезного интереса к Москве и к советским делам. К тому же ведь за тем же столом сидели и слушали мои немецкие «братья» и коллеги.

Чтобы с определенной долей уверенности судить о находившихся в Москве дипломатах, военных, чиновниках и представителях делового мира фашистской Германии, мне потребовалось немало времени. Познакомившись с ними поближе, я был с некоторыми довольно откровенен и критичен, – разумеется, всегда в рамках буржуазных представлений. С другими, напротив, я считал необходимым приспосабливаться к официальной терминологии фашистов, проявляя при этом крайнюю осторожность.

Мне было нелегко играть роль «подпольщика» в стране друзей. В Варшаве все обстояло проще. Там я всегда мог поговорить со своей женой и соратницей, с товарищами из нашей маленькой подпольной группы, поделиться с ними своими заботами и трудностями. В Варшаве я являлся частицей, хотя и небольшого, коллектива единомышленников – борцов против фашизма. В Москве же я, в силу обстоятельств, был один во враждебном мне окружении, хотя и в стране друзей. В повседневном общении с членами делегации на переговорах, с сотрудниками посольства фашистской Германии, с промышленниками и другими приезжавшими в Москву из Германии официальными лицами мне постоянно приходилось быть начеку, ко всему и ко всем проявлять недоверие. Всегда, в любой ситуации я должен был контролировать свои чувства и мысли, в том числе и когда в кровь попадал алкоголь, а временами его содержание бывало довольно высоким. Все это, как мне хорошо известно по собственному опыту, требует большего нервного напряжения, чем преодоление гораздо более опасных, но не продолжительных ситуаций.

Я, конечно, понимал, что мои контакты с советскими друзьями и их Центром, который непосредственно подчинялся командованию Красной Армии, могли осуществляться только через специально подобранного, надежного и имевшего на сей счет специальное поручение связного. Это диктовалось не в последнюю очередь интересами моей личной безопасности. О том, что я вошел в состав торговой делегации, Центру сообщила Ильза Штёбе; об этом она поставила меня в известность еще в Берлине. Вот почему я был уверен, что вскоре кто-то даст мне знать о себе.

Связь восстановлена

Дней через восемь после моего прибытия в Москву в моем номере гостиницы зазвонил телефон. Судя по голосу, на другом конце провода была женщина, которая хотела срочно встретиться со мной. Это произвело на меня несколько странное впечатление. И поскольку женщина в ходе довольно продолжительной болтовни не произнесла ни одного слова, которое я мог бы истолковать как пароль, я сказал ей, что она, видимо, ошиблась, и повесил трубку.

Прошло еще несколько дней, и, подняв как-то вечером трубку зазвонившего телефона, я услышал знакомый голос – голос Рудольфа Гернштадта. Мы сразу же договорились о «случайной» вечерней встрече в холле соседней гостиницы. Затем во время неторопливой прогулки по малолюдным улицам в стороне от городского центра мы обсудили все необходимое.

В начале пребывания в Москве торговой делегации Гернштадт поддерживал со мной постоянную связь. Он жил в небольшой гостинице на другом берегу Москвы-реки, где иностранцы обычно не останавливались. Мы встречались с ним раз в неделю, а иногда – в две недели. Встречи чаще всего происходили у него в гостинице. Мы обменивались информацией и мнениями, обсуждали международные события. Затем я вновь оставался один – один в стране друзей, но во враждебном окружении.

Примерно два месяца спустя я познакомился с моим окончательным постоянным связным – очень симпатичным и деловым полковником Красной Армии. Он представился мне как Павел Иванович Петров.

Торговые переговоры затянулись. Поначалу у нас говорили, что к рождеству 1939 года мы вернемся в Берлин. Но если вначале дело шло быстро, то потом переговоры стали прерываться и все останавливалось то на день, то на неделю. Временами между отраслевыми министерствами в Москве и в Берлине проводился обмен товарными списками и памятными записками. У нас было много свободного времени, и мы знакомились с Москвой и ее достопримечательностями, ходили в театры и на концерты, не раз бывали в Третьяковской галерее. Посол Риттер выехал в Берлин для консультаций. Во время его длительного отсутствия руководство делегацией, большинство членов которой бездействовало, находилось в руках Шнурре.

С советской стороны переговоры вел тогдашний народный комиссар внешней торговли Микоян. Однако было ясно, что окончательные решения по всем важным вопросам принимал Сталин. Нередко это приводило к ожиданию – у Сталина, естественно, имелось много гораздо более срочных дел. Затяжка торговых переговоров с фашистской Германией, очевидно, ничего не меняла в ходе мировых событий.

Советская сторона явно не спешила. Приближались рождественские и новогодние праздники, и, собственно, было бы естественно сделать в переговорах перерыв на несколько недель и отправить членов делегации в праздничный отпуск. Но Берлин не хотел рисковать: топтаться на месте несколько недель или даже месяцев или проводить безрезультатные встречи в ходе важных переговоров представлялось ему менее рискованным, нежели объявлять перерыв. Возобновить прерванные столь сложные переговоры было бы совсем непросто – так считали в Берлине. Поэтому было решено: ждать в Москве.

Сложилось впечатление, что в Берлине нервничают. Гитлер и Риббентроп требовали спешить. Они опасались прекращения или сокращения советских поставок. Как уже упоминалось, в обмен на свое сырье и зерно Советский Союз требовал прежде всего машины и оборудование. Но почти все соответствующие промышленные предприятия фашистской Германии и оккупированных ею государств были загружены военными заказами. Для выполнения обязательств перед Советским Союзом требовалось сократить некоторые военные заказы и производственные программы. Споры, согласование и утряска между различными заинтересованными ведомствами фашистской Германии отнимали немало времени. А Советский Союз настаивал на своем.

Таким образом, рождественские и новогодние праздники 1939–1940 годов мы проводили в Москве. В сочельник я и еще несколько членов нашей делегации побывали в гостях у моего будущего начальника, советника посольства Хильгера.

Знаток российских проблем

Хильгер родился в 1886 году в семье немецкого фабриканта, имевшего в царской России множество привилегий. Он учился в немецкой школе в Москве, где также воспитывались отпрыски богатых русских семей. После окончания школы отец, который был германским подданным, послал его в Дармштадт, где он окончил Высшую техническую школу, получив диплом инженера. В 1910 году Хильгер вернулся в Россию, где, как он сам говорил, ему «был доверен ответственный пост». Его жена Мария также родилась в Москве. Мне рассказали, что она происходила из осевшей в Москве семьи французских промышленников. В годы первой мировой войны Хильгер, являвшийся подданным германского рейха, был интернирован и жил в каком-то небольшом поселке на северо-востоке европейской части России. Там, в таежном уединении, у него было много времени для систематического чтения и совершенствования своего образования. Его жена имела возможность бывать в Москве и снабжать его всем необходимым, так что его ссылка, судя по всему, не была особенно обременительной.

Хильгер и его жена являлись весьма образованными людьми. Они свободно говорили по-русски, по-немецки и по-французски, знали и необходимый для дипломатов английский язык. Когда я поближе познакомился с Хильгером, на меня произвело большое впечатление его глубокое знание России и ее истории, а также истории Советского Союза, где он находился с самого начала, внимательно наблюдая за происходящим. Во время первой мировой войны он по поручению представлявших интересы Германии государств защищал интересы немецких военнопленных в России. После заключения Брестского мирного договора между странами Центральной Европы и Советской Россией он ведал в Москве вопросами репатриации немецких военнопленных. С момента установления официальных отношений между Веймарской республикой и Советской Россией он представлял здесь интересы Германии, работая, с незначительными перерывами, в Москве на различных дипломатических или других постах. Обладая великолепной памятью, он считался ходячей энциклопедией германо-советских отношений, русской и советской истории и являлся незаменимым помощником всех направлявшихся в Москву послов Германии. Он участвовал в качестве переводчика во всех более или менее важных беседах германских послов со Сталиным и другими государственными деятелями Советского Союза. Он присутствовал на встречах Сталина с Риббентропом и Гитлера с Молотовым в ходе визита последнего в Берлин в ноябре 1940 года. При нем около трех часов утра в трагическое воскресенье 22 июня 1941 года посол фон Шуленбург получил от фашистского правительства телеграфное указание немедленно отправиться в Кремль к Молотову и сообщить, что Германия начала военные действия против Советского Союза. Он сопровождал посла при выполнении этой нелегкой миссии.

Не было ни одного германо-советского договора или соглашения, в разработке которых не участвовал бы Хильгер. Даже германский военный атташе генерал Кёстринг, занимавший этот пост много лет, не мог обходиться без Хильгера, хотя также родился в Москве, учился здесь в школе и провел многие годы жизни в России и затем – в Советском Союзе.

Между прочим, советский дипломат В.М.Бережков, который вместе с тогдашним первым секретарем советского посольства в Берлине В.Н.Павловым был переводчиком Молотова на его встрече с Гитлером, в то время как Хильгер выступал в роли переводчика Гитлера, в своей книге «Годы дипломатической службы» дает Хильгеру следующую характеристику:

«Он много лет провел в Советском Союзе, русский язык знал не хуже своего родного языка. Он даже внешне походил на русского. Когда по воскресеньям в косоворотке и соломенной шляпе, с пенсне на носу он рыбачил где-нибудь под Москвой на Клязьме, прохожие принимали его за «чеховского интеллигента». Поскольку мне приходилось вместе с Хильгером удить рыбу на Клязьме и купаться в этой реке, могу полностью подтвердить эти наблюдения Бережкова.

Выступая, пожалуй, главным образом в роли исполнителя, Хильгер внес свою лепту в формирование столь переменчивых отношений между Веймарской республикой, а затем «тысячелетним» фашистским рейхом и Советским Союзом на всех этапах этих отношений. Я не сомневался, что его, прекрасного знатока страны и людей, активно использовали для организации самых различных провокаций и интриг против Советского Союза. Принадлежа к буржуазии, заводы и фабрики которой в результате Октябрьской революции были переданы в руки народа, он являлся врагом коммунизма и Советского государства. Но, как мне казалось, его вражда к Советскому Союзу была не столь яростной и слепой, как ненависть военного атташе генерала Кёстринга, чей богач-отец при царе владел доходным издательством в Москве, где он и жил. Приобретя имение под Тулой, отец Кёстринга стал также российским помещиком.

О генерале Кёстринге я еще расскажу более подробно.

«СТРАННАЯ ВОЙНА», ВОЙНА МЕЖДУ ФИНЛЯНДИЕЙ И СОВЕТСКИМ СОЮЗОМ И ЗАКЛЮЧЕНИЕ МИРНОГО ДОГОВОРА

Необходимость как можно быстрее разобраться в сложных проблемах экономических отношений между Германией и Советским Союзом на какое-то время несколько отвлекла мое внимание от наблюдения за военной обстановкой, которая складывалась чрезвычайно странным образом.

Когда Великобритании и Франции не осталось выбора, они 3 сентября 1939 года объявили фашистской Германии войну. Гитлер и германский монополистический капитал, оказавший содействие в установлении в стране его господства, были совершенно не заинтересованы во втором Мюнхене, к которому стремились Лондон и Париж даже после 1 сентября, когда Германия напала на Польшу. Гитлера и его генералов уже не устраивали ограниченные территориальные приобретения. Они во что бы то ни стало хотели войны и уничтожения Польши, видя в этом дальнейший шаг к усилению своих позиций в Европе и к мировому господству. Гитлер тогда считал, что рискнуть напасть на Советский Союз можно лишь после того, как с его пути будут устранены Франция и Великобритания. Но прежде всего он стремился к захвату экономических и людских ресурсов большей части Европы.

Вслед за Великобританией и Францией войну Германии объявили английские доминионы. Военное нападение фашистской Германии на Польшу стало началом второй мировой войны, которая в первое время носила характер внутриимпериалистической борьбы. К этому времени правительства в Лондоне и Париже, собственно, должны были бы уже понять, что все надежды направить захватнические устремления фашистской Германии против Советского Союза, а самим остаться в стороне от войны носили иллюзорный характер. В конце концов гитлеровская Германия только что заключила с Советским Союзом пакт о ненападении сроком на десять лет.

«Странная война»

Но, как оказалось, правительства Великобритании и Франции были все еще далеки от того, чтобы расстаться со своими несбыточными мечтами. Несмотря на объявление войны Германии, они не оказали помощи своей союзнице – Польше, которая не на жизнь, а на смерть вела борьбу с агрессивным и намного превосходившим ее в военном отношении врагом. И даже в их пропаганде главный удар направлялся не против агрессора, а против Советского Союза.

Находясь в Москве, мне было трудно понять, почему на Западном фронте Германии возникло состояние ни войны, ни мира, которое вошло в историю второй мировой войны под названием «странная война».

В этой продолжавшейся несколько месяцев «странной войне» тогдашние мировые державы Великобритания и Франция, которые в экономическом отношении были сильнее, да и в военном отношении никак не слабее гитлеровской Германии, стояли, так сказать, с ружьем к ноге, при запрете стрелять, перед противником, которому им пришлось объявить войну. При этом, что касается численности войск и вооружения, французские и английские соединения имели огромный перевес, по крайней мере пока шла война против Польши, над противостоявшими им дивизиями Германии. Главные ударные силы военной машины фашистской Германии были брошены против Польши. Там находились почти все ее военно-воздушные силы и почти все танковые соединения.

Конечно, такая «странная война» вполне устраивала гитлеровскую Германию. Ее целью со стороны Англии и Франции было побудить Гитлера к тому, чтобы его агрессивная военная машина не останавливалась в Польше, а сразу же двинулась дальше, на Советский Союз. Как я понимал, этой «странной войной» Гитлеру хотели дать понять, что империалистические западные державы готовы простить ему прежние «грехи», если он хотя бы теперь начнет войну против Советского Союза. Во всяком случае, было ясно, что после того как английские и французские организаторы Мюнхена продали германскому фашистскому империализму своего союзника – Чехословакию, они готовы пожертвовать также и Польшей.

Это становившееся все более очевидным намерение, естественно, приходилось учитывать и Советскому Союзу в своей политике, направленной на обеспечение себе как можно более длительной мирной передышки. Ему было необходимо по возможности быстрее и всесторонне подготовиться к тому, чтобы успешно выдержать приближавшееся тяжелое испытание.

Как уже упоминалось, в связи с гибелью буржуазно-феодального польского государства Советский Союз вновь установил свой контроль над частью своих западных областей – Западной Украиной и Западной Белоруссией, которые около двух десятилетий тому назад оказались силой отторгнутыми от обессилевшего и обескровленного мировой и гражданской войнами, а также иностранной интервенцией молодого Советского государства. Западная Украина и Западная Белоруссия воссоединились с Советской Украиной и Советской Белоруссией. Часть западной границы Советского Союза значительно передвинулась на запад, для ее защиты сложились лучшие условия. Защита от угнетения и разграбления фашистской Германией белорусского и украинского населения во входивших ранее в состав Польши областях являлась, несомненно, очень важной побудительной причиной их возвращения в состав Советского Союза. Но большое значение имели и связанные с этим стратегические изменения, которые по мере приближения нападения гитлеровской Германии на Советский Союз все более выдвигались на передний план.

Падение Польши означало ликвидацию одного из главных бастионов «санитарного кордона», который часто называли «заградительной линией безопасности» и который состоял из крайне антисоветских полуфашистских и фашистских режимов. Он был создан после первой мировой войны вдоль западной и северо-западной границы Советского Союза как «оплот против большевизма», на территориях, которые раньше большей частью входили в состав Российского государства. Остававшиеся после выпадения Польши звенья этого «санитарного кордона» на северо-западе Советского Союза – буржуазные Финляндия, Эстония, Латвия и Литва – в условиях близившейся агрессии играли все более опасную для Советского Союза политическую и военную роль.

Гитлеровская Германия добилась быстрых успехов, аннексировав Австрию и Чехословакию, а также разбив Польшу. Ввиду поразительной легкости, с которой империалистические западные державы приносили в жертву германо-фашистскому агрессору своих подзащитных и союзников, правительства названных выше государств «санитарного кордона» всячески стремились ориентироваться на нового «защитника», на фашистскую Германию, и полностью продаться ей.

Таким образом, после разгрома германо-фашистскими армиями Польши возросла вероятность того, что прибалтийские государства и Финляндия могли быть использованы гитлеровской Германией в качестве плацдарма для ее планировавшегося военного нападения на Советский Союз. Что это означало для Советского Союза в военно-стратегическом отношении, совершенно ясно. Это значило, что военная машина фашистской Германии могла бы двинуться на Советский Союз не из Восточной Пруссии, а с проходившей недалеко от Ленинграда эстоно-советской границы. Ленинград, этот советский город с огромным населением, крупнейший промышленный и культурный центр на севере Советского Союза, находился бы к началу агрессии в опасной близости от германских и финских армий. Здесь, несомненно, под угрозой оказывались жизненно важные интересы безопасности Советского Союза. К тому же империалистические западные державы рассчитывали, что Финляндия выполнит свою роль в «санитарном кордоне» и сможет перекрыть в случае войны Финский залив и блокировать таким образом Ленинградский порт, имевший для Советского Союза жизненно важное значение.

Все это, а также понимание того, что пакт о ненападении с гитлеровской Германией означал лишь ограниченную мирную передышку, побудило Советский Союз принять срочные меры для усиления своей северо-западной границы. Эстония, Латвия и Литва, как известно, еще в 1918–1919 годах являлись советскими республиками, а потом народная власть там была ликвидирована силами реакции, которым оказывалась иностранная военная помощь. Осенью 1939 года Советское правительство предложило правительствам этих стран заключить договоры о взаимной помощи. Подписание таких договоров, которые, несомненно, отвечали жизненным интересам прибалтийских народов, было осуществлено в конце сентября – первой декаде октября 1939 года. Советский Союз имел теперь закрепленное в договорах право разместить на территории названных государств некоторое количество войск и соорудить ряд опорных пунктов для наземных, военно-морских и военно-воздушных сил. Советско-литовский договор, кроме того, предусматривал совместную защиту литовской границы. В результате всех указанных мер была решительным образом улучшена политическая и стратегическая обстановка в этом районе.

Советско-финляндская война

Осенью 1939 года состояние отношений между Советским Союзом и Финляндией стало вызывать в Москве серьезное беспокойство. И поскольку угроза того, что в качестве плацдарма для агрессии против Советского Союза может быть использована и Финляндия, приняла конкретные формы, Советское правительство предложило ее правительству провести переговоры по вопросам двусторонних отношении. Главной целью указанного предложения являлось заключение пакта о взаимной помощи. Тогда Советское правительство поставило вопрос об обмене территориями с Финляндией, который должен был повысить безопасность Ленинграда и прилегающих к нему районов. За это Финляндии предлагалась компенсация в значительно большем размере, чем запрашиваемая территория. Если бы такой обмен произошел, то Финляндия, уступив Советскому Союзу 2761 км**2 своей территории, получила бы от него взамен 5523 км**2.

Тогдашнее реакционное правительство Финляндии отклонило все советские предложения, ответив на них угрозами; оно подтянуло свои войска на подступы к Ленинграду. С одной стороны, оно рассчитывало на военную поддержку со стороны Франции и Великобритании, о чем уже шел разговор в открытую, с другой стороны – на помощь фашистской Германии. При этом определенную роль играл и активно обсуждавшийся в реакционных кругах Финляндии план превращения «странной войны» Великобритании и Франции против фашистской Германии в общий «поход против коммунизма». В этих реакционных финских кругах также открыто говорили о «великой Финляндии» под «защитой» германо-фашистского империализма, разумеется, за счет Советского Союза. Устраивались провокации, артиллерийский обстрел советской территории и другие инциденты.

В конце концов эта конфронтация привела к денонсации договора о ненападении 1932 года, к разрыву дипломатических отношений и к военному столкновению. Военные действия в ту необыкновенно холодную зиму окончились военным поражением Финляндии. 12 марта 1940 года в Москве был подписан мирный договор. Советский Союз и теперь ограничился лишь минимальными требованиями, совершенно необходимыми, чтобы обеспечить безопасность своей северо-западной границы и прежде всего – Ленинграда.

Во время советско-финляндского военного конфликта я находился в Москве. Тогда я полностью осознал, какую большую опасность для первой страны социализма представляла носившая столь двойственный характер «странная война» Великобритании и Франции против фашистской Германии. С одной стороны, эта «странная война» отличалась, как уже говорилось, полной пассивностью империалистических западных держав в отношении фашистского германского государства, которому они 3 сентября 1939 года объявили войну. С другой стороны, французское и английское правительства проявляли лихорадочную активность в отношении Советского Союза с целью довести конфронтацию с ним до военных столкновений, за дымовой завесой которых они хотели прекратить войну с гитлеровской Германией.

Так, вместо того чтобы вести борьбу против германо-фашистской агрессии, к отправке в Финляндию готовился англо-французский экспедиционный корпус численностью 150 тысяч человек для участия в военных действиях против Советского Союза. С целью дипломатической подготовки этой войны правительства Великобритании, Франции и США добились исключения Советского Союза из Лиги Наций.

В своей книге «История Англии 1914–1945 гг.» английский буржуазный историк А.Тейлор следующим образом оценил тогдашнюю политику Англии и Франции в отношении Советского Союза: «Мотивы намечавшейся экспедиции в Финляндию противоречат здравому смыслу. Для Великобритании и Франции провоцировать войну с Россией, когда они уже находились в войне с Германией, представляется сумасшествием, и это наводит на мысль о более зловещем плане: направить войну по антибольшевистскому курсу, с тем чтобы война против Германии могла бы быть забыта или даже закончена». В общем и целом эти империалистические державы в конце 1939 и начале 1940 года израсходовали гораздо больше энергии на подготовку войны против Советского Союза, чем на борьбу против гитлеровской Германии. При этом они опирались на полную поддержку правительства США. Правительства Великобритании и Франции оказывали давление на Швецию и Норвегию, чтобы добиться от них согласия на проход своих войск через их территории. Генеральный штаб Франции разработал тогда также план нападения на Советский Союз с юга – через Закавказье и Черноморское побережье. Этот план, в частности, предусматривал бомбардировки Баку и Грозного с их нефтяными промыслами. В войну на юге против Советского Союза имелось в виду втянуть балканские государства и Турцию. Все это также являлось частью «странной войны» западных империалистических держав против фашистской Германии.

Заключение Советско-финляндского мирного договора от 12 марта 1940 года несколько умерило военные аппетиты западных держав в отношении Советского Союза, однако ничего не изменило в «странном» характере их войны против германо-фашистского империалистического агрессора.

Заключение соглашения 11 февраля 1940 года

В начале января 1940 года посол Риттер вернулся из Берлина в Москву. Он привез существенные уступки германо-фашистской стороны по ряду важных советских требований. Это должно было вывести переговоры из тупика.

Подготовка проекта соглашения пошла теперь более активно, и мы уже не могли жаловаться на недостаток работы. Для обеих сторон речь шла о взаимных поставках товаров. Так, вывоз из Советского Союза в Германию товаров составлял примерно 500 миллионов рейхсмарок. Обязательства Германии в соответствующем объеме должны были состоять прежде всего в поставках промышленных товаров, оборудования и передаче технологических процессов. Предусматривалась также поставка некоторого количества товаров военного назначения. Все это имело немаловажное значение для промышленного развития Советского Союза и для укрепления его обороноспособности.

Торговые переговоры в Москве начались в октябре 1939 года. В начале февраля 1940 года, через четыре месяца после их начала, все наиболее важные спорные вопросы, как представлялось, были урегулированы на высоком и высшем уровнях. Окончательное согласование немецкого и русского текстов в том, что касается массы не всегда существенных, но неизбежных деталей, велось теперь в головокружительном темпе. Подписание соглашения было назначено на 11 февраля 1940 года, и этот согласованный в высших инстанциях срок следовало обеспечить любой ценой.

Никогда не забуду тот день, 11 февраля 1940 года. В последнее время мы трудились и ночами, но работа все еще оставалась незаконченной. Нельзя было терять ни минуты, но частые поездки из посольства в Народный комиссариат внешней торговли отнимали немало времени. И вот почти вся наша торговая делегация вместе с необходимыми материалами и пишущими машинками разместилась в Народном комиссариате внешней торговли. Непрерывно заседали руководители обеих делегаций, народный комиссар внешней торговли СССР А.И.Микоян с советской стороны и посол Риттер и советник Шнурре – с немецкой. Сравнивая немецкий и русский тексты, они тут же решали все еще остававшиеся открытыми вопросы и возникавшие новые проблемы.

На мою долю выпала задача привести в соответствие окончательные немецкий и русский тексты соглашения, которые должны были полностью совпадать как по содержанию, так и в языковом отношении. Мне и моему советскому партнеру – он выверял немецкий текст, а я – русский – надлежало подтвердить идентичность обоих текстов. При этом, случалось, имело место различное толкование отдельных формулировок; поэтому с обеих сторон привлекались эксперты, которым было поручено устранять возникавшие в результате языковых осложнений расхождения.

В результате спешки, в которой происходила окончательная доработка сторонами текста соглашения, возникало немало языковых расхождений, по которым мы не могли договориться со своими советскими партнерами. Тогда мы вместе направлялись в соседний кабинет, где вели переговоры руководители обеих делегаций и где, в частности, находился советник Хильгер, считавшийся в нашей делегации признанным авторитетом в языковых вопросах. Здесь быстро и без особых формальностей принималось совместное решение.

Около двух часов ночи 11 февраля руководство обеих делегаций единогласно решило, что 11 февраля 1940 года закончится для нас не как обычный календарный день, в 12 часов ночи, а лишь тогда, когда будет подписано торговое соглашение. Сроки подписания изменению не подлежали. И вот в 6 часов утра договор был подписан. Таким образом, 12 февраля 1940 года для нас началось.

ПЕРЕВОД В МОСКВУ

Посол фон дер Шуленбург получил от министерства иностранных дел официальное уведомление о моем переводе на работу в германское посольство в Москве. Но поскольку большинство моих личных вещей находилось в Берлине, мне пришлось поехать туда вместе с возвращавшейся делегацией. Оставленные мной в Варшаве в связи с началом войны мебель и другие вещи из моей квартиры были перевезены в Берлин и хранились там во время моего отсутствия на складе экспедиционной фирмы. Что там уцелело и дожидалось моего возвращения, я не знал.

Поездку в Берлин я, конечно, использовал и для того, чтобы побывать в родных местах. Отпуск я провел вместе с Шарлоттой и нашим малышом в Ротбахе (теперь – Зоравина) – небольшой деревушке неподалеку от Бреслау, где мы жили у родителей жены. Шарлотта нашла в Бреслау работу. Работала она по своей профессии в одной из аптек. Тесть мой также работал в Бреслау – на почтамте. На дорогу из Ротбаха до Бреслау, если ехать поездом, требовалось 15–20 минут.

Проблемы переселения

В посольстве в Москве, как и в министерстве иностранных дел в Берлине, мне разъяснили, что о переселении в Советский Союз моей семьи можно будет говорить лишь тогда, когда я получу в советской столице собственную квартиру. Получить в Москве квартиру было тогда и для сотрудников зарубежного дипломатического представительства чрезвычайно нелегким, требовавшим немало времени делом. Поэтому я условился с Шарлоттой, что она пока при первой же возможности приедет ко мне в Москву погостить, остановившись, без больших дополнительных расходов, у меня в номере в гостинице «Националь». А как только я получу квартиру, вся семья переберется ко мне окончательно.

В Берлине я посетил еще раз Ильзу Штёбе. Ей было уже известно, что я остаюсь в Москве. Не зная, увидимся ли еще раз, мы пожелали друг другу успехов и счастья в нашей совместной борьбе.

Возвратившись в Москву, я официально представился как сотрудник посольства советнику Хильгеру и послу фон дер Шуленбургу. Здание посольства, в прошлом – небольшой особняк какого-то русского дворянина или богатого купца, давно уже стало слишком тесным для многочисленного штата сотрудников и трещало, так сказать, по всем швам. К основному зданию были добавлены еще несколько соседних домов. Мне отвели рабочее место в крыле главного здания. В небольшой комнате стояли два сдвинутых письменных стола, за одним из которых сидел секретарь посольства Ганс-Генрих Герварт фон Биттенфельд (в своих изданных в 1982 году мемуарах он называет себя Ганс фон Герварт). Он также работал в отделе торговой политики Хильгера и должен был, как он сообщил мне, вскоре вернуться в Берлин. Другой стол был предоставлен в мое распоряжение.

Встречи

Герварт фон Биттенфельд вел себя со мной крайне сдержанно. Не могу сказать, что мне удалось хоть раз вызвать его на более или менее интересную деловую беседу. Ему было явно неприятно делить со мной рабочую комнату. В отношении меня он всегда держался как стопятидесятипроцентный наци. Я считал, что он, возможно, работал на гестапо. С другой стороны – и это не исключало моего предположения, – о нем говорили, что он не является членом фашистской партии.

Позднее мне рассказали, что один из его дедов был женат на дочери богатого еврея, и Биттенфельд, стало быть, по расистским законам господина Глобке был на «четверть евреем», поэтому его попытки вступить в фашистскую партию оказались безуспешными. В МИД Риббентропа он также не видел для себя какой-либо перспективы дипломатической карьеры. Поэтому он решил идти добровольцем на военную службу. Это, собственно, было понятно, поскольку он являлся отпрыском семьи офицера-землевладельца.

Он уже не однажды побывал на краткосрочных курсах военной подготовки и получил там ранг унтер-офицера резерва. Характерным для него было то, что он привел в действие все рычаги, чтобы участвовать в составе гитлеровских войск в нападении на Польшу. Потом при поддержке генерала Кёстринга он добился какого-то поста в одном из подозрительных штабов вермахта, тесно связанных с органами военной разведки.

Для меня он оказался одним из самых неприятных типов, с которыми пришлось иметь дело в московском посольстве Германии. Обусловленная недоверием антипатия являлась, несомненно, взаимной. И я, конечно, был очень доволен, когда он отбыл в Берлин, оставив меня одного в небольшой рабочей комнате посольства.

Когда я вновь встретился с этим господином Гервартом фон Биттенфельдом – незадолго до нападения гитлеровской Германии на Советский Союз он нанес в Москву «частный» визит, – Герварт был уже офицером-инструктором по подготовке кадров в созданном в фашистской Германии подразделении «казаков», в состав которого входили преимущественно покинувшие свою страну после Октябрьской революции белогвардейцы и их сыновья. Стало быть, Биттенфельд принимал конкретное участие в подготовке нападения на Советский Союз.

Осенью 1942 года Биттенфельд стал адъютантом генерала Кёстринга. В этом качестве он с начала 1944 года входил в головной штаб «соединений из инородцев», которые официально назывались «добровольческими частями». С января 1944 года и до конца войны ими командовал Кёстринг. Я встречался с Биттенфельдом еще раз в ноябре 1944 года в Потсдаме у генерала Кёстринга. Но об этом я расскажу в другой связи.

Во всяком случае, после образования ФРГ я не был удивлен, узнав, что звезда Герварта фон Биттенфельда поднялась высоко и взошла на дипломатическом небосводе Федеративной Республики. В конце войны он в скромном звании ротмистра добровольно, как и его начальник, сдался в плен американцам. Он с самого начала играл руководящую роль в создании министерства иностранных дел ФРГ, работал как в Бонне, так и на различных важных посольских должностях за рубежом, а затем был статс-секретарем и руководителем бюро президента ФРГ Любке.

Весной 1982 года один из моих друзей, который иногда выезжал на сессии ООН в Нью-Йорк, показал мне попавшую ему там в руки книгу. Эта книга, сказал он, может вызвать у меня интерес. И действительно, я нашел в ней сведения об обстановке в бывшем посольстве фашистской Германии в Москве накануне нападения на Советский Союз. Об этом мне хотелось бы рассказать.

Речь идет о вышедших в 1973 году в Нью-Йорке мемуарах Чарльза Болена «Свидетель истории периода 1929–1969 гг.». В конце тридцатых – начале сороковых годов, то есть когда я переселился в Москву, Болен работал там в американском посольстве, отвечая за «добычу сведений». Целую главу своих мемуаров он уделил своему «источнику в фашистском посольстве».

Доверенным лицом американской разведки в посольстве фашистской Германии в Москве был, как рассказывалось в мемуарах, Ганс-Генрих Герварт фон Биттенфельд. В течение нескольких лет Болен получал от него всю секретную информацию, доступную второму секретарю германского посольства, у которого также существовали давние доверительные отношения с генералом Кёстрингом, Хильгером и с послом Шуленбургом. Эта информация включала в себя также все детали шедших тогда политических переговоров между Берлином и Москвой, а также все тексты заключенных договоров и соглашений.

Начальник разведслужбы американского посольства в Москве Болен обычно встречался со своими «источниками» во время утренних конных прогулок, которые он совершал во время пребывания на даче посольства США, расположенной примерно в 17 км от Москвы, и во время регулярных посещений теннисного корта. Для прогулок он имел в своем распоряжении несколько верховых лошадей. Этих лошадей он, разыгрывая из себя доброго хозяина, предлагал располагавшим нужными ему сведениями дипломатам, которых он, как говорят, хотел «потянуть за язык». Подобные предложения охотно принимались – об этом в свою бытность в Москве слышал и я.

Но иногда «любитель спорта» Болен наносил визиты Биттенфельду в его рабочем кабинете в германском посольстве. Это происходило прежде всего тогда, когда речь шла о каких-либо срочных делах. А кабинет был тот самый, который мне пришлось делить вместе с Биттенфельдом. Теперь я, конечно, лучше понимаю, почему он с такой неприязнью воспринял мое появление в посольстве. Теперь он не мог в моем присутствии принимать в посольстве американского разведчика.

Между прочим, Болен в своих мемуарах пишет о том, что Биттенфельд подготовил и передал ему перед отъездом из Москвы свою замену – советника посольства фон Вальтера. Но, как с сожалением отмечал Болен, этот «источник» оказался не столь богатым.

Остается лишь добавить, что Болен, с которым мне так и не довелось познакомиться лично во время войны, выступал в качестве личного переводчика президента США Рузвельта на его встречах со Сталиным на ряде крупных конференций. Позднее он участвовал в качестве советника президента Трумена в Потсдамской конференции, четыре года был послом США в Москве.

Но вернемся к событиям 1940 года, который для меня был связан с массой переживаний, – оказавшись в Москве и действуя в основном самостоятельно, я пытался утвердиться в посольстве фашистской Германии в качестве заместителя заведующего отделом торговой политики, однако у меня не было дипломатического ранга. Прежде всего мне было необходимо осторожно нащупать возможности для успешного ведения борьбы против фашистского режима и его политики войны. При этом оказалось, что представители крупных немецких концернов считали меня, так сказать, своим сообщником и откровенно делились теперь со мной немаловажными сведениями, которые они мне обычно не доверяли, когда я был лишь членом делегации на торговых переговорах.

Доктор Шиллер

Крупные немецкие концерны, заключившие с Советским Союзом немало соглашений о товарных поставках, получили тогда возможность открыть в Москве свои более или менее постоянные бюро – в то время шли бесконечные переговоры и консультации о заключении новых сделок или о выполнении уже заключенных соглашений, поступали различные особые пожелания в связи с советскими поставками или монтажом немецкого оборудования. Например, в Москве почти постоянно находились высокопоставленные представители концернов Маннесмана и Круппа, «Дегусса» и Отто Вольфа. Особую роль в этих делах играл некий доктор Шиллер, представлявший в Москве концерн «ИГ-Фарбен». Я, собственно, уже не помню, был ли он тогда все еще доктором, или уже носил титул профессора. Но это не так уж важно. Господин Шиллер обращал на себя внимание и своим автомобилем «опель-адмирал», который он привез с собой в Москву. Он также долгое время жил в гостинице «Националь». Он находился здесь якобы главным образом в качестве агента «народнохозяйственного отдела» концерна «ИГ-Фарбен». Для заключения же крупных сделок в Москву обычно направлялись другие специалисты концерна.

Официально задача «народнохозяйственного отдела» концерна «ИГ-Фарбен», где было занято 200–300 научных сотрудников, состояла в подготовке обоснованных анализов положения на рынках. Будучи тогда еще довольно наивным человеком, я поначалу верил этому. Но как-то в начале 1941 года военный атташе генерал Кёстринг вручил мне один из таких «анализом рынка» с просьбой внимательно с ним ознакомиться и сказать свое мнение. На документе стоял гриф «строго секретно» или даже «секрет государственной важности».

Когда я внимательно прочитал этот документ подразделения концерна «ИГ-Фарбен», которое представлял в Москве господин Шиллер со своим «опель-адмиралом», я был чрезвычайно удивлен и даже несколько напуган. Зачем, гадал я, Кёстринг дал на заключение эту работу так называемого «народнохозяйственного отдела» концерна «ИГ-Фарбен» именно мне? Не ловушка ли это, в которую хотят меня заманить? Ведь раньше Кёстринг никогда не давал мне свои секретные документы, к которым я официально не имел ровно никакого отношения. Из этого сфабрикованного «народнохозяйственным отделом» «ИГ-Фарбен» секретного документа со всей очевидностью следовало, что германо-фашистский империализм, начиная, так сказать, от концерна «ИГ-Фарбен» и вплоть до самого Гитлера, активно готовился к нападению на Советский Союз, явно предстоящему в самое ближайшее время.

В этом пресловутом «анализе рынка» «народнохозяйственного отдела» речь шла прежде всего о том, какое военное значение имеет созданный к тому времени в Советском Союзе промышленный потенциал, как долго в случае большой войны с Германией сможет экономическая база Советского Союза обеспечивать свои войска на фронте необходимым оружием, приборами и боеприпасами. Особенно подробно рассматривал «народнохозяйственный отдел» концерна «ИГ-Фарбен» вопрос о том, как долго сможет Красная Армия оказывать сопротивление наступающему крупными силами противнику, когда Украина и другие области европейской части Советского Союза с развитой промышленностью, в частности военной, будут уже оккупированы этим противником, то есть гитлеровской Германией.

Упомянутый «анализ рынка», подготовленный явно по заказу правительства Гитлера, основывался на частично устаревших цифрах и фактах, а также на чистейшем, лишенном какой-либо основы вымысле.

В этом отношении он имел лишь малое сходство с другими подобными «анализами рынка», при помощи которых могущественный концерн «ИГ-Фарбен» помогал вести «научную» подготовку военных агрессий гитлеровской Германии путем обобщения и использования точных данных об экономическом потенциале намеченной жертвы. В данном случае «анализ рынка» был полон антикоммунистических предрассудков, распространенных не только в гитлеровской Германии. Из этого «анализа» со всей очевидностью следовало, что его авторы стремились выработать для фашистского руководства именно такую «научную оценку», которую хотел получить Гитлер для своей агрессивной войны.

Я никак не мог представить себе, что речь шла об оценке, которую следовало принимать всерьез. В документе, например, содержалось утверждение, что производственных мощностей Советского Союза по производству личного огнестрельного оружия и уже имеющихся его запасов не хватит даже для того, чтобы в случае большой войны вооружить призванных по мобилизации солдат винтовками, автоматами и пулеметами. Подобная оценка показалась мне настолько авантюристичной и примитивной, что я подумал: меня хотят использовать для дезинформации Советского правительства. Но в этом случае, конечно, следовало исходить из того, что моя подлинная роль в Москве, моя деятельность антифашиста-подпольщика раскрыты. Но тогда моя жизнь висела на волоске.

Но, обдумав ситуацию еще раз с учетом всех сопутствовавших обстоятельств, я все же пришел к убеждению, что заправилы фашистской Германии находились в плену собственной, основанной на антикоммунистических предрассудках антисоветской пропаганды. Я расценил этот «анализ рынка» как еще одно подтверждение того, что ждать военного нападения осталось уже совсем недолго.

Прежде чем высказать генералу Кёстрингу свое мнение о переданном мне на заключение секретном документе, я связался с моим московским другом Павлом Ивановичем. Надо было информировать его о документе и согласовать с ним мою оценку этого материала, которую следовало высказать военному атташе. Когда он посоветовался со своим руководством, мы условились с ним, что я сообщу Кёстрингу свое упомянутое выше личное мнение вместе с упреком в безответственном легкомыслии в адрес составителя документа и буду упорно отстаивать это мнение. Кёстринг, который обсуждал со мной эту бумагу не менее часа, согласился со мной. С тех пор он был со мной чрезвычайно откровенен.

Как-то раз через много лет после войны я из профессионального интереса смотрел и слушал передававшуюся по телевидению ФРГ беседу с тогдашним министром экономики боннского правительства социал-демократом профессором Шиллером. Я был удивлен, увидев на экране господина Шиллера, работавшего тогда в Москве, – того самого Шиллера из «отдела народного хозяйства» концерна «ИГ-Фарбен», который, по всей вероятности, играл главную роль в подготовке упомянутого «анализа рынка». Вскоре после этой «встречи» господин Шиллер расстался со своим министерским постом, заняв, видимо, более доходное место представителя Дрезденского банка. Потом он совсем исчез из моего поля зрения.

Планы реакции сорваны

Но вернемся к событиям второй мировой войны. С конца 1939 года реакционные круги прибалтийских государств развернули опасную деятельность. «Странная война» и связанное с ней намерение развязать всеобщий «крестовый поход против Советского Союза» побудили фашистские правительства Эстонии, Латвии и Литвы предпринять авантюристическую попытку подключиться к этому «крестовому походу». Они всячески стремились саботировать договоры о взаимной помощи с Советским Союзом. Одновременно указанные правительства все более открыто становились на путь сотрудничества с правящими кругами фашистской Германии и создали направленный против Советского Союза военный союз прибалтийских стран. Вначале они опирались на поддержку империалистических западных держав, а потом стали надеяться на то, что скоро гитлеровская Германия развяжет войну против Советского Союза.

Дипломатические представители прибалтийских стран в Берлине, располагавшие там хорошими источниками информации, сообщали своим правительствам, что гитлеровская Германия готовится к большой войне с Советским Союзом. Реакционное правительство Литвы в феврале 1940 года предложило Берлину объявить Литву «протекторатом» фашистской Германии. В ходе этих переговоров помощник шефа гестапо Гиммлера заявил, что «протекторат над Литвой Германия, возможно, осуществит до сентября 1940 г. и уж во всяком случае не позднее окончания войны на Западе».

Усиливавшаяся опасность оказаться втянутыми господствующими кругами в военную авантюру против Советского Союза привела к мобилизации народных масс прибалтийских стран и к созданию ими антифашистских народных фронтов. Их целью было свержение фашистских правительств, установление демократического строя и защита этих стран в сотрудничестве с Советским Союзом от угрозы со стороны гитлеровской Германии. По оценке советской историографии, к июню 1940 года в Литве, Латвии и Эстонии созрела революционная ситуация. В середине июня правительство Советского Союза публично разоблачило намерение правителей прибалтийских стран саботировать договоры с Советским Союзом о взаимной помощи, указав народам этих стран на грозившую им опасность стать жертвами германского фашизма.

Под давлением народных масс там произошла смена правительств: вместо фашистских правительств были образованы народные правительства. В середине июля 1940 года там состоялись демократические выборы, в результате которых подавляющим большинством голосов одержали победу представители интересов трудового народа. Вновь избранные сеймы провозгласили восстановление в этих странах Советской власти. Они обратились к Верховному Совету СССР с просьбой принять прибалтийские государства в семью народов Советского Союза. VII сессия Верховного Совета СССР, состоявшаяся 3–5 августа 1940 года, удовлетворила эту просьбу. Таким образом, Эстония, Латвия и Литва вновь стали советскими республиками.

Конец «странной войны»

Фашистские Германия и Италия использовали «странную войну» для того, чтобы без помех со стороны западных держав форсировать свою подготовку к военному порабощению других государств Европы.

В начале апреля 1940 года дивизии фашистской Германии вторглись в Данию и захватили ее, не встретив какого-либо сопротивления. Они высадились на побережье Норвегии, оккупировав также и это государство Северной Европы.

В 1939–1940 годах Советский Союз неоднократно выступал в защиту свободы и независимости ряда стран Европы, которым угрожала агрессия гитлеровской Германии. Весной 1940 года Советский Союз предпринял шаги с целью не допустить нападения фашистской Германии на Швецию. 13 апреля 1940 года правительство Советского Союза заявило правительству Германии через его посла в Москве, что оно «определенно заинтересовано в сохранении нейтралитета Швеции» и «выражает пожелание, чтобы шведский нейтралитет не был нарушен». Советское правительство и в дальнейшем неоднократно заявляло о своей заинтересованности в сохранении шведского нейтралитета. Это было по достоинству оценено народом и правительством Швеции, выразившими Советскому правительству «глубочайшую благодарность» за высказанное Советским Союзом понимание шведской позиции нейтралитета.

10 мая 1940 года гитлеровская Германия внезапно положила конец «странной войне» Великобритании и Франции. В этот день армии фашистской Германии начали свое тщательно, без помех подготовленное массированное наступление на Францию. Причем, развернув его, Германия через Нидерланды, Бельгию и Люксембург обошла сильно укрепленную «линию Мажино», которую тогдашнее правительство Франции считало неприступной. Для захвата Бельгии, Голландии и Люксембурга потребовалось всего лишь несколько дней. Экспедиционный корпус Англии был окружен на побережье в районе Дюнкерка. Бросив все тяжелое вооружение, он эвакуировался на Британские острова. Дивизии фашистской Германии устремились через бельгийскую и люксембургскую границы во Францию, армия которой поразила весь мир из рук вон плохой организацией отпора врагу.

Убедившись, что Франция уже не является серьезным противником и неизбежно потерпит поражение, 10 июня 1940 года на нее напала также Италия. 22 июня 1940 года, через шесть недель после прекращения состояния «странной войны», возглавлявшееся маршалом Петэном правительство Франции капитулировало в результате массированного наступления гитлеровской Германии. Угроза со стороны фашистской Германии, нависшая над Великобританией и другими государствами Европы, стала теперь крайне серьезной. Даже самые закоренелые антикоммунисты Великобритании, Франции и США не могли уже не признать, что их сокровенная мечта о всеобщей войне империалистических государств против Советского Союза так и осталась мечтой. Чтобы отвратить нависшую над всеми опасность, реалистически мыслящие силы этих стран стали возлагать все свои надежды на сотрудничество и на союз с Советским Союзом.

Достигнутые в июне 1940 года территориальные изменения на юго-западной границе Советского Союза привели к улучшению его оборонительных позиций в отношении фашистской Германии. Речь шла о Бессарабии и Северной Буковине. Бессарабия была отторгнута от Советской России в 1918 году буржуазно-помещичьей румынской монархией, опиравшейся на империалистические западные державы. При этом следует учитывать, что буржуазно-помещичья Румыния наряду с Польшей всегда играла важнейшую роль в «санитарном кордоне» против Советского Союза. Находившиеся под влиянием западных держав правящие круги Румынии неоднократно отказывались решить вопрос о Бессарабии мирным путем.

И когда в обстановке 1940 года Советское правительство 26 июня вновь потребовало возвращения Бессарабии и передачи Советскому Союзу Северной Буковины, большинство населения которой составляли украинцы, королевское правительство Румынии приняло требования Советского Союза. В соответствии с достигнутой договоренностью Красная Армия 28 июня 1940 года вступила в эти области. Теперь советские войска стояли не на Днестре, а на реке Прут.

По оценке, данной в первом томе «Истории внешней политики СССР», «в результате воссоединения украинских и белорусских земель, возвращения Прибалтики и Бессарабии Советский Союз получил возможность значительно продвинуть на запад свои оборонительные рубежи, предназначенные для отпора надвигавшейся германской агрессии. Советское правительство завершило тем самым политическую подготовку создания «Восточного фронта» против гитлеровской Германии, что сыграло в высшей степени важную роль в дальнейшем развитии событий. Когда Германия 22 июня 1941 года напала на Советский Союз, ей пришлось начать войну со стратегически менее выгодных для нее рубежей, значительно более удаленных от жизненных центров СССР, чем его старая государственная граница, существовавшая до 1939–1940 годов».[6]

ПОСОЛЬСТВО ФАШИСТСКОЙ ГЕРМАНИИ В МОСКВЕ

Уже во время длившихся четыре месяца переговоров о торговом договоре я стремился – как в личном плане, так и в деловом отношении – как можно точнее оценить обстановку, в которой мне предстояло в дальнейшем в течение неопределенного времени вести легальную и в то же самое время нелегальную работу.

Что касалось взаимоотношений внутри посольства фашистской Германии в Москве, то главным влиянием там пользовались три человека, которые и решали все дела: посол фон дер Шуленбург, советник посольства Хильгер и военный атташе генерал Кёстринг. Другие ответственные лица в посольстве выглядели на фоне этой троицы бесцветно и казались мне менее интересными.

Например, второй человек в посольстве, остававшийся в отсутствие Шуленбурга поверенным в делах, советник посольства фон Типпельскирх, был вторым лишь на бумаге. В 1940 году он стал посланником. Он являлся двоюродным братом полковника, ставшего затем генерал-майором в генеральном штабе фашистской Германии, носившего ту же фамилию и занимавшегося наряду с прочим в течение длительного времени Советским Союзом. По своему положению и влиянию московский Типпельскирх не шел ни в какое сравнение с Хильгером. Далее, там был господин фон Вальтер, который возглавлял консульский отдел посольства и которого я считал возможным агентом фашистской партии и гестапо. Никакого толку не видел я и от советника Грёппера – спокойного и незаметного чиновника. Среди чиновников с дипломатическими рангами был советник Швиннер, в прошлом – австрийский дипломат, принятый на дипломатическую службу фашистской Германии. Этого совершенно запуганного человека, явно чувствовавшего себя в посольстве неуютно, пользовавшиеся нацистским жаргоном сотрудники называли «наш трофейный немец». До захвата Австрии гитлеровской Германией он работал в австрийском посольстве в Москве.

Доходные махинации

И наконец, среди сотрудников посольства обращал на себя внимание руководитель всего персонала среднего и нижнего звена, начальник секретариата и хозяйственного отдела господин Ламла. Он командовал множеством не поддававшихся моей оценке и учету служащих секретариата и архива, технических секретарей, машинисток и стенографисток, радистов и водителей, представителей службы обеспечения безопасности, немецких и советских работников на кухне и т.д. и т.п. У Ламлы было прозвище «канцлер». Будучи важным человеком в посольстве, он имел дипломатический ранг. Без него сложный экономический и технический аппарат посольства не мог бы действовать.

Господин Ламла обделывал также нелегальные или полулегальные дела сомнительного свойства, которые ввиду связанных с ними нарушений советского законодательства могли бы вызвать дипломатические осложнения. Так, он организовывал строго запрещенный советскими законами нелегальный ввоз из-за границы советских денег. Сотрудники посольства могли обменять у него по спекулятивному курсу все или часть своего жалованья в имперских марках на советские рубли и увеличить тем самым это жалованье раза в четыре.

Советский рубль – внутренняя валюта. Вывоз и ввоз советских денег, как уже говорилось, строго запрещен. В результате бегства или эмиграции многих противников Советской власти и различных незаконных махинаций за рубежом оказались крупные суммы денег в рублях. Эти рубли скупали капиталистические банки по цене, составлявшей лишь небольшую часть их нарицательной стоимости, и продавали затем с огромной прибылью, но все же значительно ниже номинала – продавали таким людям, например некоторым дипломатам, которые могли ввозить в Советский Союз большие деньги в рублях нелегальным путем; а ведь внутри СССР эти деньги имели нарицательную стоимость обычного платежного средства.

Как я вскоре узнал, этим чрезвычайно выгодным для участников подобных операций способом обогащения за счет Советского Союза, не задумываясь, пользовались дипломатические представители всех капиталистических стран в Москве.

Такие контрабандистские махинации давали примечательный результат: даже начинающие немецкие и другие зарубежные дипломаты, получавшие сравнительно скромное жалованье, жили на широкую ногу, имея собственную повариху, прислугу и шофера. Оплатить все это, получая лишь обычное жалованье – будь то в Германии, или в какой-либо другой стране, – было бы совершенно невозможно. Имевшие в Москве собственное жилье секретарши, которые работали там в течение нескольких лет, также могли позволить себе держать собственную прислугу.

Когда я получал у «канцлера» Ламлы советские рубли в счет своего первого жалованья научного сотрудника, назначенного заместителем заведующего отделом торговой политики посольства, я был поражен. Из моего основного жалованья в сумме примерно 800 марок плюс надбавка за работу за границей, размеры которой я уже не помню, вдруг стало около 8000 рублей. И это несмотря на то, что несколько сот марок из своего основного жалованья я переводил в Германию для остававшейся там еще семьи.

Получив наконец примерно через 16 месяцев жизни в гостинице собственную квартиру, я, чтобы не отличаться чем-то от других сотрудников посольства, также нанял прислугу и шофера для своей новой 6-цилиндровой легковой автомашины, которую тем временем выписал через Швецию. Стоила она совсем недорого, и эти расходы я мог произвести, так сказать, не задумываясь. Впрочем, я нашел полезное применение этим непривычным для меня обильным денежным поступлениям, использовав их для своей антифашистской деятельности.

Весьма важная персона – «канцлер»

Еще несколько слов о «канцлере» Ламла. Хотя я и не входил в круг его непосредственных сотрудников и он, казалось, не имел никакого отношения к политической и дипломатической работе в узком смысле этого слова, он являлся для меня чрезвычайно важным человеком, с которым я должен был поддерживать самые дружеские отношения. Поскольку он занимался заказом гостиниц для приезжих, он всегда уже заранее знал, кто и зачем едет в Москву из Берлина или других мест Германии, откуда эти люди, какие ожидались курьеры – чаще всего речь шла о бывших офицерах и агентах гестапо, кто должен был приехать из числа известных промышленников, какие делегации направлялись в Советский Союз. Все эти представлявшие для меня интерес сведения я мог получить только от Ламлы. И поскольку большинство этих людей обязательно бывали у Ламлы, с его помощью можно было с ними познакомиться. Многие из них располагали лишь ограниченными средствами на путевые расходы. Выступая в роли гостеприимного хозяина, я с немалой пользой пускал в дело в гостиницах «Националь» и «Метрополь» свои немалые рублевые избытки для получения информации. А так как некоторым из этих визитеров – представителям деловых кругов, служебным курьерам и другим – приходилось приезжать в Москву не однажды, мы скоро становились «старыми знакомыми», которые в узком кругу, а еще лучше – с глазу на глаз рассказывали друг другу много интересного.

В Москве я, как и в Варшаве, стремился создать о себе мнение как о хорошем знатоке страны, где работал, и ее внешней торговли. Поскольку большинство приезжающих в Москву из фашистской Германии людей – как недругов, так и стремившихся к объективности – имело совершенно превратное представление о Советском Союзе, я пытался, проявляя необходимую осторожность и учитывая характер собеседника, сообщать им – кому в гомеопатических, кому в более солидных дозах – сведения о бурно развивавшейся советской экономике, о стремительно утверждавшейся реальности – Советском Союзе. Чаще всего я ограничивался вопросами экономики, ибо надеялся: мои собеседники сами сообразят, что экономика и общественная система неотделимы друг от друга.

Я, например, хорошо помню, что как-то раз Хильгер попросил меня показать двум молодым немецким ученым-аграрникам, приехавшим на какой-то срок в Москву в рамках обмена учеными, известную московскую Сельскохозяйственную выставку. Я хорошо знал эту великолепную выставку, где провел немало свободного времени. Увидев, что, побывав в чудесных павильонах и осмотрев выставленные там экспонаты, молодые ученые начали понимать значение и возможности социалистического пути развития сельского хозяйства, я показал и разъяснил им все, что произвело большое впечатление и на меня самого. Потом мы еще долго беседовали на эту тему. К сожалению, я забыл, как звали этих людей.

Бункер для секретных бумаг

Атмосфера в посольстве фашистской Германии в Москве характеризовалась недоверием.

Осматривая дом, обойдя все помещения и располагавшиеся в них отделы, я заметил, что в посольстве было несколько комнат, вход куда был запрещен всем, кто там не работал. Секретная часть с интересовавшими меня документами размещалась в специальном помещении с толстыми стенами и перекрытиями. Этот огромный бетонный бункер в форме куба был сооружен в 1937–1938 годах под крышей основного здания посольства. Он предназначался не для бомбоубежища, а для секретной части, которая была полностью изолирована от остальной части дома и куда пускали только допущенных к работе с секретными документами сотрудников.

Если для выполнения какого-либо служебного поручения мне требовался хранившийся в секретной части документ, то войти внутрь секретного бункера я все равно не мог. Я должен был нажать на кнопку звонка в входной двери. Когда раздавался звонок, появлялся дежурный, которому я сообщал о том, что мне требовалось. Если мне нужно было получить для работы тот или иной секретный документ или даже целую папку, то этот запрос фиксировался в контрольной книге с указанием даты, времени и цели выдачи документа, а его получение я подтверждал своей подписью. И поскольку эта контрольная книга регулярно просматривалась послом или его заместителем, что также фиксировалось соответствующей записью в контрольной книге, я мог ознакомиться с той или иной секретной папкой лишь в исключительных случаях, по предъявлении соответствующей служебной заявки.

Осматривая здание посольства, я также установил, что в помещения, где работали радисты, шифровальщики и где были установлены телефоны, «посторонним» вход запрещался. И поскольку я не принадлежал к числу сотрудников, имевших отношение к такой работе, этот участок был для меня тоже недоступен.

Когда я выразил Хильгеру удивление по поводу бункера под крышей посольства и необычных мер безопасности, он рассказал мне, что несколько лет тому назад в посольстве произошел так и оставшийся невыясненным инцидент с сейфом, в котором тогда хранились секретные документы. Как-то однажды поутру этот сейф оказалось невозможно открыть, так как в его главном замке торчала головка сломанного ключа. При этом все находившиеся на строгом учете ключи от сейфа были налицо и в целости. Значит, – таково было глубокомысленное заключение – чем-то находившимся в сейфе, очевидно, интересовался «посторонний» человек, который пользовался для этого подобранным ключом и сломал его, когда открывал сейф. В Берлине этот случай вызвал огромный переполох. Проведенное специальной комиссией расследование и чрезвычайно неприятный допрос, учиненный всем сотрудникам посольства, так и не привели к обнаружению этого таинственного «постороннего» и не прояснили, как долго он мог орудовать в посольстве и фотокопии каких находившихся в сейфе документов попали в «посторонние руки». На всякий случай были уволены восемь сотрудников посольства, которые либо имели родственные связи с советскими гражданами, либо сами являлись советскими гражданами. После этого по указанию из Берлина и был сооружен в здании посольства бетонный бункер, который день и ночь охранялся «надежными служащими». Одновременно были введены в действие чрезвычайно жесткие правила безопасности.

Присмотревшись, я понял, что в Москве мне будет куда труднее, чем в Варшаве, получить доступ к важным документам и важной информации, выходящей за пределы сферы внешней торговли, где мне все было доступно.

Отношения с моим новым непосредственным начальником, советником Густавом Хильгером, складывались хорошо. Его солидное, хотя, конечно, полное классовых предрассудков, знание истории России и развития Советского Союза вызывало у меня уважение. Я также ценил такое его личное качество, как всегда сдержанное и политически уравновешенное поведение. Я убедился и в том, что он по убеждению, которое, правда, основывалось на совсем ином мировоззрении, чем мое, считал готовившуюся Гитлером и явно приближавшуюся войну против Советского Союза несчастьем для Германии. Хильгер, со своей стороны, таково было мое мнение, все более ценил меня как постепенно набиравшегося знаний и опыта инициативного сотрудника. И когда я счел возможным сказать ему, что и я считаю военное нападение на Советский Союз самоубийственной для Германии авантюрой, он в беседах со мной с глазу на глаз стал откровеннее. Но я, конечно, не мог рисковать и дать ему понять, что я – участник борьбы против Гитлера.

Несколько слов о дальнейшем пути Хильгера. С нападением гитлеровской Германии на Советский Союз время Густава Хильгера кончилось. В МИД Риббентропа он еще нашел применение своим знаниям в качестве эксперта, заняв должность руководителя референтуры. Когда закончилась война, он после довольно длительного пребывания в США, где был временно интернирован, несколько лет работал в МИД Бонна в качестве «восточного эксперта». В 1965 году он умер.

О деятельности Хильгера во время войны существуют различные мнения. В 1943 году я посетил его дома в Берлине. О нашей длительной и чрезвычайно важной для меня беседе я расскажу в другой связи. Свое мнение о нем, сложившееся в течение почти полутора лет совместной работы в Москве в чрезвычайно сложное время, я не изменил.

Для посла фон Шуленбурга я поначалу был человеком, который ничем себя не проявил, – молодым и не представлявшим для него какого-то интереса сотрудником. И я не рассчитывал войти к нему в доверие. В его резиденции я бывал лишь на официальных приемах и случавшихся время от времени «рабочих обедах». То, что он постепенно все больше присматривался ко мне, я заметил по своему изменившемуся месту за столом. Если поначалу я, в соответствии с протоколом, сидел совсем с краю, то позднее мое место все чаще оказывалось рядом с такими гостями, которые либо говорили только по-русски, либо имели какое-то отношение к внешней торговле. И поскольку мало кто из дипломатов в посольстве знал русский язык и еще меньше людей разбирались в проблемах внешней торговли и экономики, то и военный атташе генерал Кёстринг тоже пришел к мысли, которую ему, возможно, подсказал Хильгер, использовать меня подобным же образом. Благодаря этому я познакомился с рядом интересных людей и участвовал во многих интересных беседах, в том числе и с советскими людьми – в большинстве случаев они являлись работниками внешней торговли. Из подобных бесед я узнавал о Советском Союзе кое-что такое, о чем не писали газеты.

Посол граф фон дер Шуленбург

Посол Фридрих Вернер граф фон дер Шуленбург родился в 1875 году и уже в 1901 году был на дипломатической службе. За рубежом он служил, в частности, в Варшаве, Тифлисе, Эрзеруме, Дамаске, Тегеране, Бухаресте. В 1934 году его в качестве преемника посла Надольного направили в Москву; Надольный ввиду принципиальных расхождений с Гитлером, особенно по вопросам политики последнего в отношении Советского Союза, был отозван фашистским правительством с поста посла в Москве и направлен «в резерв». Шуленбург считался более спокойным и бесцветным чиновником, со стороны которого не приходилось опасаться каких-либо подчеркнуто самостоятельных мнений и инициатив. Именно из-за этих качеств его и направили в Москву, ибо поначалу Гитлер намеревался довести германо-советские отношения до самого низкого уровня и сохранить их таковыми до тех пор, пока он не сможет навсегда покончить с Советским Союзом, развязав против него тотальную захватническую войну. И для этого периода замороженных дипломатических отношений вплоть до «casus belli». после чего уже не было бы никаких дипломатических отношений, спокойный, уравновешенный, никогда не проявлявший упрямства, крайне консервативный и почти готовый к отправке на пенсию карьерный дипломат был, казалось, самой подходящей фигурой. Он верой и правдой служил германскому кайзеровскому рейху и Веймарской республике; в 1934 году Шуленбург стал, после того как этого от него потребовали, членом фашистской партии и мог бы стать послушным, верным чиновником и слугой Гитлера.

Но Гитлер, Риббентроп и его министерство иностранных дел ошиблись в своей оценке Шуленбурга. Он оказался человеком, имевшим собственное мнение, которое он, однако, слишком часто скрывал, когда речь шла о выполнении указаний министра иностранных дел. И как он доказал позднее, у него имелись собственные политические и моральные принципы.

В период, когда отношения между фашистской Германией и Советским Союзом были заморожены, Шуленбург, как стало очевидно позже, с заметной последовательностью стремился сохранить эти свернутые до минимума отношения, с тем чтобы оставалась основа для их оживления и улучшения в дальнейшем.

Шуленбург с самого начала производил на меня впечатление хорошо образованного, опытного и осторожного дипломата, явно стремившегося ничего не усугублять в отношениях между Германией и Советским Союзом, которые и без того были испорчены и день ото дня ухудшались по вине фашистских заправил в Берлине. Когда Гитлер продемонстрировал в 1939 году интерес к улучшению и даже нормализации отношений с Советским Союзом и поручил Шуленбургу предпринять в Москве шаги в указанном направлении, посол расценил это как подтверждение правильности своей линии. То, что он был использован для беззастенчивого обмана, при помощи которого Гитлер хотел прежде всего обеспечить себе возможность временно нейтрализовать Советский Союз ради создания более широкой основы для большой и решающей войны против Москвы, от чего Гитлер никогда не отказывался, Шуленбург осознал, лишь окончательно убедившись в том, что решение о военном нападении на Советский Союз принято и оно предстоит в самое ближайшее время.

30 апреля 1941 года Шуленбург вернулся из поездки в Берлин, где встречался с Гитлером, и сообщил своим ближайшим друзьям о том, что «выбор сделан, война – дело решенное!». Незадолго до этого Шуленбург в более широком кругу рассказывал, однако, о том, что, прощаясь с ним, фюрер заявил: «И скажу вам еще, граф Шуленбург, я не собираюсь воевать с Россией!» Теперь же, говоря о войне как о «решенном деле», посол вызвал у собеседников понятное удивление. И он поспешил добавить: «Гитлер намеренно меня обманул». Шуленбург уже знал правду от своих абсолютно надежных старых друзей в Берлине.

Весной 1941 года посол фон дер Шуленбург, который все еще не был официально уведомлен о планах нападения на Советский Союз, решил изложить свое мнение об отношениях между Германией и Советским Союзом в солидной докладной записке. Главной целью этой предназначенной для Гитлера записки, в составлении которой наряду с послом участвовали прежде всего генерал Кёстринг и советник посольства Хильгер, было показать на основе исторического опыта, со ссылкой на опасность недооценки обороноспособности Советского Союза, но не покидая позиций германского империализма, огромный риск войны против СССР.

Все три автора записки были убеждены, и об этом Хильгер и Кёстринг говорили мне в доверительных беседах, что агрессивная война против Советского Союза не может быть выиграна, что она способна даже привести к гибели Германии. Конечно, такие соображения формулировались в записке очень осторожно. Слишком велики были опасения, что гитлеровское правительство ответит на эту записку репрессиями. Но содержавшееся в ней предупреждение все же было вполне однозначным.

В середине апреля 1941 года Шуленбург, попросив у Гитлера аудиенции, решился поехать в Берлин, чтобы лично вручить ему эту записку. Кроме того, он хотел разузнать, насколько соответствовали действительности разговоры и слухи о якобы предстоявшем в самое ближайшее время нападении на Советский Союз и какие истинные намерения в отношении Советского Союза имело правительство, которое он представлял в Москве.

Шуленбург опасался, что война против Советского Союза ввергнет Германию в катастрофу. Он считал для себя позором, что стал участником обманного маневра в отношении Советского Союза и циничного нарушения торжественно заключенных с ним договоров. Это проявилось в его поведении в то трагическое утро июня 1941 года, когда он по указанию фашистского правительства должен был ехать к тогдашнему министру иностранных дел СССР Молотову, чтобы заявить ему, что Германия уже совершила военное нападение на Советский Союз, превратив, таким образом, заключенные с ним договора в клочок бумаги.

Видимо, нет нужды особо подчеркивать, что тогда мне еще не были известны многие описанные здесь детали и взаимосвязи. Всю правду я узнал, лишь ознакомившись со всеми послевоенными публикациями. Но в целом я уже тогда правильно оценивал происходившее.

Убежден, что такой спокойный, уравновешенный, имевший собственные политические убеждения и моральные принципы человек, каким был Шуленбург, собиравшийся к тому же уходить на пенсию, воспринял все упомянутые обстоятельства как личное унижение, и это также подтолкнуло его на нелегкое решение стать на свой лад, несмотря на возраст, участником борьбы против Гитлера. Советский историк Мельников в своих исследованиях убедительно доказал, что Шуленбург, являвшийся сторонником линии, близкой к проводившейся Бисмарком политике стабильных, добрососедских отношений с Россией, не пользовался симпатиями Герделера, мечтавшего об альянсе Германии с империалистическими западными державами, направленном против Советского Союза. И напротив, Шуленбург поддерживал тесный контакт с так называемым кружком Крейсау, в который входили противники гитлеровского режима, стремившиеся проводить прогрессивную политику, выступая, в частности, за честные и прочные дружественные отношения с Советским Союзом.

Такая принципиальная политическая позиция Шуленбурга объясняет его готовность – а ему тогда исполнилось уже 68 лет, и здоровье его было расшатано – тайно перейти после Сталинграда на советскую сторону с целью подготовки переговоров с Советским Союзом о заключении мира. В донесениях гестапо Борману и Гитлеру – так называемых донесениях Кальтенбруннера – указывается: план противников Гитлера использовать Шуленбурга для контактов с Советским Союзом возник в конце декабря 1942 года. Осенью 1943 года была предпринята попытка добиться поддержки этого плана у Герделера, но тот ответил отказом. В сообщении Кальтенбруннера, которое цитирует в своей книге «Заговор 20 июля 1944 года в Германии. Причины и следствия» Д.Е.Мельников, об этом говорится следующее: «Осенью 1943 года Герделер и фон Тресков имели беседу о возможности переправить бывшего посла Шуленбурга через германские линии на Восточном фронте. Мысли, которые развивал фон Тресков, заключались примерно в следующем. Шуленбург один из тех немногих немцев, которые лично знают Сталина. Шуленбург должен вновь завязать с ним связь. Если Шуленбург придет к соглашению со Сталиным, то путем военной акции должен быть совершен переворот в Германии… Шуленбург всегда выступал против войны с Советским Союзом. Нет сомнения, что этот план соглашения о мире с Советским Союзом в таком виде был сформулирован фон Тресковым».[7]

На допросах в гестапо Шуленбург признался, что был согласен с этим планом, который, однако, потерпел неудачу из-за нерешительности некоторых высокопоставленных военачальников, у которых не хватило смелости оказать группе немецких буржуазных противников Гитлера обещанную ранее поддержку.

Кроме того, Шуленбург дал согласие занять после свержения Гитлера пост министра иностранных дел в новом правительстве Германии.

Гитлер и его палачи жестоко отомстили человеку, который всегда выступал против войны с Советским Союзом, а потом был готов рискнуть жизнью ради окончания этой войны и переговоров о мире. Они расправились с ним, отправив его на виселицу. Он погиб 10 ноября 1944 года.

Об аресте Шуленбурга мне рассказал Хильгер, которого я навестил дома в Берлине поздней осенью 1944 года. А о смерти посла я узнал в январе – феврале 1945 года в советском лагере военнопленных в Лодзи, повстречавшись там с молодым пленным солдатом фашистского вермахта, фамилия которого была фон дер Шуленбург. Я спросил, не родственник ли он послу, и рассказал ему, что мне довелось работать в Москве под руководством посла фон дер Шуленбурга. Действительно, он оказался его племянником. Он рассказал о расправе нацистской Фемиды с Шуленбургом. Деталей и политической подоплеки всего этого дела он, конечно, не знал.

Генерал Кёстринг

В отличие от Хильгера, проведшего первую мировую войну в ссылке на северо-востоке европейской части России, Кёстринг участвовал в боях против России на различных фронтах в качестве офицера армии германского кайзера. В конце войны он был направлен в германскую военную миссию в Киеве при главаре контрреволюционных бандитов гетмане Скоропадском. Миссия имела задание создать армию для Скоропадского, которого правительство кайзеровской Германии прочило на пост главы зависимого от нее, вассального украинского государства. Армия Скоропадского должна была расправиться с большевиками и их Красной Армией. В своих воспоминаниях Кёстринг пишет о реализации этого поручения наряду с прочим следующее: «Организация украинской армии продвигалась вперед чрезвычайно медленно и с трудом. Революционизация масс большевиками, конечно, распространилась и на украинские войска… Можно сказать, что вся Украина превратилась в ад. Единственным примечательным событием в ходе предпринятой попытки создать украинскую армию было собрание у Скоропадского, в котором участвовали примерно два десятка царских генералов. Но ценность упомянутой встречи состояла лишь в роскошном торжественном обеде, который Скоропадский устроил по этому поводу для германского командования и его генералов… 9 ноября в Германии означало конец всей этой затеи».

Такое весьма бурное прошлое Кёстринга не помешало, однако, правительству Веймарской республики назначить его через несколько лет на пост военного атташе в Москве. В 1933 году, когда к власти в Германии пришли гитлеровские фашисты, Кёстринг на несколько лет куда-то исчез, но в 1935 году он вновь был назначен военным атташе в Москве.

После нападения на Советский Союз Кёстринг поначалу примерно на год был отстранен от дел. Но позднее он все же принял участие в войне, которую вначале отвергал и в частных беседах даже называл губительной для Германии. В сентябре 1942 года он был назначен на должность специального уполномоченного по вопросам Кавказа в армейской группе А. Его задача состояла в том, чтобы привлечь народы Кавказа к войне фашистской Германии против Советского Союза. И он якобы был убежден в том, что это ему удастся. Его адъютантом стал Герварт фон Биттенфельд. В 1944 году Кёстринг был назначен командующим так называемых «добровольческих отрядов», состоявших главным образом из насильственно загнанных в них при помощи голода и террора военнопленных. В 1945 году он сдался в плен американцам, которые вывезли его в США, где он изложил американскому правительству в письменном виде то, что знал об отношениях между Германией и Советским Союзом.

Кёстринг явно рассказал американцам все, что они хотели узнать, ибо уже в 1946 году он, как позднее с удовлетворением отметил Биттенфельд, «стал первым освобожденным немецким генералом».

Будни дремучего антикоммунизма

Для атмосферы внутри германского фашистского посольства, отличавшейся крайней антикоммунистической ограниченностью, была характерна какая-то самоизоляция, в которую без особой нужды поставило себя большинство сотрудников.

Эти исходившие из принципа «не может быть того, что не должно быть» дипломаты и служащие посольства фашистской Германии просто не хотели видеть, что снабжение основными видами продовольствия в те годы в Москве уже в значительной мере было налажено. Хотя кое-где временами и происходили сбои, в крупных булочных города, например, всегда имелось по меньшей мере до 20 различных видов хлебобулочных изделий. В специально оборудованных магазинах можно было купить мясо, птицу, рыбу и молочные продукты. Продавались хорошие шоколадные конфеты и другие кондитерские изделия, национальные русские сладости, например клюква в сахарной пудре, и многое другое. Рыба и рыбные консервы, камчатские крабы, осетрина и стерлядь были самого высокого качества. А лучшее в мире московское мороженое, которое приготовлялось в необыкновенно разнообразных вариантах, на хорошо оборудованных фабриках! Оно продавалось и летом и зимой при 20-градусном морозе в великолепной упаковке прямо на улице и, конечно, в специальных кафе-мороженое. Крупные продовольственные магазины, скажем на улице Горького, были открыты до 22-х и даже до 24 часов.

Поскольку в свободное время я с удовольствием предпринимал ознакомительные прогулки по магазинам, я, конечно, знал, какие продукты есть в магазинах, каково их качество. Иногда я покупал что-нибудь на пробу, чтобы самому убедиться в хорошем качестве и вкусе продукта.

Если обычный потребитель в Москве еще нередко испытывал трудности в получении того или иного продукта, какой он хотел иметь к обеду или на ужин, то для сотрудников дипломатических представительств это в целом не вызывало каких-либо трудностей, так как имелось специальное бюро для зарубежных представительств, где можно было сделать письменный заказ. А на другой день вы получали там по недорогой цене и в хорошей упаковке все, что требовали душа и желудок, – от икры до осетрины, от клюквы в сахаре до шоколадных конфет «Мишка», от сливочного масла до овечьего сыра и консервированных камчатских крабов.

Продукты, которые, может быть, не каждый день имелись в государственных магазинах, можно было купить на каком-либо из колхозных рынков, где цены были несколько выше, чем в магазинах.

Я рассказываю об этом столь подробно, ибо при таком положении совершенно не мог понять того, что почти все дипломаты и многие другие сотрудники посольства фашистской Германии в Москве – в дипломатических представительствах других капиталистических государств дело обстояло подобным же образом – выписывали большинство каждодневно требовавшихся продуктов, включая скоропортившееся молоко и молочные продукты, из Финляндии, которые доставлялись оттуда самолетом. Ведь каждый антикоммунистически настроенный дурень совершенно точно «знал», что если вы будете употреблять «коммунистические» продукты и деликатесы, да к тому же еще в большевистской столице, то «вы подвергаете себя опасности отравиться». Хорошо-де известно, что на соответствующих коммунистических фабриках царит антисанитария. Глупцы-антикоммунисты, которые задавали тон в посольстве фашистской Германии, а также и в большинстве других посольств капиталистических государств, разглагольствовали, что на молочных фермах, колбасных и мясных фабриках, в рыбных консервах и московском мороженом кишат-де миллиарды гнилостных бактерий и возбудителей всевозможных болезней. И все они будто бы лишь дожидаются того, чтобы наброситься на безобидных, ничего не подозревающих дипломатов капиталистических государств и сгубить их вместе с их семьями. Эти одурманенные антикоммунизмом люди пытались противодействовать выдуманной «большевистской угрозе» тем, что из принципа выписывали себе продукты из Финляндии.

Я знаю, что сегодня это может показаться преувеличением и неправдой, но могу поклясться, что в посольстве фашистской Германии в Москве тогда, накануне ее нападения на Советский Союз, дело обстояло именно так. Антикоммунизм настолько затуманил людям головы, что они без всяких раздумий верили всяким небылицам, глупейшей лжи, верили любым абсурдным утверждениям и повторяли их.

Конечно, тогда имелись люди, которые умели превращать антикоммунизм в звонкую монету. Для тех, кто охотился за деньгами – а среди них находились, и не только в то время, также дипломаты из капиталистических стран, – было чрезвычайно выгодно распространять россказни о том, что ввиду «плохого снабжения» продовольствием, его «плохого качества» и «антисанитарии» в Москве совершенно необходимо все получать из Хельсинки с доставкой самолетом. Ведь таким образом можно было установить фантастические цены при расчете прожиточного минимума в Москве, который, в свою очередь, служил основой для определения суммы надбавки за работу за границей. Доставка на самолете из Хельсинки в Москву скоропортящихся продуктов стоила, безусловно, немалых денег. И разумеется, нельзя было проверить, действительно ли кто-то получал масло и хлеб, молоко и сыр, мясо и колбасу всегда из Хельсинки, или этот «кто-то» все же, может быть, предпочитал приобретать основные продукты питания в Москве, где все это можно было получить не только значительно дешевле, но и в более свежем виде и лучшего качества. И конечно, каждый громко заявлял о том, что вынужден покупать все в Хельсинки.

Когда я, заняв впервые свое место за общим обеденным столом в посольстве, как бы между прочим заметил, что московское мороженое – это совершенно замечательное лакомство, я привел всех присутствовавших в ужас. Советник посольства и заведующий консульским отделом фон Вальтер с укоризной посетовал на легкомыслие, с которым я рисковал отравиться или заразиться какой-либо серьезной болезнью. Ведь любому известно, утверждал он, какая антисанитария царит на московских продуктовых предприятиях. Кроме того, ведь здесь все, даже мороженое, готовится на бараньем жире, и уже одно представление о том, что он должен есть нечто подобное, вызывает у него отвращение. Мой вопрос, ест ли он с таким же отвращением и русскую икру, которую он купил очень дешево и потреблял в огромных количествах, кажется, его несколько смутил. Когда речь зашла об икре, то к «антисанитарии» и даже к бараньему жиру он отнесся уже с большей терпимостью. К тому же, сказал он, при изготовлении икры бараний жир, возможно, и не применяется.

Как раз в это время в Москве находились представители крупных немецких фирм, которые наряду с прочим рассчитывали продать Советскому Союзу комплектное оборудование для молочных заводов и других предприятий пищевой промышленности. Я обратился к одному из этих специалистов с просьбой, чтобы советские партнеры показали ему в Москве или ее округе какое-нибудь предприятие пищевой промышленности и чтобы он взял меня туда с собой. Эта просьба была быстро удовлетворена, и я вместе с этим опытным немецким специалистом побывал на одном из крупных молокозаводов Москвы.

Прежде чем попасть в цеха, нам пришлось пройти тщательную санитарную обработку – хорошенько вымыть руки, продезинфицировать обувь, одеть белоснежные халаты и колпаки. Проделав все это, мы внешне стали походить на сотрудников молокозавода, для которых ежедневная санитарная процедура подобного рода была само собой разумеющимся делом. Их белые халаты, правда иногда не совсем новые, были всегда безупречно чисты. Мой немецкий специалист-промышленник был явно поражен – поражен не только интересовавшей меня прежде всего чистотой, но и производительностью оборудования и высоким качеством продукции.

Все же после осмотра я задал ему конкретный вопрос, имеется ли существенное различие между санитарным состоянием этого молокозавода и сравнимого с ним хорошего немецкого или другого предприятия. У этого большого московского молокозавода, где царят образцовая чистота и порядок, сказал он, сравнимый немецкий молокозавод мог бы многому научиться. Что же касается санитарии, продолжал он, то он не обнаружил тут ни одного упущения, и, конечно, все, что производится на таком заводе, можно есть или пить безо всяких опасений. Это, между прочим, относится и к производству мороженого, включая упаковку. В этой области Германия чрезвычайно отстала, поскольку там приготовление мороженого зачастую осуществляется в мизерных количествах, так сказать, в ваннах или тазах. Тогда я рассказал ему о том, что московское мороженое якобы замешивают на бараньем жире. Пожав плечами, он сказал, что считает невозможным существование дураков, которые верили бы подобной чепухе.

Теперь у меня имелись веские доводы для делового углубления беседы о «санитарии и гигиене» за обеденным столом в посольстве фашистской Германии. Я добросовестно и с явным удовольствием доложил о нашем с немецким промышленником личном ознакомлении с санитарным состоянием московских пищевых предприятий. Все слушали с явным интересом, включая советника Хильгера и генерала Кёстринга. При этом я не забыл привести замечание упомянутого немецкого специалиста в адрес людей, считавших, что для приготовления московского мороженого используется бараний жир. Господин фон Вальтер в смущении пробормотал что-то вроде «это было сказано лишь в шутку» и т.д. Впрочем, заявил фон Вальтер, он никогда не пробовал московского мороженого и не намерен делать этого и в будущем, а продукты он и впредь будет выписывать из Хельсинки. Подобные разговоры за обеденным столом были теперь в целом обычным делом.

Как-то раз за обедом я стал с похвалой говорить о плавательном бассейне у Речного вокзала на канале Москва – Волга. Мне было известно, что он существовал уже не меньше двух лет, но еще ни один сотрудник посольства фашистской Германии и никто из немецких журналистов не отважился побывать в этом чудесном, хорошо оборудованном, открытом для всех бассейне, как и ни в каком-либо другом. Поэтому я перед поездкой туда ради осторожности спросил генерала Кёстринга, возле которого стоял Хильгер, нет ли каких-либо причин, по которым нам следовало бы избегать посещения упомянутого открытого плавательного бассейна. Причем я выразил сожаление, что, будучи сотрудником посольства в Москве, не могу ходить в городской плавательный бассейн. Кёстринг грубо ответил: «Что ж, сходите. Но не один. До сих пор это у нас не было принято. Попытайтесь, а после расскажете нам, как там все было!»

Поскольку никто из сотрудников фашистского посольства так и не отважился пойти в «большевистский» бассейн в Москве, я направился туда в первый раз с одним из немецких журналистов, а на следующий день – со своей женой Шарлоттой, которая тогда как раз гостила у меня в Москве. И вот потом за обедом в посольстве я подробно рассказал о красивом и удобном спортивном сооружении. Дорожки для плавания там были разграничены деревянными поплавками, к воде проложены сходни, имелись вышка и мостки для прыжков в воду. Плавательный бассейн находился на сильно расширенном участке канала Москва – Волга, рядом с московским Речным вокзалом, откуда отправлялись пароходы в дальние рейсы по стране – до Ладожского озера и Белого моря на севере и к устью Волги у Каспийского моря на юге. Плавательный бассейн составлял лишь часть большого спортивного комплекса. Раздевалка и гардероб, закусочная и буфет, оборудованные очень практично и целесообразно, располагались на берегу. На спортивных площадках были установлены различные снаряды, имелись беговая дорожка, а также зеленая лужайка для любителей загорать и еще многое другое, что требуется для массового спорта.

«Стреляные зайцы» – что касалось Москвы – из посольства фашистской Германии слушали мой рассказ с явным неодобрением и удивлением. «А если бы к вам там пристали большевики? – спросил меня какой-то секретарь посольства. – Ведь люди сразу же догадались, что вы – иностранец!» Я ответил, что иностранец в плавках ничем не отличается от москвича. И почему, собственно, кто-то должен ко мне приставать, если я сам никого не задираю? Служащие бассейна и все другие, кто там был, относились ко мне так же вежливо, как и я к ним. Моей жене, упомянутому журналисту и мне очень понравилось посещение этого очень привлекательного спортивного комплекса, и мы намерены бывать там и впредь.

Как уже отмечалось, затхлая атмосфера в посольстве фашистской Германии в Москве характеризовалась недоверием, враждебностью к коммунизму, ограниченностью и самоизоляцией от окружающего мира, где кипела жизнь, где в противоречиях, а порой и в муках строился социалистический мир. Я пытался постепенно, шаг за шагом ослабить и устранить предвзятость, которая мешала этим людям пользоваться собственным рассудком, самостоятельно наблюдать и думать.

Тогда в Москве я воочию убедился, сколь губительно действует даже на более или менее образованных, разумных и нормальных людей настойчивая, длящаяся десятилетиями антикоммунистическая, клеветническая пропаганда. Это в такой же мере относилось и ко многим дипломатам и служащим представительств других капиталистических стран. Сотрудники посольства фашистской Германии находились в Москве не один год. У них были глаза и уши, чтобы самим ознакомиться с окружающей действительностью, с жизнью Советского Союза. Но, охваченные проникнутой ненавистью предвзятостью эксплуататорских классов, они замкнулись в своем нереальном мирке дипломатической самоудовлетворенности. Уверовав в формулу «не может быть того, чего не должно быть», они просто не видели реальностей бурно развивавшегося окружавшего их мира социализма.

ОБМАННЫЙ МАНЕВР ГИТЛЕРА

16 ноября 1940 года мне запомнилось особенно хорошо. Зябко поеживаясь, я с несколькими другими сотрудниками германского посольства стоял поздним вечером 15 ноября на перроне Белорусского вокзала. Мы ожидали прибытия специального поезда, в котором возвращалась в Москву советская правительственная делегация после завершения переговоров в Берлине с Гитлером и Риббентропом.

Эту высокую официальную делегацию возглавлял Председатель Совета Народных Комиссаров СССР, народный комиссар иностранных дел В.М.Молотов. К поезду был прицеплен вагон, в котором ехали посол фон дер Шуленбург и советник посольства Хильгер. Им было приказано сопровождать советскую делегацию в Берлин. Для ее встречи мы и прибыли на вокзал.

На перроне собралось много высокопоставленных советских руководителей и военных. Был выстроен военный оркестр. Чувствовалось, что люди хотели узнать, как прошли и чем кончились переговоры в Берлине, состоявшиеся там по приглашению германской стороны. Советское правительство сочло целесообразным принять это приглашение, чтобы узнать дальнейшие планы и намерения берлинского правительства. Отклонение приглашения могло бы еще более осложнить и без того напряженные отношения между Москвой и Берлином.

Когда поезд в 12 часов ночи остановился у перрона, военный оркестр заиграл «Интернационал», который тогда являлся государственным гимном Советского Союза. Поскольку 16 ноября 1940 года мне как раз исполнилось 33 года, я мысленно с удовлетворением отнес исполнение советским военным оркестром гимна международного рабочего движения и к собственной персоне, к своему дню рождения. Находясь на подпольной работе в Москве, коммунист и участник антифашистской борьбы, я стоял на Белорусском вокзале в одном ряду с сотрудниками посольства фашистской Германии и слушал «Интернационал». Восприняв в душе это исполнение гимна и как приветствие по случаю моего дня рождения, я пришел в радостное настроение.

Это заметил даже мой шеф Хильгер, который, как и посол, пребывал явно не в лучшем расположении духа. «Вы что-то очень веселы», – раздраженно заметил он, когда мы пожимали друг другу руки. После обычных приветствий я сказал ему, что, несмотря на поздний час, все же намереваюсь отметить свой день рождения и, кроме того, надеюсь, что он привез из Берлина добрые вести. В ответ он шепнул мне, что о добрых вестях говорить, к сожалению, не приходится. В ближайшие дни, продолжал он, мы побеседуем на эту тему. Потом его и посла окружили советские представители. Я смог встретиться с ним лишь через два-три дня.

Переговоры Молотова в Берлине

Хильгер рассказал мне, что он участвовал в качестве переводчика во всех беседах Молотова с Гитлером и Риббентропом. Ему пришлось выступать в роли переводчика, заметил он, поскольку главный переводчик министерства иностранных дел Шмидт, который должен был обеспечить перевод переговоров на столь высоком государственном уровне, не знает или недостаточно знает русский язык. Поэтому задачи были разделены. Он, Хильгер, целиком сосредоточился на переводе, а Шмидт записывал. У Молотова также было два переводчика – Бережков и Павлов. С немецкой стороны на переговорах присутствовал министр иностранных дел, а с советской – заместитель народного комиссара иностранных дел, который одновременно являлся заместителем главы делегации. Послу фон дер Шуленбургу не было разрешено участвовать в переговорах.

В целом следует сказать, продолжал Хильгер, что переговоры, приобретавшие порой острый полемический характер, скорее привели к обострению отношений, нежели к устранению противоречий. Фюрер был явно разочарован и раздражен, так как Молотов без обиняков отверг его слишком далеко идущие и, возможно, не вполне реалистические предложения. Молотов настойчиво требовал ответа на ряд конкретных, чрезвычайно важных для Советского Союза вопросов. Гитлер, который был явно недостаточно подготовлен к тому, чтобы ответить на эти вопросы, или просто не хотел затрагивать их, давал уклончивые ответы. А это не удовлетворяло Молотова. Возникали неприятные ситуации.

Со временем я узнал от Хильгера еще немало подробностей, подтвердивших правильность моей оценки общего положения, сводившейся к тому, что срок военного нападения фашистской Германии на Советский Союз приближался с угрожающей быстротой. Конкретно говоря, в ходе переговоров я видел подтверждение тому, что заключенный на десять лет между Советским Союзом и империалистической фашистской Германией пакт о ненападении, возможно, будет без зазрения совести, грубо разорван уже на второй год после подписания – подобно заключенному ранее пакту о ненападении между гитлеровской Германией и Польшей. О том, как оценивались результаты переговоров в Берлине, ни Шуленбург, ни Хильгер информированы не были. Они оперировали лишь предположениями. Поэтому я мог сообщить своему другу Павлу Ивановичу лишь собственную оценку общей обстановки. К тому же советские друзья, собственно, были лучше меня информированы о ходе встречи и результатах переговоров в Берлине.

О том, как Гитлер готовился к своей первой встрече с одним из руководителей Советского Союза, что он рассчитывал достигнуть в результате этих переговоров и каковы были его дальнейшие «непреложные» планы, я узнал лишь из протоколов Нюрнбергского процесса и из опубликованных после войны документов. 12 ноября 1940 года, как раз в день прибытия в Берлин возглавлявшейся Молотовым делегации, Гитлер издал секретное распоряжение № 18. В этом распоряжении наряду с прочим говорилось: «Начаты политические переговоры с целью выяснить позиции России на ближайшее время. Независимо от результатов этих переговоров следует в соответствии с отданным уже устным приказом продолжать подготовку операции на Востоке (речь шла о приказе ускорить подготовку фронтального военного нападения на Советский Союз с целью его уничтожения. – Авт.). Указания на сей счет последуют, как только мне будут доложены и утверждены мной основные положения оперативного плана». Через несколько часов после подписания распоряжения № 18 Гитлер сел за стол переговоров с Молотовым.

Действуя на основе подобной концепции – без учета возможных результатов предстоявших переговоров, – Гитлер мог иметь лишь одно намерение: обмануть, ввести в заблуждение Советский Союз, чтобы затем гитлеровским мошенническим способом «положить его на лопатки». Теперь нам, конечно, более понятно, сколь различные цели преследовали участники встречи в Берлине в ноябре 1940 года: Советское правительство стремилось выяснить, каковы еще шансы на сохранение мира и возможности предотвращения войны, фашистское правительство в Берлине хотело путем широко задуманного, но довольно прозрачного ввиду своей примитивности обманного маневра обеспечить себе выгодные исходные позиции для считавшегося уже решенным делом, форсированно готовившегося военного нападения на Советский Союз.

Дискуссии в рамках этой берлинской встречи, где, казалось, речь шла о решении вопроса «мир или война», хотя в действительности фашистское правительство уже установило первые сроки начала агрессии и войны, я считаю очень волнующим и в то же время разоблачающим политику фашистского германского империализма событием истории второй мировой войны.

После второй мировой войны как Хильгер, так и Бережков, который, видимо, опирался на документы министерства иностранных дел, нарисовали чрезвычайно интересную картину хода переговоров в Берлине. Кроме того, имеются – конечно, более или менее приглаженные – выдержки из записей упоминавшегося выше главного переводчика берлинского МИД Шмидта. В изложении главных вопросов можно установить лишь немногие расхождения. Различия имеются, напротив, в стиле изложения и прежде всего в выборе и оценке некоторых деталей. Поэтому позволю себе положить в основу освещения важнейших моментов переговоров в Берлине как сведения, полученные мной тогда лично от одного из участников, а именно от Хильгера, так и упомянутые послевоенные публикации по данному вопросу. Думаю, что таким образом можно вернее всего дать реалистическую картину этой примечательной и поучительной встречи.

Возглавлявшаяся Молотовым советская делегация прибыла в Берлин, как уже говорилось, утром 12 ноября 1940 года. Впервые с тех пор, как Германию окутал мрак фашизма, на одном из берлинских вокзалов в исполнении военного оркестра прозвучала революционная мелодия «Интернационала».

Около полудня того же дня министр иностранных дел фашистской Германии фон Риббентроп информировал советскую делегацию о том, что намеревался обсудить фюрер в своей первой встрече с Молотовым во второй половине дня. Свою вступительную речь Риббентроп начал с утверждения, что Великобритания уже разбита. Дело теперь лишь за тем, чтобы она признала свое поражение. Германия и Италия располагают чрезвычайно сильными позициями, и теперь их усилия направлены на то, чтобы вовлечь Францию и другие государства в широкий фронт против Великобритании. Это-де является также целью пакта трех держав – между Германией, Италией и Японией (тогда еще нередко упоминалось его пропагандистское название «ось Берлин – Рим – Токио». – Авт.), при заключении которого с самого начала, как заверял Риббентроп, выражалось пожелание, чтобы в нем участвовал и Советский Союз.

«Фюрер теперь считает, – значится в протокольной записи главного фашистского переводчика Шмидта, – что вообще было бы выгодно попытаться договориться в самых широких рамках между Россией, Германией, Италией и Японией о сферах их интересов». Это не должно бы быть слишком трудным делом, поскольку у всех народов «при проведении разумной политики их территориальная экспансия должна быть естественным образом обращена на юг». Так, интересы Германии находятся в Центральной Африке, Италии – в Восточной и Северной Африке, а Японии – в южной части Тихого океана. Он, Риббентроп, спрашивает себя: «Не был бы уместен для России, если говорить о длительной перспективе, поиск естественного и столь важного для России выхода к морю также в южном направлении?» Таковы, говорил Риббентроп, «великие мысли, с которыми намерен обратиться фюрер к Молотову».

Молотов, который слушал эти лживые, фантастические и несерьезные проекты с возраставшим удивлением, сухо задал имперскому министру иностранных дел вопрос, о каком море он, собственно, говорил. В ответ Риббентроп начал разглагольствовать об «изменении обстановки в Британской мировой империи», указав на Персидский залив и Аравийское море, которые он, так сказать, хотел предложить Советскому Союзу, не имея на это ни малейших полномочий.

Затем Молотов спросил: что следует понимать под «великим восточноазиатским пространством», которое в упомянутом пакте трех держав было определено как сфера интересов Японии. Этот вопрос серьезно смутил Риббентропа. И он не нашел лучшего выхода, как утверждать, что понятие «великое восточноазиатское пространство» для него также является новым и суть его в деталях ему не разъяснили. Эта формулировка, объяснял он, была предложена в последние дни в обстановке весьма быстро проходивших переговоров. Но он все же может заявить, что понятие «великое восточноазиатское пространство» не имеет никакого отношения к областям, имеющим жизненно важное значение для СССР.

Это, видимо, послужило Молотову основанием сделать вывод, что гитлеровская Германия претендовала на какое-то право определять, где и какие районы Советской Союз должен считать для себя «жизненно важными», и что гитлеровская Германия уже предоставила в распоряжение Японии «великое восточно-азиатское пространство», не имея точного представления о том, какие территории входили в состав этого «пространства». Это, естественно, не могло не усилить и без того имевшуюся у представителей Советского Союза решимость не вступать в обсуждение каких-либо авантюристических и несерьезных, фантастических сделок.

Теперь мы точно знаем, что показная неосведомленность Риббентропа о конкретном содержании понятия «великое восточноазиатское пространство» являлась бесстыдным притворством. Ведь не кто иной, как сам Риббентроп, в конце сентября 1940 года в конце переговоров с империалистической Японией подчеркивал достигнутую договоренность о том, что линия, разделяющая обе географические зоны влияния, проходит примерно через Урал – Персидский залив – Индийский океан – Восточное побережье Африки. Возможно, что Молотов уже знал об этих тайных сделках между фашистской Германией, Японией и фашистской Италией, а это, естественно, могло лишь усилить вполне понятную резкость его реакции на описываемых переговорах.

Во всяком случае, уже в ходе этого предварительного обмена мнениями Молотов недвусмысленно дал понять, что Советский Союз не желает обсуждать «великую концепцию» Гитлера, его нереальные проекты. Напротив, он хотел бы знать, какие намерения существовали у его германского соседа, который к тому времени оккупировал или контролировал большую часть Западной, Центральной и Северной Европы.

Послеобеденная встреча 12 ноября 1940 года в имперской канцелярии Гитлера началась, как и ожидалось, длинным монологом Гитлера. Смысл его рассуждений сводился к тому, что Великобритания уже разбита и ее окончательная капитуляция является лишь вопросом времени. Скоро, уверял он, Англия будет уничтожена с воздуха.

В своем обзоре военной обстановки Гитлер подчеркнул, что германский рейх уже контролирует всю Западную Европу. Германские войска, заявил он, вместе с итальянскими союзниками ведут успешные военные действия в Африке, откуда британцы вскоре будут окончательно вытеснены. Из всего сказанного можно сделать вывод, что победа держав «оси» предрешена. Поэтому, мол, пришло время подумать о том, как следует организовать мир после победы. После неизбежного краха Великобритании, продолжал Гитлер, останется ее «бесконтрольное наследство» – разбросанные по всему земному шару осколки империи. Этим «наследством» следует распорядиться. Правительство Германии уже обменивалось мнениями с правительствами Италии и Японии. Теперь оно хотело бы знать точку зрения Советского правительства. В ходе дальнейших переговоров он, Гитлер, намерен выдвинуть соответствующие конкретные предложения.

Гитлер вместе с переводом говорил около часа, затем слово взял Молотов. Не вдаваясь в обсуждение авантюристических предложений Гитлера, он заявил, что следовало бы обсудить само собой напрашивающиеся более конкретные, практические вопросы. В частности, хотелось бы услышать от господина рейхсканцлера о том, что делает военная миссия Германии в Румынии и почему она направлена туда без консультации с Советским правительством. Ведь заключенным в 1939 году советско-германским пактом о ненападении предусмотрены консультации по военным вопросам, затрагивающим интересы каждой из сторон. Советское правительство также хотело бы знать, для каких целей, собственно, направлены в Финляндию германские войска? Почему и этот серьезный шаг был предпринят без консультации с Москвой?

Для лучшего понимания этих поставленных Молотовым вопросов мне представляется целесообразным сделать здесь краткое пояснение.

Во второй половине 1940 года влиятельные круги Финляндии открыто говорили о том, что заключенный в марте 1940 года мирный договор с Советским Союзом они рассматривают лишь как нечто вроде перемирия, так сказать, передышки. Это-де необходимо для подготовки к новой войне против СССР, которую на сей раз они будут вести вместе с Германией.

Гитлер со своей стороны использовал такие настроения тогдашних заправил Финляндии для того, чтобы превратить и эту страну в плацдарм для своих наступательных операций против Советского Союза. Советский Союз располагал надежными сведениями о том, что тогдашнее финское правительство заключило в октябре 1940 года соглашение с фашистской Германией о размещении в Финляндии германских войск. В то же самое время в Германию перебрасывались финские шюцкоровцы, чтобы сформировать там «финский эсэсовский батальон».

Действительно, к моменту нападения фашистской Германии на Советский Союз на севере Норвегии и Финляндии были сосредоточены германские дивизии. Главная задача готовившейся для агрессии армии состояла в захвате Мурманска, который, как известно, имел и имеет для Советского Союза крайне важное экономическое и стратегическое значение. Хотя он находится на севере Кольского полуострова, севернее Полярного круга, его порт благодаря благоприятным морским течениям круглый год свободен ото льда. Южнее – до побережья Финского залива – были развернуты Карельская и Юго-Восточная финские армии в составе 15 пехотных дивизий, среди которых – одна немецкая. Армии имели задачу вести наступление на Ленинград с севера и содействовать немецкой группе армий «Север» в быстром захвате Ленинграда еще в течение первых трех недель планировавшегося блицкрига.

Что же касается Румынии, то к моменту встречи в Берлине там уже полным ходом шло развертывание войск фашистской Германии против Советского Союза и Югославии.

Таким образом, тревога Советского правительства по поводу переброски немецких войск в Румынию и Финляндию имела веские причины.

Касавшиеся этого вопросы Молотова поставили Гитлера в затруднительное положение. Военная миссия Германии, объявил он, направлена в Румынию по просьбе правительства Антонеску для обучения румынских войск. Если же говорить о Финляндии, то там германские части вообще не собираются задерживаться, они лишь переправляются через территорию этой страны в Норвегию.

Но у Советского правительства имеются на этот счет иные сведения, заметил Молотов. Сообщения его представителей в Финляндии и Румынии создали у него совсем другое впечатление. Размещенные на южном побережье Финляндии немецкие части готовятся там, судя по всему, к длительному пребыванию. В Румынию же прибывают все новые германские воинские части. Это уже давно не военная миссия. Какова же цель таких перебросок германских войск? Подобные мероприятия не могут не вызвать в Москве беспокойства, и правительство Германии должно дать четкий ответ на эти вопросы.

Такая позиция Молотова явилась для Гитлера столь неожиданной, что он, явно стремясь уклониться от ответа на неприятные вопросы, заявил, что не располагает сведениями об этом, но поинтересуется затронутыми советской стороной вопросами. Впрочем, он считает их второстепенными, сейчас же надлежит обсудить проблемы, вытекающие из скорой победы держав «оси».

И он снова начал излагать свой фантастический план раздела мира. Великобритания, повторил он, будет в ближайшие месяцы разбита и оккупирована войсками Германии. А США еще в течение многих лет не смогут представлять угрозы для «новой Европы». Поэтому-де настало время подумать о «новом порядке» во всем мире. Правительства Германии и Италии уже наметили сферу своих интересов, в которую входят Европа и Африка (таким образом, это означало, что о европейских делах Советский Союз не спрашивают. – Авт.). Япония проявляет интерес к Восточной Азии, к «великому восточноазиатскому пространству» (и здесь мнения Советского Союза также не спрашивали. – Авт.). Исходя из этого, пояснил далее Гитлер, Советский Союз мог бы проявить заинтересованность к югу от своей государственной границы в направлении Индийского океана. Это открыло бы Советскому Союзу доступ к незамерзающим портам…

Здесь Молотов перебил Гитлера, заметив, что не видит смысла обсуждать подобного рода комбинации. Советское правительство, сказал он, заинтересовано в обеспечении спокойствия и безопасности тех районов, которые непосредственно примыкают к его границам. Но, не реагируя на это возражение, Гитлер продолжал излагать свой план раздела британского «бесконтрольного наследства».

Советский дипломат, переводчик на этой встрече, В.М.Бережков в этой связи пишет: «Беседа стала приобретать какой-то странный характер, немцы словно не слышали, что им говорят. Советский представитель настаивал на обсуждении конкретных вопросов, связанных с безопасностью Советского Союза и других независимых европейских государств, и требовал от германского правительства разъяснения его последних акций, угрожающих самостоятельности стран, непосредственно граничащих с советской территорией. А Гитлер вновь и вновь пытался перевести разговор на выдвинутые им проекты передела мира, всячески стараясь связать Советское правительство участием в обсуждении этих сумасбродных планов».

Беседа длилась уже два с половиной часа. Вдруг Гитлер посмотрел на часы и, сославшись на возможность воздушной тревоги, предложил перенести переговоры на следующий день, 13 ноября. Поскольку в тот вечер в посольстве СССР устраивался прием, Молотов, напомнив об этом, пригласил на него Гитлера. Тот неопределенно ответил, что постарается прийти. На прием он, однако, не явился, сообщив, что его будут представлять высокопоставленные представители фашистского правительства.

Едва были произнесены первые тосты, как объявили воздушную тревогу. В здании советского посольства в Берлине не было убежища. Гесс, Риббентроп и другие высокопоставленные нацисты обратились в бегство. Только что они хвастали, что Великобритания уже разбита, а теперь стремились от этих самых разбитых англичан в бомбоубежище. Прием в советском посольстве закончился. Отбой был объявлен спустя примерно два-часа.

На следующий день, 13 ноября 1940 года, состоялась вторая и последняя встреча Молотова с Гитлером. К тому времени Молотов уже связался с Москвой и получил инструкции на дальнейшее. Советское правительство категорически отвергало германское предложение, отклонив попытку втянуть Советский Союз в дискуссию по поводу раздела «британского имущества». Советская делегация потребовала от правительства Германии ясного ответа на поставленные ею вопросы, связанные с проблемой европейской безопасности, а также на другие вопросы, непосредственно затрагивавшие интересы СССР.

Эта вторая и последняя встреча Молотова с Гитлером, по почти совпадающей оценке упомянутых выше присутствовавших на ней свидетелей, принимала временами весьма острый характер. Как позднее отмечал переводчик германского министерства иностранных дел Шмидт, еще никто не говорил с Гитлером так, как Молотов. Молотов совершенно определенно заявил, что все, о чем он говорил, полностью отвечает взглядам Сталина. Советский Союз, заметил он, являясь крупной державой, не может стоять в стороне от крупных европейских и азиатских проблем. Любая попытка лишить Советский Союз права участия в решении проблем этих регионов, а это явно было целью пакта между Германией, Италией и Японией, не будет иметь успеха.

В соответствии с указаниями, полученными из Москвы, Молотов четко и ясно изложил позицию Советского Союза, а затем перешел к вопросу о пребывании германских войск в Финляндии. Советское правительство, заявил он, настаивает, чтобы ему были сообщены истинные цели посылки германских войск в страну, расположенную поблизости от такого крупного промышленного и культурного центра, как Ленинград. Что означает фактическая оккупация Финляндии германскими войсками? По имеющимся у советской стороны данным, немецкие войска не собираются передвигаться оттуда в Норвегию. Напротив, они укрепляют свои позиции вдоль советской границы. Поэтому Советское правительство настаивает на немедленном выводе германских войск из Финляндии. Гитлер попытался изобразить дело таким образом, будто Советский Союз угрожает Финляндии. «Конфликт в районе Балтийского моря, – сказал он, – осложнил бы германо-русское сотрудничество». Молотов возразил, что Советский Союз ничем не угрожает Финляндии, и подчеркнул: «Мы заинтересованы в том, чтобы обеспечить мир и подлинную безопасность в данном районе. Германское правительство должно учесть это обстоятельство, если оно заинтересовано в нормальном развитии советско-германских отношений». Гитлер вновь повторил, что принимаемые меры служат обеспечению безопасности в Норвегии, и заявил с явной угрозой, что конфликт в районе Балтики повлек бы за собой «далеко идущие последствия». На это Молотов ответил: «Похоже, что такая позиция вносит в переговоры новый момент, который может серьезно осложнить обстановку».

Гитлер явно не желал обсуждать выдвинутые Советским Союзом проблемы, не хотел он и учитывать советскую позицию. Он настойчиво и лицемерно продолжал рассуждать о том, что после поражения Великобритании «Британская империя превратится в гигантский аукцион площадью в 40 миллионов квадратных километров… Государствам, которые могли бы проявить интерес к этому имуществу несостоятельного должника, не следует конфликтовать друг с другом по мелким, несущественным вопросам. Нужно без отлагательства заняться проблемой раздела Британской империи. Тут речь может идти прежде всего о Германии, Италии, Японии, России…»

Молотов твердо стоял на своей позиции. Он отметил, что все это он уже слышал вчера. В нынешней обстановке, продолжал он, гораздо важнее обсудить вопросы, ближе стоящие к проблемам европейской безопасности. Помимо вопроса о германских войсках в Финляндии, на который Советское правительство по-прежнему ждет ответа, нам хотелось бы, сказал он, знать о планах германского правительства в отношении Турции, Болгарии и Румынии.

В Москве, заявил Молотов, весьма недовольны задержкой с поставками важного германского оборудования для Советского Союза. Такая практика тем более недопустима, поскольку советская сторона точно выполняет обязательства по советско-германским экономическим соглашениям. Срыв ранее согласованных сроков поставки германских товаров создает серьезные трудности.

Гитлер попытался отвести эти обвинения ссылкой на то, что германский рейх ведет сейчас с Англией борьбу «не на жизнь, а на смерть», что Германия мобилизует все свои ресурсы для окончательной схватки с британцами.

«Но мы только что слышали, что Англия фактически уже разбита», – заметил Молотов с нескрываемой иронией.

На это Гитлер раздраженно ответил: «Да, это так, Англия разбита, но еще надо кое-что сделать». Затем он заявил, что, по его мнению, тема беседы исчерпана и что, поскольку вечером он будет занят другими делами, завершит переговоры рейхсминистр Риббентроп.

Эта встреча состоялась в тот же вечер в министерстве иностранных дел на тогдашней улице Вильгельмштрассе. Риббентроп начал встречу с заявления, что в соответствии с пожеланием фюрера было бы целесообразно подвести итоги переговоров и договориться о чем-то «в принципе». Затем он зачитал по бумажке «предложения германского правительства». «Предложения» не содержали ничего нового и по-прежнему исходили из неизбежного краха Великобритании и необходимости раздела мира. В этой связи Советскому Союзу предлагалось присоединиться к тройственному пакту между Германией, Италией и Японией, то есть к «оси». Германия, Италия, Япония и Советский Союз, читал Риббентроп, должны дать обязательство взаимно уважать интересы друг друга и не поддерживать никаких группировок держав, направленных против одной из четырех стран. А в дальнейшем участники пакта с учетом взаимных интересов должны будут решить вопрос об окончательном устройстве мира.

Молотов вновь отказался обсуждать такие «предложения». Когда он попросил Риббентропа передать ему текст с «предложениями», тот смущенно ответил, что у него имеется лишь один экземпляр, что он не имел в виду передавать упомянутые предложения в письменной форме. Неожиданный вой сирен воздушной тревоги и взрывы сбрасываемых бомб вынудили прервать эти переговоры.

Риббентроп пригласил участников переговоров в свое бомбоубежище, где у него был оборудован рабочий кабинет. Когда он вновь завел там речь о разделе мира, заявив, что Англия фактически уже разбита, Молотов обратил внимание собеседника на начавшийся воздушный налет.

Это окончательно лишило германского министра иностранных дел дара речи. А когда Молотов поинтересовался, скоро ли можно ожидать разъяснения относительно целей пребывания германских войск в Румынии и Финляндии, Риббентроп ответил, что эти, как он выразился, «несущественные вопросы» следует обсуждать, используя обычные дипломатические каналы.

Затем он начал рассказывать о своих винных заводах. До того, как он занялся внешней политикой, он был агентом по торговле вином, впоследствии став компаньоном известной тогда фирмы по производству шампанского «Хенкель». Риббентроп живо интересовался, какие марки вин производятся в Советском Союзе.

Утром 14 ноября советская делегация отбыла в своем специальном поезде из Берлина. К поезду был вновь прицеплен вагон для Шуленбурга и Хильгера. В ночь на 16 ноября поезд, как уже говорилось, прибыл на Белорусский вокзал Москвы, и благодаря этому я встретил свое 33-летие под звуки «Интернационала» в исполнении военного оркестра Красной Армии.

Впервые я рассказал об этом ровно 37 лет спустя, 16 ноября 1977 года, когда меня на скромном празднике по случаю моего 70-летия поздравляли товарищи из министерства иностранных дел нашей Германской Демократической Республики, в создании которой мне довелось участвовать. В этой связи представитель Центрального Комитета сообщил мне о том, что Политбюро ЦК СЕПГ и правительство ГДР решили наградить меня высшим орденом моего социалистического государства – орденом Карла Маркса. Советским орденом Красного Знамени по решению Президиума Верховного Совета СССР я был награжден в 1969 году.[8]

Сталин видел грозившую опасность

Узнав в конце 1940 года от Хильгера важнейшие детали встречи в Берлине, я почувствовал облегчение. С некоторых пор меня преследовала мысль о том, что правительство Советского Союза, возможно, считало угрозу со стороны фашистской Германии недостаточно серьезной. Но теперь настойчивые требования Молотова вывести германские войска из Финляндии, дать разъяснение причин их пребывания в Румынии и т.д., казалось, свидетельствовали о том, что руководство Советского Союза ясно видело эту военную опасность.

Еще раньше, в июле 1940 года, мое внимание было привлечено небольшим событием. Поверенному в делах фон Типпельскирху, замещавшему отсутствовавшего посла фон дер Шуленбурга, пришлось более часа ожидать приема у Молотова, чтобы передать ему какое-то сообщение. Типпельскирх был удивлен и встревожен, увидев посла Великобритании, который посетил Сталина. Об этом Тинпельскирх сообщил в Берлин. Вернувшемуся в Москву послу было поручено выяснить у Советского правительства, зачем посол Великобритании Криппс был у Сталина. Советское правительство не торопилось с ответом. Через две недели Молотов в общих чертах информировал посла фон дер Шуленбурга о политическом шаге Черчилля, направленном на установление более тесных отношений с Советским Союзом. Подробностей Шуленбургу не сообщалось. Но таким путем Гитлеру дали понять, что СССР всегда имеет выбор – в частности, возможность совместных действий с Англией.

Как мы теперь знаем, дело это имело следующую подоплеку: Уинстон Черчилль, враг Советского Союза, но, с другой стороны, реально мыслящий политический деятель, когда речь шла о жизненно важных интересах империалистической Великобритании, в мае 1940 года стал главой правительства и министром обороны страны. Он пришел к выводу, что отвести опаснейшую военную угрозу его стране со стороны германского фашизма возможно только при сотрудничестве с Советским Союзом. После катастрофы, которую потерпели британские экспедиционные силы на Европейском континенте, и военного поражения Франции он поручил близкому к лейбористской партии послу Англии в Москве сэру Стаффорду Криппсу обратиться к Советскому правительству с конкретным предложением на этот счет. 1 июля 1940 года Криппс был принят в Кремле Сталиным. По поручению Черчилля Криппс заявил Сталину, что господство Германии в Европе представляет собой огромную опасность как для Великобритании, так и для Советского Союза. Поэтому оба государства должны договориться о совместной позиции в отношении Германии. Хотя эта инициатива Черчилля, по-видимому, представлялась Сталину еще недостаточной, он все же счел это существенным для дальнейшего поддержания контактов с Великобританией.

Сталин заявил послу Великобритании, что, по его мнению, нацистская Германия представляет собой действительную угрозу для Советского Союза, который из-за Гитлера оказывается в трудном, если не в опасном положении. Ситуация для Советского Союза, однако, такова, что его правительству приходится избегать открытого конфликта с Германией. Сталин не скрывал своего опасения, что гитлеровская Германия нападет на Советский Союз, как только Великобритания будет повержена. Обо всем этом сообщал 20 сентября 1940 года своему правительству отец будущего президента США тогдашний американский посол в Лондоне Джозеф Кеннеди. Указанные сведения он получил от министра иностранных дел Великобритании Галифакса.

Упомянутая беседа подтверждает правильность сделанной выше оценки политики, которую в то время проводил Сталин в отношении фашистской Германии. Он не сомневался, что Гитлер намеревался напасть на Советский Союз. Чтобы Советский Союз, не успевший еще завершить все намечаемые мероприятия, связанные с подготовкой к отражению нападения со стороны фашистской Германии, мог дать ей должный отпор, чтобы выиграть время в интересах дальнейшего укрепления своей обороны, СССР пошел на экономическое соглашение с ней, принимая в то же время меры к качественному и количественному усилению своих вооружений и военной готовности. В этом плане следует рассматривать и территориальные изменения на советских западных границах. Сталин, очевидно, надеялся, что, значительно повысив для агрессора военный риск, ему удастся убедить его в том, что нападение на СССР будет иметь самоубийственные последствия, и это, возможно, заставит его отказаться от своих планов. Трагическое заблуждение Сталина заключалось, стало быть, не в ошибочной оценке агрессивных намерений Гитлера, а в неверном определении сроков вероятного нападения Германии.

Планы Гитлера, приведшие к краху «третьего рейха»

Из документов Нюрнбергского процесса над военными преступниками и из других ставших доступными источников мы теперь знаем, что Гитлер, заключив с Советским Союзом пакт о ненападении сроком на десять лет, заведомо намеревался, однако, как только сочтет это возможным, превратить его, в соответствии с повадками германских империалистов, в клочок бумаги.

11 августа 1939 года, то есть еще до заключения с Советским Союзом пакта о ненападении, Гитлер в беседе с тогдашним верховным комиссаром Лиги Наций в Данциге Карлом Й. Буркхардом излагал свои планы следующим образом:

«Все предпринимаемое мною направлено против России, и если Запад настолько глуп и слеп, что не понимает этого, я буду вынужден договориться с русскими и разбить Запад, а после этого всеми своими объединенными силами двинуться против Советского Союза».

Через два месяца после торжественного подписания пакта о ненападении – об этом свидетельствует датированная 18 октября 1939 года запись в дневнике начальника германского генерального штаба сухопутных войск генерала Франца Гальдера – Гитлер дал указание рассматривать оккупированные области Польши как «плацдарм на будущее» и, разумеется, вести там соответствующую подготовку.

Выступая 23 ноября 1939 года перед своими генералами, Гитлер подробно разъяснил им задачи предстоящего похода против стран Западной Европы и обосновал, почему войне против Советского Союза должен предшествовать разгром западных держав. Он, в частности, заявил: «Мы можем выступить против России, лишь развязав себе руки на Западе».

Как подтверждает в своем дневнике начальник штаба оперативного руководства верховного главнокомандования вермахта генерал Альфред Йодль, который как военный преступник был приговорен в Нюрнберге к смертной казни через повешение, Гитлер еще во время военной кампании на Западе поставил его в известность о своем намерении весной 1941 года напасть на Советский Союз.

21 июля 1940 года главнокомандующий сухопутными войсками получил официальное указание «приступить к решению русской проблемы» и начать соответствующую «идейную подготовку».

29 июля 1940 года на совещании с представителями верховного командования вермахта Гитлер заявил, что намерен нанести удар по Советскому Союзу весной 1941 года. При этом он, изменив свое мнение, высказанное 23 ноября 1939 года, дал понять, что нападение на Советский Союз может произойти еще до окончательного разгрома Великобритании.

31 июля 1940 года Гитлер в своей резиденции «Бергхоф» в Берхтесгадене на совещании с представителями вермахта объявил о своем решении перенести высадку на британские острова на более поздний срок. Он, в частности, сказал, что Англия возлагает все свои надежды на Россию и Америку. И если надежда на Россию рухнет, то и надежда на Америку пропадет тоже, ибо, когда Россия выйдет из игры, в Восточной Азии необыкновенно возрастет значение Японии. Когда Россия будет разбита, рухнет и последняя надежда Англии. И генерал Гальдер делает в своем дневнике запись: «В ходе этого противоборства необходимо покончить с Россией. Весна 1941 года. Чем быстрее мы разобьем Россию, тем лучше».

На совещании в «Бергхофе» Гитлер назвал еще один конкретный срок: май 1941 года. И заявил, что операция будет иметь смысл лишь в том случае, если Советский Союз будет разбит единым махом. Одного лишь ограниченного выигрыша во времени недостаточно. Остановка и бездействие зимой – дело рискованное. Он очень хотел выступить уже в 1940 году. Но это, к сожалению, не получилось. Для осуществления операции имеется в распоряжении пять месяцев времени. Цель операции – уничтожение жизненной силы России.

12 ноября 1940 года в явной связи с начинавшимися в тот день переговорами с Молотовым Гитлер в своем упоминавшемся выше распоряжении № 18 устанавливал, что независимо от исхода этих переговоров все отданные устно распоряжения о подготовке войны на Востоке следует выполнять.

5 декабря 1940 года Гитлер в заключение длившегося четыре часа совещания с главнокомандующим сухопутными войсками генерал-фельдмаршалом Вальтером фон Браухичем и генералом Гальдером одобрил проект оперативного плана нападения на Советский Союз.

И наконец, 18 декабря 1940 года Гитлер подписал директиву № 21, которой он дал окончательное название – план «Барбаросса». Эта директива начиналась следующими словами:

«Германский вермахт должен быть готов к тому, чтобы в быстротечной кампании, еще до завершения войны против Англии, нанести поражение Советской России (план «Барбаросса»).

С этой целью командование вооруженными силами должно будет ввести в действие имеющиеся в его распоряжении соединения, с оговоркой, что необходимо исключить всякие неожиданности в оккупированных областях…

Подготовку… следует… завершить к 15 мая 1941 г. Решающее значение при этом следует придавать тому, что намерение атаковать останется в тайне».

Обуреваемые своей традиционной манией величия, германские империалисты «забыли» учесть при составлении своего плана «Барбаросса» реальное международное соотношение сил. И в результате этот план с исторической логичностью привел в конце концов к безоговорочной капитуляции фашистской Германии, к бесславному концу «третьего рейха» германских империалистов.

Известные сегодня во всех деталях события конца 1940 – начала 1941 года полностью подтвердили мои неполные, конечно, выводы и оценки того времени, которые я тогда настойчиво, хотя нередко и без убедительных доказательств, отстаивал перед своими друзьями.

ПЕРЕД НАПАДЕНИЕМ

Через несколько недель после визита в Берлин советской правительственной делегации во главе с Молотовым почти каждый приезжавший из Германии в Москву человек привозил новые, вызывавшие все большую тревогу известия. С января 1941 года в посольстве фашистской Германии в Москве уже не обсуждался вопрос, нападет ли Германия на Советский Союз. Главным предметом обсуждения стал вопрос о сроках этого нападения.

Многие находившиеся в Москве дипломаты нацистской Германии имели близких родственников или друзей, занимавших влиятельные посты в армии, военно-воздушном и военно-морском флоте, а также работавших в различных министерствах. Такими же связями располагали руководящие представители крупных немецких фирм, приезжавшие в Москву по делам. Несмотря на самую строгую секретность, в этих кругах быстро разнеслась молва о данном Гитлером в декабре 1940 года указании приступить к конкретной и чрезвычайно широкой по своим масштабам подготовке к нападению. При этом порой нелегко было отделить реальные факты от фантастических слухов. К тому же, как мы хорошо знаем после Нюрнбергского судебного процесса, германское правительство вело широкую и систематическую работу по распространению слухов и дезинформации.

Я, разумеется, тщательно накапливал поступавшие из Берлина сведения, мнения, комментарии, а также и слухи, которые могли представлять интерес для Павла Ивановича. Эта информация имела пробелы, иногда была недостаточно конкретной, нередко касалась, по сути, лишь отдельных деталей из самых различных областей деятельности органов управления, внешней политики, экономики, вооружения и подготовки к нападению. Многие из этих сведений подтвердила история. Иногда информация была противоречивой. И когда я отбрасывал явные выдумки или очевидные попытки ввести в заблуждение, все остававшиеся сведения говорили об одном и том же: нападение на Советский Союз становилось все ближе. То, что нападение на Советский Союз, учитывая тогдашний уровень военной техники, произойдет не раньше, чем стает снег и просохнет почва, и специалисты и дилетанты считали азбучной истиной. Я также считал вполне возможным называвшийся мне в доверительных беседах срок – середину мая 1941 года. И как я узнал после Нюрнбергского судебного процесса, Гитлер действительно в своих первых конкретных указаниях о подготовке к нападению на Советский Союз установил, что полная боевая готовность должна быть обеспечена к середине мая 1941 года.

Однажды генерал Кёстринг спросил мое мнение относительно того, как следовало бы относиться немецкой администрации к колхозам в оккупированных вермахтом областях Советского Союза. Я сказал, что подумаю над этим интересным вопросом. Но откуда я должен знать, чего мы хотим от колхозов в оккупированных нами областях Советского Союза? Интересы обеспечения производства продовольствия потребуют сохранения колхозов, заметил я. А впрочем, мне совсем не нравится делить шкуру неубитого медведя. Почему генералу приходится раздумывать над такими вопросами? «Я полностью разделяю Ваше мнение, – ответил он. – Но мое начальство в Берлине хотело бы знать это и многое другое. Я противник коллективизации сельского хозяйства. Но если мы распустим колхозы и вновь превратим колхозников в единоличников, то наступит хаос».

Из этой и других бесед с Кёстрингом и Хильгером вытекало, что военное нападение фашистской Германии на Советский Союз с целью захвата и присоединения его обширных территорий последует в ближайшие недели или месяцы. Оба они, несмотря на свою классовую принадлежность и предубежденность в отношении коммунизма и Советского Союза, довольно реалистически, как квалифицированные страноведы, оценивали обороноспособность этого огромного государства и соотношение сил Советского Союза и фашистской Германии. И поэтому они были против такой войны, хотя все же активно участвовали в ее подготовке.

Откровения господина Шелленберга

Как-то один из сотрудников посольства в разговоре со мной заметил, что господин Шелленберг, который некоторое время тому назад нагрянул в Москву в качестве представителя химической промышленности Германии, является очень странным человеком. Ему, сотруднику посольства, выпала неблагодарная задача показать этому господину Шелленбергу достопримечательности Москвы. А по вечерам этот господин, накачавшись водки, безответственно несет какую-то околесицу. Если он вообще проявляет интерес к советской химической промышленности, то этот интерес весьма поверхностный. Хотя, правда, в ближайшие дни он намерен побывать на химическом заводе где-то на нижней Волге или на юге Урала.

Я уже кое-что слышал об этом мнимом представителе германской химической промышленности Шелленберге и его пребывании в Москве, но еще не познакомился с ним лично. Навострив уши, я спросил, что же рассказывает этот господин за графином водки. И узнал, что, придя в результате изрядных возлияний в соответствующее настроение, Шелленберг распускал язык и под строгим секретом рассказывал своим немецким собутыльникам о том, что дни Советского Союза уже сочтены и война между Германией и Россией неизбежна. Эта война начнется скоро. А Советский Союз – это «колосс на глиняных ногах». Одного сильного удара германского вермахта будет достаточно, чтобы «господство большевиков» рухнуло. Надо-де только сбросить с самолетов на русские деревни достаточно пулеметов, винтовок и боеприпасов, и в мгновение ока всю страну охватит пожар. Русские крестьяне сами рассчитаются с «еврейско-большевистскими заправилами».

Я не был склонен расценивать подобные высказывания господина Шелленберга лишь как глупую обывательскую болтовню тупого фашистского «стратега». Может быть, мне следует рассказать обо всем этом моему другу Петрову? Так я и поступил. Этот Шелленберг приехал в Москву явно не для того, чтобы вести переговоры о поставках оборудования для химических заводов.

Чтобы получше во всем разобраться, я рассказал Хильгеру о речах упомянутого мнимого представителя химической промышленности Германии в ресторанах гостиниц «Националь» и «Метрополь». И спросил Хильгера, что за птица на самом деле этот странный человек. Как мне показалось, Хильгер был обеспокоен поведением Шелленберга в Москве. Но мне он дал пока уклончивый ответ. Через несколько дней он позвонил мне по внутреннему телефону посольства и попросил немедленно зайти к нему в кабинет. У него как раз находится господин Шелленберг из Берлина, сказал мне Хильгер, и он намерен рассказать нам весьма важные вещи.

Через несколько минут я был в кабинете Хильгера, который познакомил меня с гостем. Встреча происходила в предобеденный час, и Шелленберг был трезв. Он весьма подробно и явно гордясь своей осведомленностью о делах государственной важности рассказал нам о ходе подготовки к агрессивной войне против Советского Союза. В том, что война начнется скоро, он был абсолютно убежден. Это будет, уверял он, одна из разновидностей блицкрига. Победа, так сказать, у Гитлера в кармане.

Хильгер сделал осторожное скептическое замечание. Чтобы оживить разговор, я выразил убеждение в том, что при подготовке войны, конечно, учитывалось, что зима в России обычно значительно холоднее, чем в Центральной Европе. Эти замечания лишь подзадорили Шелленберга, и он стал с еще большим воодушевлением рассказывать о подготовке к войне. Ее масштабы настолько велики, хвастался он, что их просто невозможно себе представить. Все до мелочей предусмотрено и учтено. Поскольку в Советском Союзе, как известно, разглагольствовал Шелленберг, почти не имеется телефонной связи на большие расстояния, то неподалеку от мест сосредоточения войск для атаки сложены штабеля телефонных мачт, и сразу же победоносно наступающими войсками будет сооружаться телефонная сеть, связывающая захваченные районы России с тылами Германии. А что касается зимы, то немецкие солдаты будут зимовать в Москве, Киеве и Ленинграде, а может быть, и в городах и деревнях Урала. К началу зимы война уже будет давно закончена.

И поскольку мы с Хильгером все еще делали скептические мины, господин Шелленберг сообщил нам, разумеется под строжайшим секретом, что названные и многие другие детали чрезвычайно доверительного характера он знает по службе. Он может также сказать нам, как будет протекать война, которая не только обеспечит Германии на все времена достаточное «жизненное пространство», но и наше мировое господство. Никогда не забуду, как Шелленберг подошел к занимавшей всю стену кабинета Хильгера огромной карте Советского Союза, схватил лежавший на письменном столе карандаш и показал на карте исходные позиции немецких армий и главные направления намечавшихся ударов. Эти удары, говорил он, последуют по всему фронту от Балтийского моря на севере до Черного моря на юге с таким превосходством сил и напором, что любое сопротивление будет сломлено. Через три недели после нападения в руках Германии окажутся Москва и Ленинград и, разумеется, вся Украина вместе с Киевом. Самое позднее через шесть недель после начала войны победоносные германские армии полностью разобьют Красную Армию и выйдут на линию «А». На мой вопрос, что следует понимать под линией «А», Шелленберг разъяснил, что речь идет о линии Архангельск – Астрахань, расположенной значительно восточнее линии Москва – Ленинград. Победоносные германские армии остановятся, лишь достигнув Урала, который будет в немецких руках самое позднее через три месяца после начала вторжения.

Когда, бойко отсалютовав нам приветствием «Хайль Гитлер», господин Шелленберг удалился, не преминув еще раз сослаться на абсолютно доверительный характер сообщенных нам сведений, я спросил Хильгера, что он обо всем этом думает и зачем пригласил меня участвовать в разговоре. Ведь это просто сумасшедший, заметил я. Во всяком случае, мне кажется, что он – общественно опасная личность. К сожалению, ответил Хильгер, этот человек явно представляет угрозу безопасности, но он не сошел с ума. Он – весьма высокопоставленный и влиятельный деятель НСДАП, который благодаря своему положению действительно может иметь доступ к самым секретным планам, если такие планы существуют. Но все услышанное представляется ему дурным сном. Зачем он пригласил меня участвовать в этом разговоре? Ему, Хильгеру, не хотелось беседовать с этим человеком без свидетеля. И лучше всего было бы, если бы я забыл все, что слышал.

Все значение рассказанного Шелленбергом я понял лишь позднее, когда стало ясно, что суть сообщенных им сведений является частью главных стратегических соображений авантюристического и преступного плана «Барбаросса» – плана нападения на Советский Союз, уничтожения первого социалистического государства и захвата территории Советского Союза вплоть до Урала. Эти соображения содержали также детали почти завершенной и осуществлявшейся полным ходом подготовки агрессии. Тогда я еще не знал, что упомянутый господин Шелленберг был тем самым военным преступником Вальтером Шелленбергом, который несколько позднее стал заместителем руководителя, а затем руководителем разведывательной службы за рубежом в главном управлении имперской безопасности.

Шелленберг являлся доверенным лицом Гиммлера и принимал активное участие в большинстве самых крупных преступлений фашистского рейха. В качестве руководителя VI отдела главного управления имперской безопасности он был центральной фигурой разведывательной службы фашистской Германии. Он участвовал в подготовке и осуществлении всех военных нападений гитлеровской Германии на ее соседей. Он занимался в своей области подготовкой оккупации других государств, к чему, в частности, относились немедленный арест и «устранение» деятелей, которые были известны как противники германского империализма. Чаще всего их немедленно ликвидировали, то есть убивали. Шелленберг оставил заметный кровавый след в террористических акциях Гитлера и его палачей против всех противников фашистского строя, начиная от борцов сопротивления так называемой «Красной капеллы» и до членов оппозиционного кружка Крейсау и других немецких патриотов.

В число его специальных приемов входило предусмотрительное, еще до нападения на соседнюю страну, «выявление» учреждений и других мест нахождения сейфов и несгораемых шкафов, в которых хранились представлявшие для фашистов интерес секретные документы и другие закрытые материалы и личные дела. Одновременно устанавливались и работавшие с этими документами лица, составлялись их списки. А как только чужие столицы оказывались в руках фашистов, люди Шелленберга проникали в заранее «выявленные» здания и другие места, с тем чтобы прибрать к рукам все, что там находилось.

Одним из конкурентов Шелленберга в области шпионажа был шеф фашистской военной разведки пресловутый адмирал Канарис. После того как Гиммлер убрал Канариса, подчинив себе также и военную разведку, Шелленберг стал единовластным хозяином в этой области.

Сегодня у меня нет сомнений в том – тогда я мог лишь догадываться об этом, – что Вальтер Шелленберг прибыл в Москву накануне нападения на Советский Союз под малоубедительной личиной представителя химической промышленности Германии специально с целью сбора дополнительной информации и, так сказать, получения личного представления на намеченном месте преступления об обстановке, включая состояние коммуникаций, связывавших Москву с Уралом и Сибирью.

Это мое убеждение еще более окрепло, когда, изучая источники о роли Шелленберга в фашистской Германии, я натолкнулся в работе Юлиуса Мадера «Гитлеровские генералы шпионажа дают показания» на следующий абзац: «Из мемуаров высокопоставленного собеседника адмирала Канариса, одного из начальников гиммлеровской секретной службы – Вальтера Шелленберга стало известно, что результаты шпионской деятельности гитлеровской Германии были весьма поверхностны, имели много пробелов, да к тому же являлись противоречивыми. «Во время совместных верховых прогулок по утрам, – писал об этом времени Шелленберг, – мы с Канарисом невольно вновь и вновь заговаривали о предстоящей войне с Россией… Обмениваясь информацией, спорили прежде всего насчет производственной и транспортной мощи России. На основании соответствующих материалов я считал, что количество производимых русской тяжелой промышленностью танков гораздо больше предполагаемого Канарисом; русские выступят и с поразительными конструкторскими новинками. […] Канарис же, ссылаясь на то, что располагает на сей счет верными данными, утверждал, будто индустриальный центр вокруг Москвы связан с богатыми сырьевыми месторождениями на Урале всего лишь одной линией железной дороги. На основании агентурных донесений я придерживался противоположного мнения».[9]

Ввиду подобных неясностей Шелленберг, естественно, должен был сам поехать в Москву, чтобы разобраться. Возможно, он хотел также присмотреть подходящее здание для своей будущей резиденции в Москве. Ведь он намеревался через несколько недель, в крайнем случае – месяцев разместиться в Москве, которая, как он считал, обязательно будет захвачена фашистской Германией.

Между прочим, на последнем этапе второй мировой войны Шелленберг втерся в доверие британской и американской разведок и их правительств. После войны и после выдачи секретов разведывательной службы фашистской Германии Соединенным Штатам он предстал перед американским военным трибуналом в Нюрнберге. Вынесенный этим трибуналом приговор – шесть лет тюремного заключения – ввиду множества тяжких преступлений, которые он совершил или в которых был замешан, следует считать пустяковым наказанием.

Наконец-то собственная квартира

В феврале 1941 года меня ждал приятный сюрприз. Эту новость сообщил мне по телефону «канцлер» Ламла. Он сказал, что получил от компетентных органов соответствующее уведомление и я могу занять трехкомнатную квартиру в новом доме на Фрунзенской набережной. Без настойчивой и активной поддержки со стороны советника посольства Хильгера решить этот вопрос наверняка было бы невозможно. И я не знаю, не помог ли здесь еще кто-нибудь.

Из квартиры, которая находилась на пятом или на шестом этаже, открывался чудесный вид на Москву-реку и на расположенный на противоположном берегу реки парк культуры и отдыха, а также на Воробьевы горы, откуда мрачный Наполеон осенью 1812 года рассматривал охваченную пожаром Москву.

Ура! Теперь у меня есть собственная квартира. Чтобы получить ее, пришлось использовать все рычаги, поскольку длительное пребывание в гостинице «Националь», где я жил с октября 1939 года, становилось для меня довольно опасным. Меня уже не раз видели или вступали со мной в разговор члены каких-то делегаций из фашистской Германии и более или менее подозрительные промышленники или «дельцы» из Берлина, Мюнхена и других городов, когда я поздним вечером выходил из гостиницы, направляясь на встречу с моим московским другом Павлом Ивановичем. Когда стояла хорошая погода, мне нетрудно было убедить земляков в естественном желании прогуляться перед сном. А при плохой погоде мне каждый раз приходилось придумывать убедительное объяснение причины поздней вечерней прогулки. Поскольку встречи чаще всего происходили в непосредственной близости от станции метро, где товарищ Петров ожидал меня в черном лимузине, я мог оказаться в весьма трудном положении, если бы какому-нибудь агенту гестапо пришло в голову следить за мной во время этих вечерних прогулок. В собственной же квартире в новом доме, где я, насколько мне удалось установить, являлся единственным иностранцем, я чувствовал себя в большей безопасности.

С другой стороны, весной 1941 года у меня не было никаких сомнений в том, что Гитлер вел дело к войне с Советским Союзом. Я располагал сведениями о подготовке к военному нападению, которая по своим масштабам превосходила все военные приготовления, осуществляемые фашистской Германией в ходе бушевавшей уже войны. Обставлять в таких условиях квартиру в Москве, выписывать сюда хранившуюся на складе в Берлине мебель и ящики с домашними вещами – все это представлялось мне авантюрой. Не было ли в подобной обстановке более разумным остаться в гостинице, не взваливая на себя груз обустройства собственной квартиры? Я даже не мог себе представить, что произойдет со мной, когда уже второй раз в моей жизни разразится война. Начало этой второй войны мне предстояло на сей раз пережить во «вражеской» столице, которая на самом деле являлась для меня чем-то гораздо большим, чем просто дружественный город. Ведь это – столица первого в мире социалистического государства, ради защиты которого я был готов отдать все свои способности и даже жизнь. Освободить Германию и весь мир от фашистской чумы можно было, только отстояв страну Великой Октябрьской социалистической революции. Она должна была набраться сил, необходимых для разгрома гитлеровской Германии, этого фашистского чудовища, которое уже подчинило себе значительную часть Европы. Разгром гитлеровского фашизма принес бы свободу немецкому народу, немецкому рабочему классу. Его авангард – Коммунистическая партия Германии, моя партия вела героическую борьбу, в ходе которой десятки тысяч лучших ее членов отдали свои жизни и десятки тысяч томились в тюрьмах и концлагерях фашистской Германии, где терпели нечеловеческие страдания и муки.

Советоваться о моих банальных личных делах с московскими друзьями из Красной Армии, которые, конечно, знали, почему я так стремился выбраться из гостиницы, мне показалось неуместным. К тому же у меня сложилось впечатление: считая военную конфронтацию с фашистской Германией неизбежной, они думали, что дело до этого дойдет лишь года через два-три. На все мои попытки убедить их в том, что вторжения фашистских армий следует ожидать значительно раньше, возможно всего лишь через несколько месяцев, они отвечали недоверчивой улыбкой и приводили свои аргументы. Таким образом, свои жилищные проблемы я должен был решать сам.

Взвесив все «за» и «против» и посоветовавшись с Шарлоттой, которой, конечно, не терпелось вместе с нашим маленьким сыном поскорее перебраться в Москву, я все же решил со всей серьезностью и энергией улаживать свои жилищные дела так, будто я ничего и не подозреваю об изменении общей политической обстановки и день ото дня возраставшей угрозе войны. Я принял все меры к ускорению отправки в Москву моей хранившейся в Берлине мебели и ящиков с домашними вещами, вывезенными из Варшавы. Оплату пересылки вещей должно было произвести германское министерство иностранных дел. К организации переселения моей семьи я подключил также посольство в Москве, чем подчеркнул важность и срочность пересылки мебели и вещей.

Наконец в начале мая 1941 года в Москву прибыл большой ящик с моими вещами, которые были доставлены в новую квартиру. А к этому времени большинство сотрудников посольства ввиду все более явно приближавшейся войны уже отправили в Германию свои семьи и наиболее ценные домашние вещи.

Массовое бегство с объемистым «курьерским багажом»

Работая в Москве, большинство дипломатов довольно дешево приобретали ценные произведения искусства, ковры, украшения из золота, драгоценные камни, иконы. Это все были вещи, вывоз которых из Советского Союза был запрещен и которые поэтому стремились вывозить под видом дипломатического багажа или курьерской почтой. «Канцлер» Ламла, в обязанности которого входило обеспечение технической стороны отправки на родину жен дипломатов, просто стонал от огромного числа документов на багаж этих «беженцев из Москвы». Он должен был готовить для них эти документы как для дипкурьеров или «особых» курьеров. Он жаловался мне на то, что содержимое множества запломбированных мешков, в которых якобы находилась служебная, дипломатическая почта, на самом деле составляли различные ценные вещи. Так, освобожденные от таможенного досмотра, эти вещи, следовавшие с женами дипломатов или с другими «особыми» курьерами, переправлялись в Германию.

Советские службы, конечно, знали об этой массовой эвакуации, о которой и я не раз со многими подробностями рассказывал моему советскому другу.

Генерал Кёстринг, который после нескольких месяцев отсутствия вновь появился в Москве за несколько недель до военного нападения, в донесении своему командованию в Берлине характеризовал эту обстановку следующим образом: «Однако с двумя явлениями в посольстве я не могу примириться и уже высказал на сей счет свое мнение со всей определенностью. Это те же самые явления, свидетелем которых я был в Чехословакии и о которых мне пришлось прямо сказать послу как о недостойных. Поскольку эти явления уже произошли и неизбежно будут иметь последствия, питая различные слухи, мне приходится воздержаться от принятия каких-либо служебных мер. Они вызвали бы в высших инстанциях разговоры и пересуды, которые я считаю в настоящее время вредными. Одно из этих явлений я назвал бы вывозом ценностей. Насколько мне известно, в Германию в течение последних недель вывезено огромное количество чемоданов с ювелирными изделиями, серебром, ценными вещами, например мехами, коврами и другим барахлом. Это – факт. Что же можно сделать теперь, когда все это уже случилось? Ведь в этом участвовали как подчиненные, так и руководители. Последствия таковы, что, поскольку эту переправку ценностей можно утаить разве что от посыльных, но не от русских наблюдателей, она дает пищу самым диким слухам. Как недостойно все это!.. Другие последствия мне представляются еще более серьезными. Как и в Чехословакии, все, что я еще раз называю барахлом, через границу могут переправить лишь те, у кого есть дипломатический паспорт, то есть высокопоставленные чиновники. И еще: почти все жены дипломатов из нашего посольства уже удрали. Кое-кому из них, возможно, действительно нужно выехать, но большинству, конечно, нет. Можно представить себе, что думают жены других служащих и машинистки посольства, когда они видят, как их подруги с дипломатическими паспортами удирают… И хотя мое мнение нередко считают грубым, я, несомненно, прав: «Бабам на войне делать нечего». Нужно ли, чтобы все прибывающие для усиления посольства сотрудники везли с собой семьи? Они приезжают сюда, наедаются до отвала маслом и икрой, увешивают себя мехами и ожерельями, купленными за дешевые рубли, а потом отваливают или по меньшей мере стремятся спасти свое добро в ущерб великому делу, во вред нашим единству и сплоченности… Я испытываю грешное желание, чтобы бомбы англичан попали в те дома, где хранится это вывезенное недостойным путем в Германию добро».

Замечу, что с текстом этого донесения Кёстринга я впервые познакомился в одной из послевоенных публикаций.

К этому написанному в форме личного письма донесению, адресованному начальнику Кёстринга в Берлине генералу Матцки, было приложено примечание полковника генерального штаба Кребса, замещавшего Кёстринга на посту военного атташе в Москве примерно с середины марта до начала мая 1941 года. Кёстринг якобы был тогда болен. В действительности же Кребс, который играл немаловажную роль в конкретной подготовке военного нападения на Советский Союз, явно хотел лично ознакомиться на месте с состоянием обороноспособности Советского Союза. Генерала Кёстринга в Берлине упрекали в том, что он, как и посол фон дер Шуленбург и советник Хильгер, переоценивал обороноспособность Советского Союза и был склонен «принимать советскую пропаганду за чистую монету».

1 Мая 1941 года в Москве

Для Кребса, в соответствии с его заданием, было важно посмотреть военный парад 1 Мая 1941 года на Красной площади Москвы, поскольку ожидалось, что, учитывая столь напряженную обстановку, Советский Союз покажет там кое-что из своей новейшей военной техники. Ведь промышленникам нацистской Германии, которые приезжали в Советский Союз в сопровождении опытных разведчиков, показывали современные заводы. Это производило на членов немецких делегаций большое впечатление. Но сутью выводов, которые делали из отчетов своих людей алчные германские империалисты, было не «Остерегайтесь пожара! Если мы нападем на Советский Союз, то будем иметь дело с чрезвычайно серьезным противником!», а «Все это должно принадлежать нам! Мы должны немедленно выступить, иначе риск нападения станет слишком велик».

После первомайского парада полковник Кребс был на приеме, устроенном послом в связи с его предстоявшим возвращением в Берлин. На этом приеме я воспользовался предоставившейся возможностью и в присутствии некоторых руководящих сотрудников посольства спросил Кребса, как он оценивает парад. Он был чрезвычайно раздражен. Теперь, когда мне известны некоторые взаимосвязи, я хорошо понимаю причины этого раздражения. Парад 1 Мая 1941 года на Красной площади Москвы не согласовывался с официальными оценками военной силы Советского Союза, которые давали фашисты при самом деятельном участии Кребса Германский империализм серьезно недооценивал военную мощь Советского Союза. Того, что было показано 1 Мая на Красной площади, согласно оценкам фашистов, просто не могло быть. Поэтому в ответ на заданный мной вопрос Кребс заорал: «Все вы здесь слишком верите советской пропаганде! Считая нас, немцев, дураками, Кремль хочет заставить поверить, что участвовавшая в параде дивизия действительно оснащена оружием, которое сегодня провезли по Красной площади. Если речь идет о трех показанных на параде длинноствольных орудиях, то они изготовлены на пльзеньском заводе «Шкода». И мы точно знаем, что во всем Советском Союзе имеются всего лишь три таких орудия. Это значит, что современная техника, которую мы видели на параде, собрана со всего Советского Союза, чтобы произвести впечатление на иностранцев, которых здесь считают дураками».

Кребс – полковник генерального штаба, чье активное участие в подготовке нападения на Советский Союз не вызывает сомнений, был затем произведен Гитлером в генералы. Это тот самый последний начальник генерального штаба фашистской армии, который, как и сам Гитлер и как затем Геббельс, покончил с собой в бункере имперской канцелярии.

Кребс, как и Кёстринг, разумеется, знал о том, что военное нападение на Советский Союз произойдет в ближайшее время. Все детали готовившейся преступной агрессии считались в военных канцеляриях Берлина «делом государственной важности», что в фашистской Германии являлось высшей ступенью секретности. И тем большим было смущение упомянутых офицеров, когда они в Москве вновь и вновь убеждались, что о множестве строго секретных деталей планов агрессии хорошо осведомлены не только посол, его заместитель фон Типпельскирх и советник Хильгер. Все это было известно также многим другим дипломатическим сотрудникам и служащим посольства, находившимся в родстве или имевшим иные личные связи с работниками высоких и высших военных штабов. К тому же в ответ на соответствующие конфиденциальные запросы авторитетный чиновник министерства иностранных дел в Берлине дал «зеленый свет» «незаметной» эвакуации из Советского Союза членов семей дипломатов и отъезду других немцев, пребывание которых там в складывавшейся обстановке не представлялось необходимым. Это настолько встревожило полковника генерального штаба Кребса, исполнявшего, как уже говорилось, в то время обязанности военного атташе в Москве, что в своем примечании от 24 апреля 1941 года к уже упоминавшемуся донесению Кёстринга он сообщал о «разнузданном распространении среди немцев и в более широких кругах слухов, что в условиях усиливающейся напряженности чревато особенно опасными последствиями. И поскольку каждый шаг или упущение со стороны немецких инстанций тщательно наблюдаются и фиксируются, необходимо потребовать от всех служащих посольства строжайшего соблюдения дисциплины и сдержанности. Тот, кто преднамеренно или по недомыслию распространяет разные слухи о войне, несомненно, является изменником родины при отягчающих обстоятельствах. По моему мнению, всем немцам, мужчинам и женщинам, надо постоянно разъяснять следующее:

1. Ко всяким слухам следует относиться спокойно и хладнокровно, и не только внешне, но и с внутренним убеждением. Проявлять полнейшее доверие к ожидаемым решениям фюрера. Ввиду жертв, которые несет армия и родина, все даже самые тяжелые возможные лишения и трудности не имеют никакого значения.

2. Нужно давать отпор всем слухам, квалифицируя их как паникерство и как сознательную враждебную деятельность.

3. Следует незамедлительно выявлять каждого распространителя слухов независимо от его положения.

4. Запретить привлекающие к себе внимание выезды на родину, особенно с часто наблюдающейся в последнее время отправкой крупного багажа.

5. Следует проявлять сдержанность также в отношении представителей дружественных государств при обсуждении всех вопросов будущего. Информирование этих государств – дело исключительно берлинских инстанций.

6. Все должны проявлять осторожность в беседах. Лучше всего избегать обсуждения таких вопросов, включая и немецких собеседников.

7. Слухи легче всего опровергаются равнодушным к ним отношением и убежденностью, которые содействуют укреплению позиции и тем самым осуществлению намерений Германии.

8. Каждый мужчина целиком и полностью отвечает за свою жену».

В отсутствие посла фон дер Шуленбурга полковник Кребс пытался побудить поверенного в делах фон Типпельскирха ознакомить с этими соображениями, содержащими прямую угрозу расправы и возложения ответственности на всех членов семьи, сотрудников посольства. Типпельскирх отказался сделать это, сославшись на то, что тем самым можно лишь усилить тревогу среди людей. Кёстрингу, который в середине мая 1941 года вернулся в Москву, также не удалось добиться ознакомления сотрудников посольства с содержанием этой бумаги. И чтобы снять с себя ответственность за «слухи», возложив ее на сотрудников посольства, он направил эту бумагу своему начальству в Берлин.

Перед отъездом после майского парада в Москве полковника Кребса в Берлин, где он снова активно включился в лихорадочную подготовку к агрессии, советник Хильгер имел с ним доверительную беседу. Хильгер, знавший Кребса еще по его работе в прошлом на посту помощника военного атташе в Москве, рассказывает об этой беседе в своей книге «Мы и Кремль» следующее: «Когда он (Кребс. – Авт.) зашел ко мне в кабинет, я задал ему вопрос о распространявшихся слухах о предстоявшей войне. Я сказал: если в этом есть хоть доля правды, то его долгом является убедить Гитлера в том, что война Германии против Советского Союза означала бы ее конец. Я напомнил Кребсу, что Россия за всю свою долгую историю «нередко терпела поражения, но никогда не оказывалась побежденной». Я упомянул о силе Красной Армии, о способности русского народа переносить невзгоды и лишения, указал на огромные просторы этой страны и ее неиссякаемые резервы. «Все это мне известно, – ответил Кребс, – но, к сожалению, я не могу убедить в этом Гитлера. После того как мы, офицеры германского генерального штаба, отговаривали его от похода против Франции и пытались доказать неприступность «линии Мажино», он нас больше не слушает. И если мы хотим уберечь свои головы, то должны держать язык за зубами». 30 апреля 1945 г. Кребс, последний начальник генерального штаба Гитлера, погиб в его бункере». Так писал Хильгер.

Что касается «гибели», то это верно, хотя все случилось лишь 1 мая 1945 года. Но мне представляется полезным и поучительным остановиться на этом несколько подробнее, тем более что бесславный конец последнего начальника генерального штаба Гитлера, с которым я встретился в Москве, когда он еще был полковником, не лишен известной внутренней логики.

1 мая 1941 года он, стало быть, находился в Москве в качестве представителя германского милитаризма и фашизма, сознавая, что является участником подготовки огромной, небывалой еще в мировой истории агрессивной войны. Со свойственным ему и его хозяевам тупым высокомерием он судил о последнем перед великой войной советском майском параде, с пренебрежением отзывался о мощи Красной Армии и ее способности защитить свою страну. На увещевания старого знакомого, Хильгера, призывавшего выступить в Берлине против этой безумной войны, поскольку она «означала бы конец Германии», он возразил, что должен держать язык за зубами, если хочет «уберечь свою голову». Но он не потерял бы голову, если бы был исполненным чувства долга военным специалистом и убедительно изложил бы свои сомнения. Он рисковал бы не головой, а лишь некоторым отстранением от дел, и в этом случае он, конечно, не стал бы начальником генерального штаба наголову разбитых Красной Армией германских полчищ. Но для него, как и для многих подобных ему людей, милостивое отношение Гитлера и собственная военная карьера оказались важнее, чем судьба Германии и немецкого народа. И когда 1 мая 1945 года в превратившемся в развалины Берлине круг замкнулся, он действительно потерял свою голову, а также и честь.

Как заявил Маршал Советского Союза В.И.Чуйков, выступая 21 июня 1961 года на собрании представителей общественности Москвы в связи с двадцатилетием со дня начала Великой Отечественной войны 1941–1945 годов, в тот знаменательный день 1 мая 1945 года произошло следующее: «В 3 часа утра 1 мая на командный пункт 8-й гвардейской армии прибыл начальник генерального штаба германской армии генерал Кребс. Он сообщил, что 30 апреля Гитлер покончил жизнь самоубийством, и вручил письмо с просьбой к Советскому Верховному командованию временно прекратить военные действия в Берлине, с тем чтобы создать базу для мирных переговоров между Германией и Советским Союзом.

Следуя инструкциям, данным Советским правительством, мы категорически заявили, что военные действия будут прекращены только тогда, если будет полная и безоговорочная капитуляция. Не добившись нашего согласия о перемирии, Кребс вернулся на доклад к Геббельсу.

Ночью 1 мая стало известно, что и Геббельс и Кребс покончили самоубийством, а затем, как говорили, погиб и Борман. Так закончили свою жизнь заправилы фашизма».[10]

Некоторые другие сведения об этой акции Кребса – Геббельса приводятся в книге Д.Е.Мельникова «Заговор 20 июля 1944 года в Германии» и почерпнуты им из документации «Из истории капитуляции вооруженных сил фашистской Германии». Согласно этой документации, Кребс, прибыв в ставку В.И.Чуйкова, предъявил ему три документа: полномочие на имя начальника генерального штаба сухопутных войск генерала пехоты Кребса на право ведения переговоров с Советским Верховным командованием; обращение Геббельса и Бормана к правительству СССР; список нового «имперского правительства» и верховного командования вооруженных сил Германии согласно «завещанию Гитлера». Все документы были датированы 30 апреля 1945 года.

Последняя политическая акция и в то же время последнее политическое мошенничество упряжки Геббельс – Борман – Кребс, остававшейся еще в Берлине от кровавой нацистской верхушки, состояли, таким образом, в том, чтобы после разгрома фашистской тирании, за что отдали свои жизни миллионы и миллионы людей, хотя бы посадить в седло фашистское и милитаристское послевоенное правительство, подобное уже созданному на западе Германии фашистскому «правительству» Деница; в результате настойчивости Советского Союза и с этой нацистской нечистью вскоре было покончено.

Так последний слуга Гитлера и Геббельса генерал пехоты Кребс, якобы даже не являвшийся членом фашистской партии, вошел в историю Германии как олицетворение всех тех генералов фашистской Германии, которые предали свой народ и свою родину ради своей военной карьеры. Конечно, наблюдая последний мирный парад Красной Армии на Красной площади 1 мая 1941 года, Кребс и не подозревал, что его политическая и военная карьера будет иметь столь логичный конец.

Гнетущая атмосфера

Во второй половине мая и в июне 1941 года в германском посольстве в Москве царила гнетущая атмосфера. Большинство сотрудников знало, что вот-вот начнется война. Почти все представители германской экономики и торговли уехали. Были эвакуированы большая часть секретных документов и многие сотрудники посольства, а также семьи дипломатов. Работавших на важных стройках специалистов, среди которых были и специалисты по сборке оборудования на поставленном Германией крейсере, в первую очередь лучших из них, срочными телеграммами «временно» отозвали в Германию. Уехав, они больше так и не появились ни в Москве, ни в Ленинграде. Прекратились требования МИД и отраслевых министерств направлять им отчеты об осуществлении тех или иных деловых договоренностей в области германо-советских отношений. Запросы советских партнеров относительно договорных поставок из Германии, судя по всему, оставались в Берлине без ответа – ведь скоро начнется война. Руководящие сотрудники посольства бездельничали. Фашистское правительство в Берлине утратило интерес к своему послу в Москве и к его бумагам.

Сотрудники посольства слонялись по кабинетам, пытаясь как-то отвлечься от раздумий над причинами этого небывалого затишья. Строго ограниченный ранее обеденный перерыв длился теперь по нескольку часов и заполнялся бесконечной болтовней. Ожидание неизбежной катастрофы изматывало нервы.

В отличие от германского посольства жизнь в советской столице шла своим чередом. Не было никаких признаков какого-либо беспокойства среди населения, не говоря уже о страхе перед войной или тревоге в связи с военными приготовлениями.

В посольстве оживленная деятельность отмечалась лишь у «канцлера» Ламлы. В секретной части и в канцелярии осуществлялись разборка и упаковка остававшихся еще в Москве документов. Шла проверка счетов и наличных денег в кассе посольства.

Заявление ТАСС

За неделю до военного нападения советское телеграфное агентство (ТАСС) опубликовало сообщение, в котором высказывалось мнение о распространявшихся слухах о войне. Заявление опровергало слухи о якобы выдвигавшихся Германией претензиях территориального и экономического характера к Советскому Союзу. Далее в нем говорилось, что «по данным СССР, Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерениях Германии порвать пакт и предпринять нападение на Советский Союз лишены всякой почвы…»[11]

Это заявление, которым Сталин явно хотел заставить правительство нацистской Германии изложить свою позицию, было – с целью подчеркнуть его политическое значение – за день до опубликования, 13 июня, официально вручено послу фон дер Шуленбургу.

Указанное заявление, которое, как я считал, не могло не содействовать ослаблению бдительности народов Советского Союза, включая Красную Армию, подействовало на меня, как холодный душ. Ведь тем самым мне как бы говорилось о том, что мои сведения о буквально с каждым днем приближавшейся угрозе войны расценивались как беспочвенные, даже как ложные.

Я с нетерпением ожидал, как откликнется на это заявление правительство фашистской Германии.

Реакция Берлина подтвердила мои самые худшие опасения. Газеты и радио фашистской Германии не реагировали на заявление ТАСС, которое привлекло к себе внимание международной общественности. Шуленбург также не получил из Берлина никакого ответа для передачи Советскому правительству. Все это было еще одним признаком того, что военная катастрофа может разразиться в любой день.

Последние прибывшие из Берлина курьеры – кроме них, в Москву оттуда больше никто не приезжал – не привезли почти никакой служебной почты. На этот раз они, вопреки обыкновению, очень спешили вернуться в Берлин. Один из курьеров, всегда хорошо информированный бывший офицер, братья и друзья которого принадлежали к министерской и военной бюрократии и с которым, когда он приезжал в Москву, я обычно выезжал в город, прощался со мной так, будто расставался на всю жизнь. Я и действительно больше его никогда не видел. Расставаясь тогда, он шепнул мне: «Убежден, что война начнется в конце этой недели». А я, сказал он, должен держать ухо востро. На мой вопрос, не придется ли ему снова облачаться в военную форму, он ответил, что это, пожалуй, само собой разумеющееся дело, но такая перспектива его совсем не радует.

20 июня 1941 года – это была пятница – советник Хильгер, заметив, что следует быть готовым ко всему, порекомендовал мне ввиду напряженной обстановки собрать один-два чемодана – не больше, чем я могу унести сам. В тот же вечер у меня состоялась еще одна встреча с Павлом Ивановичем, которому я сообщил о приближавшемся начале войны и выразил свое твердое убеждение, что нападение произойдет в субботу, 21, или в воскресенье, 22 июня. И никакие контраргументы не смогли заставить меня отказаться от этого убеждения, которое я, к сожалению, и на сей раз не мог подтвердить какими-либо документами.

Вернувшись домой, я последовал совету Хильгера и упаковал два чемодана, а кроме того, уложил в вещевой мешок самую необходимую одежду для русской зимы.

Костер во дворе посольства

Когда я в субботний полдень 21 июня 1941 года подъехал к посольству, мне пришлось оставить машину на улице, ибо во дворе посольства шла какая-то суета. Вверх поднимался столб дыма – там, видимо, что-то жгли. На мой вопрос, что там горит, «канцлер» Ламла ответил «по секрету», что ночью он получил из Берлина указание уничтожить оставшиеся в посольстве секретные документы, за исключением шифровальных тетрадей, которые еще понадобятся. И поскольку уничтожить документы в печах посольства оказалось не под силу, ему пришлось по договоренности с послом развести во дворе костер. Через два часа все будет кончено, и я смогу снова поставить машину во двор.

Так как до этого агрессивные армии Гитлера начинали свои действия по его приказу всегда на рассвете, я был убежден, что до начала войны остались считанные часы. Мне надо было во что бы то ни стало передать Павлу Ивановичу эти важные сведения. Но в первой половине дня я не мог незаметно выйти из посольства. Это удалось лишь после обеда. На случай крайней необходимости товарищ Петров дал мне номер служебного телефона, и теперь я впервые воспользовался им. Я позвонил не из дома, а из телефонного автомата с Центрального телеграфа на улице Горького, где всегда было много народа.

Вечером состоялась экстренная встреча. Я самым настойчивым образом просил его передать своему руководству, что за точность сообщенных ему сведений ручаюсь головой. Потом я спросил его, каким образом мне следует подключиться в Берлине к нашей борьбе. Он ответил, что не так страшен черт, как его малюют, и у нас есть еще время на выяснение моего вопроса.

Вечером я совершил прощальную прогулку по центру города, затем отправился домой, включил радио, но так и не поймал ни одной немецкой радиопередачи. Откупорил бутылку вина и выпил его. Настроение было подавленное. Вскоре после полуночи я заснул. Но спать пришлось недолго.

ТРАГЕДИЯ НАЧАЛАСЬ

Поздним вечером 21 июня Молотов еще раз пригласил в Кремль посла фон дер Шуленбурга. Как всегда, того сопровождал Хильгер. Беседа началась в 21 час 30 минут. Приведенное ниже описание беседы я позаимствовал из мемуаров Хильгера: «Молотов начал беседу с заявления, что он, к сожалению, вынужден заявить протест в связи с многочисленными нарушениями границы, в которых повинны немецкие летчики и которые в последнее время приняли систематический характер. Советское правительство также дало указание своему послу в Берлине сделать соответствующее представление имперскому правительству. Затем Молотов перевел разговор на отношения между Германией и Россией и заметил: у Советского правительства создалось впечатление, что правительство Германии в чем-то недовольно в отношении СССР. Если это связано с югославскими делами (накануне нападения гитлеровской Германии на Югославию Советское правительство заключило с ней договор о дружбе и ненападении. – Авт.), то он считает, что в достаточной мере пояснил этот вопрос в своих предыдущих беседах с послом. Тем большее удивление вызывают у Советского правительства слухи о подготовке Германии к войне с Советским Союзом. Эти слухи питаются тем, что правительство Германии совсем не реагировало на заявление ТАСС от 14 июня, а само заявление вообще не было опубликовано в Германии. Все это вызывает у Советского правительства недоумение, и оно было бы благодарно послу за соответствующие разъяснения.

Вопросы Молотова поставили посла в чрезвычайно затруднительное положение, и ему не осталось ничего иного, как заявить, что он не располагает на сей счет какой-либо информацией. Молотова это не удовлетворило. У него есть сведения о том, заметил он, что из Москвы уже выехали не только все экономические представители, но также жены и дети сотрудников германского посольства. Посол попытался объяснить отъезд членов семей сотрудников предстоявшим жарким московским летом. Причем в качестве последнего аргумента он добавил, что не все женщины уехали, – вот, например, «жена Хильгера осталась в Москве». Молотов со скептической улыбкой прекратил разговор».

Телеграмма с сообщением о беседе Молотова с Шуленбургом была передана из Москвы в Берлин в 1 час 17 минут 22 июня с грифом «вне очереди, секретно». Но эта телеграмма в Берлине уже никого не интересовала. Несколько раньше, в 0 часов 40 минут, об этой беседе Молотова проинформировали советское посольство в Берлине, которому было дано повторное указание немедленно сделать представление Риббентропу или его заместителю. Но господин имперский министр и его заместитель уже в течение некоторого времени уклонялись от разговора с советским послом.

Последние часы в Кремле перед фашистским нападением

Описывая эти события, сошлюсь на известных советских деятелей, прежде всего на тогдашнего начальника Генерального штаба Красной Армии, ставшего позднее Маршалом Советского Союза, Г.К.Жукова.

Поскольку поступавшие в июне 1941 года сведения о непосредственных приготовлениях немецко-фашистской военной машины к нападению явно свидетельствовали об одном и том же, нарком обороны 13 июня просил у Сталина разрешения дать указание о приведении войск приграничных округов в боевую готовность. Сталин дал уклончивый ответ. Очевидно, в этой связи следует рассматривать и упоминавшееся уже заявление ТАСС, опубликованное 14 июня.

14 июня нарком обороны и начальник Генштаба были у Сталина, доложили ему о новых тревожных сообщениях и, пишет Жуков, о «необходимости приведения войск в полную боевую готовность».

Сталин задал вопрос: «Вы предлагаете провести в стране мобилизацию, поднять сейчас войска и двинуть их к западным границам? Это же война! Понимаете вы оба это или нет?»

Маршал Жуков рассказывает в своих воспоминаниях о том, какие меры принимались, чтобы не дать фашистской Германии повода к развязыванию военного конфликта. «Нарком обороны, Генеральный штаб и командующие военными приграничными округами были предупреждены о личной ответственности за последствия, которые могут возникнуть из-за неосторожных действий наших войск. Нам было категорически запрещено производить какие-либо выдвижения войск на передовые рубежи по плану прикрытия без личного разрешения И.В.Сталина».

Вечером 21 июня начальник штаба Киевского военного округа доложил, что к пограничникам явился перебежчик – немецкий фельдфебель, утверждающий, что немецкие войска выходят в исходные районы для наступления, которое начнется утром 22 июня.

Жуков тотчас же сообщил об этом Сталину и наркому обороны. Сталин приказал им приехать в Кремль. Он был явно озабочен. «А не подбросили ли немецкие генералы этого перебежчика, чтобы спровоцировать конфликт?» – спросил он. Нарком обороны твердо заявил, что, по их мнению, перебежчик говорит правду. Советские военачальники предложили дать директиву о приведении всех войск приграничных округов в полную боевую готовность.

Следует отметить, что все это происходило за несколько часов до немецко-фашистского нападения.

Но давать такую директиву приграничным военным округам Сталину все же казалось еще «преждевременным». «…Может быть, вопрос еще уладится мирным путем», – сказал он и дал указание подготовить короткую директиву. Попытке мирного урегулирования должны были служить описанный выше разговор Молотова с Шуленбургом, а также повторное указание советскому послу в Берлине немедленно встретиться с Риббентропом или его заместителем. Но, как уже отмечалось, советский посол был лишен возможности выполнить это указание. Ни Риббентроп, ни кто-либо из других высших руководителей нацистского МИД не пожелали 21 июня или в ночь на 22 июня принять представителя Советского Союза. Зачем, собственно? Ведь хозяева фашистской Германии стремились к войне, к уничтожению Советского Союза, к захвату миллионов квадратных километров советской земли.

Советское правительство стремилось не давать повода Гитлеру для дальнейшего обострения отношений. В то время как многие сотрудники посольства Германии в Москве, большинство находившихся там представителей деловых кругов и не в последнюю очередь женщины и дети были эвакуированы в Германию, членов семей работников советских учреждений в Германии в Советский Союз не отправляли. Более того, как пишет Бережков, из Советского Союза почти каждый день прибывали новые сотрудники с семьями. Продолжались бесперебойные поставки в Германию советских товаров, хотя немецкая сторона почти совсем прекратила выполнение своих торговых обязательств. А советские приемщики занимались технической приемкой уже давно оплаченных машин и приборов для Советского Союза, которые власти фашистской Германии совсем не намеревались отправлять по назначению. В дополнение ко всему, как уже отмечалось, 14 июня было опубликовано сообщение ТАСС, в котором говорилось, что, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать советско-германский пакт и предпринять нападение на Советский Союз лишены всякой почвы.

Все эти шаги воспринимались германскими империалистами с издевкой. В своей традиционной ограниченности они расценили их как свидетельство слабости Советского Союза и как подтверждение осуществимости своих безумных захватнических планов.

По указанию Сталина вечером 21 июня в Кремле собрались члены Политбюро ЦК КПСС. Поступавшие сведения вызывали все большую тревогу.

Среди этих донесений было и сообщение о том, что все находившиеся в советских портах германские суда 20 и 21 июня срочно, даже не закончив погрузку или разгрузку, покинули советские территориальные воды. Так, накануне войны в рижском порту находилось более двух десятков немецких судов. Некоторые из них только что начали разгрузку, другие находились под погрузкой. Несмотря на это, 21 июня все они подняли якоря. Начальник рижского порта на свой страх и риск запретил немецким кораблям выход в море, позвонил по телефону в Народный комиссариат внешней торговли и попросил дальнейших указаний.

Об этом был немедленно уведомлен Сталин. Опасаясь, что Гитлер может использовать задержание немецких кораблей в целях военной провокации, Сталин приказал немедленно снять запрет с выхода кораблей Германии в открытое море. Видимо, по той же причине не были предупреждены капитаны советских кораблей, находившихся в то время в германских портах. Ранним утром 22 июня эти корабли были захвачены германскими империалистами в качестве военных трофеев.

Наконец по приказу Сталина директива о приведении в боевую готовность войск приграничных округов была подготовлена и утверждена. Но во многие адреса она дошла лишь после начала военных действий фашистской Германией.

Передача директивы в округа, пишет Жуков, была закончена в 0 часов 30 минут 22 июня 1941 года. Копия директивы была передана наркому Военно-Морского Флота.

Сталин, ознакомившись с самыми последними донесениями и убедившись, что советскому послу в Берлине сообщено о беседе Молотова с Шуленбургом и еще раз поручено срочно заявить протест Риббентропу, прилег ненадолго отдохнуть. Военные руководители работали всю ночь. Всем работникам Генштаба и Наркомата обороны было приказано оставаться на своих местах.

От пограничников и передовых частей прикрытия поступали сообщения об усиливавшемся шуме по ту сторону границы – реве моторов и лязге гусениц танков. Это были выдвигавшиеся на исходные позиции моторизованные соединения. Командующий Киевским военным округом доложил, что на советской стороне появился еще один немецкий солдат – 222-го пехотного полка 74-й пехотной дивизии. Он переплыл речку, явился к пограничникам и сообщил, что в 4 часа утра немецкие войска перейдут в наступление. Командующему было приказано быстрее передавать в войска директиву о приведении их в боевую готовность.

В 3 часа 07 минут 22 июня 1941 года командующий Черноморским флотом адмирал Ф.С.Октябрьский сообщил Г.К.Жукову по ВЧ о том, что со стороны моря подходит большое количество неизвестных самолетов; флот находится в полной боевой готовности. Адмирал решил встретить самолеты огнем противовоздушной обороны флота. Ему было дано указание: «Действуйте и доложите своему наркому».

Начиная с 3 часов 30 минут в течение короткого времени поступили донесения о налетах немецкой авиации на города Белоруссии, Украины и Прибалтики. Маршал Жуков в своих воспоминаниях пишет: «Нарком приказал мне звонить И.В.Сталину. Звоню. К телефону никто не подходит. Звоню непрерывно. Наконец слышу сонный голос дежурного генерала управления охраны:

– Кто говорит?

– Начальник Генштаба Жуков. Прошу срочно соединить меня с товарищем Сталиным.

– Что? Сейчас? – изумился начальник охраны. – Товарищ Сталин спит.

– Будите немедля: немцы бомбят наши города!

Несколько мгновений длится молчание. Наконец в трубке глухо ответили:

– Подождите.

Минуты через три к аппарату подошел И.В.Сталин.

Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия. И.В.Сталин молчит. Слышу лишь его дыхание.

– Вы меня поняли?

Опять молчание.

Наконец И.В.Сталин спросил:

– Где нарком?

– Говорит по ВЧ с Киевским округом.

– Приезжайте с Тимошенко в Кремль. Скажите Поскребышеву, чтобы он вызвал всех членов Политбюро.

В 4 часа я вновь разговаривал с Ф.С.Октябрьским. Он спокойным тоном доложил:

– Вражеский налет отбит. Попытка удара по нашим кораблям сорвана. Но в городе есть разрушения.

Я хотел бы отметить, что Черноморский флот во главе с адмиралом Ф.С.Октябрьским был одним из первых наших объединений, организованно встретивших вражеское нападение.

В 4 часа 10 минут Западный и Прибалтийский особые округа доложили о начале боевых действий немецких войск на сухопутных участках округов.

В 4 часа 30 минут мы с С.К.Тимошенко приехали в Кремль. Все вызванные члены Политбюро были уже в сборе. Меня и наркома пригласили в кабинет.

И.В.Сталин был бледен и сидел за столом, держа в руках набитую табаком трубку. Он сказал:

– Надо срочно позвонить в германское посольство.

В посольстве ответили, что посол граф фон Шуленбург просит принять его для срочного сообщения.

Принять посла было поручено В.М.Молотову.

Тем временем первый заместитель начальника Генерального штаба генерал Н.Ф.Ватутин передал, что сухопутные войска немцев после сильного артиллерийского огня на ряде участков северо-западного и западного направлений перешли в наступление.

Через некоторое время в кабинет быстро вошел В.М.Молотов:

– Германское правительство объявило нам войну.

И.В.Сталин молча опустился на стул и глубоко задумался.

Наступила длительная, тягостная пауза.

Я рискнул нарушить затянувшееся молчание и предложил немедленно обрушиться всеми имеющимися в приграничных округах силами на прорвавшиеся части противника и задержать их дальнейшее продвижение.

– Не задержать, а уничтожить, – уточнил С.К.Тимошенко.

– Давайте директиву, – сказал И.В.Сталин.

В 7 часов 15 минут 22 июня директива № 2 наркома обороны была передана в округа. Но по соотношению сил и сложившейся обстановке она оказалась нереальной, а потому и не была проведена в жизнь».

Последние часы перед нападением в посольстве фашистской Германии в Москве

В посольстве фашистской Германии в Москве происходило следующее. Через несколько часов после отправки срочной секретной телеграммы Шуленбурга о своей ночной встрече с Молотовым в посольство поступила шифрованная телеграмма из Берлина. Послу поручалось посетить народного комиссара иностранных дел Молотова и сообщить ему о начале военных действий Германией. В телеграмме также содержалось указание уничтожить последние шифровальные тетради. «Представителем интересов германского рейха» был назван посланник Болгарии.

Получив телеграмму, Шуленбург дал указание советнику Хильгеру позвонить в секретариат Молотова. Этот телефонный звонок совпал со звонком от Молотова, который сообщил о своей готовности немедленно принять посла. Он только что получил от Сталина поручение пригласить Шуленбурга в Кремль.

Шуленбург имел указание не вдаваться в обсуждение каких-либо вопросов с Молотовым. Во время этой последней встречи, когда уже заговорили пушки, его сопровождал Хильгер, который так описывает встречу: «Вскоре после 4 часов утра мы в последний раз прибыли в Кремль. Нас сразу же принял Молотов. Он выглядел усталым. После того как посол сделал свое сообщение, наступила тишина. Молотов явно стремился подавить охватившее его сильное внутреннее волнение. Затем он, несколько повысив голос, сказал, что сообщение посла означает, разумеется, не что иное, как объявление войны, – ведь войска Германии перешли советскую границу, ее самолеты вот уже в течение полутора часов бомбят Одессу, Киев и Минск. Потом он дал волю своему негодованию, заявив, что Германия напала на страну, с которой имела пакт о ненападении. Это не имеет в истории прецедентов. Названная германской стороной причина является пустым предлогом. О каком-то сосредоточении советских войск на границе не может быть и речи. Нахождение советских войск в приграничных районах обусловлено лишь летними учениями, которые проводятся в этих районах. Если у имперского правительства имеются на этот счет какие-либо возражения, ему следовало бы сообщить о них Советскому правительству, которое позаботилось бы об урегулировании вопроса. Но вместо этого Германия развязывает войну со всеми вытекающими отсюда последствиями». Свою гневную речь Молотов заключил словами: «Мы не дали для этого никаких оснований».

«Посол ответил, что ему нечего добавить к тому, что он только что сообщил по указанию своего правительства. Он просит лишь о том, чтобы Советское правительство в соответствии с международным правом обеспечило незамедлительный свободный выезд из Советского Союза сотрудников посольства. Молотов коротко ответил, что к германскому посольству будет применен принцип взаимности. После этого мы молча распрощались с Молотовым, обменявшись, однако, обычным рукопожатием».

Присутствовавший в Кремле в момент передачи Шуленбургом Советскому правительству официального объявления войны переводчик и руководящий сотрудник Народного комиссариата иностранных дел Павлов рассказывал, что Шуленбург сделал это заявление со слезами на глазах. Этот старый дипломат добавил от себя, что считает решение Гитлера безумием.

Последние часы в советском посольстве в Берлине перед началом войны

Как уже говорилось, в течение бурной ночи с 21 на 22 июня советское посольство в Берлине безрезультатно пыталось добиться встречи с Риббентропом. Лишь ранним утром 22 июня (в 5 часов утра по московскому времени. – Ред.) посольство по телефону было уведомлено, что министр иностранных дел Риббентроп ожидает советских представителей в своем рабочем кабинете на Вильгельмштрассе. У телефона был Бережков, воспоминания которого я использую для описания этого разговора. Он сделал вид, что речь идет о встрече с министром, которой добивалось советское посольство.

«Мне ничего не известно о вашем обращении… – сказал голос на другом конце провода. – Личный автомобиль рейхсминистра уже находится у подъезда советского посольства. Министр надеется, что советские представители прибудут незамедлительно».

Советский посол, которого сопровождал Бережков, с удивлением отметил, что подъезд министерства иностранных дел был ярко освещен прожекторами. Вокруг суетились фоторепортеры, кинооператоры, журналисты. Стрекотали кинокамеры, фоторепортеры и кинооператоры непрерывно делали съемки.

У Риббентропа было опухшее лицо пунцового цвета, он явно основательно выпил. Советский посол так и не смог изложить заявление Советского правительства, текст которого захватил с собой. Риббентроп, повысив голос, сказал, что сейчас речь пойдет совсем о другом. Далее Бережков пишет: «Спотыкаясь чуть ли не на каждом слове, он принялся довольно путано объяснять, что германское правительство располагает данными относительно усиленной концентрации советских войск на германской границе. Игнорируя тот факт, что на протяжении последних недель советское посольство по поручению Москвы неоднократно обращало внимание германской стороны на вопиющие случаи нарушения границы Советского Союза немецкими солдатами и самолетами, Риббентроп заявил, будто советские военнослужащие нарушали германскую границу и вторгались на германскую территорию, хотя таких фактов в действительности не было… Фюрер не мог терпеть такой угрозы и решил принять меры для ограждения жизни и безопасности германской нации. Решение фюрера окончательное. Час тому назад германские войска перешли границу Советского Союза».

Прежде чем уйти, советский посол сказал: «Это наглая, ничем не спровоцированная агрессия. Вы еще пожалеете, что совершили разбойничье нападение на Советский Союз. Вы еще за это жестоко поплатитесь…»

Вернувшись в посольство, советские дипломаты узнали, что, как только посол уехал в министерство иностранных дел, связь посольства с внешним миром была прервана – ни один телефон не работал. Не удалась и попытка послать в Москву телеграмму о том, что произошло в Берлине. Лишь в 12 часов по московскому времени сотрудники советского посольства в Берлине услышали выступление по советскому радио Молотова, который сделал заявление по поручению Советского правительства.

Как я узнал о нападении на Советский Союз

Мне остается лишь рассказать о том, когда и при каких обстоятельствах я узнал, что война началась. Я уже упоминал о том, что вскоре после полуночи лег спать у себя дома. Около четырех часов утра 22 июня 1941 года меня разбудил настойчиво звонивший дверной звонок. Все еще полусонный, я открыл дверь. На площадке стоял молодой секретарь посольства Шмидт. Он казался растерянным. Шмидт сообщил, что явился по поручению посла сообщить, чтобы я немедленно направился в посольство, захватив с собой не более двух чемоданов с вещами. Затем он посмотрел в окно, на Москву-реку и Парк культуры и отдыха имени М.Горького на противоположном берегу реки. «Как хорошо здесь у вас, – сказал он. – Здесь так тихо и мирно. Но ведь началась война! Война! Поэтому мы все должны собраться в посольстве».

Я как только мог оттягивал отъезд в посольство, надеясь, что мне еще позвонят советские друзья. Но когда около 7 часов утра снова появился Шмидт, который стал меня поторапливать, мне пришлось забрать вещи и отправиться из моей еще не полностью обставленной уютной квартиры на набережной красивой Москвы-реки в теперь уже бывшее посольство Германии, чтобы двинуться потом в неизвестность.

Узнав, что началась война, я настроил радиоприемник на передачи из Москвы. Но передавалась обычная программа с обычной музыкой. В последних известиях о войне еще не упоминалось. На улицах Москвы, по которым я ехал, царило обычное оживление. Ничто не говорило о войне. Мне показалось, что у посольства была усилена милицейская охрана. Но толпы у посольства, которой я ожидал, не было.

Устроившись поначалу в своем рабочем кабинете в посольстве, я разузнал подробности событий этой роковой ночи. Потом я долго сидел у радиоприемника, стараясь не пропустить какое-либо важное сообщение. В 12 часов Молотов выступил по радио по поручению Советского правительства в связи с вероломным нарушением договора и разбойничьим нападением гитлеровской Германии. «Сегодня, в 4 часа утра, – говорилось в выступлении, – без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну… Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».

Вспомнилось многое. «Кто голосует за Гинденбурга, тот голосует за Гитлера! Кто голосует за Гитлера, тот голосует за войну, смерть и гибель миллионов людей!» И действительно, лишь Коммунистическая партия Германии прямо сказала немецкому народу всю правду. Теперь судьба империалистической германской империи была решена. Своей ненасытной алчностью, безмерной переоценкой собственных сил и традиционной неспособностью реально оценить соотношение сил в мире германские империалисты начали разрушать здание рейха.

«Известно ли вам, господин Кегель, – прервал мои размышления вошедший в кабинет советник Хильгер, – что точно 129 лет тому назад, 22 июня 1812 года, Наполеон I написал воззвание, явившееся объявлением войны России?» В самом деле! Гитлер и его генералы выбрали для своего нападения на Советский Союз особый день. Это было сделано с явной целью показать потомкам, что они намного выше, чем историческая фигура Наполеона I.

Для Наполеона начался тем самым путь к катастрофе. А для гитлеризма? И я рискнул ответить Хильгеру на его намек, связанный с историей, также ссылкой на исторический пример. «Несколько дней тому назад, – сказал я, – я приобрел в одном из московских букинистических магазинов интересную книжку. Она называется «Война французов и их союзников против России в 1812 и 1813 годах». Автор книги не известен, она была издана в 1814 году в Лейпциге. Я хотел бы прочитать вам из нее несколько фраз. Разрешите?»

И я прочел: «Быстрее, чем это ожидалось, они (русские. – Авт.) переправились через Одер у Лебуса, Гартца и Франкфурта. Уже 16 февраля (1813 года. – Авт.) они заполонили дорогу, ведущую в Берлин, и совершенно неожиданно 20 февраля оказались у его ворот, встревожив городской гарнизон и ускорив отход французской армии за Эльбу… 16 февраля в Берлине стало известно, что русские перешли Одер и заняли Вритцен. 17 февраля отряды казаков были уже замечены на шоссе, ведущем в г.Фрайенвальде. Тогдашний губернатор Берлина, маршал герцог Кастильонский, выслал навстречу им несколько конных отрядов, после чего казаки отошли. Но в ночь с 19 на 20 они уже обходили Берлин справа и слева и подошли вплотную к городу, заняв высоты Шёнхаузена. Их командующий находился в Панкове, до которого от Берлина был час езды… 4 марта войска ушли из Берлина… Русские вошли в город, как только из него ушли французы. Передовые отряды русских возглавлял Чернышов. В 10 утра вслед за ним подошел князь Репнин во главе драгун, гусар и казаков. В 12 часов в город вступили пехота и артиллерия. Встречая их, народ ликовал (выделено мной. – Авт.). Часть вступивших в город отрядов сразу же бросилась преследовать отступавших французов. Произошел ряд ожесточенных стычек – у деревни Штеглиц и на дороге в Потсдам. Вечером зарево огромного пожара в Шпандау возвестило о его судьбе; его предместья пылали». Отступавшие французы подожгли крепость Шпандау.

«Ваша находка в букинистическом магазине весьма интересна, – сказал задумчиво Хильгер. – Но ведь тогда русские пришли в Германию как освободители…» Поскольку я и без того зашел слишком далеко со своим намеком, то на сей раз счел для себя благоразумным промолчать.

Как это могло произойти?

Освещению различных сторон событий последних дней и часов перед началом самой кровавой войны я уделил столько места потому, что это хорошо раскрывает суть некоторых чрезвычайно важных фактов:

1. Советский Союз буквально до самой последней минуты всеми средствами стремился не допустить развязывания этой войны.

2. Распространяемая вплоть до наших дней неонацистскими и другими реакционными фальсификаторами истории в ФРГ ложь, будто гитлеровской Германии пришлось начать против Советского Союза превентивную войну, поскольку она-де подвергалась угрозе с его стороны, лишена каких бы то ни было оснований. Советский Союз к моменту преступного нападения военной машины фашистской Германии не успел еще завершить все намеченные мероприятия по укреплению своей обороны. Сказывалось и то, что в результате нарушения законности в связи с культом личности Сталина ощущался недостаток в руководящих кадрах в Красной Армии, в партии и государственных органах. Силы и опыт, необходимые для изгнания агрессора и нанесения ему уничтожающего удара в его собственной стране, первое социалистическое государство мира обеспечило ценой неслыханных жертв, в результате самоотверженной борьбы и труда народов Советского Союза на фронтах Великой Отечественной войны и в тылу.

3. Если борьбу за сохранение мира постоянно не подкреплять высокой боевой готовностью миролюбивых сил, такое положение может побудить неисправимого империалистического агрессора к развязыванию войны. Это я считаю важнейшим уроком истории, который никогда нельзя забывать.

Необходимо помнить и о следующем: не следует абсолютизировать, казалось бы, столь само собой разумеющееся убедительное положение: «Там, где процветает торговля, молчат пушки». Кровавая история империализма свидетельствует о том, что торговля, бывает, может служить подготовке к стрельбе из пушек, если выбранный империализмом в качестве своей жертвы народ не пожелает подчиниться чужому господству и эксплуатации. Это подтверждает также предыстория второй мировой войны. Ведь никогда еще перед нападением гитлеровского империализма на Советский Союз объем германо-советской торговли не достигал такого объема, как в 1940–1941 годах. Торговля еще больше разожгла алчность фашистских агрессоров; они использовали ее, так сказать, для прикрытия своих пушек. Мы и сегодня не должны упускать из виду, что империалистические агрессоры, для которых нет ничего святого, могут использовать «процветающую торговлю» для маскировки своих приготовлений к агрессии.

Не следует абстрактно подходить и к положению о том, что «когда ведутся переговоры, то пушки молчат». История агрессивных войн германского империализма учит, что ответ на вопрос, служит диалог миру или воине, зависит от того, честно ли относится к этому диалогу каждая из сторон и с какой целью ведется диалог.

Остается еще один вопрос, который и сегодня волнует многих людей, в том числе и меня: как могло случиться, что Сталин, этот мудрый, высокообразованный и опытный руководитель социалистического государства, буквально до последней секунды часа «X» находился в трагическом заблуждении относительно вероятных сроков фашистского нападения, несмотря на ряд конкретных, обоснованных предупреждений и самых различных сведений?

То, что Великая Отечественная война завершилась победой народов Советского Союза и его Красной Армии не в последнюю очередь благодаря твердому руководству того же Сталина, – это историческая правда. На этот счет не может быть никаких сомнений, как, впрочем, и в отношении его ошибочной оценки срока нападения гитлеровской Германии, а также того, что он не придал значения многим серьезным предупреждениям и сведениям от друзей Советского Союза, переданным ими с риском для жизни компетентным органам Советского Союза. Разумеется, поскольку мы теперь хорошо знаем, как развивались события, отделить правду от слухов сегодня легче, чем в те дни.

Ключ к пониманию трагического заблуждения Сталина, этой крупной исторической личности, я вижу не только в культе личности, создававшем ему ореол непогрешимости. Сюда следует добавить и другое.

Сталин хорошо понимал, что нельзя недооценивать смертельного врага первого социалистического государства – германский империализм. Поэтому он полагал, что фашистская Германия, Гитлер и его опытные в военных делах генералы не пойдут на самоубийство и преднамеренное разрушение германского рейха и не развяжут против Советского Союза авантюристическую агрессивную войну, когда исход войны с Великобританией еще далеко не решен. В этом отношении рационально мысливший и действовавший Сталин заблуждался. Он не учел имевшийся уже тогда исторический опыт. Ведь, в конце концов, германский империализм уже в первой мировой войне доказал свою неспособность правильно оценивать реальное соотношение сил в мире и сдерживать путем проявления хотя бы минимума разума свою явно неистребимую наклонность к переоценке собственных сил. Впрочем, высокомерие и наглость многих представителей западногерманского империализма восьмидесятых годов свидетельствуют о том, что их мало чему научила и вторая мировая война.

Таким образом, Сталин был убежден в том, что столь опытные и усердные в осуществлении различных сделок германские империалисты после поражения в первой мировой войне не пойдут на риск войны на два фронта в результате преждевременного нападения на Советский Союз. К тому же сам Гитлер в своей книге «Майн кампф» совершенно определенно говорил о самоубийственных для Германии последствиях войны на два фронта.

Маршал Жуков пишет и о том, что посол СССР в Берлине в донесениях Сталину отрицал угрозу нападения гитлеровской Германии на Советский Союз. И когда народный комиссар Военно-Морского Флота получил от военно-морского атташе в Берлине тревожное донесение, «что, со слов одного германского офицера из ставки Гитлера, немцы готовят к 14 мая вторжение в СССР через Финляндию, Прибалтику и Румынию», он в своей записке И.В.Сталину расценивал эти сведения как ложные, как специально направленные «по этому руслу с тем, чтобы проверить, как на это будет реагировать СССР».

Маршал Жуков приводит также выдержку из доклада тогдашнего начальника разведывательного управления Красной Армии, на которое работал и я. В упомянутом докладе от 20 марта 1941 года, второй вывод которого, должен признаться, глубоко задел меня, когда я читал об этом в воспоминаниях Жукова, говорилось:

«1. На основании всех приведенных выше высказываний и возможных вариантов действий весной этого года считаю, что наиболее возможным сроком начала действий против СССР будет являться момент после победы над Англией или после заключения с ней почетного для Германии мира.

2. Слухи и документы, говорящие о неизбежности весной этого года войны против СССР, необходимо расценивать как дезинформацию, исходящую от английской и даже, может быть, германской разведки».

В заключение всего изложенного выше приведу еще некоторые самокритичные оценки Маршала Советского Союза Г.К.Жукова сложившейся к тому времени обстановки:

«История действительно отвела нам слишком небольшой отрезок мирного времени, для того чтобы можно было все поставить на свое место. Многое мы начали правильно и многое не успели завершить. Сказался просчет в оценке возможного времени нападения фашистской Германии. С этим были связаны недостатки в подготовке к отражению первых вражеских ударов.

Положительные факторы, о которых я говорил, действовали постоянно, разворачиваясь все шире и мощнее, в течение всей войны. Они-то и обусловили победу. Фактор отрицательный – просчет во времени – действовал, постепенно затухая, но остро усугубил объективные преимущества врага, добавил к ним преимущества временные и обусловил тем самым наше тяжелое положение в начале войны…

В период назревания опасной военной обстановки мы, военные, вероятно, не сделали всего, чтобы убедить И.В.Сталина в неизбежности войны с Германией в самое ближайшее время и доказать необходимость провести несколько раньше в жизнь срочные мероприятия, предусмотренные оперативно-мобилизационным планом».[12]

ОБМЕН ДИПЛОМАТАМИ. ПРЕПЯТСТВИЯ

Сообщая ранним утром 22 июня Советскому правительству по указанию из Берлина об уже начавшемся военном нападении, посол фон дер Шуленбург, как уже упоминалось, поставил также вопрос о «свободном выезде» находившихся в Советском Союзе сотрудников посольства (и, конечно, также других официальных представителей и прочих подданных Германии). Как пишет Хильгер, Молотов ответил, что обращение с сотрудниками германского посольства будет строиться на основе взаимности. Это был ясный ответ: отношение Советского правительства к находящимся в СССР немецким гражданам будет зависеть от отношения берлинского правительства к находящимся в Германии советским гражданам.

Этот вопрос усложнялся тем, что у гитлеровского правительства было весьма своеобразное представление о взаимности. Большинство работавших в Советском Союзе немецких граждан, членов их семей и даже дипломатов были в ходе подготовки к агрессии уже эвакуированы в Германию. Ко времени военного вторжения в Советский Союз там находилось примерно 150–180 граждан Германии, об обмене которых могла идти речь. В Германии же пребывало около полутора тысяч советских граждан – дипломатов, служащих посольства и торгпредства, специалистов-экономистов, инженеров – приемщиков закупленного оборудования, а также несколько сотен членов их семей. Даже накануне войны Советский Союз не побуждал своих граждан к выезду из Германии в связи с военной угрозой и не разрешал возвращения на родину членов семей сотрудников советских учреждений.

Взаимность на гитлеровский манер

Фашистская Германия потребовала, чтобы обмен был произведен на арифметической основе – один к одному. Это означало, что все немецкие дипломаты и другие граждане смогли бы выехать из Советского Союза. Но преобладающее большинство находившихся по служебным делам в Германии советских граждан и членов их семей было бы задержано. Как мы теперь знаем, они скорее всего были бы отправлены в какой-нибудь концлагерь «третьего рейха» и там убиты.

Советское правительство, разумеется, не могло согласиться с таким «обменом». Оно решительно требовало выполнения единственно возможной процедуры: все немецкие граждане в Советском Союзе обмениваются на всех советских граждан в фашистской Германии. Фашистским властям пришлось в конце концов, так сказать со скрежетом зубовным, согласиться с советским требованием, которое полностью соответствовало международному праву. Для лиц, которых это непосредственно касалось, то есть для подлежавших обмену людей с обеих сторон, вся эта долгая возня означала неожиданные остановки и задержки на вокзалах и в местах, которые для того не были приспособлены. Когда, казалось, все уже было ясно, посол СССР в Берлине обнаружил, что советская сторона недосчитывает около 100 своих граждан. Они уже оказались за решеткой какой-то из фашистских тюрем. Отъезд состоялся, когда они были освобождены и прибыли к месту сбора.

Могу подтвердить по собственному опыту, что обращение с интернированными в связи с началом войны в зданиях германского посольства в Москве немецкими дипломатами и с другими находившимися в Советском Союзе гражданами Германии было всегда корректным. Мне не известен хотя бы один какой-нибудь случай грубого обращения, хотя, зная чувства советских граждан, которые стали жертвами вероломного военного нападения, можно было бы ожидать иного.

«Корректность» и «человечность» германских империалистов выглядели совсем иначе. Советский дипломат В.М.Бережков, который в момент нападения и еще в течение некоторого времени до осуществления обмена граждан находился в Берлине и на территориях, оккупированных фашистской Германией, в своих уже упоминавшихся воспоминаниях пишет: «Сразу же после нашего возвращения с Вильгельмштрассе (где Риббентроп сообщил о начале агрессивных действий. – Авт.) были приняты меры по уничтожению секретной документации. С этим нельзя было медлить, так как в любой момент эсэсовцы, оцепившие здание, могли ворваться внутрь и захватить архивы посольства». Как уже говорилось, в германском посольстве в Москве уничтожение секретных документов и части шифровальных материалов было произведено уже накануне нападения, в ходе непосредственной подготовки к войне.

«В первой половине дня 22 июня в посольство смогли добраться только те, кто имел дипломатические карточки, то есть, помимо дипломатов, находившихся в штате посольства, также и некоторые работники торгпредства. Заместитель торгпреда Кормилицын по дороге из дома заехал в помещение торгпредства – оно находилось на Лиценбургерштрассе, но внутрь его не впустили. Здание торгпредства уже захватило гестапо, и он видел, как прямо на улицу полицейские выбрасывали папки с документами. Из верхнего окна здания валил черный дым. Там сотрудники торгпредства, забаррикадировав дверь от ломившихся к ним эсэсовцев, сжигали документы».

В торгпредстве происходило следующее: «В ночь на 22 июня там дежурили К.И.Федечкин и А.Д.Бозулаев. Сначала все шло как обычно, но к полуночи внезапно прекратилось поступление входящих телеграмм, чего никогда раньше не наблюдалось. Это был как бы первый сигнал, который насторожил сотрудников. Второй сигнал прозвучал уже не в переносном, а в самом прямом смысле: когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь ставни, которыми были прикрыты окна комнаты, раздался резкий сигнал сирены. Федечкин снял трубку телефона, связывавшего помещение с дежурным у входа в торгпредство.

– Почему дан сигнал тревоги? – спросил он.

– Толпа вооруженных эсэсовцев ломится в двери, – взволнованно сообщил дежурный. – Произошло что-то необычное. Я не открываю им двери. Они стучат и ругаются и могут в любой момент сюда ворваться.

Сотрудники знали, что стеклянные входные двери торгпредства не выдержат серьезного натиска. Предохранительная металлическая сетка тоже не служила надежным препятствием. Следовательно, гитлеровцы могли ворваться в помещение в любой момент. В считанные минуты они оказались бы у закрытой двери помещения, которая лишь одна была способна задержать эсэсовцев на какое-то время. Нельзя было терять ни минуты. Федечкин вызвал своих коллег Н.П.Логачева и Е.И.Шматова, квартиры которых находились на том же этаже, что и служебное помещение. Все четверо, плотно закрыв дверь, принялись уничтожать секретную документацию.

Печка в комнате была маленькая. В нее вмещалось совсем немного бумаг, и пришлось разжечь огонь прямо на полу, на большом железном листе, на котором стояла печка. Дым заволакивал комнату, но работу нельзя было прекратить ни на минуту, фашисты уже ломились в дверь.

Железный лист накалился докрасна, стало невыносимо жарко и душно, начал гореть паркет, но сотрудники продолжали самоотверженно уничтожать документы – нельзя было допустить, чтобы они попали в руки фашистов. Время от времени кто-либо подбегал к окну, чтобы глотнуть свежего воздуха, и тут же возвращался к груде обгоревших бумаг, медленно превращавшихся в пепел…

Когда эсэсовцы взломали наконец дверь и с ревом ворвались в помещение, все было кончено. Они увидели лишь груду пепла и неподвижные фигуры на полу. Фашисты растолкали их сапогами, принялись обыскивать. Заставили спуститься в холл торгпредства. Вскоре прибыл закрытый черный фургон, в него втолкнули всех четырех сотрудников и повезли в гестапо. Там у них отобрали часы, деньги и другие личные вещи, а затем каждого бросили в одиночную камеру. По нескольку раз в день их вызывали на допрос, били, пытаясь выведать секретную информацию, заставляли подписать какие-то бумаги. Так продолжалось десять дней. Но советские люди держались стойко, и фашисты ничего не добились. Советские люди с честью выполнили свой долг. Их освободили только в день нашего отъезда из Берлина и доставили прямо на вокзал. Они еле держались на ногах. Когда я увидел хорошо знакомого мне прежде по работе в торгпредстве Логачева, то еле узнал его – он был весь в кровоподтеках…»

Далее Бережков подробно рассказывает о трудных переговорах с германским МИД об обмене. Министерство настойчиво требовало, чтобы обмен был произведен на основе один к одному, в то время как представители советского посольства в Берлине заявляли, что ни один из них не тронется с места, пока всем находящимся в Германии советским гражданам не будет разрешено выехать на родину. Но советское посольство в Берлине с самого начала военных действий было лишено связи с Москвой. Оно не было осведомлено ни о том, какое иностранное государство представляет интересы Советского Союза в Берлине, ни об официальной позиции Советского правительства по проблеме обмена гражданами. Наконец товарищи, слушавшие английское радио, узнали, что достигнута договоренность относительно того, что советские интересы в Германии будет представлять Швеция, а германские в Москве – Болгария.

Когда затем в бывшее советское посольство явился шведский посредник, его прежде всего попросили о передаче в Москву телеграммы. В ней говорилось о предпринятых посольством шагах с целью добиться эвакуации из Германии всех советских граждан. К вечеру был получен ответ. В нем сообщалось, что посольство поступило правильно, настаивая на возвращении всех советских людей, и это должно быть осуществлено в порядке обмена на немецкую колонию, находящуюся в Советском Союзе.

Шведский представитель потом рассказал советским дипломатам, что в нейтральной прессе уже на следующий день появились сообщения о попытке немцев задержать часть советской колонии. Наконец фашистские власти были вынуждены принять составленные бывшим советским посольством списки советских граждан, интернированных в Германии и на оккупированных территориях. Удалось добиться, что все они, включая и шофера, задержанного в первый день войны, будут в ближайшие день-два доставлены в Берлин, где к ним будет допущен советский консул в сопровождении шведского представителя.

В.М.Бережков рассказывает: «Действительно, через день это обещание было выполнено. Всех интернированных предъявили нам в лагере на окраине Берлина. Размещенные в бараках, окруженных колючей проволокой, они были голодны и плохо одеты, большей частью только в пижамах, домашних туфлях, а то и босые.

Теперь мы узнали, что в ночь на 22 июня гестаповцы врывались в квартиры советских граждан, вытаскивали их прямо из постелей. Им не разрешали брать с собой ничего из вещей. Под конвоем они сразу же были отправлены в концентрационный лагерь.

Мы обеспечили интернированных советских граждан питанием, но экипировать их гитлеровцы не разрешили. Так, полуодетые, они и были погружены в общие сидячие вагоны специального состава, который, как нас заверили немцы, должен был следовать за поездом с советскими дипломатами.

Условия в поезде интернированных были очень тяжелые, – пишет далее в своих воспоминаниях В.М.Бережков. – Люди терпели неудобства, прежде всего из-за страшной скученности. Один мог прилечь только тогда, когда остальные трое, располагавшиеся на этой же скамейке, стояли. Питание было крайне скудное. Из-за отсутствия теплой одежды многие простудились: временами – особенно при переезде через Альпы – в вагонах было очень холодно…

В Нише (югославский город. – Ред.) наш состав загнали на запасной путь. Выходить из вагонов не разрешали. Вскоре мы узнали, что в Ниш прибыл и второй состав с советскими гражданами. Его пассажиров из вагонов переправили в концентрационный лагерь, расположенный в помещении старой казармы. Только через несколько дней советскому консулу и еще двум сотрудникам посольства разрешили навестить интернированных в этом лагере. За пять дней пути люди еще больше похудели, одни были простужены, другие страдали от желудочных заболеваний. Никакой медицинской помощи им не оказывали. Только после наших настойчивых требований посольскому врачу разрешили посетить лагерь и осмотреть больных. Нам также удалось добиться некоторого улучшения питания интернированных».

Интернированных немцами советских граждан удалось экипировать необходимой одеждой после пересечения турецкой границы, то есть после того, как они выбрались с контролировавшейся гитлеровцами территории, в состав которой входила тогда и Болгария.

Старый дневник

Я обрадовался, когда после долгих поисков обнаружил его в куче старых бумаг. Речь идет об официальном дневнике посольства фашистской Германии в Москве, в котором зафиксированы события с 22 июня по 21 июля 1941 года. На обложке надпись: «От начала германо-русской войны до возвращения в Германию». Авторами записей наряду с Шуленбургом были прежде всего Хильгер и частично военный атташе. Когда я как-то в 1943 году посетил Хильгера, он подарил мне на память о совместном возвращении один из немногих экземпляров этого дневника. Он был немного растрепан, но каким-то чудом уцелел в моей бывшей квартире в Рансдорфе, пролежав там всю вторую мировую войну вместе с ненужным хламом.

Поскольку дневник наглядно демонстрирует, что интернирование бывает разное, и довольно объективно отражает конкретные события, политическую обстановку того времени и атмосферу, в которой мне пришлось тогда действовать как подпольщику, находившемуся у всех на виду, но не вызывавшему каких-либо подозрений, я хотел бы привести из него некоторые выдержки, иллюстрирующие возвращение сотрудников германского посольства из Москвы. При этом я прошу читателя с пониманием отнестись к тому, что в интересах исторической точности я сознательно не стал ничего изменять в фашистской терминологии этого не публиковавшегося ранее документа.

«Прощание с Москвой. 22 июня, 3 часа ночи. Поступила шифрованная телеграмма с поручением послу посетить народного комиссара иностранных дел Молотова и сообщить ему о начале военных действий. Приказано уничтожить последние материалы. Сообщается также, что интересы германского рейха будет представлять болгарский посланник. Посольства Германии в Москве больше не существует. В посольство прибыли посол, посланник (фон Типпельскирх. – Авт.) и генерал. Советник Хильгер позвонил в секретариат Молотова, который передал, что готов немедленно принять посла.

5.25 утра. Граф фон дер Шуленбург вместе с Хильгером отправляется в Кремль, чтобы исполнить последнее поручение… Тем временем советник фон Вальтер разбудил болгарского посланника и попросил его приехать в посольство.

6.10 утра. Возвратился посол. Молотов принял переданное ему сообщение. О начале военных действий ему, конечно, было известно… Тем временем приехал болгарский посланник. Его подробно знакомят с поручением выполнять обязанности представителя интересов Германии. Необходимая информация сообщается послу Италии и посланнику Румынии, которые еще не располагают собственными сведениями. Наконец, проводится инструктаж комендантов жилых домов посольства, им сообщается, что следует делать их жильцам: собрать по два чемодана и ждать дома дальнейших указаний и т.д. Те, кто живет в гостиницах или отдельно в городе, вызываются в посольство… Телефон все еще работает. Выходы из посольства еще не перекрыты, можно беспрепятственно передвигаться по городу.

11 часов утра. Граф фон дер Шуленбург принял посла Японии, затем посла Италии и словацкого посланника. В столице все еще спокойно. Наконец в 12 часов Молотов по радио сообщает населению о начале войны.

13 часов. Вальтер поехал на вокзал, чтобы встретить прибывающих с сибирским экспрессом германских граждан. К сожалению, уже поздно, перрон оцеплен, 30 человек арестовано. Фон Типпельскирху удалось связаться по телефону с болгарским посланником, сообщить ему об этом и попросить его вмешаться, обратившись в Народный комиссариат иностранных дел.

19 часов. Сотрудники органов государственной безопасности уведомили жильцов принадлежавших посольству домов, что им следует собраться в помещении секретариата посольства. Тем временем сюда был доставлен ручной багаж. В итоге в канцелярии посольства собралось не менее 118 человек. Никому не разрешается выходить из посольства.

21 час. После длительных переговоров с представителями Народного комиссариата внутренних дел части сотрудников разрешено переселиться в так называемый польский дом на Спиридоньевской улице. Туда отправляется группа из 34 человек под руководством генерала, их сопровождает многочисленная охрана. Оставшиеся устраиваются на немногих имеющихся диванах, кушетках и прямо на полу.

23 июня, 0.30. Неожиданно раздается звонок. Дежурный работник НКВД требует список всех, кто находится в здании посольства…

14 часов. Курица с рисом. В польском доме повар посла блещет своим искусством, сочиняя гороховый суп с сосисками. Снова требуют сосисок… Убивают собак. Ламла без конца пересчитывает деньги.

20 часов. Холодные закуски.

20.45. Секретариат посольства заканчивает работу; все пишут списки, которые наконец передаются властям. Оказываем помощь больным; начинается вторая военная ночь.

24 июня, 2.30. Взвыли сирены, слышны выстрелы зенитных пушек, пулеметная стрельба, рокот моторов. Сон людей нарушен. Светает. Некоторые спускаются в подвал, любопытные устраиваются у окон; те, кто очень устал, продолжают спать. В небе видны разрывы зенитных снарядов, знатоки считают, что это – учебная тренировка. Утром это предположение подтверждается сообщением по радио.

8.30. Подали кофе. Ночные события побудили к организации бомбоубежища. Назначены старшие групп, пожарники осмотрели подходящие полуподвальные помещения, окна закладываются мешками с песком. Проводятся и другие работы: готовятся деревянные трамбовки, емкости для воды, противохимическая защита, даже защитные асбестовые щиты, проверяются огнетушители…

12.30. Посланник фон Типпельскирх обращается ко всем собравшимся в доме посольства людям с речью и проводит инструктаж на случай воздушной тревоги.

14.00. Раздают суп с сосисками. В польском доме кормят супом из фасоли со шпигом и, как и накануне, дают компот и мозельское вино из богатого погреба военно-воздушного атташе.

16.00. Осмотр бомбоубежища, часом позже – учебная воздушная тревога.

19.00. Прибыл майор из Народного комиссариата внутренних дел и сообщает послу, что в 20.00 к посольству подойдут автомашины за людьми. Имеется в виду отвезти их в Кострому на Волге и разместить в доме отдыха. К сожалению, он сообщает также и о том, что 16 немецких граждан должны остаться, – их разместят в другом месте, чтобы затем обменять на советских граждан.

20.00. Начинается погрузка багажа. Каждый берет с собой самые необходимые вещи… В больших легковых автомобилях Народного комиссариата внутренних дел сотрудники посольства под сильной охраной едут через весь город к Ярославскому вокзалу. Последний обход покинутого дома. На душе невесело. Прощание с остающимися земляками и с прислугой. Заканчивается глава нашей жизни, а также и работы.

Лагерная жизнь в Костроме. 24 июня, 21 час. На Ярославском вокзале, откуда отправляются поезда на Восток, нас ожидает небольшой специальный состав с неудобными зелеными пассажирскими вагонами. Места уже распределены, каждый занимает свое место в указанном ему вагоне. Для посла и сопровождающих его лиц приготовлен мягкий вагон, однако без белья и иных удобств. Остальные размещаются на голых деревянных лавках. Из окна вагона мы видим на соседнем перроне несколько иностранцев, которые нас явно не замечают. Это – американский посол, несколько дипломатов и журналистов. Среди них есть японец. Они кого-то провожают у скорого поезда, направляющегося на Восток. Один из наших прежних знакомых останавливается, машет нам рукой. Мы можем наконец считать, что теперь, по крайней мере, через американские газеты от нас в Германию дойдет сигнал (корреспонденты, действительно, передали сообщение, что видели спецпоезд посла Германии, который отправлялся на Восток). Очевидно, считают, что нам не нужно не только белье, но и еда и питье. Поезд затемнен, т.е. свет не горит.

25 июня, 11.00. Прибыли в Ярославль. Из слов начальника поезда, майора ГПУ, следует, что дальше мы пока не поедем, поскольку должны пропустить несколько эшелонов с важными грузами.

20.00. Мы все еще стоим в открытом поле недалеко от Ярославля. Наконец-то наша охрана соблаговолила накормить нас. Раздают хлеб и колбасу, разносят в ведрах чай…

26 июня, 3.00. Неожиданно поезд трогается. Поскольку до пункта нашего назначения – Костромы требуется не более часа езды, многие начинают подниматься. Поезд неторопливо, примерно еще три часа катится по русской равнине.

6.00. Остановка у временной платформы. Станция, судя по всему, находится лишь в стадии строительства. Вдали виднеются два больших деревянных дома и красная кирпичная водонапорная башня. Все это похоже на дом отдыха. У железнодорожного полотна стоят легковые автомобили и автобусы. Легковые автомобили предусмотрены для посла, посланника фон Типпельскирха, советника Хильгера и его жены. Багаж кладут в грузовики… Недолго идем пешком, затем первый, потом второй деревянный забор с колючей проволокой.

6.45. Завтрак на новом месте. Просторная и уютная столовая, в которой, в отличие от прохладных и сырых жилых помещений, тепло. Выпив кофе, хотя никто так и не разобрался, кофе это или какао, все ложатся спать, стремясь наверстать упущенное.

13.00. Обед. Все с любопытством изучают меню. Потом начинается организация быта. Выясняется, чего не хватает. Нет веников, ведер и половых тряпок. В длинном письме коменданту лагеря – майору ГПУ перечисляется самое необходимое…

27 июня. Несмотря на лето, похолодало еще больше. Удовлетворены лишь некоторые просьбы из тех, что мы передали…

28 июня. Перед завтраком кое-кто выходит на зарядку. Во время завтрака узнаем приятную новость: открывается магазин, в котором можно купить мыло, сигареты, спички и т.д. Организуются занятия спортом, кто-то садится за карты, больным оказывается помощь. Постепенно каждый находит себе подходящее занятие… Каких-либо сообщений об обстановке на фронте мы не получаем. Около полудня появляется комендант лагеря, который требует сдать все имеющиеся в багаже радиоприемники, оружие и ядовитые вещества. Огнестрельное оружие мы сдали уже в Москве, но кое у кого есть ножи, которые можно считать кинжалами. Вечером комендант сообщает, что сегодня после десяти часов вечера должны прибыть сотрудники германского генерального консульства в Ленинграде. Сразу же начинается подготовка к их встрече… Приносят со склада и накрывают для них постели. Выставляются ночные посты.

22.45. Слышен шум моторов, открываются ворота, и из автомашин выходят приехавшие из Ленинграда. Увидев в лагере нас, они удивлены.

29 июня. Посол обращается к коменданту с просьбой сообщить через свое руководство болгарскому посланнику в Москве о прибытии немецких сотрудников из Ленинграда и потребовать ускорения перевода в лагерь сотрудников консульств в Риге и Таллине.

30 июня, 10.30. Начал действовать обещанный несколько дней тому назад горячий душ… С приближением вечера неустанные наблюдатели замечают, что на железнодорожных путях появился поезд с зелеными пассажирскими вагонами и международным спальным вагоном. Что это? Прибыл болгарин? Или нас собираются отправить в Среднюю Азию?

От берегов Волги к турецкой границе. 1 июля, 9.00. Майор объявляет, что в 10 часов мы трогаемся в путь. Как так? Почему? Куда? – об этом нам не говорят. Посол приглашает майора к себе и заявляет, что он отказывается тронуться с места, не зная, куда нас повезут, и не связавшись с представителем государства, представляющего интересы Германии. Майор связывается по телефону со своим руководством. Через 20 минут мы узнаем, что первая цель нашего путешествия – опять Москва, где посла посетит посланник Болгарии. Более подробными сведениями он, майор, не располагает. Раздается команда собирать чемоданы, составлять списки, завтракать, мыть посуду. «Консул» Ламла оплачивает счет. Пребывание в Костроме обходится нам в кругленькую сумму – 16 тыс. рублей.

11.00. Отъезд в автобусах к железной дороге. Однако поезд подают лишь в 14.15.

15.00. Поезд наконец трогается в направлении Нерехты. Затем он неожиданно меняет направление движения. Теперь он двигается на юг, к Горькому. Что это значит? Нас обманули?

18.30. Прибыли в Иваново. Раздают хлеб и воду. Мы так проголодались, что с аппетитом едим сухой хлеб.

20.30. По вагонам раздают хлеб, колбасу и масло…

2 июля. Прибыли в Москву, на Курский вокзал.

6.00. Прибыл болгарский посланник Стаменов… Его сопровождает заведующий отделом Наркомата иностранных дел Васюков, который поедет с нами дальше… Болгарин сообщает, что мы едем в Ленинакан, где 5 июля в 18.00 должен состояться обмен. Этого маршрута, мы, собственно, хотели бы избежать, ибо он – самый неподходящий. Незаметно от Васюкова послу удается узнать от Стаменова некоторые военные новости.

9.00. Поезд трогается в южном направлении. Мы начинаем понемногу устраиваться, готовясь к долгому путешествию… Холодно и неприятно.

12.00. Майор сообщает, что в Курске мы сможем получить продовольствие. Он говорит, что надеется выполнить наш заказ, переданный ему женой Хильгера.

18.00. Прибыли в Курск. Подвозят хлеб, масло, колбасу, чай, сахар. Обсуждаются проблемы, как следует распределить и хранить продукты. Завтра должно стать уже теплее, а это значит, что нам надо подумать о том, как сохранить продовольствие на 112 человек. Постепенно темнеет. В одной из бесед майор сообщает, что в Москве к поезду прицепили еще два вагона с немцами. Об этом ни Стаменов, ни Васюков не обмолвились ни словом. Переход в эти вагоны строжайше запрещен. По обе стороны наших вагонов стоят вооруженные работники ГПУ; кроме того, еще один работник находится в коридоре. В результате настойчивых требований Вальтер получает разрешение дважды в день пройти в сопровождении одного из работников ГПУ через коридоры вагонов, чтобы раздать пассажирам продукты и лекарства, выслушать их просьбы и т.д. В прицепленных вагонах оказались транзитники и технический персонал посольства, который нам пришлось оставить в Москве. Произошла радостная встреча. Они, как и мы, не знали, к какому поезду их прицепили, и были рады почувствовать, что находятся в относительной безопасности».

Встреча

Прерву этот дневник, чтобы сделать несколько замечаний. Внимательный читатель, очевидно, уже давно заметил, что из официозного дневника практически не видно, что речь идет о находящейся в пути в условиях военного времени группе людей, являющихся гражданами государства, совершившего агрессию; некоторые из них активно участвовали в подготовке этой агрессии. Начавшаяся война, самая ужасная в истории человечества, ежедневно уносила тысячи, даже десятки тысяч жизней. А сотрудники посольства и консульств фашистской Германии в Советском Союзе, казалось, заботились лишь о том, чтобы их хорошо кормили и снабжали постельным бельем. Всем они были недовольны. Конечно, в доверительных беседах между ними немало говорилось и о войне. Но главным образом каждый тревожился о том, удастся ли выбраться целым и невредимым из страны, на которую совершено вероломное нападение.

В этой связи следует рассматривать и содержащееся в дневнике замечание, что маршрута Москва – Ленинакан – Турция «мы… хотели бы избежать, ибо он – самый неподходящий». Почему же этот маршрут считался «самым неподходящим»? А потому, что не только военный атташе и его сотрудники, но также посол и другие дипломаты знали – по крайней мере, в общих чертах – расчет времени, лежавший в основе плана военного нападения на Советский Союз. Москву и Ленинград предполагалось захватить в течение трех недель, а через два месяца – выйти на линию Архангельск – Астрахань. Таким образом, можно было вполне допустить, что наша находившаяся в пути группа могла скоро оказаться в районе боевых действий. Многие опасались, что наш поезд может подвергнуться налету германских бомбардировщиков.

Меня занимали другие мысли. Конечно, я не испытывал удовлетворения по поводу того, что мои предположения оказались верными, что сведения, которые я передавал, и мои прогнозы подтвердились. Сколько времени потребуется для того, чтобы Советский Союз преодолел последствия первого неожиданного удара? Я также с нетерпением ждал, что, пока наш транспорт находится на территории СССР, мой друг Павел Иванович найдет средства и пути, чтобы сообщить мне указания относительно нашего дальнейшего сотрудничества. Поэтому во время каждой остановки нашего поезда на станции я выходил из своего купе. Из коридора вагона я внимательно разглядывал стоявших на перроне людей, охранявших наш поезд сотрудников Народного комиссариата внутренних дел, сменявших друг друга, железнодорожников и окружавшую поезд публику.

Однажды я с известным чувством удовлетворения обнаружил на стене здания вокзала обязательный на всех русских железнодорожных станциях водопроводный кран с табличкой «кипяток». Из крана, как мне показалось, действительно, струилась горячая вода. Это означало, что и мы скоро получим горячий чай. Вдруг у крана с кипятком я увидел неприметно одетого человека, который внимательно разглядывал окна железнодорожных вагонов, его лицо показалось мне знакомым.

Это действительно был Павел Иванович Петров. Он скоро тоже заметил меня; однако, как и я, не подал и виду. Товарищ Петров дважды прошелся по перрону от начала до конца, затем вошел в один из соседних вагонов. Когда он оказался в моем вагоне, в коридоре которого я был один, я с подчеркнутым интересом выглянул из окна. Я сделал вид, будто не замечаю, что мимо меня кто-то хочет пройти. Павел Иванович попытался протиснуться, однако толкнул меня, пробормотав «пардон». В своей правой полуоткрытой ладони, которую я сразу же сжал в кулак, я почувствовал записку. Убедившись, что никто ничего не заметил, я сунул кулак в карман брюк, оставил там записку и вынул из кармана носовой платок. Затем я, не торопясь, высморкался, убрал носовой платок и снова принялся разглядывать перрон.

Мой друг прошел еще через несколько вагонов, вышел на платформу, постоял немного, бросил прощальный взгляд в мою сторону и исчез в здании вокзала. Тогда я исключал, что мы когда-нибудь еще встретимся.

Но в 1945 году, спустя несколько недель после Дня Победы, мне посчастливилось вновь повстречаться с ним в Москве. Потом мы увиделись еще раз через несколько лет в освобожденном Берлине. Тем временем он стал генералом. А я был по горло занят ответственной работой, связанной с созданием Министерства иностранных дел нашей молодой Германской Демократической Республики. Мы неожиданно встретились на приеме в советском посольстве в Берлине. После этого он совсем исчез из моего поля зрения.

Но пока что идет 1941 год, я нахожусь, совсем не по своей воле, в строго охраняемом специальном поезде с «иностранцами из враждебного государства».

Когда поезд тронулся, я забрался в уголок и внимательно прочел заветную записку. Ознакомившись с ее содержанием, я понял, что ее нельзя долго носить с собой. Я хорошо запомнил, что было в этой записке. Когда я прибуду в Берлин, говорилось в указании Центра, мне следует связаться с Альтой. Я знал, что речь шла об Ильзе Штёбе. В записке сообщался ее адрес, который тогда еще не был мне известен. Я должен был сообщить Альте фамилию и адрес «музыканта» Курта Шульце, который жил в берлинском районе Каров, а также сведения, касавшиеся шифровальной работы. Тогда я еще не ведал, что на профессиональном языке под названием «музыкант» подразумевается радист. Подписи под этим указанием не было, вместо нее стояли слова: «Всего доброго!»

«Всего доброго!» и как можно больше удачи в опасной антифашистской борьбе против гитлеровского режима – это мне определенно очень пригодилось бы в ближайшие недели, месяцы, а может быть, и годы.

Продолжение дневника

«3 июля, 3.00. Прибыли в Харьков. Полное затемнение. Во время стоянки у вокзала у всех открытых дверей – часовые с примкнутыми штыками. Под гимнастерками заметны кобуры с револьверами… Поезд в полной темноте отправляется дальше.

6.30. Рассвело… Проходя по вагонам, Вальтер заметил, что к поезду прицеплен вагон-ресторан, в котором находится около 40 сопровождавших нас сотрудников ГПУ.

7.00. Вагон-ресторан начинает действовать – до самой границы нас сопровождает маленькая горбатая женщина. Она предлагает нам бутерброды и консервы. Продавая эти скудные товары, она неплохо заработала.

16.00. Поезд прибыл к Азовскому морю…

10 июля, 10.00. Ленинакан. Васюков сообщает нам, что в советском посольстве в Берлине недосчитывают 99 человек. Васюков чрезвычайно раздражен. Надежды на скорый выезд из Советского Союза убивают. Несмотря на это, послу разрешают связаться по телефону с представителем МИД Турции в Карсе. Однако это оказывается невозможным по техническим причинам. Послу придется ехать на границу.

11.00. К стоящему на соседнем пути поезду подходит группа людей. Среди них есть незнакомые нам иностранцы. Ведение переговоров об обмене поручено турку Шемзадину, который в 1936 году был секретарем посольства Турции в Москве. Посла приглашают в вагон-ресторан на переговоры. Возвратившись, он сообщает, что должен написать декларацию – заявление о своей готовности выехать за границу – и передать список всех лиц, которые будут его сопровождать.

12.30. Декларация и список готовы. Забрав его, турок уезжает.

13.00. Советский майор предлагает всем, кто имеет дипломатические паспорта, дающие право на выезд без проверки, забрать свои вещи из багажного вагона. Это уже первые серьезные признаки подготовки к отъезду…

12 июля, 23.00. Ламле, который предъявляет на таможне последний багаж, сообщают, что досмотр заканчивается, поскольку для этого больше нет времени. Багаж пропускают без контроля. Неужели мы завтра тронемся в путь?

13 июля, 1.00. Ламла будит людей и сообщает, что необходимо еще раз предъявить к досмотру несколько ковров. Найдены запрещенные к вывозу серебряные вещи…

9.55. Поезд медленно трогается от вокзала в Ленинакане. Наконец-то!

10.20. Мы прибыли на границу. Стоим и ждем.

12.30. Посла приглашают в вагон-ресторан, где сидят Васюков и сотрудники НКВД. Васюков и турок подготовили протокол о передаче людей. Посол еще раз проходит по вагонам, чтобы проверить, все ли на месте. Протокол подписывается, затем поезд двигается. Через несколько минут Васюков и сотрудники НКВД сходят с поезда. Они идут вдоль вагонов. Мы медленно едем мимо них…

24 июля. Около 7 часов утра. Мы проехали Линц. Ровно месяц тому назад мы выехали из Москвы. Наступил последний день нашего путешествия… Около 20 часов длинный специальный поезд прибывает к платформе Ангальтского вокзала Берлина. Встретить нас прибыли руководитель отдела кадров министерства иностранных дел посланник Бергман, заведующий референтурой по России советник Шлип, заместитель заведующего протокольным отделом советник Штрак, по поручению гаулейтера зарубежных организаций НСДАП – статс-секретарь Боле, гаулейтер Аллерман и «наш» посол граф фон дер Шуленбург, прибывший в Берлин самолетом раньше нас. Они встречали нас, выстроившись на платформе впереди людской стены, образованной родными и друзьями возвращавшихся людей. Сотрудники посольства, узнали мы, будут в течение трех дней жить в гостиницах столицы в качестве гостей МИД.

На следующий день, 25 июля 1941 года, мы собрались в актовом зале имперского министерства иностранных дел на улице Вильгельмштрассе, где нас сердечно приветствовал помощник статс-секретаря Вёрман. Нам предоставляется двухнедельный отпуск, после чего мы получим новые назначения».

Так, дорогой читатель, заканчивается этот официозный дневник. Приводя здесь его содержание, я сохранил все существенное и ничего не добавил от себя. Не думаю, что еще кому-либо из боровшихся против гитлеровского фашизма немецких коммунистов и борцов Сопротивления довелось с такими почестями и помпой вернуться милостью фашистских властей «домой в рейх».

КОРИЧНЕВАЯ ЧУМА В БЕРЛИНЕ

И вот я снова в Берлине, в номере гостиницы «Центральная» у вокзала Фридрихштрассе. Здесь мне было позволено расположиться на три дня за счет министерства иностранных дел – так сказать, в качестве гостя господина фон Риббентропа. Прежде всего я прикинул, что мне следовало сделать в первую очередь. Первым желанием было повидаться с Ильзой Штёбе. Она, конечно, уже поджидала меня. Если она этого не знала раньше, то теперь могла узнать из газет, что сотрудники бывшего германского посольства в Москве возвратились в Берлин. Затем я намеревался выяснить в отделе кадров МИД, заинтересовано ли оно в моем дальнейшем сотрудничестве и какую работу оно могло мне предложить. Ведь у меня было лишь трудовое соглашение о работе в качестве сотрудника МИД в Варшаве, а затем – в Москве. Соглашение могло быть в любой момент расторгнуто. Как следовало реагировать, если министерство предложило бы мне работу в оккупированных польских или советских областях? По этим и некоторым другим вопросам я должен был обязательно посоветоваться с Ильзой Штёбе. И, наконец, мне следовало подумать, где я буду жить, если мне придется остаться в Берлине. Мебели у меня теперь не было совсем. С одеждой, бельем, домашней утварью дело обстояло также не лучшим образом. В любом случае мне представлялось крайне необходимым присмотреть меблированную комнату.

Мать Ильзы Штёбе, у которой она тогда жила, сообщила мне, что Ильза в отъезде и вернется в Берлин лишь недели через две. Отдел кадров МИД еще не решил, как использовать меня дальше. Мне заявили, что посмотрят, найдется ли для меня дело в отделе торговли, объем работы которого вследствие военных событий сильно сократился. А сначала, было сказано мне, я должен использовать свой заслуженный двухнедельный отпуск и отправиться к семье в Бреслау. После этого я должен буду снова явиться в МИД.

Страшные квартирные списки министерства иностранных дел

Что касается моих жилищных проблем, о которых я упомянул в беседе в министерстве, то мне было сказано, что я как вернувшийся из СССР сотрудник министерства иностранных дел имею льготное право на получение квартиры. Я могу обратиться в соответствующий отдел МИД, где мне дадут список квартир, которые «освободятся в ближайшее время». Многие из этих квартир еще заняты, но я в любое время могу осмотреть их, и если мне что-нибудь подойдет, то я очень скоро смогу там устроиться. Среди таких квартир, сказали мне в МИД, есть совсем неплохие, расположенные в удобных районах.

Мне показалось несколько странным, что в самый разгар войны, несмотря на разрушительные воздушные налеты на Берлин, имеются списки «освобождающихся в ближайшее время квартир». Еще ничего не подозревая, я решил до отъезда в Бреслау осмотреть некоторые из них, чтобы сообщить жене что-то конкретное об этом удивительном предложении. И я потратил целый день на осмотр нескольких квартир – мне хотелось хотя бы бросить взгляд на дома, где были расположены эти квартиры, и на их входные двери.

Я позвонил у двери первой квартиры, попросив разрешения осмотреть ее. В квартире жила немолодая, по всей видимости, еврейская супружеская пара. Узнав, что эта квартира предложена мне как «вскоре освобождающаяся», хозяева пришли в ужас. «Ну, теперь они скоро нас заберут!» – жалобно сказала старая женщина. Я заверил ее, что совершенно не знал, что означал врученный мне список, и что я ни в коем случае не стану просить о предоставлении мне этой квартиры. Горько улыбнувшись, старик ответил: «Если не сделаете этого вы, то это сделает другой. А нас заберут и переселят в генерал-губернаторство».

Больше я не входил в предложенные мне квартиры, но осмотрел много домов с «освобождающимися в ближайшем будущем» квартирами. На их дверных табличках чаще всего были еврейские фамилии. Но подлинный зловещий смысл этих вроде бы и невинных квартирных списков МИД стал мне понятен лишь после того, как один из знакомых посвятил меня в нацистский механизм обеспечения жильем.

Многие дипломаты и другие сотрудники нацистского министерства иностранных дел Германии получили такие списки «освобождавшихся в ближайшее время квартир», а затем поселились там. И, занимая их, они содействовали ускорению насильственного выселения из Берлина в Освенцим еврейских семей и их физическому уничтожению.

С осени 1941 года, когда все подлежавшие учету люди были занесены в соответствующие списки, высылка проживавших в Берлине евреев «на восток» приняла массовый характер. Эшелоны с ними поначалу направлялись в еврейские гетто и концлагеря, а позднее – прямо в лагеря смерти «генерал-губернаторства Польши». В течение определенного периода в соответствии с детально разработанным планом каждую неделю формировалось несколько эшелонов с евреями-берлинцами, и не только берлинцами, которые отправлялись на уничтожение. Такая участь постигла в одном лишь Берлине многие десятки тысяч мужчин и женщин, детей и стариков. Их единственная «вина» состояла в том, что они были евреями.

Подготовка этой преступной акции, о подлинном характере которой многие жертвы поначалу не догадывались, начиналась с вручения несчастным жертвам официального требования быть готовыми в указанный в уведомлении день к «переселению», захватив с собой небольшой ручной багаж. Первым этапом был сборный пункт, где у них сразу же отбирали часть личного имущества – ценные вещи. Оттуда колонна направлялась к вокзалу. Для тех, кто прибывал туда – а это было большинство людей, получивших повестки, – пути обратно не существовало. Их загоняли в товарные вагоны. Многие умирали еще в пути в результате истязаний, от жажды, холода, голода.

Когда об уготованной «переселенцам» судьбе стало известно, многие такие люди кончали жизнь самоубийством или пытались скрыться, чтобы избежать насильственной отправки. Тогда людей стали забирать без предупреждения из дома или прямо с работы – так действовала гитлеровская машина смерти. Особенно неприятными для нацистского режима являлись массовые самоубийства, которые вызывали тревогу среди населения.

Гнусная склока из-за имущества граждан еврейского происхождения

Из-за собственности живших в Германии евреев (в 1933 году их насчитывалось около 500 тысяч) в середине тридцатых годов началась гнусная драчка, затеянная прежде всего капиталистами «арийского» происхождения и достигшая кульминации в 1938–1939 годах. Среди евреев было немало богатых, даже очень богатых людей – капиталисты-монополисты, банкиры, владельцы заводов и фабрик, крупные землевладельцы. Еще больше имелось средних и мелких капиталистов еврейской национальности – промышленников и торговцев. Среди евреев было также много представителей интеллигенции, ученых с мировым именем, деятелей искусства, врачей, учителей. Поживиться можно было прежде всего за счет евреев-капиталистов. Ни для кого не секрет, что целый ряд крупных состояний в нынешней ФРГ возник в результате так называемой «ариезации» собственности евреев. Такой «ариезации» подверглось множество принадлежавших евреям предприятий, пакетов акций и другой собственности. Это означало, что капиталисты-немцы «законно» приобретали у евреев, которым владение такой собственностью было запрещено нацистскими законами, огромные ценности в обмен на яблоко или яйцо. Нередко такой ценой евреи-капиталисты получали возможность легально выехать из страны и спасти небольшую часть своего состояния, но главное – жизнь.

Огромные барыши от «ариезации» явились своеобразным гонораром, выплаченным крупным «арийским» капиталистам, монополистам за оказанную ими гитлеровским фашистам внушительную финансовую поддержку при захвате власти. Получение еще более крупных прибылей в результате грабительского захвата заводов и фабрик, богатств недр и других ценностей государств и народов, подвергшихся нападению нацистской Германии, длилось, как известно, недолго – этим народам и государствам удалось, прежде всего благодаря самоотверженной борьбе Советского Союза, обрести свободу; было достигнуто освобождение мира от фашистской чумы.

В результате крупномасштабных операций по «ариезации» некоторым нацистским заправилам, например Герингу, удалось войти в число германских монополистов. В целом же, однако, руководящим деятелям нацистского рейха, организовавшим «ариезацию» еврейской собственности, пришлось довольствоваться такой добычей, как дворцы и замки, помещичьи угодья и сокровища искусства.

После того как таким образом нацистские главари сняли сливки, основная масса еврейской интеллигенции, мелких капиталистов, лавочников, домовладельцев и т.д., а прежде всего их собственность были отданы на разграбление средним чинам нацистского аппарата и другим жадным к добыче «соотечественникам».

В конечном итоге большинство граждан еврейской национальности, которых еще можно было использовать как рабочую силу, нацистское германское государство передало за гроши акционерному обществу «Фарбен» и другим крупным концернам, которые безжалостно эксплуатировали их. А когда эти люди становились непригодными для эксплуатации, их превращали в пепел в газовых камерах и печах крематориев, а пепел использовали как удобрение. Предварительно, конечно, у жертв «для промышленного использования» удалялись золотые зубные коронки и протезы, отбиралась одежда, состригались даже волосы. При этом золото – согласно установленному порядку – подлежало сдаче в имперский банк. Неудивительно, что после краха «тысячелетней нацистской империи» в сейфах имперского банка в Берлине было обнаружено множество наполненных золотыми зубными протезами ящиков, поступивших, согласно установленному порядку, из лагерей уничтожения.

В этом поставленном в значительной мере на промышленную основу и, во всяком случае, продуманном до деталей уничтожении людей, а также в «использовании» того, что от них оставалось, прямо или косвенно участвовали десятки тысяч нацистов.

А судебные органы ФРГ, в которых большую роль играли и играют воспитанные еще фашистами судьи, оправдывали даже тех палачей и убийц, на совести которых были многие тысячи жертв, – оправдывали на том основании, что совершенные ими преступления якобы теперь уже нельзя доказать.

В Рансдорфе на Шпрее

Осознав, какой страшный механизм я мог привести в действие, выбрав в предложенном мне министерством иностранных дел списке одну из «освобождающихся в ближайшее время» квартир, я принялся за поиски другого пути решения жилищной проблемы. В конце концов я пришел к мысли навестить дальнего родственника моей матери Вальтера Ланге, который жил под Берлином в Рансдорфе. У него имелся земельный участок с домом, подсобными постройками и большим садом. Он был скорняком и торговцем мехами, чрезвычайно энергичным дельцом, сколотившим на военных поставках во время первой мировой войны и в годы инфляции довольно крупное состояние. Как-то раз я посетил его по поручению моей матери. Способ, которым он составил свое состояние – он любил похвалиться своим «чутьем» на доходные сделки, – не был мне симпатичен. Но он не любил нацистов. Он был женат на еврейке из богатой венской семьи. Когда я побывал у него – это произошло примерно за год до нападения нацистов на Польшу, он готовил выезд своей семьи в Англию или в Австралию. Тогда я познакомился с его женой и сыном, которые мне понравились. Поскольку превращение находившейся в Германии собственности в деньги и их перевод за границу требовали много времени, он, так сказать, опоздал на последний поезд – война застала его в Германии. Его жена, сын и несколько ящиков с ценностями находились уже в Англии, а он сам застрял в Рансдорфе под Берлином. И он старался, насколько это было возможно, заниматься своим ремеслом, чтобы пережить войну.

Между прочим, специальное разрешение на выезд из Германии его жены-еврейки и сына со значительными ценностями ему выхлопотал Геринг. Жена Геринга, которая любила дорогие меха, купила в магазине моего родственника на Лютцовплац в Берлине немало дорогих шуб – она являлась одной из его наиболее богатых покупательниц. Сам Геринг также прибегал к услугам этого ловкого дельца, которого очень ценила его жена, – он был хорошим оценщиком дорогих мехов. В этом качестве ему вместе с другими экспертами в 1940 году пришлось сопровождать Геринга в только что захваченный немецкими войсками Париж, чтобы произвести там оценку некоторых меховых изделий. Еще до войны он верноподданнейше, в знак уважения к господину генерал-фельдмаршалу и его очаровательной жене позволил себе преподнести ко дню рождения их пяти или шестилетней дочери Эдды дорогое пальто из горностая. В ответ на это один из адъютантов Геринга быстро раздобыл для его жены-еврейки и сына специальное разрешение на выезд из Германии в Англию. Здесь я был согласен с тем, что иногда цель оправдывает средства.

И вот в те июльские дни 1941 года я поехал к моему дорогому родственнику, которому не вызывавшая сомнений ненависть к нацистам не мешала пользоваться своим «чутьем» и вступать в сделки с такими нацистскими преступниками, как Геринг. Я хотел попросить у него совета, как мне решить жилищную проблему. Я с самого начала исходил из того, что на его большом участке в Рансдорфе найдется местечко и для меня. Мне было известно, что его жена и сын находились в Англии.

После того как он сердечно – должен с признательностью отметить это – приветствовал меня и поведал знакомую мне уже историю о выезде своих жены и сына и о постигшей его самого неудаче, я рассказал ему о своей заботе. Он горячо поддержал мое намерение поселиться где-нибудь в окрестностях Берлина, где опасность попасть под бомбежку была значительно меньшей, чем в городском центре или где-нибудь поблизости от него. Мне показалось, что своим обращением я даже устранял какое-то тревожившее его затруднение. Его беспокоило, что в один прекрасный день к нему могут без спроса вселить какую-либо нацистскую семью из Берлина, лишившуюся жилья в результате бомбежки. Ввиду этого, он, конечно, был рад предоставить имевшееся у него неиспользуемое меблированное жилье в мое распоряжение. В бывшей конюшне он соорудил небольшую квартиру с гостиной, спальней, кухней и ванной. Эту квартиру он с готовностью согласился сдать мне. То, что я работал в МИД, было ему весьма кстати; это обстоятельство могло бы отвести возможные претензии властей в связи с избытком жилья у него, тем более что у меня имелись жена и ребенок.

Плата за это жилье оказалась для меня приемлемой. Рансдорф представлялся мне также подходящим местом жительства для моей будущей деятельности в движении Сопротивления. Поэтому мы сразу же составили и подписали договор о найме мной этой квартиры. У властей не было тут никаких возражений, тем более что я как бывший сотрудник германского посольства в Москве в соответствии с установленным фашистами порядком относился к кругу лиц, имевших преимущественное право на получение жилья. В случае необходимости я мог даже представить соответствующее ходатайство министерства иностранных дел. Кстати, я оставил своему дядюшке на несколько дней список «освобождающихся в ближайшее время квартир». Он еще поддерживал кое-какие связи с еврейскими кругами в Берлине. Возможно, еще можно было предупредить об опасности того или иного из лиц, чьи адреса указывались в списке.

Получив ключи, я вступил во владение своим новым жилищем в Рансдорфе. Оставив там два чемодана, я начал отпуск, специально предоставленный мне как «возвратившемуся из России», и отправился к своей семье.

Восстановление старой связи

Как я уже упоминал, Шарлотта с сыном жила тогда у своих родителей. Они незадолго до того переселились из Бреслау в Ротбах. Раньше эта небольшая деревня называлась Ротзюрбен. Но нацистам такое название не понравилось, и оно было изменено. Родители жены занимали верхний этаж небольшого домика, рассчитанного на две семьи. Домик принадлежал инвалиду-пенсионеру польского происхождения Вробелю. Мой тесть, по специальности почтовый служащий и до прихода нацистов к власти – член организации «Железный фронт», дружил с хозяином дома, который, как и он сам, не являлся нацистом.

Моя жена без особого труда нашла в Бреслау работу в одной из аптек. Арендатор аптеки, беспартийный, был человеком передовых взглядов. В 1933 году я вплоть до утраты связи с окружкомом КПГ ежемесячно получал у него взнос для организации «Красная помощь». Теперь он ходил в форме майора, получив воинское звание, присвоенное ему после призыва на военную службу и назначения начальником фармацевтического снабжения военного округа Бреслау. Узнав от Шарлотты, что я вернулся из Москвы, он очень хотел повидаться со мной. Ему хотелось знать мое мнение об обороноспособности Советского Союза и о том, как долго может продлиться война. Я со своей стороны также был заинтересован в этой встрече и в установлении с ним по возможности длительного контакта. Занимая руководящую медицинскую должность, он должен был быть хорошо осведомлен о потерях фашистского вермахта.

Мы встретились втроем в небольшом винном погребке, который посещали главным образом офицеры. Он заказал для нас небольшой столик. Его политические взгляды, как мне показалось, не изменились. И когда я дал ему понять, что и у меня нет причин менять свое прежнее отношение к нацистскому режиму, он был явно обрадован. Я рассказал ему кое-что об удивительном экономическом развитии Советского Союза, об экономических и человеческих ресурсах этого «континента» социализма и о причинах, по которым Советское правительство, судя по всему, не верило в возможность военного нападения именно в то время, когда оно произошло.

Я рассказал ему также о том, как планировалось по времени предпринятое с превосходством в силах нападение. Поскольку уже было очевидно, что намеченный план сорван – это подтверждалось и его сведениями, – я высказал мнение, что нацистская Германия уже не сможет выиграть войну. Ибо действие долгосрочных факторов силы Советского Союза, включавших в себя огромные ресурсы и резервы, полностью скажется в ближайшие годы. В то же время, очевидно, не принятые гитлеровцами в расчет большие людские и материальные потери на востоке будут постоянно ослаблять положение Германии. О том, сколь затяжной после явного провала «блицкрига» окажется война, у меня не было сколько-нибудь ясного представления. Мне, сказал я, ясно лишь то, что, несмотря на все победные реляции, финалом этой войны будет не победа гитлеровской Германии.

Майор в целом согласился с такой оценкой. Она, заметил он, в основном соответствует и его наблюдениям в его сфере деятельности, то есть в снабжении армии и военных госпиталей медикаментами, перевязочными материалами и медицинскими инструментами. Ежедневные потребности фронта в несколько раз превышают предусмотренный объем поставок медицинских материалов, и уже теперь возникли трудности со снабжением ими. В этой связи он сообщил мне цифры больших потерь, которые несли воинские соединения, сформированные в военном округе Бреслау, а также потерь вермахта в целом. Поскольку, как следовало из имевшейся у него информации, еще не было осуществлено сколько-нибудь серьезных мер по подготовке к зимней военной кампании, то, если моя оценка силы сопротивления Советского Союза верна, обстановка в сфере его деятельности может серьезно осложниться.

Эту содержательную беседу, которая время от времени нарушалась лишь обслуживавшим нас кельнером, мы завершили договоренностью о продолжении наших контактов, с тем чтобы обмениваться информацией и оценками обстановки.

Предупреждение католического священника

Ротбах был населен преимущественно католиками. Чтобы охарактеризовать атмосферу в этом совершенно неприметном силезском селении, я хотел бы упомянуть о происшествии, случившемся здесь примерно годом позднее, в конце осени 1942 года. Мой сын Петер только что начал ходить в сельскую школу Ротбаха. Школу он посещал охотно. И вот однажды к моему тестю пришел католический священник. Сделав несколько общих замечаний и задав пару наводящих вопросов, он перешел к делу. Учитель сельской школы – католик – поведал ему о своих душевных сомнениях. Повинуясь служебному долгу, учитель рассказывал в школе, в том числе и первоклассникам, о «блестящих победах», одерживаемых вермахтом в «походе в Россию». И вот один из первоклассников, некий Петер Кегель, поднял руку и громко заявил всему классу, что «русские в конце концов все же одержат верх!». На вопрос озадаченного учителя, где он услышал такую чушь, мальчик с гневом заявил: «Это сказал мой папа дедушке, а папа всегда говорит правду!» Он, священник, ответил учителю, который на исповеди или в доверительной беседе обратился к нему за советом, как быть, что не следует всерьез принимать болтовню несмышленого ребенка. Учителю, сказал он, пока не следует ничего предпринимать. Мне же и моему тестю он, священник, рекомендует никогда больше не вести в присутствии ребенка политических бесед, значение которых тот еще не может понять. Лишь потом мы вспомнили, что однажды в присутствии мальчика вели разговор о том, кто победит в этой войне. Петер, который, казалось, целиком был занят своими игрушками, молча сидел в углу комнаты. Но он, оказывается, внимательно нас слушал и понял, о чем шла речь. Конечно, мы стали впредь осторожнее. При первой же предоставившейся возможности я сердечно поблагодарил священника за его доброе предупреждение.

Шарлотта была согласна с моим решением жилищной проблемы в Берлине. Крошечная квартирка в Рансдорфе хотя и не годилась для постоянного размещения там целой семьи, но была достаточна для приема гостей на более или менее длительный срок. Весьма неопределенная перспектива получить подходящую квартиру где-нибудь в центре города представлялась нам с Шарлоттой ввиду участившихся воздушных налетов не особенно привлекательной.

Д-р Кизингер – мой новый начальник

Прошло две недели моего отпуска, и в середине августа я вернулся в Берлин. Мой тесть имел довольно приличный радиоприемник с тремя диапазонами, и во время отпуска я имел возможность слушать радиопередачи из Москвы и Лондона и был, таким образом, в курсе военных событий. Со временем я научился также читать между строк во фронтовых сводках нацистской Германии. Время «плановых выпрямлений линии фронта» и «успешного отхода» еще не наступило. Но уже возникла необходимость как-то объяснять немцам срыв плана «блицкрига». Не только в сводках вермахта, но и во всей нацистской военной пропаганде использовалась масса головокружительных пропагандистских трюков.

Например, утверждение о том, будто Советский Союз бросает в бой свои самые последние резервы, чтобы замедлить неудержимое продвижение вперед победоносных нацистских армий, повторялось в течение многих недель и месяцев столь часто, что о «самых последних резервах» в конце концов стали ходить бесчисленные анекдоты.

Когда я прибыл в министерство иностранных дел, мне сообщили там, что, учитывая мой опыт в области журналистики, для меня предусмотрена работа в отделе информации. Там наряду с прочим ведется обработка поступающих сообщений, статей и комментариев с целью соответствующего их использования. Кроме информационных бюллетеней для руководящих работников министерства там готовятся также подборки информации для печати и радио дружественных и нейтральных стран. Моим непосредственным начальником будет г-н д-р Кизингер, которому я должен представиться на следующий день.

Более подробно о роли, которую играл тогда д-р Кизингер в министерстве иностранных дел Риббентропа, я узнал значительно позднее, когда он оказался в поле зрения широкой общественности, став федеральным канцлером ФРГ.

Весной 1933 года Кизингер вступил в нацистскую партию. Осуществляя свою политику войны, фашисты привлекли его, адвоката, к работе в министерстве иностранных дел, которое стараниями Риббентропа в значительной степени было подключено к руководству зарубежной пропагандой, подчиненной геббельсовскому министерству пропаганды. Став вскоре заместителем заведующего отделом политического радиовещания, Кизингер наряду с прочими обязанностями осуществлял связь между министерством иностранных дел и министерством пропаганды. В войне в эфире, которую вели вступавшие в противоборство державы, его отдел, располагавший крупными денежными средствами, большими техническими возможностями и являвшийся пропагандистским центром нацистского агрессора, играл важную роль, прикрывая его военную подготовку с помощью беззастенчивой дезинформации международной общественности. Кизингер оказывал решающее влияние на вещание десятков легальных и действовавших якобы нелегально, но находившихся под контролем нацистов радиостанций.

После окончания войны военные власти США поначалу арестовали его как одного из ведущих работников нацистской пропаганды. Примерно через 7 месяцев он был выпущен на свободу. Он, как и многие другие, сумел быстро подняться по служебной лестнице в Федеративной Республике Германии, правящие круги которой сумели по достоинству оценить его «заслуги» в «тысячелетней третьей империи».

Вернемся, однако, к событиям августа 1941 года. В соответствии с полученным указанием я на следующее утро представился д-ру Кизингеру. Он с частью сотрудников своего отдела располагался в большой старинной вилле на окраине парка Тиргартен. Это, собственно, была часть отдела информации МИД. У меня создалось впечатление, что оба эти подразделения были тесно связаны между собой. Не могу сказать, как осуществлялась такая связь – это не представляло для меня интереса. Коротко рассказав о задачах своего отдела, Кизингер познакомил меня с одним из сотрудников, которому поручил показать мне мое рабочее место. К моему удивлению, это был ставший уже советником фон Шелиа. Как уже знают читатели, я хорошо знал его по работе в Варшаве. Но я не знал, что он являлся сотрудником этого отдела министерства иностранных дел.

По просьбе Шелиа я рассказал ему кое-что о Советском Союзе. Я сделал это охотно, но со всей подобавшей в данном случае осторожностью. Выслушав меня, он сказал – теперь уже в несколько доверительном тоне, – что «русская кампания», вне всякого сомнения, оказалась намного труднее, чем кое-кто представлял себе. Календарный план уже полностью сорван. Неожиданно высокими оказались потери. Поначалу, чтобы войти в курс дела, заметил он, мне надо ознакомиться с сообщениями об обстановке на Восточном фронте, публикуемыми западной прессой, и подумать о том, как следовало бы нам реагировать на них в дружественных и нейтральных странах. Затем он вручил мне кипу сообщений и статей из иностранных газет и указал место, где я мог пока устроиться для работы. Он познакомил меня с неким д-ром Шаффарчиком, в кабинете которого находилось мое рабочее место, а затем представил мне фройлейн Ильзу Штёбе, которую, заметил он, я, возможно, помню по работе в Варшаве.

Серьезная беседа с Альтой

В тот же день я посетил Ильзу Штёбе у нее дома. Мы рассказали друг другу о том, что произошло с каждым из нас, обменялись мнениями о нашем дальнейшем сотрудничестве, подробно и всесторонне обсудили политическую и военную обстановку, пути предотвращения грозившей нам опасности.

Согласно инструкции, которую я получил от представителя московского Центра и передал ей, она должна была связать меня с «музыкантом» – работавшим в Берлине коммунистом Куртом Шульце. Это ее насторожило, поскольку она не была уверена, что упомянутый «музыкант» все еще работает. Она настоятельно просила меня не пытаться самому искать с ним связь, ибо, если он еще на месте – в чем не было уверенности ввиду произведенных гестаповцами многочисленных арестов, – он может принять меня за провокатора и наделать глупостей. А если он уже находится среди арестованных коммунистов, то, войдя к нему в квартиру, я могу сразу же попасть в руки гестапо. У нее, Ильзы Штёбе, есть возможность выяснить, как обстоит дело с этим «музыкантом».

Затем, как я уже упомянул, мы подробно обсудили тревоживший нас в нашем необычном положении вопрос: как нам нужно вести себя, что следовало и что не следовало говорить на допросе, если один из нас или мы оба окажемся в руках гестапо.

Судя по всему, так мы считали оба, если гестаповцы нас арестуют, наши шансы остаться в живых будут ничтожны. Конечно, нам следовало исходить из того, что гестапо и к нам применит пытки, чтобы добиться от нас признаний, узнать имена других товарищей, – ведь это обычный прием гестаповцев. И тот, кто не прошел через это, не может с уверенностью сказать, выдержит ли он такие пытки.

В итоге этого чрезвычайно важного для активных борцов против гитлеровского режима обмена мнениями мы условились, что будем руководствоваться следующим: оказавшись в безвыходном положении, надо говорить или подтверждать лишь то, что может быть неоспоримо доказано гестаповцами и что касается лишь самого себя, категорически отрицать, даже под пыткой, какую-либо причастность других товарищей и знание иных деталей. При этом следовало всегда помнить, что упоминание какого-либо имени могло лишь продлить мучения – ведь в таком случае гестапо в расчете узнать новые имена продолжит пытки, даже если узник уже сказал все, что знал. Следовательно, упорный отказ давать показания о ком-либо, кроме самого себя, может сократить пытки.

Несмотря на все мрачные перспективы, мы, все же хорошо понимая степень риска, были полны решимости всеми силами продолжать борьбу против гитлеровского режима и развязанной им войны. Для нас было исключительно важно обеспечить надежную связь с Центром. А пока она отсутствовала, мы решили до минимума ограничить наши нелегальные встречи. Мы также решили, что Альта попытается установить связь с Центром. А если ее усилия окажутся безрезультатными, я попробую побудить приехать в Берлин находившегося за рубежом товарища, которого мы оба знали и который, как мы считали, должен был иметь постоянную связь с Центром.

В заключение нашей беседы Ильза Штёбе сообщила мне о том, что она уже в течение некоторого времени живет вместе с д-ром X. Он пока еще не коммунист, сказала она, но является решительным противником нацистского режима и вполне надежен. Он оказывает ей поддержку в подпольной работе, они помолвлены. Она уже рассказала ему обо мне, умолчав о моей политической принадлежности и деятельности. Поскольку же я теперь в Берлине и мы с ней, по-видимому, будем встречаться, заметила она, то возникает вопрос, не следовало бы ей все же рассказать ему, что я участвую в борьбе против гитлеровского режима. По ее мнению, это могло бы облегчить наше сотрудничество.

Я выразил сомнение в целесообразности посвящения д-ра X., которого я совсем не знал, в мою политическую деятельность. Я просто не видел надобности рассказывать ему что-либо обо мне. И мы с Ильзой условились, что она расскажет ему примерно следующую «легенду», объясняющую наши с ней взаимоотношения: я являюсь одним из ее знакомых по работе в Варшаве – это соответствовало действительности и подтверждалось фактами. По натуре я-де общительный и надежный человек, всегда готовый прийти на помощь ближнему. Я критически, даже, кажется, враждебно отношусь к нацистскому режиму, но, судя по всему, глубоко укоренившиеся во мне мещанство и нерешительность удерживают меня от сколько-нибудь активного участия в борьбе против нацизма. Но от меня, вне всяких сомнений, можно получать кое-какие полезные сведения.

Едва мы договорились относительно этой «легенды», как в дверь постучали, и в квартиру вошел д-р X. Ильза Штёбе познакомила нас. Мне пришлось рассказать о Москве и о том, как я вернулся в Берлин. А д-р X., который, как сказал он мне, был журналистом и, как и я, работал в отделе информации МИД, сообщил самые последние фронтовые новости, рассказал о больших потерях, которые несли нацистские армии, и о международной обстановке.

Забегая вперед, скажу, что осенью 1942 года д-р X. был арестован вместе с Ильзой Штёбе. На допросах Ильза сумела в немалой степени отвести подозрения от д-ра X., приняв все на себя. Благодаря этому ему удалось избежать гибели, оказавшись в концлагере Маутхаузен, где он выполнял обязанности писаря и, по дошедшим до меня сведениям, сотрудничал с коммунистами из лагерного антифашистского комитета. На его личном деле имелась пометка: «возвращение нежелательно», то есть «оставлять в живых нежелательно».

В конце лета 1945 года я повстречал его в Берлине. Он был чрезвычайно удивлен, узнав, что я уже с 1931 года являюсь членом коммунистической партии, активно участвовал в борьбе против нацизма и входил в ту же подпольную боевую группу, в составе которой была Ильза Штёбе. Он рассказал мне, что на допросах и под пытками в застенках гестапо упорно отвергал свою причастность к каким-либо действиям, направленным против Гитлера, а также утверждал, что ничего не знает о подпольной деятельности Ильзы Штёбе. Это было для него единственным шансом остаться в живых. И даже когда тюремный священник за несколько дней до казни Ильзы Штёбе на гильотине принес ему на память от нее серебряную цепочку, которую он когда-то подарил ей, это показалось ему провокацией гестапо, и он отказался принять цепочку. Благодаря беспримерной выдержке Ильзы Штёбе, которая упорно утверждала, что он ничего не знал о ее подпольной деятельности, ему удалось избежать топора палача.

На допросах в гестапо, рассказывал он мне, его также расспрашивали обо мне, о моих отношениях с Ильзой Штёбе, о моих политических взглядах, поведении и т.д. Он, будучи абсолютно убежденным в том, что говорил обо мне на допросах правду, характеризовал меня как буржуа, не имевшего твердых политических убеждений, не способного на требовавшие мужества поступки, не говоря уже о каких-либо действиях против государственного руководства. Он не раз говорил на допросах о том, что такова оценка, которую давала мне сама Ильза Штёбе.

Я не стал рассказывать д-ру X., который в конце пятидесятых годов перебрался в ФРГ и позднее умер там, сколь хорошо мне была известна эта оценка. Стало быть, Ильза Штёбе на допросах в гестапо характеризовала меня так, как мы условились с ней ранее. После ареста Ильзы Штёбе я в течение двух-трех недель подвергался обычной в подобных случаях слежке как человек, принадлежавший к кругу ее знакомых. Вовремя заметив установленную за мной слежку, я вел себя таким образом, что результаты слежки совпали с «легендой», о которой мы условились с Ильзой.

ЛЬВОВ, КИЕВ И «ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ НЕ ПОДДАВАВШИХСЯ РАНЕЕ РЕШЕНИЮ ПРОБЛЕМ»

В сентябре 1941 года – Красной Армии пришлось только что оставить Киев – меня срочно вызвал к себе г-н Кизингер.

Он сказал, что по решению руководства министерства один из опытных и владеющих русским языком сотрудников отдела информации должен выехать в только что захваченные вермахтом области. Необходимо выявить там лиц, которые могли бы и были бы готовы «рассказать в наших антикоммунистических газетах и по радио о своей несомненно полной ужасов жизни под властью большевиков». Поездку следовало предпринять в Лемберг (Львов) и Киев. Надо было также ознакомиться и с обстановкой в Кракове, не тратя, однако, на это слишком много времени.

Поскольку я длительное время работал в Польше и в Советском Союзе и владел польским и русским языками, решено, сказал Кизингер, поручить это задание мне. В мое распоряжение выделяется знающий польский и русский языки сотрудник министерства, который также умеет стенографировать и печатать на машинке. Мне, разумеется, будет предоставлена легковая автомашина, которую вместе с непосвященным в цели поездки водителем выделит вермахт. Передвигаться в завоеванных восточных областях иным способом в настоящее время нельзя.

В Кракове, в соответствии с указаниями д-ра Кизингера, мне следовало явиться в представительство министерства иностранных дел при «генерал-губернаторе» «генерал-губернаторства Польша». Главой Краковского представительства МИД является посланник фон Вюлиш. Он хорошо знает местную обстановку, а я, по-видимому, знаком с ним по работе в Варшаве. Для выполнения миссии в Лемберге мне дадут рекомендательное письмо МИД тамошнему военному коменданту, я также получу соответствующее письмо для работы в Киеве. Кроме того, мне вручат письмо для майора Коха, специалиста по Украине, которому поручено выполнение ряда особых заданий. Он наверняка сможет познакомить меня там с известными украинскими учеными, деятелями искусств и другими представителями интеллигенции. На мой вопрос, не идет ли речь о том майоре Кохе, который раньше был руководителем Института Восточной Европы в Бреслау, Кизингер ответил: он думает, что это так, однако не может утверждать этого со всей определенностью. Кизингер посоветовал мне навести справку в ведомстве Розенберга, активно ведущем изучение проблем Украины.

Затронув некоторые организационные и технические вопросы, Кизингер сказал, что в эту поездку я должен отправиться в форме, иначе меня ждет немало неприятностей. Ведь у меня, наверное, уже есть повседневная дипломатическая форма? Я ответил, что такой формы не имею. Тогда он дал мне срочное направление в известное берлинское ателье военного платья, выполнявшее заказы для МИД. Если я сразу же обращусь туда и попрошу снять мерку, сказал он, то через три дня смогу получить готовую форму вместе с фуражкой, портупеей и кинжалом. Не позднее чем через пять дней я должен отправиться в путь. Остальные связанные с поездкой организационные и финансовые вопросы решит сопровождающий меня сотрудник МИД, которому дано указание немедленно связаться со мной. Он пожелал мне счастливого пути и успеха, заметив, что самое позднее через месяц я должен вернуться.

Сотрудник МИД – я, к сожалению, забыл его имя, – который должен был исполнять обязанности моего советника по организационным вопросам, министра финансов, стенографистки и машинистки – и все это в одном лице, произвел на меня неплохое впечатление. Я опасался, что ко мне приставят человека, сочетающего качества нацистского соглядатая и эсэсовского охранника. Но он, действительно, оказался солидным консульским работником среднего ранга, который воспринял это служебное задание без особого энтузиазма. Он был несколько старше меня и являлся выходцем из кругов прусского судебного чиновничества. После перехода на службу в министерство иностранных дел, которое обычно черпало для себя кадры среднего звена из числа юристов, он работал в различных консульствах в Польше и в Советском Союзе. Там он освоил польский и русский языки. Этот спокойный, деловой человек если и был вообще нацистом, то ни в коем случае не стопроцентным фанатиком.

Наш водитель – солдат из вермахта, его имени я также не запомнил – родился в Эльзас-Лотарингии и казался больше французом, чем немцем. После оккупации Франции он был призван на военную службу в вермахт и, пройдя краткосрочные курсы, служил шофером в Германии или в прифронтовых районах. Говоря о Франции и французах, он никогда не прибегал к нацистскому жаргону, всегда выражался весьма корректно. По-французски он говорил столь же свободно, как и по-немецки, однако совершенно не владел каким-либо из славянских языков. По специальности он являлся автослесарем, хорошо знал свою автомашину и обладал бесценным умением добывать везде горючее. Он так же быстро и умело выполнял несложные ремонтные работы. Ему, судя по всему, мало нравилась роль солдата нацистской Германии. Когда я дал ему понять, что ему совсем не обязательно стоять передо мной навытяжку, поскольку я по натуре прирожденный штатский, он, кажется, проникся ко мне симпатией.

Я с самого начала стремился установить с обоими своими сотрудниками отношения взаимного делового доверия. Рассказав им без обиняков о своем задании, выполнить которое, несомненно, будет совсем не просто, я сказал, что рассчитываю на их помощь и прежде всего на то, что при обсуждении связанных с нашей миссией вопросов они будут со мной откровенны; так же буду вести себя и я по отношению к ним. Разумеется, подчеркнул я, все, о чем мы будем говорить друг с другом, останется между нами; это будет хорошей основой для нашего сотрудничества, и мы сможем, таким образом, справиться со всеми трудностями на нашем пути.

Мы, действительно, хорошо ладили друг с другом в ходе этой поездки, довольно откровенно говорили, обменивались впечатлениями и опытом. Убежден, что, возвращаясь в Берлин, оба мои спутника были более скептически настроены относительно шансов на победу нацистской Германии в войне, глубже задумывались над ее исходом, чем в начале путешествия. Конечно, я мог вести их политическую обработку лишь гомеопатическими дозами и в той мере, чтобы не подвергать опасности самого себя. Приводя им убедительные, неприкрашенные факты, я пытался побуждать их самих делать из них правильные выводы.

Через три дня после сдачи заказа я действительно получил полную сизо-серую «повседневную дипломатическую форму» министерства иностранных дел Риббентропа. В этой форме и в легковой автомашине вермахта я выглядел, как павлин или, по меньшей мере, как тыловой генерал. По пути из Берлина в Краков мне даже ни разу не пришлось предъявлять свое удостоверение личности.

В Берлине я встретился еще с одним старым знакомым, с которым мне довелось работать в бывшем германском посольстве в Москве, г-ном Баумом. Теперь он служил в бюро Розенберга, которое занималось вопросами «завоеванных восточных областей», управлением ими и их эксплуатацией германским империализмом. Баум в течение многих лет работал в германском посольстве в Москве в качестве пресс-атташе. Он играл там немаловажную роль, занимаясь какими-то таинственными махинациями. Я хотел прежде всего разузнать у него, чем занимался теперь в Киеве бывший директор Института Восточной Европы в Бреслау, тогдашний профессор, а теперь майор Кох.

Баум был со мной вполне откровенен. Когда я рассказал ему о предстоявшей мне работе во Львове и Киеве, он коротко и сухо сказал, что желает мне успеха, но думает, что моя поездка вряд ли увенчается особым успехом. Его давний друг профессор Кох, сказал он, также занимается безнадежным делом. Его послали в Киев, чтобы готовить создание сепаратного украинского государства под протекторатом Германии. Однако в Берлине уже сложилось мнение, что Украина, собственно, слишком богатый край, чтобы оставить его самим украинцам, и необходимо подыскать гораздо более тесную форму его привязки к «велико-германскому рейху». Теперь уже не может быть и речи о самостоятельном украинском государстве, даже если это было бы лишь чистой формальностью. Но поскольку профессор Кох уже начал по поручению Розенберга поиски среди украинских эмигрантов и на самой Украине людей, которые более или менее подходили бы для министерских постов и выполнения других административных функций, у него сейчас по горло неприятностей. Гестаповцы начали арестовывать и ликвидировать его людей. Но он готов дать мне письмо к своему другу Коху при условии, что по возвращении в Берлин я расскажу ему, что же, собственно, происходит теперь в Киеве – он изо дня в день получает оттуда ужасные сообщения.

В столице «генерал-губернаторства»

О первых двух этапах моего путешествия, об обстановке в Бреслау и Катовице рассказывать особенно нечего. Конечно, проезжая Бреслау, я навестил Шарлотту и нашего сынишку, которые, как уже говорилось, жили неподалеку от Бреслау, в Ротбахе.

В Кракове, в представительстве берлинского МИД у «генерал-губернатора» Франка – после 1945 года он понес заслуженную кару – уже знали о моем приезде. Но посланника фон Вюлиша в то время в городе не было, и беседа с ним могла состояться лишь через два дня. Таким образом, у меня оказалось свободное время и я мог оглядеться в городе. Хотя военных разрушений было здесь не так уж много, город произвел на меня потрясающее впечатление. Повсюду – нацистские солдаты. У ворот старинного дворца польских королей Вавеля стояли вооруженные с головы до ног эсэсовцы. В самом Вавеле теперь размещалась резиденция нацистского «генерал-губернатора». Город, в котором раньше кипела жизнь, теперь, казалось, задыхался в тисках фашистского террора.

Посланник фон Вюлиш с большим интересом выслушал мой рассказ о Москве и Советском Союзе. Сообщение о моем служебном задании он поначалу лишь принял к сведению. Но потом пригласил меня к себе домой поужинать. Там, сказал он, у нас будет достаточно времени, чтобы спокойно и без помех обсудить все за бутылкой вина. В заключение он вручил мне полученную в Кракове и предназначенную для меня телеграмму министерства иностранных дел. Телеграмма содержала уведомление, что «фюрер и рейхсканцлер» Адольф Гитлер одобрил предложение имперского министра иностранных дел Риббентропа и распорядился принять меня на дипломатическую службу, присвоив мне звание секретаря посольства. Кроме того, в связи с эвакуацией сотрудников бывшего посольства в Москве я награжден орденом «За военные заслуги» II класса. Подписанный «фюрером и рейхсканцлером» документ о присвоении мне звания и орден я получу по возвращении в Берлин в отделе кадров министерства иностранных дел. Фон Вюлиш поздравил меня, а я в свою очередь поблагодарил его за признание моего труда.

Во время ужина за бутылкой вина между Вюлишем и мной возникла другая атмосфера. Он начал беседу, заметив, что после моего перехода на дипломатическую службу мы стали коллегами в прямом смысле слова. В годы нашей совместной работы в Варшаве он оценил меня как надежного и умеющего молчать сотрудника. Поэтому он намерен совершенно откровенно говорить со мной о трудностях, которые ожидают меня при выполнении служебного задания. Он, правда, не знает во всех деталях обстановку в Лемберге, но что касается положения польской интеллигенции, то, по его мнению, оно вряд ли существенно отличается от обстановки в Кракове.

Затем он рассказал мне о том, что сделали нацистские оккупанты с образованными поляками в Кракове, и не только в Кракове. Совершенно очевидно, сказал он, что имеется высочайшая директива о физическом уничтожении польской интеллигенции и эту директиву применяют повсюду. Правда, МИД не информировал его о том, что имеется подобная директива.

В Кракове, после того как «генерал-губернатор» приступил к своим обязанностям, произошло чрезвычайно неприятное событие. С тех пор ему, фон Вюлишу, постоянно приходится заниматься этой историей. После того как г-н Франк приступил к своим обязанностям, профессоров Краковского университета и других высших учебных заведений Кракова лично или через объявления в газетах пригласили на торжественное собрание по поводу якобы предстоявшего вскоре возобновления занятий в высших учебных заведениях. Поскольку польские ученые были чрезвычайно заинтересованы в открытии высших учебных заведений, зал Краковского университета оказался переполненным. Царила атмосфера напряженного ожидания. Потом, когда все входы и выходы были заняты эсэсовцами, в зале возникло некоторое беспокойство. Вместо ожидавшегося докладчика на трибуне появился эсэсовский офицер, который потребовал от присутствовавших соблюдать тишину и выстроиться парами в проходах зала между креслами. Затем колонны тронулись. У выхода из университета польские участники собрания были посажены в стоявшие на площади грузовики и доставлены в различные концлагеря, прежде всего в Заксенхаузен, а также в Освенцим. Многие из них там уже умерли. «Торжественное собрание» было организовано лишь для того, чтобы одним махом арестовать и ликвидировать большую часть живших в Кракове польских ученых.

С тех пор, продолжал свой рассказ посланник фон Вюлиш, он постоянно получает от министра иностранных дел в Берлине запросы зарубежных правительств, прежде всего нейтральных стран, таких, как Швеция или Швейцария. Эти правительства просят сообщить, куда исчезли польские ученые, и требуют освободить их. Среди этих ученых были известные, с мировым именем люди и даже лауреаты Нобелевской премии. В таких случаях ему, Вюлишу, не остается ничего иного, как обращаться к «генерал-губернатору» Франку. Тот чаще всего отвечает, что он «не располагает информацией» или что это «не входит в его компетенцию». Иногда Вюлишу сообщали, что разыскиваемые польские граждане умерли от «воспаления легких» или «сердечного приступа». Он, к сожалению, не знает ни одного случая, когда в результате его вмешательства кто-либо из польских ученых был выпущен на свободу.

Он рассказывает мне все это для того, сказал в заключение Вюлиш, чтобы я понял, что вряд ли можно найти в Кракове лояльно настроенного польского ученого с именем и тем более привлечь его к сотрудничеству с органами зарубежной пропаганды берлинского МИД. Что касается польских ученых во Львове, о судьбе которых ему ничего не известно, сказал Вюлиш, то он опасается, что там я столкнусь с такой же ситуацией, что и здесь.

Вюлиш распрощался со мной, пригласив зайти к нему на обратном пути из Львова и Киева в Берлин. Он произвел на меня впечатление впавшего в отчаяние человека, который не знает, что ему делать.

Львов под нацистским кнутом

От Кракова до Львова мы доехали без особых происшествий. Явившись в комендатуру, мы предъявили там свои документы. Мне был предоставлен номер в гостинице в центре города, а моих спутников разместили в находившемся неподалеку от гостиницы пансионе.

Вечером мы вместе поужинали в ресторане самой большой тогда городской гостиницы. У входа была прибита бросавшаяся в глаза вывеска с надписью «Только для служащих вермахта и командированных немцев из рейха». Вооруженные часовые в военной форме с подозрением осматривали каждого вновь прибывшего и проверяли солдатские книжки, командировочные предписания и удостоверения личности. Увидев мою дипломатическую форму, они встали передо мной навытяжку. Высматривая в зале свободный столик, я услышал, как один из солдат шепотом спросил своего соседа: «Что это еще за новый мундир?»

В конце концов нам предложили сесть за большой стол, где уже разместились несколько эсэсовцев и полевых жандармов. Посетителей этого ресторана кормили без талонов. Еда стоила недорого и была довольно хорошего качества. Пиво и крепкие алкогольные напитки, которые, судя по всему, пользовались у многочисленных посетителей большим спросом, здесь имелись, казалось, в избытке. В другом конце просторного зала поднялся переполох. До моих ушей долетела грубая брань офицера-эсэсовца, отчитывавшего официанта: «Как смеешь ты, польская свинья, заставлять немецкого офицера ждать!» Он ударил до смерти испуганного официанта по лицу и долго тряс перед его носом своим пистолетом. Затем, очевидно, вняв уговорам своих собутыльников, он успокоился и вновь взялся за бутылку.

На моем лице, видимо, было написано отвращение, вызванное грубым поведением оккупанта. Один из сидевших рядом с нами эсэсовцев обернулся ко мне со словами: «Ну, вы, похоже, только что прибыли из рейха и еще не знаете, что здесь происходит? С этим сбродом иначе нельзя, они должны знать, кто теперь здесь хозяин!»

Не дожидаясь ответа, он вновь повернулся к своим собутыльникам. Это происшествие не привлекло особого внимания других посетителей. Под воздействием обильных возлияний наши соседи по столу становились все более шумными. Они оживленно обсуждали «охоту на зайцев». Каждый хвастался собственными «результатами», а также «результатами» своей команды. Один из них заявил, что «подстрелил» 1250 штук за три последних дня, а другой мог похвалиться лишь тем, что он и его группа убили только около 690 штук.

Я был столь наивен, что не мог не выразить свое удивление столь ранним началом сезона охоты на зайцев. Тогда один из эсэсовцев упомянул в этой связи приказ рейхсфюрера эсэсовцев Гиммлера «освободить» захваченные советские области от евреев, заметив, что, видимо, потребуется еще некоторое время, чтобы достичь поставленной цели. Когда изо дня в день приходится расстреливать так много людей, в том числе женщин и детей, заявил он, ведь это действует на нервы – даже если речь идет о «расово неполноценных элементах». Но если это нужно для будущего «великого германского рейха», если этого требуют рейхсфюрер эсэсовцев и даже сам фюрер, то, стало быть, необходимо выполнить и такую грязную работу. Рассуждая подобным образом, они продолжали пить, снова и снова заказывая выпивку.

Сопровождавший меня сотрудник, лицо которого, как и у нашего шофера, побелело от ужаса, уже расплатился по счету и торопил меня покинуть ресторан, утверждая, что я через десять минут должен быть в комендатуре, – неужели я мог забыть об этом? Он явно опасался, что я вступлю в спор с пьяными организаторами массовых убийств в военной форме.

Затем мы собрались втроем в моем номере гостиницы, чтобы обсудить обстановку. Поскольку оба мои спутника тоже испытывали отвращение к подтвержденной самими убийцами политике истребления людей лишь потому, что они являлись евреями, между нами возникло некоторое взаимное доверие. Разумеется, я не мог сказать моим спутникам, что я коммунист. Но теперь я чувствовал себя гораздо более уверенно, чем в начале поездки этой небольшой группы, состав которой я ведь не мог подобрать сам. Я обратился к своим спутникам с просьбой внимательно присматриваться и прислушиваться к происходившему вокруг и ежедневно рассказывать мне о своих наблюдениях и содержании услышанного ими. Ведь тремя парами глаз и ушей можно увидеть и услышать намного больше, чем одной. Прежде всего для меня было очень важно вовремя узнать, если кто-либо начнет расспрашивать моих спутников обо мне.

Проходя по центральным улицам Львова, я поначалу обнаружил лишь немного следов военных действий. Сильнее пострадали некоторые предместья. Многие небольшие лавки были закрыты, их окна и двери забиты досками, чтобы в них не проникли грабители. Владельцев этих лавок – в большинстве своем еврейского происхождения – уже арестовали, и их, видимо, уже не было в живых. Мое внимание привлекла библиотека, двери и окна которой были разбиты. Во дворе, ворота которого были широко распахнуты, лежали горы выброшенных из окон книг, и среди них немало произведений польской и русской классической литературы, а также книг на украинском языке. В одной из куч я обнаружил объемистую книгу на русском языке о советской плановой экономике. Она содержала важные цифровые данные о развитии хозяйства Советского Союза. С этой книгой я еще не был знаком, и «противозаконно» присвоил ее. Несмотря на дождливую погоду, она была еще в хорошем состоянии. Содержавшиеся в книге убедительные цифры и факты еще более укрепили мою уверенность в том, что, несмотря на первоначальное поражение и большие потери, Советский Союз в конечном итоге одержит победу в навязанной ему войне. Между прочим, эта книга пережила войну. Я и сегодня использую ее в качестве источника, когда у меня возникает необходимость в сведениях по истории советской плановой экономики и сравнительных данных о развитии советской промышленности и сельского хозяйства.

Находясь во Львове, я часто вспоминал свои беседы с фон Вюлишем в Кракове. Он оказался прав, когда говорил, что положение польских ученых и других представителей интеллигенции во Львове ничем не отличается от того, что я видел в Кракове. Во Львове уже не было известных польских ученых, к которым я мог бы обратиться. Немногие из поляков, без которых пока нельзя было обойтись и которых поэтому еще не отправили в концлагерь, рассказывали мне ужасные вещи о том, как немецкие оккупационные власти арестовывали и увозили рано поутру их друзей. Эти люди бесследно исчезли, о них ничего более не слышно. Притом они не являлись ни коммунистами, ни участниками движения Сопротивления. Их арестовали и они исчезли, очевидно, лишь потому, что были поляками или евреями. Вряд ли кто-либо из жителей Львова мог себе представить, что ожидало их после прихода немцев.

Здесь мне, видимо, следует сделать небольшое пояснение. В отличие от сельских районов Львовщины, где преобладающее большинство населения составляли украинцы, в самом Львове проживали три многочисленные национальные группы – украинцы, поляки и евреи. Имелось и еще несколько более малочисленных групп населения. Среди них было и немецкое меньшинство.

Львов, который во время австрийского господства назывался Лембергом, был, насколько мне известно, единственным городом мира, где находились резиденции сразу трех католических епископов: архиепископа римско-католической церкви, членами которой было большинство поляков, архиепископа греческой католической церкви, с которой было связано большинство местного украинского населения, и архиепископа униатской армянской церкви.

Когда Львов входил в состав Польши, его интеллигенция состояла по большей части из поляков и евреев. Украинцы – порабощенное национальное меньшинство в Польше Пилсудского – подвергались различным гонениям; права их были ущемлены, особенно в области просвещения, школьного обучения. Среди рабочих, малоземельных крестьян и мелких ремесленников преобладали украинцы, а в торговле, банковском деле и в некоторых видах ремесла – евреи.

После воссоединения Львовщины с Украинской Советской Социалистической Республикой в 1939 году в структуре ее населения произошли некоторые изменения в сторону увеличения числа украинцев; особенно заметно это было среди работников административного аппарата. Из Киева во Львов прибыли специалисты промышленности, ученые, деятели искусств.

Когда в июне 1941 года Красной Армии пришлось на время оставить Львов, часть населения успела покинуть город. Среди оставшихся была и часть польской и еврейской интеллигенции. Этим объясняется тот факт, что после вступления во Львов германских нацистов там прошли регистрацию 150 тысяч евреев. Когда же наконец в июле 1944 года Красная Армия освободила Львов, их было уже меньше одной тысячи – остальные были убиты, умерли от эпидемий и голода.

Массовое физическое уничтожение оставшегося во Львове еврейского населения началось вскоре после оккупации города войсками нацистской Германии. Командиром одной из специальных воинских частей, занимавшихся убийством людей, был офицер по фамилии Оберлендер. Между прочим, после войны первый федеральный канцлер ФРГ Аденауэр возвел этого человека, на совести которого были бесчисленные массовые убийства людей, в ранг министра боннского правительства.

В то время в столице ФРГ находился и один из авторов нацистских расистских законов – Глобке. Во время кровавого господства нацистов эти расистские законы послужили им основанием для введения обязательного ношения «еврейской звезды»[13], на их основе осуществлялись преследование и уничтожение миллионов людей еврейского происхождения. Все это не помешало главе правительства христианскому демократу Аденауэру назначить в 1953 году Глобке статс-секретарем своего правительства.

Оберлендер играл заметную роль в уничтожении еврейского населения Львова и оставшейся там польской интеллигенции. Опубликованные после войны солидные исследования, документы и показания свидетелей неопровержимо доказывают, что Оберлендер «прославился» тем, что, будучи командиром батальона особого назначения «Нахтигаль», в дни с 30 июня по 7 июля 1941 года развернул массовое уничтожение людей. В течение первых шести дней оккупации германскими нацистами этого города убийцы из батальона особого назначения Оберлендера умертвили по приблизительным подсчетам 5 тысяч человек. Среди них находились 34 выдающихся представителя интеллигенции с мировым именем и бывший премьер-министр Польши. В течение этих дней и ночей «длинных ножей» были забиты до смерти, расстреляны, повешены, выброшены из окон или заживо зарыты в землю тысячи мужчин, юношей и девушек, женщин и младенцев, стариков и детей.

Потом бессистемные массовые убийства, проводимые Оберлендером и головорезами из его батальона особого назначения, были «упорядочены» и усовершенствованы служебными инстанциями нацистской Германии.

Для массового уничтожения евреев, коммунистов, поляков, вообще советских граждан в то время еще не существовало – кроме Освенцима – достаточно «производительных», так сказать, «фабричных учреждений» с газовыми камерами и крематориями. Несколько позднее в них уже ежедневно убивали и превращали в пепел тысячи мужчин, женщин и детей.

Германский фашизм с его «организаторским духом» и звериной натурой, со свойственным ему циничным отношением к людям довольно быстро решил данную проблему. Одержимые расизмом и антикоммунизмом фашистские оккупанты, эти представители «расы господ», поначалу не могли «производить» достаточно трупов путем простой «ручной работы», при помощи винтовок и автоматов. И вот одному из изобретательных нацистских убийц пришла в голову идея использовать для массового уничтожения людей в городах и селах Львовской и Киевской областей и в других местах грузовики, автофургоны, оборудовав их плотными дверьми и стенками. Эти автомашины до отказа набивались людьми, герметически закрывались и отправлялись прямо к свежевырытым общим могилам, где их уже ожидали «рабочие команды». Во время движения выхлопные газы направлялись не наружу, а внутрь автофургонов, и таким образом находящиеся там люди превращались в мертвецов.

Этот «груз», собственно, надо было сразу бы сбрасывать в могилы, если бы «экономически думающих» организаторов массовых убийств не останавливала мысль о том, что в таком случае в земле бесполезно пропали бы украшения из благородных металлов, кольца, золотые зубы, годная еще к употреблению одежда и другие вещи. Здесь действовало какое-то дьявольское единство национал-шовинизма, расизма и антикоммунизма, помноженное на кровожадность и неукротимое стремление к обогащению. И это вело к снижающей «производительность труда» приостановке процесса непрерывного «производства» трупов и их уничтожения. В обязанность «рабочих команд» входило не только сбрасывать в могилы трупы убитых выхлопными газами людей, но и снимать с них все, что имело хоть какую-нибудь ценность. И когда отведенный под общие могилы участок земли использовался полностью, «рабочая команда», которая почти целиком состояла из «мертвецов в отпуске», должна была вырыть последнюю могилу для себя. Но поскольку, естественно, многие из состава «рабочих команд» догадывались об уготованной им судьбе последнего звена в цепочке «производства» и ликвидации трупов, то случались побеги. Благодаря этим побегам после ликвидации господства фашистских убийц было немало свидетелей, поведавших миру о том, как хозяйничал фашистский сброд, величавший себя «расой господ», во временно оккупированных областях Советского Союза и Польши.

Хотелось бы попутно отметить, что так называемые «особые части» пытались делить свою добычу с нацистским германским государством. Такой дележ явно производился ими по принципу «себе вершки, тебе – корешки». Но это не устраивало фашистское правительство Германии. Гитлер и Гиммлер хотели, чтобы крупные доходы от убийств и разбоя целиком доставались нацистской партии и государственной казне. Некоторые главари отрядов убийц были обвинены в личном обогащении и отправлены в качестве наказания на фронт. Таким образом, «закон» и «порядок» были обеспечены.

Наряду с описанными выше газовыми камерами на колесах во время нашего пребывания во Львове и Киеве там каждодневно бесчинствовали упомянутые уже «охотники на зайцев» со своими примитивными средствами умерщвления людей и уничтожения трупов. Они окружали плотным кольцом небольшие городки и поселки, часть населения которых состояла из евреев. Затем объявлялся приказ всем жителям еврейской национальности, мужчинам, женщинам и детям, в назначенное время построиться рядами на рыночной площади или на одной из улиц. Те, кого после этого находили в жилищах, расстреливались на месте. Затем производился подсчет согнанных на сборный пункт людей. Имперское ведомство государственной безопасности, рейхсфюрер войск СС Гиммлер и лично фюрер требовали представления ежедневных отчетов о результатах массовых расправ и о полученной выручке. После того как заканчивались подсчеты, требовавшиеся для статистических отчетов и победных реляций в Берлин, построенные в колонны люди – иногда их было несколько десятков, иногда сотни и тысячи – перегонялись к вырытым в открытом поле общим могилам и расстреливались из автоматов на краю могил либо после того, как уже оказывались на их дне. Но перед расстрелом эти жертвы по изложенным выше «экономическим» причинам должны были сами раздеться и сдать на специально приготовленном месте последнее, что имелось с ними и на них, а это следовало рассортировать в строго установленном порядке.

В империалистическом фашистском «тысячелетнем рейхе» было в административном порядке, вплоть до деталей определено, как надлежит поступать с «высвободившимися» ценностями и одеждой, а также с оставшимся в квартирах убитых имуществом. Устанавливалась периодичность направления в центральное ведомство в Берлине отчетов о «заготовках» ставших таким образом бесхозными ценностей. В созданных позднее концлагерях для умерщвления людей «промышленным» способом эту процедуру еще более усовершенствовали. Во всем ведь был необходим «порядок». В пользовавшемся необычайно высокой репутацией империалистическом Немецком банке тоже хранились ящики и контейнеры с «заготовленными» таким способом золотыми украшениями и золотыми коронками и мостами. Банк, конечно, не занимался поношенной одеждой, домашней утварью и другими подобными вещами. Несколько таких контейнеров с «заготовленными» золотыми коронками и украшениями были обнаружены в хранилищах банка после освобождения Берлина Красной Армией. Фашистам явно не хватило времени для того, чтобы переплавить снятое с убитых золото в слитки.

О том, что ожидало евреев, оказывавшихся в руках «охотничьих команд», в те дни, когда я находился во Львове, уже стало известно в городе.

Когда мне удалось установить первые контакты с оставшимися еще во Львове представителями польской интеллигенции – это были главным образом врачи, – мне редко удавалось задавать им вопросы. Все они, напротив, засыпали меня вопросами о том, где их друзья, родственники и сослуживцы. По приказу немецких оккупационных властей, рассказывали поляки, те должны были в установленное время явиться на сборные пункты, и с тех пор их больше никто не видел. Других ранним утром увезли из дома, и они не вернулись, а на вопросы их родственников немецкие власти упорно не отвечают. Живы ли они? Все они – убеждали меня поляки – были весьма достойные люди, и они не являлись ни коммунистами, ни евреями.

Мне с большим трудом удалось получить у двух-трех польских врачей, которым разрешили заниматься частной практикой, поскольку их пока некем было заменить, записи с рассказом о том, что произошло с ними после вступления во Львов Красной Армии. Увидев мою фашистскую дипломатическую форму, они приняли меня за важную птицу и явно опасались каких-либо осложнений для себя в случае отказа выполнить мое требование. Кроме того, я дал им понять, что мне нужна объективная картина. Таким путем я получил от каждого из них по одной-две страницы машинописного текста с таким описанием событий, которое фашистская пропаганда при всем желании использовать никак не могла. Я также получил довольно скудную информацию от священника, который писал, что после прихода во Львов немецких войск у него появилось много забот. Один польский историк-искусствовед после моей долгой беседы с ним передал мне записи, содержание которых, вне всякого сомнения, было совершенно непригодно для г-на Кизингера и его отдела в нацистском министерстве иностранных дел в Берлине. При этом поляк заметил, что он великолепно ладил с коллегой из Киева, который в течение некоторого времени здесь работал. А его лучший сотрудник, еврей по национальности, который около недели тому назад явился по приказу в немецкую комендатуру на регистрацию, с тех пор бесследно исчез. Грязный пасквиль, полученный мной от закоренелого антикоммуниста, я сразу же уничтожил. Избавляться от других раздобытых материалов надобности не было, поскольку для нацистской пропаганды они совсем не годились.

Киев. Гитлер объявляет об «окончательной победе»

К продолжению нашей поездки, к переезду изо Львова в Киев мы готовились со смешанным чувством. Когда я снимался с учета во львовской военной комендатуре, мне пришлось выписать специальное командировочное предписание для проезда в Киев, который тогда входил в прифронтовую полосу, куда из тыла пропускали лишь лиц, имевших особо важные задания. Поскольку между Львовом и Киевом местами действовали партизаны, мне было предложено добираться до Киева на нашей легковой машине по шоссейной дороге, которая считалась относительно безопасной. В комендатуре мне также выдали талоны на получение необходимого горючего, а также сообщили адрес квартирного бюро в Киеве, при посредстве которого я мог получить номер в гостинице или жилье на частной квартире.

«Будьте осторожны, особенно если придется останавливаться на дороге и выходить из машины!» – предупредил меня дежурный офицер во львовской комендатуре, когда, поблагодарив его за содействие, я прощался с ним. «По официальным данным, – сказал он, – в районе этого шоссе в настоящее время нет партизан. Но это данные на сегодняшний вечер, а завтра все может измениться».

Не желая тревожить своих спутников, я не стал рассказывать им о такой оценке реального положения дел. Однако когда нам приходилось останавливаться в пути, я учитывал это предупреждение. Вначале мои провожатые не понимали, почему я устраивал остановки в открытом поле, в стороне от леса и жилья. Я, конечно, с большой симпатией относился к партизанам и их деятельности. Тем не менее в данной конкретной ситуации, облаченный в фашистский дипломатический мундир, я не испытывал желания познакомиться с ними поближе. Убедительно разъяснить им, кем я являлся на самом деле и что в таком виде и в эту пору делал здесь у них на Украине, – было бы явно выше моих скромных способностей. А поскольку меня назначили «начальником экспедиции», в моей власти было решать – без каких-либо объяснений и обоснований, – где нам следовало располагаться на отдых, а где – нет. Наш путь пролегал через районы Украины, где имелось немало небольших лесных массивов и зарослей кустарника; там я требовал от водителя, чтобы он ехал быстрее.

Одну из первых остановок на отдых мы сделали на широкой, хорошо просматриваемой равнине, на краю которой виднелись развалины дотла сгоревшего села. В пустынном поле стояло несколько разбитых и сожженных танков. Мой водитель попросил разрешения остановиться, чтобы как следует рассмотреть советские танки. Но на первом же из разбитых до основания танков мы увидели белый крест германского вермахта. Тот же опознавательный знак красовался и на других беспорядочно разбросанных по полю искореженных остовах танков. Наш знавший толк в этих вещах водитель с удивлением констатировал, что русский «Иван», несомненно, умеет стрелять. Нам пришлось еще ехать и ехать, прежде чем нашему водителю удалось увидеть разбитые советские танки.

Квартирьер в киевской военной комендатуре, куда мы сразу же направились по прибытии в столицу Украины, не мог или не хотел предоставить нам места в гостинице. Вместо этого мы получили ордер на жилье в частной квартире в довольно новом доме, расположенном в предместье Киева на западном берегу Днепра. Таким образом, мы удобно разместились в квартире киевлянина, который по первому требованию комендатуры был обязан предоставлять для ее нужд две из трех комнат своей квартиры.

Поскольку у нас имелось свое продовольствие и даже немного спиртного, нам не потребовалось сразу же выходить из дома, который, кстати сказать, охранялся часовым. На улице уже стемнело; то там, то здесь раздавались выстрелы. Все это, конечно, не располагало к прогулке. Из висевшего в одной из комнат громкоговорителя, подключенного к сети местной трансляции, постоянно слышалась маршевая музыка, прерывавшаяся сообщениями о «фантастических победах» нацистских армий. Затем мне пришлось выдержать самое трудное испытание – прослушать от начала до конца длинную речь «фюрера и рейхсканцлера» Адольфа Гитлера. Мне нельзя было вызывать у своих спутников каких-либо подозрений своим поведением; к тому же они явно рассчитывали, что эта речь фюрера позволит им определить, когда же наконец можно рассчитывать на победоносное окончание войны с Советским Союзом.

Это было 3 октября 1941 года. В середине сентября Красной Армии пришлось оставить Киев. И как раз в тот вечер, когда я прибыл в Киев, ослепленные захватом советских территорий и другими успехами Гитлер и его генералы объявили о своей окончательной победе над Советским Союзом. «Лишь сегодня я могу сказать об этом (о том, что Советский Союз якобы грозил уничтожить Германию. – Авт.), ибо я могу сегодня заявить, что противник уже сломлен и никогда не сможет подняться вновь!»

Должен признаться, что упомянутое заявление об «окончательной победе» над Советским Союзом многие дни не давало мне покоя. Но оно не смогло поколебать моего твердого убеждения в том, что эта война была для Германии самоубийством и что она неминуемо приведет к уничтожению кровавого, преступного нацистского режима.

Тогда я, конечно, не представлял себе, как долго будет длиться эта ужасная война. Но я располагал некоторыми сведениями о расчетах Гитлера и нацистского генерального штаба германского вермахта. Со времени нападения на Советский Союз прошло уже более трех месяцев. В соответствии с известным мне вариантом «блицкрига» по плану «Барбаросса» через три месяца после дня «X» войска нацистской германской армии должны были находиться уже на Урале. Но ни одной из главных целей не удалось достигнуть. До зимы оставалось всего несколько недель, а для большинства наступавших нацистских дивизий не было предусмотрено ни зимнего обмундирования, ни соответствующего оснащения. Об этом я узнал еще до своего выезда во Львов и Киев. Человек, подтвердивший мне вышесказанное в Берлине, усматривал в этом доказательство того, что Советский Союз будет разбит еще до наступления зимы. Но не строил ли еще Наполеон свои расчеты на том, что ему и его армиям удастся укрыться от суровой русской зимы в теплых московских квартирах? Тень императора Наполеона как бы вставала передо мной, когда я раздумывал о сумасбродном намерении преступного нацистского режима молниеносным ударом уничтожить первое социалистическое государство мира – могучий Советский Союз.

Больше всего я опасался внезапных первых ударов агрессора, в руках которого были сосредоточены материальные ресурсы большей части Европы против не ожидавшего такого нападения Советского Союза. И хотя эти сильные удары привели СССР к тяжелым потерям, Советский Союз выстоял. Агрессор выиграл ряд сражений, временно оккупировал важные области страны, но так и не смог достичь своих главных целей. О «блицкриге» уже не могло быть и речи. Потери самого агрессора оказались в несколько раз большими, чем он рассчитывал. После первой военной зимы, думалось мне, Гитлер уже не отважится заявлять об уничтожении Советского Союза.

«Выпьем за нашу победу», – сказал один из моих спутников, выслушав заявление Гитлера о том, что Советский Союз уже сломлен и никогда не сможет подняться вновь. «Давайте выпьем за то, чтобы восторжествовала справедливость!» – ответил я, и мы чокнулись. Он выпил за свою победу, а я – за свою, за победу Советского Союза, за победу социализма.

В оккупированном Киеве. Мои первые впечатления

Прежде чем пытаться установить связь с представителями киевской интеллигенции, я считал необходимым посоветоваться с майором Кохом. Как мне рассказывали в Берлине, здесь он активно занимался выявлением врагов Советской власти и их привлечением к сотрудничеству. Его целью была подготовка к созданию при их содействии зависимого от гитлеровской Германии вассального украинского государства. Правда, фюрер еще не принял окончательного решения о том, следовало ли вообще брать курс на создание сепаратистского украинского государства, хотя и зависимого от нацистской Германии. Судя по всему, предпочтение все же отдавалось тому, чтобы присоединить богатства Украины к «великому германскому рейху» другим путем. И прежде чем начинать какие-либо разговоры, мне было важно знать, что за игра шла дома. Иначе я мог оказаться в весьма затруднительном положении. Но, как мне сообщили в комендатуре, майор Кох выехал из Киева и вернется лишь через несколько дней.

Таким образом, мне не оставалось ничего иного, как ожидать возвращения Коха. Эти дни я использовал на то, чтобы поближе ознакомиться – разумеется, в дневное время! – с обстановкой в Киеве после его недавнего захвата германскими фашистами. Крещатик – старинный красивейший торговый центр города – превратился в груду развалин. В комендатуре мне рассказали кое-что о минах с дистанционным взрывным устройством, от взрывов которых взлетали на воздух немецкие военные штабы и другие центральные учреждения оккупантов. В то же время многие окраинные кварталы города уцелели. Но никто не знает, сказали мне в комендатуре, где еще заложены в Киеве взрывные устройства, дожидавшиеся, так сказать, своего часа. Необходимо, следовательно, всегда быть начеку. Несмотря на самые тщательные предупредительные меры, на воздух то и дело взлетают здания, где разместились немецкие учреждения. На мой вопрос, разве кроме комендатуры и некоторых других центральных военных объектов в Киеве есть еще какие-нибудь немецкие учреждения, дежурный офицер комендатуры посоветовал мне обратить внимание на множество указателей на главных перекрестках города. Тогда, сказал он, мне все станет ясно.

И действительно, всего лишь через несколько недель после военной оккупации Киева здесь уже успели разместиться не только обычные воинские службы, но и учреждения фашистской партии, а также представительства, пожалуй, большинства крупных германских концернов – от «Фарбениндустри» до концернов Круппа и Сименса, наживавшихся на производстве вооружений и на войне. Теперь на Украине они с жадностью набросились на богатую добычу, прежде всего на построенные в первые пятилетки новые промышленные предприятия, на уголь, руду и другие месторождения сырья. Еще в Берлине я слышал о том, что уполномоченные крупных концернов, так сказать, сидели на чемоданах, дожидаясь своего часа. Они должны были двигаться на восток сразу же вслед за наступавшими нацистскими полчищами, захватывать рудники и угольные шахты, металлургические и сталелитейные заводы, другие промышленные предприятия, чтобы получать сверхприбыли и использовать их для осуществления планов фашистского германского империализма, стремившегося к мировому господству. А о деятельности уполномоченных «Имперского земельного сословия» и говорить не приходится. Им было поручено прибрать к рукам сельскохозяйственные богатства Украины для удовлетворения аппетитов военной экономики фашистской Германии. Здесь, в Киеве, я впервые увидел собственными глазами, как капиталистические мародеры и вдохновители нацистской агрессии буквально шли по пятам за наступавшими войсками. Ведь война должна была окупаться и как можно скорее оборачиваться прибылью. Министр пропаганды Геббельс сказал тогда, что германский крупный капитал стремится наконец «вволю набраться сил за счет других». И прежде всего – на Украине.

Как мы знаем, сидевшие в Берлине и еще кое-где на чемоданах военные, политические, экономические и другие «оперативные штабы» для Москвы и Ленинграда, Урала и Кавказа так и остались не у дел. Они напрасно ждали момента, когда смогут приступать к действиям. Не знаю, в какое время они были расформированы. Во всяком случае, в начале октября 1941 года они все еще существовали – и не только в Киеве, предвкушая, как, обретя полную власть, они используют все возможности для безудержного грабежа и обогащения.

Осматривая Киев, я побывал на берегах Днепра. Там я увидел лежавшие в воде пролеты разрушенного большого моста. Рядом с развалинами, в каких-нибудь 100 метрах вниз по течению, действовал временный понтонный мост. Я приказал водителю перебраться на восточный берег Днепра. Но у самого моста нас остановил стоявший на посту часовой. Причиной остановки явилась длинная колонна советских военнопленных. Их как раз гнали по понтонному мосту к центру города. Их истощенный, измученный вид говорил о том, что они находились в пути уже многие дни и были голодны.

Нам пришлось ждать около двух часов, пока переправа колонны военнопленных через реку не закончилась. Их гнали через Киев, чтобы создать у населения города впечатление, что Советский Союз уже проиграл войну. Время от времени раздавались выстрелы, но я не знал, что они означали. И лишь когда мы на обратном пути в центр города догнали колонну военнопленных, я понял, что там происходило. На разделенной зеленой полосой улице с двусторонним движением, по которой только что прошла колонна военнопленных, лежали десятки расстрелянных советских солдат. Они имели несчастье оказаться в плену у германских фашистов. Сопровождавшие их охранники расстреливали из автоматов каждого, кто, ослабев, не мог идти дальше. Я видел, как охранники подходили к ним сзади, убивали их и шли дальше, даже не удостоив свои жертвы взглядом.

О только что увиденном мною я завел разговор с дежурным офицером комендатуры, где мне требовалось кое-что сделать. Он показался мне человеком объективным. Я спросил его, всегда ли расстреливают пленных, прогоняя их колонны через Киев? И разве мы отменили Женевскую конвенцию об обращении с военнопленными? Ведь это может обернуться против нас. В этой войне, ответил он, ему уже пришлось забыть, что существует Женевская конвенция. Ведь фюрер и верховное командование вермахта провозгласили иные принципы. А у комендатуры из-за этого неприятности. При прохождении через Киев каждой колонны военнопленных – а через город почти ежедневно прогоняют несколько колонн – комендатура должна организовывать грузовики, на которые грузят трупы военнопленных, расстрелянных при прохождении колонн. Иногда о том, что через город прошла колонна военнопленных, комендатуре становится известно лишь задним числом. И тогда случается, что трупы – а их всегда насчитываются десятки – часами лежат на улицах. Как это влияет на оставшихся в Киеве жителей, чьи сыновья, мужья или отцы могут оказаться среди убитых, можно легко себе представить. У комендатуры – всегда неприятности. Как все это отвратительно!

Рассказ Коха о кровавой расправе в Киеве

Когда я через несколько дней вновь стал разыскивать Коха, мне сказали, что он вернулся в Киев и готов встретиться со мной. Я вручил ему рекомендательное письмо МИД с просьбой оказать мне содействие в выполнении моей миссии. Я также передал ему письмо Баума из ведомства Розенберга, сказав при этом, что когда я по семейным обстоятельствам бывал в Бреслау, то наведывался в Институт Восточной Европы, которым руководил профессор Кох, тогда еще штатский человек. В институте меня интересовали библиотека и научные публикации. Теперь я весьма рад лично познакомиться с выдающимся знатоком Восточной Европы, хотя это происходит и при несколько необычных обстоятельствах. Тут я как бы между прочим заметил, что мне пришлось 6 лет проработать в Варшаве и 2 года – в Москве. Назвал и некоторые фамилии, которые он должен был хорошо знать. И мне удалось побудить его отбросить сдержанность и подозрительность, с которыми он поначалу принял меня. Он стал обращаться со мной как с одним из принадлежавших к его кругу специалистов по Восточной Европе, работавших на германский империализм и преследовавших при этом также собственные цели.

Должен пояснить, что в тогдашней Германии имелась лишь сравнительно небольшая группа людей, которых можно было считать экспертами по Восточной Европе. Они хорошо знали друг друга, следили, хотя и не всегда с одинаковой благожелательностью и одобрением, но, во всяком случае, с интересом за всеми относящимися к этой области публикациями. Дав понять, что я, так сказать, принадлежу к младшему поколению этого избранного круга, я приобрел в глазах майора, то бишь профессора Коха, репутацию человека, близкого его помыслам и устремлениям.

После того как мы обменялись новостями о некоторых наших общих знакомых, я рассказал ему о поручении, с которым меня направил в Киев Кизингер из МИД. При этом я как бы невзначай упомянул, что такое поручение явилось для меня совершенно неожиданным. Возникшее у меня представление, сказал я, что мне придется столкнуться с огромными, может быть даже непреодолимыми, трудностями, еще больше усилилось впечатлениями от увиденного во Львове и особенно здесь, в Киеве. И я рассказал ему кое-что о том, что узнал в Кракове и во Львове об обращении с поляками и евреями, а также о том, что увидел собственными глазами в Киеве. Из всего этого, заметил я, можно сделать вывод, что мы, немцы, не заинтересованы более в привлечении на свою сторону населения завоеванных и оккупированных областей. Разве, например, поступают так с военнопленными? К сожалению, у нас так поступают, ответил Кох, а бывают вещи и похуже. Он, Кох, пытается кое-что изменить, однако напрасно.

Затем он коснулся трудностей, с которыми столкнулся в поисках квалифицированных людей для создания «украинского государства», разумеется, под господством Германии. Для него было еще сравнительно легко разыскать, используя свои старые связи, врагов коммунистов и националистов для создания украинских отрядов военного или полицейского характера. Но когда он начал формировать, обмундировывать и вооружать первые группы таких людей, их у него забрали эсэсовцы для своих целей. Тех украинцев, кто отказывался служить в эсэсовских частях, участвовать в «охотничьих командах» и в тому подобных действиях против партизан, в уничтожении еврейского населения, эсэсовцы сразу же расстреливали. «Никто из моих украинских друзей и знакомых, – рассказывал Кох, – не принимает всерьез мои заверения, что я ничего не знал. И если это будет продолжаться, то скоро ни одна собака не притронется к куску хлеба в моей руке».

Затем он спросил меня: «Слышали ли вы, господин Кегель, как здесь, в Киеве, был решен «еврейский» вопрос?» Я ответил, что кое-что мне уже приходилось слышать об этом, однако подробностей не знаю. Тогда он с раздражением сказал: «Я расскажу вам о том, что здесь произошло, слушайте же!» И нарисовал мне потрясающую своей холодной рассудочностью картину происшедшего. Я слушал его с бессильным гневом, запомнив этот ужасный рассказ на всю жизнь.

– 19 сентября, – начал профессор Кох, – германские войска вступили в Киев. Я с несколькими своими людьми следовал непосредственно за боевыми частями. В первые дни здесь все выглядело почти нормально. Оставшиеся в городе перепуганные жители стали постепенно выходить на улицы. Оккупация города, конечно, была связана с неприятностями для населения. Крайние формы приобрела охота на коммунистов, приводя людей в ужас. И наконец, была проведена операция, которую я раньше счел бы просто невозможной. Тут мне пришлось насмотреться всякого.

Это произошло несколько дней спустя после того, как взлетел на воздух занятый нашими военными отель на великолепной главной улице Киева, где были размещены наши центральные учреждения. В результате этого взрыва, а также во время тушения пожара в ходе спасательных работ, говорят, погибло около 200 человек. Было ли это делом рук партизан, как утверждают здесь, или результатом взрыва бомбы, заложенной еще до ухода Красной Армии, или, наконец, причиной явился просто взрыв газа вследствие чьей-то небрежности, сказать не могу.

Через несколько дней после этого взрыва – а на Крещатике произошло еще несколько взрывов и пожаров – повсюду на улицах города появились объявления с приказом всем жителям еврейского происхождения явиться в установленный день к определенному месту в восемь часов утра. Им следовало взять с собой лишь самое необходимое. А тем, кто не явится, грозил расстрел.

В тот день на сборный пункт для «переселения» пришли десятки тысяч людей. Среди них почти не было молодежи. Ее либо уже призвали ранее на военную службу, либо она ушла из города с Красной Армией или эвакуировалась вместе со своими предприятиями. Большинство составляли старики и женщины с детьми. Среди собравшихся находились даже больные и совсем слабые люди, которых привезли сюда на колясках. Поскольку здесь было много людей, состоявших в так называемых смешанных браках, вместе с женщинами-еврейками пришли их украинские или русские мужья, а мужчин-евреев сопровождали их украинские или русские жены. Они хотели разделить со своими близкими судьбу «переселенцев».

Я видел своими глазами эти состоявшие из десятков тысяч людей колонны, – продолжал майор Кох. – Клянусь вам, даже я не знал, куда лежал путь «переселенцев». Я думал, что для них где-то был подготовлен концлагерь или что-либо подобное. И хотя колонны «переселенцев» сопровождали вооруженные до зубов эсэсовцы, которые при любой попытке к бегству сразу же открывали огонь, я все еще не мог понять, что же здесь, собственно, происходило.

И вот я уже потерял из виду казавшиеся мне бесконечными колонны. В тот же день поздно вечером ко мне зашел знакомый украинец. Он был врагом большевиков и советского строя, и я считал, что могу твердо рассчитывать на его сотрудничество. Он пребывал в крайней растерянности и просил, чтобы я помог ему: один из его братьев оказался среди «переселенцев». Мой украинский знакомый не смог уговорить брата, который был женат на еврейке, но, как и он, враждебно относился к Советской власти, не идти вместе с женой к назначенному месту сбора «переселенцев». Из-за этого между ними даже произошла размолвка, они поссорились. Но теперь, когда он знает, что все эти «переселенцы» должны быть убиты – резня уже идет вовсю, – я должен помочь ему спасти его брата, ведь он действительно не еврей и не коммунист.

Прежде всего, – продолжал Кох, – я попытался успокоить своего знакомого, а затем направился в комендатуру. Там мне сказали, что мои сведения, пожалуй, соответствуют действительности. Но комендатура не имеет никакого отношения к этому делу, которое входит исключительно в компетенцию имперского главного управления безопасности и его органов в оккупированных областях. И заполучить обратно людей из этих колонн «переселенцев» просто невозможно. Согласно сведениям, которыми располагала комендатура, операция должна быть закончена не позднее, чем через день-два. «Переселению» подлежало, по приблизительному подсчету, более 30 тысяч человек.

Из того, что мне удалось разузнать самому, и из рассказа знакомого офицера вермахта, направленного комендатурой, чтобы подтвердить, что «операцию» осуществили по всем правилам, выяснилась следующая картина.

Местом, куда была направлена колонна «переселенцев», являлась разветвленная сеть противотанковых рвов, которая вместе с естественными глубокими канавами и оврагами образовывала оборонительную систему Киева. Там был выбран и оцеплен большой участок местности. Поскольку для охраны и расстрела согнанных людей специальных отрядов службы безопасности не хватило, для оцепления использовали и несколько рот эсэсовцев.

Сначала «переселенцы» проходили вдоль ряда столов, где они должны были сдать документы и находившиеся при них вещи, прежде всего – ценности. Затем их гнали к другому ряду столов, где они раздевались и сдавали одежду. После этого они, раздетые донага, должны были выстроиться группами вдоль самого края противотанковых рвов. И тогда их расстреливали сзади из автоматов. Многие женщины несли на руках младенцев или вели за руку детей постарше. Раздавались пулеметные очереди, и все они падали в противотанковые рвы или овраги.

А если кто-нибудь в ямах еще шевелился, то вновь гремели выстрелы. После того как в противотанковом рву или в овраге оказывалось два-три слоя трупов, края этих могил частично взрывались и убитые засыпались слоем земли. Затем все начиналось снова, и так до тех пор, пока общая могила не была заполнена доверху. При этом, конечно, происходили ужасные сцены, поскольку многим лишь на месте казни становилось понятно, что их ожидало.

Вся эта «операция» потребовала больше времени, чем предполагалось вначале. Для того чтобы убить таким путем примерно 33 тысячи человек, понадобилось двое суток.

Брата своего знакомого украинца, говорил майор Кох, он, к сожалению, так и не смог разыскать. У некоторых молодых эсэсовцев, участвовавших в этой страшной экзекуции, помутился разум – они не выдержали такого истребления людей. Их пришлось поместить в психиатрическую больницу.

В дополнение к вышеизложенному хочу заметить, что в ряде опубликованных после войны книг и мемуаров, в которых рассказывается об этом массовом убийстве на окраине Киева (Бабий Яр) и делаются ссылки на документы нацистских властей, не говорится о том, что для охраны там привлекались отряды эсэсовцев. Не говорится и о том, что некоторые из молодых эсэсовцев лишились рассудка. Из этих публикаций можно узнать лишь о том, что некоторые из убийц испытывали «недомогание» и их на месте «лечили» (водкой. – Авт.). В расстреле же участвовали главным образом служащие отрядов особого назначения 4-й оперативной группы охранной полиции и сотрудники службы безопасности.

Учитывая сложившуюся обстановку, сказал майор Кох, я должен понять, что он, к сожалению, вряд ли сможет теперь помочь чем-либо в выполнении возложенной на меня задачи привлечь несколько украинских интеллигентов для ведения антисоветской пропаганды в пользу Германии. Тем более что, как я ему говорил, речь идет о людях, которые должны пользоваться авторитетом и известностью. Он, конечно, даст мне один или два адреса. Но вряд ли я могу надеяться, что из этого выйдет толк.

По одному из адресов, к пожилому художнику, который почему-то враждебно относился к Советской власти, я направил сопровождавшего меня сотрудника. Он вернулся с листом бумаги, содержавшим совершенно непригодную для целей министерства иностранных дел грубую брань на коммунистов и на Советскую власть. Неоднократные попытки разыскать кого-либо по второму адресу результатов не дали. Этого оказалось достаточно, чтобы понять нецелесообразность моего дальнейшего пребывания в Киеве. У меня были вполне убедительные доводы, чтобы поскорее вернуться в Берлин, так и не выполнив порученного мне задания. В этой связи я очень надеялся, что за время моего отсутствия Ильзе Штёбе удалось вновь установить надежную связь с Центром; некоторые факты из моего отчета о поездке, несомненно, представили бы для него интерес.

И вот мы отправились в обратный путь. Во Львове мы провели лишь одну ночь. В Кракове, напротив, я пробыл два дня, так как должен был выполнить свое обещание посланнику фон Вюлишу и рассказать ему кое-что о своих впечатлениях, полученных во Львове и в Киеве. Мы просидели с ним до раннего утра. В Кракове у него явно не было никого, кому бы он мог излить свою душу. И когда я закончил свой рассказ, он не скрывал своей глубокой тревоги за возможный исход этой войны, за будущее Германии.

Прощаясь, он настоятельно просил меня обязательно заглянуть к нему, если мне вновь случится приехать в Краков. Такого случая, однако, более не представилось.

Кажется, в конце 1942 – начале 1943 года в МИД я узнал о том, что посланник фон Вюлиш скончался в Берлине после вскрытия фурункула в полости носа. Вскоре после этого умер и бывший посол в Варшаве фон Мольтке, который после Варшавы стал послом в Мадриде. Он умер якобы от аппендицита. Я уже писал о весьма странных обстоятельствах его смерти. В конце 1942 года в Берлине от руки нацистского палача погиб фон Шелиа – он был повешен. Убежден, хотя у меня и нет доказательств, что между смертями трех главных руководителей бывшего германского посольства в Варшаве – фон Мольтке, фон Шелиа и фон Вюлиша (все они ушли из жизни в конце 1942 – начале 1943 года) существует взаимосвязь.

«Окончательное решение»

Возвратившись в Берлин, я прежде всего условился с Ильзой Штёбе о встрече. Была середина октября 1941 года. Заканчивался четвертый месяц «восточной кампании» – задуманного нацистской Германией «блицкрига» против Советского Союза. Что касается установления связи с Центром, то Ильза Штёбе не могла сообщить мне пока ничего утешительного.

Затем я принялся за подготовку отчета Кизингеру о результатах моей поездки. Этот отчет я хотел сделать по возможности устно, передав ему лишь некоторые непригодные для нацистской пропаганды записи, сделанные во Львове и в Киеве. Докладывая Кизингеру об увиденном и услышанном мной, я старался говорить тоном человека, раздосадованного тем, что непредвиденные обстоятельства помешали ему выполнить порученное задание так, как ожидало от него начальство. Это представлялось мне единственно возможным способом описать, с использованием ставших мне известными подробностей, ужасные преступления, совершенные и каждодневно совершаемые от имени Германии и по поручению ее нацистских заправил в Польше, на Украине, а также, конечно, и в других местах. Я хотел, чтобы у господ из берлинского министерства иностранных дел не оставалось никаких сомнений в том, что они работали на шайку убийц, на клику преступников. Я решил и, пожалуй, не без оснований, что гестаповцам будет совсем не просто обвинить меня в «подрыве военной мощи», или в «разглашении военной тайны», или в «гнусной пропаганде», направленной против «третьей империи». Ведь я всего лишь отчитывался перед руководством своего учреждения, учреждения именно этой самой «третьей империи», правдиво докладывая о результатах своей служебной поездки. А это входило в мои служебные обязанности.

Я, разумеется, не назвал тех, кто информировал меня в ходе поездки. Докладывая информацию из Кракова, которая этим сотрудникам МИД должна была быть известна, поскольку министерство иностранных дел имело в Кракове своего представителя, я сослался на «абсолютно надежный источник». Сообщая информацию о Львове и Киеве, я сказал, что получил ее от офицеров вермахта, с которыми имел беседы, поскольку они должны были вывести меня на заслуживавших доверия польских и украинских интеллигентов, работавших в их учреждениях. Следует отметить, что у меня и не спрашивали, от кого именно я получил сведения, о которых докладывал в МИД. Я понял, что я, так сказать, балансировал на канате без сетки. Но молчать об ужасах, происходивших в Кракове, Львове и Киеве, я не мог. Нельзя было допускать, чтобы кто-либо из руководящих чиновников нацистского министерства иностранных дел мог позднее оправдываться тем, что он-де не знал ничего конкретного о политике массовых убийств и геноцида, которую помогал осуществлять.

Кизингер выслушал мой доклад молча, не задавая каких-либо вопросов. Время от времени он что-то записывал в блокнот. Когда я в заключение выразил сожаление, что не смог в сложившейся обстановке выполнить порученное мне задание так, как он, видимо, ожидал, он ответил, что тут уж действительно ничего не поделаешь. Письменного отчета он от меня не потребовал. Затем он отпустил меня, заметив, что я могу взять двухдневный отпуск, чтобы отдохнуть после утомительной командировки, а затем вновь приступить к своей работе в отделе информации.

С одной стороны, я вздохнул с облегчением, с другой – настороженно ждал, какой резонанс вызовет этот отчет, который, возможно, был не первым отчетом подобного рода.

Когда через два дня я вышел на работу, меня ожидало уведомление, что помощник статс-секретаря Вёрман и еще один из руководящих чиновников МИД просят меня доложить им о результатах поездки. Я должен был явиться в 15.00 того же дня в приемную помощника статс-секретаря.

Когда я пришел в приемную, меня сразу же пригласили в кабинет Вёрмана. Будучи уверенным, что среди присутствовавших находились высокопоставленные функционеры нацистской партии, я, щелкнув каблуками, по всем правилам приветствовал их возгласом «Хайль Гитлер!». Я должен был рассказать присутствовавшим господам неприкрашенную правду, не подвергая себя при этом опасности. Из 10–12 присутствовавших я знал помощника статс-секретаря, министериальдиректора Виля, который руководил отделом торговой политики МИД, посла Риттера, в состав выезжавшей в Москву торговой делегации которого я когда-то входил, Кизингера, которому я, несомненно, был обязан своим выступлением в столь избранном кругу, и, наконец, моего бывшего непосредственного начальника в германском посольстве в Варшаве, тогдашнего советника посольства Крюммера, ставшего теперь посланником.

Он был последним руководителем земельной группы «Польша», входившей в состав зарубежной парторганизации НСДАП, а теперь занимал неясный для меня руководящий пост в германском отделе МИД.

Помощник статс-секретаря кратко представил меня присутствовавшим и попросил затем приступить к сообщению о впечатлениях и наблюдениях, сделанных в ходе поездки в Краков, Лемберг и Киев. Кое-что об этом ему уже рассказал Кизингер, заметил он, и он полагает, что мое сообщение представит интерес для всех присутствующих.

Рассказывая о Кракове, я увидел, что мои слушатели уже вполне были в курсе. Когда я излагал события во Львове, мне стало ясно, что мои слушатели кое-чего еще не знали. Описывая, что произошло всего лишь несколько недель тому назад в Киеве, я обнаружил, что некоторые из присутствовавших были смущены. Ведь передо мной находились люди, в повседневные обязанности которых входило представлять и разъяснять за рубежом все действия нацистского режима и пытаться оправдать его военные преступления.

В заключение своего выступления я заметил, что ввиду политической остроты описанных мною событий я не делал записей. Поэтому, сказал я, прошу не требовать от меня письменного отчета. А если он все же нужен, то я просил бы дать мне соответствующее официальное поручение.

Помощник статс-секретаря заявил, что не считает необходимым предоставление письменного отчета. Из этого он и будет исходить в дальнейшем, а потому просит меня принять к сведению, что обсуждавшиеся здесь вопросы следует хранить в строжайшей тайне. Если присутствующие здесь господа не имеют вопросов к докладчику, то я свободен. Вопросов не было.

На следующее утро мне позвонил посланник Крюммер, который попросил меня как можно скорее явиться к нему. Когда я пришел в германский отдел, он сразу же принял меня, сказав, что хотел бы обсудить со мной кое-какие вопросы. Перейдя к делу, он просил меня хранить в строжайшем секрете то, что я узнал во время своей служебной поездки в Киев. В противном случае, подчеркнул он, мне грозят весьма неприятные последствия. То, что я узнал в Лемберге и в Киеве, несомненно, может произвести на человека большое эмоциональное впечатление. Но мне надо помнить, что речь идет об «окончательном решении не поддававшихся ранее решению проблем» и обычные до последнего времени моральные нормы не должны быть помехой этому. Он считает, что мне совершенно необходимо забыть о некоторых событиях, о которых я узнал в Лемберге и в Киеве.

Это прозвучало как явная угроза. Я ответил Крюммеру, что хорошо понимаю всю взрывоопасность подобных вещей, но не счел возможным уклониться от выполнения данного мне поручения и прежде всего от того, чтобы доложить руководству по всей форме о результатах моей служебной командировки. И никто не должен сомневаться, что я помню о своем долге не разглашать служебную тайну.

«Ну, тогда все в порядке. Хайль Гетлер!» Сказав это, Крюммер отпустил меня с миром. Это была моя последняя встреча с ним. И, конечно, я был чрезвычайно удивлен, когда спустя несколько лет – в конце 1945 или в начале 1946 года – в редакцию газеты «Берлинер цайтунг», в которой я тогда часто публиковался, на мое имя пришло длинное письмо из английского лагеря для интернированных лиц. Его автором являлся тот самый Крюммер. Ссылаясь на наше многолетнее «доброе сотрудничество», он просил меня не отказать ему в любезности и засвидетельствовать в комиссии по денацификации, где рассматривалось его дело, его «добропорядочность». Я сразу же вспомнил его слова о «не поддававшихся ранее решению житейских проблемах», наполненные трупами невинных людей рвы под Киевом и не стал отвечать на его письмо.

Я не знал, кто стоял за угрозами Крюммера, но сделал для себя вывод, что впредь мне следует проявлять большую осторожность. Ведь я мог поставить под угрозу не только самого себя, но и Ильзу Штёбе и других товарищей. И встречу с Альтой, о которой мы уже договорились, я использовал для того, чтобы рассказать ей о моей поездке и о связанных с ней беседах в МИД. Я предложил Ильзе принять ряд особых мер предосторожности, чтобы никто из нас не мог подвергнуть опасности другого и порученное ему дело.

Меня обеспокоили вид и поведение Ильзы Штёбе. Сразу же согласившись с моим предложением, она рассказала об одном происшествии, случившемся незадолго до нападения гитлеровской Германии на Советский Союз и встревожившем ее.

В течение ряда предыдущих лет, сказала Ильза, она поддерживала особую связь с Центром. По соображениям безопасности она не могла устанавливать контакты с другими группами Сопротивления в Берлине. О деятельности таких групп она кое-что знает от своей старой знакомой и подруги Эрики фон Брокдорф. (Она также погибла в мае 1943 года на гильотине. – Авт.) Эта специальная связь с Центром теперь прервана. А запасной канал на случай особой необходимости стал ненадежным.

Во время одной из ее последних встреч со связным, советским товарищем, за ними увязался уличный фотограф. Он несколько раз сфотографировал их, и они не смогли помешать ему. Она сразу же рассталась с советским связным, и они разошлись в разные стороны. Мнимый фотограф пошел вслед за ней, настойчиво требуя, чтобы она назвала ему свои фамилию и адрес для пересылки фотографий. В конце концов ему удалось навязать ей свою «фирменную карточку». Чтобы отделаться от него, она назвала ему ложную фамилию и дала вымышленный адрес, а также уплатила часть денег за фотографии, обещав, что через два дня зайдет к нему, так как ей очень хотелось бы получить фотографии. Наконец ей удалось отделаться от этого человека, которого она сразу же сочла за шпика гестапо. Но теперь она опасается, что и за советским товарищем могли увязаться шпионы гестапо. Во всяком случае, сказала она, следует полагать, что ее фотография сейчас находится в специальной картотеке гестапо.

Советского товарища, с которым она поддерживала связь, сказала Ильза Штёбе, в Берлине уже нет – он уехал, очевидно, в начале войны. Из надежного источника она узнала, что адресом «музыканта» Курта Шульца, который сообщил ей я, пользоваться пока нельзя. Таким образом, нам не остается ничего иного, как попытаться установить собственные контакты. У нее, правда, есть еще возможность передачи, от случая к случаю, важной информации, однако источники этой информации следует держать в тайне.

Из публикаций о «Красной капелле», появившихся после войны в ФРГ, я узнал, что гестапо действительно имело такую фотографию. Доктор X., переживший войну и концлагерь, рассказывал мне, что во время его допросов речь шла о такой фотографии. Гестаповцы не знали, что с ней делать. Им не было известно, чья это фотография, когда они уже вели розыск некой Альты. Они считали, что такую кличку носит пожилая женщина, член компартии. Гестаповцам не пришло в голову, что существует какая-то связь между имевшейся у них фотографией миловидной молодой женщины и некой Альтой. Свою ошибку они поняли лишь после ареста Ильзы Штёбе осенью 1942 года.

Я не стал расспрашивать Альту о деталях «возможной от случая к случаю» связи с Центром. Это было бы против правил конспиративной работы. Но теперь мне кажется, что посредницей здесь была Эрика фон Брокдорф, о которой мне часто говорила Ильза Штёбе.

Я, со своей стороны, предпринял попытку установить связь с товарищем, которого мы оба знали и который в то время находился за границей, а именно в Бухаресте. Ни Ильза, ни я не видели какой-либо возможности поехать в обозримом будущем в Бухарест. Стало быть, следовало попытаться побудить этого товарища, который мог более-менее свободно передвигаться, поскорее приехать в Берлин. Мы условились о том, что если встреча с ним состоится, то я буду говорить с ним только о восстановлении моей связи с Центром.

Отдавая себе отчет, что мое письмо этому товарищу – другого пути связаться с ним мы не видели, – по всей вероятности, не раз будет вскрыто цензурой, я сочинил безобидный текст и направил его в миссию Германии в Бухаресте с просьбой переслать письмо адресату, который там должен быть известен. В качестве отправителя я указал свою фамилию и место своей службы в Берлине. Я писал ему примерно следующее: после многолетнего пребывания за границей я снова в Берлине. С радостью узнал, что он и его супруга находятся в Румынии, которую по берлинским меркам можно назвать страной с молочными реками и кисельными берегами. И если у него и его супруги есть возможность послать мне посылку, это было бы мне чрезвычайно приятно. А еще больше меня порадовало бы, если бы он во время своего ближайшего визита в Берлин, который, надеюсь, не заставит себя долго ждать, выберет свободный вечерок для доброй дружеской встречи.

Примерно в конце ноября или в начале декабря 1941 года у меня с Альтой состоялась продолжительная беседа, в ходе которой мы обсудили военную обстановку. Что касалось хода и перспектив войны, мы пришли к оптимистическим выводам, хотя в то время шло новое крупное наступление фашистских войск, для обеспечения которого немецкому командованию пришлось отвести часть боевых сил с Ленинградского фронта и с юга. Стянув огромные военные силы на Центральный фронт, Гитлер и его генералы надеялись, что до наступления глубокой зимы им все же удастся захватить Москву.

Мы располагали сведениями о том, что в высоких военных штабах и в некоторых политических центрах «третьей империи» все более широкое распространение получали весьма пессимистические оценки обстановки. Среди населения росли сомнения в «непогрешимости» фюрера. Большие потери на Восточном фронте угнетающе действовали на настроение людей. Они также влияли и на умонастроения многих сторонников нацистского режима и его попутчиков. Противники нацистского режима, которых на какое-то время подавили террор и безудержная военная пропаганда, снова приободрились.

С громкой пропагандистской трескотней и неслыханным прямым нажимом на все слои населения был проведен сбор поношенной зимней одежды для «храбрых солдат Восточного фронта» – это было обставлено как гвоздь кампании по организации «зимней помощи». Указанная кампания, сопровождавшаяся разнообразными призывами выдержать любой ценой все тяготы, содействовала в конечном итоге, несмотря на всемерное разжигание националистических страстей, отрезвлению широких кругов населения, все еще веривших в возможность быстрой, окончательной победы. Неужели не было известно раньше, спрашивали себя многие почитатели Гитлера, что зима в России обычно бывает холодная и что зимой солдатам требуются зимние вещи?

ТРЕВОЖНАЯ ЗИМА 1941–1942 ГОДОВ

Начавшееся в конце 1941 года постепенное изменение настроений в отдельных слоях немецкого народа имело немало различных причин и проявлялось по-разному. Обещанная быстрая победа в хвастливо разрекламированном «блицкриге» против Советского Союза так и осталась обещанием. Это значило, что Советский Союз гораздо сильнее, чем предсказывали фюрер и его генералы. Неоднократно объявлявшийся «предстоящий в самое ближайшее время» захват Ленинграда, а затем и Москвы так и не состоялся. И, вопреки неоднократным утверждениям Гитлера и его генералов, Красная Армия не была уничтожена, «окончательного поражения» Советский Союз не потерпел. Поэтому естественно, что население, хотя и находившееся все еще под сильным влиянием нацистской пропаганды, начало постепенно утрачивать доверие к сводкам вермахта и высокопарным речам нацистских заправил на сборищах в берлинском Дворце спорта.

Все больше людей тайно слушали передачи новостей из Москвы и Лондона. Это содействовало тому, что фронтовые сводки и официальные торжественные речи воспринимались все более скептически. Некоторые из тогдашних шаблонных формулировок, употреблявшихся в нацистских сводках и в политической пропаганде, например слова об «упорных, но успешных оборонительных боях», о «планомерном выпрямлении линии фронта» и т.д., часто с насмешкой повторялись в повседневных разговорах.

Медленно, но верно распространявшаяся эрозия настроений населения, подтачивавшая господство нацистов, подхлестывала органы власти и насилия, стремившиеся подавить всякое инакомыслие. Слушание и особенно распространение содержания передач московского или лондонского радио карались тюремным заключением, концлагерем и даже смертной казнью. Юридическим обоснованием приговоров, выносимых фашистскими палачами по большинству подобных «юридических преступлений», был «подрыв военной мощи» рейха. «Подрывом военной мощи» считалось даже распространение бесчисленных тогда анекдотов о нацистских заправилах или о военной обстановке.

Но наибольшую тревогу вызывало у нацистского руководства усиление организованного движения сопротивления фашизму и его преступной войне. В антифашистской борьбе с 1933 года решающую роль, несмотря на большие потери, играли мужественно боровшиеся организации Коммунистической партии Германии, а также нередко действовавшие вместе с ними группы социал-демократов, профсоюзных активистов и других трудящихся. Политически сознательным, непоколебимым ядром движения антифашистского сопротивления в Германии были коммунисты; политическое и идеологическое руководство этим движением осуществлялось по радио работавшим в Москве Центральным Комитетом КПГ. Подпольные группы и организации вели борьбу против фашистов – врагов человечества и немецкого народа – в соответствии со своими возможностями, не жалея самой жизни. Они вели борьбу против войны, за ликвидацию преступного фашистского режима, за новую, свободную и демократическую Германию. К ним присоединялись многие буржуазные демократы и другие немецкие патриоты, осознавшие, что нацистский режим несет Германии и немецкому народу гибель. Многие из них в ходе совместной борьбы, испытаний и страданий в тюрьмах и концентрационных лагерях становились социалистами и коммунистами. В борьбе за великое общее дело немало из них отдали жизнь, став жертвами преступного нацистского суда.

В то же время набирала силы буржуазная оппозиция гитлеровскому режиму. Но об этом я расскажу более подробно в связи с заговором 20 июля 1944 года.

Знакомства за обеденным столом

Из числа оппозиционно настроенных в отношении нацистского режима представителей буржуазии я знал несколько человек по работе в министерстве иностранных дел. Некоторые из них имели родственные связи с кругами крупных землевладельцев и крупного капитала, а также с высшей государственной и военной бюрократией. Опыт, накопленный за время работы в посольствах в Варшаве и в Москве, подсказывал мне, что именно эти круги являлись для меня, борца против фашизма, ценным источником информации. Конечно, для человека, который по своему классовому положению не принадлежал к указанному кругу, было непросто подобраться к этому источнику. Но я, однако, располагал тут определенными возможностями.

В конце 1941 – начале 1942 года, когда Альта выходила на связь с Центром лишь от случая к случаю, я использовал время для систематического расширения и закрепления знакомств в кругу лиц, от которых мог получать нужную мне информацию.

При этом для меня оказалось весьма кстати, что ни МИД, ни большинство других министерств и государственных учреждений не имели собственных столовых, где сотрудники могли бы подкрепиться в течение короткого обеденного перерыва. И во время обеда – в большинстве случаев на него отводился один час – многие тысячи руководящих, средних и мелких чиновников толпами устремлялись в гостиницы, рестораны и кафетерии в центре Берлина.

Тогда существовал широко распространенный обычай договариваться о встрече за обедом с сослуживцами, близкими или случайными знакомыми, а также с людьми, с которыми хотелось сойтись поближе. Разумеется, каждый платил за себя, рассчитываясь за обед своими талонами. Без карточек можно было изредка получить то или иное блюдо лишь в немногих, в большинстве случаев очень дорогих ресторанах. Во время этих обедов мне удалось установить множество интересных знакомств, и некоторые из них заслуживали того, чтобы закрепить их. Но были и такие, которые ради своей безопасности я считал целесообразным поддерживать, так сказать, «на слабом огне».

В этой связи мне вспоминается один господин по фамилии ван Шерпенберг, занимавший тогда руководящую должность в отделе торговой политики МИД. Мне приходилось часто встречаться с ним на переговорах о заключении торговых соглашений. И когда он догадался – так мне кажется, – что я, как и он сам, являюсь противником нацизма, он временами испытывал потребность поделиться со мной тем, что накопилось у него на душе. Он явно хотел излить свою душу, выразить свое негодование тем, что не давало ему покоя. А он был очень хорошо осведомленным человеком.

Я знал, а господин ван Шерпенберг и не подозревал об этом, что он когда-то был близок к партии социал-демократов и что его жена, дочь известного бывшего президента Рейхсбанка Шахта, в годы своей молодости была связана с левой студенческой организацией. Это, собственно говоря, мне импонировало. Но, выражая свое негодование в наших беседах за обеденным столом, он обычно был столь громогласен, что не только посетители за соседними столиками, но и обслуживающие нас официанты настораживались. Эта громогласность Шерпенберга объяснялась прежде всего тем, что он был глуховат, а также тем, что он, очевидно, считал: никто не посмеет заподозрить в чем-либо его, зятя известного всем Шахта.

В тех условиях я счел разумным свести свои встречи с Шерпенбергом до минимума, не исключая при этом возможности для контактов с ним в будущем.

Следует сказать, что сколько-нибудь серьезных действий антифашистского характера с его стороны вообще не отмечалось, хотя нацисты, несмотря на его влиятельного тестя, упрятали его к концу войны на несколько месяцев в тюрьму. После войны он играл известную роль в боннском министерстве иностранных дел. Когда федеральный канцлер ФРГ Аденауэр в 1955 году в связи с установлением между Москвой и Бонном дипломатических отношений отправился в Советский Союз во главе многочисленной делегации, ван Шерпенберг находился в ее составе.

Беседы в «Мужском клубе»

Для моих усилий по расширению круга знакомств среди хорошо информированных чиновников весьма кстати оказалось приглашение, открывшее мне дверь в находившийся на Егерштрассе клуб, который когда-то назывался «Мужским клубом». Посетители и члены этого клуба так и продолжали его называть, хотя к тому времени у него существовало уже какое-то другое название. После 1945 года здание клуба было передано в распоряжение берлинского Культурбунда. В 1941–1942 годах этот клуб давно уже был не таким, как во времена кайзеровской Германии или, позднее, Веймарской республики. Теперь он представлял собой пестрое сборище каких-то влиятельных людей. Но крупные землевладельцы-юнкера все еще играли в нем заметную роль, благодаря чему «Мужской клуб» имел приятную возможность дополнять обеденное меню такими блюдами, как рыба и дичь, которые можно было получить без карточек. А поскольку и тогда большинство людей предпочитало есть повкуснее и побольше, клуб стал, так сказать, биржей информации, превратившись в место интересных встреч, где собирались люди, проявлявшие интерес к разного рода сведениям.

Таким образом, повторяю, для меня оказалось весьма кстати – для того имелось немало разных причин, – когда в середине декабря 1941 года мне позвонил господин Баум из ведомства Розенберга, специалист по вопросам Восточной Европы, в течение многих лет проработавший в германском посольстве в Москве в качестве пресс-атташе. Он пригласил меня в «Мужской клуб». Он не являлся постоянным членом этого клуба, но имел постоянный гостевой пропуск, разрешавший посещать клуб с гостем по своему выбору. Там он познакомил меня с неким бароном Юкскюллем, входившим в состав руководства клуба и изъявившим готовность выдать мне личный пропуск.

В «Мужском клубе» к обеду всегда накрывался большой общий стол, места за которым резервировались для членов клуба и его постоянных посетителей. Все эти люди, как показалось мне, хорошо знали друг друга. Новые посетители клуба, а также его члены, приходившие вместе с незнакомыми здесь людьми, вежливо приглашались излучавшими добродушие и доверие кельнерами в зал к одному из небольших столиков, накрытых чаще всего на четыре персоны. Маленькие столы, разумеется, всегда были к услугам и постоянных членов клуба, если во время обеда кто-нибудь из них хотел уединиться со своим собеседником.

Господин Баум заказал именно такой столик. Когда мы заняли свои места, завсегдатаи за большим столом оживленно обсуждали воздушное нападение японцев на тихоокеанский флот США, возможные последствия войны между Японией и Америкой и подоплеку объявления Германией войны Соединенным Штатам.

По сообщению токийского радио, Япония с рассвета 8 декабря 1941 года находилась в состоянии войны с США и Великобританией. А уже 11 декабря Риббентроп заявил американскому поверенному в делах в Берлине, что и Германия объявляет Соединенным Штатам войну. Вслед за Германией войну США объявила и Италия.

Чтобы читатель правильно понял тогдашнюю обстановку, напомню, что в те декабрьские дни Гитлер и его генералы уже проиграли битву за Москву. 5–6 декабря советские войска широким фронтом перешли в контрнаступление. А 13 декабря Советское Информационное бюро опубликовало сообщение под заголовком «Провал немецкого плана окружения и взятия Москвы». В нем, в частности, говорилось: «После перехода в наступление с 6 по 10 декабря частями наших войск занято и освобождено от немцев свыше 400 населенных пунктов… В итоге за время с 16 ноября по 10 декабря сего года захвачено и уничтожено, без учета действий авиации: танков – 1434, автомашин – 5416, орудий – 575, минометов – 339, пулеметов – 870. Потери немцев… составляют свыше 85000 убитыми».[14]

В сообщении также указывалось, что настоящей зимы под Москвой пока еще нет. И тем не менее, сообщало Совинформбюро, немцы жалуются на зиму и утверждают, что зима помешала им осуществить план захвата Москвы. Правительство нацистской Германии было твердо убеждено в том, что его разбойничья война против Советского Союза в любом случае закончится еще до наступления зимы.

17 декабря все еще верившие Гитлеру немцы читали сводку вермахта: «В ходе осуществления мероприятий по переходу от наступательных операций к зимней позиционной войне в настоящее время на различных участках Восточного фронта производится планомерное улучшение и сокращение протяженности линии фронта». Поскольку такое «планомерное сокращение протяженности линии фронта» порой принимало форму бегства, в информированных пронацистских кругах Берлина это вызывало серьезную тревогу, а в немногочисленных тогда кругах противников Гитлера, которые были готовы пойти на все, – воодушевление и надежды.

В такой обстановке гитлеровская Германия объявила войну Соединенным Штатам. Это могло означать лишь то – делало вывод большинство завсегдатаев «Мужского клуба» за общим обеденным столом, – что основой такого объявления войны непременно должна быть соответствующая договоренность между Берлином и Токио. Теперь логично-де ожидать, что в ближайшие дни последуют объявление Японией войны Советскому Союзу и широкое японское отвлекающее наступление против Советского Союза на Дальнем Востоке. Это принесет столь необходимое облегчение истощенным и потрепанным германским армиям, разбросанным по широкому фронту под Москвой, и приведет наконец хотя бы в следующем 1942 году к уже не раз объявлявшемуся поражению Советского Союза.

Насколько я мог уловить, прислушиваясь к громкому спору за общим столом «Мужского клуба», там раздавались и голоса, выражавшие серьезные сомнения в том, что действительно имеется твердая договоренность о военном нападении Японии на Советский Союз на Дальнем Востоке. Ведь вряд ли можно сказать, что Япония достаточно сильна для того, чтобы наряду с войной против мировой державы – Соединенных Штатов – вести еще войну и против Советского Союза. К тому же японцы должны знать, что недооценивать силы такого противника, как Советский Союз, чрезвычайно опасно – об этом свидетельствовал опыт их собственных агрессивных действий на Дальнем Востоке.

«А как думаете вы?» – спросил я Баума. Немного подумав, он ответил, что настроен весьма пессимистически. Никто не может сказать, как мы будем выглядеть после этой зимы. По сведениям, которыми он располагает, на многих участках Центрального фронта на востоке обстановка носит хаотический характер. Фюрер снял со своих постов несколько крупных военачальников и намерен отстранить еще ряд генералов. Впервые в этой войне, продолжал Баум, наше положение критическое. И откуда берет Советский Союз все новые резервы? Конечно, и наша недальновидная политика в оккупированных областях, в чем я мог лично убедиться в Лемберге и Киеве, содействовала стабилизации постоянного притока новых резервов для Сталина.

«Знаете ли, господин Кегель, до чего додумались наши военные и оккупационные власти? На некоторых участках фронта они приказали выжигать клеймо на ягодицах советских военнопленных, подобно тому как метят скот в крупных гуртах. При огромном числе военнопленных и нередкой тогда неразберихе во время их перевозки и на пересыльных пунктах сотням из них, конечно, удавалось бежать. И большевикам остается лишь продемонстрировать этих людей на своих политических собраниях, заставить их спустить штаны и показать свежее клеймо. И тогда каждый красноармеец будет знать, что ожидает его, если он сдастся в плен. Число людей, которые в безвыходном положении сдаются в плен, из месяца в месяц заметно сокращается. Русские теперь предпочитают бороться буквально до последнего патрона и до последней капли крови. С некоторых пор это клеймение горячим железом запрещено. Но воздействие этого клеймения и страшного голода в лагерях военнопленных сохранилось. К этому еще надо добавить и массовое уничтожение гражданского населения. То, что вы рассказали мне об увиденном в Лемберге и Киеве, ежедневно подтверждается другими аналогичными сообщениями. И это не сможет не ударить и ударит по нам самим. Если бы я знал, как мне выбраться из этого проклятого ведомства Розенберга. Ведь там я чувствую себя в ответе за все ужасы, которые происходят в оккупированных восточных областях. Я больше не знаю, что мне следует делать».

Потом он вернулся к моему вопросу: «Вы хотели знать, что я думаю о нашем объявлении войны Соединенным Штатам? По сведениям, которыми я располагаю, Япония не брала на себя обязательства напасть на Советский Союз в Сибири, если Германия объявит войну Соединенным Штатам. Здесь я вижу лишь, что мы впали в панику в результате военного кризиса на Восточном фронте. Надеяться, что в ответ на наше объявление войны Соединенным Штатам японцы объявят войну Советскому Союзу и нападут на него, – пустое дело. Я убежден в этом. Японцы не могут позволить себе поступить так. А мы вот вынудили теперь США с их огромными материальными возможностями официально вступить в войну против нас на стороне Англии и Советского Союза. Это просто гениально с нашей стороны! Ведь Рузвельту своими лишь силами не удавалось получить от своего населения согласия на войну против Германии, Черчилль и Сталин могут быть вполне довольны.

Скажите мне, впрочем, господин Кегель, – продолжал к моему немалому удивлению Баум, – вы когда-нибудь раздумывали над тем, как отнеслись бы вы к тому, если бы в один прекрасный день узнали, что русские находятся всего лишь в пятидесяти или в сотне километров от Берлина?»

«Нет, – ответил я. – Об этом я еще не думал. Но, может быть, нам с вами следовало бы поразмыслить об этом и в следующий раз углубить эту тему».

Потом мы часто возвращались к упомянутой теме, встречаясь в «Мужском клубе», обмениваясь там информацией и мнениями. Я надеялся, что со временем мне удастся привлечь Баума к участию в борьбе против фашизма.

Баум вновь и вновь возвращался к своему внутреннему разладу, с которым никак не мог справиться. В Берлине он жил один, и, судя по всему, у него было мало друзей, с которыми он мог говорить о подобных вещах. Мне же хотелось, чтобы он оставался в ведомстве Розенберга. Его специальные знания и сведения, которыми он располагал, были для меня важны. Я всегда слушал его с большим вниманием и человеческим участием, пытаясь успокоить его. Он вызывал у меня чувство симпатии.

Однажды – это было, помнится, в начале 1942 года – мне позвонил заведующий отделом личного состава МИД фон Тадден. Он спросил, знаю ли я Баума, который в свое время занимал должность пресс-атташе в германском посольстве в Москве. Когда я ответил, что знаю, Тадден попросил, чтобы я сразу же зашел к нему. Это приглашение насторожило меня. Уж не привлек ли Баум неосторожными политическими высказываниями внимания гестапо? И чего хотят от меня в этой связи?

В отделе личного состава г-н фон Тадден заявил мне: он получил сообщение, что на железнодорожной насыпи неподалеку от Потсдама обнаружен труп человека с документами на имя Баума. Похоже на то, что он бросился под поезд. Министерство иностранных дел получило указание опознать труп. Поскольку я знал Баума – в его записной книжке значится моя фамилия с номером телефона, он, Тадден, просит меня поехать в морг, опознать труп и составить краткий рапорт для МИД.

Я был поражен – ведь всего два дня тому назад я встречался с Баумом в «Мужском клубе». Что же произошло после этого?

Меня уже ждали в морге паталого-анатомического отделения берлинской клиники «Шарите». В одном из помещений на установленных на тележке носилках лежал раздетый труп мужчины. Сомнений быть не могло – это Баум. Ни на голове, ни на теле мертвеца не имелось никаких следов травм или насилия. Выражение его лица показалось мне спокойным, почти нормальным. Мне подумалось, что так не может выглядеть человек, который, как значилось в свидетельстве о смерти, бросился под поезд, чтобы покончить жизнь самоубийством. Я написал рапорт для МИД, подтвердив, что предъявленный мне для опознания труп – это Баум, которого я хорошо знал. При этом я особо подчеркнул, что не обнаружил на трупе каких-либо травм.

Собственно, я допускал, что Баум мог совершить самоубийство. Но кроме того, что на мертвеце не наблюдалось каких-либо ран, которых не могло не быть в подобном случае смерти под колесами поезда, имелись и другие неясные обстоятельства, подкреплявшие мою убежденность, что речь шла не о самоубийстве. Двое людей, которые, вне всяких сомнений, знали Баума, упорно заявляли, что видели его в «Мужском клубе», когда, согласно свидетельству о смерти, его уже не было в живых. Несмотря на все усилия, мне так и не удалось установить действительную причину смерти Баума.

Между прочим, мой рапорт об опознании трупа Баума, видимо, и сегодня находится в архиве боннского министерства иностранных дел. Спустя более 30 лет, когда я работал в качестве представителя Германской Демократической Республики при отделении ООН в Женеве, один из руководящих дипломатов представительства ФРГ в беседе со мной в самом конце приема упомянул этот рапорт, заявив, что держал его в своих руках. Рапорт был приколот к моей анкете, в которой я не указал, и в этом он меня всерьез упрекнул, что с 1931 года являлся членом Коммунистической партии Германии. Не допустил ли я тем самым подлога в своей личной анкете? – спросил он меня.

Я расценил этот глупый и наглый вопрос как забавное свидетельство того, что боннское министерство иностранных дел основательно переворошило старые архивы МИД нацистской Германии с явной целью разыскать какие-нибудь материалы, которые можно было бы использовать против меня. К сожалению, я забыл спросить боннского дипломата о том, что говорилось в боннских архивных документах о подлинной причине смерти Баума.

Разоблачающие лозунги

В конце 1941 – начале 1942 года, когда мы читали сводки нацистского вермахта и слушали напыщенные, но саморазоблачающие речи Гитлера, Геббельса и Риббентропа, в нас, борцов-антифашистов, вселялась надежда и новые силы.

Еще 23 октября в сводке вермахта говорилось: «Несмотря на тяжелые зимние условия, военная оборонительная линия советской столицы в последние дни была прорвана на широком фронте на юго-западном и западном участках». Верившие Гитлеру люди ожидали со дня на день захвата Москвы, а в «Мужском клубе» рассказывали о том, что Гитлер уже пригласил своих высокопоставленных деятелей принять участие в назначенном на ближайшие дни параде победы в Москве. Гитлер и его генералы назвали свое последнее, отчаянное наступление 1941 года операцией «Тайфун», в результате которой они надеялись, не считаясь с потерями, захватить Москву еще до наступления настоящей зимы.

Но уже 8 ноября 1941 года Гитлер был вынужден косвенно признать, что для нацистской Германии не будет ни вступления в Москву, ни парада победы на Красной площади. Напротив, Гитлер не мог скрыть, что он и его генералы охвачены страхом перед угрозой катастрофы нацистской Германии. «Все может случиться, – заявил он на сборище в мюнхенской пивной, обращаясь к своим все еще фанатично следовавшим за ним сторонникам, – лишь одно исключается полностью – капитуляция Германии. И если наши противники говорят нам, что в таком случае война будет длиться до 1942 года, то мы отвечаем: пусть она длится сколько угодно, но победителями на этом поле битвы будут германские батальоны!»

Он также пытался объяснить своим сторонникам, почему армии нацистского рейха не смогли захватить Ленинград. «И если кто-либо мне скажет, – продолжал свою речь Гитлер, – что под Ленинградом мы находимся в обороне, то я отвечу: под Ленинградом мы наступали столь долго, сколько было необходимо для его окружения. Теперь же мы находимся в обороне, а противник пытается вырваться. Но враг погибнет в Ленинграде от голода!.. Ибо тот, кто наступал от границ Восточной Пруссии до самого Ленинграда… сможет пройти и оставшиеся десять километров и вступить в город. Однако в этом нет надобности. Город окружен, никто не в силах освободить его, и он будет в наших руках, даже став кучей развалин, как кое-кто говорит. Я совершенно не заинтересован в захвате какого-то города с названием Ленинград, я заинтересован в уничтожении промышленного центра Ленинград». Это были слова пришедшей в бешенство от злобы лисицы, которая не могла добраться до гроздей винограда и поэтому заявила, что они – кислые.

После подобных вспышек лживости и хвастовства, перемешанных с нескрываемым страхом, немцы в течение нескольких дней вновь слышали звуки победных фанфар. Еще 26 ноября Риббентроп пытался убедить представителей стран «антикоминтерновского пакта» в Берлине, что войну Советский Союз, собственно, уже проиграл. «Я не думаю, что преувеличу в своей оценке, – витийствовал он перед союзниками нацистской Германии, – если заявлю: эти пять месяцев кампании на востоке следует назвать величайшим военным подвигом всемирной истории… И я думаю, что все героические подвиги наших великолепных войск были бы все же напрасны, если бы ход этих битв не направлял универсальный, неповторимый полководческий гений».

Сегодня трудно даже представить себе, что эти слова были сказаны всего за несколько дней до того, как весь мир узнал об окончательном поражении гитлеровской Германии в битве под Москвой, в результате чего появилась реальная возможность победы Советского Союза в навязанной ему войне. Вместе с тем в рождественские дни 1941 года окрепла уверенность в полной победе антигитлеровской коалиции. Это был самый прекрасный рождественский подарок, который я только мог себе представить.

Сколько времени могла еще продлиться эта ужасная война? Как долго сможет еще этот прикрывающийся именем Германии и немецкого народа преступный режим в Берлине проливать потоки крови, нести неисчислимые бедствия человечеству, приковав «немцев» к позорному столбу истории?

Возможность остаться в живых представлялась мне весьма сомнительной. Об этом изо дня в день напоминали бесчисленные расклеивавшиеся в Берлине на столбах для афиш и объявлений смертные приговоры и сообщения о приведении их в исполнение. Гитлеровские душегубы и палачи трудились вовсю, стремясь потопить в крови любое антинацистское выступление, любое проявление чувства национальной ответственности и человеческого достоинства.

Но укреплявшаяся уверенность в том, что Гитлер, его генералы и банды убийц проиграют эту войну, вселяла в нас новые силы и мужество, хотя в борьбе нам в течение долгого времени пришлось опираться лишь на собственные силы. И скоро, думалось нам, наступит день, когда «тысячелетний германский рейх» рухнет под тяжестью совершенных им преступлений.

А пока что Германское информационное бюро распространило сообщение о том, что 19 декабря фюрер принял решение «сосредоточить в своих руках руководство всем вермахтом и верховным командованием вооруженных сил». В опубликованном в этой связи «Призыве к солдатам вооруженных сил и отрядов СС» содержалось такое малоутешительное для веривших Гитлеру людей заявление: «Армии на востоке должны теперь… под воздействием неожиданно наступившей зимы прекратить продвижение вперед и перейти к позиционной войне. Их задача состоит в том, чтобы до наступления весны фанатично и упорно удерживать и защищать то… что они захватили… Но всевышний не откажет своим храбрейшим солдатам в победе». Эта отчаянная попытка превратить в сообщника преступного режима фашистской Германии самого «господа бога», возложить и на него ответственность за братские могилы в Киеве свидетельствовала об охватившем нацистских заправил страхе потерпеть поражение.

Не смогли поднять ухудшавшиеся политические настроения и попытки министра пропаганды Геббельса заглушить печальные вести с Восточного фронта победными реляциями с «фронта зимней помощи» солдатам. 14 января 1942 года Геббельс сообщил об итогах лихорадочно проводившегося среди населения сбора меховых, шерстяных и других зимних вещей для «храбрых, но мерзнущих без зимней одежды солдат на фронте». К тому времени уже миллионы немцев считали, что генералы Гитлера и он сам должны были бы знать, что зимой в России обычно бывает холодно. И если уж так необходимо вести против России войну, было бы само собой разумеющимся делом своевременно позаботиться не только об оружии и боеприпасах, но и о зимнем обмундировании для солдат. Эти критические умонастроения усиливались сообщениями о возраставших потерях, а также быстро распространившимися среди населения сведениями о поступлении в военные госпитали множества солдат с тяжелыми последствиями обморожения.

При огромном пропагандистском нажиме и в какой-то мере при прямом шантаже был проведен сбор подержанной гражданской одежды для зимнего обеспечения современной, самой крупной в истории агрессивной армии, преднамеренно напавшей на другую страну и теперь жалобно сетовавшей на то, что зимой ей холодно.

Геббельс выразил благодарность всем, кто «в интересах наших ведущих борьбу на Восточном фронте войск расстался со своими согревающими зимними вещами». При этом он не забыл упомянуть, что гордится тем, что сбор «привел к столь великолепным результатам».

Нацистская пропаганда торжествовала, подчеркивая на все лады, что российскому «генералу Зиме» нанесен ощутимый удар. А советские офицеры дивились тому, сколь экзотично были наряжены нацистские офицеры, все в большем числе попадавшие в советский плен, – в дамские манто, женские меховые головные уборы, с муфтами и т.д. Что из этих вещей было действительно немецкого происхождения, а что оказалось отобранным у населения временно оккупированных областей – установить это в большинстве случаев являлось невозможным.

Ставший гротеском сбор одежды для агрессивных армий Гитлера показал также, что пропагандистский, шпионский и террористический аппарат нацистской Германии стал давать осечки. Правда, тот, кто отказывался сдавать вещи и отправлял назойливых сборщиков восвояси с пустыми руками, рисковал быть заподозренным во «враждебных государству» действиях.

Черчилль восхищен Красной Армией

Осторожные люди в Германии, не желавшие сразу верить сообщениям Московского радио об исходе битвы под Москвой – а Московское радио регулярно тайно слушало быстро возраставшее число немцев, – прослушивали также и передачи из Лондона. Но и здесь они узнавали то же самое – сообщалось о военных успехах Красной Армии.

В декабре 1941 года в Москву прибыл министр иностранных дел Великобритании А.Иден. Английское правительство хотело получить представление о реальном положении дел на фронтах и обстановке в Советском Союзе. Иден имел беседы с И.В.Сталиным и другими членами Советского правительства. Советское правительство предоставило также британскому министру иностранных дел вместе с советским послом в Лондоне Майским и послом Англии в Москве сэром Криппсом возможность посетить район, где разыгралась великая зимняя битва под Москвой.

По возвращении в Лондон Иден заявил 4 января 1942 года: «Гитлер всегда любил маневренную войну. И он получает ее теперь… Помните, что наиболее суровая пора русской зимы еще впереди. Тогда вам будет понятно, что существуют причины для уверенности русских и для беспокойства в Германии… До тех пор, пока существует Гитлер и пока германская военная мощь не уничтожена, ни одна нация не будет находиться в безопасности… Обе страны (Великобритания и Россия. – Ред.) полны решимости полностью разбить Германию и обеспечить условия, при которых Германия не сможет начать новых войн… Под влиянием свежих впечатлений от наших московских бесед я убежден, что мы достигнем и того и другого».

Посол Англии в Москве сэр Стаффорд Криппс, отозванный в конце января 1942 года в Лондон, в своей речи 27 января заявил, что настроения в Москве – хорошие. «Я никогда в жизни не видел народ, столь уверенный в своей победе».

16 декабря 1941 года была получена телеграмма премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля И.В.Сталину: «Невозможно описать то чувство облегчения, с которым я каждый день узнаю о Ваших замечательных победах на русском фронте. Я никогда еще не чувствовал себя столь уверенным в исходе войны». А в другой телеграмме Черчилля Сталину, полученной 11 февраля 1942 года, говорилось: «Нет слов, чтобы выразить восхищение, которое все мы испытываем от продолжающихся блестящих успехов Ваших армий в борьбе против германского захватчика. Но я не могу удержаться от того, чтобы не послать Вам еще слово благодарности и поздравления по поводу всего того, что делает Россия для общего дела».

В этой связи следует напомнить, что в первые дни и недели после нападения нацистской Германии на Советский Союз в Лондоне некоторыми даже заключались пари насчет того, продержится ли Советский Союз в борьбе против привыкших к победам агрессивных армий фашистской Германии в течение одного, трех месяцев или до начала зимы. Никто из них не отваживался держать пари, что победит Советский Союз. Но крупное поражение фашистских армий в зимней битве под Москвой заставило теперь даже самого твердолобого консерватора допустить, как весьма реальную, возможность победы Советского Союза над гитлеровской Германией. И осознание этого оказало значительное влияние на военную стратегию Великобритании и США и, естественно, также немалое воздействие на настроения в самой Германии.

ОБАГРЕННЫЙ КРОВЬЮ РЕШАЮЩИЙ 1942 ГОД

1942 год навсегда остался в моей памяти годом, обильно омытым, как никакой другой год в истории человечества, слезами и кровью. Но в конце этого года надежда миллионов людей на победу нашего справедливого дела превратилась в уверенность в скорой победе.

В битве под Москвой фашистские армии потеряли в целом более полумиллиона солдат и офицеров, 1300 танков, 2500 орудий, более 15 тысяч автомашин и много другой техники. Нацистские войска были отброшены от Москвы на 150–300 километров на запад. При этом советское контрнаступление зимой 1941–1942 годов, как отмечал в своих воспоминаниях маршал Жуков, проходило в сложных условиях и, что самое главное, без численного превосходства над противником. К тому же в распоряжении советских фронтов не имелось полноценных танковых и механизированных соединений.

30 января Гитлер выступил со своей пресловутой речью в берлинском Дворце спорта, и в его голосе уже слышалась растерянность: «И сегодня, 30 января, я могу с уверенностью обещать лишь одно. Я не знаю, чем завершится этот год. Никто не может сказать, закончится ли к этому времени война. Но одно я знаю твердо: где бы ни появился противник, мы и в этом году будем его бить. Так же, как и до сих пор! Это будет еще одним годом великих побед… Пусть господь бог даст нам силу, чтобы мы сохранили свободу…» Далее он говорил о том, что это не такая война, «которую мы ведем только ради нашего немецкого народа, – это борьба… во имя всего цивилизованного человечества». Слушая это, я думал об истреблении еврейского населения Киева, о лагерях смерти германского фашистского империализма, о расстрелянных военнопленных, которых я видел на улицах Киева.

Со времени нападения на Советский Союз прошло уже более семи месяцев, но Гитлеру и его генералам не удалось достичь ни одной из своих главных целей. В соответствии со знакомым мне тогда вариантом плана агрессии фашистские армии, как ранее говорилось, уже давно должны были вступить в Москву и Ленинград, перейти за линию между Архангельском и Астраханью и достичь Урала. А теперь, когда прошло более семи месяцев с начала войны, Гитлер заявлял, что не знает, когда она окончится. Таким образом, он уже предусмотрительно стремился приглушить радужные надежды своих ретивых сторонников. Победа над Советским Союзом, говорил он теперь, может быть завоевана не раньше 1942 года.

Советский Союз использовал временное затишье после битвы под Москвой и зимнего общего наступления для того, чтобы создать предпосылки для отражения ожидавшихся в 1942 году наступательных ударов нацистской Германии и необходимого перехода затем к стратегическому наступлению.

Маршал Жуков в своих воспоминаниях рассказывает о том, что во время этого затишья в советской Ставке, в Генеральном штабе и в частях были тщательно проанализированы итоги пройденного этапа войны. Критически рассматривались и осмысливались удачные и неудачные действия войск. «…Глубже изучалось, – пишет Жуков, – военное искусство противника, его сильные и слабые стороны».

Трудный путь к стратегическому превосходству

Великая победа в битве под Москвой дала советскому народу новую уверенность в победе. Он осуществлял перестройку народного хозяйства на военный лад. Красная Армия получала все больше новейших танков и самолетов, орудий, реактивного оружия и боеприпасов. Однако фронту после завершения общего зимнего наступления все еще недоставало готовых вступить в бой людских резервов и крупных материальных ресурсов. В тылу велась напряженная работа по созданию новых стратегических резервов всех родов войск.

Успехи народного хозяйства СССР, напряженный труд советских рабочих позволили Верховному Главнокомандованию начать формирование танковых корпусов и танковых армий и оснастить их новейшей по тому времени материальной частью. Проводились большие организационные мероприятия по противовоздушной обороне войск и страны в целом. В июне 1942 года Советский Союз имел уже восемь воздушных армий. Постепенно сокращался качественный и количественный разрыв между армиями Советского Союза и его противника и их вооружением.

Но переход от стратегической обороны к стратегическому превосходству над полчищами нацистских захватчиков и создание на этой основе предпосылок для определяющего дальнейший ход войны стратегического наступления были чрезвычайно трудным делом, стоившим много пота и крови.

Развивая свой крупный успех, достигнутый в битве под Москвой, части Красной Армии на различных участках советско-германского фронта продвинулись далеко вперед, однако ввиду недостатка свежих резервов в ряде случаев не смогли закрепиться на достигнутых рубежах. Колоссальным напряжением сил гитлеровской Германии, которая вела войну фактически на одном, Восточном фронте, удалось отбросить назад некоторые из продвинувшихся вперед группировок советских войск.

Тем не менее ввиду колоссальных людских и материальных потерь в битве под Москвой командование фашистского вермахта, планируя операции на 1942 год, уже не могло думать об организации новых крупных наступлений превосходящими силами по всему огромному фронту от Балтийского до Черного моря, как это имело место в 1941 году. Сил для этого у него было уже недостаточно. Но агрессор все еще был в состоянии обеспечивать превосходство сил на отдельных направлениях.

В 1942 году гитлеровцы имели в виду любой ценой достичь две главные цели: овладеть Кавказом с расположенными там нефтяными промыслами, выйти к Волге, захватить Сталинград, Астрахань. После этого планировался новый удар в направлении Москвы.

Захват Астрахани и Кавказа должен был обеспечить необходимую нацистской военной машине нефть на случай, если война затянется. Он должен был отрезать Советский Союз от Кавказа и его нефтяных месторождений, а также перекрыть южные коммуникации, связывавшие СССР с его союзниками. В то же время целью этого удара было создание благоприятных условий для безудержной эксплуатации германскими империалистами богатых сельскохозяйственных областей Кубани и Украины.

Поскольку у нацистской Германии уже не было сил для овладения Ленинградом, то, как об этом публично заявил Гитлер, имелось в виду уничтожить его вместе со всем населением путем массированных обстрелов и бомбежек и прежде всего задушить город в тисках голодной блокады.

Хотя в 1942 году германским империалистам и удалось добиться некоторых военных успехов, временно оккупировав еще ряд областей Советского Союза, они, как известно, так и не смогли достичь ни одной из своих намеченных на этот год стратегических целей. Армии нацистской Германии вышли на отдельных участках в районе Сталинграда на берега Волги, но именно здесь в результате длительных, тяжелейших и чрезвычайно кровопролитных боев они потерпели крупнейшее военно-стратегическое и морально-политическое поражение.

Сталинград был повсюду в мире воспринят как начало заката нацистского германского империализма, краха Гитлера и его преступного кровавого режима. Эта весть прокатилась по всем захваченным, порабощенным и разграбленным фашистами странам Европы и не в последнюю очередь по самой Германии, проникнув даже в камеры смертников, в тюрьмы и концлагеря, придав миллионам патриотов новые силы, воодушевив их на продолжение борьбы. Германские империалисты уже не смогли восполнить огромные потери, свои и их союзников, – бессмысленно загубленные нацистские армии, сотни тысяч немецких солдат, принесенных в жертву во имя самого черного дела на свете.

Советское руководство, как известно, приняло решение любой ценой удержать Сталинград. Была поставлена задача ослабить фашистского врага, а затем неожиданно нанести ему превосходящими силами уничтожающий удар. Это должно было ознаменовать окончательный переход Красной Армии к стратегическому наступлению с целью изгнания агрессора с советской земли. И действительно, после Сталинграда Советский Союз уже не выпускал из своих рук стратегическую инициативу в Великой Отечественной войне.

В течение длившейся несколько месяцев битвы за Сталинград были пролиты потоки крови. Бои на берегах Волги завершились окружением и разгромом крупнейшей военной группировки нацистской Германии и ее союзников. В этой битве фашистский агрессор потерял примерно за полгода более четверти всех своих сил, действовавших к тому времени на советско-германском фронте.

В «Истории внешней политики СССР» о Сталинградской битве сказано: «Историческая победа на Волге положила начало коренному перелому в ходе войны».[15] 1 февраля 1943 года на военном совещании Гитлер был вынужден признать, что «возможность окончания войны на Востоке посредством наступления больше не существует».

О международной обстановке

Победы Красной Армии над окруженными ореолом непобедимости и военного превосходства армиями фашистского агрессора имели огромные международные последствия.

Образование антигитлеровской коалиции началось, собственно, вскоре после нападения Германии на Советский Союз. Был достигнут ряд договоренностей, прежде всего между Советским Союзом и Великобританией, о взаимной помощи и поддержке в войне. Стороны взяли на себя обязательство, что ни одна из них не пойдет на заключение сепаратного мира с фашистской Германией. Премьер-министр Англии Черчилль исходил тогда из того, что «вторжение в Россию – лишь прелюдия к попытке вторжения на Британские острова…».

Таким образом, как свидетельствует эта оценка консервативного государственного руководителя Великобритании, стойкость Советского Союза в войне имела также и для Великобритании решающее значение, определявшее исход совместных усилий в борьбе против фашистского германского империализма.

Несмотря на многочисленные торжественные обещания, что Великобритания будет оказывать СССР и советскому народу «всю помощь, какую только сможет», Советский Союз не получил в 1941 году сколько-нибудь существенной помощи. Было очевидно, что правительства Великобритании и США предпочитали не спешить, выжидая, как будет складываться обстановка на советско-германском фронте. Они затягивали, как только могли, осуществление своего вклада в военную борьбу, стремясь максимально ослабить не только гитлеровскую Германию, но и СССР. Это намерение с откровенным цинизмом изложил тогдашний американский сенатор, впоследствии президент США Г.Трумэн: «Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и, таким образом, пусть они убивают как можно больше». В Великобритании аналогичные мысли развивал Д.Мур-Брабазон, являвшийся тогда министром авиационной промышленности. «Пусть Германия и СССР истощают друг друга, – говорил он, – в конце войны Англия станет хозяином положения в Европе».

Затягивание годами открытия второго фронта против общего врага в решающей мере было обусловлено влиянием подобных взглядов. Правда, позднее возникли и опасения, что Советский Союз, возможно, нанесет военное поражение гитлеровской Германии и без второго фронта.

Таким образом, создание антигитлеровской коалиции, военно-политического союза СССР, США, Великобритании и других государств, которым угрожал гитлеровский фашизм, являлось далеко не простым делом. Это был длительный процесс, на развитие которого решающим образом воздействовал ход событий на советско-германском фронте.

Советская историография сегодня считает, что создание договорной основы коалиции между СССР, США, Великобританией и другими антифашистскими государствами происходило поэтапно. Оно было в основном завершено лишь в первой половине 1942 года, то есть примерно через год после нападения гитлеровской Германии на Советский Союз.

Образование антигитлеровской коалиции в 1941 году сдерживалось тем, что нацистская Германия и США поначалу не находились в состоянии войны. Американский президент Рузвельт столкнулся с трудностями в собственной стране, стремясь получить от соответствующих органов одобрение обещанной Советскому Союзу материальной поддержки в его тяжелой борьбе. Лишь под воздействием исхода битвы под Москвой, а также нападения Японии на корабли американского военно-морского флота, базировавшиеся в Перл-Харбор на Гавайских островах, и связанного с этим объявления гитлеровской Германией войны Соединенным Штатам демократические силы США получили возможность активизировать свои выступления в поддержку создания антигитлеровской коалиции.

Впрочем, союзный договор между США и СССР так и не был заключен. Лишь когда был заключен советско-английский договор о союзе в войне против гитлеровской Германии от 26 мая 1942 года, 11 июня 1942 года было подписано советско-американское соглашение о принципах оказания взаимной помощи. В этом соглашении наряду с прочим было зафиксировано обязательство оказания сторонами друг другу военной и иной помощи. Но это соглашение все же не являлось настоящим договором о союзе.

После того, как Советский Союз в битве под Москвой продемонстрировал свою силу, свою способность к успешному сопротивлению, и после объявления нацистской Германией войны Соединенным Штатам поставки западных держав Советскому Союзу несколько возросли. Однако и в 1942 году западные державы избегали каких-либо крупных прямых военных действий против нацистской Германии. Советский Союз и теперь получал от них лишь часть обещанного в договорном порядке оружия и военного, а также имевшего военное значение оборудования, причем поставлявшееся вооружение частично было устаревших образцов.

Как уже говорилось, длительная затяжка с открытием второго фронта, несомненно, была обусловлена стремлением британского и американского правительств максимально ослабить Советский Союз, против которого фашистское верховное командование бросало все силы военной машины Германии. За счет Советского Союза Великобритания и США хотели сберечь собственные силы, которые они намеревались ввести в действие на последнем этапе войны, чтобы продиктовать свои условия послевоенного устройства. Подлинные причины задержки открытия второго фронта раскрыл бывший военный министр США Стимсон, который в своих воспоминаниях писал: «Не открыть вовремя сильный западный фронт… означало переложить всю тяжесть войны на Россию». Посол СССР в Великобритании сообщал в НКИД СССР, что у Черчилля и Рузвельта «доминирует одна и та же идея – идея «легкой войны» для себя». Разъясняя термин «легкая война», он писал в другой своей телеграмме: «Конкретно это означает, что разбить Германию на суше в основном должен Советский Союз, Англия же будет оказывать ему в этой борьбе лишь «содействие». Чем позже Англия включится в такое «содействие», тем лучше, ибо тем свежее она придет к финишу и тем легче ей будет играть руководящую роль на будущей мирной конференции. Наоборот, под этим углом зрения выгодно, чтобы СССР пришел к финишу возможно более ослабленным и истощенным».

Общеизвестно, что второй фронт в Европе не был открыт ни, как обещали, в 1942 году, ни, вопреки заверениям, в 1943 году. Его открыли лишь летом 1944 года, когда западные державы осуществили высадку в Нормандии. К этому времени большая часть временно оккупированной территории Советского Союза была уже освобождена. Советская армия-освободительница была уже на подходах к Чехословакии и к Польше. Открытие второго фронта в Европе летом 1944 года было, таким образом, вне всяких сомнений результатом гигантской битвы Красной Армии за Сталинград и выдающейся победы в битве на Курской дуге в 1943 году. Теперь западным державам приходилось реально считаться с тем, что в случае дальнейшей затяжки выполнения своих обязательств в отношении Советского Союза они не смогут после военного поражения гитлеровской Германии оказать решающего влияния на послевоенную обстановку в Европе.

Гость из Бухареста

В середине февраля 1942 года я получил наконец долгожданный ответ из Бухареста. Он поступил в форме сообщения, что «с той же почтой» мне, хотя и с опозданием, послан новогодний подарок – молодой гусь. Отправитель просил меня подтвердить получение в целости и сохранности его дара. Другое сообщение нашего адресата из Бухареста – о том, что он сможет приехать по делам в Берлин лишь в апреле, – меня не очень порадовало. Мы с Ильзой Штёбе очень надеялись, что он быстро поможет нам установить надежную связь с Центром.

Молодой гусь из Румынии, которого через несколько дней мне вручил курьер МИД, был чрезвычайно вкусным. Ввиду весьма скудного рациона мяса и жиров, которые мы получали по карточкам, он произвел на Шарлотту, которая в то время гостила у меня в Берлине и не знала подоплеки этого дела, впечатление неожиданного небесного дара. Мы пригласили и Ильзу Штёбе отведать жаркое.

Во второй половине апреля человек из Бухареста наконец приехал в Берлин. Мы условились встретиться с ним за обедом в «Мужском клубе». Там мы рассказали друг другу о том, как протекала наша «легальная» деятельность со времени нашей последней встречи в 1939 году, незадолго до нападения гитлеровской Германии на Польшу. Затем мы совершили довольно продолжительную послеобеденную прогулку в расположенном неподалеку парке и обсудили важные для нас обоих вопросы.

Эта беседа меня разочаровала. Товарищ, которого я считал политически устойчивым и хватким, упал духом и в первые недели после нападения на Советский Союз фашистской Германии прекратил связь с Центром. Огромная материальная подготовка к агрессии на территории Румынии и первые быстрые ошеломляющие успехи фашистской военной машины произвели на него столь сильное впечатление, что он пришел к мысли о возможности поражения Советского Союза в этой войне.

В долгой товарищеской беседе я терпеливо пытался убедить его, что, несмотря на все свои первоначальные успехи, гитлеровская Германия не сможет выиграть войну. Я рассказал ему о плане «блицкрига» нацистов и о провале этого плана, сообщил известные мне сведения об огромных потерях нацистского вермахта и о формировании широкой антигитлеровской коалиции. Поделился я с ним и тем, что видел в Кракове, Львове и Киеве. Я всячески пытался убедить его в том, что он должен побороть свое малодушие, исправить допущенную ошибку и, если это еще возможно, восстановить связь с Центром.

О наших берлинских трудностях со связью я ему уже не рассказывал – мне было ясно, что рассчитывать на его помощь в решении наших проблем мы не можем. Но поскольку мы когда-то являлись друзьями и я все еще считал его честным человеком, я хотел помочь ему справиться со своими проблемами и вернуться в ряды фронта борьбы коммунистов против врагов человечества – фашистов.

Я никогда больше не встречался с ним. Знаю, что он пережил войну, что ему было нелегко объяснить проявленное им малодушие. Некоторые его высказывания, о которых я кое-что узнал позднее, убедили меня, что наш продолжительный разговор в берлинском парке Тиргартен произвел на него должное впечатление.

Насколько мне известно, он не предал кого-либо из наших товарищей. Просто у него не хватило мужества, чтобы участвовать в активной борьбе против гитлеровского режима в условиях войны. В конце концов, не у всех хватает нервов, чтобы в течение многих лет жить, так сказать, с петлей на шее и выстоять в борьбе с врагом, который кажется намного сильнее тебя.

Снова внешняя торговля

Я договорился с Ильзой Штёбе о том, что попытаюсь уйти из отдела информации МИД и снова устроиться в отделе торговой политики. Мне думалось, что работа в этом отделе будет более надежным прикрытием моей подпольной деятельности. Кроме того, я чувствовал, что мои нервы могут не выдержать возможных дальних поездок вроде той, что мне пришлось совершить в Краков, Львов и Киев. И, наконец, нам казалось, что в отделе информации и без меня было достаточно противников нацистского режима.

И вот я решил попытать счастья у министериальдиректора Виля, которому тогда подчинялся отдел торговой политики МИД. Сначала я обратился к посланнику Шнурре, о котором уже рассказывал в связи с историей германо-советских торговых отношений. Я заявил Шнурре, что мне как внешнеторговому эксперту не по душе работа в отделе информации, которая носит исключительно политический характер. Я сказал ему, что предпочел бы работу, которая в большей мере соответствовала бы моим знаниям, а также наклонностям. Не может ли он помочь мне, спросил я его?

Шнурре, который являлся заместителем министериальдиректора Виля, обещал поговорить с ним о моей просьбе. Когда я пришел к Вилю, тот был уже в курсе дела. Он предложил мне должность заведующего референтурой Франции, Бельгии и Голландии в большом, но в значительной мере парализованном войной секторе внешней торговли. Бывшему заведующему референтурой фон Мальтцану пришлось уйти из МИД, поскольку его бабка являлась еврейкой, и пристроиться в известном уже читателям «народнохозяйственном» отделе концерна «ИГ-Фарбен». Между прочим, после войны фон Мальтцан работал в боннском МИД. Виль сказал тогда мне, что, хотя в то время МИД и не участвовал в решении вопросов экономических отношений Германии с тремя названными странами, он должен был следить за развитием обстановки – ведь после каждой войны наступает послевоенный период. Так я вновь стал заниматься внешней торговлей, надеясь, что мне удастся затем перебраться на работу в одну из нейтральных стран, которых оставалось тогда не так уж много.

Арест Ильзы Штёбе

После того как наша попытка установить надежную связь с Центром в Москве через Бухарест потерпела неудачу, мы условились с Ильзой Штёбе о том, что она попытается установить такой контакт, используя свои возможности. А пока что нам следовало вести себя так, чтобы не вызывать никаких подозрений. Она обещала связаться со мной, как только добьется нужного результата. Прошло лето 1942 года, а мы так ни разу и не встретились.

Когда наступила осень, я стал тревожиться. Два или три раза я пытался дозвониться домой к Ильзе Штёбе, но к телефону никто не подходил. Тогда я стал подумывать, как бы повидать ее дома.

Но затем я решил сначала заглянуть к моему бывшему соседу по кабинету Шаффарчику, работавшему в отделе Кизингера, и поболтать с ним о политике. Если с Ильзой Штёбе случилось что-нибудь серьезное, он, возможно, знал об этом.

Шаффарчик привел меня в замешательство сообщением, что Ильза Штёбе и д-р X. арестованы. Причина ареста, по его словам, ему не известна.

Лишь много позднее я узнал, что Ильза Штёбе 11 сентября 1942 года вместе с д-ром X. попала в руки гестапо. Ее арест, как и арест других членов так называемой «Красной капеллы», нацистские власти приказали хранить в строжайшем секрете. В квартире товарища Ильзы Штёбе, как пишет автор советской книги «Где-то в Германии» Юрий Корольков, в течение нескольких недель находилась сотрудница гестапо. Ее задача состояла в том, чтобы выдавать себя возможным посетителям квартиры за Ильзу Штёбе, или, как ее называли, Альту, и передавать этих посетителей в руки гестапо. Как стало известно, находившаяся в квартире Ильзы Штёбе сотрудница гестапо имела также указание не отвечать на телефонные звонки, чтобы не вызвать своим голосом подозрения у кого-либо из ее друзей или у ее матери.

Телефонная западня

Как-то во второй половине сентября 1942 года зазвонил стоявший на моем письменном столе телефон. Арест Ильзы Штёбе побудил меня к еще большей осторожности, усилив мою и без того крайнюю подозрительность ко всему в те годы. Ведь теперь могло случиться все, что угодно.

Я осторожно поднял телефонную трубку и, затаив дыхание, поднес ее к уху. На другом конце провода слышался разговор двух мужчин. Речь шла о том, что один из них должен был задать мне какие-то вопросы. Я спросил: «Алло, кто звонит мне?» И в ответ услышал: «Говорит Ламла. Нельзя ли переговорить с секретарем посольства Кегелем?»

«Здравствуйте, Ламла, – ответил я как можно более непринужденно. – Чем обязан вашему любезному звонку? Ведь мы так и не виделись после нашего возвращения из Москвы. Надеюсь, у вас все в порядке?»

«Ничего. Дела идут неплохо, – ответил Ламла. И бывший заведующий канцелярией посольства фашистской Германии в Москве сразу же перешел к делу. – Знаете, господин Кегель, мне хотелось бы задать вам несколько необычный вопрос. До перевода на работу в Москву вы ведь несколько лет были в Варшаве. Не были ли вы там знакомы с неким господином Гернштадтом?»

«Да, конечно, – ответил я. Вопрос Ламлы меня крайне насторожил. – Ведь это был журналист в Варшаве. Гернштадта многие знали. Не знаю, говорил ли я вам об этом, но до назначения во внешнеторговый отдел посольства я тоже работал в Варшаве иностранным корреспондентом. Но почему вы спрашиваете о Гернштадте? Где он теперь, собственно говоря?»

«Вот это и я хотел бы знать, – сказал Ламла. – Хорошо ли вы его знали? Что это за человек? Я слышал, что он также недолго работал в Москве. Но я его совсем не помню. Мне говорили, что его выдворили из Москвы, после чего он осел в Варшаве».

«Похоже, что это так, – ответил я. – Это, кажется, было в конце 1933 или начале 1934 года. Но если вы, господин Ламла, находились тогда в Москве, он обязательно должен был попасться вам на глаза. Теперь я вспоминаю, что, когда меня знакомил с ним в своем кабинете тогдашний пресс-атташе посольства Штайн, речь шла также и о том, как его высылали из Москвы. Совершенно точно! Эта история меня, естественно, заинтересовала. Постойте-ка, ведь Гернштадт был тогда выдворен вместе с некоторыми другими корреспондентами немецких газет. Но причина этой высылки мне не известна.

Вы спрашиваете, хорошо ли я знал Гернштадта. Могу сказать: и да, и нет. Знаете ли, когда меня осенью 1933 года направили в Варшаву, я являлся еще новичком в этом деле. А Гернштадт имел уже весьма солидный опыт иностранного корреспондента и при этом был чрезвычайно услужлив. Он всегда располагал самыми свежими новостями, и я, будучи новичком, не составлял ему конкуренции. Иногда он давал мне полезные советы. Помнится, например, что, когда скончался маршал Пилсудский, ночью мне позвонил по телефону Гернштадт и спросил, знаю ли я уже об этом. Благодаря его звонку мне удалось той же ночью написать некролог и вместе с сообщением о смерти Пилсудского передать его в шесть утра по телефону в редакции своих газет. Это способствовало упрочению моего положения в редакциях.

Я, конечно, старался при случае отблагодарить его за это. Гернштадт был тогда в Варшаве представителем газеты «Берлинер тагеблат». Два или три раза, когда он выезжал из Варшавы, я брал на себя роль его заместителя. Его газета знала от него мою фамилию и номер моего телефона в Варшаве, и, когда происходило что-либо из ряда вон выходящее, редакция этой газеты обращалась ко мне. Особенно мне запомнилось одно такое «чрезвычайное обстоятельство», случившееся во время его отсутствия, кажется, в 1934 году, – это было ужасное наводнение в Польше. В международном плане для газет это был, так сказать, «мертвый сезон», поскольку в то время в мире не происходило каких-либо сенсационных событий. И наводнение в Польше пришлось немецким газетам весьма кстати. Во всяком случае, мне по три-четыре раза в день звонили из редакции «Берлинер тагеблат», требуя как можно больше сообщений о наводнении. Кстати, в Варшаве вода поднялась вплоть до королевского замка. Никогда в жизни мне еще не приходилось так много писать о наводнении, как в тот раз, когда мне выпало замещать Гернштадта.

Потом, как я уже говорил, я перешел на работу в отдел торговой политики германского посольства, сменив, таким образом, свою профессию. С тех пор мне пришлось заниматься почти исключительно вопросами польской экономики, внешней торговли и т.д. Интерес к Гернштадту у меня пропал, а он, видимо, утратил интерес ко мне, и наши отношения прекратились. Время от времени я встречал его у нас в одном из узких коридоров. При этих встречах мы обычно обменивались дружеским рукопожатием, говоря друг другу «добрый день» и «до свидания». Но поскольку наши профессиональные интересы касались теперь совершенно различных областей, нам не о чем было говорить друг с другом. А почему, собственно, господин Ламла, вас заинтересовал Гернштадт?»

«Поскольку я руководил канцелярией посольства Германии в Москве, – ответил Ламла, – от меня сейчас официально и срочно потребовали сведений о том, работал ли в Москве в первой половине тридцатых годов в качестве корреспондента немецкий журналист Гернштадт, подвергался ли он выдворению оттуда и что это был за человек. Поскольку мне сказали, что после высылки из Москвы Гернштадт находился в Варшаве, я вспомнил, что вы, господин Кегель, в течение нескольких лет работали в Варшаве. Вот вы и стали для меня спасительным якорем.

Подождите минутку, – произнес Ламла, и, сдерживая дыхание, я услышал, как он спросил что-то явно подслушивавшего наш разговор человека. – Извините меня, господин Кегель, мне тут помешали. А не знаете ли вы, где может быть теперь бывший пресс-атташе посольства в Варшаве?»

«Да, – ответил я. – Возможно, я смогу вам помочь. Как мне тогда стало известно, после возвращения из Варшавы господин Штайн был направлен на работу в министерство пропаганды. Я, правда, после Варшавы его не видел, но предполагаю, что он все еще работает там».

«Большое спасибо, господин Кегель!» – с этими словами Ламла повесил трубку.

Для меня этот разговор оказался нелегким делом – я сразу же понял, что упомянутый телефонный звонок находился в прямой связи с арестом Ильзы Штёбе.

Я был уверен, что вопрос Ламлы, знал ли я в Варшаве Гернштадта, задавался мне лишь с одной целью: гестапо хотело проверить, не стану ли я отрицать, что был знаком с Гернштадтом. Если бы я это сделал, то доказать лживость такого утверждения не составило бы труда. Гестаповцы также желали выведать, каковы были мои отношения с Гернштадтом, чтобы затем поймать меня на удочку. И наконец, они стремились прощупать, как я отношусь в целом ко всем этим вопросам. Возможно, им удалось доказать, что арестованная ими Ильза поддерживала связь с Гернштадтом, и они хотели устроить ловушку мне? Но почему они избрали такой обходной путь, использовав бывшего заведующего канцелярией посольства Германии в Москве? Ведь гестаповцы могли поступить гораздо проще. Таким образом, делал я вывод, главной фигурой в состоявшейся беседе был я, а беседу кто-то подслушивал. В этом я был абсолютно уверен.

Но кое-что для меня оставалось все же неясным. В любом случае мне следовало быть предельно осторожным. Я считал, что серьезная опасность нависла также и над Шелиа. Ведь бывшим сотрудникам посольства в Варшаве было известно, что он как раз в последние предвоенные годы часто встречался с Гернштадтом, который посещал его и в посольстве. Мне следовало как-то предупредить Шелиа об этой опасности. Если в руках гестапо окажется и он, то судьба Ильзы Штёбе будет решена. Обо мне же ему ничего не было известно.

Но как предупредить Шелиа, не подвергая опасности самого себя? Какое-то время я не знал, что делать. Затем решил зайти к нему на работу. Но прежде необходимо было убедиться в том, что за мной не следят. Я намеревался попросить у него книгу, о которой он мне не раз говорил и которую хотел дать почитать. При этом я рассчитывал – разумеется, как бы между прочим – рассказать ему о своем телефонном разговоре с Ламлой, предоставив ему самому сделать из этого необходимые выводы. А может быть, ему известно что-либо новое об арестованной Ильзе Штёбе. Но вначале я хотел посетить д-ра Шаффарчика, чтобы предварительно ознакомиться с обстановкой, а затем уже решить, что делать дальше.

По дороге в отдел информации я прежде всего убедился в том, что за мной не следят. Шаффарчик, как он это всегда делал во время моих посещений, дал мне некоторые интересные материалы из «прессы врага». В ответ я рассказал ему кое-что о становившемся все более напряженным положении на «экономическом фронте». Затем он как бы невзначай заметил, что арест фрейлен Штёбе и д-ра X. все еще хранится в строжайшем секрете. Я также как бы между прочим ответил, что дело это, очевидно, чрезвычайно неприятно для господина Кизингера и господина фон Шелиа. Да, несомненно, заметил он, сказав далее, что фон Шелиа, возможно, располагает более подробными сведениями, но он сейчас находится совсем не в Берлине, а в Швейцарии. Этому счастливчику Шелиа, поинтересовался я, видимо, удалось добиться перевода в наше дипломатическое представительство в Берне. – «Нет, нет, – прервал Шаффарчик мои завистливые рассуждения, – Шелиа не переведен или еще не переведен туда. Но ему удалось выехать в командировку в Швейцарию, и уже это весьма неплохо». Я искренне согласился.

Узнав, что Шелиа в Швейцарии, я почувствовал облегчение. Я нисколько не сомневался, что он не вернется в Берлин из этой «командировки», что он отправился в Швейцарию из-за ареста Ильзы Штёбе. В Швейцарии, как мне было известно, у него есть лицевой счет в банке, и он сможет прожить там некоторое время, не испытывая особой нужды. Такое решение проблемы с Шелиа отвечало интересам Ильзы Штёбе и, разумеется, моим.

Когда я прощался с Шаффарчиком, то чувствовал, что у меня с души свалился камень. Я сказал ему, что примерно через неделю загляну к нему снова, так как у меня здесь поблизости будут дела, а его зарубежная информация представляет для меня большой интерес.

Дело в том, что Шелиа должен был вернуться из «служебной командировки» через неделю. И ради осторожности я все же хотел убедиться в том, что он действительно предпочел остаться в Швейцарии.

Когда я неделю спустя вновь заглянул к Шаффарчику, он сразу же поведал мне о том, что Шелиа вернулся из своей «служебной командировки». Услышав об этой чудовищной глупости, я ужаснулся. Теперь мне не оставалось ничего иного, как идти к Шелиа и рассказать ему о своем телефонном разговоре с Ламлой. Я радостно, как только мог, поздравил его с возвращением на родину, расспросил о впечатлениях от поездки в Швейцарию, а затем сразу же попросил у него книгу, которую он хотел мне одолжить, но она не оказалась у него под рукой. Далее я как бы между прочим рассказал ему о телефонном звонке Ламлы, расспрашивавшем меня о некоем Рудольфе Гернштадте, которого он, Шелиа, наверняка помнит по работе в Варшаве. Потом я быстро сменил тему нашей беседы.

Теперь Шелиа был очень взволнован. Он закурил сигарету, и, когда подносил ее ко рту, рука его дрожала. Я распрощался с ним, заметив, что меня очень заинтересовали его впечатления о поездке в Швейцарию. Не могу ли я через несколько дней, когда он снова привыкнет к берлинским будням, позвонить ему, спросил я? Может быть, мы сможем где-нибудь пообедать вместе?

Несколько дней спустя Шаффарчик сообщил мне о том, что вечером того же дня, когда я побывал у Шелиа, тот был вызван в отдел личного состава МИД и оттуда не вернулся. Очевидно, он арестован. Почему? Этого в отделе информации никто не знает.

В этой связи должен заметить, что содержащееся в некоторых послевоенных публикациях о «Красной капелле» утверждение, будто Шелиа был арестован на пограничном вокзале, когда возвращался из Швейцарии, не соответствует действительности.

Неотступная слежка

Прошло несколько дней, и мое подозрение, что гестапо установило слежку и за мной, полностью подтвердилось. Когда я по утрам направлялся из своего дома в Рансдорфе на Шпрее к вокзалу городской электрички в Вильгельмсхагене, я не раз замечал следовавшего за мной на некотором расстоянии моложавого мужчину, прогуливавшего небольшую собачонку. Заподозрив, что он за мной следит, я вскоре заметил, как он, дойдя до вокзала, обменивался какими-то репликами, а иногда просто взглядом с другим молодым человеком с непокрытой головой. Затем я убедился в том, что этот другой мужчина неизменно садился в тот же поезд, что и я, в направлении к центру города.

Чтобы окончательно убедиться, что за мной следят, я однажды вышел из дома на час позже обычного времени. И что же? Моложавый мужчина с собачкой, тоже, разумеется, случайно, прогуливался с опозданием на час, а молодой человек с непокрытой головой ждал нас у вокзала с нескрываемым интересом. На следующее утро я сел в поезд, который шел не к центру, а в противоположном направлении – в Эркнер. И моя тень номер два также случайно надумала ехать в Эркнер, а там, как порой повелевает случай, зашла вслед за мной в тот же самый магазин, чтобы сделать небольшую покупку. Затем, как и я, он сел в поезд, следовавший из Эркнера в центр Берлина. Все было ясно.

У меня не существовало реальной возможности скрыться, хотя теперь мне необходимо было исходить из того, что в связи с упомянутыми выше арестами я относился к числу лиц, находившихся под подозрением, или к людям, поддерживавшим связь с арестованными. Шелиа и д-р X. не знали, что я занимался подпольной деятельностью, но, возможно, мою фамилию и номер телефона обнаружили в их записных книжках. А в моей записной книжке значились фамилия и номер телефона Ильзы Штёбе. С моей стороны это было непростительной неосторожностью. Не исключено, что мои фамилия и номер телефона имелись также в записной книжке Ильзы Штёбе. Я немедленно исправил свою ошибку и завел новую, политически безупречную записную книжку.

Теперь мне было ясно, что на допросах в гестапо одним из вопросов к арестованным будет вопрос обо мне. Шелиа и д-р X. вряд ли могут сказать обо мне что-то компрометирующее. Ильза Штёбе меня не выдаст – в этом я был уверен. Но выдержит ли она пытки гестаповцев?

Обстоятельно проанализировав свое положение, я счел также возможным, что два шпика приставлены ко мне для перестраховки. Также ради перестраховки меня могут вызвать и на допрос. И поскольку я, как ни прикидывал, не видел для себя иного выхода, то настроил себя на наиболее оптимистический вариант – на то, что за мной ведется профилактическая слежка и что по этой же причине меня могут пригласить на допрос.

Я тщательно продумал, что могли сообщить в своих ежедневных донесениях обо мне и о моих связях два следивших за мной агента, – может быть, их было и больше, чем два. Что следовало мне делать, как вести себя, чтобы их донесения не могли быть использованы против меня? И я решил помогать, чем мог, следившим за мной агентам в их хлопотном труде. Для этого, в частности, надлежало изо дня в день демонстрировать им образ жизни верноподданного мещанина, суждения и интересы которого не отклонялись в чем-либо от общепринятых. Такими же должны были быть и его личные связи. Прежде всего я старался вести себя так, чтобы мои соглядатаи не теряли меня из виду. Если бы я ускользнул от их наблюдения или они утратили контакт со мной по своей вине, то в соответствующем донесении могли бы изобразить меня как человека, владевшего самыми изощренными методами и, несомненно, обладавшего опытом подпольщика. Я постарался, чтобы мои агенты не имели каких-либо служебных неприятностей. Дело дошло до того, что однажды, когда следивший за мной агент номер два явно проспал и не явился на вокзал в обычное время, что встревожило агента номер один, я не сел в поезд, а остался бродить по перрону. Примерно через пять минут после отхода поезда я с удовлетворением увидел, как мой агент номер два запыхавшись торопится подняться на перрон. Увидев меня, он явно обрадовался. А если, находясь в городе, я заходил в магазин, чтобы сделать какую-нибудь покупку, я всегда сначала старался убедиться в том, что следивший за мной шпик видит меня.

Я вел безобидные телефонные разговоры со случайными людьми, но не звонил действительно добрым друзьям. Из этих разговоров, в которых я стремился не перегибать палку, чтобы не вызывать подозрений, подслушивавшие меня люди могли заключить, что я питаю доверие к фюреру и что оцениваю военную обстановку примерно так же, как она характеризовалась днем раньше в газете «Фёлькишер беобахтер». В этих разговорах я давал понять, что мои помыслы направлены прежде всего на решение проблемы, в каком ресторане можно было бы пообедать без карточек или получить стакан вина.

Как-то в воскресенье, в 6 часов утра, я собрался идти по грибы, рассчитывая, что на сей раз дело обойдется без назойливой тени. Однако, когда, вооружившись лукошком, я вышел из дома своего дядюшки на берегу Шпрее, мой агент номер один, тот, что ходил с собакой, уже делал в этот ранний час разминку. Какое совпадение! Поначалу это вызвало у меня раздражение, но я быстро взял себя в руки. Я приветливо поздоровался с ним, сказав: «Доброе утро, сосед!» Затем я поведал ему, что собираюсь поехать к шлюзу у запруды, где знаю грибные места. Потом я втянул его в оживленную беседу о грибах и грибных блюдах, предложив поехать как-нибудь вместе со мной: ведь грибы – это чудесное дополнение к скудному пайку. Он сделал вид, что весьма одобряет эту идею, но быстро распрощался, явно стремясь избежать конкретной договоренности со мной о совместной прогулке по грибы. Тем не менее, когда около 11 часов утра я возвращался с полной корзиной, он снова гулял с собакой. Воздав должное моим грибным трофеям, он на этот раз, казалось, всерьез заинтересовался рецептами приготовления грибов – ведь и он-де не так уж много получает по карточкам. Для меня, разумеется, было важно, что теперь он мог совершенно точно и правдоподобно доложить о том, чем я занимался в то воскресное утро.

Мы распрощались уже как «знакомые». Позднее случалось, что, направляясь по утрам обычным путем к железнодорожной станции, мы мирно беседовали, причем не только о погоде, но и о последних воздушных налетах на Берлин и военных сводках последних дней. Я надеялся, что все эти беседы найдут должное отражение в его донесениях о наблюдении за мной.

Конечно, то время было для меня совсем не таким уж веселым, как, пожалуй, может показаться теперь. Без преувеличения можно сказать, что тогда для меня речь шла о жизни или смерти. Быть или не быть – так стоял вопрос. Скажу прямо, что все это давалось мне нелегко, нервы были напряжены до предела. Постоянная настороженность, которую надо было скрывать под маской спокойного и дружелюбного человека, довольного собой и всем миром, – состояние далеко не приятное.

В те дни я обычно просыпался в 3 часа утра. Поскольку гестапо устраивало облавы и производило аресты чаще всего ранним утром, я в эти часы уже бодрствовал, настороженно прислушиваясь к каждому звуку и шороху извне и постоянно опасаясь самого худшего. Чаще всего я уже не мог больше заснуть, пока не наступало время вставать. А потом выходил на улицу, где меня уже поджидал гестаповский агент с собакой на поводке; я непринужденно здоровался, расхваливая чистый воздух Рансдорфа, и говорил о бедных городских жителях, которым приходится проводить ночь в душных бомбоубежищах, в то время как мы здесь можем, как в деревне, спокойно спать в своих постелях. Время от времени я считал уместным добавить, что, как я убежден, фюрер в свое время как следует расквитается с этими воздушными бандитами.

В ноябре 1942 года я получил известие о внезапной кончине моего отца, который раньше служил железнодорожником, а в последние годы находился на пенсии. Он жил вместе с матерью в одном из предместий Бреслау. Для участия в похоронах я получил в МИД трехдневный отпуск. Когда я вернулся в Берлин, следивший за мной агент номер один с собакой, а также агент номер два бесследно исчезли, будто их кто-нибудь проглотил. Сначала это меня встревожило – я решил, что в слежке за мной произошла лишь замена. Но на другой день я с облегчением установил, что слежка за мной прекращена и впредь за мной больше не будет следовать соглядатай. Впрочем, я и теперь по-прежнему был начеку.

Провокация

Где-то в середине 1942 года ко мне явился человек, утверждавший, что он – мой знакомый, учился вместе со мной в университете в Бреслау и хорошо знает меня по университету. Я, сколько ни старался, так и не смог вспомнить его. Но поскольку во время учебы в Бреслау я имел дело с сотнями людей – студентов и других, я не стал полностью исключать, что он говорил правду. Он утверждал, что он писатель, и дал мне почитать одну из своих книг. После некоторой подготовки он стал говорить, что является противником нацистского режима, полагая само собой разумеющимся, что и я придерживаюсь таких же взглядов. Он каждую неделю, хотел я этого или нет, посещал меня на службе на Мауэрштрассе, обедал вместе со мной, рассказывая захватывающие истории о своей деятельности и политических спорах, которые ему якобы приходилось вести. Я просто не мог отделаться от него. Когда он однажды спросил меня, не поддерживаю ли я связей с активными антифашистскими кругами, я насторожился. А он продолжал уверять, что чувствует себя обязанным сделать в борьбе против Гитлера что-то большее, чем до сих пор.

Наконец он предложил мне пойти вместе с ним на вечер к некоему д-ру Харнаку – тогда я еще не знал этого имени, – где, по его словам, собираются весьма интересные и высокопоставленные противники Гитлера. Я с удивлением спросил его, неужели туда может пойти каждый, кто хочет, – примерно так же, как это когда-то практиковалось в знаменитых политических салонах накануне буржуазной революции во Франции. Он ответил, что достаточно хорошо знает хозяина и его не менее образованную супругу, чтобы иметь право привести с собой надежного гостя.

Я отказался последовать его приглашению, сказав, что считаю нецелесообразным участвовать в собраниях подобного кружка.

Потом я в течение некоторого времени ничего не слышал об этом человеке. Но в конце октября этот «старый знакомый из Бреслау» позвонил мне по телефону, предложив встретиться у министерства пропаганды на площади Вильгельмплац. Он пригласил меня пообедать с ним в каком-нибудь ресторане.

Мы условились встретиться в 13 часов, и к этому времени я был на условленном месте. Подождав несколько минут, я вдруг увидел медленно подъезжавшую открытую легковую автомашину. В ней между двух произведших на меня неприятное впечатление молодых мужчин сидела товарищ Ильза Штёбе. У нее был измученный вид, и она смотрела прямо на меня. Но лицо ее выражало безразличие. Казалось, что она не узнает меня. Проклятье! Ведь это – ловушка, пронеслось у меня в голове. Я также равнодушно смотрел на проезжавший мимо открытый автомобиль и на сидевших в нем пассажиров. Если бы я не знал об аресте Ильзы, то, возможно, поздоровался бы с ней. Но я сделал вид, что не знаю ее.

Что мне теперь делать? Первой реакцией было желание как можно быстрее убраться восвояси. Затем я подумал: если это ловушка – а я был убежден, что так оно и есть, – то за мной, конечно, следят и все возможные пути к бегству перекрыты. Таким образом, я ринулся бы прямо в объятия палачей гестапо, которые уже ждали меня. Попытка к бегству стала бы уликой против меня, ее расценили бы как проявление нечистой совести. Скорее всего, когда Ильзу Штёбе спросили, знает ли она меня, она ответила, что знает меня лишь поверхностно. Пока что гестапо в результате этой провокации не добыло каких-либо новых сведений. Поэтому я решил продолжить свое безмятежное ожидание «старого знакомого из Бреслау», прогуливаясь взад и вперед и посматривая время от времени на часы. Он появился примерно через десять минут. Переводя дух, он извинился за опоздание. За обедом я старался делать вид, будто у меня хорошее настроение, и рассказал собеседнику несколько анекдотов. Прощаясь после обеда, я сказал, что благодарен ему за инициативу и за интересную беседу за столом.

После упомянутого обеда я никогда больше не видел этого так называемого старого знакомого и писателя. Он еще два-три раза звонил мне по телефону, но я чувствовал, что он уже потерял ко мне интерес. Не встречался я с ним и после войны.

Беседа в бомбоубежище

Несмотря на все усилия, мне поначалу не удавалось узнать что-либо о судьбе Ильзы Штёбе, Шелиа и д-ра X. Судя по всему, ничего не знал о них и Шаффарчик. Видимо, он опасался задавать своему шефу любопытные вопросы.

Во второй половине января 1943 года я был направлен на ночное дежурство на пункт противовоздушной обороны. Учреждение, в котором я тогда работал, состояло из некоторых подразделений внешнеторгового отдела МИД, которые из-за недостатка служебных помещений в главном здании министерства на улице Вильгельмштрассе занимали несколько этажей солидного торгового дома на расположенной поблизости улице Мауэрштрассе. В основном этот дом был занят крупным страховым обществом. Он насчитывал пять или шесть этажей и имел еще не менее трех этажей под землей. В подземных этажах – я не назвал бы их подвалами – находились просторные помещения, где стояли сейфы и имелись особо оборудованные комнаты с ценными бумагами и важными документами. Некоторые из этих помещений были переоборудованы под бомбоубежище, которым пользовались сотрудники расположенных поблизости учреждений и магазинов. Существовало также небольшое специальное помещение для дежурных служб противовоздушной обороны.

Когда я вечером явился на пункт противовоздушной обороны, со мной поздоровался один из дежурных, который был не из числа сотрудников МИД, но мне показалось, что я его знаю. Это был барон Юкскюлль, о котором я уже упоминал в связи с моими посещениями «Мужского клуба».

Установив, где мы познакомились, мы немного закусили и выпили, потом совершили, согласно предписанию, наш первый дежурный обход. Все было в порядке. Можно было прилечь на находившиеся в комнате для дежурных нары. Вступать с этим человеком в обстоятельную беседу я желания не имел.

Но мой напарник – в ту ночь на дежурстве мы были одни – совсем не хотел спать. Он достал из своего портфеля бутылку вина и предложил выпить по стаканчику. Затем спросил, в каких странах мне приходилось работать. Когда я сказал, что несколько лет работал в Варшаве, он заметил, что тогда я, наверное, знаю некоего господина Шелиа. «Разумеется, помню, – ответил я с напускной непринужденностью, – а теперь он работает в отделе информации МИД. Два или, самое большее, три месяца тому назад я там его видел. Откуда же вы его знаете, – спросил я. – Разве вы работали в МИД?»

«Я тоже знал Шелиа», – ответил Юкскюлль.

«Почему знали? – задал я вопрос. – Разве вы больше не знакомы?»

«Ну, как же, – ответил Юкскюлль. – Неужели вы не знаете, что Шелиа 14 декабря был приговорен к смертной казни и за два дня до рождества его повесили? Как я узнал, его казнили вместе с женщиной, которая работала секретарем, и мужчиной. Говорят, он работал на Советский Союз».

Мне не было надобности притворяться, что я ошарашен и огорчен. Секретаршей могла быть только Ильза Штёбе, а мужчиной – д-р X.

«Я слышу об этом впервые, – сказал я. – Это просто непостижимо. Что же теперь будет с его женой и детьми? Я вообще не могу представить себе, что господин фон Шелиа мог работать на большевиков. Я просто не верю этому. Вы уверены, барон Юкскюлль, в точности ваших сведений? Может быть, господин фон Шелиа кое-где и перебарщивал в своей критике и брюзжании. Но чтобы представитель такого древнего дворянского рода сотрудничал с Москвой? Извините меня, но я не могу этому поверить. И какое отношение могут иметь ко всему этому секретарша или секретарь? Знаете ли вы их фамилии? Ведь когда-то я недолго работал в этом отделе».

Барон Юкскюлль ответил, что поначалу он и сам так думал. Но он имеет хорошие связи с имперским военным трибуналом, и один из работающих там его друзей сказал ему, что в составе преступления не может быть никаких сомнений. Секретарша и секретарь, действительно, каким-то образом замешаны в этой истории. Их фамилий он не запомнил. Но доказательства подрывной деятельности Шелиа имеются – видели, как во время поездки в Швейцарию он снимал там со счета деньги. А поскольку гестапо имеет в таких банках своих агентов, удалось установить источник денежных переводов, поступавших на счет Шелиа.

Я продолжал утверждать, что не считаю господина Шелиа способным на какие-то связи с Москвой. Более вероятным является то, что, не сообщив почему-то о своем счете в швейцарском банке, он нарушил закон о валюте. Но нельзя же его за это повесить! Затем я сделал вид, что устал, лег и задумался над услышанным.

Той ночью объявлялась воздушная тревога. Но в нашем районе бомбы не падали. Около трех часов утра мы совершили второй предписанный распорядком контрольный обход, потом, немного подремав, позавтракали и отправились каждый к себе на службу. Разумеется, мы отметились в книге дежурных.

Мне, конечно, показалось тогда весьма странным, что именно в ту же ночь, что и я, в бомбоубежище дежурил барон Юкскюлль, затеявший со мной этот разговор о Шелиа, секретарше и секретаре. Я так никогда и не получил ясного представления о том, какую роль играл барон в событиях того времени. Лишь через много лет после войны я узнал из документального труда Юлиуса Мадера «Гитлеровские генералы шпионажа дают показания», что Юкскюлль в течение ряда лет работал на военную разведку фашистской Германии. Но и эти сведения не внесли ясность в то, что за функции выполнял он тогда в отношении меня.

Где-то в 1975 или 1976 году мне вновь неожиданно напомнили о бароне Юкскюлле. Тогда я являлся постоянным представителем ГДР в отделении ООН в Женеве. В мои руки случайно попали мемуары старого журналиста Иммануэля Бирнбаума. Они были изданы в 1974 году в издательстве «Зюддойчер-ферлаг» в Мюнхене под заголовком «Восемьдесят лет в строю». Я знал Бирнбаума по Варшаве, где он до 1933 года работал представителем издательства «Ульштейн-ферлаг». После 1933 года ему запретили писать для издававшихся в Германии газет – он был еврей. До этого же он некоторое время работал постоянным представителем штатного пресс-атташе германского посольства. Поэтому он должен был хорошо знать фон Шелиа, а тот, несомненно, не скрывал от него, что ненавидел нацистов и их преступный режим.

Незадолго до начала второй мировой войны Бирнбаум уехал из Польши, направившись через Латвию и Финляндию в Швецию. Оттуда Бирнбаум в 1940 году послал Шелиа письмо. Конечно, по почте. Разве мог он думать, что служебные органы Швеции или даже фашистское гестапо способны на столь недостойное дело, как перлюстрация зарубежной корреспонденции?

Но, может быть, я лучше приведу слова самого Бирнбаума: «Мне не пришло в голову, что моя переписка с зарубежными корреспондентами просматривается. Так, я послал письмо в Берлин тому самому германскому дипломату, знакомство с которым оказалось позднее столь роковым для моего брата. Этот советник посольства, с которым, когда мы оба работали в Варшаве, я поддерживал знакомство и обменивался информацией, так как, несмотря на принципиальные различия во взглядах, мы оба являлись противниками национал-социалистского режима, расставаясь со мной в Варшаве, дал мне условный адрес в Берлине – с помощью упомянутого адреса мы могли бы, в случае необходимости, поддерживать контакт. Прошло немало времени, и я уже давно ничего не слышал о переведенном в 1939 году в Берлин советнике посольства – его звали Рудольф фон Шелиа. Но в начале 1940 года, когда я находился в Стокгольме, наш общий знакомый барон Юкскюлль… поведал мне, что советник из-за своих взглядов чувствует себя там в опасности и хотел бы выбраться за границу. Тогда я послал ему письмо, которое, чтобы не навлечь на адресата опасности, написал в профашистском стиле. Я сообщал, что в Стокгольме познакомился с англичанином, который, наверное, мог бы ему помочь». По данным Бирнбаума, его письмо застряло где-то в фильтрах шведской полиции, которая особенно заинтересовалась названным в письме загадочным «англичанином». Но у меня нет сомнений, что затем это письмо попало в руки гестапо.

Бирнбаум сообщает также, что написал Шелиа еще одно письмо. Брат Иммануэля Бирнбаума Пауль Герхардт, по профессии журналист, живший в Кенигсберге (ныне Калининград), в 1933 году был вынужден покинуть этот город, так как являлся членом СДПГ. До 1939 года его пристанищем была Варшава, где он помогал брату в его журналистской и публицистической деятельности. Когда началась война, он жил во Львове, то есть в украинской части буржуазной Польши. Вскоре Львовская область воссоединилась с Украинской Советской Социалистической Республикой. В ставшем теперь советском Львове он получил возможности для существования и работу. В своих мемуарах Иммануэль Бирнбаум пишет о судьбе брата: «Мой брат благодаря хорошему знанию польского и украинского языков вскоре… стал ведать вопросами культработы на средней по величине текстильной фабрике. Он организовывал доклады, показ кинофильмов и заведовал небольшой библиотекой. Он остался на этой должности и после оккупации города немецкими войсками в 1941 г. На регистрации он был отнесен к категории «терпимых неарийцев» (о его деятельности в рядах социал-демократов во время Веймарской республики лембергская полиция (то есть гестапо. – Авт.) ничего не знала). Но вскоре дальнейшее пребывание в оккупированном городе стало для него опасным… Он написал одному из моих друзей, работавшему в МИД в Берлине, и попросил его помочь ему выехать в какую-нибудь нейтральную страну».

Получателем этого письма был фон Шелиа. И это письмо, несомненно, попало в руки гестапо. Как Иммануэль Бирнбаум узнал позднее, польские друзья предостерегали его брата, предлагали снабдить его фальшивым паспортом, с которым он мог бы скрыться. Но тот медлил, а в апреле 1942 года его неожиданно арестовали гестаповцы, которые после установления его личности, не долго думая, расправились с ним. Это второе письмо могло побудить гестапо присмотреться к Шелиа более пристально.

Но вот что странно. Иммануэль Бирнбаум пишет: как рассказывал ему в Стокгольме барон Юкскюлль, Шелиа почувствовал, что дальнейшее пребывание в Берлине для него опасно, и поэтому он ищет возможность выезда за рубеж. Но ведь Шелиа выезжал в Швейцарию, где у него существовал личный банковский счет, уже после ареста Ильзы Штёбе в 1942 году, – этот факт не вызывает сомнений. Как ни странно, он вернулся и, выше об этом уже говорилось, был арестован гестаповцами в МИД в Берлине. Стало быть, тогда он чувствовал себя в безопасности, иначе он остался бы в Швейцарии.

Между прочим, когда я описывал упомянутую выше беседу в бомбоубежище, мне пришла в голову мысль полистать публикации о нацистском шпионаже – не попадется ли там мне имя барона Юкскюлля? И я действительно, как уже говорилось выше, нашел это имя в документальном труде Юлиуса Мадера «Гитлеровские генералы шпионажа дают показания», где оно упоминается дважды. В разделе книги, где описываются события 1936 года, говорится, что между фашистской военной разведкой и армейским командованием буржуазной Эстонии существовала договоренность об обмене шпионскими сведениями о Советском Союзе. В Эстонии действовал шпионский центр абвера, носивший название «группа 6513», и, как указывается в книге Мадера, в качестве связного между «пятой колонной» Эстонии и абвером действовал некий барон Юкскюлль. В другом месте книги, где речь идет о событиях 1939 года, сказано, что барон Юкскюлль переселился в Германию, но до июня 1940 года он еще не раз выезжал в Эстонию по служебным делам.

Для меня совершенно очевидно, что упомянутый барон Юкскюлль – мой собеседник в берлинском бомбоубежище и человек, говоривший в Стокгольме с Иммануэлем Бирнбаумом о Шелиа и даже намекавший, что поддерживал с ним конспиративную связь, – это одно и то же лицо, род занятий которого не вызывает никаких сомнений.

Приговор

Как мне теперь известно, ведение процесса против Шелиа и Ильзы Штёбе было поручено особому военно-полевому суду. Там не было ни защитника, ни заседателей. В зале суда находились только кровавые палачи Гитлера, усиленная охрана и обвиняемые. Судебное разбирательство дела д-ра X. было проведено отдельно. Ильза Штёбе и Шелиа 14 декабря 1942 года были приговорены к смертной казни.

Как и по всем судебным делам, связанным с «Красной капеллой», Гитлер сам утверждал приговоры и определял форму приведения их в исполнение. Сохранился документ с утверждением приговора Гитлером и его указанием о виде казни. Шелиа был повешен, Ильза Штёбе – гильотинирована. Это произошло 22 декабря 1942 года, за два дня до рождества.

Когда за несколько дней до смертного приговора избитую до бесчувствия Ильзу Штёбе принесли в тюремную камеру с допроса, она прошептала своей соседке по камере, давнему члену компартии, которой удалось пережить войну и фашистский террор: «Сегодня им также не удалось вытянуть из меня что-нибудь». А вечером 14 декабря, вернувшись из суда, она сказала ей: «Ну вот, теперь все кончено, меня приговорили к смертной казни… Теперь можно сказать, что я выдержала. Теперь все позади. Своим молчанием я спасла жизнь по крайней мере трем мужчинам и одной женщине».

Я уже писал, что одним из трех мужчин, о которых говорила Ильза Штёбе, являлся я. Женщиной, которую упоминала она, была, вероятно, моя жена и соратница Шарлотта, участвовавшая в нашей совместной борьбе против фашизма в Варшаве. Одним из двух других мужчин был, видимо, д-р X.; его бросили в концлагерь, но он там все же сумел выжить. А третий мужчина, думаю, был из Бухареста – о нем я упоминал выше, – упавший духом и утративший волю к борьбе после нападения Германии на Советский Союз.

Несколько замечаний о конспиративной работе

С радио, с организацией радиосвязи и с подпольными радистами, «музыкантами», мне не приходилось иметь дела. У меня были совсем другие задачи. Герои-антифашисты – «музыканты» «Красной капеллы» и их неустанные политические, хорошо подготовленные в техническом отношении помощники находились, так сказать, постоянно на передовой линии фронта. И я с высочайшим уважением отношусь к этим мужественным людям, как и ко всем героям антифашистской борьбы.

В соответствии с правилами конспирации я никогда не считал возможным интересоваться и не спрашивал, кем, как и где ведется эта опасная работа. Это было так же само собой разумеющимся, как и то, что действовавший в подполье «музыкант» не должен был спрашивать, откуда получены те или иные важные военные сведения, которые он передавал по радио в Москву.

Уже делая первые робкие шаги в своей нелегальной работе, я твердо усвоил принцип: если ты чего-либо не знаешь, то этого ты не сможешь выдать даже на самом тяжелом допросе или выболтать, дав застать себя врасплох, неожиданно попав в необычную обстановку. Мой собственный опыт полностью подтвердил правильность того, что неукоснительное соблюдение правил конспирации лучше всего помогает найти правильный выход, когда возникает опасность, о реальности которой, разумеется, всегда необходимо отдавать себе отчет.

Особенное восхищение вызывали у меня герои берлинской группы, представители так называемой «Красной капеллы», которые сознательно шли на риск в борьбе против ненавистного гитлеровского режима и отдали в этой борьбе свои жизни. Я преклоняюсь перед их человеческим и моральным подвигом. Но я испытываю бесконечную боль, когда думаю о том, как могло случиться, что смертельным врагам – фашистам удалось выследить и схватить более 130 борцов сопротивления в Берлине.

То, что я узнал после второй мировой войны из посвященных этому столь печальному для нас событию публикаций друзей и врагов в Германии и за ее пределами, подтвердило мое предположение, что потери незаменимых тогда борцов против гитлеровского фашизма были бы, несомненно, гораздо меньшими, если бы все члены «Красной капеллы» всегда и везде соблюдали правила конспирации.

Конечно, в те годы бушевала страшная война, умирали миллионы людей. Я далек от того, чтобы читать нравоучения или в чем-то кого-то упрекать. Но думаю, что для правильного понимания прошлого необходимо не только воспевать подвиги, но и критически осмыслить упущения и недостатки в конспиративной работе и в ее организации.

Признаюсь, меня и теперь иногда бросает в дрожь, когда я думаю, что могло случиться со мной, если бы я принял в 1942 году приглашение того весьма подозрительного «старого знакомого из Бреслау» пойти на какой-то прием в квартире некоего, тогда совершенно незнакомого мне доктора Харнака. Приглашавший меня человек сказал, что там часто собирается до 30 противников нацистского режима и ведутся чрезвычайно интересные беседы. Я отклонил тогда это приглашение, заметив, что не намерен участвовать в таких мероприятиях.

Ведь, конечно, рано или поздно гестапо должно было напасть на след регулярно собиравшихся в столь широком кругу оппозиционеров. Так, по моему мнению, случилось и с группой противников Гитлера из буржуазных, мелкобуржуазных и аристократических кругов, собиравшихся в имении Мольтке в Крейсау, где они говорили о необходимости ликвидации нацистского режима и создания буржуазно-демократической республики (эти встречи происходили с 1941 по 1943 год). Как я узнал позднее, в имении Мольтке в соответствии с известной доброй традицией имелась книга для гостей, в которой каждый посетитель должен был расписаться. Упомянутые записи, разумеется, стали также достоянием гестапо и затем сослужили «добрую службу» организаторам убийств в «третьем рейхе».

В этой связи стоит упомянуть о моей беседе с Шелиа с глазу на глаз, состоявшейся где-то в 1942 году. Он спросил меня, буду ли я готов занять после свержения Гитлера и прихода к власти демократического правительства руководящий пост в имперском министерстве экономики. Перед ним на письменном столе лежал длинный список с именами действительных и предполагаемых противников гитлеровского режима, и он намеревался внести в него мою фамилию. Я был поражен такой безграничной наивностью и недооценкой опасности, исходящей от готового на любое преступление врага. И теперь, рассказывая об этой хорошо запомнившейся мне беседе, я все еще испытываю чувство удовлетворения тем, как реагировал тогда на его обращение. Я сказал Шелиа, что принципиально отказываюсь даже мысленно заниматься дележом шкуры еще не убитого медведя. Я настоятельно просил его не вписывать мою фамилию в подобный список и, если она уже фигурирует в каком-нибудь из других его списков, немедленно ее вычеркнуть.

Об этой показавшейся мне авантюризмом деятельности Шелиа я тогда сразу же поставил в известность Ильзу Штёбе. Ведь если Шелиа хотел включить меня в такой список, можно было предположить, что в нем могла быть записана и Ильза в качестве кандидата на один из руководящих постов в каком-нибудь из министерств. Какой смысл заниматься распределением воображаемых постов и составлением списков настоящих или мнимых противников Гитлера, которые могли бы подойти для этих постов! И это делалось в то время, когда следовало прежде всего направить все силы на свержение нацистского режима! Но эту цель невозможно было достичь путем государственного переворота, задуманного в тиши кабинетов представителями правящего класса. Свергнуть нацистский режим можно было лишь тогда, когда широкие народные массы убедятся, что «враг находится в собственной стране». Нацистский режим будет уничтожен, когда Советский Союз и другие силы антигитлеровской коалиции разобьют гитлеровские армии, ликвидируют полицию, эсэсовские отряды и кровавый фашистский суд.

Теперь из многих публикаций о тех страшных годах мы знаем, что немало довольно высокопоставленных противников Гитлера из кругов буржуазии и землевладельцев составляли, имели и носили с собой списки, подобные тому, о котором я говорил выше. В лучшем случае они хранили эти списки в закрытом на ключ ящике письменного стола у себя дома. Составление таких списков происходило чаще всего по методу Шелиа, то есть путем опроса кандидатов, готовы ли они при определенных обстоятельствах занять тот или иной пост, и т.д.

Это означает, что каждый из сборщиков имен возможных противников Гитлера, которые казались подходящими для выполнения тех или иных государственных функций, должен был опросить десятки, если не сотни людей. И это делалось не для того, чтобы побудить их к участию в борьбе против гитлеровского режима, а для того, чтобы иметь списки с достаточным числом претендентов на различные государственные посты, когда будет свергнут Гитлер. При этом среди более или менее решительных противников Гитлера в лагере буржуазии имелись люди с противоположными интересами и взглядами. Одни хотели строить новую Германию в мире и дружбе с Советским Союзом. Другие, как, например, группировавшиеся вокруг Герделера оппозиционеры, стремились к сепаратному миру с США и Великобританией, чтобы иметь тыловое прикрытие для продолжения войны против Советского Союза. Было и много промежуточных вариантов между этими крайними позициями. Таким образом, существовало опасное множество списков предполагаемых и действительных противников Гитлера. В каждом из таких списков значилось 20, 50, 100 и даже более ста фамилий. Совершенно очевидно, что у гестапо существовало множество различных возможностей заносить в подобные списки своих агентов. И с полной уверенностью можно предположить, что агенты гестапо были также среди составителей списков и охотников за кандидатурами. Гестапо всегда оказывалось в курсе всех дел.

Временами, казалось, с мыслью об участии, ради собственных интересов, в той или иной оппозиционной группировке носились даже крупные нацисты и эсэсовские заправилы. Так, поначалу в течение какого-то времени составители списков и охотники за кандидатурами не подвергались преследованиям. И если случалось что-нибудь неприятное для режима, то бездействие карателей объяснялось тем, что, прежде чем наносить удар, надо было выждать, чтобы дело «созрело». Удар был нанесен после неудачного покушения на Гитлера в 1944 году.

Теперь гестаповцы использовали имевшиеся у них и попадавшие им в руки при производстве множества новых арестов списки для наведения порядка при помощи виселицы и гильотины. Они арестовали многие сотни подлинных патриотов и мнимых противников фашизма – оппортунистов, которые не хотели остаться обойденными при распределении государственных постов в новой Германии после становившегося все более очевидным скорого краха гитлеровского режима. Поначалу арестам подвергались и агенты гестапо, фамилии которых стояли в списках рядом с фамилиями настоящих антифашистов. Но вскоре они вновь оказались на свободе. Арестованные противники Гитлера подвергались жестоким пыткам, и от некоторых из них гестаповцы узнавали новые имена. Остальное было делом преступного нацистского суда, его палачей, – кстати сказать, почти все они позднее нашли прибежище в Федеративной Республике Германии, став там костяком и опорой ее «демократической» юстиции.

Между прочим, на основе таких списков был арестован и повешен бывший германский посол в Москве граф фон Шуленбург. Некоторые подробности я узнал от бывшего советника посольства Германии в Москве Густава Хильгера. Первым своим арестом Шуленбург обязан списку, в котором он значился как будущий министр иностранных дел. Ему, однако, удалось убедить гестапо, что он ничего не знал о выдвижении своей кандидатуры в состав будущего правительства Германии. Его ненадолго выпустили на свободу, но вскоре снова арестовали. На сей раз гестаповцам удалось доказать – также на основании каких-то раздобытых ими записей или списков, – что он изъявил готовность незаметно перейти через линию фронта на советскую сторону, чтобы выяснить возможности примирения с Советским Союзом. Так был повешен и он, став, как и многие, жертвой чрезвычайно опасной в то время склонности готовить революционный переворот на бумаге, с соблюдением всех бюрократических формальностей, то есть составлением списков.

Я, конечно, не хочу бросить какую-то тень на память замученных и казненных нацистским режимом немецких патриотов, которые заслужили глубокое уважение нашего народа. Но мне думается, что критическая оценка и этих печальных страниц антифашистской борьбы необходима для правильного понимания прошлого.

СЛУЖБА В ВЕРМАХТЕ

На участке в Рансдорфе когда-то стояла небольшая оранжерея. Она была на полметра утоплена в землю. Мой дядюшка превратил ее в бомбоубежище, использовав при перестройке массу бетона. В нем могли разместиться 8–10 человек. В начале 1943 года Берлин часто подвергался воздушным налетам. Когда вой сирен возвещал о начале ночной бомбежки, жители с соседних участков, как и я, выбегали на улицу. Никогда не забуду жуткой картины разрушения центральных районов Берлина. Самолеты передовой эскадрильи подлетавшей к столице армады английских или американских бомбардировщиков развешивали в небе так называемые «елки» – укрепленные на парашютах светильники, напоминавшие новогоднюю елку с горящими свечами. Ими обозначались цели или районы бомбежки. Нарастал гул самолетов, усиливалась стрельба зенитных орудий, затем слышались бесчисленные взрывы сбрасываемых бомб, вызывавших множество пожаров. Их зарево усиливалось, постепенно охватывая огромное пространство.

Но когда временами начинали вести огонь зенитные орудия с огневых позиций, находившихся неподалеку от Рансдорфа, и под нашими ногами начинала дрожать земля от разрывов сбрасываемых на Эркнер тяжелых фугасных бомб, мы ради осторожности укрывались в бомбоубежище. Чаще всего там можно было встретить многих соседей, не имевших собственных укрытий. Когда плотность зенитного огня становилась для бомбивших Эркнер и его промышленные предприятия самолетов невыносимой, они сбрасывали свои фугаски и несметное количество небольших зажигательных бомб где попало. Таким образом, от подобных беспорядочных бомбежек доставалось и дачным участкам, и небольшим домикам в окрестностях Эркнера, а также в Гессенвинкеле, Рансдорфе и Вильгельмсхагене.

Это произошло ранним утром в воскресенье в начале марта 1943 года, вслед за одним из таких крупных воздушных налетов с «елками» и огромными пожарами в центральных районах города, после чего был еще тяжелый налет на Эркнер. Я отдыхал в саду, копаясь в клумбах. Приятно грело весеннее солнце, щебетали птицы. Лишь воздух был пропитан горьким дымом пожарищ. А в остальном, казалось, все шло своим чередом. Центр Берлина окутывала плотная пелена дыма. Внезапно появилась женщина-письмоносец. Она вручила мне приказ о призыве на военную службу. Получение повестки я должен был подтвердить.

Поначалу я растерялся. Однажды, когда проводилась одна из кампаний по выявлению способных носить оружие тыловиков – это имело место вскоре после сталинградской катастрофы, – меня уже вызывали на проверку. Тогда она закончилась для меня благополучно, хотя и не без треволнений, – я был оставлен в покое как пригодный лишь к несению гарнизонной службы внутри страны. И я надеялся, что мне удастся избежать призыва в вермахт, что чаша сия минует меня. Я задавал себе вопрос: чем вызван этот приказ? Только лишь «тотальной мобилизацией»? Или здесь замешан отдел кадров МИД, возможно, хотевший избавиться от меня, поскольку я был замешан в деле, которое могло причинить ему хлопоты? Возможно также, что кто-то из незнакомых мне друзей хотел вывести меня из-под удара гестапо. Мне и сегодня не ясно, какому из этих вариантов я обязан своим призывом в вермахт. У меня не было возможности скрыться в подполье. Связи с Центром или с партией у меня также не имелось.

Гибель 6-й армии в Сталинградской битве окончательно опровергла тезис о непобедимости германского вермахта. Еще 30 сентября 1942 года Гитлер провозглашал, что никто и ничто не отбросит германские армии от Сталинграда и с берегов Волги. В своей речи 18 октября 1942 года министр пропаганды Геббельс заявил, что после овладения Сталинградом войсками Германии будет завершена битва за Кавказ. И тогда, сказал Геббельс, «в наших руках окажутся богатейшие залежи нефти в Европе. А у кого есть пшеница, нефть, железо и уголь… тот выиграет войну». Даже в сводке верховного командования вермахта от 27 января 1943 года говорилось еще, что нет силы, которая могла бы сломить германские войска. Над самым высоким домом в Сталинграде, сообщалось в сводке, по-прежнему развевается знамя со свастикой. Но уже 2 февраля 1943 года последние части германского вермахта из числа окруженных в районе Сталинграда капитулировали. Генерал-фельдмаршал Паулюс и весь его штаб сдались в плен.

Катастрофа в Сталинградской битве настолько испугала заправил фашистской Германии, что они перешли к «тотальной мобилизации». 18 февраля 1943 года Геббельс в своей речи в берлинском Дворце спорта наряду с прочим объявил о следующих мероприятиях: введение трудовой повинности для мужчин в возрасте от 16 до 65 лет и для женщин от 17 до 45 лет, закрытие всех торговых и ремесленных предприятий, работавших не на нужды фронта, закрытие многих ресторанов и увеселительных заведений, прекращение деятельности различных других учреждений, существование которых не отвечало потребностям «тотальной войны». Введение трудовой повинности и закрытие многочисленных магазинов и ремесленных мастерских имели целью восполнить людские потери на Восточном фронте.

В секретных нацистских сводках под названием «Обстановка» в ноябре 1944 г. сообщались сведения о результатах «тотальной мобилизации». 283 000 служащих и чиновников и 204 000 работников гражданского сектора промышленности были переведены на военное производство. Всего «тотальной мобилизацией» было охвачено 2,1 миллиона человек. Большую часть мобилизованных, 1,6 миллиона человек, составляли женщины.

Вскоре после этой речи Геббельса, в результате освобождения Красной Армией обширных, нещадно эксплуатировавшихся фашистскими оккупантами областей Советского Союза, в Германии пришлось значительно сократить карточные нормы на продовольствие. Так, например, 31 мая 1943 года норма мяса была снижена до 250 граммов на неделю. Еще больше недовольства вызвало сокращение нормы выдачи картофеля.

Но объем военной продукции к середине 1944 года удалось даже несколько увеличить. Однако затем и он начал неудержимо сокращаться, поскольку сырьевые резервы были уже в значительной мере исчерпаны, а производственные мощности износились и сократились. Подвергавшиеся эксплуатации и разграблению области чужих стран были утрачены, новых захватов больше не предвиделось.

Вот в такое время я и получил призывную повестку. Из этой новости для меня следовало, что Гитлер все еще надеялся выиграть свою войну, призвав меня в армию.

Рота связи во Франкфурте-на-Одере

В день призыва я в соответствии с предписанием вовремя явился в указанную в нем воинскую часть. Это было нечто вроде организации тылового снабжения германо-фашистских частей, действовавших в Югославии. Она находилась в Берлине. Уже на второй или на третий день у меня произошло столкновение с оберфельдфебелем, у которого я оказался в подчинении. Он хотел устроить мне неприятность – его явно раздражал мой гражданский чин секретаря министерства иностранных дел. В результате размолвки с оберфельдфебелем я через несколько дней был переведен в маршевый батальон. Этот батальон, входивший в состав 3-го пехотного полка, который находился в те дни в тогдашних казармах Гинденбурга во Франкфурте-на-Одере и готовился к переброске на Восточный фронт, должен был сразу же быть брошен в мясорубку оборонительных боев после сталинградской катастрофы.

Во Франкфурт-на-Одере я ехал уже не как штатский человек с маленьким чемоданчиком в руках, а в форме полностью экипированного фронтового солдата нацистского вермахта. С немалым трудом мне удалось получить лишь несколько свободных ночных часов, чтобы как следует выспаться дома. На следующий день я, как и многие другие мужчины, уже направился к месту назначения во Франкфурт-на-Одере.

Там на вокзале царили суета и толкучка. Шла погрузка в эшелон маршевого батальона, отправлявшегося на Восточный фронт. А я и множество других новобранцев – новое пушечное мясо – должны были разместиться в опустевших казармах. Играл военный оркестр, пытаясь создать у людей воинственное настроение. В следующий раз, подумал я, этот марш – «Прощание гладиаторов» будут играть уже тебе.

Не могу сказать, что мне было уютно в моей новой шкуре. Мои друзья и соратники казнены. Сам я, судя по всему, был на волоске от гибели в руках фашистских палачей. И вот теперь я стал служащим фашистского вермахта.

Страшной тяжестью давила военная амуниция. Мне было душно, я весь покрылся потом, припекавшее весеннее солнце лишь усиливало мои муки. У входа в казармы Гинденбурга я предъявил свое предписание. Меня направили к дому, где находилась канцелярия маршевого батальона.

Когда я шел через пустынный двор казармы, мне повстречался штабной ефрейтор, которого я механически, без особой нужды спросил, как добраться до канцелярии. Он почему-то заинтересовался мной, спросил, откуда я прибыл и чем занимался раньше. Я терпеливо ответил на все его вопросы. Он попросил показать ему мой военный билет. И, прочтя в нем, что я когда-то прошел курс подготовки в качестве связиста, сказал: «Здесь, в маршевом батальоне, тебе делать нечего. Нам нужны люди в подразделении связистов. Пойдем-ка в нашу канцелярию. Может быть, удастся оставить тебя у нас».

И этот расположивший меня к себе человек повел меня в канцелярию подразделения связи пехотного полка, находившегося на формировании в казармах Гинденбурга во Франкфурте-на-Одере. Унтер-офицер в канцелярии, к которому мы обратились по моему делу, с интересом выслушал моего новоявленного опекуна. Оглядевшись в канцелярии, я заметил скрипичный футляр, лежавший на одном из шкафов.

– Вот тебе и раз! – воскликнул я с удивлением. – Никак не ожидал увидеть скрипку на шкафу у «пруссаков». Неужели и вправду в футляре находится скрипка?

– Конечно, – ответил начальник канцелярии. – Ведь по своей гражданской профессии я музыкант. А вы тоже играете на скрипке?

– Я всего лишь любитель, – ответил я. – И мне никогда не пришло бы в голову взять с собой скрипку на военную службу. Она вряд ли понадобилась бы мне в маршевом батальоне.

– Подожди-ка, это дело мы сейчас уладим, – ответил музыкант. Он позвонил своему коллеге в канцелярии маршевого батальона, изложил суть дела и сказал, что во избежание обременительной переписки меня можно было бы сразу оставить в подразделении связистов, а не направлять в маршевый батальон, а потом оформлять перевод оттуда.

Начальнику штабной канцелярии в маршевом батальоне все это было совершенно безразлично. Он ответил, что ему лишь требуется мое предписание да взглянуть на меня самого. Он зарегистрирует меня в книге личного состава, а затем отметит как выбывшего по требованию подразделения связи.

Так вместо маршевого батальона я оказался в подразделении связи. Разница между обоими вариантами показалась мне такой же, как разница между верным шансом на братскую могилу и возможностью выжить.

Через несколько дней я получил первое увольнение. Мы втроем устроились за столиком в маленьком винном погребке во Франкфурте-на-Одере. Я рассказал о Варшаве, Москве, о своей прошлой работе. Оба моих случайных попутчика рассказали о себе и прежде всего о Сталинграде. Оба они были тяжело ранены в начале битвы под Сталинградом. Их вывезли на родину и после лечения в госпитале зачислили в качестве инструкторов в подразделение связи во Франкфурте-на-Одере, в постоянный состав служащих казарм. Оба они были сыты войной по горло и убеждены, что Гитлер не сможет победить в ней.

Вскоре они поняли, что я разделяю их мнение и не имею никакого желания расстаться с жизнью «как герой». Таким образом, у нас возникла общая основа для бесед во время наших ставших регулярными встреч в маленьком винном погребке.

Конечно, у меня были все основания для проявления величайшей осторожности – поначалу мне казалось, что эта новая дружба завязывается уж слишком быстро. Но через несколько месяцев у меня появилась уверенность, что Хильдебрандт – так звали штабного ефрейтора – и Шойх – это была фамилия унтер-офицера со скрипкой – являлись убежденными противниками гитлеровского режима. И в конце концов у меня сложилось убеждение, что они отвергали гитлеровский режим не только в результате участившихся после Сталинграда поражений нацистского вермахта и его «планомерного отхода» на Восточном фронте. Но последнего барьера осторожности ни они, ни я так и не преодолели.

Через несколько лет после войны меня посетил бывший штабной ефрейтор Хильдебрандт. Он передал мне несколько фотографий, снятых во Франкфурте-на-Одере унтер-офицером Шойхом, человеком со скрипкой, которому удалось сохранить их, несмотря на тюремное заключение и войну. Насколько помню, Шойх работал в те послевоенные годы концертмейстером оркестра театра «Фридрихсштадтпаласт». Оба они разыскали меня по статьям, которые я публиковал тогда в газете «Берлинер цайтунг». Чтобы окончательно убедиться, что я тот самый Герхард Кегель, который когда-то служил вместе с ними во Франкфурте-на-Одере, Хильдебрандт принес мне эти фотографии. Он также вручил мне рукопись своего романа, опубликовать который в «Берлинер цайтунг» мне, однако, так и не удалось ввиду чрезвычайной взыскательности в литературных делах Пауля Рилла.

В то время я был по горло занят делами, и все же постоянно упрекаю себя за то, что не сохранил связи с друзьями из бывших казарм Гинденбурга во Франкфурте-на-Одере. Хотя с товарищем Шойхом, который стал затем членом СЕПГ, я несколькими годами позднее вел переписку.

Когда я уже приступил к работе над своими мемуарами, я с болью узнал о его внезапной кончине.

И тем, что сегодня я вспоминаю о своей военной службе во Франкфурте-на-Одере без чувства особой горечи, я обязан прежде всего человеку со скрипкой, который, как только мог, стремился облегчить мне жизнь в нацистских казармах. Этому, несомненно, содействовало и то, что он и Хильдебрандт имели доступ к чувствительным радиоприемникам, и они обогащали наши беседы во время регулярных встреч в винном погребке самыми последними сообщениями с военных фронтов. А моей сильной стороной являлся анализ этих сообщений. И мы, таким образом, могли почти всегда довольно реалистически оценивать обстановку. Нам хотелось составить себе представление о том, как долго продлится еще эта ужасная война. Мы внимательно следили за продвижением Красной Армии на запад, за великой битвой на Курской дуге и развернувшимся после нее общим наступлением Красной Армии.

Как-то раз я рассказал своим друзьям в казармах Гинденбурга о моем ордене «За военные заслуги» II класса – я никогда не носил его. Оба они сочли, что с моей стороны было глупо не использовать преимущества, которые могла бы дать мне орденская ленточка в петлице моего затасканного военного френча. Ведь ко мне, ефрейтору с такой орденской ленточкой, должны были с уважением, как к заслуженному фронтовику, относиться даже живодеры-начальники. Орденская колодка могла бы предохранить меня от излишних мытарств и несколько облегчить жизнь. Оба они всегда носили свои награды, полученные после ранений в сталинградских боях, и это приносило им пользу. Молодые нацистские офицеры вели себя по отношению к ним более осторожно и вежливо, чем по отношению к тем, кто не имел наград.

Доводы друзей убедили меня. И действительно, эта орденская ленточка хорошо служила мне до 1945 года, ограждая от неприятностей и, пожалуй, даже от опасности.

Чтобы хоть на время как-то разнообразить монотонную казарменную жизнь и избежать повседневной муштры, я добровольно изъявил готовность к выполнению различных работ, например, сажал картошку или таскал грузы на товарной станции, когда срочно требовалось «еще позавчера» погрузить в вагоны важные вещи или без задержки высвободить для срочных военных перевозок железнодорожный состав.

Поскольку все эти наряды проходили через моего друга Шойха – в его обязанности входил окончательный подбор солдат для выполнения подобных работ, – мне удавалось избегать таким образом некоторых совсем неприятных занятий. Смысл жестокого обращения с людьми в нацистском вермахте состоял тогда прежде всего в том, что солдат должен был бояться своего начальника больше, так сказать, чем «смерти героем». В казармах Гинденбурга во Франкфурте-на-Одере, где мне все же не удалось полностью избежать подобной дрессировки, в спальнях довольно часто можно было услышать о том, что особенно бесчеловечные живодеры уже в первых серьезных боях гибли «за фюрера и рейх» в результате странных выстрелов в спину. Кто стрелял, это чаще всего оставалось неизвестным. Следствием таких явлений было то, что самое позднее за несколько дней до отправки нового маршевого батальона или другой воинской части на фронт придирки со стороны офицеров вдруг прекращались. Во время солдатских встреч за кружкой пива даже самые жестокие живодеры, особенно те из них, кто не относился к постоянному составу служащих казарм, а должны были отправляться на фронт с очередным маршевым батальоном, стремились как-то приглушить у подчиненных взрывы накипевшего гнева.

Как уже говорилось, мне благодаря моим друзьям из штабной канцелярии, обладавшим немалым опытом фронтовой и этапной службы, удалось избежать немало неприятностей. Когда однажды мне явно грозила отправка на фронт с очередным эшелоном, я в самый последний момент был отправлен с оформленными задним числом документами на курсы шоферов грузового автотранспорта. Поскольку я уже в свою бытность в Варшаве получил на курсах профессиональных водителей права водителя легкового автомобиля – воскресных курсов для шоферов-любителей тогда не было, мне не составило большого труда получить военные права водителя грузовика. Кто знает, думал я, может быть, и это мне пригодится. Между прочим, в то время не имелось курсов для радистов, а я по разным причинам очень хотел тогда научиться этому делу.

Но вот наступил наконец день, когда мне стало ясно, что от отправки на фронт мне не уйти. Но очень хотелось как можно больше оттянуть этот день. Ведь война, казалось, шла к своему логическому концу.

В начале осени 1943 года Шойх дал мне понять, что продлить мое пребывание во Франкфурте-на-Одере он, видимо, больше не сможет. Росло число приказов отправлять на фронт всех, кто мог еще держаться на ногах, и эти приказы становились все более грозными. Правда, сказал он, поскольку я понимаю по-русски, я мог бы быть направлен в Берлин для учебы на очередных курсах переводчиков. Наконец, ему известно, заметил он, что эти курсы рассчитаны на 3–5 месяцев. Может быть, к тому времени война уже кончится.

Я сразу же согласился. У меня существовало твердое намерение: оказавшись на Восточном фронте, при первой же возможности перейти на сторону Красной Армии. И если мне суждено остаться в живых, то связанное с курсами военных переводчиков обогащение знаний русского языка мне очень бы пригодилось.

Рота переводчиков в Берлине

Рота переводчиков расположилась в старой народной школе в берлинском районе Моабит. Поскольку квартира у меня была в Рансдорфе, мне удалось провести многие воскресные дни – некоторые из них вместе с семьей – на берегу чудной реки Шпрее, более-менее в стороне от городских районов, бывших главными целями воздушных налетов. Началась обычная подготовка, которая большей частью проводилась в пригороде Берлина Вульхайде: стрельба и ознакомление с вооружением, несколько часов военного перевода с русского. Предполагалось, что все участники курсов уже в основном знали русский язык. Сдавая нечто вроде приемных экзаменов, я должен был перевести на немецкий язык русский текст. Я сделал это без особых трудностей. Переводить с немецкого на русский было бы для меня намного труднее. Но этого от меня не потребовали.

Круг участников курсов переводчиков был чрезвычайно пестрым. Здесь были и немолодые уже русские эмигранты, «переселенцы» из Прибалтики, владевшие русским, как своим родным языком, несколько очень молодых немцев из Поволжья, попавших сюда явно из лагерей для военнопленных, и двое или трое коренных «имперских немцев» вроде меня, по тем или иным причинам владевших с грехом пополам русским языком.

На курсах прежде всего изучались азы русской военной лексики, самые начала военной терминологии, а также великое множество военных, политических и технических сокращений. Важнейшим учебным материалом являлась объемистая брошюра, содержавшая несколько тысяч подобных сокращений. В роте переводчиков, включая инструкторов и учителей, никто не знал даже приблизительно всю эту уйму сокращений.

Состав инструкторов и учителей был столь же пестрым, как и слушателей. Среди них встречались профессионально образованные люди, которые честно стремились передать нам все свои знания, начиная от строевой подготовки и кончая изучением материальной части, от пистолета до автомата. Имелись и лекторы, которые освещали, например, такие вопросы, как «техника допроса военнопленных». Лектором по этому «предмету» был во время занятий моего курса немолодой уже кавалерист, происходивший, судя по всему, из среды контрреволюционной эмиграции. Ярко выраженный фашистский бандит. В своих лекциях он концентрировал внимание на том, как можно вынудить заговорить военнопленных, которые явно не хотели давать показания. Его рекомендации на сей счет сводились к «ударам кулаком в морду», наказанию голодом и «имитации расправы».

Поскольку вскоре я уже не мог выдерживать таких «рекомендаций», я задал ему совершенно наивный вопрос, сославшись при этом на опыт своей гражданской работы в МИД германского рейха: разве имперское правительство отказалось от соблюдения международных конвенций об обращении с военнопленными, и если да, то когда. Мне было бы очень неловко, если я как-то упустил факт денонсации или объявления недействительными международных соглашений. Подобная невнимательность с моей стороны затронула бы, так сказать, мою профессиональную честь.

Этот наивный вопрос совсем сбил с толку контрреволюционного «специалиста» по обращению с советскими военнопленными. Он с явным раздражением заявил, что ему еще никогда не задавали столь глупых вопросов. В этой войне обычные международные правовые нормы в расчет-де не принимаются. Тогда я спросил его, где записано, что от переводчиков не требуется соблюдение норм международного права? И что я должен отвечать, если вдруг окажусь перед немецким трибуналом за жестокое, в нарушение международного права, обращение с военнопленными? Мне хотелось бы, сказал я, получить квалифицированное разъяснение, не совершу ли я наказуемое по немецкому законодательству действие, пойдя на рекомендованное мне здесь истязательство военнопленных.

Разумеется, такими вопросами я совершенно испортил свои отношения с этим инструктором. Он так же хорошо, как и я, знал: никто из его начальников не подтвердит ему, что он обязан и имеет право давать своим курсантам в роте переводчиков совет нарушать международные соглашения об обращении с военнопленными. С другой стороны, – и я, конечно, отлично понимал это, – давая подобные рекомендации, он нисколько не выходил за рамки распространенной в нацистской Германии практики считать нарушение международных договоров само собой разумеющимся делом. В дальнейшем он стал несколько осторожнее формулировать свои рекомендации. Но по реакции руководства курсами я заметил, что мое выступление вызвало недовольство. Реакция слушателей была неоднозначной. Вначале никто не отваживался беседовать со мной. Потом то один, то другой говорил мне – но лишь когда никого не было поблизости, – что он разделяет мое мнение.

Под бомбовым ковром

Через восемь – десять дней после начала сборов, вечером, была объявлена воздушная тревога. В соответствии с установленным порядком примерно каждый второй из нашей роты был включен в состав групп борьбы с пожарами, куда следовало являться по сигналу воздушной тревоги. Остальным надлежало немедленно укрыться в определенных для них бомбоубежищах, расположенных в соседних домах, где жили рабочие, и быть там наготове на случай любой необходимости.

Я находился среди тех, кому предписывалось идти в бомбоубежище. Придя туда, я устроился на лавке у стены подвала и задремал. Проснулся я, услышав разговор о том, что в небе уже развешаны «елки» и что на этот раз нам, видимо, здорово достанется.

И вот нас начали накрывать бомбовым ковром. Тяжелые фугасные бомбы падали так часто, что их взрывы слились в сплошной гул и грохот. Глухие разрывы падавших где-то рядом крупных фугасок сотрясали каменную стену, о которую я опирался спиной, она качалась и дрожала так, что, казалось, каменный дом, под которым мы прятались, вот-вот рухнет на нас. А когда старший по бомбоубежищу объявил, что все вокруг наверху охвачено огнем, я не смог больше выдержать в подвале, который, казалось, грозил стать нашей общей могилой. Я выбрался наверх, намереваясь помочь тушить пожар. Подстерегавшие наверху опасности – самолеты союзников, судя по всему, уже отбомбились и удалялись от города – показались мне более терпимыми, чем беспомощное ожидание конца в напоминавшем склеп помещении.

Когда я выбрался наверх, все кругом, действительно, было охвачено огнем, в том числе и наша превращенная в казарму старая народная школа. Рушились дома. Улицы были усеяны развалинами и щебнем. О тушении пожара не приходилось и думать – с чего начинать и чем кончать? Я никому не был нужен. И я пошел вдоль широкой улицы, посредине которой вроде бы можно было чувствовать себя в относительной безопасности от рушившихся домов, падавших обломков крыш и камней.

Памятуя о наставлениях на занятиях по противопожарной безопасности, я натянул на голову и плечи мокрое одеяло, и хорошо сделал. Из бушевавших то здесь, то там на этом огромном пожарище гигантских костров вдруг неожиданно выбивались огромные языки пламени, охватывая со всех сторон людей, находившихся на середине улицы. Нескольких людей, выбегавших из горящих домов, мне удалось спасти, заставив их лечь на асфальт и укрыв их головы моим мокрым одеялом. Языки пламени быстро исчезли, но они в любой момент могли вновь появиться там, где их совсем не ждали. Эти короткие паузы надо было использовать, чтобы быстрее выбраться на какое-нибудь более открытое место.

На одной из находившихся поблизости фабрик взорвался склад металлических баллонов с углекислотой, что еще больше усилило общий хаос. На улицах лежали убитые и раненые. Вместе с несколькими солдатами и другими добровольными помощниками мы в первую очередь постарались оттащить их на более безопасное место. К рассвету пожары и огненные смерчи немного ослабли. Курсантам из роты переводчиков было объявлено, что им следует собраться на небольшой площади вблизи дотла сгоревшей народной школы.

Там нас проверили, организовали поиски пропавших. Те из курсантов, кто, вроде меня, имел в Берлине квартиру, получили трехдневный отпуск, после которого им было приказано явиться в лицей в районе Шёнеберг.

Три дня отпуска – это неплохо. Но так как я оставил ключ от квартиры у дядюшки, который в тот час наверняка уже был в пути, направляясь к своему меховому магазину на площади Лютцовплац, я решил пойти туда, а по дороге посмотреть на разрушенный бомбами Берлин. Придя на Лютцовплац, я увидел, что в ту же ночь сгорел и четырех– или пятиэтажный дом, в котором размещался меховой магазин.

Когда я шел через городские кварталы, превратившиеся в усеянные грудами развалин пустыри, меня несколько раз останавливали для проверки документов военные патрули. Они явно охотились за дезертирами или за вырвавшимися в ночном хаосе на свободу заключенными.

Может быть, среди них имелись и коммунисты. Я был лишен возможности помочь им, но при каждой проверке документов стремился как можно дольше задержать патруль. У меня была оформленная по всем правилам увольнительная записка и другие не вызывавшие никаких подозрений документы. Я подолгу, со всеми подробностями рассказывал о событиях минувшей ночи, о бомбежке, о сгоревшей казарме, многочисленных жертвах среди гражданского населения, выражал беспокойство по поводу того, уцелела ли моя квартира, и обычно спрашивал солдат: «А вы сами откуда? У вас, наверное, ведь тоже была бомбежка?» Мой рассказ обычно выслушивался с большим интересом, но когда я начинал задавать эти вопросы, командир обычно прерывал беседу, и патруль двигался дальше.

После ночного кошмара в Моабите я с огромным наслаждением провел три свободных дня в мирной пригородной тиши Рансдорфа. Потом я отправился в район Шёнеберг, где находилась моя рота переводчиков. О нормальной учебе там поначалу нечего было и думать: мы привозили, разгружали и расставляли мебель, оборудовали комнаты для занятий и спальные помещения, меняли сгоревшую экипировку. На все это ушла почти неделя, и лишь тогда служба и занятия пошли своим чередом.

Беседа с Хильгером

Во время учебы в роте переводчиков в Берлине я как-то раз ненадолго зашел в отдел торговой политики министерства иностранных дел. Из беседы с кадровиками я не узнал ничего нового. Разговор с моим бывшим начальником в московском посольстве советником Хильгером побудил меня лишь к максимальной осторожности. Состоявшаяся в маленьком министерском кафе на Мауэрштрассе встреча с всегда хорошо осведомленным, но очень громогласным ван Шерпенбергом была весьма продуктивной, но явилась истинным испытанием для моих нервов. Беседуя с ним, я все время думал о том, что нас внимательно слушали некоторые находившиеся поблизости незнакомые мне люди. Мое обмундирование, которое даже в тех условиях выглядело чрезвычайно заношенным – не питавший ко мне особого расположения каптенармус выдал мне необъятные галифе с огромной заплатой сзади, – далеко не первой свежести орденская ленточка в петлице моего френча придавали мне вид фронтовика, только что выбравшегося из окопа. Я уже знал, что такой вид идет на пользу моей безопасности. Но громкость, с которой ван Шерпенберг высказывал в нашей беседе в этом маленьком кафетерии свое весьма импонировавшее мне мнение о том, что война давно проиграна, и убедительно говорил, что необходимо как можно скорее покончить с нацистским режимом, вызывала у меня тревогу.

У Хильгера было подавленное настроение, соответствовавшее военной обстановке. Он поздравил меня с моей военной формой.

Я перевел беседу на военную обстановку, вспомнил в разговоре о его, Хильгера, Шуленбурга и Кёстринга предостережении против вступления в войну с Советским Союзом. Неужели в руководящих кругах Германии все еще не понимают, какая непоправимая ошибка совершена неспровоцированным военным нападением на Советский Союз? Ведь исход Сталинградской битвы и то, что последовало потом, прежде всего поражение на Курской дуге, – все это, собственно, должно открыть глаза каждому наделенному разумом немцу. Ведь в нашу окончательную победу теперь могут верить только безнадежные глупцы или совершенно отчаявшиеся, лишенные совести люди, готовые ради своих бредовых идей разрушить германское государство. И я с озабоченностью спросил Хильгера, что, по его мнению, следует делать «нашему брату», если русские действительно подойдут к Берлину. Хильгер ответил, что он разделяет мое мнение относительно исхода войны. От обсуждения вопроса, что же тогда следует делать «нашему брату», он уклонился.

В заключение Хильгер дал мне прочесть выдержки из протокола допроса попавшего в немецкий плен раненого сына Сталина, который являлся офицером Красной Армии, а до армии – инженером.

Когда сына Сталина спросили, кто, по его мнению, одержит победу в этой войне, он не оставил ни малейшего сомнения в своем твердом убеждении, что победителем будет Советский Союз. Судя по всему, нацистское руководство намеревалось использовать сына Сталина в своей пропаганде против Советского Союза. Но из этого ничего не получилось, так как сын Сталина до конца непоколебимо верил в победу народов СССР над гитлеровской Германией. Он был убит в концлагере Заксенхаузен.

Мы расстались с Хильгером друзьями, он взял с меня обещание еще раз заглянуть к нему.

В «КАЗАЦКОМ» БАТАЛЬОНЕ У «АТЛАНТИЧЕСКОГО ВАЛА»

В январе – феврале 1944 года курсы переводчиков с русского языка были завершены. Я ждал направления на Восточный фронт, где намеревался, как только представится возможность, перейти на другую сторону баррикады, на сторону правды.

Но мне пришлось ехать не на восток, а на запад. Первым местом моего назначения был, согласно предписанию, Париж, где располагались фронтовые командные центры. Оттуда, было сказано мне, меня направят дальше. В краткой беседе-напутствии мне сообщили лишь о том, что я направляюсь в качестве переводчика в «казацкий» батальон. Но что представлял собой находившийся в распоряжении фронтового командования в Париже «казацкий» батальон, я не имел никакого понятия.

У Бискайского залива

Это назначение являлось для меня поездкой в неизвестное. В штабе фронта в Париже мне вручили новое предписание и выдали походный паек, приказав направиться в Бордо, откуда я выехал в населенный пункт неподалеку от Бискайского залива.

То был небольшой курортный городок с чудесным пляжем, множеством небольших пансионатов и всего лишь несколькими крупными постройками. Многие домики выглядели так, будто здесь совсем недавно шли тяжелые бои.

Когда я явился в штаб «казацкого» батальона, меня встретили там приветственными возгласами. «Ну наконец-то вы прибыли, – сказал обрадованно командир. – Вот уже месяц, как наш переводчик выбыл из строя по болезни, и вряд ли скоро вернется. А без него мы не можем толком понять наших людей. Вот как раз сегодня возникли довольно серьезные проблемы с некоторыми строптивыми парнями, которые явно хватили лишнего. Так что вы прибыли как раз вовремя. Идите-ка вы сразу же вместе с фельдфебелем в пивную и узнайте, что там случилось. Добейтесь, чтобы все разошлись по своим местам. А завтра утром мы посмотрим, что делать. Фельдфебель также покажет вам ваше жилье».

В пивной оказалось, что один из «казацких» унтер-офицеров потерял контроль над собой. Он явно был пьян и грозился старшим по званию и своим подчиненным пустить в ход оружие. Ничего страшного пока еще не случилось. Когда он увидел меня – нового, незнакомого ему человека, он сразу же навел свой пистолет и на меня. Но когда я стал увещевать его по-русски, уговаривая отдать мне пистолет и идти спать – ведь мы обо всем можем спокойно договориться завтра, – он действительно присмирел и отдал свой пистолет. Но мне так и не удалось выяснить причину его агрессивного поведения. Может быть, подумал я, на следующий день, когда он проспится, с ним можно будет нормально поговорить.

Я доложил командиру батальона о том, что обстановка разрядилась. Выслушав, он сказал, что ему страшно надоело возиться с этими людьми; он уже звонил в Бордо и договорился о том, что упомянутый унтер-офицер и еще двое «казаков», которые в последнее время также допускали подобные выходки, будут откомандированы из батальона и отправлены в лагерь. Там их быстро приведут в чувство. Унтер-офицер, заметил он, собственно, неплохой человек; он «хорошо зарекомендовал себя» в Белоруссии в борьбе с партизанами. Он и его команда всегда отличались высокими показателями «отстрела». Но всему есть предел. Необходимо, заявил командир, наказать их в пример другим.

Меня поселили в небольшом домике недалеко от пляжа. Некоторые соседние дома выглядели удивительно странно, как будто их кто-то разорил. Но когда я спросил сопровождавшего меня солдата, происходили ли здесь боевые действия, он рассмеялся и ответил, что здесь еще ни разу не стреляли. Но так как тут иногда бывает чертовски холодно, то единственным топливом для обогрева воинской части являются эти домики. Вот их и растаскивают на дрова.

Постепенно я начал понимать, что представлял собой этот «казацкий» батальон нацистского вермахта, расквартированный у Бискайского залива на юге Франции.

Тяжелые и невосполнимые потери на Восточном фронте вынудили нацистское руководство вывести из состава находившихся во Франции оккупационных войск наиболее боеспособные части и перебросить их на Восточный фронт. Высадка западных держав во Франции пока всерьез не ожидалась. Многие ответственные лица в фашистской Германии считали, что англичане, а также и американцы все еще не оправились от потрясения в результате разгрома в Дюнкерке. По мнению нацистского руководства, блефа о якобы неприступном, а в действительности существовавшем лишь на отдельных участках «атлантическом вале» будет вполне достаточно, чтобы удержать западные державы от крупной попытки высадиться на западном побережье Франции. Ведь, действительно, второй фронт в Европе все не открывался.

Чтобы сокращение военных сил на Западе не слишком бросалось в глаза, на Атлантическое побережье перебрасывались сильно потрепанные на Восточном фронте, утратившие боеспособность части. Среди них находились и подразделения так называемой власовской армии. Командование данным чрезвычайно пестрым по составу соединением было сосредоточено в руках уже неоднократно упоминавшегося мной генерала Кёстринга.

Поскольку эти войска считались, и не без основания, ненадежными для нацистской Германии, каждому такому полку, предусмотренному для пополнения дивизий нацистского вермахта, придавался в период, когда меня направили переводчиком в часть у Бискайского залива, так называемый «казацкий» батальон. Все специальные подразделения этих войск, в особенности артиллерийские, минометные части, подразделения связи, были полностью укомплектованы немцами. Также из немцев, за исключением некоторых вспомогательных служб, состоял штаб «казацкого» батальона. «Казацкие» лейтенанты, командовавшие пехотными ротами, подчинялись состоявшему из немцев штабу батальона и не имели права принимать каких-либо самостоятельных решений.

Таким образом, в моем «казацком» батальоне казаков не было; да, собственно, он и не являлся батальоном в обычном смысле слова. Потребовалось немало времени, пока мне удалось путем многочисленных личных бесед с так называемыми «казаками» и людьми из немецкого состава получить представление о структуре, подчиненности составных частей, персональном составе и политической физиономии этого странного сборища людей.

«Казаки» состояли из различных элементов. Там были и остатки настоящих бандитских отрядов, созданных из контрреволюционных элементов во временно оккупированных нацистскими агрессорами областях Советского Союза. Оказавшись во Франции, многие из этих преступников все еще похвалялись своими «заслугами» в борьбе с партизанами, в насилиях и надругательствах над населением, а нередко и в его уничтожении.

Когда в результате Сталинградской битвы на Восточном фронте произошел великий перелом, а после сражения на Курской дуге в 1943 году началось быстрое изгнание немецких оккупантов с советской земли, стали «ненадежными» и части, которые раньше с готовностью шли на самые гнусные дела. Их нельзя было использовать против победоносной Красной Армии. Они боялись ее, как чумы. На их совести было столь много преступлений, что рассчитывать на пощаду они не могли. Они всегда находились среди первых, кто разбегался, когда возникала опасность. И вот нацистское руководство направило их во Францию, на укрепление «атлантического вала».

Перемещение на побережье Ла-Манша

Примерно в марте 1944 года «казацкий» батальон был внезапно переведен на побережье Ла-Манша.

Лишь в ходе перемещения «казацкого» батальона на совершенно незнакомое мне место я заметил, что, кроме двух штабных легковых автомобилей, во всей части не имелось автотранспорта. Были лишь конные упряжки. Тягловой силой этого моторизованного батальона служили неприхотливые и необычайно выносливые маленькие лошадки. Взглянув на них и на крестьянские повозки, в которые их запрягали, можно было сразу же сказать, где они были украдены нацистским вермахтом. Тяжелый взвод, имевший на вооружении несколько минометов и станковых пулеметов, тоже располагал лишь такими конными повозками. Когда мы прибыли на вокзал, там шла погрузка частей танкового соединения. Сидевшие на своих машинах солдаты вдоволь позабавились над нашим «боевым батальоном».

Два британских или американских самолета-разведчика, круживших на бреющем полете над товарной станцией, где грузился наш эшелон, обстреляли нас из пулеметов. Средств противовоздушной обороны мы не имели. Когда разведчики улетели, были подсчитаны потери и ущерб. «Казацкий» батальон потерял лошадь, двое солдат было ранено.

Погрузились мы лишь поздно вечером. От штабного писаря я узнал, что путь наш лежал к устью Соммы, на побережье пролива Ла-Манш. Эти сведения подтвердились. На дорогу ушло почти три дня, и вот мы разгрузились в Абвиле. Совершив небольшой марш – не более 20–25 километров, – мы прибыли в Кротуа.

Спустя несколько дней мне стала понятна причина переброски «казацкого» батальона с побережья Бискайского залива к устью Соммы. Нацистское руководство ожидало теперь высадки войск западных держав – если такая попытка будет предпринята – на самом узком месте пролива, отделяющего британские острова от Европейского континента, – у Дувра. Здесь также находились единственные более-менее серьезные укрепления «атлантического вала» и велась некоторая подготовка к обороне на случай вторжения. Устье Соммы, где находился городок Кротуа, было расположено на самом южном краю этого района, который считался особенно угрожаемым. Однако для проведения сколько-нибудь серьезных фортификационных работ не имелось уже ни сил, ни возможностей.

И вот вскоре после своего прибытия и размещения в Кротуа «казацкий» батальон получил приказ приступить к сооружению в системе «атлантического вала» препятствий для высадки воздушных десантов американских и британских сил вторжения. В этих целях две роты «казацкого» батальона каждодневно ранним утром отправлялись за 10–15 километров в лес, валили там огромные буки, обрубали на месте сучья, распиливали бревна на 5–6-метровые куски, которые заострялись с обоих концов, и вечером, возвращаясь в свое расположение, разгружали их в нескольких стах метрах от поселка. Другим рабочим командам было поручено рыть, разумеется лопатами, на просторных полях и выгонах на точно определенном удалении друг от друга ямы определенной глубины и вкапывать в них упомянутые куски буковых стволов. Затем заостренные верхние концы кусков бревен опутывались и связывались друг с другом колючей проволокой.

Результатом этого изнурительного и бессмысленного в военном отношении труда явилось, с одной стороны, то, что через два месяца были вырублены целые буковые леса, с другой стороны – вся местность оказалась обезображенной проходившей в 800–1000 метрах от побережья полосой деревянных надолбов шириной до 100–150 метров. Немецкие солдаты непочтительно называли такое противодесантное псевдопрепятствие «спаржей Роммеля». Этот вид «атлантического вала», сооруженного с целью воспрепятствовать вторжению огромной военной машины западных держав, служил как для его строителей, так и для сторонних наблюдателей предметом бесконечных острот по поводу «чудо-оружия» фашистской Германии и беспощадных издевок над ним.

Не стану утверждать, что в Кротуа у меня было много дел. Я чувствовал себя, так сказать, участником антифашистской борьбы, вынужденным уйти от преследований, надев униформу солдата нацистского вермахта, ибо другой возможности скрыться не существовало. У меня не имелось никакой связи, я был отрезан. Оказавшись в подобной обстановке, я предпринял осторожную попытку создать среди окружавших меня людей какую-то базу для более активного участия в борьбе против гитлеровского режима.

Командир взвода и унтер-офицер из «казаков» немного понимали по-немецки. Многие усвоили основы нашего языка еще в школе. И даже те, у кого мало что осталось в памяти от уроков немецкого языка, все же знали элементарные правила грамматики. К этому со временем добавилось кое-что в результате общения с немцами. Мои услуги переводчика требовались чаще всего тогда, когда возникала необходимость более-менее точно передать содержание приказов и распоряжений или помочь на изредка проводившихся совещаниях и беседах избежать языковых недоразумений.

В мою обязанность входил также контроль поступавших и отправлявшихся личных писем на русском языке. Я не задерживал ни одного письма, стараясь добыть из писем сведения о том, с кем из людей стоило бы сойтись поближе. Некоторые из бывших военнопленных, носивших теперь военную форму вермахта, вели переписку с угнанными в Германию «иностранными рабочими», «иностранными работницами» или с людьми, служившими в других частях вермахта. Переписка с жившими в Советском Союзе родными и близкими не велась.

Отправлявшиеся письма следовало сдавать в незапечатанных конвертах в штаб батальона. Я быстро пробегал письмо и ставил на нем контрольную пометку. Все получаемые письма также имели одну или несколько пометок. Таким образом, было ясно, что в письмах не содержалось ничего такого, что могло бы таить опасность для отправителя или для получателя. Но я все же мог получить более полное представление о том или ином отправителе или получателе письма.

В политическом плане мой интерес был обращен на две вещи. Прежде всего, я стремился поддерживать и укреплять отношения с командиром роты в «казацком батальоне». При действенной поддержке с его стороны и со стороны его друзей я рассчитывал создать из имевшихся в этой части неплохих людей революционную вооруженную группу.

Антифашист из Вены

Кроме того, вскоре после нашего перевода на побережье Ла-Манша я подружился с командиром взвода тяжелого оружия. Он привлек мое внимание своим венским произношением. Откуда-то он слышал, что я провел несколько лет в Москве. Инициатива в установлении между нами более тесного контакта исходила от него. Однажды после совещания в штабе батальона он спросил, не хотел бы я совершить с ним небольшую прогулку по пляжу.

Только что начался отлив, и мы двинулись вслед за убывавшей водой. Командир взвода из Вены – он был фельдфебелем – задал мне много вопросов, в том числе удивительно квалифицированных, о Москве и о Советском Союзе, о жизни в Москве и т.д. На все его вопросы я ответил с готовностью, но с представлявшейся мне необходимой осторожностью. Я отвечал ему с позиций, так сказать, знающего свое дело непредвзятого специалиста-экономиста, однако уже в нашей первой беседе дал понять, что считаю эту войну против Советского Союза несчастьем для Германии.

Когда на следующий день начался отлив, он снова пригласил меня прогуляться. Снова начались вопросы, на сей раз о военной силе Советского Союза и Красной Армии. Мои ответы побудили его наконец задать, так сказать, провокационный вопрос: когда же, по моему мнению. Советский Союз капитулирует? Поскольку мы оба каждую ночь слушали радиопередачи с Востока и с Запада и знали, как складывалась обстановка на Восточном фронте, я спросил его, откуда он столь хорошо, как я вижу, знает Советский Союз и как он получил свое политическое образование. Тогда он решился рассказать мне кое-что о своем политическом прошлом.

Я узнал, что он являлся выходцем из рядов австрийской социал-демократии, которая всегда была левее немецкой социал-демократии. В 1934 году он участвовал в февральских боях австрийских рабочих. Его всегда интересовали Советский Союз и его развитие. Все солдаты его взвода тяжелого оружия – австрийцы, и на них можно целиком и полностью положиться. И их перевод в этот «казацкий» батальон во Францию явно обусловлен тем, что их считают не совсем политически благонадежными с точки зрения «третьего рейха» людьми.

Я поблагодарил его за доверие и высказал ему свое мнение о силе Красной Армии и о том, чем кончится война. Затем я предложил ему встречаться почаще и обмениваться мнениями об обстановке, которая может быстро и радикально измениться в случае высадки войск западных держав.

Постепенно мы сблизились. Мне удалось убедить его в том, что не все наши «казаки» – закоренелые преступники, что среди них имеется немало людей, которым пришлось одеть форму солдат фашистской армии лишь в результате бесчеловечного обращения и голода. И мы поступили бы неправильно, если бы поставили их на одну доску с контрреволюционерами. Нам, сказал я, следовало бы попытаться завоевать доверие этих людей.

За единство всех противников Гитлера

Во время несения караульной службы и ночных телефонных дежурств в Кротуа я регулярно слушал передачи Московского радио и все больше интересовался всем, что имело отношение к созданию и деятельности Национального комитета «Свободная Германия». Исходя из решений конференций в Брюсселе и Берне, КПГ выдвинула на передний план задачу объединить в рядах антифашистского фронта по возможности всех противников фашизма и войны. Эта задача была поставлена перед созданным в июле 1943 года в Советском Союзе Национальным комитетом «Свободная Германия». В его состав входили представители самых различных классов, слоев и групп населения Германии, которые имелись в лагерях военнопленных в Советском Союзе. От КПГ в комитет входили Вильгельм Пик, Вальтер Ульбрихт, Вильгельм Флорин и другие. Президентом Национального комитета являлся Эрих Вайнерт.

В сентябре 1943 года был образован Союз немецких офицеров, который присоединился к программе движения «Свободная Германия». Членами союза были известные офицеры германского вермахта, находившиеся в советском плену. Они обратились ко всем немецким солдатам и офицерам, ко всему немецкому народу с призывом, в котором клеймили позором разбойничью политику Гитлера и указывали на безнадежность военного положения Германии. Эти патриотически настроенные офицеры призывали солдат и немецкий народ прекратить войну и бороться за мирное и демократическое будущее Германии.

Деятельность и призывы Национального комитета «Свободная Германия» и Союза немецких офицеров вызывали большой интерес и пристальное внимание также в частях, расположенных в районах так называемого «атлантического вала». Они подрывали действенность пропаганды обреченного уже нацистского режима, которая пыталась внушить немцам, что, если дело дойдет до военного поражения «третьего рейха», оно приведет к гибели Германии и всего немецкого народа. Поэтому-де лучше погибнуть в борьбе. И поскольку именно офицеры и солдаты вермахта хорошо знали, какой ущерб нанесен от имени Германии подвергшимся нападению государствам и народам, прежде всего Советскому Союзу и Польше, многие все еще верили этой пропаганде фашистских заправил.

Деятельность Национального комитета «Свободная Германия» и Союза немецких офицеров открывала теперь патриотическим силам в рядах вермахта и за его пределами перспективу, которая, несомненно, была приемлема также и для антигитлеровской коалиции, прежде всего для одерживавшего победу за победой Советского Союза. Теперь осталось сделать всего лишь небольшой шаг до осуществления лозунга «Сохраняйте свою жизнь для ваших семей и для строительства миролюбивой Германии». Но сделать следующий шаг – включиться в активную борьбу против фашизма – было чрезвычайно трудно. Ведь надлежало учитывать все возможные последствия такого шага, а для этого требовались мужество и твердая убежденность.

Перед высадкой союзников

Мы с нетерпением ожидали начала высадки войск западных держав. В просторной штабной канцелярии батальона, где ночью отдыхали караульные и находились дежурные унтер-офицер и офицер, имелся неплохой радиоприемник с хорошим коротковолновым диапазоном. Английские радиостанции, которые передавали для немецких солдат умело составленные программы, состоящие из музыки, известий, снова музыки, за которой следовал короткий комментарий, были, пожалуй, самыми популярными в большинстве караульных помещений германского вермахта, где их с интересом слушали во время долгих ночных дежурств. Эти передачи принимались самыми простыми радиоприемниками. А передачи из Берлина, напротив, принимать было труднее. Москву наш радиоприемник вообще не принимал. Под предлогом необходимости обеспечить надежный прием передач «имперских» радиостанций мы получили разрешение соорудить хорошую, высокую антенну. С ее помощью нам удавалось почти ежедневно слушать на коротких волнах передачи из Москвы на немецком и русском языках.

В отношении некоторых людей из штаба, которых я считал неисправимыми фашистами, я проявлял большую осторожность, воздерживаясь в их присутствии от слушания интересовавших меня радиопередач. В дальнейшем, когда наступало время передачи последних известий из Москвы и Лондона, мы старались отправлять их в патрульный обход. Но когда мы однажды ночью застали их слушающими «вражескую передачу» из Лондона, мы отказались от некоторых мер предосторожности. Тем не менее все – и нацисты, и их противники – были едины в том, что у радиоприемника всегда должен сидеть сведущий человек, чтобы в случае внезапного появления дежурного офицера молниеносно переключить его на берлинскую волну.

В утренние часы я предпочитал слушать московские последние известия на русском языке. В это время в помещении дежурного почти все спали. Никто более не проявлял интереса к громкой танцевальной музыке из Лондона; таким образом, я обычно мог спокойно настроить приемник на московскую радиостанцию и, приглушив громкость, прослушать ее передачу.

В конце апреля 1944 года воздушное пространство над Кротуа неприятно оживилось. Теперь, прогуливаясь по пляжу, мы каждую минуту могли быть обстреляны из пулеметов. Когда я как-то в нескольких километрах севернее Кротуа занимался осмотром немногих расположенных там проволочных заграждений, в небе неожиданно появилась цепь бомбардировщиков, состоявшая примерно из 20 самолетов, которые сбросили свой груз на берег совсем рядом со мной. Я укрылся в небольшом окопе в каких-нибудь 100 метрах от этого места. Отбомбившись, самолеты улетели. Когда я приблизился к месту бомбежки, чтобы узнать, не пострадал ли там кто-нибудь, появилась вторая волна самолетов, летевших на бреющем полете. Едва я укрылся в одной из свежих воронок, как вновь начали рваться бомбы, теперь примерно в 100 метрах от берега, там, где я только что находился. Ожидая третьего налета, я какое-то время сидел в воронке, которая постепенно наполнялась водой. Но больше налетов не было. Каких-либо немецких самолетов или зенитного огня с нашей стороны не наблюдалось. Немногие все еще имевшиеся силы явно были крайне необходимы на Востоке.

Открытие второго фронта

Все говорило о том, что назревают крупные события. Над слишком незначительным для крупных операций Кротуа в глубь страны с оглушительным гулом каждодневно волнами пролетали многочисленные соединения бомбардировщиков из Англии. Как я узнал, их главными целями были важные железнодорожные узлы и мосты.

Они стали также наведываться каждый день и каждую ночь во все сколько-нибудь значительные морские порты на побережье Ла-Манша. Во время ночных дежурств телефонисты регулярно обменивались информацией о том, что произошло в их районах.

В начале июня во всех важных частях, расположенных в районах «атлантического вала», была объявлена тревога. Теперь мы каждый день и каждый час ожидали открытия второго фронта в Европе.

Высадка войск западных держав в Европе сперва намечалась на начало мая 1944 года. Сосредоточение войск, кораблей, военной техники и средств тылового обеспечения в основном было завершено. Но приказ о начале операции все не отдавался.

Для осуществления вторжения США послали в Великобританию более полутора миллионов солдат и офицеров. В непрерывных бомбардировках немецких городов и других целей в Германии и в оккупированных Германией странах уже участвовало несколько тысяч американских самолетов. Обычно днем бомбовые удары наносили американцы, а ночью – англичане. Предназначенные для высадки во Франции силы Великобритании насчитывали 650 тысяч человек. К этому следовало добавить воинские соединения и части, сформированные из канадцев, французов, чехословаков и поляков. Намеченные для вторжения британские и американские дивизии были оснащены новейшей военной техникой.

Наконец высадка была назначена на утро 5 июня. Но из-за плохой погоды этот срок был, хотя и на один день, перенесен еще раз. В ночь на 6 июня операция началась. Сначала в Нормандии неподалеку от побережья были выброшены три воздушно-десантные дивизии союзников. Две американские воздушно-десантные дивизии предприняли попытку отрезать полуостров Котантен и заняли шоссейную дорогу Валонь – Карантан. 6-ю британскую воздушно-десантную дивизию направили для высадки к высотам севернее Кана, однако она не смогла десантироваться точно. Но затем она все же захватила переправы через реку Орн и через канал, ведущий к морскому побережью. Утром 6 июня высадились две британские и канадская пехотные дивизии, заняв почти весь участок побережья от устья Орн до небольшого городка Арроманш. Западнее от него высадились две американские пехотные дивизии. Союзные войска создали три плацдарма, самый крупный из них – на полуострове Котантен. В результате союзникам удалось захватить небольшую часть побережья Нормандии. Но в их руках пока еще не было естественного порта. Поэтому снабжение высадившихся войск в первое время сильно зависело от погоды.

После почти одновременной высадки восьми дивизий Верховное командование союзников рассчитывало высаживать в Нормандии по две дивизии ежедневно. Но море было слишком неспокойным. Имелись также трудности с подвозом боеприпасов. Верховное командование союзников уже подумывало об отходе с плацдармов в Нормандии, если германо-фашистские войска вздумают предпринять крупную контратаку.

Но такой контратаки не последовало. Сопротивление вторжению войск союзников оказалось слабым, лишь местами предпринимались отдельные разрозненные действия. Везде, где союзные войска действовали активно, они встречали лишь незначительный отпор. Фашистское командование ожидало высадки в самом узком месте пролива, где и провело некоторые оборонительные приготовления.

«Атлантический вал» во многих местах был примерно такого же качества, как и на участке побережья у Кротуа: немного проволочных заграждений, немного «спаржи Роммеля» – деревянных надолбов да несколько разбросанных местами в дюнах полуразрушившихся окопных сооружений, в которых находились третьесортные по своему военному значению части.

О нашем «казацком» батальоне не приходится и говорить. Его вооружение по сравнению со сверхсовременным по условиям того времени оснащением союзнических армий выглядело как заряжавшиеся с дула орудия времен Фридриха Великого рядом с современными скорострельными пушками и пулеметами.

Во время своего вынужденного и к тому же не имевшего никакого значения участия в так называемой битве в Нормандии я не видел ни одного воздушного боя между немецкими и британскими или американскими самолетами. Полное господство в воздухе союзников являлось постоянным. Их явное превосходство никогда не вызывало сомнений.

Начальные трудности высадившихся в Нормандии вооруженных сил были быстро преодолены. На побережье Франции ежедневно потоком поступали войска, оружие и другое снаряжение. Плацдармы союзников были расширены и укреплены, причем без сколько-нибудь значительного противодействия со стороны фашистских войск.

Но в течение первых четырех – шести недель каких-либо значительных наступательных действий со стороны армий союзников не предпринималось. Конечно, вскоре полуостров Котантен, включая портовый город Шербур, оказался в их руках. А в остальном создавалось впечатление, что, если не принимать во внимание непрерывные воздушные налеты, на втором фронте в Европе никаких изменений не происходило.

В Кротуа возникла странная обстановка. В первые дни после вторжения среди закоренелых фашистов немецкого состава «казацкого» батальона замечались испуг, панические настроения. Прежде всего это относилось к тем, кто участвовал в жестоких карательных операциях во временно оккупированных областях Советского Союза. «Казаки» находились в состоянии напряженного ожидания. Большинство людей намеревались при первой же возможности сдаться союзникам. Но необходимо избежать преждевременных действий, чтобы не дать немцам повода прибегнуть к репрессиям.

В тот день, когда началась высадка союзнических войск, у меня состоялась продолжительная беседа с моим австрийским другом, командиром взвода тяжелого оружия, с которым я встречался теперь ежедневно. Мы были убеждены, что быстрое продвижение Красной Армии на востоке и такое же быстрое наступление союзников на западе приведут к развалу «третьей империи» и к возникновению в Германии революционной ситуации.

И тогда, думалось нам, в Рурской области или в каком-нибудь другом промышленном центре Германии возникнет нечто вроде нового издания рурской Красной армии. И тут весьма пригодился бы наш находившийся в полном порядке и хорошо вооруженный взвод тяжелого оружия, который к тому же можно было бы усилить частью наших «казаков». Мы даже условились о деталях: следовало раздобыть несколько грузовиков, дополнительное оружие и телефонный код. Мы также были единого мнения о том, что следовало выждать, когда начнется, как необходимая предпосылка, развал нацистского вермахта, а затем решительно действовать и, избегая пленения войсками западных держав, пробиваться как можно скорее в Рурскую область.

Но когда через несколько дней наступление союзных войск, казалось, захлебнулось, когда проходила неделя за неделей, а на фронте не происходило никаких существенных изменений, кое-кто из наших друзей и сторонников заколебался, а неисправимые нацисты вновь приободрились. Многие верили упорно распространявшемуся утверждению нацистской пропаганды, будто фюрер нарочно позволяет многочисленным американским и британским дивизиям высадиться в Нормандии, чтобы затем одним сильным ударом уничтожить их, сбросить в море. А те, кто относились к этой чепухе с сомнением или даже осмеливались утверждать, что Германия уже не в состоянии одержать победу в войне, рисковали головой. Поскольку повсюду рядом могли оказаться фанатики-нацисты, споры и дискуссии стали более сдержанными. Необходимо было по-прежнему проявлять величайшую осторожность при слушании ночных радиопередач из Советского Союза и Англии и при распространении сообщений об обстановке на Восточном фронте.

Упомянутое выше утверждение нацистов, казалось, подкреплялось тем, что в ночь на 13 июня гитлеровская Германия начала обстрел Лондона и расположенных на юго-запад и северо-восток от него районов самолетами-снарядами «Фау-1», объявленными «чудо-оружием». Базы, откуда производился запуск таких ракет, были расположены в Северной Франции. Эти самолеты-снаряды, от которых заправилы фашистской Германии ожидали чудодейственных результатов, проносились над нашими головами с характерным адским воем. Через определенные интервалы времени они летели в направлении Великобритании, их можно было рассмотреть невооруженным глазом.

Однако интерес к новым летательным снарядам вскоре был приглушен опасениями, что они могут обрушиться на наши собственные головы. Мы не раз наблюдали, как самолеты-снаряды – «Фау-1» в нескольких километрах от нас падали в море и взрывались. Потом эти снаряды, имевшие большую по тем временам взрывную силу, стали падать на землю за нашими спинами и взрываться. И наконец, мы могли видеть собственными глазами, как некоторые из этих самолетов-снарядов сначала летели в направлении британского побережья, затем поворачивали обратно, вновь появлялись над нашими головами и рвались на земле в нескольких километрах от Кротуа.

Подвергаясь каждый день налетам британских и американских самолетов, никто в нашем «казацком» батальоне не испытывал ни малейшего желания познакомиться поближе с фашистским «чудо-оружием». Конечным результатом запуска «Фау-1», которые, как рассчитывала фашистская верхушка, должны были содействовать повышению боевого духа защитников «атлантического вала», явилось лишь дальнейшее ухудшение их морального состояния и усиление пессимистических настроений.

Среди людей все шире стало распространяться мнение: «спаржа Роммеля» и «чудо-оружие» «Фау-1» свидетельствуют о том, что и в области военной техники фашистская Германия не может противопоставить Советскому Союзу, антигитлеровской коалиции ничего равноценного.

Сегодня мы знаем: фашистская Германия никогда не убралась бы из Франции, Бельгии и Люксембурга, если бы ее не вынудила к этому сложившаяся к концу лета 1944 года общая военная обстановка. Эта обстановка характеризовалась разгромом всего южного участка Восточного фронта фашистской Германии. Из войны на стороне Германии была выведена Румыния. Это лишило Гитлера единственного находившегося в его распоряжении источника нефти. В результате нехватки горючего его военно-воздушные силы, танковые соединения, транспорт все чаще оказывались в критическом положении.

Вывод Румынии из войны ознаменовал начало потери фашистской Германией всех Балкан. Нарастала освободительная борьба в Словакии. За несколько дней до того Красная Армия вышла во многих местах на Вислу, создав там свои плацдармы.

Чтобы хотя бы замедлить продвижение западных союзников к западным границам Германии, в некоторых укрепленных районах на побережье Франции были оставлены сравнительно небольшие, но боеспособные гарнизоны. Им приказали стоять до последнего солдата, как можно дольше сдерживая американцев и англичан, не позволяя им использовать хорошо оборудованные французские порты на побережье пролива. Руководство фашистской Германии считало, что без этих портов союзники не смогут продвинуться глубоко на восток, так как для их армий во Франции требовалось ежедневно доставлять огромное количество военных материалов и продовольствия. А без нескольких крупных портов такое представлялось невозможным. Но поскольку подобные стратегические расчеты руководства фашистской Германии были известны западным державам, они в ходе высадки на побережье Нормандии отбуксировали туда два собственных заранее подготовленных портовых сооружения. А вскоре в их руках оказался порт Шербур. В первой половине июля он уже снова действовал и стал играть важную роль в снабжении высадившихся во Франции войск союзников.

Потери фашистских армий в битвах под Москвой, за Сталинград и на Курской дуге оказались столь велики, что возместить их уже было невозможно. Германия окончательно утратила инициативу и способность вести крупные наступательные операции. Красная Армия гнала фашистских захватчиков по всему гигантскому фронту от Балтийского до Черного моря. Это лишило фашистское руководство возможности подготовиться должным образом к высадке войск союзников на побережье Франции. Кроме упомянутых выше укреплений на побережье, в Нормандии и во французских городах на берегу пролива, где ожидалось наступление союзников, в большинстве случаев имелись лишь небольшие разрозненные гарнизоны, сформированные из подразделений второго или третьего разряда. Здесь фактически не было полностью укомплектованных, пополненных свежими силами боевых частей. В каждой из расположенных здесь пехотных дивизий недоставало нескольких тысяч человек. Танковые, а также эсэсовские силы были представлены лишь отдельными полками, а чаще всего – даже батальонами. Когда-то мощные военно-воздушные силы, не считаясь с потерями, бросали в бой свои еще боеспособные соединения на Восточном фронте, но уже не могли сдержать продвижения Красной Армии.

Становилось все более очевидным, что фашистская Германия приближалась к агонии. Но она все еще имела силы, которые не следовало недооценивать.

На неудержимое внутреннее разложение фашистской Германии явно рассчитывало правительство Великобритании. Оно никак не хотело отказаться от своих расчетов на «легкую войну». Поэтому оно нередко притормаживало там, где был возможен крупный и быстрый успех, для которого, однако, требовалось большое напряжение сил. Поэтому и случались неоднократные и непонятные стороннему наблюдателю продолжительные перерывы в развитии военных действий. Это позволяло ослабленным частям германского вермахта отходить, сохраняя относительный порядок, боеспособные силы, оружие и другое снаряжение. Правительство Великобритании рассчитывало, что благодаря продвижению Красной Армии и огромным потерям фашистов на Восточном фронте победа будет за западными союзниками и без значительных людских и материальных потерь.

Планы Советского Верховного Главнокомандования

В Ставке Верховного Главнокомандования в Москве еще до высадки войск западных держав на побережье Франции были утверждены окончательные планы летнего наступления Красной Армии в 1944 году. В соответствии с этими планами в наступление должны были сначала перейти в районах Карельского перешейка войска Ленинградского фронта и Краснознаменного Балтийского флота. На вторую половину июня была намечена операция в Белоруссии. Как пишет в своих «Воспоминаниях и размышлениях» маршал Г.К.Жуков, белорусская операция должна была охватить огромную территорию – более 1200 километров по фронту от озера Нещердо до Припяти и до 600 километров в глубину от Днепра до Вислы и Нарева. На стороне фашистской Германии здесь было сосредоточено 1 миллион 200 тысяч солдат и офицеров, 9,5 тысячи орудий и минометов, 900 танков и штурмовых орудий, 1350 самолетов. Предстояло преодолеть подготовленную оборону глубиной до 250–270 километров.

Красная Армия развернула успешные боевые действия. Их результатом явились окружение и разгром нескольких фашистских армейских и танковых корпусов. К исходу дня 3 июля 1944 года была освобождена столица Белоруссии Минск.

Маршал Жуков пишет далее о том, что 7 июля 1944 года ему было приказано Сталиным немедленно вылететь в Москву. 8 июля на даче Сталина состоялось совещание. Когда Г.К.Жуков и А.И.Антонов приехали на дачу, Сталин, который еще не завтракал, пригласил их к столу. Далее мне хотелось бы процитировать самого Жукова: «За завтраком речь шла о возможностях Германии вести войну на два фронта – против Советского Союза и экспедиционных сил союзников, высадившихся в Нормандии, а также о роли и задачах советских войск на завершающем этапе войны.

По тому, как сжато и четко высказывал И.В.Сталин свои мысли, было видно, что он глубоко продумал все эти вопросы. Хотя Верховный справедливо считал, что у нас хватит сил самим добить фашистскую Германию, он искренне приветствовал открытие второго фронта в Европе. Ведь это ускоряло окончание войны, что было так необходимо для советского народа, крайне измученного войной и лишениями.

В том, что Германия окончательно проиграла войну, ни у кого не было сомнения. Вопрос этот был решен на полях сражений советско-германского фронта еще в 1943 – начале 1944 года. Сейчас речь шла о том, как скоро и с какими военно-политическими результатами она будет завершена.

Приехали В.М.Молотов и другие члены Государственного Комитета Обороны.

Обсуждая возможности Германии продолжать вооруженную борьбу, все мы сошлись на том, что она уже истощена и в людских и в материальных ресурсах, тогда как Советский Союз в связи с освобождением Украины, Белоруссии, Литвы и других районов получит значительное пополнение за счет партизанских частей, за счет людей, оставшихся на оккупированной территории. А открытие второго фронта заставит, наконец, Германию несколько усилить свои силы на Западе.

Возникал вопрос: на что могло надеяться гитлеровское руководство в данной ситуации?

На этот вопрос Верховный ответил так:

– На то же, на что надеется азартный игрок, ставя на карту последнюю монету. Вся надежда гитлеровцев была на англичан и американцев. Гитлер, решаясь на войну с Советским Союзом, считал империалистические круги Великобритании и США своими идейными единомышленниками. И не без основания: они сделали все, чтобы направить военные действия вермахта против Советского Союза.

– Гитлер, вероятно, сделает попытку пойти любой ценой на сепаратное соглашение с американскими и английскими правительственными кругами, – добавил В.М.Молотов.

– Это верно, – сказал И.В.Сталин, – но Рузвельт и Черчилль не пойдут на сделку с Гитлером. Свои политические интересы в Германии они будут стремиться обеспечить, не вступая на путь сговора с гитлеровцами, которые потеряли всякое доверие своего народа, а изыскивая возможности образования в Германии послушного им правительства.

Затем Верховный спросил меня:

– Могут ли наши войска начать освобождение Польши и безостановочно дойти до Вислы и на каком участке можно будет ввести в дело 1-ю Польскую армию, которая уже приобрела все необходимые боевые качества?

– Наши войска не только могут дойти до Вислы, – доложил я, – но и должны захватить хорошие плацдармы за ней, чтобы обеспечить дальнейшие наступательные операции на берлинском стратегическом направлении. Что касается 1-й Польской армии, то ее надо нацелить на Варшаву…

Вечером я был приглашен к И.В.Сталину на дачу, где уже были Берут, Осубко-Моравский и Роля-Жимерский. Польские товарищи рассказывали о тяжелом положении своего народа, пятый год находящегося под оккупацией. Члены Польского комитета национального освобождения и Крайовой Рады Народовой мечтали скорее освободить свою родную землю. В совместном обсуждении было решено, что первым городом, где развернет свою организующую деятельность Крайова Рада Народова, станет Люблин».[16]

Далее маршал Жуков пишет о том, что 24 июля Люблин был освобожден. Продолжая стремительное наступление, передовые части Красной Армии вышли к Висле в районе Демблина. Другие соединения вышли на Вислу 27 июля и начали ее форсирование в районах Магнушева и Пулавы, впоследствии сыгравших историческую роль при освобождении Польши в Висло-Одерской операции. Жуков подчеркивает, что разгром групп армий «Центр» и «Северная Украина» противника, захват трех крупных плацдармов на реке Висле и выход к Варшаве приблизили советские войска к Берлину, до которого теперь оставалось около 600 километров.

Мне особенно хорошо запомнился плацдарм на Висле у Пулавы, и я еще не раз буду говорить о нем в своих записках. Поэтому я так подробно и рассказал здесь о связанных с этим военных планах и операциях.

Покушение 20 июля

20 или 21 июля 1944 года в Кротуа пришло известие о покушении на Гитлера. Оно вызвало величайшие разброд и замешательство. Одни упаковывали свои вещи, считая, что скоро, быть может уже завтра, можно будет двинуться домой. Неисправимые нацисты пребывали в растерянности. Они повсюду присмирели, вымаливая благосклонное к себе отношение, – они-де всегда вели себя достойно, никогда не выдавали своих товарищей. Немецкие офицеры опасались заходить в помещения, где размещались «казаки»; они всячески избегали отдавать им какие-либо приказы.

Убежденные противники Гитлера пока не решались верить в возможность положительных изменений, тем более что оставалось неясным, убит Гитлер или жив. Кроме того, Гиммлер или Геринг в качестве его преемников были бы нисколько не лучше. Стало быть, прежде чем что-либо предпринимать, требовалось точно знать, что же все-таки произошло. Надо было знать, в чьих руках государственная власть в Германии, кончится ли эта ужасная война или, быть может, все еще будет продолжаться.

Большинство «казаков», как рассказал мне мой знакомый, с которым я беседовал о складывавшейся обстановке, охвачено паникой, не ставит уже на карту нацистов. Покушение на Гитлера, задуманное и осуществленное, судя по всему, высокопоставленными офицерами, говорил он, расценивается как начало агонии «третьего рейха». Воевать теперь за немцев, рисковать за них жизнью – безумие. Большинство «казаков» решили при первой возможности перейти на сторону союзников.

Я придерживался своей линии: не торопить ход событий, ждать, когда прояснится обстановка, и лишь тогда принимать решения. Мой австрийский друг из взвода тяжелого оружия был того же мнения. Теперь его люди хотели как можно скорее попасть домой. Зачем еще бороться против фашизма, если Гитлера нет в живых, а война уже окончилась?

Когда на следующий день выяснилось, что Гитлер уцелел, а фашистская машина террора не только действовала, но работала на полных оборотах, настроение снова упало. Конец войны снова оказался отодвинутым, улетучилась надежда, что война уже позади. Даже у убежденных нацистов настроение было подавленным, хотя кое-кто из них, придерживаясь официальной линии, все еще рассуждал о чудесах «провидения», которое, как об этом непрерывно трубила нацистская пропаганда, «сохранило народу и всему миру фюрера». Это «провидение», конечно, связывало с фюрером огромные надежды и поэтому не могло допустить, чтобы он расстался с жизнью в результате банального покушения, задуманного немецкими генералами «без роду, без племени и другими такими же проходимцами». Но те, кто так рассуждал, скорее всего, сами не верили подобным пропагандистским выкрутасам.

Каковы же были причины покушения? Каковы были его цели?

Внутри господствующего класса Германии, передавшего государственную власть гитлеровскому фашизму в интересах сохранения своего эксплуататорского строя, под влиянием приближавшейся военной катастрофы возникли различные течения. Одно из них – это главным образом те силы монополистического капитала, которые были столь тесно связаны с нацистским режимом и его преступлениями, что не видели для себя иного пути, как продолжать поддерживать гитлеровский режим до самого конца.

Второе течение внутри господствовавшего класса и его сторонников хотело отделаться от Гитлера и других нацистских руководителей, в случае необходимости – путем умерщвления. Оно также было явно готово убрать с глаз некоторых слишком скомпрометировавших себя представителей своего класса. Его целью являлось сохранение в Германии эксплуататорского строя, существование которого оказалось под угрозой в результате политики Гитлера и развязанной им войны. При этом расчеты строились на поддержке со стороны все еще боеспособной в своей основе армии, то есть на установлении военной диктатуры, и прежде всего на классовой солидарности империалистических западных держав. Представители этого течения, как и первого течения, питали иллюзии относительно возможности продолжения войны против Советского Союза при поддержке западных держав или даже в качестве их союзника. Они не допускали и мысли об организации массового народного движения против гитлеровского режима, рассчитывая покончить с этим режимом путем государственного переворота. В массовом народном движении господствующий класс видел реальную угрозу ликвидации, вместе с гитлеровским режимом, его вдохновителей и покровителей из кругов монополистического капитала, а также и самого эксплуататорского строя. Одним из известных представителей этой группировки, которая решительно отклоняла какое-либо сотрудничество с КПГ и с Национальным комитетом «Свободная Германия» и цели которой шли вразрез с интересами народа, являлся Герделер.

И наконец, имелась еще одна, менее влиятельная, но более активная группировка. В нее входили Штауфенберг и другие патриоты, подготовившие и осуществившие покушение на Гитлера. Это были члены кружка Крейсау и другие прогрессивные силы, главным образом – выходцы из среды буржуазии. Они высказывались против антинародных планов участвовавшей в заговоре главной группировки. Штауфенберг и его прогрессивно настроенные единомышленники намеревались после устранения гитлеровского режима установить в Германии буржуазно-демократический строй и проводить политику мира и сотрудничества с другими странами, включая Советский Союз. Их замысел кое в чем был близок программе движения «Свободная Германия». Но поскольку эти силы составляли меньшинство, они оказались не в силах изменить реакционный характер заговора.

Главные силы готовившегося заговора намеревались после устранения Гитлера заключить перемирие с западными державами. Для этого требовалось согласие командующих военных группировок на Западном фронте. Поэтому заговорщики направили своих представителей во Францию для установления контактов с соответствующими военачальниками.

В феврале 1944 года заговорщики установили связь с фельдмаршалом Роммелем, который согласился участвовать в свержении гитлеровского режима. В штабе Роммеля началась подготовка условий перемирия, которые имелось в виду передать в середине июля генералу Эйзенхауэру. Планом предусматривалось прекратить военное сопротивление на западе и отвести расположенные там воинские части к границам Германии. Западные союзники должны были дать обязательство полностью прекратить воздушные налеты на Германию. А на востоке имелось в виду с удвоенной силой продолжать войну против Советского Союза Роммель командовал тогда войсковой группой «Б», одной из двух войсковых групп, находившихся в распоряжении командующего немецкими войсками Западного фронта. Со 2 июля 1944 года этот пост занимал фон Клюге, который по имевшимся сведениям также был готов присоединиться к заговору после устранения Гитлера.

В середине июля в штабе Роммеля были разработаны детальные планы капитуляции на западе. Однако 17 июля Роммель в результате воздушного налета попал в автомобильную аварию и оказался тяжело ранен. Осуществление изложенного выше плана капитуляции на западе задержалось.

После неудачного покушения на Гитлера 20 июля нацистский режим осуществил жестокие репрессии; пролились потоки крови. Репрессиям подверглись не только тем или иным образом причастные к заговору или подозревавшиеся лица, которые были осуждены на смерть «народным судом» Фрейслера или казнены без суда. Убиты или заключены в концлагеря были также члены их семей.

Не избежал расправы и Роммель, который, как известно, ранее относился к фюреру с восхищением и преданностью. Рассказывая о его конце, хочу сослаться на советского историка Д.Е.Мельникова, который со всей объективностью использовал для освещения этого вопроса все доступные источники.

14 октября 1944 года, пишет Д.Е.Мельников в своей книге «Заговор 20 июля 1944 года в Германии. Причины и следствия», к нему (Роммелю. – Г.К.) явились два посланца от Гитлера – генералы Бургдорф и Майзель – и передали ультиматум: либо покончить жизнь самоубийством, либо предстать перед судом. В случае согласия убить себя Роммелю были обещаны Гитлером пышные государственные похороны.

Роммель, который еще не оправился от тяжелого ранения, полученного во время автомобильной катастрофы, находился в это время в своем доме, в Херлингене, близ Ульма. Он попросил время для раздумья, поднялся на второй этаж к жене и увидел, что дом его окружен эсэсовцами. «Через четверть часа, – сказал он жене, – я буду мертв. По поручению Гитлера меня поставили перед выбором: либо отравиться, либо предстать перед судом. Яд они привезли с собой».

Он сел в машину и, отъехав немного от дома, принял яд. Его труп был доставлен в госпиталь в Ульм. Официально было объявлено, что Роммель скончался от последствий автомобильной катастрофы, и на 18 октября были назначены государственные похороны. Прочувственную речь на могиле произнес Рунштедт, вполне информированный об истинных обстоятельствах смерти Роммеля. Вдове Роммеля была вручена высокопарная телеграмма соболезнования от Гитлера.

С другими, менее известными заговорщиками гестапо расправлялось гораздо проще. Их избивали до смерти, расстреливали, вешали без суда и следствия.

После того как фашистскому аппарату насилия удалось расправиться с организованной буржуазной оппозицией, был до предела усилен террор в отношении наиболее решительных и активных противников гитлеровского режима, в отношении его подлинных классовых противников – трудящихся масс Германии. По стране прокатилась новая волна арестов. Была учинена кровавая расправа без суда и следствия над многими томившимися в концлагерях и тюрьмах коммунистами и другими антифашистами. В этих людях фашисты видели активных организаторов и участников будущих революционных преобразований в Германии. Но эта кровавая расправа, учиненная над немцами крайне враждебным народу антинациональным «тысячелетним третьим рейхом», уже не могла спасти гитлеровский фашизм.

МОЯ «БИТВА» В НОРМАНДИИ

Открытие второго фронта в Европе, произошедшее через несколько недель после него покушение 20 июля не привели к сколько-нибудь значительным событиям в Кротуа. Быстро исчезала готовность солдат и офицеров умереть в последний час «смертью героя» за «самого великого фюрера всех времен». Немало немецко-фашистских гарнизонов в городах и других населенных пунктах Франции и Бельгии ждали подхода союзных войск, чтобы наконец сдаться в плен, не рискуя оказаться перед нацистским военным трибуналом или перед командой карателей. Серьезное сопротивление высадившимся войскам союзников оказывали лишь некоторые фанатично настроенные фашистские подразделения и кое-где части вермахта из страха перед все более безудержно свирепствовавшим кровавым террором карательного аппарата «третьей империи».

Отправка на фронт

Где-то во второй половине июля 1944 года неожиданно поступил приказ: «казацкому» батальону надлежит сегодня в 22 часа выступить в направлении Фалайзе в Нормандии. В спешке мне все же удалось повидаться и переговорить с моим австрийским другом из взвода тяжелого оружия. Он должен был выступить примерно на час раньше всего батальона. Мы условились договориться о наших дальнейших действиях сразу же по прибытии к месту назначения.

Мы погрузились в вагоны на небольшой железнодорожной станции. В течение двух или трех суток наш эшелон медленно, со многими остановками двигался в направлении Нормандии. Дорога пролегала по холмистой, местами покрытой лесом местности. Потом мы выгрузились и сразу же двинулись дальше.

Через несколько километров пути нам приказали остановиться. Светало. Мы укрылись в лесу, что с нашими конными упряжками оказалось не таким уж трудным делом.

Расположенный на холме лес, в котором мы укрылись, разделялся оврагом, по одну сторону от него расположился штаб нашего батальона, по другую – «казацкие» роты, численность которых составляла не более чем по 80–90 человек. Взвод тяжелого оружия куда-то исчез.

Командир батальона приказал мне отправиться к «казакам» и разузнать, каково там настроение и не было ли «потерь» во время переброски. И действительно, в одной из рот недосчитались семи человек, в другой – одиннадцати, в третьей – пяти. На вопрос, куда делись эти 23 человека, мне ответили, что они исчезли в пути.

В беседе с моим знакомым мы условились, что о настроении солдат я доложу в штабе примерно следующее: командиры рот и их заместители, несмотря на неожиданные потери – речь шла, несомненно, о дезертирах, – уверены в том, что роты выполнят в бою свой долг. Сказав, что он мне доверяет, он сообщил затем: его часть намерена при первой же возможности перейти на сторону союзников. Он уполномочен предложить мне присоединиться к ним. Поблагодарив за доверие и сделанное предложение, я заверил его, что отношусь к их намерению с пониманием. Но что касается меня, заметил я, то у меня другие планы. Мы условились с ним также о следующем: в своем докладе командиру батальона о настроении солдат я отмечу, что считаю данную командирами рот оценку настроения чрезмерно оптимистической и что, по моему мнению, реальная боеспособность части крайне низка. Об этом свидетельствуют и многочисленные случаи дезертирства. Если учитывать сложившуюся обстановку, то вряд ли можно рассчитывать на что-либо иное. Эти личные соображения при докладе командиру батальона должны были помочь мне избежать после перехода «казацких» рот на сторону союзников обвинения в том, что мой доклад не соответствовал действительности. Мы расстались с моим знакомым как друзья, и больше я его не встречал.

Выслушав мой доклад, немецкие офицеры батальонного штаба помрачнели, но никто не возразил против моей оценки настроений. «Черт побери, – сказал командир батальона, – продолжайте следить за людьми. Но почему вы так сердечно с ним распрощались?» Я ответил, что у нас с ним неплохие личные отношения, а если предстоят боевые действия, как в данном случае, то ведь не знаешь, доведется ли еще увидеться друг с другом.

Когда стемнело, поступил приказ выступать.

Прошло не больше двух-трех часов после начала движения, и поступил приказ сойти с дороги на ее правую обочину. Как только это было сделано, мимо нас с грохотом покатились эсэсовские танки. Этот марш продолжался несколько часов. Но только части шли не на фронт, а с фронта в тыл. Отступавшие части были оснащены тяжелым вооружением, танками и бронемашинами. А нам с нашей конной тягой и повозками, с допотопным вооружением надлежало остановить американцев и англичан. В течение той ночи подобные встречи с отступавшими частями вермахта повторялись не раз. И каждый раз нашему «казацкому» батальону с его обозом приходилось сходить с шоссе, тесниться на его обочине или забираться в канаву. А тем временем «отборные» части совершали явно плановый отход. Происходившее являлось убедительным наглядным уроком для тех, кто это видел, хотя мы тогда и не могли знать распоряжение фашистского руководства – вывести по возможности целыми боеспособные части из Франции, Бельгии и Люксембурга, оставив там для оказания сдерживающего сопротивления второразрядные подразделения.

Наконец направлявшиеся в тыл танковые колонны прошли, и мы смогли продолжить наш изнурительный марш к передовой линии фронта. Ранним утром мы прибыли в район позиций, которые нам предстояло защищать. Роты получили приказ незамедлительно занять окопы.

Около 8 часов утра, во время нашего завтрака, над нами появился вертолет – летательный аппарат, о котором я хотя уже и слышал, но ни разу не видел его в действии. Казалось, он, подобно стрекозе, висит над нашими головами. Судя по всему, на нем находился разведчик-наблюдатель английской или американской артиллерии, который передавал на землю точные сведения о расположении наших частей. Об уничтожении с нашим вооружением этого летательного аппарата не могло быть и речи.

Теперь нам, несомненно, следовало ожидать артиллерийского обстрела, а возможно, и воздушного налета с напалмовыми бомбами. Имевшаяся у нас инструкция поучала, что в случае такой бомбежки определенной защитой может служить окоп с натянутой над ним плащ-палаткой. Но мы не испытывали особого доверия к этому рецепту остаться в живых. Командир батальона был явно встревожен. Он послал меня вместе с ефрейтором из штаба в расположившиеся впереди в окопах роты, чтобы предупредить об ожидавшемся артиллерийском обстреле и наладить постоянную связь через посыльных.

В окопах, куда меня послали, я никого не обнаружил. А поднявшись над бруствером, был обстрелян. Когда я вернулся в штаб батальона, там уже знали, что солдаты «казацких» рот бесследно исчезли – в окопах не было ни одного человека. От батальона теперь остались лишь немцы, служившие в штабе. Куда делся взвод тяжелого оружия – никто не знал. Возможно, что его как еще боеспособную часть перебросили куда-нибудь в другое место.

Не совсем планомерный отход

Тем временем единичные разрывы артиллерийских снарядов противника превратились в огневой вал, который медленно приближался к нашему «боевому штабу». И когда был отдан приказ отойти на три километра на северо-запад и собраться у такого-то перекрестка дорог, каждому из нас стало ясно: надо спасаться, кто как сумеет.

Я, конечно, нисколько не возражал против планомерного отхода. Вместе со мной оставался лишь один обер-ефрейтор. Но разрывы артиллерийских снарядов все приближались, и мы решили начать отход по собственному разумению.

«Казачьего» батальона больше не существовало. Где находились теперь мои знакомые из взвода тяжелого оружия, у меня не существовало ни малейшего представления. Мы бросились бежать от настигавшего нас огненного вала, который, однако, вскоре заставил нас остановиться и залечь в укрытие. Указанное нам штабными работниками место сбора после отхода мы самым тщательным образом обошли. С обер-ефрейтором, который раньше был старшим учителем где-то в Швабии, мы пришли к единому мнению о том, что теперь для нас с ним самое главное – это как можно скорее целыми и невредимыми вернуться домой. Условившись о том, что ни он, ни я не слышали приказа командира батальона, мы пошли на северо-восток. В этом же направлении двигались многочисленные группы немецких солдат.

Я по-прежнему был одержим идеей добраться до Рурской области. Встречавшиеся местные жители говорили нам, что мы находимся в большом котле, так как части союзников продвинулись далеко на восток и почти до границы с Нидерландами, а в районе, где мы находимся, уже давно нет немецких войск. Но все же то здесь, то там мы наталкивались на части фашистского вермахта. Они на свой страх и риск искали выхода из котла, который еще не был окончательно закрыт.

Каждый день мы договаривались, что следовало говорить, если мы набредем на одну из таких частей вермахта. Обычно мы держали наготове объяснение, что в таком-то селении находится штаб нашей дивизии и там мы хотим узнать, где расположен сейчас штаб нашего батальона. В царившей повсюду неразберихе все было возможно. Теперь, когда конец войны был совсем близок, нам не хотелось оказаться в американском или английском плену. Хаос на французских дорогах, по которым отступали части вермахта, укреплял мое убеждение в том, что ждать краха фашистского режима оставалось совсем недолго.

Я был очень разочарован, когда мы, оказавшись в Бельгии, неподалеку от нидерландской границы, попали прямо в руки солдат части специального назначения, задача которой состояла в том, чтобы задерживать всех отбившихся от своих частей военнослужащих. Они ежедневно собирали по нескольку тысяч людей, регистрировали их, формировали из них воинские подразделения и кое-как вооружали – большинство таких «отставших» вояк уже не имели при себе оружия. Через несколько дней сформированные таким образом штрафные батальоны направлялись вновь на фронт, где их бросали в бой.

Мой спутник, швабский старший учитель, был, очевидно, зачислен в один из таких штрафных батальонов. Когда очередь дошла до меня, я сказал, что служил переводчиком в одном из «казачьих» батальонов, который перестал существовать сразу же после первого соприкосновения с противником. Узнав, кто я такой, допрашивавший меня фельдфебель был чрезвычайно доволен: «Именно вы и нужны нам. К нам в руки ежедневно попадают сотни таких «казаков». А нам приказано их регистрировать, формировать из них сотни и под командой немецкого офицера направлять в Нидерланды, где они очень нужны для работ по сооружению укреплений. Поскольку у нас никто не знает русского языка, мы затребовали переводчика. Но его все нет. Поэтому вы должны пока остаться здесь. Я готов выдать вам справку с подтверждением, что вы некоторое время работали у нас. Идите в канцелярию и представьтесь там. Вам скажут, что вам следует делать и где вы можете устроиться».

В канцелярии мне сразу же пришлось заняться регистрацией «казаков». Через два или три дня вся эта накопившаяся к моему появлению работа была сделана, стало спокойнее, и необходимость в моих услугах отпала. По моей просьбе мне выдали командировочное предписание, которое было заверено всеми необходимыми, подлинными печатями. Из предписания следовало, что я направлялся в Эйндховен в Нидерландах. Иметь столь безупречное командировочное предписание значило для меня в сложившейся тогда обстановке больше, чем иметь золото.

В пути я натолкнулся на патруль. В его составе было несколько офицеров с биноклями. Они внимательно рассматривали двигавшихся вдоль дороги отдельных лиц и группы людей, особенно когда те, заметив их, останавливались и начинали обсуждать, что им делать.

«Куда вы направляетесь?» – спросил меня один из офицеров. «В Эйндховен, – ответил я. – Там я должен принять участие в переформировании наших основательно потрепанных «казаков». Я – переводчик с русского языка. Вот мои документы». – «Чего только не бывает на свете, – сказал проверявший мои документы офицер. – Я, собственно, должен бы вас задержать, но не знаю, что с вами делать. Здесь нет никаких «казаков». Поэтому поезжайте-ка сначала в Розендал и явитесь там в комендатуру. Там попросите выдать вам новое командировочное предписание, ведь ваше действительно лишь до Розендала». И он отпустил меня. Взобравшись на велосипед, на котором я путешествовал, я поехал дальше. Во мне крепла уверенность, что скоро я буду в Рурской области.

Прибыв в комендатуру в Розендале, я занял место в длинной очереди солдат и стал дожидаться, когда окажусь у окошка коменданта. Когда я наконец добрался до него, то услышал, что комендант говорит на верхнесилезском диалекте. Едва я доложил ему о своем деле, как он воскликнул: «Скажи, ведь ты из Верхней Силезии?» И когда я рассказал ему, что вырос в Катовице, что там ходил в школу, а потом жил в Оппельне, он сообщил мне, что его родной город – Глейвиц (теперь – Гливице). Затем я сразу же получил столь необходимое мне командировочное предписание, которое по нашему обоюдному согласию было продлено до Неймегена.

Пробираясь дальше, я не хотел быть схваченным как дезертир. Ведь восточнее Неймегена, который был указан в командировочном предписании как пункт моего назначения, меня уже не могли бы отнести к числу «отставших» от перебрасывавшихся из Нормандии частей. Не видя иного выхода, как продолжать играть роль «отставшего переводчика», я направился в комендатуру Неймегена. Там я предъявил свое командировочное предписание и спросил, где находится штаб моего «казачьего» батальона, в котором меня очень ждут. «Мы здесь в Неймегене еще ничего не слышали о такой воинской части, – сказали мне в комендатуре. – Кто же, черт побери, прислал вас сюда?»

«Взгляните на мое командировочное предписание, – ответил я. – Весь этот беспорядок просто вызывает тошноту. Уже в течение нескольких недель меня футболят, я кочую от одной комендатуры к другой, и все впустую. Может быть, мой штаб находится уже где-нибудь в лагере военнопленных в Англии или в Канаде. И если здесь никто ничего не знает, то направьте меня в мою запасную воинскую часть в Берлин, в роту переводчиков. Ведь они там не должны отвечать за то, что я, переводчик с русского языка, болтаюсь здесь без дела!»

«Успокойтесь, – ответил мой собеседник в комендатуре Неймегена. – Ваше недовольство мне понятно. Так вы, значит, переводчик с русского языка? Покажите-ка мне ваши бумаги. Действительно, вы переводчик. А нам как раз нужен переводчик со знанием русского языка. Завтра нам предстоит отправлять на работы по сооружению противотанковых рвов 200 человек. Речь идет об иностранных рабочих и «казаках». Они уже здесь. Есть у нас соответствующий персонал из числа немцев. Нет лишь переводчика со знанием русского языка. Доложитесь начальнику прибывшего транспорта с людьми. Он сделает все необходимое».

Мне пришлось представиться начальнику транспорта, пожилому фельдфебелю, который от радости был готов обнять меня. И вот я оказался на рытье противотанковых рвов. Но вскоре стало очевидно, что вся эта работа уже бесполезна. Начальство не отвечало на наши обращения. И мы, несколько человек, решили двинуться на восток, перебравшись через Рейн по еще действовавшему мосту неподалеку от Эммериха. Охранявшие мост часовые без раздумий пропустили нас на северный берег Рейна. Конечно, то здесь, то там мы натыкались на патрули. Нас регистрировали и сортировали по специальностям. И вот примерно через пару недель таких мытарств я наконец все же получил командировочное предписание явиться в роту переводчиков в Берлине.

Обратно в Берлин

По пути в Берлин я воочию убедился в огромных масштабах разрушений, которые принесла война. В то же время я понимал, что фашистский режим все еще не был сломлен и располагал силами, позволявшими ему в течение какого-то времени осуществлять свой террор. Поезд медленно продвигался вперед по кое-как отремонтированному пути. Мимо окон вагона проплывали призрачные силуэты разрушенных заводов, развалины домов. Группы людей в одежде арестантов и угнанных в Германию иностранных рабочих под охраной, понукаемые эсэсовцами, разбирали все еще дымившиеся обломки разрушенных в результате воздушных налетов вокзальных построек. Несколько раз объявлялась воздушная тревога. Тогда поезд останавливался и некоторое время простаивал где-нибудь на путях. Ночью дело шло быстрее, хотя также не раз объявлялась воздушная тревога.

Во всех до отказа забитых солдатами купе вагона чувствовалось наличие второго фронта. Одни ехали с Западного фронта домой, на восток. Другие возвращались из отпуска с Рейна на Восточный фронт. Те, кто ехал с Западного фронта, с тревогой говорили о том, что их родные места в Восточной Германии скоро могут стать театром военных действий. Другие, чья родина была на западе, видели во время отпуска дома огромные разрушения в результате воздушных налетов, а некоторые даже находились в отпуске потому, что их семьи оказались после бомбежек без крова или их родные и близкие погибли во время бомбежек. Им уже были хорошо знакомы все тяготы войны на Восточном фронте, и они, не рассчитывая остаться в живых, думали о том, что станется с их женами и детьми, отцами и матерями, если они не вернутся с войны. Все эти людские судьбы свидетельствовали о том, что война, которую приходилось вести на два фронта и виновниками которой являлись сами германские империалисты, допустившие чудовищный просчет в оценке реального соотношения сил и напавшие на Советский Союз, неумолимо приближалась к границам Германии – и на востоке и на западе.

«Теперь нас может спасти только чудо» – так рассуждали некоторые из спутников, с которыми я познакомился в поезде. И тут же слышались разговоры о «чудо-оружии».

После того как «чудо-оружие» – ракеты «Фау-1» и «Фау-2» – не оправдало возлагавшихся на него самых больших надежд, а часть пусковых установок была выведена из строя войсками союзников, геббельсовская пропаганда принялась усиленно распространять сказки о другом «фантастическом оружии уничтожения». Это оружие будет пущено в ход в самое ближайшее время, и тогда военная обстановка молниеносно изменится самым решительным образом – трубила нацистская пропаганда. И многие немцы, штатские и военные, верили этим россказням. У них просто не укладывалось в голове, что гитлеровская Германия уже проиграла войну, что безоговорочная капитуляция неизбежна.

В целом же и в этом пестром обществе случайно оказавшихся вместе незнакомых друг другу людей, ехавших в одном поезде, господствовали страх и недоверие. Ведь теперь каждодневно объявлялись смертные приговоры за «разложение вооруженных сил». О приведении этих приговоров в исполнение ежедневно сообщалось в газетах и вывешивались объявления на столбах для афиш. Для вынесения смертного приговора иногда было достаточно лишь выражения сомнения в «окончательной победе фюрера». И никто не знал, нет ли и здесь, в купе вагона негодяя, готового донести на любого подобного скептика.

Ехавший вместе со мной солдат в форме военно-воздушных сил поведал мне, что, после того как он полгода пролежал в лазарете в тылу, его снова послали на Восточный фронт. Когда мы остались одни в коридоре вагона, он сказал, что скроется, как только приедет в Берлин. Я насторожился. Он заметил, что у него есть в Берлине родные и друзья, и если я хочу, то могу присоединиться к нему. Долго скрываться не придется, подчеркнул он, ведь американцы и англичане уже на Рейне и скоро вступят в Берлин.

Первое, о чем я подумал, – не провокация ли это? Я сделал вид, будто не расслышал его слов. Он замолчал. Я тоже не знал, что сказать, ведь я его совсем не знал. Когда поезд прибыл в Берлин, он заторопился к выходу. Несмотря на все мои сомнения, я пожал ему руку и пожелал всего хорошего.

В Берлине начинался рассвет. Воздух был пропитан дымом пожарищ. Было 7 ноября 1944 года. Я решил сразу же отправиться к себе домой, в Рансдорф. Рота переводчиков подождет, думалось мне. Городская электричка еще действовала. Судя по всему, мои вынужденные «гастроли» в «битве за Нормандию» завершились.

ФРОНТ НА ВИСЛЕ

В мирном Рансдорфе на Шпрее в ноябре 1944 года жизнь все еще текла более или менее спокойно. Здесь мало что изменилось с тех пор, как я почти год тому назад уехал отсюда. Неподалеку от дома то там, то тут виднелись воронки от бомб, однако ущерб, причиненный ими, был незначителен.

В моей войсковой части, в роте переводчиков, где я представил мои безукоризненные командировочные документы, меня явно считали пропавшим без вести и, когда я явился, там не знали, что со мной делать. Но через несколько дней мне по моей просьбе все же был предоставлен отпуск для поездки на родину в Ротбах под Бреслау.

В качестве вернувшегося участника «битвы в Нормандии» я побывал в министерстве иностранных дел, где повидал кое-кого из старых знакомых. Мне хотелось узнать настроение людей, послушать, как они оценивают обстановку.

Стопроцентные фашисты были крайне подавлены. Они понимали неизбежность конца «тысячелетней империи» и боялись за свое будущее. Никто из них не хотел расстаться с жизнью и умирать «смертью героя» за фюрера.

Те, кто не были фашистами по убеждению, в том числе и те, кто являлись членами фашистской партии, стали еще осторожнее, напуганные кровавым террором находившегося при последнем издыхании фашистского режима. И лишь когда я рассказал им кое-что о «битве за Нормандию», они стали разговорчивее. Поскольку на каждом шагу следовало опасаться доноса и сколько-нибудь правдивая оценка обстановки могла быть расценена как «пораженчество» и «подрыв оборонной мощи», за что можно было поплатиться головой, я, нарисовав реалистическую картину событий в Нормандии и положения на Западном фронте, обычно подводил итог следующим образом: «В целом я считаю военную обстановку и положение на Восточном и Западном фронтах чрезвычайно серьезными и напряженными. Но Германия и немецкий народ не погибнут». Но и те, с кем я мог говорить более откровенно, зная, что они не поддерживали фашистов и считали, что война давно проиграна, и они были охвачены страхом перед приближавшимся концом и не имели ни малейшего представления о будущем.

Я постарался установить связь с генералом Кёстрингом, который к тому времени стал главнокомандующим всех «иностранных» воинских частей. Он находился со своим штабом в Потсдаме. Мне удалось дозвониться ему по телефону. Заинтересовавшись тем, что я мог рассказать ему о событиях в Нормандии и о своей службе в «казацком» батальоне, он пригласил меня к себе в Потсдам.

В штабе Кёстринга в Потсдаме мне пришлось долго дожидаться приема. Наконец генерал передал мне приглашение отобедать с ним в штабном казино, где я мог бы рассказать о своих наблюдениях, которые, несомненно, представили бы интерес для всех офицеров его штаба. Но до этого мне следовало в общих чертах сообщить ему, о чем я буду рассказывать.

На обеде в штабном казино среди множества незнакомых мне офицеров самых различных рангов я, к своему удивлению, увидел своего предшественника в отделе торговой политики германского посольства в Москве Герварта фон Биттенфельда, который теперь был адъютантом Кёстринга. Генерал Кёстринг представил меня как своего только что вернувшегося с фронта в Нормандии друга и старого знакомого по работе в Москве, который, вероятно, может рассказать кое-что интересное.

В начале своего сообщения я подчеркнул, что, конечно, далек от того, чтобы делать далеко идущие выводы из моих личных наблюдений, сделанных в «казацком» батальоне в Нормандии. Я хорошо понимаю, что не могу делать широких обобщений, а сужу о событиях по обстановке в роте или батальоне. Мой откровенный рассказ о том, как состоявший в основном из насильно одетых в немецкую военную форму военнопленных батальон таял с каждым днем в результате повального дезертирства еще во время его переброски в Нормандию из Кротуа на побережье Ла-Манша, был выслушан с большим вниманием. А когда я поведал, что через десять минут после прибытия на фронт и первого не слишком уж сильного обстрела, в результате которого не было ни убитых, ни раненых, «казацкие» роты исчезли и осталась лишь горстка штабных работников-немцев, то лица слушателей стали совсем мрачными.

Судя по замечаниям генерала Кёстринга, это нежелание загнанных в вермахт военнопленных жертвовать жизнью в самом конце уже давно проигранной гитлеровской Германией войны было воспринято им как подтверждение его собственного мнения. Другие офицеры говорили о том, что подобные наблюдения не следует обобщать.

После обеда мне удалось поговорить с Кёстрингом с глазу на глаз. Я сказал ему, что очень встревожен выходом русских на Вислу и что он, Кёстринг, был прав в своей оценке боеспособности и резервов Советского Союза, которую он дал еще до начала рокового похода на Восток.

«Да, – заметил сухо Кёстринг, – теперь мы оказались в дерьме!» И совсем неожиданно для меня поинтересовался, каковы теперь мои личные планы. Я ответил, что мои собственные желания, несомненно, не имеют никакого значения и что они неосуществимы. Но я все же надеюсь, что смогу в ближайшие дни получить отпуск. И если он, Кёстринг, мог бы как-то содействовать тому, чтобы моя дальнейшая служба проходила в стороне от бурных событий, там, где воздух не слишком пропитан свинцом и сталью, я был бы очень доволен. Кёстринг спросил, не хотел бы я отправиться в Данию. У него есть некоторые возможности, и он мог бы меня там устроить. Он даст соответствующее поручение своему адъютанту. Я заранее поблагодарил его, пожелав ему всего хорошего.

Недолгий отпуск

Через несколько дней я получил в роте переводчиков двухнедельный отпуск с разрешением побывать на родине. Я хотел использовать его в полной мере.

Мне не пришлось убеждать Шарлотту и тестя в том, что Гитлер проиграл войну и конец ее уже недалек. Поскольку Красная Армия уже находилась на Висле, а войска западных держав достигли Рейна, становилось ясно, что скоро вся Германия будет оккупирована. Все расчеты говорили о том, что Красная Армия скоро придет и в Бреслау. Не исключено, что при подходе Красной Армии город и его предместья будут эвакуированы. И если всем нам удастся дожить до конца войны, нам, видимо, будет непросто вновь разыскать друг друга. И на случай возможной принудительной эвакуации моей семьи из Ротбаха мы условились о следующем:

Моя жена со своими родителями и детьми отправятся в Вальденбург (сегодня это – Валбжих) к семейству Станеков, с которыми давно дружили родители моей жены. Старший Станек, портной по профессии, как чехословацкий гражданин, несомненно, пользовался некоторой свободой передвижения. После окончания войны я попытаюсь вернуться в Ротбах. А если никого там не найду, то отправлюсь в Вальденбург к чешскому портному Станеку. Кроме того, я дам знать о себе своему дяде Вальтеру Ланге в Рансдорфе под Берлином, а как только кончится война, моя жена и ее родители попытаются установить с ним связь.

Я, конечно, навестил и свою мать. После смерти отца она жила в Опперау (теперь Опорув), предместье Бреслау. Меня очень тревожило ее здоровье, которое явно ухудшалось. Она твердо решила при всех обстоятельствах никуда не уезжать, тем более что я не знал, где можно было ее укрыть от опасностей войны.

Всего лишь через несколько дней после моего приезда в Ротбах, 12 ноября, я получил срочную телеграмму из берлинской роты переводчиков. Мне надлежало немедленно – так сказать, еще позавчера – вернуться в Берлин. Это значило, что мой отпуск кончился. Не сбылись мои надежды отметить день рождения в кругу семьи. Мое разочарование и недовольство смягчались лишь тем, что, как я считал, причиной моего досрочного вызова в Берлин был генерал Кёстринг, предложивший мне перевод в Данию.

Приказ отправиться на Восточный фронт

Однако в Берлине меня ждал сюрприз. Вместо ожидаемого перевода в Копенгаген я получил приказ отправиться на Восточный фронт. Сначала я должен был явиться во фронтовое управление кадров в Кракове. Отъезд оказался столь срочным, что мне удалось лишь ненадолго заехать к себе на квартиру в Рансдорфе, чтобы уладить некоторые дела. И вот я снова в поезде, который шел в направлении Бреслау – Катовицы – Краков.

Когда я прибыл в управление кадров в Кракове, находившееся прямо на вокзале, меня сначала направили в Радом. В купе вагона, медленно ползущего на восток, я познакомился с пожилым переводчиком, русским эмигрантом, который имел германское гражданство с 1920 года. Он ехал туда же, куда и я, и не был в восторге от своей предстоящей работы. Затем к нам присоединился бывший прибалтийский барон фон Врангель, фанатичный фашист, наизусть знавший все пропагандистские лозунги Геббельса. Он тоже направлялся на фронт в качестве переводчика. Когда мы разговорились, он пытался убедить нас в том, что окончательная победа Гитлера уже близка. У него якобы самые надежные сведения о том, что скоро будет пущено в ход «чудо-оружие», которое решит судьбу войны. А фюрер подпустил-де русских к Висле лишь для того, чтобы сразу и полностью их там уничтожить. В присутствии этого явно опасного дурака я предпочитал молчать. Не проявлял интереса к разговорам и бывший русский эмигрант.

Несколько раз поезд останавливался из-за воздушной тревоги. Здесь я впервые познакомился с советской авиацией, в том числе с использовавшимся ею летавшим на малых скоростях самолетом-разведчиком, получившим за характерный для него шум мотора прозвище «швейная машина».

В Радоме железнодорожное путешествие окончилось. На вокзале нас встретили и отвезли к перекрестку двух дорог. Оттуда, устроившись на открытых ящиках со снарядами, мы поехали в штаб дивизии, где должен был остаться бывший русский эмигрант. Прибалтийского барона и меня направили в разведывательные взводы двух разных полков.

Штаб полка, куда я попал, располагался в небольшом дворянском имении в деревне Ранахув Дольна. Оно находилось лишь в нескольких километрах от Вислы, примерно на том же расстоянии от реки, что и Пулавы, где Красная Армия захватила плацдарм на западном или, точнее, на юго-западном берегу Вислы.

Офицеры из штаба в Ранахув Дольна расспрашивали меня, откуда я прибыл и на каком фронте воевал. Я с удовольствием рассказал о своих злоключениях во время «битвы в Нормандии», нарисовав также довольно реалистическую картину разрушенного в результате воздушных налетов Берлина и других сильно пострадавших городов, особенно в Западной Германии.

С большим вниманием меня слушал штабной ефрейтор, с которым мне позднее пришлось иметь дело. Он отвел меня в сторону и сообщил, что обер-лейтенант Мюллер, который также находился среди моих слушателей, весьма опасный тип, которого следует остерегаться. Он уже отправил в трибунал несколько человек, обвинив их в распространении пораженческих настроений. Затем ефрейтор сказал, что я буду служить в полковой разведывательной роте, которая расположилась на холмах примерно в километре от Ранахув Дольна, и ему поручено проводить меня в штаб этой роты.

По пути он рассказал мне кое-что об обстановке на фронте. В районе, переданном дивизии, которой поручена оборона сравнительно узкого участка фронта на Висле, находится плацдарм Красной Армии. Русские называют его «малой землей». И хотя наши части расположены на гряде холмов около Вислы и наша артиллерия простреливает позиции советских войск, нам пока так и не удалось ликвидировать этот плацдарм.

В штабе разведывательной роты мне сказали, что в штабе дивизии чрезвычайно заинтересованы в том, чтобы узнать намерения русских и держать под контролем действия противника, связанные с «малой землей», поскольку с этого плацдарма возможен прорыв с целью обойти Варшаву и отрезать находящиеся в районе Варшавы немецкие части. Вот почему в разведывательной роте усилены подразделения радиоразведки и подслушивания. Указанные подразделения несут службу круглые сутки. Задача радиоразведки состоит в перехвате переговоров противника по радио, его связи с танками и так далее. Она размещается в одном из расположенных на высоком холме домов в деревне Ранахув Гурна. Подразделение подслушивания находится в небольшом бункере примерно в двухстах метрах от передовой линии, которая проходит на расстоянии около четырехсотпятидесяти метров от передовых позиций русских. Его задачей является прием и усиление при помощи специальной аппаратуры возникающих при телефонных переговорах земных токов. Таким путем подслушиваются прежде всего телефонные переговоры находящихся в окопах пехотинцев и выдвинутых вперед артиллерийских наблюдателей с расположенными в глубине штабами и другими службами. Знающие русский язык солдаты подразделений радиоразведки и телефонного подслушивания несут постоянное посменное дежурство.

Военная служба в течение первых недель после моего прибытия на Вислу протекала довольно спокойно. Дежурство велось в четыре смены. Мы были освобождены от несения караула и патрулирования. В нашу обязанность входила лишь ежедневная передача в штаб разведывательной роты определенного количества перехваченных по радио или телефону переговоров, которые велись между находившимися всего лишь в нескольких километрах от нас частями Красной Армии.

В рождественские дни 1944 года усилились признаки подготовки крупного советского наступления. 30 декабря наш взвод радиоперехвата получил приказ сменить находившийся вблизи передовой линии взвод подслушивания и вести теперь подслушивание телефонных разговоров. Смену можно было произвести лишь ночью, поскольку единственный ход к передовым позициям просматривался с советской стороны и находился под обстрелом советских снайперов.

Сложности с переходом на другую сторону баррикады

Прибыв на фронт, я сразу же стал искать возможность для перехода, так сказать, на другую сторону баррикады. Но перейти на сторону Красной Армии, в рядах которой было мое место, место антифашиста и интернационалиста, оказалось совсем не просто, хотя раньше мне думалось, что, оказавшись на передовой, я смогу сделать это легко. Как, например, преодолеть минные поля? Ведь подорваться можно было не только на советской мине. Сначала предстояло пройти через немецкое минное поле, а быть разорванным немецкой миной не казалось мне более приятным. Такой двойной риск представлялся слишком большим. Итак, мне, по крайней мере, надлежало знать план немецких минных полей и места, где есть проходы.

Наконец в результате долгих усилий мне удалось познакомиться с унтер-офицером, который обещал показать мне такой план. Я добился этого обещания, сказав ему, что для улучшения приема нам нужно вынести вперед нашу систему проводов. Но дальнейшие события развивались таким образом, что надобность в плане минных полей отпала.

Поздно вечером 13 января 1945 года мы перехватили телефонный разговор советского наблюдателя-артиллериста со своим командиром. Из разговора следовало, что ранним утром следующего дня должна начаться артподготовка к давно ожидавшемуся наступлению советских войск на нашем участке. Это сообщение было передано в тыл, а мы получили приказ из штаба дивизии отходить, как только начнется наступление, поскольку надобность в нас там уже отпадала.

Мы уже довольно далеко отошли в тыл от нашей землянки у передовой, как ровно в 3 часа поутру разразилась «гроза». Мне уже доводилось бывать под обстрелом, познакомиться с бомбовыми коврами и тому подобным. Но эта артподготовка, непрерывно следовавшие один за другим огневые налеты не шли ни в какое сравнение с тем, что мне пришлось испытать ранее.

Мы находились примерно в 12 километрах от линии фронта. Но даже здесь дома, окна, двери, автомобили, люди и животные – все непрерывно дрожало. Из сплошного грозного гула невозможно было выделить отдельные выстрелы или разрывы снарядов. По своей силе он походил на тысячекратно усиленный стук швейной машины. Уже одна мысль о том, что мы были на волосок от гибели под огнем этого чудовищного налета, была невыносимой.

Этот кромешный ад длился от одного до двух часов. Потом наступила какая-то неестественная тишина. Воздух, дома, окна и двери перестали дрожать. Мы совсем не обращали внимания на раздававшиеся время от времени отдельные выстрелы, но знали – началась атака частей Красной Армии.

Около 8 или 9 часов утра мы прибыли в штаб дивизии. Там царили неразбериха и паника. Связь с соседними дивизиями и командованием армии была прервана. Последняя радиограмма, полученная от командования армией, требовала немедленно доложить об обстановке и защищать свои позиции до последнего человека. Но никто уже не знал действительного положения дел в боевых частях, поскольку связи с полками и батальонами не было. Все собирались отходить. Нам приказали как можно скорее установить свою аппаратуру, чтобы путем перехвата радиограмм и переговоров между танками наступавших советских частей получить хоть какие-нибудь сведения, по которым можно было бы судить об обстановке.

В этот период наступления донесения, приказы и на советской стороне передавались уже не кодом, а открытым текстом. О кодировании и дешифровке информации в столь быстро изменявшейся обстановке, когда советские танки стремительно шли вперед, нечего было и думать. В течение непродолжительного времени мы перехватили множество переговоров по радио между передовыми советскими танками и их командованием. Из них мы узнавали, какие населенные пункты уже заняты и где еще оказывается какое-то сопротивление. В приказах головным танкам указывались направления движения или давалась команда остановиться, чтобы могли подтянуться следовавшие за ними пехотные части.

Из переговоров по радио следовало, что штаб нашей дивизии почти окружен, – судя по всему, свободной оставалась пока лишь дорога в западном направлении. Штаб стал отходить, а точнее – обратился в бегство. Горстка офицеров и других штабных работников в беспорядке отходила на запад или на юго-запад. Старшие офицеры уже уехали на нескольких броневиках и легковых автомашинах. Военный порядок полностью отсутствовал.

Я хотел отстать от своих спутников и переждать, пока стихнет стрельба, а затем, как только появится такая возможность, сдаться в плен первым советским солдатам. Однако мне не удалось осуществить свое намерение. Грозно размахивая пистолетом, какой-то лейтенант настойчиво пытался сколотить из разбежавшихся по лесу солдат боеспособную группу, чтобы отойти хотя бы в каком-то порядке. Когда я возразил ему, что имею строгий приказ не утрачивать связь со штабом своей дивизии, он закричал, что расстреляет меня, если я скажу еще одно слово.

Когда наша группа после длительного марша впервые остановилась в маленьком городке, ее проверил угрюмый капитан патрульной службы. Я по всем правилам бойко доложил, что разыскиваю штаб своей дивизии, который должен быть где-то поблизости.

Капитан, знавший о том, что творилось вокруг, явно не больше меня, бросил в ответ, что вряд ли может чем-либо помочь мне. Здесь поблизости, сказал он, занимает новые позиции артиллерийское подразделение. Ему я не нужен, и мне, пожалуй, следует обратиться в местную комендатуру или в один из расположенных тут штабов и попытаться узнать, где находится штаб моей дивизии. И он отпустил меня. Я отправился в путь один. Наконец я увидел специальные машины разведывательной роты соседней дивизии и даже встретил там человека, вместе с которым занимался на курсах русского языка в роте переводчиков в Берлине. С его помощью я, не привлекая к себе внимания, был принят в его взвод и получил место в одной из спецмашин.

Тем временем стемнело. Около полуночи поступил приказ выступать. Находясь в машине с радиостанцией, я был в курсе самых последних событий. Мне сказали, что путь наш лежал в направлении Лицманштадта – так нацисты называли польский город Лодзь. Но затем поступили сведения, из которых следовало, что советские головные танки уже обошли нас. Поэтому направление нашего отхода неоднократно менялось. Но каждый раз советские танки, казалось, были не позади нас, а где-то рядом или впереди.

Для меня создалась сложная ситуация. Я по-прежнему намеревался укрыться где-нибудь в подходящем месте и переждать, пока фронт переместится на запад, а затем сдаться в плен и дать на допросе показания – я понимал, что передовые части не имели никакого времени для того, чтобы заниматься с отдельными военнопленными. Здесь мы оказались в «котле», который был без боев оставлен в тылу. И хотя нас уже давно окружили, мы все еще продолжали двигаться на запад.

Утром следующего дня после начала советского наступления наша колонна вступила в лесной массив. Машина с радиостанцией, в которой я ехал, встала – кончилось горючее. Нам было велено разместиться на нескольких все еще бывших на ходу гусеничных бронетранспортерах, которые замыкали отступавшую колонну. Собственно, я хотел «планомерно» отстать. Но мне пришлось подчиниться приказу и взобраться на один из бронетранспортеров, в противном случае я рисковал быть расстрелянным на месте. Когда я взбирался на бронетранспортер, он медленно тронулся. При этом гусеница затянула мою левую ногу под крыло машины. Это были ужасные секунды. Бронетранспортер сразу остановился, и мне огромным напряжением сил удалось вытащить ногу, но казалось, что ступня оторвана. Я осторожно ощупал ногу и с облегчением увидел, что перелома не было. Сапог оказался разорванным на пятке. Местами была содрана кожа, растянуто сухожилие, но ступня, хотя и болела, осталась целой. На берцовой кости тоже была содрана кожа и зияла рана размером с крупную монету, на бедре имелась ссадина. Но в целом мне повезло.

Я перевязал ногу как только мог. Наступать на нее не решался – нога опухла. Я опасался, что мне не удастся снова натянуть сапог, который я снял, и подрезал голенище. К тому же было очень холодно, лежал глубокий снег. Санитара или медпункта поблизости не было. Но мне казалось, что я все же в состоянии передвигаться, припадая на больную ногу.

Случившееся со мной я попытался использовать в своих интересах, преувеличивая серьезность раны и трудности в ходьбе. Таким образом мне удалось избежать назначения в похоронную команду. Но угроза заражения крови была налицо.

ТРУДНЫЙ ОБРАТНЫЙ ПУТЬ В МОСКВУ И В БЕРЛИН

В ходе нашего дальнейшего отступления мое внимание привлекла подозрительная деятельность группы офицеров. Они согнали в одно место и построили всех солдат, способных еще передвигаться. Тот, кто не имел огнестрельного оружия, получил автомат или карабин. Были осмотрены и отобраны исправные танки, самоходные орудия и несколько грузовиков. Их баки были залиты остатками еще имевшегося горючего. Все это походило на подготовку к отчаянной попытке прорваться из стального кольца, которое все более сужалось вокруг нас.

Один из наиболее ретивых офицеров, какой-то капитан, хотел и меня загнать в эту группу солдат. Убедившись, однако, в том, что я ранен и едва передвигаюсь, он отстал от меня. Тем временем появилось несколько генералов, полковников и других старших офицеров. Они забрались в танки и самоходные орудия, на броне которых сидели вооруженные автоматами солдаты. К отъезду были готовы также бронетранспортеры с пехотинцами. Колонна двинулась в путь. Одному из подразделений было приказано задержать преследовавшие нас части Красной Армии. Остальные люди – раненые и больные – следовали за колонной в автобусах или грузовиках. Однако в баках большинства автомашин уже почти не имелось горючего.

Скоро мы остановились. Впереди шел бой. Скорее всего, путь отходившей колонне преградили советские танки. А вскоре откуда-то спереди был обстрелян и наш грузовик. Шофер свернул на какую-то лесную дорогу. Проехав несколько километров, наш грузовик остановился у дома лесника. «Всем сойти с машины, – раздалась команда. – Дальше не поедем. Кончился бензин».

Люди растерянно стояли у грузовика. Затем довольно большая группа солдат и офицеров направилась в дом. Они сказали, что хотят посоветоваться, как пробраться в расположение немецких частей. Другая группа исчезла в лесу. Я тоже, прихрамывая, пошел в лес, заросший густым кустарником, намереваясь переждать здесь окончания боя, а потом сдаться в плен первым бойцам Красной Армии, которых повстречаю.

Я понимал, что все будет очень непросто. Где я смогу найти такого красноармейца, который после жарких боев последних дней поверил бы человеку в форме гитлеровского вермахта, что он антифашист и разведчик Красной Армии, боровшийся за социализм и Советский Союз, рискуя жизнью? Я знал, что предстоящие два-три дня окажутся нелегкими, но все же не подозревал, какие трудности ожидали меня.

А пока я сидел в совершенно незнакомом мне лесу где-то между Радомом и Лодзью. Толщина снежного покрова достигала не менее 20 сантиметров. Я стал замерзать, нарастало чувство голода. Я уже сутки ничего не ел. Мой вещмешок, в котором вместе с пожитками был и неприкосновенный запас, остался в одной из сгоревших автомашин. При мне имелась лишь одна фляга.

Примостившись на стволе поваленного дерева, я размышлял, что же мне делать. Оставаться здесь слишком долго было нельзя. Стало совсем темно. Вдруг рядом неожиданно появился фельдфебель во главе группы из восьми солдат. А между тем до меня все громче доносились русская речь и шум моторов. Мы, очевидно, находились поблизости от дороги, по которой непрерывно шли машины. Возможно, это было шоссе, по которому быстро продвигались вперед части Красной Армии.

Фельдфебель предложил мне присоединиться к его группе. Поблагодарив за готовность помочь, я сказал, что у меня сильно повреждена нога и я фактически почти не могу передвигаться. Я, конечно, попытаюсь не отставать от группы, но если мне это не удастся, то пусть уж он не обращает на меня внимания – ведь конечно же будет лучше, если хоть девять бойцов доберутся до расположения немецких частей. Если бы я отклонил его предложение, то был бы на месте расстрелян.

Сверившись с картой, команда самоубийц двинулась в путь. Я заковылял вслед за ней, постепенно увеличивая расстояние между нами. Когда оно достигло примерно 100 метров, я ненадолго остановился. Наконец расстояние увеличилось настолько, что в сгущавшейся темноте никого не стало видно. Прошло еще несколько минут. Когда я убедился, что за мной никто не вернется, я направился туда, где слышались шум моторов и русская речь. Я выбрался на дорогу, которая вела к шоссе, и двинулся по ней.

Наконец я очутился на перекрестке. По шоссе в обоих направлениях шли машины. Стрельба утихла, и лишь редкие выстрелы и короткие автоматные очереди говорили о том, что в лесу все еще неспокойно.

Сдача в плен на дорожном перекрестке

На перекрестке стоял советский солдат с автоматом, видимо регулировщик. Подняв руки в знак своих мирных намерений, я подошел к нему и сказал по-русски, что я немецкий солдат и хочу добровольно сдаться в плен. Советский солдат, совсем молодой еще человек, сначала потребовал, чтобы я отошел от него на пять шагов. Он, кажется, мне не верил и опасался подпускать меня близко к себе. Потом он приказал мне бросить пистолет, который все еще болтался у меня на ремне. Я бросил в канаву портупею с кобурой, где был пистолет, и снова поднял руки вверх.

Регулировщик старался уговорить нескольких шоферов ехавших в тыл грузовиков довезти меня до сборного пункта военнопленных, который находится, как он говорил, в одной из близлежащих деревень. Но поначалу все было напрасно, никто не хотел брать меня с собой. Наконец регулировщику удалось все же уговорить ездового конной упряжки, которую сопровождали несколько солдат на конях. Они согласились доставить меня до ближайшей деревни и сдать там в комендатуру.

По пути сопровождавшие меня солдаты расспрашивали, кто я такой, где выучил русский язык, долго ли, по моему мнению, продлится еще война. Потом они потребовали мои документы. Кроме воинского удостоверения со мной было еще мое дипломатическое удостоверение, которое я взял на фронт, чтобы мне быстрее поверили, когда, оказавшись по другую сторону баррикады, я буду объяснять, кто я такой. Один из солдат порвал мои документы в клочья и бросил их в снег. Я стал объяснять ему, что эти документы представляют интерес для Красной Армии, но он сказал в ответ, что мне, военнопленному, эти удостоверения больше не нужны. Наконец мы добрались до проселочной дороги, которая выходила на шоссе. Мне было сказано, чтобы я шел все прямо, и я доберусь до сборного пункта военнопленных. У них же самих нет больше времени, чтобы доставить меня до места. И они поехали дальше.

И вот я стою темной ночью один на этой проселочной дороге. В лесу я чувствовал себя более уверенно. Здесь еще совсем недавно шел жестокий бой. На разрытом гусеницами танков снегу лежали раздавленные и обледеневшие уже трупы, и кто это – немецкие или советские солдаты, определить было уже невозможно. Убитые лежали и на обочине дороги. Повсюду стояли сгоревшие и брошенные автомашины, были разбросаны обломки тягачей и другой техники.

Примерно в двухстах метрах от шоссе у крестьянского дома стоял советский часовой. К тому времени ко мне присоединился другой немецкий солдат, который, как и я, искал сборный пункт военнопленных. Через десять минут нас было уже шестеро. Часовой у дома, казалось, нас не замечал.

Подняв руки, я подошел к нему и, сказав, что мы добровольно сдались в плен, спросил, что нам делать. Часовой, стоявший на посту у дома, где квартировал советский майор, комендант поселка, посоветовал мне снять унтер-офицерские погоны переводчика. Затем он предложил мне подождать на другой стороне дороги, сказав, что сейчас спросит майора. Через некоторое время он вышел из дома и отвел нас в комнату пустого соседнего дома, заметив, что здесь мы можем переночевать, а утром нас отведут на сборный пункт военнопленных.

Едва мы улеглись спать на чисто вымытом деревянном полу, как часовой привел в нашу комнату еще пятерых немецких солдат, искавших дорогу в плен. Среди них находился молодой человек из Данцига, у которого буквально только что была прострелена грудь. Пуля прошла насквозь. Как ни странно, крови он потерял совсем немного.

Часовой трогательно заботился о раненом. Он раздобыл водки, чтобы продезинфицировать рану, и твердо потребовал, чтобы трое или четверо немецких военнопленных отдали свои перевязочные пакеты, зашитые в их кители. Ведь добиться этого одними лишь уговорами было невозможно. Затем он помог сделать пленному солдату перевязку. Между прочим, он так хорошо обработал и перевязал рану, что молодой солдат из Данцига – я, к сожалению, забыл его фамилию – без особых трудностей выдержал тяжелый трехдневный переход до лагеря военнопленных.

Это искреннее стремление советского часового сохранить жизнь военнопленному «фрицу» как-то сблизило нас с ним. Мы побеседовали с ним немного, а затем он вновь встал на свой пост перед домом коменданта поселка.

Немного позднее к нам присоединились еще трое немецких солдат, которые тоже решили сдаться в плен.

Тем временем часовой разбудил военного коменданта. Я обратился к нему с просьбой выслушать меня, заявив, что я участвовал в борьбе против Гитлера. Он, казалось, был готов поверить мне, но все же заметил, что, возможно, я говорю правду, а может быть, и нет. Ведь он же не может проверить. Он дал мне совет дать показания и запротоколировать все это в лагере для военнопленных. Утром, сказал он, нам следует пойти на сборный пункт военнопленных, расположенный на другом конце поселка. Но у него нет никого, кто мог бы сопровождать нас.

Услышав это, я попросил его дать мне справку, подтверждающую, что он приказал мне доставить на сборный пункт группу поименно перечисленных в данной справке военнопленных и что мы сдались в советский плен добровольно. Майор согласился. Я быстро составил список пленных, майор подписал его и поставил печать. Этот приобретший силу документа список оказался чрезвычайно полезным. Когда мы на следующий день направились без сопровождающего солдата к сборному пункту – а ведь шла целая группа солдат в немецкой форме, – то, естественно, привлекали к себе внимание. По пути нас неоднократно останавливали красноармейцы. Поскольку здесь совсем недавно шли тяжелые бои, отношение к нам, солдатам фашистского вермахта, было далеко не дружелюбное. Но благодаря моей драгоценной «справке», предъявляя которую я неизменно по военному докладывал, кто мы такие и куда идем, все окончилось благополучно.

Гитлеровская армия без нацистов?

На сборном пункте, где я в последний раз доложил о доверенной мне группе и затем сдал свою «справку», как раз шло построение колонны, которая должна была направиться в лагерь военнопленных. В колонне было несколько тысяч человек. Никто не знал, куда лежал наш путь. Моя попытка объяснить, кто я такой, успеха не имела. Ни у кого не было времени выслушать меня и записать мои показания. Один из советских переводчиков в ответ на мое обращение посоветовал мне не распространяться о том, что я коммунист, пока мы не доберемся до настоящего лагеря военнопленных.

Я понял этот совет лишь тогда, когда, отвечая на привале на вопрос одного из сопровождавших колонну советских солдат, честно признался ему, что я член коммунистической партии. Услышав это, он потребовал, чтобы я показал ему свой партбилет. У меня, разумеется, не было его с собой – я уничтожил свой партбилет после ареста Ильзы Штёбе. Кроме того, объяснил я солдату, будучи солдатом фашистского вермахта, я просто не мог хранить при себе партбилет.

Когда я немного огляделся и поговорил с шедшими вместе со мной пленными, я понял суть первой реакции некоторых советских солдат на мои утверждения, что я коммунист. Если судить по словам пленных из нашей колонны, то в гитлеровской армии вообще не было фашистов. По крайней мере каждый второй утверждал, что он либо член КПГ, либо всегда относился к коммунистам с симпатией, либо на каких-то выборах голосовал за КПГ, а сам он, как минимум, являлся социал-демократом.

Слыша подобные утверждения, диктовавшиеся чаще всего страхом перед возмездием, тот, кто не знал по собственному опыту положения в фашистском вермахте, не мог взять в толк, кто же, собственно, совершил все бесчисленные преступления, которыми запятнала себя гитлеровская армия. И нет ничего удивительного в том, что многие советские солдаты были убеждены: все «фрицы» – фашисты, им нельзя верить.

Марш, который я совершил вместе с этим полчищем полностью деморализованных военнопленных, остался в моей памяти как одно из самых неприятных событий в моей жизни. Все, что плохо лежало, немедленно исчезало. В первую из трех ночевок во время нашего перехода нас разместили в большом здании школы, примерно по 80 пленных в классной комнате. Мне потребовалось выйти на несколько минут во двор. Когда я вернулся, то не обнаружил своей шинели, которую оставил на полу, чтобы никто не занял моего места. Мои соседи, по их словам, ничего не заметили. Так я остался без шинели. Это было в январе 1945 года, мороз достигал 8–15 градусов. Я подобрал где-то рваное шерстяное одеяло, натянул его на плечи и опасливо следил за тем, чтобы его не украли. Во время следующего ночлега, когда я расположился на лестничной клетке какого-то бывшего помещичьего дома, один из бывших рядом «фронтовых товарищей» украл у меня очки. Поскольку я очень близорук и не мог обходиться без очков, то, чтобы не раздавить их, я спал в очках. Почувствовав, что их снимают, я очнулся, но не сразу пришел в себя. Когда же я проснулся совсем, то не обнаружил на темной лестничной клетке ни вора, ни очков. Это было для меня еще более тяжелой потерей, чем пропажа шинели.

Совершив трехдневный переход, который я выдержал несмотря на поврежденную ногу, мы наконец прибыли в пересыльный лагерь в Радоме.

Когда во время регистрации военнопленных я выразил пожелание сделать важное заявление и попросил занести его в протокол, это привлекло внимание одного из советских офицеров. Я рассказал ему, в чем дело. Обратив внимание на укрывавшее мои плечи рваное одеяло, он спросил, где моя шинель. Я ответил, что у меня ее украли, а кто это сделал – не знаю. Тогда он послал куда-то молодого солдата, который вскоре вернулся с офицерской шинелью на меху. Шинель сослужила мне добрую службу.

Чтобы я не затерялся в огромной пестрой толпе пленных, этот офицер по договоренности с комендантом лагеря отвел меня в небольшой барак, где находилась группа немецких военнопленных, которым была поручена организация самоуправления в лагере. Там сразу же пригодилось мое знание русского языка. Потом кто-то спросил меня, где мой котелок, – вновь прибывших военнопленных после трехдневного марша кормили супом. Котелка у меня не было, но кто-то подарил мне консервную банку с проволочной ручкой. Я получил кусок хлеба и пол-литра горохового супа.

А когда появилась приветливая советская женщина-врач, чтобы осмотреть мою поврежденную ногу, то мне показалось, что я попал в санаторий. Я впервые стащил сапог с больной ноги. К гноившейся, судя по всему, глубокой ране присохли куски кожи от сапога и клочья шерсти. Но гангрены пока еще не было. Врач велела мне распарить ногу в ведре горячей воды, сказав, что через час придет снова. Она действительно пришла, промыла и продезинфицировала рану. Затем она перевязала ногу, сказав, что мне очень повезло. Рана на голени, которую я смог перевязать сам, выглядела намного лучше; боль еще чувствовалась, но голень заживала без осложнений.

В тот же день я с удовольствием воспользовался возможностью основательно помыться в лагерной бане и побриться. Мне отвели место в бараке, где находились пленные, обеспечивавшие самоуправление в лагере. Разместившись там, я крепко уснул, будучи уверен, что теперь все будет в порядке.

На следующее утро – это было, кажется, 20 января 1945 года – я сделал свое заявление. Я сообщил, что с 1931 года являюсь членом КПГ, вел нелегальную работу, борясь против Гитлера, что с 1934 года работал на Советский Союз, что, будучи сотрудником германского посольства в Варшаве, а позднее – посольства Германии в Москве, поддерживал связь с советскими товарищами, что и после нападения на Советский Союз я, оказавшись в Берлине, участвовал в антифашистской борьбе против Гитлера, а когда в ноябре 1944 года меня направили на фронт на Висле, я при первой же возможности перешел на советскую сторону.

Мои показания были занесены в протокол, который я подписал. Затем состоялась продолжительная дружеская беседа с советскими товарищами.

Я понимал, что для проверки моих показаний, которые, конечно, были не совсем обычными, потребуется определенное время. И поэтому для меня, собственно, явилось неожиданностью, когда два дня спустя меня вместе с другими военнопленными – их было четыре или пять тысяч – перевели в другой, более крупный лагерь военнопленных в районе Пулавы. Мне сказали, что мои протокольные показания также направлены в этот лагерь, но я тем не менее должен рассказать там обо всем руководителям лагеря.

50-километровый переход из Радома в Пулавы нам пришлось ввиду трудностей с размещением на ночь и с питанием проделать в течение одного дня. Поскольку я уже втянулся в ходьбу, больная нога не причиняла мне особого беспокойства.

Через Вислу мы переправились по понтонному мосту неподалеку от бывшего советского плацдарма «малая земля», где-то поблизости от позиций нашей роты подслушивания, откуда мы отошли ночью 14 января, чтобы не попасть под огненный вал советской артиллерии.

Сразу же по прибытии в лагерь военнопленных в Пулавы я обратился к одному из офицеров лагеря. Выслушав, он направил меня в походивший на замок дом, где размещались немецкие пленные солдаты.

Едва я устроился и задремал, как в помещение вошла советская девушка-солдат со списком в руках. Она назвала мою фамилию, сказав, что я должен явиться в канцелярию лагеря. Там уже находился протокол с моими показаниями. Мне было задано еще несколько дополнительных вопросов, на которые я ответил, как мог. Прежде всего у меня спросили фамилии, звания и должности советских товарищей, с которыми я поддерживал связь в Москве. Я мог назвать лишь две фамилии, причем счел необходимым заметить, что это могли быть и вымышленные фамилии-клички. Я сказал также, что, соблюдая правила конспирации, воздерживался от проявлений любопытства и не задавал лишних вопросов. Мне было достаточно знать, что я работал на Красную Армию, на Советский Союз. Кроме того, я назвал фамилии двух немецких товарищей, которые, как мне было известно, до начала войны жили в Советском Союзе и которые знали о моем участии в антифашистской борьбе. Живы ли еще эти товарищи и где они теперь находились, я, разумеется, не знал – ведь уже более трех с половиной лет шла ужасная война.

В лагере военнопленных в Лодзи

На следующее утро я в сопровождении молодого лейтенанта с автоматом снова тронулся в путь. Но, к сожалению, путь наш лежал на запад, а не на восток, как я рассчитывал, – мои надежды на это оказались преждевременными. Мы ехали в Лодзь, о взятии которой было сообщено несколько дней тому назад. Это путешествие длилось два дня. Когда мы прибыли в Лодзь, я особенно остро почувствовал, что город освобожден советскими войсками совсем недавно. Мне было очень не по себе оттого, что многие прохожие на улицах явно принимали меня за опасного военного преступника, который пытался скрыться, а теперь схвачен, – ведь на мне была немецкая военная форма и вел меня советский офицер с автоматом. Сопровождавший меня молодой советский лейтенант чувствовал себя явно не в своей тарелке. «Видишь, – сказал он мне, – как любят вас, немцев, здесь в Польше». Ему пришлось ограждать меня от гнева возмущенных людей, которые несколько раз задерживали нас, окружая плотным кольцом.

Люди несколько успокоились, когда им разъяснили, что я не имею отношения к разгулу террора эсэсовцев и гестапо, царившего здесь в последние дни перед освобождением города. Дело в том, что, когда в предместьях Лодзи неожиданно появились советские танки, эсэсовцы и гестаповцы подожгли большое здание, в котором находились сотни заключенных польских патриотов. Нескольким из них удалось взломать двери и выбежать из здания, но они были скошены пулеметным огнем. Кого не убили, тот сгорел. Здание сгорело дотла, и лишь после этого удалось вынести во двор обугленные трупы узников, где они все еще лежали, когда мы прибыли в Лодзь. Это было совсем рядом от места, где нас остановила разъяренная толпа людей, которая хотела расправиться со мной за такое преступление.

Итак, молодому лейтенанту стоило немало сил, чтобы доставить меня целым и невредимым в лагерь военнопленных в Лодзи. Там меня сразу же допросили, а затем поместили в небольшом бараке, где находились военнопленные немцы, отвечавшие за самоуправление. В их обязанности входило наряду с прочим обеспечение в лагере, под надзором советского персонала, порядка и безопасности, работы бани и кухни, проведение утренних и вечерних проверок на плацу и организация рабочих команд для выполнения различных, нередко срочных работ.

Лагерь был рассчитан на 3–4 тысячи человек – так, по крайней мере, думалось мне. Однако чаще всего там находилось вдвое больше людей. Число военнопленных, которые предпочли поднять руки вверх и сдаться, вместо того чтобы бессмысленно умирать за Гитлера и его преступный режим, оказалось неожиданно большим. Временами их просто было невозможно сосчитать. Иногда все мы в команде немецкого самоуправления оказывались в чрезвычайно трудном положении, когда вдруг среди ночи нам объявляли, что перед воротами до отказа переполненного лагеря стоит колонна военнопленных, скажем, численностью около двух тысяч человек, о которой никто нам заранее не сообщал и которую никто не ждал. Этих людей требовалось немедленно где-то разместить. Они проделали не один тяжелый переход при лютом морозе, в пути были потери, имелись больные. Лазарет и кухня работали всю ночь напролет.

Конечно, никто из старших по баракам не выражал восторга, когда в бараке, который был рассчитан на 400 человек и в котором уже находилось 800 военнопленных, надо было разместить еще 400 человек. А военнопленные – старожилы лагеря чаще всего с пониманием реагировали на довод, что ведь и они сами могли бы оказаться в таком же положении – стоять на холоде после изнурительного марша перед воротами лагеря для военнопленных, и что они подумали бы, если бы им сказали, что их товарищи, находящиеся в уже переполненных, но теплых бараках, отказываются впустить их.

Но случалось, что люди не хотели проявлять понимания. Они просто отказывались потесниться на и без того уже узких нарах. Тогда приходилось прибегать к энергичным мерам. Иногда оказывалось необходимым даже вызывать представителя советской администрации лагеря. Обычно это помогало. Мне запомнился один случай, когда однажды ночью пришлось поднять и вывести из барака всех людей. «Старикам» и вновь прибывшим было приказано построиться перед бараком, а старшему по бараку выпала неблагодарная задача выкроить каждому место на нарах.

Естественно, что, когда неожиданно прибывала группа военнопленных, о которой не сообщалось заранее, возникали трудности с питанием. Иногда приходилось даже сокращать пайки, чтобы каждый мог получить хоть немного. Но с голоду никто не умер.

Среди военнопленных имелись, однако, и такие, кто считал, что не сможет выдержать два-три дня без нормальной еды. Встречались и люди, настолько сбитые с толку антисоветской фашистской пропагандой, что они были убеждены – «русский Иван» все равно расправится с ними, так же как, наверное, они сами по приказу фюрера и верховного командования вермахта убивали советских военнопленных – командиров и особенно комиссаров. Поэтому, считали они, не стоит думать о гигиене и чистоте – все равно скоро придет конец.

Могу засвидетельствовать как очевидец, что советская администрация лагеря военнопленных в Лодзи, советские и немецкие врачи и санитары в небольшом лагерном лазарете отчаянно боролись с различными эпидемиями и болезнями. Но когда, например, мы мало-мальски справлялись с дизентерией – причем нам никогда не удавалось избавиться от нее полностью, то, как только в лагерь неожиданно прибывало несколько тысяч новых военнопленных, среди которых имелись больные дизентерией и тифом, снова начиналась, казалось, безнадежная борьба против антисанитарии и эпидемий.

Каждый находившийся в пересыльном лагере в Лодзи военнопленный имел возможность помыться и выстирать белье, сходить в баню с парилкой и т.д. Но среди пленных попадались такие – и в этом отношении особенно выделялись фанатичные фашисты и все еще верившие в Гитлера солдаты, – которых приходилось заставлять силой мыться и стирать свое белье. Когда одну партию прибывших в лагерь военнопленных сразу же, до размещения в бараках, направили в баню, то среди них началась паника. Они вели себя, как маленькие дети, которые всячески стремятся избежать чрезвычайно неприятной для них процедуры мытья с мылом. И только когда эти люди стали молить о сохранении им жизни, стала ясна причина возникшей паники: некоторые из них слишком хорошо знали, возможно по собственному опыту, подлинное значение понятия «баня» в гитлеровских лагерях смерти.

Из тех, кто громче всех стенал и молил о пощаде, мы выбрали троих и силой заставили их пойти в баню и оглядеться там. А потом предложили им рассказать об увиденном остальным прибывшим военнопленным. Они со стыдам вынуждены были признаться, что думали, будто в Советском Союзе также применяются варварские методы нацистской тирании.

В лагере находилось довольно много бывших служащих фашистского трудового фронта. Это были подростки в возрасте 16–17 лет, многие из них – родом из Берлина. Их послали в Лодзь рыть противотанковые рвы.

Все эти попавшие в плен ребята являлись членами гитлеровского союза молодежи, восторженными поклонниками фюрера. Когда они оказались в плену, их прежние представления о мире буквально перевернулись. А ведь раньше они с ног до головы были пропитаны антикоммунизмом, лживой антисоветской пропагандой. И все они считали, что никто из них уже больше не увидит родины, родителей, братьев и сестер.

18 или 19 января, как я узнал от них, части СС, их танки и другая тяжелая техника ушли из города на запад. А призванных на трудовой фронт подростков, вооруженных старыми трофейными бельгийскими винтовками, послали в наскоро отрытые на восточных окраинах Лодзи окопы сдерживать натиск советских танков. Большинство начальников этих юнцов бесследно исчезли, за исключением одного командира в ранге капитана, возглавлявшего роту подростков численностью около 200 человек. Когда перед их окопами появились первые советские танки с автоматчиками на броне, ребята получили от своего командира приказ открыть огонь по танкам – и сделали это.

Стрелки в советских танках, не знавшие, естественно, кто вел по ним огонь из вражеских окопов, открыли ответный массированный огонь. Затем танки пошли на окопы, и только тогда советские солдаты увидели, что там сидели ребята, брошенные преступной нацистской верхушкой под огонь советских танков.

Многие из этих подростков плакали, некоторые звали на помощь матерей. Лишь 40–60 ребят попали невредимыми в плен. Большинство погибло, многих пришлось сразу же отправить в лазарет. Отдавшего приказ стрелять капитана также убили – его уже нельзя было привлечь к ответственности за гибель ребят.

Мы были до слез растроганы усилиями советских товарищей, всячески пытавшихся помочь этим несчастным юнцам. Им выделили особые пайки, их разместили в специально отведенном для них помещении. Их освободили от выхода на утреннюю поверку и, что определенно было совершенно излишним, от каких-либо работ в лагере.

Получив от коменданта лагеря приказ заняться пленными подростками, я около 10 часов утра пошел в их барак. Большинство все еще лежало на нарах. Воздух в помещении был пропитан миазмами. На мой вопрос, умывался ли кто-нибудь из них, утвердительно ответили лишь двое или трое. Прежде всего, несмотря на возгласы протеста, что «лучше нюхать теплую вонь, чем дышать холодным озоном», я открыл окна и основательно проветрил барак. Потом спросил ребят, не хотели бы они вернуться домой к своим матерям. Но для того, чтобы вернуться, сказал я, им следовало бы подумать о своем здоровье, о чистоте и гигиене. Ведь если они будут и дальше вести себя так, как до сих пор, то в один прекрасный день каждый из них может оказаться в морге. Я заверил их, что все они могут невредимыми вернуться домой. Но для этого они сами должны приложить какие-то усилия.

Поначалу многие не хотели верить этому. Они были твердо убеждены в том, что погибнут где-нибудь в Сибири и больше никогда не увидят родного дома. Некоторые утверждали: им совершенно точно известно, что в Советском Союзе все пленные расстреливаются. Но тем не менее я вынес из этой беседы впечатление, что кое-кто из ребят приободрился. Я сказал им, что каждый из них будет нужен, когда начнется возрождение нашей страны, строительство новой, миролюбивой и демократической Германии.

По предложению членов немецкого самоуправления лагеря мы получили разрешение составить план работы с молодежью, в котором предусматривались занятия спортом и труд. Особенно полезным представлялось нам использование подростков на легких работах в самом лагере, прежде всего на кухне, где всегда можно было получить добавку. Мы также считали совершенно необходимыми для них физические упражнения на свежем воздухе.

Серьезной проблемой в лагерной жизни являлось воровство. Пропадало все, что люди не держали при себе круглые сутки или хоть ненадолго упускали из-под своего контроля. Случалось, что стоило человеку положить на стол кусок хлеба и отвернуться, чтобы обменяться парой слов с товарищем, как хлеб исчезал. Крали не только продукты, но и все, что плохо лежало, даже то, чем вор явно не мог пользоваться сам, но что мог обменять на сигареты или что-нибудь другое. Плохо обстояло с этим и в офицерском бараке. Не проходило дня, чтобы в немецком самоуправлении лагеря не докладывалось о краже в бараке, где размещались офицеры. Но мы не располагали правом производить там обыски и привлекать к ответственности уличенного в краже вора.

Чтобы уберечься от воров, большинство военнопленных постоянно – день и ночь, даже во время сна – держало весь свой скарб при себе в вещевом мешке. Мы установили во всех бараках наблюдательные посты, в задачу которых входило следить за тем, чтобы в помещения не входили посторонние люди, потому что когда случалась кража, то обычно говорилось о том, что ее совершил какой-то военнопленный из другого барака. Но, несмотря на установленный контроль, воровство продолжалось.

Внутри лагеря стали образовываться банды. Они в темноте нападали на состоявшие из двух-трех человек группы дежурных по баракам, получивших, например, на кухне дневные пайки хлеба для нескольких сотен пленных. Бандиты избивали этих людей палками и кастетами до потери сознания, забирали хлеб и исчезали в темноте.

Должен заметить, что, поскольку лагерь был постоянно переполнен, выдача хлеба начиналась уже в 4 часа утра, а иногда даже еще раньше. Поэтому, когда дежурные, получив хлеб, несли его в барак, было еще совсем темно. И если хлеб пропадал, то несколько сот человек оставались голодными.

Советская администрация лагеря категорически потребовала от групп немецкого самоуправления немедленно покончить с этими бандами и выдать зачинщиков. Мы организовали ночные дежурства. Через два дня нам удалось поймать бандитов на месте преступления. Один из них ударил по голове несшего с кухни хлеб дежурного по бараку, так что тот лишился сознания и вскоре скончался от нанесенной ему раны. Совершивший это преступление военнопленный был передан советской администрацией лагеря в военный трибунал. Два других бандита тоже были наказаны. Один из соучастников, который стоял на стреме, отделался серьезным предупреждением.

В пересыльном лагере, где иногда в течение всего лишь нескольких недель почти полностью менялся состав, оказалось очень трудно обеспечивать порядок и вести хоть какую-нибудь политическую работу. Чтобы из огромной массы зачастую полностью деморализованных военнопленных выделить позитивные элементы и потенциальных борцов за новую Германию – лиц, которые не являлись нацистами, антифашистов, демократов и сформировать из них активное ядро, опираясь на которое можно было бы вести дальнейшую работу, – для этого требовалось время.

Дело осложнялось тем, что закоренелые нацисты, запятнанные преступлениями, стремились выдавать себя за демократов и социалистов, решительно отрицая, что являлись активными фашистами. У нас не имелось возможности проверить их утверждения.

Когда же нам удавалось найти несомненно честных людей и создать из них действенную группу, они довольно быстро пропадали из виду – ведь ежедневно производились перемещения и перегруппировки рабочей силы.

Во второй половине февраля 1945 года я впервые познакомился в Лодзи с участниками движения «Свободная Германия». Группу возглавлял товарищ Келер в качестве уполномоченного фронта. Позднее я встретился с ним в Берлине, где он работал на руководящих постах в министерстве почтовой связи ГДР. В лагере в Лодзи он выступил с несколькими докладами перед проявлявшими к этому интерес военнопленными. Проведенные затем семинары и беседы помогли нам лучше узнать людей в нашем лагере.

От Келера я узнал, что товарищ Гернштадт стал главным редактором газеты «Фрайес Дойчланд» («Свободная Германия») и что в той же самой редакции работал один из моих друзей из Бреслау. Я попросил товарища Келера по возможности уведомить Гернштадта о том, что я нахожусь в пересыльном лагере военнопленных в Лодзи, ожидая, так сказать, решения своей судьбы. Будучи убежден в том, что Гернштадт в Москве немедленно известит обо мне нужных советских товарищей, я передал Келеру письмо для него.

Лишь потом мне стала известна причина того, почему так долго длилась проверка данных мною показаний. Тогда я не знал, что лагеря военнопленных находились в ведении НКВД. Но в течение всего времени своей деятельности в движении Сопротивления я никогда не имел дела с НКВД. Я сотрудничал с соответствующими органами Красной Армии, и НКВД могло об этих контактах не знать. Для меня же всегда имело решающее значение сознание того, что я работал и вел борьбу во имя первого социалистического государства в мире – Советского Союза, во имя партии коммунистов, против кровавой гитлеровской диктатуры и тем самым за социалистическую Германию.

Как мне стало известно позднее, мои показания вначале были восприняты с недоверием. Когда же протокольная запись с моими показаниями оказалась в руках работавших со мной советских товарищей, они сразу принялись разыскивать меня в многомиллионной массе немецких военнопленных. Но к тому времени пересыльный лагерь военнопленных, где я давал свои первые показания, уже давно не существовал. В других лагерях, где мне довелось побывать, неоднократно менялся советский персонал. В сотнях лагерей военнопленных в Советском Союзе и в Польше разыскивали теперь военнопленного по имени Герхард Кегель. И было выявлено с дюжину военнопленных с моими фамилией и именем. Снова начались поглощавшие уйму времени проверки. Весь этот процесс был значительно упрощен тем, что товарищ Гернштадт после сообщения Келера рассказал обо мне компетентным органам в Москве. Но в органах НКВД в отношении меня все же оставались еще какие-то сомнения. Во всяком случае, пересыльный лагерь военнопленных в Лодзи получил приказ немедленно отправить в Москву для окончательного установления личности и проверки данных им показаний военнопленного Герхарда Кегеля, родившегося 16 ноября 1907 года.

Через Киев в Москву

Примерно в середине марта 1945 года совершенно неожиданно во время утренней проверки я был вызван в комендатуру. Там мне сказали, что на следующий день мне предстояло отправиться в Москву через Люблин и Киев в сопровождении старшего лейтенанта – женщины и старшины из Сибири, которым зачем-то было необходимо выехать в Советский Союз.

Мы двинулись в путь на трофейном стареньком немецком легковом автомобиле к расположенной примерно в 30 километрах от Лодзи железнодорожной станции – на запад от нее железнодорожный путь еще не был восстановлен. Как известно, осуществляя гитлеровскую политику «выжженной земли», отступавшие части фашистского вермахта систематически разрушали железные дороги. Восстановление важнейших железнодорожных коммуникаций стоило немалых средств и времени.

Дорога – можно было лишь догадываться, что когда-то это действительно являлось дорогой, – казалось, состояла из заполненных талой водой больших и маленьких выбоин; объехать их просто не представлялось возможным. Некоторые неглубокие лужи мы преодолевали без труда. Но иногда они оказывались очень глубокими, и у нас появлялись сомнения, что отличавшаяся низкой посадкой немецкая легковая автомашина с четырьмя пассажирами и багажом сможет преодолеть такие препятствия. Встречались и наполненные до краев водой ямы, образовавшиеся, судя по всему, в результате разрывов снарядов. Тогда мы останавливались и тщательно осматривали путь, ибо в такой воронке наш автомобиль безнадежно бы застрял. То и дело приходилось выходить из машины и толкать ее, иногда стоя по щиколотку в ледяной воде. Чтобы преодолеть расстояние в 30 километров, нам потребовалось почти семь часов. Когда мы прибыли на станцию, поезд в Киев уже давно ушел. Следующий поезд, как мы узнали, должен был отправиться лишь на другой день около полудня. Между тем уже смеркалось. Нам предложили переночевать в одном из классов школы. Там оказалась солома, на которой мы улеглись.

Старшина из Сибири, мой ангел-хранитель, уснул рядом со мной с автоматом в руках. Он вообще совсем не отходил от меня, по-братски делил со мной сухой паек, бывшую у него горстку махорки и совершенно необходимый для самокрутки кусок газеты. Товарищ старший лейтенант, которая также постоянно заботилась о моем благополучии, по вполне понятным причинам держалась от меня на определенной дистанции. Она знала обо мне лишь то, что надо доставить меня по определенному московскому адресу и что ко мне проявила интерес некая служба в столице. Ей и сибиряку было, видимо, также сказано, что они головой отвечают за то, чтобы я не сбежал и не получил в пути каких-либо телесных повреждений. Кроме того, им, наверное, сказали, что я, возможно, неплохой человек, но это надо еще проверить в Москве.

На следующий день нам пришлось прождать на станции около трех часов. Потом подали поезд, состоявший из товарных и пассажирских вагонов. Мы разместились в купе, где были исключительно советские военнослужащие. Сопровождавшие меня товарищи объяснили им причину моего появления в куне, после чего каждый из пассажиров занялся своим делом.

Между тем снова наступил вечер. Света в купе не было. Я очень устал в последние дни и поэтому скоро заснул. Когда я проснулся, уже давно наступил день. Поезд подходил к Киеву. Львов я проспал. Умыться и побриться мне, к сожалению, не удалось. Но, плотно позавтракав черным хлебом с салом, выпив кипятку и покурив махорку, я приободрился.

Большой вокзал в Киеве с крытым перроном был почти цел. Его переполняла толпа людей, ехавших во всех направлениях и ожидавших отправки. Среди них было много солдат, которые направлялись в тыл или возвращались на фронт. Много женщин с детьми, стариков, судя по всему, возвращались с востока в родные места. Когда фашистская Германия напала на Советский Союз, их эвакуировали, и теперь они ехали обратно, часто не имея представления о том, уцелело ли хоть что-нибудь там, где они жили раньше. Многие пожилые люди и дети из Киева бродили по большому вокзалу в надежде встретить своих пропавших без вести родных и близких. И наконец, здесь ютились и ночевали люди, лишившиеся крова над головой.

У ожидавших на вокзале людей постоянно проверялись документы и проездные билеты. Большинство людей сидело или лежало среди своего многочисленного подчас багажа, расположившись прямо на каменном полу. Немало из ожидавших отправки провели здесь уже не один день, ибо поезда ходили все еще редко и нерегулярно, их явно не хватало, чтобы вместить и увезти эту огромную массу людей. Ведь война еще не кончилась, и потребности фронта всегда стояли на первом месте.

Люди, расположившиеся в залах и на перронах вокзала, были терпеливы и дисциплинированны. Было видно, что развязанная нацистской Германией преступная война принесла им немало страданий и лишений, многие, наверное, потеряли родных, близких и друзей.

К нашей группе, выглядевшей в этой толпе несколько необычно, несколько раз подходил мальчик лет 14, разыскивавший своих родных. Обратившись к старшему лейтенанту, он спросил ее, что мне здесь надо и кто я такой. Она что-то ему ответила. Узнав, что я говорю по-русски, он вежливо попросил разрешения задать мне несколько вопросов. Старший лейтенант не возражала. Я также был согласен.

«Вот вы немец, – сказал он мне. – На убийцу вы не похожи. Но немцы убили моих мать, отца и двух братьев. Что сделали немцам мои отец, мать и оба мои брата? У меня есть еще один брат, но я не знаю, жив ли он. Поэтому я каждый день прихожу сюда на вокзал. Вот вы немец. Скажите же мне, почему немцы напали на нашу страну? Да люди ли вы?» Я пытался убедить мальчика в том, что преобладающее большинство немцев – люди, такие же, как и все. Но немецкие фашисты и другие реакционеры, эта банда оборотней и убийц, захватили в Германии власть, установили господство над немецким народом и развязали вторую мировую войну, чтобы захватить богатства других народов, в том числе и богатства Украины. «Но почему же большинство немецкого народа участвовало в этом?» – спросил меня мальчик. И я честно сказал ему, что и сам никак не могу объяснить этого. Мой ответ совсем не удовлетворил его, как и меня самого.

Этот разговор слышали окружавшие нас люди. Среди них был офицер – ленинградец. Он только что выписался из госпиталя и ехал в отпуск в родной город, где до войны работал инженером. Вместе с частями наступавшей Красной Армии он впервые оказался в Германии. И он никак не мог понять, почему немцы, благосостояние и богатство которых видны в каждой деревне и в каждом городе, напали на Советский Союз, грабили его, убив при этом многие миллионы людей. Я решил, что он – политически грамотный человек, возможно, даже член партии. Поэтому я сказал, что его вопрос меня, собственно, удивляет. Ведь Карл Маркс и В.И.Ленин в своих работах о капитализме и империализме точно сформулировали объяснение явления, которое его так интересовало. «Теперь я понял вас», – сказал он. Мы еще долго говорили с ним о войне и о том, что будет после нее.

Многое передумал я тогда на вокзале в Киеве. Когда я был в последний раз в этом городе? С тех пор, казалось, прошла целая вечность. В действительности же это произошло всего лишь три с половиной года тому назад. Однако это были такие три с половиной года, о которых можно было с полным правом сказать, что они изменили мир, – понадобилось три с половиной года, чтобы наголову разбить разбойничий, преступный фашистский германский империализм.

Глубокой ночью меня разбудили. К перрону подали наш поезд, который направлялся в Москву. Нам надо было побыстрее занять места в вагоне. Хотя на перроне находилось много людей, нам удалось все же найти место в вагоне, разместившись там прямо на полу. В большом купе, где мы оказались, и в тесном помещении рядом ехали только военнослужащие. Среди них я увидел и знакомого уже инженера из Ленинграда. Сопровождавшим меня товарищам пришлось вновь терпеливо объяснять, как я оказался в этом купе и кто я такой. Почти все были удовлетворены этими разъяснениями. Поезд тронулся, и уставшие люди быстро уснули под монотонный стук колес.

На следующее утро ко мне подсел инженер из Ленинграда и мы продолжили прерванную накануне беседу.

Снова в советской столице

Когда поезд прибыл в Москву – это был, кажется, Киевский вокзал, – старший лейтенант в комнате дежурного узнала адрес, по которому она должна была доставить своего «военнопленного», и расспросила, как можно туда добраться.

Сначала мы ехали в метро, в котором, как всегда, было очень чисто и которое работало как часы. Добравшись до района, где находилась гостиница «Метрополь», старший лейтенант оставила меня со старшиной во дворе одного из домов, а сама ушла, чтобы уточнить, куда нам следовало идти дальше. Вскоре она вернулась, и мы пошли по хорошо знакомым мне улицам. Наконец мы оказались у большого здания и вошли в него. В приемной старший лейтенант передала меня вышедшим к нам людям, получила расписку в том, что доставила меня в целости и сохранности. Затем она и сибиряк распрощались, пожелав мне всего хорошего, и ушли.

Вот так сюрприз, подумалось мне. Встречу в Москве я представлял себе совсем иначе. Но поскольку совесть моя была чиста и я был уверен, что скоро все прояснится, я оставался в хорошем настроении.

Я сидел в приемной и ждал. Примерно через два часа началась процедура моего оформления. У меня отобрали нож, бритву, котелок с ложкой и другое имущество. Потом повели в баню, а одежду забрали для дезинфекции. И вот наконец я оказался в камере.

Это было помещение размером примерно три на три с половиной метра. Мебель состояла из двух узких железных кроватей с матрацами и одеялами, стола и, разумеется, обязательного унитаза.

В камере уже находился какой-то человек примерно моего возраста. Он был в военной форме, незнакомой мне. Представляясь мне, заключенный сообщил, что он румын. О том, что привело его сюда, он толком ничего не сказал.

На следующий день меня вызвали в медпункт. Там врач внимательно осмотрела и тщательно обработала мои раны на ступне и голени левой ноги, которые все еще сильно гноились. На третий день в камеру зашла библиотекарь, которая осведомилась, что бы я хотел почитать. Она с радостью согласилась удовлетворить мою просьбу принести прозу Пушкина на русском языке. И через два дня мне принесли двухтомник произведений Лермонтова. Это, собственно, пришлось мне по душе даже больше, чем проза Пушкина. Язык Лермонтова казался мне проще и понятнее. Прочитав то, что мне принесли, я попросил библиотекаршу принести мне еще произведения Лермонтова – она восприняла это с большим одобрением. Но получил я от нее «Мертвые души» и другую прозу Гоголя. Так я с огромным удовольствием впервые познакомился с Гоголем на русском языке. Этот своеобразный выбор библиотекарши меня вполне устраивал, – возможно, что тут был какой-то определенный смысл.

Когда пришло время, меня снова отвели в баню, где я основательно помылся, подстригся и побрился. Это как-то еще более сделало для меня привычным новый жизненный распорядок. Привык я и к моему соседу по камере; его главное достоинство состояло в том, что он не храпел и всегда имел много сигарет, которыми иногда со мной делился. Но когда я вернулся во второй раз из бани, его в камере уже не было.

Примерно через десять дней после прибытия сюда я был вызван на допрос. Занимавшийся моим «делом» следователь был молод, очень симпатичен и внимателен. Он попросил рассказать ему все с самого начала. Я добросовестно и спокойно ответил на его вопросы, выразив лишь удивление тем, зачем, собственно, все это нужно.

Когда он меня допрашивал, я увидел на стене большую карту, на которой флажками была обозначена линия советского фронта на западе. Мне показалось, что флажки находятся совсем уже близко от Бреслау. Поскольку это меня, естественно, интересовало, я попросил разрешения поподробнее ознакомиться с картой. Не дожидаясь ответа, я встал, подошел к карте и стал рассматривать ее. Допрашивавший меня офицер был настолько удивлен, что предложил мне снова сесть за стол лишь тогда, когда я, ознакомившись с картой, уже отошел от нее. Я приглашен сюда не для того, сказал он, чтобы меня познакомили с последними сообщениями с фронтов, а за тем, чтобы получить от меня необходимые для выяснения дела сведения.

Извинившись за свою непроизвольную реакцию, я все же спросил его, скоро ли, по его мнению, окончится война. Он с убеждением ответил, что скоро, а я в ответ на это выразил глубокое удовлетворение. Потом допрос был продолжен и прошел в деловой атмосфере. Теперь я начал понимать, что отличная конспирация, которую соблюдали все без исключения имевшие отношение к моей нелегальной деятельности люди, включая и меня самого, высокая дисциплина и осторожность, чему я обязан своей жизнью, явились причинами того, что я оказался здесь. Поскольку учреждение, в ведении которого я сейчас находился, ничего не знало о моих контактах с Красной Армией, моим показаниям здесь, конечно, не могли просто поверить без всякой проверки.

Прошло еще две недели, и меня снова вызвал следователь. Задав мне несколько второстепенных вопросов, он сообщил, что скоро мой «режим» изменится. Но о каком изменении шла речь, не пояснил.

В это время в Москве почти каждый вечер гремели артиллерийские салюты в честь побед Красной Армии и освобождения крупных городов. На следующий день я узнавал от охраны их названия. Таким образом, у меня имелось общее представление о том, что происходит на фронтах, и об обстановке в целом.

Однажды я неожиданно получил много табаку. Курить я к тому времени почти совсем бросил. Вечером того же дня к ужину мне дали шоколадные конфеты. А через два дня мне было сказано, чтобы я собрал свои вещи, – меня переведут в другое место.

Я подумал, что теперь-то наконец все прояснилось. Но пока что меня лишь переправили в другое здание. Там меня поместили в большую камеру, где находилось примерно 30 немецких военнопленных. Когда я вошел, все бросились ко мне и стали расспрашивать, кто я такой и почему оказался здесь, а не в лагере для военнопленных. Но когда я сказал, что до войны работал здесь, в Москве, в германском посольстве, и попал в плен на фронте на Висле, интерес ко мне пропал. У меня создалось впечатление, что я оказался среди заключенных, которые попали сюда по подозрению в том, что они – военные преступники, и теперь они дожидались суда.

Прошло еще десять или двенадцать дней, а меня даже ни разу не вызвали на допрос. Вдруг однажды утром – это было 9 мая 1945 года – в камеру вошел охранник, назвал мою фамилию, предложил мне забрать вещи и следовать за ним. Он привел меня в помещение, где были тщательно проверены все мои данные. Проверявший меня служащий сказал: «Война капут! Гитлер капут!» А я ответил ему по-русски: «Наконец-то! Это замечательно! Я также рад этому!» Мы обменялись крепким рукопожатием и поздравили друг друга. Но потом, как мне показалось, он подумал, что я, быть может, все же являюсь военным преступником. Он отвел меня в камеру размером с небольшую кабину раздевалки плавательного бассейна, где предложил подождать.

Прошло около часа. Затем появился очень молодой и очень дружелюбный советский офицер с большим и явно довольно тяжелым чемоданом. Он протянул мне руку и сказал: «Здравствуйте, я Гернштадт!» Я был настолько удивлен, что мне и в голову не пришло, что это могла быть еще одна, последняя проверка. Я ответил ему: «Вы, наверное, хотите сказать, что вы – от товарища Гернштадта. Где он сейчас?» Офицер несколько смутился и сказал: «Да, я к вам от товарища Гернштадта. А в этом чемодане я принес одежду. Переодевайтесь и старую одежду оставьте здесь. Минут через десять я снова приду и мы поедем на вашу квартиру».

В чемодане было все необходимое: костюм моего размера, пара ботинок, которые оказались маловаты, теплое пальто, летний плащ, рубашки, белье, носки, бритвенный прибор, галстук, сигареты, спички и т.д. Когда появившийся вновь офицер спросил, не нужно ли мне чего-нибудь еще, я сказал, что мне, собственно, очень не хватает очков, и рассказал ему о своей беде. Он записал, какие очки мне нужны, и обещал достать их. Затем мы отправились в путь. Он привез меня в расположенный несколько в стороне от центра новый городской район, где в пустовавшей квартире какого-то советского товарища для меня было приготовлено жилье. Теперь, действительно, все было позади.

Изучая в своей новой московской квартире газеты, которых мне все время так не хватало, я убедился, что вторая мировая война в Европе действительно закончилась, что фашистская Германия безоговорочно капитулировала, с Гитлером, Геббельсом и иными нацистскими бандитами покончено, а многие другие фашистские преступники находились в тюрьме, что начался новый этап нашей борьбы и немецкой истории. Борьба и бесчисленные жертвы немецких борцов Сопротивления оказались, таким образом, не напрасными.

Я еще не пришел в себя, чтобы принять участие в великом празднике Советского Союза и всех прогрессивных людей мира, чтобы пойти на Красную площадь, к Кремлю, и там вместе с москвичами отметить Великую Победу, свою долю в которую также внесли немецкие коммунисты, все антифашисты. Все еще отказывали мои ноги. Кроме того, у меня не имелось документов, и я мог оказаться в затруднительном положении.

Таким образом, мне пришлось удовлетвориться чтением газет за последние дни. Великолепным фейерверком в честь Великой Победы я любовался из окна моей московской квартиры. Расцвечивая небо Москвы, этот фейерверк возвещал о великом историческом событии, которое изменило весь мир.

Глядя на все это, я вспоминал о 22 июня 1941 года, о том дне, на рассвете которого фашистские армии вторглись в Советский Союз, о дне, когда меня также ранним утром сообщением о начале войны разбудили в моей квартире на Фрунзенской набережной у Москвы-реки и когда я отправился в посольство фашистской Германии. Тот день от сегодняшнего отделяли всего четыре года. Но сколько жертв принесла эта война! Я подумал, что, быть может, я единственный немец, переживший день нападения в Москве и проведший эти четыре года главным образом на территории и в логове фашистского зверя, но которому все же довелось вместе с москвичами отпраздновать в Москве День Победы… Но где теперь Шарлотта, дети и моя мать?

Следующая цель – Берлин

Первые две недели моего свободного пребывания в Москве прошли под знаком Победы и встречи с этим городом. Из Центра мне порекомендовали прежде всего хорошенько отдохнуть. Я получил очки и снова хорошо видел, что творилось вокруг. Левая нога зажила, все остальное также было в порядке. Я обошел все знакомые мне улицы города. Повсюду еще виднелись следы войны, в магазинах были заметны трудности со снабжением, с которыми Советскому Союзу пришлось бороться все годы войны.

Попытки разыскать старых друзей вначале оказались безрезультатными. Как сообщил опекавший меня советский товарищ, Гернштадт находился уже в Берлине или на пути туда. Павел Иванович Петров, сказали мне, все еще на Дальнем Востоке, но скоро должен вернуться в Москву. Прогуливаясь по Москве, я прошел мимо дома, где когда-то жил, и мимо фашистского посольства. По просьбе товарищей из Центра я кратко доложил о своей деятельности в течение прошедших четырех лет.

Почувствовав себя полностью работоспособным, я примерно через три недели стал просить, чтобы мне была предоставлена возможность принять участие в восстановлении моей разрушенной фашистским германским империализмом родины и в антифашистско-демократических преобразованиях там. Я хотел вернуться в Берлин. К тому же я все еще ничего не знал о судьбе своей семьи. У меня было такое чувство, что я бездельничаю в Москве, в то время как, несомненно, нужен в Берлине. Я считал, что моя деятельность в качестве советского разведчика завершена, и стремился как можно скорее включиться в борьбу за демократическое, а затем – социалистическое преобразование Германии. Советские товарищи с пониманием отнеслись к этим пожеланиям и к моей просьбе освободить меня теперь, после победы над германским фашизмом, от деятельности разведчика.

Но мне говорили, что врачи пока недовольны состоянием моего здоровья. Обстановка в Германии и в сильно разрушенном Берлине очень сложная, еще не нормализовалось снабжение населения, здравоохранение только начинает налаживаться. Нельзя исключать нарушений снабжения и даже эпидемий. Мне советовали набраться терпения и повременить с отъездом – пусть в Германии все хоть немного наладится. Надо, чтобы улучшилось положение и на транспорте. Сейчас даже Центру трудно получить для меня место в одном из военных транспортных самолетов, на которые приходится значительная часть перевозок пассажиров между Москвой и Берлином. Время шло, нетерпение мое увеличивалось.

Где-то около 15 июня опекавший меня симпатичный молодой офицер, который приезжал за мной, чтобы перевезти меня на московскую квартиру, сообщил, что со мной хотели бы еще раз встретиться руководящие товарищи из Центра.

Ко мне на квартиру, где я чувствовал себя как в доме отдыха, приехали семь или восемь товарищей из Центра. Среди них был и мой старый друг Павел Иванович Петров, которому я очень обрадовался. В последний раз мы виделись, как уже говорилось, в довольно сложной обстановке в один из первых дней войны. Павла Ивановича вызвали с Дальнего Востока – он был теперь единственным человеком, поддерживавшим до войны со мной в Москве постоянный личный контакт и знавшим меня в лицо.

Это была сердечная, дружеская встреча, которая в то же время явилась и проводами. Меня тепло приветствовали как доброго друга, антифашиста и интернационалиста. По просьбе советских товарищей я много рассказывал. Стол был уставлен множеством напитков и вкусных блюд, и мне казалось, что все это – сон. Прощаясь со мной поздно вечером, товарищи сердечно благодарили меня за все, что я, рискуя жизнью, сделал для Советского Союза в эти трудные годы. Они пожелали мне всего хорошего, успехов в моей предстоящей работе по восстановлению и преобразованию моей родины.

На следующий день мне сообщили дату моего отлета в Берлин. Я улетал 20 июня 1945 года. Военный транспортный самолет, в просторном фюзеляже которого было установлено несколько деревянных скамеек для пассажиров, сделал лишь одну промежуточную посадку в Минске, откуда полетел прямо в Берлин. Там на военном аэродроме меня встретил советский офицер.

Это был товарищ Виктор, о котором я еще не раз скажу доброе слово. Он пригласил меня в свою машину – джип с открытым кузовом. Заднее сиденье автомобиля было покрыто ковром. За рулем сидел солдат, вид которого полностью совпадал с моим представлением о Чингисхане.

Когда мы ехали через Берлин – наш путь лежал в Бисдорф, – я повсюду видел группы людей, большинство которых составляли женщины. Они расчищали от руин важнейшие улицы города. На перекрестках стояли советские регулировщицы. Нам встречались колонны немецких военнопленных, советских и польских солдат.

В Бисдорфе джип остановился на улице Герстенвег у небольшого одноэтажного дома, который был предоставлен в мое распоряжение. Дом напротив, как я узнал, занимал товарищ Рудольф Гернштадт, а через несколько домов от меня жили товарищи Артур Пик, Карл Марон, Отто Винцер и другие старые коммунисты, которые уже трудились, убирая с пути развалины, оставленные немецкому народу фашистским германским империализмом, и закладывая фундамент новой Германии.

Наконец-то я снова был в Берлине!

НАЧАЛО НОВОЙ ЖИЗНИ

Моя нелегальная деятельность окончилась. Я не сомневался, что и в начавшейся новой жизни также придется вести борьбу, и не мне одному. Но теперь речь шла о восстановлении моей страны, о создании антифашистской, демократической Германии. Необходимо было ликвидировать все остатки фашизма в государственном аппарате, искоренить его из сознания людей, предотвратить возрождение германского империализма. Теперь я мог с открытым забралом вступить в эту борьбу в рядах великой армии социалистов, борцов за мир и прогресс человечества.

Я еще не знал, на какой участок этой борьбы направит меня партия. После двенадцати лет подпольной работы я чувствовал, что принадлежу к тем, кто победил. У меня не было никаких сомнений, что мы сможем создать свою, социалистическую Германию.

Я все еще ничего не знал о Шарлотте и детях, о моей матери, но надеялся, что скоро вновь их увижу.

Несколько слов об обстановке

После безоговорочной капитуляции фашистского германского империализма прошло всего лишь несколько недель. За это небольшое время немецкие коммунисты и другие демократы и антифашисты при действенной помощи и поддержке со стороны Красной Армии уже проделали огромную организационную и политическую работу по спасению немецкого народа от гибели и хаоса, голода и апатии. Были созданы первые предпосылки для доброго и мирного будущего.

С освобождением Берлина и концом господства преступной фашистской банды настал час немецких антифашистов. Находясь в глубоком подполье, постоянно подвергаясь смертельной опасности, они боролись и не теряли веру в новую Германию. Теперь они, нередко до предела физически истощенные или тяжело больные, вышли на свободу из тюрем и концлагерей, из глубокого подполья. Многие вернулись из эмиграции и из плена. Они сразу же отдали все свои силы решению казавшейся невыполнимой задачи – устранить материальные, политические и духовные развалины, оставленные немецкому народу империализмом, милитаризмом и фашизмом. Несмотря на все трудности, они активно взялись за дело, чтобы помочь немецкому народу выжить и чтобы в то же самое время подготовить почву для строительства новой Германии.

Ряды этих активистов первого часа все больше и больше пополняли люди, осознавшие в годы развязанной фашистами войны, насколько преступным и враждебным народу был установленный крупной буржуазией Германии в 1933 году фашистский режим, которому отводилась роль душителя трудового народа. В огне развязанных им агрессивных войн этот режим погубил большую часть немецкой молодежи. И даже в свой последний час, видя свою неизбежную гибель, он начал систематическое уничтожение жизненных основ немецкого народа. Теперь в результате победы Советского Союза и других государств антигитлеровской коалиции чудовищный кошмар «тысячелетнего рейха» кончился. Для освобожденных от кровавого фашистского господства немцев возникла новая историческая ситуация, которую было необходимо использовать.

Выжить нашему народу в то время являлось совсем не таким простым делом, как может представиться кое-кому сегодня. Гитлер и его генералы начали свой поход, заявив во всеуслышание о стремлении стереть с карты мира ряд государств, и прежде всего – Советский Союз. На уничтожение или порабощение были обречены целые народы. И все это было не только лишь заявлением о намерении. Фашистский германский империализм создал, довел до промышленной организации и широко использовал технологию массовых убийств. Начало этому было положено систематическим умерщвлением людей голодом и болезнями в лагерях военнопленных, концлагерях и гетто, путем тяжелого принудительного труда, убийства выстрелами в затылок и очередями из пулеметов. Эту систему уничтожения усовершенствовали созданием мобильных газовых камер, а «вершиной» ее стало сооружение стационарных фабрик смерти, в которых ежедневно уничтожались ядовитым газом и затем, так сказать, поточным способом в гигантских печах превращались в пепел несколько тысяч человек – мужчин, женщин и детей. Все это, начиная с самой дьявольской концепции массовых убийств и вплоть до разработки технически совершенных устройств умерщвления людей ядовитым газом, было «сделано в Германии». Участвовавшие в этом крупном бизнесе убийств немецкие концерны получали колоссальные прибыли.

Я и сегодня не могу спокойно уснуть, думая об этих чудовищных преступлениях. Они были совершены немцами и от имени немецкого народа. Умом я это понимаю. Ведь уже в течение многих десятилетий я стремлюсь расширять свою марксистско-ленинскую подготовку. Я знаю, как и почему капитализм в фазе своего заката, своего загнивания породил фашизм, расизм и войну, отравив мир смердящим тленом своего разложения. Научный социализм объясняет причины совершенных «тысячелетним рейхом» преступлений. И все же я никогда не смогу понять, как тысячи, десятки тысяч немцев, которые когда-то являлись такими же людьми, как и все остальные, отбросили все человеческое и дали превратить себя в послушных соучастников массовых убийств мирных людей.

«Гитлеры приходят и уходят…»

Я хорошо помню, какое огромное впечатление произвели на меня в июне 1945 года многочисленные щиты на улицах Берлина, на которых был вывешен приказ И.В.Сталина, в котором, в частности, в нескольких емких словах излагалась суть политики Советского Союза в германском вопросе: «…гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское – остается». Как мне хорошо известно от многих людей, эта гениальная по своей простоте формулировка в огромной мере способствовала тому, что в то страшное время, когда города лежали в развалинах и свирепствовал голод, тысячи и десятки тысяч немцев вновь обретали мужество и принимались за работу, чтобы выжить и создать основу для строительства новой Германии.

Особенно тяжелым являлось положение в Берлине и Дрездене. Это наглядно показано в «Краткой истории ГДР» Дёрнберга. Стефан Дёрнберг, ныне профессор и посол ГДР, пришел в опустошенную Германию молодым офицером Красной Армии. Он описывает тогдашнюю обстановку, исходя из собственного опыта, со страстью истинного патриота нашей страны. Поэтому, рассказывая о том, как обстояло дело в Германии до моего прибытия в Берлин 20 июня 1945 года, я хотел бы опереться на его впечатления и сведения.

Как уже сказано, положение в Берлине и Дрездене было особенно тяжелым. Оба эти города пострадали в результате войны, пожалуй, больше других городов. И вот, несмотря на собственные трудности с продовольствием, Советский Союз сразу же принял меры по оказанию помощи немецкому населению. Уже 9 мая в Берлин прибыл заместитель Председателя Совета Народных Комиссаров А.И.Микоян. Он отмечал в беседе, опубликованной 19 мая 1945 года в «Правде», относительно этих мер: «Наша мораль и традиции советских народов предписывают относиться гуманно к мирным жителям побежденного народа… Конечно, мы разгромили в тяжелых боях гитлеровскую армию, заняли Берлин, но наша мораль, наши традиции не позволяют нам пройти мимо лишений и страданий мирного населения Германии… Советское командование сейчас через органы городского самоуправления Берлина и Дрездена организовало снабжение продуктами населения этих городов… Сразу после окончания военных действий в Берлине и Дрездене части Красной Армии приступили к восстановлению городского хозяйства. Инженеры и техники Красной Армии руководят работой немцев по восстановлению электрических станций, водопровода, канализации, трамвая, метро, расчистке улиц и т.д.»

Советские военные коменданты считали своей важнейшей задачей заботиться не только о спокойствии и порядке, но и о быстром преодолении тяжелых последствий войны, о содействии демократическому возрождению. Ослепленные антикоммунизмом, многие немцы тогда этого не понимали. Они не могли поверить, что первая помощь придет со стороны Советского Союза. Ведь им было известно, сколько горя и бед причинила советскому народу гитлеровская Германия, какие тяжкие преступления совершил фашизм в Советском Союзе и повсюду, где ступал его кровавый сапог.

Советские военные коменданты имели указание создавать как можно быстрее работоспособные немецкие органы самоуправления, поддерживать инициативы демократических сил.

Так шаг за шагом велось наступление на хаос, велась борьба за жизнь людей, создавались предпосылки для строительства новой Германии. Когда я 20 июня 1945 года прилетел в Берлин, этот процесс уже шел полным ходом.

28 апреля 1945 года в соответствии с приказом советского военного коменданта Берлина вся полнота власти в Берлине перешла в руки советской военной комендатуры. 17 мая был образован первый демократический магистрат Большого Берлина. Тогда в Берлине еще не было американских, английских или французских войск, их оккупационных властей.

Во всем Берлине под единым управлением успешно началось строительство нового, демократического строя на основе единого фронта готовых принять участие в этом жителей, что выразилось в тесном сотрудничестве в антифашистско-демократическом блоке политических партий, разрешенных в советской оккупационной зоне.

Несколькими неделями позднее Потсдамское соглашение установило для всех оккупационных зон, что следовало решительно покончить с прошлым. Все административные органы Берлина были очищены от активных нацистов. Создавались демократические органы самоуправления, налаживался выпуск антифашистско-демократических газет, начали действовать другие средства массовой информации. Образовалась демократическая народная полиция. В ней, разумеется, не было места бывшим штурмовикам, эсэсовцам и служащим других фашистских террористических организаций. В соответствии с решениями магистрата от 20 мая и 2 июля 1945 года принадлежавшие активным нацистам предприятия передавались под общественную опеку, собственность активных фашистов была конфискована.

Таким образом, уже в течение первых послевоенных недель в целях оздоровления жизни нашего народа были изолированы милитаристские и нацистские силы, развязавшие вторую мировую войну и ввергшие Германию и соседние народы в катастрофу. Это соответствовало и основополагающим соглашениям стран антигитлеровской коалиции.

Редакция, размещавшаяся в пожарной части

По решению партийного руководства я должен был немедленно, уже с 21 июня 1945 года, приступить к работе в качестве заместителя товарища Гернштадта, возглавлявшего редакцию газеты «Берлинер цайтунг». С Гернштадтом в Москве я встретился в декабре 1939 или в январе 1940 года. В 1945 году политическое и экономическое руководство редакции и издательства находилось, по примеру советских издательств, еще в одних руках – в руках главного редактора. Позднее, спустя несколько лет, эти функции были разделены.

Мне был предоставлен выбор – работать в управленческом аппарате или в печати. Я также мог бы найти себе место в создающихся судебных органах или в банковском деле. Больше всего мне импонировала работа в области внешней торговли. Но тогда ее в Берлине еще не было. Меня интересовало и газетное дело. Интересовало не только потому, что, как мне казалось, я кое-что понимал в нем, а прежде всего из-за сложной послевоенной обстановки. Так я оказался сотрудником газеты «Берлинер цайтунг», которая существовала всего лишь несколько недель и крайне нуждалась в укреплении кадрами.

Положение Гернштадта было непростым. Совсем недавно Политуправление Красной Армии поставило перед ним задачу сделать предназначенную для широких слоев населения Берлина газету органом берлинского самоуправления, полностью подчиненным немецкому руководству. Главным редактором и издателем газеты формально все еще оставался советский товарищ – полковник Кирсанов. И должен сказать, что в тогдашних условиях – ведь не имелось бумаги, наборных машин, печатных мощностей, транспорта и т.д. – вряд ли мог выйти хоть один номер «Берлинер цайтунг», если бы не Кирсанов и его советские сотрудники, которые умели найти выход из самого казалось бы безнадежного положения.

Но за подготовку самой газеты отвечал уже Гернштадт. Его помощницей в редакционной работе являлась отличавшаяся чрезвычайным трудолюбием товарищ Грета Лоде, которая позднее стала невесткой Вильгельма Пика. К сожалению, она, как и Гернштадт, была больна туберкулезом. Через несколько лет она умерла от этой страшной болезни, от которой теперь в нашем социалистическом немецком государстве почти полностью избавились.

В тогдашней «Берлинер цайтунг» работали также еще несколько политически стойких старых коммунистов. Но до этого никому из них не приходилось заниматься газетным делом. В редакции, которой надлежало ежедневно выпускать газету, имелись также и сомнительные люди, даже враги социализма. Поэтому было вполне оправданным, что в печать не пропускалась ни одна страница «Берлинер цайтунг» без подписи Гернштадта или Греты Лоде. Это значило, что контрольный оттиск уже готовой полосы должен был быть еще раз просмотрен и подписан выпускающим. В противном случае работники типографии не имели права принимать эту полосу для запуска в ротационную машину. А это означало, что каждому выпускающему приходилось через сутки работать с 9 утра до 3 или даже до 5 часов утра следующего дня. Дело в том, что в единственном тогда в Берлине наборном цехе, где производился набор для нескольких ежедневных газет, почти каждый день случались длившиеся часами простои, когда выключалась электроэнергия и остывал свинец в наборных машинах. Затем требовался минимум час времени для разогрева, и лишь после этого можно было продолжать работу.

Это была так называемая ночная работа. Она длилась в среднем 18 часов, а обычная смена продолжалась около 12 часов. Ясно, что для больных товарищей такая нагрузка была слишком велика. Поэтому мое появление в «Берлинер цайтунг», естественно, восприняли с большой радостью. И через два-три дня, которые потребовались мне, чтобы войти в курс дел, мне уже доверили самому выпускать газету. Таким образом, описанная выше двухсменная работа ответственных за выпуск превратилась в трехсменную, если один из нас не выходил из строя по болезни. А это случалось нередко.

Я не слышал, чтобы кто-нибудь из товарищей хотя бы раз пожаловался на перегрузку. Все мы считали свой труд вкладом в революционную борьбу.

Но, конечно, мы, случалось, выходили из себя, если вдруг глубокой ночью выключалась электроэнергия, и никто не мог сказать, когда можно будет снова начать работу.

Поскольку квартал Берлина, где с давних пор располагались почти все крупные выпускавшиеся в Берлине газеты, издательства и типографии, оказался почти полностью разрушенным, редакция «Берлинер цайтунг» и издательство временно размещались в помещениях управления пожарной охраны города. Эта служба тогда, очевидно, не считалась столь важной, ибо почти все окружавшие нас районы и так уже полностью выгорели, а пожарных машин и соответствующего снаряжения просто не имелось. Отсюда до типографии было всего лишь несколько сот метров. Добираться туда приходилось между руинами, через груды развалин. Карманных фонарей не хватало. Еще важнее, чем карманный фонарь с динамическим приводом, было удостоверение, подписанное советским военным комендантом и разрешавшее его владельцу передвигаться на автомашине или пешком по улицам и узким проходам через горы щебня там, где пролегали когда-то улицы. Благотворное чувство уверенности вселяло также другое удостоверение, которое строжайше запрещало военным патрулям конфисковывать у его предъявителя автомашину.

Несколько позднее я получил еще одно удостоверение – от западных оккупационных властей. Ведь мало кто разбирался в том, где проходили границы между секторами Берлина. И ночью, после наступления комендантского часа, я мог повстречаться как с советским, так и с американским, английским или французским военным патрулем. 23 августа 1945 года около 23 часов в американском секторе Берлина американский солдат убил известного дирижера оркестра Берлинской филармонии Лео Борхарда. Лишнее удостоверение, стало быть, не вредило.

Я всегда носил с собой также удостоверение немецкого магистрата, чьим органом стала теперь газета «Берлинер цайтунг».

Сначала в распоряжении редакции и издательства имелся всего лишь один старый легковой автомобиль. Поезда городской электрички и метро курсировали лишь на отдельных участках дорог. Редактору газеты вроде меня, жившему в пригороде Бисдорф и работавшему по 12–18 часов в сутки в центре города, была крайне необходима автомашина. Маршрут электрички в направлении Бисдорфа пока еще не действовал.

Как-то раз мне пришлось добираться из центра города в Бисдорф пешком. И главная неприятность состояла не столько в дальности дороги, сколько в том, что она пролегала через груды развалин. Кроме более-менее безобидных бездомных бродяг там можно было натолкнуться и на вооруженных бандитов. Поэтому военные патрули всегда с величайшей подозрительностью относились к одиноким пешеходам или к пассажирам автомашин, встречавшимся им ночью в этой пустынной местности, среди груд развалин. Меня несколько раз задерживали и отводили для проверки на ближайший контрольный пост. И тогда мне очень помогало знание русского языка.

Каждодневный путь из Бисдорфа в редакцию и обратно всегда оказывался довольно напряженным – никогда не было уверенности, что ночью удастся проехать по улице, которая прошлым утром являлась свободной. В городе то и дело слышались взрывы – это разрушали грозившие обвалом развалины домов или они рушились сами. Тогда приходилось совершать самые немыслимые порой объезды. Но с каждым днем важнейшие магистрали города становились все свободнее и безопаснее.

Кадровые заботы

Гернштадт, у которого за несколько дней до моего прибытия открылось сильное кровохарканье, по настоянию врачей должен был все чаще оставаться в постели. От ночных смен ему пришлось отказаться. Но он настойчиво продолжал руководить работой редакции и издательства, лежа в постели. Почти каждый день, отправляясь на работу, я обсуждал с ним наши дела и проблемы. Поскольку вначале я еще недостаточно хорошо знал политическое окружение, в котором нам приходилось работать и вести борьбу, и поскольку не знал наших главных руководящих работников, а они меня, эти беседы с Гернштадтом являлись для меня очень важными.

Все большую озабоченность вызывал у меня временный характер размещения нашей редакции. Было совершенно очевидно, что рано или поздно помещения управления пожарной охраны вновь передадут по назначению. Но гораздо важнее для нас был, мягко говоря, непростой в политическом отношении состав сотрудников редакции.

Упомяну лишь о некоторых наших тогдашних слабостях. Редактором по внешнеполитическим вопросам, который должен был примерно раз в два дня публиковать написанную им же самим статью – тогда ведь не существовало ни агентства АДН, ни зарубежных корреспондентов, – был политический деятель с буржуазным образованием, не имевший никакого представления о научном социализме. Нацисты запретили ему заниматься профессиональной деятельностью. Он быстро и бойко писал, хорошо владел немецким языком. Но когда речь шла о решающих вопросах, он не мог точно сформулировать то, чего требовала обстановка. Невыносимой являлась его привычка вставлять в свои статьи самые невозможные цитаты.

Судя по всему, он в течение долгих десятилетий собирал их. Особенно любил он изречения китайских мудрецов прошлого. И вот теперь в своих многочисленных статьях для «Берлинер цайтунг» он пытался совсем некстати приводить не поддававшиеся никакой проверке афоризмы древних китайцев, живших в VII или VI веке до нашей эры. Иногда это выглядело примерно так (здесь я, конечно, несколько преувеличиваю): «Как уже в 641 году до нашей эры метко сказал в одном из своих 112 замечательных, глубокомысленных и широко известных трудов знаменитый китайский философ Ва Чингву, никто из смертных не должен хвалить день до наступления вечера».

Я, конечно, ничего не имел против того, чтобы и «Берлинер цайтунг» поддержала мысль о том, что не следует хвалить день раньше вечера. Но зачем нам ссылаться на древнего китайца в статье на злободневную тему, например о раздававшемся повсеместно требовании строго наказать военных преступников и активных нацистов? И мне постоянно приходилось вычеркивать из статей подобные фразы. В то же время я стремился отредактировать статью так, чтобы в ней была видна четкая политическая линия. За это автор, в конце концов, даже получал благодарность. Но это не удерживало его от горьких упреков в мой адрес за то, что, прежде чем вносить в его опус необходимые коррективы, я не потратил часа времени на обсуждение с ним этих вопросов.

Должен самокритично признать, что, конечно, нельзя поступать с автором так, как это приходилось мне тогда делать. Но мог ли я поступать иначе? Отвечая за выпуск газеты, я проводил целые ночи в наборном цеху. У нас ведь не имелось свободных наборных литер, а я в течение каких-нибудь десяти минут должен был полностью снабдить ими наборную машину, которая по неисповедимой воле всевышнего или по какой-то другой причине вдруг на полтора часа предоставлялась в распоряжение «Берлинер цайтунг». И мне приходилось принимать, как мы теперь говорим, быстрое и небюрократическое решение. При этом мне не оставалось ничего другого, как проявлять мужество, идти на риск. Ведь ответственность за вполне возможную в тогдашних условиях политическую ошибку, а это могла быть отнюдь не случайная опечатка – в конечном итоге должен был нести я сам.

Так же, как с нашим редактором по внешнеполитическим вопросам, мне приходилось поступать и с некоторыми другими редакторами, которые, сталкиваясь с проявлениями жесткой классовой борьбы, имели в лучшем случае лишь весьма туманное представление о марксизме-ленинизме или вообще не были согласны с нашей линией.

К этой категории людей принадлежал и редактор отдела фельетонов нашей газеты. Он казался мне довольно бесцветным человеком, и я уже не помню, какие именно трудности он доставлял мне. Но, вспоминая о нем, не могу не сказать, что после вступления в Западный Берлин американских войск он вдруг исчез, разумеется без предупреждения.

После занятия западными державами западных секторов Берлина ушел от нас и тогдашний редактор отдела местных новостей.

Был у нас способный молодой репортер, которого я хотел выдвинуть. Но он также исчез в июле 1945 года и несколько позднее объявился на американской радиостанции РИАС.

Руководителем отдела экономики «Берлинер цайтунг» являлся тогда бывший полковник полиции времен Веймарской республики, член СДПГ. Среди всех «беглецов» он оказался единственным, кто несколько позднее обратился ко мне с корректным заявлением об уходе. Он сказал, что хотел бы продолжить свою работу в газете «Берлинер цайтунг». Но руководство СДПГ в Западной Германии и другие «инстанции» оказывают на него невыносимое давление, категорически требуя, чтобы он незамедлительно ушел из газеты, иначе… По семейным и другим причинам, заявил он, он не может выдержать это давление.

Может быть, этих примеров достаточно. Читатели, прежде всего газетные работники, несомненно, поймут, что с такими людьми было совсем не просто ежедневно выпускать газету, в которой от первой до последней строки надлежало последовательно выдерживать правильную политическую линию. Когда в западные сектора Берлина вступили войска западных держав, у нас началось «бегство» многих так называемых социалистов и демократов и на какое-то время стало меньше редакторов. Но выдерживать правильный курс корабля в этом неспокойном море стало легче.

Подбор надежных кадров стал теперь для нас чрезвычайно острым вопросом. Но еще острее встала задача подыскания подходящего помещения для редакции – неожиданно оказалось, что наше помещение пожарной охраны расположено в американском секторе Западного Берлина.

5 июня 1945 года представители Советского Союза, США, Великобритании и Франции подписали совместную декларацию о поражении Германии и о взятии на себя верховной власти правительствами четырех союзных держав.

В соответствии с соглашением между правительствами четырех держав устанавливалось, что верховная власть в Германии должна находиться в руках главнокомандующих вооруженными силами четырех держав в оккупированных ими зонах. Главкомы входили в состав Контрольного Совета. Этот порядок предусматривался на период, в течение которого должны были быть выполнены основные требования, вытекавшие из безоговорочной капитуляции.

Также объявлялось, что Германия разделена на четыре оккупационные зоны. Поскольку местом пребывания Контрольного Совета был определен Берлин, в нем размещались войска всех четырех держав, что в принципе не нарушило принадлежности всего Берлина к советской оккупационной зоне. Для временного управления Большим Берлином был создан совместный орган – межсоюзническая комендатура.

Путь указала Компартия Германии

10 июня 1945 года в советской оккупационной зоне – разумеется, включая весь Берлин – была разрешена деятельность антифашистских партий и профсоюзов. 11 июня Центральный Комитет Коммунистической партии Германии обратился к немецкому народу с воззванием. В нем назывались причины катастрофы, ее нацистские виновники и указывался путь решения жизненных вопросов Германии. Главной целью намеченной широкой реалистической программы действий было создание антифашистского, демократического строя во всей Германии и установление единой парламентарно-демократической республики.

Время для социалистических преобразований пока не пришло. Тогда не имелось еще сильной единой революционной партии, не был преодолен раскол рабочего класса. После двенадцати лет фашизма недостаточно было развито классовое сознание многих рабочих. Кроме того, после разгрома фашизма в первом послевоенном году пролетариями стали представители многих других слоев населения, и об их пролетарском классовом сознании в духе рабочего класса еще совсем нельзя было говорить.

В 1945 году и вообще в первые послевоенные годы прежде всего было необходимо искоренить основы империализма и милитаризма, а для этого требовалось ликвидировать материальное и духовное наследие фашизма. Первостепенными задачами являлись обеспечение политического и организационного единства рабочего движения, союза с крестьянством, интеллигенцией, ремесленниками и с другими слоями трудящихся, привлечение на сторону социализма не только рабочего класса, но и всех его потенциальных союзников. Для этого нужно было не только время, но и прежде всего упорная и последовательная политическая работа.

Через несколько дней после опубликования воззвания ЦК КПГ, 15 июня 1945 года, в Берлине было создано Центральное правление СДП, взявшее на себя функции руководства этой партией во всей Германии. В своем первом заявлении оно одобрило воззвание коммунистов, и в особенности провозглашенную им цель создания антифашистского, демократического строя и парламентарно-демократической республики. В обращении Центрального правления СДП говорилось, что «прежде всего мы хотим вести борьбу за преобразование жизни на основе организационного единства германского рабочего класса! Мы видим в этом средство морального исправления ошибок прошлого, имеющее целью создать молодому поколению единую политическую организацию».

19 июня 1945 года, накануне моего возвращения в Берлин, руководства КПГ и СДП создали совместную рабочую комиссию, в которую вошли по пять представителей от обеих партий. Обе партии договорились о тесном сотрудничестве в искоренении фашистского наследия и в строительстве антифашистской демократической республики. Были согласованы также совместные шаги по созданию блока всех антифашистско-демократических партий, проведению совещаний в целях совместной защиты интересов трудового народа в городе и деревне.

После КПГ и СДП заявили о себе и другие демократические силы, те, кто мог рассчитывать на разрешение своей деятельности в качестве политических партий со стороны Советской военной администрации в Германии (СВАГ). Я хорошо помню визиты некоторых представителей таких групп демократов.

Как-то мне доложили, что четыре каких-то господина, «судя по всему – немцы», просят принять их по очень важному политическому делу. Я был по горло занят, но поскольку речь шла, видимо, действительно о чем-то важном, я попросил провести этих людей ко мне. Всех фамилий я уже не помню, но точно знаю, что среди них был Отто Нушке.

Прежде чем изложить мне свое дело, они спросили, действительно ли я немец или же я – гражданин Советского Союза. Услышав от меня, что я с рождения являюсь немецким гражданином, они сообщили, что группа их единомышленников поручила им выяснить возможность основания, в соответствии с приказом № 2 главноначальствующего СВАГ, демократических партий и каким путем это можно сделать.

Прежде всего они хотели точно знать, допускается ли, согласно заявлению Советской военной администрации, также возможность основания буржуазно-демократических партий, достаточно ли «обходительны» русские и не мог ли бы я помочь им в организации их приема в компетентном органе СВАГ. Я, конечно, не считал себя полномочным для переговоров с ними о создании буржуазно-демократических партий. Но я заверил их, что русские держатся вполне «обходительно», когда они имеют дело с немецкими демократами и антифашистами. Содержащееся в приказе № 2 политическое предложение, сказал я им, считаю вполне серьезным. Я предложил отвезти их к начальнику Управления информации СВАГ полковнику Тюльпанову, который, несомненно, сможет препроводить их в компетентное учреждение.

Далее все пошло быстро: 26 июня 1945 года было опубликовано учредительное обращение ХДС – Христианско-демократического союза Германии, а 5 июля – учредительное обращение ЛДПГ – Либерально-демократической партии Германии.

В создании первых буржуазно-демократических партий тогда участвовали как убежденные демократы и антифашисты, так и представители интересов крупного юнкерства и монополистического капитала. Естественно, потребовалось время, чтобы эти партии смогли утвердиться на антифашистско-демократической основе.

14 июля по инициативе КПГ был создан блок антифашистско-демократических партий. Они решили создать прочный единый фронт, в котором каждая партия сохраняла бы свою самостоятельность. В качестве своей важнейшей задачи они выдвинули сотрудничество в очищении Германии от остатков гитлеризма, в восстановлении страны на антифашистско-демократической основе и установлении дружественных отношений с другими народами.

В основу политики блока была положена идея антифашистского народного фронта, за который выступали коммунисты еще в мрачные годы фашистского господства.

Неожиданный визит

В начале июля 1945 года войска четырех держав заняли определенные для них оккупационные зоны, – вне зависимости от того, какие территории они занимали на момент завершения военных действий. В июле 1945 года в отведенные им три сектора Берлина вступили войска США, Великобритании и Франции.

К тому времени угроза гибели населения Берлина от голода и эпидемических болезней уже миновала. Конечно, нужда была еще велика. Но уже снова имелись вода, свет и газ, действовал транспорт, выдавалось по карточкам продовольствие. Выходило несколько газет, работали радиостанции. Начались занятия в школах. Открылись кинотеатры, театры и концертные залы – зрителей было много.

Межсоюзническая комендатура на одном из своих первых заседаний объявила все принятые до этого распоряжения магистрата, а также изданные в советской оккупационной зоне распоряжения и приказы сохраняющими и впредь обязательную силу для всего Берлина.

В связи с размещением воинских частей западных держав в отведенных для них помещениях в Берлине редакция и издательство «Берлинер цайтунг» оказались, как уже упоминалось, в непростом положении, поскольку они находились в американском секторе.

Накануне прибытия воинских частей США к нам явились несколько американских офицеров и военных корреспондентов. Офицеры потребовали представить им список и анкеты всех немцев, работавших в редакции и в издательстве.

Я сказал этим господам, что редакция газеты и издательство «Берлинер цайтунг» осуществляли свою деятельность на основании приказа Советской военной администрации, которая также утвердила и личный состав сотрудников. Поэтому я могу представить требуемые документы только по указанию СВАГ. Я, разумеется, немедленно поставлю ее в известность об этом требовании. Один из офицеров заметил, что США, в секторе которых мы находимся, располагают средствами, чтобы заставить меня представить требуемые материалы. Я вежливо ответил, что просил бы господ офицеров не вовлекать меня в споры между оккупационными властями по вопросу об их компетенции.

Тогда корреспонденты США попросили дать им интервью. Дружелюбно обратившись к господам, я уговорил их снять ноги с моего письменного стола и не сбрасывать на ковер пепел с сигарет, а пользоваться предназначенной для этого пепельницей и согласился дать им интервью.

На вопросы о моей личности я ответил уклончиво, не чувствуя себя ни вправе, ни обязанным рассказывать корреспондентам американских газет о своей политической деятельности.

Я хорошо запомнил их главный вопрос, на который они хотели получить подробный ответ. За прошедшие с тех пор десятилетия этот вопрос совсем не утратил своей актуальности. Американские журналисты желали узнать, что я думаю о «стремлении» многих немцев выступить теперь вместе с США и другими западными державами против «русаков», – ведь тогда у Германии появится шанс оказаться в числе победителей во второй мировой войне.

Заметив, что могу высказать им лишь свое личное мнение и не уполномочен говорить от имени какой-либо группы или организации, я объяснил, почему считаю упомянутое «стремление» якобы многих немцев не только иллюзорным, но и чрезвычайно опасным. Прежде всего, сказал я, я придерживаюсь совсем иного мнения о реальном военном и политическом соотношении сил, сложившемся после тотального поражения преступного фашистского режима, чему следовало бы радоваться.

Причем, как немец, я должен еще сказать, что любая попытка уцелевших неисправимых германских фашистов и милитаристов продолжать закончившуюся уже, к счастью, вторую мировую войну на стороне США против Советского Союза была бы не только тяжким преступлением против мира и против всех народов Европы, но прежде всего также против так тяжело уже пострадавшего немецкого народа.

И где велась бы такая безумная война? Конечно, в первую очередь на территории Германии, где сейчас находятся победоносные армии Советского Союза, США, Великобритании и Франции. Но это значило бы, что все, что осталось от немецких городов, сел и промышленных предприятий, было бы также разрушено. Я уже не говорю о миллионах людей, которые стали бы жертвами злонамеренного продолжения второй мировой войны.

Таким образом, заключил я, жизненные интересы немецкого народа со всей определенностью требуют, чтобы все немцы выступали за продолжение сотрудничества объединенных в антигитлеровской коалиции держав также и когда наступил мир, после победы над гитлеровской Германией. Ибо восстановление Германии и залечивание нанесенных войной тяжелых ран возможны лишь в условиях мира.

Когда корреспонденты США ушли, я сразу же сообщил об этом визите в СВАГ. Там распорядились выставить перед нашим зданием советского часового, которому было поручено в случае необходимости разъяснять, чьей юрисдикции подлежало здание и его обитатели.

На следующий день ко мне пришел товарищ из СВАГ. Он показал мне несколько довольно пространных, в целом корректных сообщений американских агентств о данном мной интервью. У них в СВАГ, сказал мне советский офицер, согласны с ответами на заданные мне вопросы. Только американцам следовало уведомить органы СВАГ о своем визите в редакцию «Берлинер цайтунг».

Теперь нам пришлось ускорить поиски помещений в советском секторе. И через несколько дней мы переехали на Егерштрассе (сегодня это Отто-Нушкештрассе), где нам передали пострадавшее от пожара, но вполне пригодное здание, принадлежавшее раньше концерну, который был экспроприирован за участие в преступной военной деятельности. Наборный цех и типография находились в советском секторе и раньше.

Шарлотта нашлась

Молодой советский офицер Виктор, который 20 июня 1945 года встретил меня на аэродроме и отвез в Бисдорф, довольно часто навещал меня. Как-то в начале июля он сказал мне, что по делам службы должен выехать в Бреслау (Вроцлав). Может, ему стоит навестить мою семью?

У меня все еще не было никаких вестей от Шарлотты, детей и от матери. Почтовой связи с находившимися под польским управлением областями еще не существовало. Не действовало и железнодорожное сообщение. К тому же я был так загружен работой в Берлине, что освободиться от нее на несколько дней представлялось просто немыслимым, не говоря уже о том, что штатский немец тогда просто и не мог проникнуть в Силезию, которая уже находилась под польским управлением. По моим предположениям, тесть работал где-то на почте и воспользовался бы первой представившейся возможностью, чтобы отправить весточку по моему прежнему берлинскому адресу. Как мне удалось установить, мой дядя из Рансдорфа был жив. И хотя во время моего короткого визита я не застал его дома, но оставил ему свой новый адрес в Бисдорфе.

Неожиданная служебная поездка Виктора и его готовность воспользоваться ей, чтобы найти Шарлотту, вселили в меня новую надежду. Я срочно вручил Виктору адрес в Ротбахе под Бреслау, рассказав ему также о своей договоренности с Шарлоттой, что в случае ее эвакуации в связи с возможными боями за Бреслау она постарается добраться до Вальденбурга, где в любом случае даст знать о себе старому другу моего тестя, чехословацкому портному Станеку или остановится у него. Правда, я не имел точного адреса Станека. Записная книжка со всеми адресами, телефонными номерами и прочими сведениями пропала во время войны. Но Виктор был уверен, что ему удастся разыскать портного в Вальденбурге, насчитывавшем тогда около 100 тысяч жителей; тем более что Красная Армия заняла этот город практически без боя. Я также рассказал Виктору о том, что Шарлотта имеет специальность фармацевта и, чтобы получить разрешение проживать в этом городе, наверное, попыталась найти работу и прибежище в какой-нибудь аптеке. К сожалению, в спешке я забыл дать ему хоть небольшую записку для Шарлотты.

Мне казалось маловероятным, что Виктору удастся разыскать мою семью в Ротбахе. Ротбах находился всего в 15 километрах от Бреслау, а при освобождении этого города там шли тяжелые бои. Жители Ротбаха наверняка были эвакуированы. А Вальденбург находился все же в стороне от маршрута служебной поездки Виктора, и он мог не попасть туда. Но я, разумеется, с нетерпением ждал возвращения Виктора.

Спустя четыре или пять дней, когда поздно вечером, уставший после напряженного рабочего дня, я договаривался у своего дома в Бисдорфе с водителем машины о том, когда он должен заехать за мной следующим утром, из дома выбежали двое детей – мой девятилетний сын Петер и трехлетняя дочь Урсула. Дочь обвила ручонками мою шею и радостно повторяла: «Дядя папа! Дядя папа!» – ведь она, собственно, совсем не помнила меня.

Схватив детей, я кинулся в дом – там была Шарлотта. Оперевшись о подоконник, Виктор с улыбкой наблюдал сцену нашей встречи. Я обратился к нему со словами сердечной благодарности. Он, также растроганный до глубины души и явно испытывая большое удовлетворение, ответил, обращаясь отчасти ко мне, отчасти к Шарлотте: «Я ведь остался только затем, чтобы посмотреть, какое лицо будет у Герхарда». И уехал, появившись у нас снова лишь через несколько дней.

От Шарлотты, детей и от самого Виктора я постепенно узнал, как он разыскал мою семью, как, не долго думая, посадил их в свой «джип» и привез в Берлин.

Управившись со своими служебными делами, он поехал в Ротбах. Деревня оказалась цела, цел был и дом, в котором жила моя семья. Там Виктор нашел господина Вробеля, хозяина дома. Тот рассказал Виктору, что население деревни, действительно, было эвакуировано фашистским вермахтом. Родители жены вместе с моей семьей переселились в Вальденбург. Когда война закончилась, мой тесть побывал в Ротбахе, чтобы забрать некоторые вещи. Но адрес портного Станека в Вальденбурге он не оставил.

И вот Виктор решил поехать через Вальденбург. Там в жилищном бюро он разузнал адрес чешского портного Станека. Ему повезло. Станека поначалу встревожило, когда советский офицер стал его расспрашивать, где находится его крестница, некая Шарлотта Кегель, урожденная Фогт. Но потом, видимо, вспомнив, что он уже слышал о том, что легкомысленная Шарлотта вышла замуж за молодого коммуниста, Станек стал разговорчивее. Виктор узнал от него, что родители моей жены вместе с Шарлоттой и детьми действительно несколько дней находились в Вальденбурге. Но затем фашистские власти отказали им в продлении разрешения на дальнейшее пребывание там. Наряду с прочим это означало лишение их продовольственных карточек. В связи с неоднократно проводившейся тотальной мобилизацией в Хиршберге (сегодня это Еленя-Гура) мой тесть получил предложение как можно быстрее приступить там к работе на почте; это предложение было связано с разрешением на жительство. Сам он расположился в каком-то служебном помещении, приспособив его для жилья, а семья поселилась где-то поблизости.

Виктор не сдавался. Он поехал в Хиршберг, где на почте разыскал моего тестя. От него он узнал, что Шарлотта с матерью и детьми жила в Крумхюбеле (теперь это Карпач) и работала там в местной аптеке.

Тогда Виктор поехал в находившийся неподалеку Крумхюбель и быстро нашел там аптеку. Но Шарлотта ушла с детьми в лес по грибы. В аптеке и в находившейся на втором этаже квартире он нашел лишь хозяйку аптеки и мать моей жены. Обе женщины с величайшим недоверием разглядывали со все еще устланными коврами сиденьями «джип» и прежде всего сидевшего за рулем усатого шофера, прозванного мною «Чингисханом». Не вызывал у них особого доверия и вежливый, говоривший по-немецки советский офицер. Особенно насторожило их его сообщение, что он прибыл по моему поручению и должен отвезти Шарлотту и детей в Берлин. Фрау аптекарша, которая во время фашизма была довольна близка к нацистам, начала что-то нашептывать моей теще о «насильственном увозе».

Вернувшаяся между тем из леса Шарлотта была удивлена тем, что у Виктора не имелось с собой письма от меня. Но, поняв суть дела, она быстро собрала чемоданы. При этом она, к счастью, не забыла захватить один из моих костюмов, ботинки, рубашки и постельное белье. А пока она собиралась, дети уже подружились с дядей Виктором, и прежде всего с намного более интересным для них дядей «Чингисханом», водителем «джипа», татарином по национальности.

Переезд в Берлин оказался, однако, не совсем простым делом. Весь этот район был уже передан Польше, а у Шарлотты и детей не существовало никаких польских документов. Поэтому детям строго наказали молчать во время предстоявшей проверки на границе, а Шарлотте – говорить по-польски, который она выучила еще в нашу бытность в Варшаве, и выдавать себя за чехословацкую гражданку, документы которой пропали во время войны.

К счастью, в то же самое время через границу проходила воинская часть Красной Армии, и наш «джип» проскочил без проверки вместе с этой частью. Дальнейший путь в Берлин прошел без осложнений.

Решение «неразрешимых» кадровых проблем

Нехватка способных, надежных в деловом и политическом отношении редакторов вызывала проблемы, которые казались неразрешимыми. Никто не мог дать нам редакторов – их просто не было. Нам удалось с большим трудом разыскать и привлечь к работе в качестве главных редакторов наших газет двух-трех испытанных в классовой борьбе редакторов-коммунистов, таких, как Лилли Бехер и Георг Штиби. Но где взять множество необходимых нам заведующих отделами, редакторов и репортеров?

Прежде всего мы обратили внимание на журналистов-коммунистов, возвратившихся из эмиграции, и на солидный резерв подходящих людей из состава Национального комитета «Свободная Германия». Нам, как только мог, помогал Центральный Комитет СЕПГ. Огромной помощью для нас явился приход товарищей Кертцшера и фон Кюгельгена из Национального комитета. Через несколько недель или месяцев их уже можно было использовать для ответственных ночных смен, благодаря чему стало возможным установить дежурство для каждого один раз в пять дней. Но это далеко не удовлетворило наши потребности в хороших редакторах. К тому же мы были не единственными, кому требовались хорошие кадры. И мы были далеко не самыми важными претендентами на них.

Поэтому нам не оставалось ничего иного, как искать молодых и способных, подходящих для журналистской работы людей с прогрессивными взглядами и учить их. Но у нас не было времени для длительной многолетней учебы и подготовки кадров. И мы в силу необходимости решились прибегнуть к довольно суровому методу.

Так, мы принимали на работу в редакцию «Берлинер цайтунг» – она была нашей главной кузницей кадров, – скажем, десять добровольцев, отобранных из числа многих претендентов. Они в течение нескольких месяцев проходили по утвержденному плану подготовку в различных отделах и редакциях, а мы тем временем получали представление об их специальных интересах и способностях. Всем им периодически поручалось выполнение журналистских задач. Результаты подвергались критическому анализу и оценке руководством редакции газеты. Примерно через полгода такой учебы тем, чьи способности явно не соответствовали предъявляемым к журналисту требованиям, предлагалось избрать другую профессию. Конечно, вполне возможно, что мы допускали и ошибки в своих оценках. Людям, имевшим журналистские способности, мы уделяли особое внимание, и они быстро продвигались вперед. Иногда случалось, что из десяти принятых на работу добровольцев шестерых приходилось освобождать. Вместо них мы принимали десять новых людей. Применяя эту, должен признаться, весьма жесткую систему, «Берлинер цайтунг» и другие газеты подготовили за 2–3 года хорошее пополнение журналистов. Приятно отметить, что среди этих очень молодых тогда людей почти не было таких, кто не оправдал возлагавшихся на них надежд. Почти из каждого, как говорится, вышел человек. Некоторые стали замечательными политическими работниками и специалистами.

Я с большим интересом в течение многих лет внимательно следил за их развитием. И ни один из тех, с кем довелось мне позднее встретиться, не сетовал на суровость нашего довольно простого и небюрократического метода подбора и подготовки кадров.

Основание газеты «Бэ-Цэт ам абенд»

Наша кузница кадров оказалась столь продуктивной, что спустя несколько лет нам, например, удалось в основном собственными силами решить кадровые проблемы новой газеты «Бэ-Цэт ам абенд».

Однажды товарищ Франц Далем пригласил меня в Центральный Комитет на совещание. Он сообщил, что партийное руководство решило поручить берлинскому издательству приступить в кратчайшие сроки к выпуску массовой вечерней газеты для берлинцев. Одна из важнейших политических целей газеты состоит в том, чтобы вытеснить западноберлинские вечерние газеты в демократическом секторе города и дойти до читателей в Западном Берлине. Главным редактором газеты партийное руководство предложило товарища Хонигманна, которого мы хорошо знали. А других людей для редакции газеты, сказал Далем, они нам дать не могут. Финансовая и организационная сторона дела – также наша забота. Газета должна начать выходить не позднее чем через месяц, а тираж ее с самого начала должен составить не менее 100 тысяч экземпляров. Через неделю нам следовало внести на утверждение кандидатуры заведующих отделами, а также общую концепцию газеты. Изложив все это, товарищ Далем спросил, сможет ли берлинское издательство выполнить это задание с учетом имеющихся возможностей.

Мы уже в течение некоторого времени разрабатывали аналогичный проект, рассмотрев несколько вариантов. И я с уверенностью ответил Далему, что берлинское издательство выполнит это задание руководства партии. Финансовую, издательскую и организационную стороны дела мы сможем обеспечить имеющимися у нас силами. А кадровые проблемы, сказал я далее товарищу Далему, решим за счет редакционных отделов газеты «Берлинер цайтунг», сократив их вдвое. Так мы сформируем для новой редакции ядро способных и опытных сотрудников. Необходимое пополнение обеих редакций новыми сотрудниками можно будет осуществить постепенно, также собственными силами.

Что касается заведующих редакциями новой газеты, продолжал я, то мы поручим эти обязанности – пока временно – прежде всего некоторым из самых способных и наиболее политически грамотных молодых сотрудников. Им будет сказано, что их окончательное утверждение в этих ответственных должностях последует через полгода, если они без каких-либо упущений выдержат испытательный срок.

Далее я заметил, что мы полностью согласны с назначением Хонигманна главным редактором. Но мы просим, чтобы он по возможности сразу же включился в осуществление всей подготовительной работы.

Для нас еще не совсем ясны вопросы организации продажи газеты – здесь для нас возникают новые проблемы. «Берлинер цайтунг» – это главным образом подписная газета. А большая часть тиража новой вечерней газеты должна изо дня в день продаваться на улицах, в киосках или в ресторанах и закусочных. Поставленная перед нами политическая задача – проникнуть в западные секторы Берлина – наводит нас на мысль с первого же дня выхода вечерней газеты использовать для ее продажи часть продавцов «Берлинер цайтунг», и не только на станциях городской электрички, но и в самих поездах, прежде всего тех, которые идут в Западный Берлин.

Товарищ Далем был удовлетворен тем, что на задание руководства партии мы сразу же ответили продуманными конкретными соображениями. Он сказал: «Как вы это осуществите – дело ваше. А мы будем помогать вам, чем можем».

В установленный день в Берлине появилась газета «Бэ-Цэт ам абенд». Распроданный тираж сразу же превысил 100 тысяч экземпляров. Новая редакция с первого же дня заработала с полной отдачей. Выработанный тогда профиль нашей берлинской вечерней газеты в основном сохранился и поныне.

Непредвиденная трудность возникла лишь при распространении газеты. Продавцы газет, посланные нами на железнодорожные станции и в поезда, были задержаны транспортной полицией и выдворены с территории городской электрички. Нам пришлось обратиться в органы СВАГ, чтобы освободить наших задержанных сотрудников и обеспечить беспрепятственную продажу ими газеты «Бэ-Цэт ам абенд».

Основание этой вечерней газеты увенчалось полным успехом. И когда сегодня, садясь в отправляющийся в Эркнер поезд, я покупаю у газетчика на платформе или в киоске «Бэ-Цэт ам абенд», которая, как и более 30 лет тому назад, стоит 10 пфеннигов, я вспоминаю о тогдашнем начале и связанных с ним проблемах.

Точный и внезапный политический выстрел

Когда в те времена случалось, что по тем или иным веским причинам требовались издательские услуги, то нередко обращались к нам. Мы располагали несколькими редакциями и издательствами, имели сравнительно неплохую типографскую технику и собственную весьма эффективную систему сбыта продукции. Все это находилось под единым и инициативным руководством, которое могло правильно оценить и увязать друг с другом политическую, техническую и экономическую стороны той или иной проблемы.

Такие присущие берлинскому издательству качества обусловливали тогда его чрезвычайную мобильность. Благодаря этому оно без большого шума успешно справлялось с неожиданно возникавшими порой политическими проблемами.

Некоторое время тому назад я прочел в журнале «Вельтбюне» интересную юбилейную статью о возобновлении после войны издания этого богатого традициями еженедельника, подписчиком на который я являюсь и сегодня. Речь шла о неожиданно возникшей политической необходимости как можно быстрее начать издание этого журнала у нас в Берлине. Необходимо было помешать тому, чтобы он стал выходить в Западной Германии под знаком борьбы против социализма и использовался в реакционных целях. В упомянутой статье рассказывалось о том, что одна из берлинских типографий в течение 24 часов издала новую «Вельтбюне» в ее традиционном оформлении и пустила в оборот несколько тысяч экземпляров. Этим она активно содействовала срыву планов антисоциалистических сил в Западной Германии.

К сожалению, автор юбилейной статьи не сообщил, какая типография и какое издательство помогли тогда спасти «Вельтбюне» для социализма и созданной позднее Германской Демократической Республики. Выполнило невыполнимую, казалось, тогда задачу издательство «Берлинер-ферлаг» с его политическими, экономическими и техническими возможностями, со своей собственной типографией.

Я хорошо помню, как возобновлялось издание еженедельника «Вельтбюне». Из Центрального Комитета СЕПГ мне сказали по телефону, что это дело имеет большое политическое значение и ради него стоит постараться. И уже через несколько часов товарищ Каллам привез ко мне несколько сотрудников «Вельтбюне». Дело происходило в конце обычного рабочего дня. Товарищи изложили суть дела. Мы распорядились, чтобы некоторые наши сотрудники остались на работе на ночную смену. Редакция заранее подготовила статьи для первого номера журнала. Машинный набор был сделан без особого труда. Но для ручного набора, верстки, химиграфии и брошюровки время пришлось выкраивать, втиснув их в процесс производства наряду с другими изданиями, – ведь здесь, естественно, ничего нельзя было подготовить заранее. И все же на следующее утро у нас было несколько сотен, а может быть, и тысяч готовых экземпляров первого номера «Вельтбюне». Часть из них удалось распространить даже в Западном Берлине.

Судьба матери

Но вернемся снова в 1945 год. Как-то в сентябре меня в редакции газеты «Берлинер цайтунг» посетил родич из Рансдорфа. Он принес письмо от моей матери, его двоюродной сестры. Из письма, которое едва можно было разобрать, следовало, что мать тяжело больна и что она находилась где-то в Котбусе. Я так и не сумел прочесть все письмо матери – оно было написано карандашом, на клочке бумаги, неразборчивым почерком. Она писала, что в январе 1945 года, еще до начала боев под Бреслау, вермахт эвакуировал ее из предместья этого города. В течение нескольких часов ее куда-то везли на военном грузовике. Путешествие закончилось в каком-то большом селе. В сельской школе, где оказалась и моя мать, ютилось немало беженцев. Там мать повстречала какую-то родственницу. Потом село заняли русские. Поскольку обе старые женщины работали на кухне, у них всегда было что поесть. Потом русские ушли, а район отошел к Польше. Разрешения на жительство у матери не имелось. Им было сказано, что они должны ехать в Котбус. Поскольку поезда еще не ходили, им пришлось отправиться в путь пешком, погрузив домашний скарб на небольшую тележку.

В Котбусе им сообщили, что они приписаны к Дрездену, и выдали продовольственные талоны на три дня. Но до Дрездена они добирались целую неделю. А так как человеку нужно как-то питаться, то им пришлось выпрашивать еду, а иногда и ночевать под открытым небом на краю картофельного поля. Тогда они пекли на костре недозревший картофель.

В лагере беженцев в Дрездене им высказали недовольство тем, что власти в Котбусе направляли людей из Силезии в Дрезден, где все разрушено. Кроме того, беженцы из Силезии входят в компетенцию Котбуса. Очень жаль, но они должны возвратиться в Котбус. Им дали денег и продовольственные талоны на четыре дня. Но на обратный путь из Дрездена в Котбус им потребовалось теперь девять дней – они уже очень ослабели. И чтобы не умереть с голоду, им снова пришлось воровать картошку.

Когда они добрались до Котбуса, силы оставили их совсем. Их снова хотели послать в Дрезден. Но какой-то врач выдал им справку, что они нетранспортабельны. Так они остались в Котбусе, получив временное разрешение на жительство, благодаря чему им выдали продовольственные талоны и немного денег. В больницах не было мест. Им пришлось поселиться в переполненной общей квартире. В конце концов мать нашла записную книжку, в которой оказался котбусский адрес давнего друга ее младшего сына. Она разыскала этих людей, которые приютили ее. Затем следовал котбусский адрес. В заключение мать писала, что ее последняя надежда в том, чтобы через брата из Рансдорфа разузнать что-нибудь обо мне. Может быть, я уже вернулся в Берлин.

Я должен был немедленно ехать в Котбус. Но на урегулирование формальностей и получение пропуска для поездки на автомашине в Котбус и обратно ушло несколько дней. Этот пропуск СВАГ еще хранится в моих бумагах. Он датирован 15 сентября 1945 года и содержит упомянутую уже важную пометку: «Конфискация автомашины запрещается».

Когда я приехал в Котбус, то оказалось, что сообщавшийся в призыве матери о помощи адрес неверен. Но в результате расспросов и розысков мне наконец повезло. Разыскивавшаяся мною семья действительно проживала на улице, которую мне назвали.

Прежде чем позвонить, я немного подождал у двери, переводя дух от волнения. Мне открыла молодая женщина. Она смотрела на меня вопросительно. Когда я назвался и сказал, кого я надеюсь здесь увидеть, она очень удивилась. «Не может быть! – воскликнула женщина. – Входите же, входите. Ведь это прямо как в сказке! Как же обрадуется ваша мать!»

Из соседней комнаты послышался слабый голос: «Кто там пришел?» «Ей очень плохо, – шепнула мне молодая женщина. – Ваша мать совершенно безнадежна, она ко всему безразлична. Будьте осторожны!» И она открыла мне дверь в комнату больной.

Мать, ужасно похудевшая и выглядевшая совершенно больной, с недоверием подняла на меня глаза: «Герхард! Мальчик мой! Неужели все это правда?» – прошептала она. Потом мать безудержно зарыдала от радости. Глубоко тронутый, я со смущением гладил ее волосы: «Перестань плакать и скорее поправляйся! Ты ведь так нам нужна! Шарлотта и дети уже в Берлине. Все они шлют тебе привет. Они велели мне обязательно привезти тебя к ним. Шарлотта хочет как можно скорее приступить к учебе на медицинском факультете университета. Я по горло занят на работе. А за хозяйством присматривать некому. Нужно, чтобы ты как можно скорее встала на ноги».

«Дорогой мой! Как же я доберусь до Берлина? – спросила она. – Ведь я не могу ходить!» «Но у подъезда стоит автомобиль, – ответил я. – Мне нужно лишь сначала посоветоваться с врачом. Ведь рисковать мы, конечно, не будем. Я хочу узнать у врача, выдержишь ли ты переезд в Берлин. Иначе я лучше приеду за тобой через несколько дней».

В приемной врача ожидало множество больных. Сестра, к которой я обратился, заявила мне, что раньше чем через два или три дня на визит врача рассчитывать не приходится. Если же я хочу поговорить с доктором здесь, то мне придется пару часов подождать. Я ведь должен видеть, сколько людей передо мной ждут своей очереди.

О результатах этих своих усилий я рассказал матери. Не остается ничего иного, сказал я ей, как дождаться визита врача, а я снова приеду через четыре или пять дней. Но больная решительно запротестовала: я ни в коем случае не должен оставлять ее здесь, и если ей суждено умереть, она может умереть в машине сына. Однако она уверена, что выдержит переезд. Во имя всего святого, молила она, не надо оставлять ее здесь.

В конце концов я подумал, что мой отъезд, действительно, может привести к серьезному ухудшению ее здоровья. Сейчас же ее апатия прошла. Она хотела жить, это чувствовалось в каждом ее слове. Жизнь вновь обрела для нее смысл. Ее общее состояние явно не допускало переезда, но разлука совсем подорвала бы ее волю к жизни, а это казалось мне большим риском.

Я сердечно поблагодарил семью, столько сделавшую для оказавшегося в беде старого человека. Потом я взял на руки мать. Когда-то это была рослая и – как принято говорить – видная женщина, а теперь она весила 35, самое большее – 40 килограммов. Я снес ее вниз по лестнице и усадил в машину.

Когда мы подъехали к границе Берлина, было уже темно. Столица магически притягивала к себе беженцев и всех тех, кто потерял семью и дом. Но из-за сильных разрушений в городе не имелось возможности обеспечить всем кров и пристанище. Поэтому на контрольных пунктах тщательно проверяли документы и были установлены строгие ограничения на въезд. В принципе в город могли въехать и жить там лишь те, кто жил в Берлине до окончания войны. Исключения допускались лишь по специальному разрешению.

Я забрал у матери ее документы, в которых последним постоянным местом ее жительства значился Бреслау. Я предупредил ее: в случае проверки документов она должна говорить, что потеряла свои документы где-то на дороге во время долгих странствий вместе с беженцами, а я скажу, что до войны она проживала вместе со мной в Берлине. Дело в том, объяснил я ей, что прежде всего нам обязательно надо проехать в Берлин. Все остальное мы выясним потом.

В Бисдорфе все было готово к приезду матери. Мы оборудовали для нее отдельную комнатку. Утром пришла женщина-врач, поставившая диагноз: полное истощение, возможно, и тиф. Необходима полная дезинфекция. Кризис болезни, вероятно, уже позади, но жизнь еще в опасности. Нужна госпитализация.

Врач – в то время она по договору обслуживала наших сотрудников – сразу же забрала мать в больницу. Там подтвердилось, что у нее тиф. Последствием этого явилась наряду с прочим основательная дезинфекция нашей квартиры и автомашины, в которой я привез мать.

Да, кризис болезни, казалось, уже миновал. Но истощение, вызванное голодом, мытарствами на дорогах и бесконечными переживаниями, да еще тиф грозили бедой. Для поправки требовалось время. Выздоровлению помогла, пожалуй, прежде всего пробудившаяся вновь воля к жизни.

Через пять или шесть недель мать выписали из больницы, и она поселилась у нас в Бисдорфе. Поначалу она была очень слаба, однако тем не менее полна жажды деятельности. Она сразу же взяла во владение кухню и небольшой огород. Скоро она уже разводила кур и кроликов.

Расширившееся таким образом хозяйство требовало немало сил. Но когда кто-нибудь из членов семьи пытался облегчить ей труд и взять на себя хоть часть ее хлопот, мать упрямо отстаивала свои права хозяйки. Труд каждодневно укреплял ее убеждение, что она действительно нужна. Память ее полностью восстановилась.

После 1945 года, когда, истощенная до предела, больная тифом, она была на пороге смерти, мать вновь обрела волю к жизни и прожила еще 16 счастливых лет. В 1961 году, дожив до 77 лет, она уснула навеки. Мать спокойно, по-деловому рассказывала о своих переживаниях во время войны, регулярно читала «Берлинер цайтунг». Она считала своим наше социалистическое государство и сочла бы за личную обиду, если бы мы, скажем, ссылаясь на ее здоровье, не взяли бы ее с собой на выборы. Она всем сердцем ненавидела войну и фашизм.

Все эти 16 лет она была спокойна и уравновешенна. Лишь страх не найти дорогу домой не покидал ее, и она, как правило, не отходила одна от дома более чем на несколько сот метров. И когда она однажды без сопровождения все же отошла от дома несколько дальше, ее охватил страх, что ей вновь придется одной, покинутой всеми блуждать по дорогам.

Приглашение в комендатуру

Однажды я получил письменное приглашение явиться в советскую городскую комендатуру. Я не знал, в чем тут дело. Когда я явился в комендатуру, меня отвели в большую комнату, где находилось несколько военных, которые, как я скоро понял, думали, что напали на след военного преступника.

Один из советских товарищей, судя по всему – следователь, держал в руке письмо, полученное им, как он мне сказал, от какого-то гражданина. Последовали вопросы: кто я такой, чем занимаюсь. Затем следователь приступил к главному.

«Верно ли, гражданин Кегель, что вы работали в фашистском министерстве иностранных дел? Ответьте коротко – да или нет».

На этот вопрос я сказал «да».

«Верно ли, гражданин Кегель, что вы являлись членом НСДАП? Ответьте – да или нет».

«Да, – ответил я. – Но в этой связи я хотел бы предъявить один документ».

«Это меня сейчас не интересует, – заявил следователь. – Расскажите, где вы были в последние дни войны».

«В Москве», – сообщил я.

«Где в Москве?» – спросил удивленно следователь.

«В тюрьме, – заметил я. – 9 мая меня освободили».

«А почему вас освободили?» – последовал новый вопрос.

«Потому что все мои показания подтвердились и потому что московские следственные органы убедились в том, что я, немецкий антифашист, 12 лет сотрудничал с Красной Армией и рисковал жизнью ради Советского Союза».

«Каким образом вы вернулись из Москвы в Берлин?» – продолжал задавать вопросы следователь.

«На советском военном транспортном самолете, – ответил я. – Может быть, вы все-таки ознакомитесь с упомянутым мной документом?»

Я протянул ему – с просьбой вернуть – документ Центральной советской комендатуры. Он прочел его, передал второму, затем третьему товарищу, потом вернул его мне.

«Мы все проверим, а сейчас вы можете идти», – сказал он и отпустил меня.

Я так и не узнал, что означал тот допрос и кто оклеветал меня перед городской комендатурой.

Пресс-конференция с военными преступниками

В то время мне приходилось почти ежедневно писать статьи или комментарии для газеты. Одна передовая статья – это, собственно, должен был быть репортаж – неизгладимо запечатлелась в моей памяти.

Это происходило, кажется, в начале 1946 года. Как отвечающий за «Берлинер цайтунг», я получил от СВАГ приглашение принять участие в осмотре представителями международной прессы бывшего концентрационного лагеря Заксенхаузен, находившегося вблизи Ораниенбурга. В осмотре участвовали представители многих американских, английских, французских и советских газет. Насколько помню, представители немецких газет были приглашены на столь крупное мероприятие для представителей международной печати впервые.

Перед отправкой на автобусе в Заксенхаузен нам еще в Берлине рассказали об этом фашистском концлагере, где после освобождения Красной Армией оставшихся в живых антифашистов теперь под следствием находилась группа фашистских военных преступников, ожидавших судебного процесса. Журналисты задавали вопросы, на которые получали ответы. На вопрос одного из западных корреспондентов, разрешается ли побеседовать с находящимися сейчас в Заксенхаузене заключенными, которых «считали фашистами», было сказано, что имеется в виду встретиться с ними и можно будет задать им вопросы.

Мне особенно запомнился один эсэсовский офицер. До войны он работал парикмахером, был женат, имел троих детей. Его обвиняли в том, что он своими руками, выстрелами в затылок или другим путем убил более тысячи мужчин, женщин и детей. Один американский журналист, задававший до этого наводящие вопросы с целью сбить с толку представителей советских следственных органов, принялся его расспрашивать: как с ним обращаются в тюрьме, признает ли он себя виновным. На первый вопрос эсэсовский убийца ответил, что на условия заключения не может пожаловаться. На вопрос, считает ли он себя виновным, он заметил, что выдвинутое против него обвинение не соответствует фактам. Эсэсовец категорически заявил, что утверждение, будто он собственноручно убил более тысячи человек, неверно. Их насчитывается, самое большее, девятьсот шестьдесят пять. Он ведь просил, чтобы это было запротоколировано. Воцарилось долгое молчание. Я был потрясен.

Эта «пресс-конференция» с эсэсовскими убийцами имела для меня небольшое продолжение. Во время предварительной беседы в Берлине я сидел на диване, куда вскоре подсели также американец, назвавшийся корреспондентом какого-то информационного агентства, и английский журналист. Как и я, они записывали в блокноты все, что говорилось. Фотокорреспонденты усердно фотографировали присутствовавших, сделав также несколько фотографий и сидевших на диване журналистов.

Через несколько дней офицер СВАГ, поддерживавший постоянную связь с редакцией «Берлинер цайтунг», положил мне на стол такую фотографию, спросив, знаю ли я господ, сидевших рядом со мной на диване. Когда я ответил, что не знаю их, он был доволен и подарил мне фотографию, так сказать, на память. Один из двух сидевших рядом со мной на диване совершенно незнакомых мне тогда людей, сказал советский офицер, – это важная птица из американской разведки, некто мистер Хелмс, о котором мы еще, несомненно, услышим. Он уже в течение некоторого времени находится в Берлине, выдавая себя за американского корреспондента.

И действительно, этот сидевший со мной тогда на диване мистер Хелмс стал позднее шефом ЦРУ, снискавшим себе скандальную, дурную славу. В течение более двух десятилетий он задавал тон в преступной деятельности этого учреждения, начиная от «грязной войны» во Вьетнаме и провокации на Плая-Хирон до скандала в Уотергейте, которым, насколько помню, закончилась его карьера шефа ЦРУ. Затем он появился в качестве посла США в Тегеране, где также оставил грязные следы ЦРУ. Что он делал в 1946 году в Берлине, можно только предполагать. По-видимому, его миссия находилась в какой-то связи с «холодной войной», развязанной Соединенными Штатами и другими империалистическими государствами против Советского Союза и молодых стран народной демократии.

Начало учебы с препятствиями

Через несколько недель после нашей встречи Шарлотта сказала мне, что хочет как можно скорее приступить к учебе на медицинском факультете университета. Реализацию этой давней мечты облегчал тот факт, что с приездом моей матери у нас в доме появилась надежная опора.

В свое время Шарлотта весьма успешно окончила в Бреслау среднюю школу. Но ее мечта стать врачом оказалась тогда неосуществимой. Где мог взять денег на оплату ее учебы отец, скромный почтовый служащий, у которого была жена-домохозяйка и четверо детей? Получение высшего медицинского образования было тогда, пожалуй, самым дорогостоящим делом по сравнению с получением всех других специальностей в университете. Плата за вступительные экзамены, лекции, практические и семинарские занятия была высокой. Время обучения медиков было более продолжительным, чем по другим специальностям. Поэтому моему тестю с большим трудом удалось дать дочери образование фармацевта. Оно требовало меньше времени и было дешевле, чем все другие специальности. И главное – оно давало возможность уменьшить финансовую нагрузку с помощью практической работы в аптеках, причем не только во время каникул, но и замещая ушедших в отпуск постоянных сотрудников. Шарлотта относилась к изучению фармацевтики как к предварительной ступени медицинского образования, которое она твердо решила получить позднее. Осуществлению ее намерений помешали моя подпольная и легальная деятельность в Варшаве и Москве, а затем война. И вот пришел ее час.

Мы очень радовались, когда все дела, связанные с учебой Шарлотты, удалось уладить. Ей должны были зачесть два или три семестра уже завершенной учебы в фармацевтическом институте. Это несколько сокращало общее время занятий в университете, и, таким образом, если все пойдет хорошо – а в этом мы не сомневались, – она должна была завершить учебу к началу 1950 года. Было также совершенно ясно, что она не могла рассчитывать на стипендию, ибо мой заработок несколько превышал установленную тогда минимальную сумму доходов семьи. Но, подсчитав наши возможности, мы пришли к выводу, что сможем сводить концы с концами.

В начале 1946 года должны были возобновиться занятия в Берлинском университете. Мы представили наши документы в срок и в соответствии с установленным порядком. Оставалось лишь ждать официального сообщения о допуске Шарлотты к занятиям. Но сообщения все не было. Шарлотта начала нервничать.

В конце концов она стала по нескольку раз на неделе наведываться в секретариат университета. Поначалу ее успокаивали, предлагая ждать. Затем ей сказали, что у них от нее нет никакого заявления; было даже выражено сомнение, подавала ли она вообще заявление о приеме в университет.

Шарлотта обратила внимание, что такой же ответ получили и некоторые другие поступавшие в университет. Кое-кто из них капитулировал. Странным, однако, показалось то, что все эти люди либо являлись детьми антифашистов, погибших в концлагерях от рук фашистских палачей, либо это были молодые люди, которым во время фашизма отказали в приеме на учебу по политическим или расовым мотивам.

Я начал что-то понимать. В 1946 году, после разгрома фашизма, в Берлинском университете имелись, стало быть, еще люди, считавшие себя достаточно сильными, чтобы помешать учиться в Берлинском университете молодым антифашистам, борцам против фашизма и лицам, преследовавшимся нацистским режимом.

Я обратился к одному из моих соседей в Бисдорфе, товарищу Карлу Марону, который работал тогда первым заместителем обер-бургомистра Берлина. Он приказал провести расследование. В результате в выгоревшем и не использовавшемся тогда крыле здания университета обнаружили сейф, который пришлось вскрывать. В этом сейфе были найдены документы нескольких десятков людей упомянутых выше категорий. Эти документы спрятал какой-то враг. Среди них находилась также папка с надписью: «Шарлотта Кегель, урожденная Фогт».

Теперь вопрос о допуске к учебе решился моментально. Но лишь ныне, когда я писал эти воспоминания, я подумал о том, что я ведь так и не узнал, поймали ли тогда негодяев, которые пытались помешать допуску антифашистов к учебе в нашем Берлинском университете.

НА ПУБЛИЦИСТИЧЕСКОМ И ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКОМ ФРОНТЕ

Освободившись от многих личных забот, вновь обретя свою семью, я с головой погрузился в работу на фронте публицистики, участвуя в революционном преобразовании общественных отношений. Это был боевой пост, на который меня поставила теперь партия. Моя работа постоянно развертывалась в двух направлениях. С одной стороны, я всеми силами добивался повышения политического и публицистического качества материалов наших средств массовой информации и создания прочной технической и экономической базы доверенного мне издательства, его более четкого профилирования и совершенствования организации всего дела в соответствии с предъявлявшимися к нам особыми требованиями. С другой стороны, после того как в течение двенадцати лет «тысячелетнего фашистского рейха» мне пришлось жить в маске, с заткнутым ртом и с петлей на шее, я хотел активно участвовать в развернувшемся противоборстве по вопросу «кто кого», использовать все свои возможности публициста в борьбе за изменение соотношения сил в пользу социализма. Особенно волновали меня национальные проблемы, которые после разгрома нацистской империи надолго выдвинулись на передний план.

В течение многих лет и десятилетий после 1945 года я написал сотни статей, предназначенных не только для «Берлинер цайтунг», а вообще для наших социалистических газет и журналов. Помимо того, я публиковал и длинные репортажи с продолжениями. Были написаны сотни комментариев для радио и великое множество материалов для политических телевизионных передач. Брошюра и книга являлись исключением. О своем участии в работе над «белой книгой» я еще расскажу. Позднее к этому добавилось еще кое-что.

Стояла ли под моими работами полная подпись, или они были лишь обозначены инициалами «кг», «Кг», «Г.К.» или псевдонимами «Петерс», «Г.Р.Хардке» и т.д., я всегда стремился освещать проблемы с партийных позиций, остро и по-боевому излагать и отстаивать принципиальную линию партии своим языком, с помощью собственных аргументов.

В своей длившейся несколько десятилетий деятельности на фронте публицистики я всегда придавал большое значение фактору времени. Ведь нередко быстрая и толковая реакция на какие-то вопросы – это уже половина политического успеха. А если в случае неожиданного возникновения проблем отдавать публицистический фронт на откуп классовому противнику на несколько часов или даже на целые дни, то нередко бывает очень трудно отвоевать потом утраченные позиции.

Скажу с чувством глубокого удовлетворения, что участие в борьбе за победу нашего великого дела социализма стало моим кровным делом. От этого я не могу и не хочу отказываться и теперь, когда мне уже за семьдесят. Тогда, в первые годы после 1945 года, я также понял, что социалистический публицист, обладающий способностью и желанием внести свой вклад в победу нашего великого дела, никогда ничего не добьется без прочного собственного мнения, без инициативности и чувства личной ответственности.

В течение минувших лет и десятилетий я нередко подвергался брани и клевете со стороны наших врагов, но они никогда не хвалили меня. В этой связи я с удовольствием вспоминаю мудрые слова Бебеля. Часто, когда появлялась моя статья, написанная с особым политическим задором и удачной аргументацией, я получал письма с угрозами и ругательствами, с использованием нацистского жаргона. К сожалению, я сразу же рвал и выбрасывал эти анонимные письма; сегодня они пригодились бы как вещественные доказательства.

Становление социалистического издательства

Около четырех с половиной лет труда было отдано мной созданию и выпуску «Берлинер цайтунг», ряда других важных газет и журналов, основанию и укреплению издательств «Берлинер-ферлаг» и «Альгемайнер дойчер-ферлаг». «Берлинер цайтунг», «Нойе берлинер иллюстрирте», наша первая молодежная газета «Старт», журнал «Фрау фон хойте», вечерняя газета «Бэ-Цет ам абенд» – эти и другие издания носили или все еще носят следы моего почерка.

Мы мечтали о создании крупного социалистического издательства. Его главной целью должно было стать доходчивое и убедительное, с использованием самых различных средств, разъяснение всем классам и слоям нашего народа во всех частях Германии политики партии рабочего класса.

Мы исходили тогда из того, что нам удастся предотвратить раскол Германии. Но для этого требовалось, чтобы возникавшие у нас прогрессивные газеты и журналы могли успешно вести также и в рамках единого германского государства борьбу за подлинно демократическое развитие, за социализм, против возрождения империализма и милитаризма.

До окончательного раскола страны силами империализма нам удалось сперва добиться в этой области некоторых успехов. Например, «Берлинер цайтунг», выпускавшаяся поначалу, естественно, для всего Берлина, имела в относящихся ныне к Западному Берлину районах города до 150 тысяч абонентов. А журнал «Нойе берлинер иллюстрирте» регулярно и в сравнительно больших количествах распространялся не только в Западном Берлине, но и в Западной Германии.

Имея в виду эту цель, мы видели свою задачу также в том, чтобы, издавая наши некоторые важнейшие массовые газеты, продолжать старые газетные традиции Германии. Разумеется, к выбору и использованию этих традиций мы всегда подходили критически. Иногда мы использовали привычную для людей старую форму, наполняя ее демократическо-антифашистским и социалистическим содержанием. Мы превращали ее, таким образом, в действенный инструмент столь необходимого тогда политического и идейного переворота в умах людей. При этом мы, конечно, отбрасывали всякую мишуру монополистического капитала, ибо, скажем, доходные плантации объявлений капиталистических монополий со временем неизбежно превращают любую газету, проявляющую готовность к установлению такой зависимости, в инструмент интересов крупного капитала. Такое нам для социалистической прессы не годилось.

Мы стремились распространять свое влияние и на те слои населения, которые находились тогда вне влияния официальных органов печати коммунистической партии или СЕПТ. В конце концов, газета, предназначенная прежде всего для сознательного, боевого политического авангарда рабочего класса, отличается по содержанию от газеты для тех, кто хотя и поддерживает социализм и участвует вместе с нами в его строительстве, но не является хорошо подготовленным марксистом-ленинцем.

Типография из металлолома

Нашим самым уязвимым в техническом отношении местом был поначалу наборный цех. Переезд на Егерштрассе из здания главного пожарного управления значительно улучшил условия размещения редакции и издательства. Но пока у нас существовал всего лишь один небольшой наборный цех, обслуживавший к тому же сразу несколько газет, об облегчении изнурительного труда немногих имевших право подписи руководящих редакторов нечего было и думать.

Когда мы вступили во владение пригодными еще для эксплуатации помещениями переданного нам здания на Егерштрассе, возвратившийся из эмиграции товарищ Каллам, который руководил техническим и торговым отделами издательства, предложил приспособить сгоревшее, но поддававшееся восстановлению крыло здания для типографских нужд издательства. Этот план был быстро осуществлен, и кроме цехов машинного и ручного набора у нас появились цех химиграфии, другие цеха, связанные с процессом производства газеты. К этому добавился небольшой брошюровочный цех. Перекрытия здания пришлось, конечно, усилить.

В тогдашних столь сложных и чрезвычайно изнурительных условиях мы особенно ценили эту небольшую, но высокопроизводительную техническую базу издательства. Она создавала возможность для почти нормальной организации труда в редакциях. Но самое главное – теперь мы могли быстрее реагировать на политические события и значительно повысить актуальность наших газет.

Поскольку производство нового полиграфического оборудования тогда еще не было восстановлено, наборные машины и другую технику приходилось буквально добывать из развалин, разбирать их, очищать от ржавчины, ремонтировать и затем устанавливать на место. Самых высоких похвал и восхищения заслуживают наши техники, механики, наборщики и печатники, которые превращали ужасно выглядевший старый хлам в бойко стучавшие машины, исправно служившие нам еще много лет. Восстанавливать спасенные из развалин машины в фабричных условиях мы смогли лишь значительно позднее.

Созданием в сравнительно короткий по тогдашним условиям срок довольно высокопроизводительной типографии мы во многом были обязаны и бывшему берлинскому генеральному представителю крупнейшего в Германии завода типографских машин. Опытный специалист, он как-то пришел к нам, чтобы получить какой-нибудь специальный заказ и с помощью этого добиться продления разрешения на пребывание в Берлине и получение продовольственных карточек. Он хорошо знал техническое оснащение почти всех более или менее крупных берлинских типографий и мог сказать, когда они приобрели или ремонтировали свои машины.

Мы приняли его на работу в качестве «кладоискателя». Его задача состояла в изучении представлявших, по его мнению, интерес руин бывших типографий, экспроприированных союзниками у военных преступников. Он должен был выяснять состояние и возможность восстановления и использования лежавших под грудой развалин машин. Затем мы покупали этот нужный нам металлолом, из которого возникали машины и другое оборудование.

Так, издательству «Берлинер ферлаг» удалось наряду с прочим приобрести земельный участок, на котором ранее находилась оборудованная по последнему слову техники типография, превратившаяся в огромную груду полностью выгоревших развалин и металлолома. Мы разобрали руины, очищая от обломков и щебня этаж за этажом, вплоть до подвала, демонтировали и очистили от ржавчины машины и другое оборудование, а затем восстановили их отчасти своими силами, отчасти отправив в ремонт. Потом мы этаж за этажом восстановили здание типографии. Из груды развалин вновь возникла типография. Ее украшением являлись три 32-полосные ротационные машины глубокой печати с медными пластинами.

Рождение журнала «Нойе берлинер иллюстрирте»

Мы хотели как можно скорее оживить старую берлинскую газетную традицию, начав издание журнала «Нойе берлинер иллюстрирте». Тем самым мы также думали упредить власти империалистических оккупационных держав, вынашивавших против нас коварные планы. Для руководства редакцией мы нашли двух способных, опытных в политическом и деловом отношении товарищей – Лили Бехер, которая согласилась взять на себя обязанности главного редактора, и Германа Леопольда, который также выразил согласие с выдвижением его кандидатуры на пост секретаря первичной партийной организации СЕПГ, за что мы были ему чрезвычайно благодарны. Его очень любили в издательстве, и он был избран.

Для издания журнала «Нойе берлинер иллюстрирте» мы основали новое издательство «Альгемайнер дойчер-ферлаг», коммерческой, технической и, насколько это было возможно, организационно-редакционной основой которого являлось издательство «Берлинер-ферлаг». Поскольку тогда во всем Берлине не имелось ни одной целой ротационной машины глубокой печати с медными пластинами, нам, чтобы не терять времени, пришлось выпускать «Нойе берлинер иллюстрирте» с помощью плоской печати, то есть на медленно работавшей машине. Чрезвычайно высокий с самого первого номера спрос на журнал говорил о том, что с этой техникой мы далеко не уйдем: мы не были в состоянии выполнить многочисленные заказы, поступавшие как с территории нынешней ГДР, так и из западных оккупационных зон. Тогда мы могли удовлетворить лишь одну пятую, максимум – одну четверть всего спроса.

Когда типография с тремя ротационными машинами глубокой печати была почти готова, нам сообщили, что совершенно необходимые специальные растры для сложного процесса фотохимического переноса готовых полос с иллюстрациями на медные печатные цилиндры не будут своевременно поставлены. В Германии раньше имелся всего лишь один изготовитель таких специальных растров, и, насколько помню, один растр стоил около 10 тысяч марок. Но это предприятие находилось в Мюнхене. Мы своевременно заказали растры, оплатили и получили их. Благодаря продаже наших газет и журналов в Западной Германии у нас было там достаточно средств. Но оккупационные власти США отказали нам в разрешении вывезти эти растры в Берлин, в советскую оккупационную зону.

И вот растры, без которых мы не могли ввести в строй типографию, нам пришлось переправлять в Берлин «партизанским» путем, при помощи контрабандистов. Конечно, никакой официальный орган не давал нам на это разрешения. Если бы дело провалилось, то нас, руководителей издательства, привлекли бы к ответственности. Но все получилось. И «Нойе берлинер иллюстрирте» вышел в установленный срок нужным тиражом, и он был для нас достаточным в течение нескольких лет. Журнал был отпечатан на ротационной машине.

Как мы раздобыли ротационную машину

Еще сложнее оказалось обеспечение необходимой печатной базы для газеты «Берлинер цайтунг». Наш «кладоискатель» сделал новое открытие. Во вспомогательном сооружении когда-то принадлежавшего концерну Гугенберга и затем конфискованного нацистами издательства «Шерль» в начале второй мировой войны на случай, если выйдет из строя оборудование главной типографии, установили 64-полосную быстродействующую ротационную машину. В течение нескольких лет она была законсервирована. И лишь когда в результате бомбежек оказался разрушенным газетный квартал Берлина, машину пустили в ход. Но вскоре и вспомогательная постройка сгорела от зажигательных бомб.

Тщательный осмотр машины нашим «кладоискателем» показал, что она почти не пострадала. Например, даже сохранилась смазка в подшипниках и масленках. Немного пострадали некоторые не представлявшие особой важности верхние части машины, но их без труда можно было отремонтировать. Правда, полностью вышло из строя электрооборудование. Находившиеся в машине бумажные рулоны были обуглены, но всего лишь на глубину не более сантиметра. Под обгоревшим слоем находилась белая, неповрежденная бумага. Формат газеты, для которой была построена машина, примерно соответствовал формату «Берлинер цайтунг». Но во всем этом деле имелась своя загвоздка. 64-полосная ротационная машина находилась в американском секторе Западного Берлина. И, судя по всему, у нас не было никаких оснований рассчитывать на то, что американский опекун бывшего концерна Гугенберга будет готов продать эту весьма привлекательную «груду лома» именно нам.

Поэтому мы оказались вынуждены предпринять обходный маневр. Машина, которую по ее внешнему виду неспециалист не мог отличить от обычного металлолома, была куплена у американцев для разборки на части западноберлинской фирмой, занимавшейся торговлей металлоломом. А затем мы всю машину целиком купили у этой фирмы, которая хорошо заработала на такой сделке. Причем мы позаботились о том, чтобы разборку и перевозку осуществляли рабочие нашего издательства. Они аккуратно разобрали 64-полосную газетную ротационную машину, детали которой помечались и грузились на автомашины. Иногда это происходило под наблюдением американской военной полиции. Грузовики заезжали во двор фирмы по торговле металлоломом, выезжали оттуда через другие ворота и затем обходными путями добирались до издательства в демократическом секторе Берлина.

На осуществление такой сделки мы также не могли просить разрешения у вышестоящих инстанций. Все делалось на собственный страх и риск.

Разборка и доставка машины по частям продолжалась два или три месяца. Наконец все было на месте. Машину полностью отремонтировали на фабрике в Лейпциге или в Плауэне. Затем ее установили в восстановленном и расширенном помещении бывшей выгоревшей дотла типографии. В течение многих лет это была одна из самых высокопроизводительных газетных ротационных машин в нашей части Берлина. На ней больше десяти лет печаталась «Берлинер цайтунг». И когда затем нам удалось найти на территории нынешней ГДР 32-полосную машину для такого же формата и приобрести ее, необходимая производственная мощность для печатания «Берлинер цайтунг» была наконец обеспечена надолго.

Первый праздник в типографии

Пуск нашей смонтированной из металлолома типографии мы отпраздновали в кругу нескольких сот особенно отличившихся сотрудников. Мне пришлось впервые в жизни выступить с речью перед столь многочисленной аудиторией. Я, конечно, очень волновался. После речи я вручил особо отличившимся работникам денежные премии.

За несколько месяцев до этого события товарищ Леопольд сообщил мне, что в партийном комитете и в руководстве профсоюзной организации обсуждается вопрос об увольнении одного из сотрудников. Многие, сказал он, считают недопустимыми его политические взгляды и поведение, и особенно его клеветнические заявления в адрес руководящих товарищей. Но может быть, этот сотрудник не совсем потерян для нас? Его нельзя упрекнуть в том, что он плохой специалист, – он электротехник и работает хорошо. Может быть, он чем-то обозлен и потерял на какое-то время равновесие. Хорошо бы нам вместе, сказал Леопольд, откровенно поговорить с этим человеком.

Готовясь к разговору, я просмотрел личное дело этого сотрудника, выяснил, что он говорил. Его утверждения были действительно грубыми и дерзкими. Его совсем выбили из колеи безработица и война, и он уже потерял всякую надежду стать человеком, а ответственность за положение, в котором оказался, почему-то возлагал на СЕПГ.

Разговор с ним длился несколько часов. Мы с Леопольдом прямо сказали ему все, что думали. Нам совсем непонятно, заявили мы ему, как умный человек и неплохой специалист, способности которого мы ценим, может нести такой вздор. Мы перечислили все его утверждения и аргументы, исходившие, несомненно, от американской радиостанции РИАС, доказали их несостоятельность. Это, казалось, произвело на него должное впечатление, но он не хотел сдаваться. В заключение я сказал ему, что целью нашей товарищеской беседы является привлечь его на нашу сторону, и попросил его хорошенько подумать обо всем.

Вскоре после этого я узнал от товарища Каллама о неудачной попытке отремонтировать или изготовить заново электрооборудование для нашей 64-полосной ротационной машины у бывшего ее изготовителя – фирмы «АЕГ» в Западном Берлине. Владельцы этой фирмы отказались выполнить эту работу под надуманным предлогом, что ввиду отсутствия хороших специалистов такое распределительное устройство у них сейчас нельзя ни изготовить, ни отремонтировать. И вот на производственном совещании в типографии, где обсуждались возникшие трудности с ремонтом, этот самый сотрудник вызвался предпринять попытку восстановить распределительное устройство собственными силами.

И он сделал это. Поэтому я с особой радостью вручил ему на торжественном собрании в типографии крупную денежную премию и объявил благодарность от руководства издательства и парторганизации. Несколько лет спустя товарищ Леопольд рассказал мне, что этот сотрудник уже стал членом нашей партии и он, Леопольд, дал ему рекомендацию.

Борьба с хищениями

Некоторые негативные последствия второй мировой войны, отразившиеся на сознании людей, мы чувствовали в ходе создания и становления издательства «Берлинер ферлаг».

В 1945–1946 годах я поначалу не придавал особою значения рапортам о различных хищениях. Компетентные товарищи, с которыми я советовался о возможных мерах борьбы с этим явлением, с полным основанием советовали мне усилить в издательстве идеологическую работу. Это, вне всяких сомнений, было необходимо.

Но однажды мне доложили об исчезновении рулона бумаги, который весил 900 килограммов. В это же время во многих мясных лавках и булочных в ближайшей округе, да и подальше вдруг появилась оберточная бумага, которая была очень похожа на нашу газетную бумагу. Лавочники заявляли, что они купили нарезанную на листы удобного формата бумагу у «незнакомых» людей.

Потом из издательства исчезло несколько пишущих машинок. Прямо на глазах таяли запасы угольных брикетов. Со стоявшего у издательства автомобиля были сняты все четыре колеса. Во время доставки из типографии в экспедицию журнала «Нойе берлинер иллюстрирте», который тогда довольно часто продавался из-под прилавка, исчезало удивительно много экземпляров. Мы не досчитывались примерно 15 тысяч экземпляров каждого нового номера журнала.

К этому следует добавить деятельность организованных воровских банд, которые укрывались в превращенных в руины городских кварталах. В конце 1945 года такая банда как-то ранним утром угнала легковую машину издательства, стоявшую у нашего главного здания на улице Егерштрассе. Угон машины бандиты осуществили под прикрытием выстрелов из пистолетов по вестибюлю издательства. Похищенная автомашина исчезла в направлении Бранденбургских ворот.

Об этом вооруженном нападении и угоне я узнал, когда находился у советского коллеги, работавшего неподалеку от издательства. Советские товарищи выделили в мое распоряжение вооруженного автоматом старшину. Но бандиты вместе с украденной автомашиной были уже недосягаемы, – они укрылись в западных секторах города за Бранденбургскими воротами.

Не проходило дня, чтобы из издательства не пропадали какие-то вещи, и это нельзя уже было отнести на счет воровских банд.

«Организация» вещей, этот свойственный тогда многим людям пережиток военного времени, превратилась в подлинную угрозу издательству и его дальнейшему расширению. Исчезали даже комплекты незаменимых тогда латунных матриц для наборных машин. А через несколько дней нам их предлагал купить по ценам черного рынка западноберлинский торговец металлоломом. Постепенно я все более убеждался в том, что навести порядок путем одной лишь политико-разъяснительной работы нам явно не удастся.

Тогда мы организовали самую решительную борьбу против хищений. О наших мерах знали лишь три человека из руководства издательством. Прошло полтора месяца, и мы точно знали, кто занимался воровством. Мы выяснили, кто воровал от случая к случаю – к сожалению, таких людей было немало – и кто занимался этим делом более-менее профессионально – таких к счастью, были лишь единицы.

Затем мы ввели систематический контроль на выходе из издательства, организовав выборочную проверку таким образом, что нам каждый раз удавалось поймать с поличным нескольких из известных нам злодеев. Прежде всего мы обезвредили начальника транспортного отдела и одного из его помощников, которые путем еженедельных хищений и продажи из-под полы около 15 тысяч экземпляров журнала «Нойе берлинер иллюстрирте» «организовали» себе побочный доход в размере примерно 6 тысяч марок ежемесячно.

Все это длилось несколько недель, а затем воровство почти полностью прекратилось. Почва для проводившейся одновременно политико-разъяснительной работы была теперь более плодотворной, и эта работа помогла закрепить наш успех.

Лишь в двух или трех чрезвычайно серьезных случаях нам пришлось обращаться к полиции и суду. В остальном мы наводили порядок своими силами, путем нелицеприятных, но товарищеских бесед. Ведь за редкими исключениями мы имели дело с неплохими, в сущности, трудолюбивыми и опытными людьми, которым война, а иногда и нужда на какое-то время затуманили голову.

Визит г-на Ройтера

Поначалу мы намеревались издавать все наши печатные органы в одном издательстве – издательстве «Берлинер ферлаг». Но вскоре после основания и укрепления этого издательства выяснилось, что его постоянная тесная зависимость от магистрата Большого Берлина – дело не слишком приятное.

Так, например, обербургомистр Берлина в силу своего положения являлся для «Берлинер цайтунг» контролирующей инстанцией. Пока в политическом и идеологическом плане у редакции и руководства магистратом не было расхождений, то есть пока в магистрате Большого Берлина тон задавали прогрессивные, демократические силы, все шло хорошо. Но когда по мере усиления «холодной войны» империалистических западных держав и их западногерманских ставленников против Советского Союза, стран народной демократии и тогдашней советской оккупационной зоны стал углубляться раскол Германии и Берлина, некий г-н Ройтер вдруг попытался воспользоваться вышеупомянутым правом контроля за газетой «Берлинер цайтунг». В июне 1947 года его избрало обербургомистром правое социал-демократическое большинство городского собрания депутатов. Хотя ввиду протеста советского представителя в межсоюзнической военной комендатуре он не был утвержден в этой должности, он все же повсюду выступал в качестве обербургомистра. И явно стремился превратить газету магистрата в орган антисоветизма и раскола Германии.

Конечно, у г-на Ройтера, который позднее называл Западный Берлин «самой дешевой атомной бомбой» против Советского Союза, не хватило сил изменить «Берлинер цайтунг» в соответствии со своими представлениями. Но тем не менее я тогда не смог отказаться выполнить его пожелание и показать ему важнейшие цеха и строившиеся объекты издательства.

Я привел его к одной из приобретенных нами груд развалин, превращавшейся постепенно в строительную площадку. На ней трудилось 50–60 человек. Они не только разбирали руины, но сразу же использовали кирпич и другие собранные материалы для укрепления фундамента и уцелевших местами стен. Уже вырисовывались контуры будущего здания типографии.

А кто же дал вам разрешение на строительство, спросил меня г-н Ройтер. Согласовали ли вы свой проект с профессором Шароном? Я заверил его, что был у профессора Шарона, который в магистрате Берлина руководил планированием восстановления города, – ведь без его согласия нельзя было приступить к более-менее крупному строительству. Я изложил Шарону наши планы, заключающиеся в том, чтобы восстановить прежде всего два разрушенных здания типографии и в течение одного-двух лет пустить типографию в ход. Когда же я попросил профессора о поддержке со стороны магистрата и о том, чтобы наши строители смогли ознакомиться с планом восстановления города в интересах гармонического включения нашего проекта в общую концепцию, Шарон разбушевался. Он заявил мне, что нам никогда не разрешат восстановить в центре города промышленные сооружения. «Неужели вы ничего не понимаете! – воскликнул он с возмущением. – Шанс, который предоставился нам, градостроителям, в результате разрушения значительной части Берлина во второй мировой войне, возникает для таких столиц, как Берлин, быть может, один раз в тысячу лет. Вспомните «Большой лондонский пожар» в 1666 году, когда были разрушены многие кварталы этого города. А что сделали англичане? Было бы преступно не использовать великий исторический шанс, который мы получили в результате столь значительного разрушения Берлина!» Затем он стал излагать мне некоторые свои представления о новом Берлине с великолепными магистралями с севера на юг и с запада на восток. В таком Берлине, действительно, не нашлось бы места для промышленного предприятия.

На мой вопрос, где в таком Берлине будет находиться квартал печатников, профессор сказал, что этого он не знает. А когда я, продолжая настаивать, спросил, когда же будет готов такой общий план застройки Берлина и когда мы сможем начать строительство производственных объектов, например типографий, он с обезоруживающей простотой заявил, что для этого может потребоваться еще десять, а может быть, и двадцать лет. План таких масштабов, составление которого не только позволяет, но и прямо диктует разрушенный Берлин, – это великое дело, это шанс, который выпадает один раз в тысячу лет. Поэтому торговаться о каких-то десятилетиях было бы жалким и мелочным делом.

Тогда я попытался разъяснить своему собеседнику, что в Берлине живут сотни тысяч трудящихся, которые все еще не могут получить соответствующее их квалификации рабочее место. Я напомнил ему о том, что сотни тысяч людей все еще не имеют над головой прочной крыши, что в конце концов Берлин и его архитекторы могут существовать лишь благодаря продуктивному труду его жителей и что, следовательно, в восстановлении необходимо обеспечить известный приоритет материальному производству. Ведь можно же совместить различные интересы и найти разумный компромисс, который максимально учитывал бы как «тысячелетний шанс», так и жесткие требования сложной нынешней обстановки. Я, например, вполне могу себе представить, что мы сегодня в состоянии восстановить с минимальными издержками частично разрушенные типографии с таким расчетом, что в зависимости от хода реализации «тысячелетнего шанса» мы через два или четыре десятилетия снесем эти типографии.

С подобным компромиссным решением, сказал я Ройтеру, профессор Шарон, к сожалению, не согласился. Но поскольку, с другой стороны, мне поручено создать производственную базу издательства «Берлинер-ферлаг», чтобы удовлетворять потребности населения в газетах и журналах, мне, к сожалению, пришлось избрать иной путь. Офицеры СВАГ относятся к нынешним потребностям населения Берлина и к проблемам ускоренного восстановления города с полным пониманием.

Г-н Ройтер с кисло-сладкой миной сделал несколько похвальных замечаний по поводу наших строительных успехов. В заключение его визита состоялось совещание, в котором депутатов городского собрания представлял товарищ Карл Марон, а издательство – я и товарищи Леопольд и Каллам. Было совершенно очевидно, что г-н Ройтер и другие правые социал-демократы усматривали в изменениях, происшедших в политическом составе городского собрания депутатов, возможность оказания политического, а также и личного влияния на газету «Берлинер цайтунг».

В этом мы, разумеется, заинтересованы не были. На крайний случай мы могли прибегнуть к помощи СВАГ, но мы стали искать другое решение проблемы освобождения нас от слишком тесной зависимости от магистрата и связанных тогда с этим политических неожиданностей.

Прекращение зависимости от магистрата

В середине 1947 года в Управлении информации СВАГ мне сообщили, что на повестку дня ближайшего заседания Межсоюзнической военной комендатуры будет вынесен вопрос, касающийся «Берлинер цайтунг». Дело в том, что несколько месяцев тому назад, еще до избрания обер-бургомистром г-на Ройтера, англичане, американцы и французы внесли предложение обязать магистрат Большого Берлина четырехсторонним приказом прекратить в кратчайший срок все организационные, политические и финансовые связи с издательством «Берлинер цайтунг». Во внесенном предложении содержалось требование, чтобы обер-бургомистр в течение трех месяцев доложил Межсоюзнической военной комендатуре об исполнении этого приказа. Западным державам явно не подходило, чтобы у магистрата был прогрессивный печатный орган. До сих пор советскому представителю в Межсоюзнической военной комендатуре удавалось не допускать включения данного вопроса в повестку дня, но теперь это уже невозможно. Завтра упомянутое предложение будет обсуждаться. Отдел информации СВАГ, сказали мне, хотел бы знать мое мнение на сей счет.

Я ответил, что, по моему мнению, не может быть ничего лучшего, как если Межсоюзническая военная комендатура примет, по возможности единогласно и без обсуждения, решение в духе внесенного представителями западных держав предложения. Имеются ли тут какие-нибудь трудности, спросил я. Советский товарищ ответил отрицательно. Руководить заседанием Межсоюзнической военной комендатуры на этот раз в порядке очередности будет представитель СВАГ, сказал он. И поскольку речь идет о совместном предложении западных держав, то, если представитель Советского Союза заявит о своем согласии с ним, вопрос может быть решен в течение нескольких минут. На всякий случай я условился с советским товарищем о том, что позвоню ему вечером, если в ходе обсуждения указанного вопроса в ЦК СЕПТ будут высказаны иные соображения.

Но каких-либо других соображений не возникло. И на следующий день этот вопрос повестки дня был решен без затруднений и без дискуссий, на что инициаторы его постановки явно не рассчитывали. Не знаю уж, что произошло затем у представителей империалистических западных держав за кулисами.

Соответствующий приказ от имени Межсоюзнической военной комендатуры был передан магистрату Большого Берлина председательствовавшим тогда советским представителем.

Поскольку я знал, что г-н Ройтер обязан доложить в трехмесячный срок о выполнении приказа Межсоюзнической военной комендатуры, нам удалось без особого труда договориться о весьма выгодных для нас условиях отделения от магистрата. Тем самым было устранено политическое и организационное препятствие, мешавшее дальнейшему укреплению и определению четкого профиля газеты «Берлинер цайтунг», издательства «Берлинер-ферлаг» и всей его тогдашней и будущей продукции, а также других подразделений издательства.

Новые задачи

В конце 1948 – начале 1949 года в основном завершился тогдашний этап становления газеты «Берлинер цайтунг» и связанных с ней других газет и журналов, издательств и типографий. Оправившийся после тяжелой операции на легком товарищ Гернштадт стал к тому времени главным редактором газеты «Нойес Дойчланд».

Наши редакции и отделы издательства и типографии возглавлялись опытными в деловом и политическом отношениях коммунистами, которые могли работать самостоятельно. Я видел, что все будет хорошо и без меня. Теперь мне удавалось уделять все больше времени публицистической работе. Я начал также заниматься вопросами прогнозирования развития нашей печати и издательского дела в целом и, в частности, определением дальнейшего профиля и расширением программы издательства «Берлинер-ферлаг».

Если бы все зависело от меня, то после нелегких первых лет становления этого отлаженного теперь издательского, типографского и газетного комплекса я с удовольствием поработал бы в нем еще какое-то время. Но если все же мне пришлось бы оставить работу в издательстве, то я хотел бы заняться вопросами внешней торговли. Меня особенно привлекала ее связь с внешней политикой и экономикой. К тому же, как мне представлялось, я разбирался в практических вопросах внешней торговли и внешнеторговой политики. С другой стороны, – и это тоже мне было ясно – общественное развитие предъявляло к публицистике все более высокие требования.

Краткий ретроспективный обзор общей политической обстановки

В результате второй мировой войны и решающего участия Советского Союза в военном разгроме фашистского германского империализма коренным образом изменилось соотношение сил не только в Европе, но и во всем мире. Возрастание политического авторитета Советского Союза, огромное усиление его мощи и стимулирующее влияние его великих побед на антиколониальные и антиимпериалистические освободительные движения во всем мире до основания потрясли господство мирового империализма.

Участие империалистических западных держав в войне против фашистского германского империализма объяснялось прежде всего тем, что его кровавый кинжал они почувствовали уже у самого своего горла. Но союз с СССР, на который они пошли, чтобы выжить, и который был заключен под сильным давлением народов, постоянно перечеркивал планы их господствующих классов.

Правящие круги империалистических западных держав явно рассчитывали, что после разгрома гитлеровской Германии они смогут, используя, с учетом изменившихся условий, несколько иные методы, вновь взяться за проведение провалившейся уже «русской политики», включающей и «санитарный кордон», и изоляцию Советского Союза. Однако им пришлось принять к сведению, что изменить результаты основополагающей победы над гитлеровским фашизмом они уже не могут. Ликвидацию «санитарного кордона» и возникновение «кордона дружбы» сплотившихся вокруг Советского Союза освобожденных народов, вступивших на путь социализма, отменить уже было нельзя.

Убедившись, что они не могут повернуть вспять колесо истории, империалистические западные державы направили свои усилия прежде всего на то, чтобы превратить в «оплот против коммунизма» хотя бы свои оккупационные зоны в Германии. В союзе с германской монополистической буржуазией и правыми лидерами СДПГ они не пожалели сил и средств, чтобы расколоть Германию и Берлин и не допустить какого-либо прогрессивного общественного развития в сфере своего господства. В конечном итоге это привело к созданию сепаратного империалистического государства – ФРГ и к расколу Берлина.

Единственно возможным ответом явилось последовавшее вслед за этим основание первого немецкого рабоче-крестьянского государства – Германской Демократической Республики. Сильная централизованная государственная власть в лице ГДР была необходима и для того, чтобы продолжить последовательное осуществление революционных преобразований, содействуя тем самым укреплению международных позиций социализма и обеспечению мира.

История тех лет с ее политическими, экономическими и идеологическими битвами на национальном и международном уровнях, в которых дело шло в конечном счете о вопросе «кто кого», является в значительной мере также политической историей нашей очень молодой тогда антифашистско-демократической и социалистической печати, а также других средств массовой информации. Не в последнюю очередь это и история издательства «Берлинер ферлаг» и относящихся к нему органов печати. Здесь есть и мой личный вклад.

Недолгая работа в бюро президента

В конце сентября – начале октября 1949 года партийное руководство предупредило меня, что скоро и, возможно, весьма неожиданно я получу новое назначение. И я должен подумать о том, кто мог бы продолжить мою работу, если мне поручат другое дело.

Через несколько дней мне позвонил по телефону товарищ Вильгельм Пик. Попросив меня по возможности не занимать ближайшие дни какой-нибудь срочной работой, он предложил мне приехать для беседы в Центральный Комитет.

Товарищ Вильгельм Пик, с которым после 1945 года мне довелось встречаться уже не раз, сказал мне несколько добрых слов о «Берлинер цайтунг» и о моей публицистической деятельности. Затем он сразу же перешел к делу. Имеется в виду, сказал он, предложить его, Вильгельма Пика, на пост первого президента первого немецкого рабоче-крестьянского государства – Германской Демократической Республики. Если его изберут – в чем причин сомневаться у него нет, – то по случаю вступления на этот пост ему придется выступить с речью. Руководство партии просит меня подготовить проект указанной речи, а он затем займется ею. Окончательный вариант будет представлен на утверждение в ЦК СЕПГ. Товарищ Вильгельм Пик высказал свои соображения о некоторых важных положениях этой речи и спросил меня, смогу ли я подготовить проект за три дня. Я ответил утвердительно.

Работа была выполнена в установленный срок. На другой день Вильгельм Пик сказал мне, что он одобряет проект, но хотел бы, чтобы в некоторых вопросах чувствовался, так сказать, его личный почерк.

Несколько позднее я получил указание срочно передать свои функции в издательстве «Берлинер-ферлаг» предложенному мной же преемнику, Герману Леопольду, и быть готовым к выполнению нового задания.

Конечно, мне было нелегко так сразу расстаться с явно удавшимся делом. Ведь этому делу я отдал более четырех лет жизни, и то были нелегкие годы.

Я надеялся, что мне доведется участвовать в становлении нашей внешней торговли. Но вместо этого я неожиданно оказался в бюро президента. Для меня, разумеется, являлось большой честью работать рядом с ним. Однако через восемь или десять дней – я не успел еще получить даже общее представление о своих новых задачах – меня направили на другую работу.

Первые трудные шаги министерства иностранных дел

Совершенно неожиданно мне было дано не терпевшее отлагательства поручение принять участие в создании министерства иностранных дел только что образованной Германской Демократической Республики. Первым министром иностранных дел был назначен Георг Дертингер. Статс-секретарем стал Антон Аккерман, который тогда являлся кандидатом в члены Политбюро ЦК СЕПГ. Грете Кукхоф было поручено возглавить главный отдел внешнеторговой политики, а мне – главный политический отдел. Тогда каждый из этих главных отделов состоял из одного человека. Вскоре руководство министерства получило существенное политическое подкрепление в лице Петера Флорина.

Создание крайне необходимого среднего звена и технического аппарата только начиналось. Когда меня назначили заведующим главным политическим отделом только что созданного министерства, у нас даже не было еще помещения. Чуть позднее нам предоставили несколько аудиторий бывшего ветеринарно-медицинского факультета, а также некоторые пристройки к нему. Центральная часть основного здания, где находился сооруженный в форме амфитеатра большой лекционный зал, использовалась тогда для заседаний Народной палаты.

Одновременно с назначением в МИД я получил указание принять участие в приеме первых иностранных дипломатов. Они намеревались заявить об официальном признании ГДР со стороны их государств и просить о своей аккредитации в качестве чрезвычайных и полномочных послов в столице ГДР Берлине. Поскольку, как уже говорилось, в то время у нас еще не имелось подходящих служебных помещений, мы были благодарны Национальному совету Национального фронта за то, что он предоставил нам заимообразно пару довольно представительных по тем временам комнат в приемной здания бывшего министерства пропаганды Геббельса на нынешней площади им. Тельмана. Здесь мы принимали первых иностранных дипломатов. Хорошо помню, как новоиспеченный министр иностранных дел ГДР вместе с только что назначенным статс-секретарем, а также с Гретой Кукхоф и со мной приветствовали у нас первым посла Советского Союза, государства, решившего признать существование суверенной Германской Демократической Республики.

Пока в министерстве не было заведующего протокольным отделом, которому одновременно надлежало представлять и бюро президента, первых прибывавших послов из стран народной демократии торжественно встречали в аэропорту или на вокзале статс-секретарь или один из заведующих главными отделами министерства, которые сопровождали их при представлении президенту республики.

Шаг за шагом создавалось министерство иностранных дел ГДР со всеми своими службами. Нам пришлось начинать буквально с нуля: у нас совсем не было людей с опытом внешнеполитической работы. Своих первых послов мы направили в Советский Союз и другие дружественные государства. Совершенно необходимый для министерства иностранных дел и весьма сложный административно-технический аппарат удалось поставить на ноги лишь постепенно.

Конечно, в то время и я получал заявления от некоторых бывших сотрудников министерства иностранных дел фашистской Германии с просьбой принять их к нам на работу. Подобные предложения мы отклоняли по соображениям принципиального характера.

Промежуточные остановки в «Нойес Дойчланд» и в «Ди виртшафт»

Перспектива длительной работы в тогдашнем министерстве иностранных дел меня, однако, не удовлетворяла. Я привык к более самостоятельной деятельности в рамках заданного политического направления. И был весьма рад решению назначить меня заместителем главного редактора газеты «Нойес Дойчланд». На этом посту я трудился примерно полтора года. Затем по собственному желанию оставил редакцию центрального органа. Мои попытки хотя бы теперь заняться вопросами внешней торговли снова потерпели неудачу. Меня направили заместителем главного редактора еженедельника «Ди виртшафт».

Еще до начала работы на этом новом посту я вместе с Герхардом Эйслером, Альбертом Шрайнером и Зигбертом Каном написал работу «Белая книга об американо-английской интервенционистской политике в Западной Германии и о возрождении германского империализма». Книга имела тогда большой успех. Она была издана несколькими очень большими тиражами, а также переведена на русский, французский и английский языки.

Примерно через три месяца работы на посту заместителя главного редактора еженедельника «Ди виртшафт» меня назначили его главным редактором и одновременно – директором издательства. Там трудился ряд товарищей, вместе с которыми нам вскоре удалось создать хороший рабочий коллектив. Он быстро справился с задачей экономического укрепления издательства и выпускавшихся им газет и журналов, обеспечения четкого политического руководства и контроля за выпуском еженедельников и других печатных органов, общее число которых составляло около пятидесяти.

Кроме того, в мои обязанности входило руководство постоянно расширявшимся книжным издательством. Перед ним стояла нелегкая задача: по возможности полнее удовлетворять бурно возраставшую потребность в социалистической экономической литературе. Поскольку собственные квалифицированные авторы – специалисты по экономическим проблемам социализма появлялись у нас лишь постепенно, нам, естественно, поначалу пришлось издавать прежде всего переводные работы известных советских и других зарубежных авторов. При этом случалось, что, пока мы подбирали, переводили, рецензировали и печатали ту или иную книгу, она уже утрачивала свою актуальность, ибо тем временем возникали новые пути решения проблем в неизведанной еще области бурного социалистического строительства.

Поскольку на тогдашнем этапе развития на книги нередко устанавливались слишком высокие тиражи, на складах накапливалось значительное количество не находившей спроса литературы. И лишь когда мы добились издания книг поначалу небольшим тиражом (причем если спрос удовлетворялся не полностью, то выпускались дополнительные тиражи), складские запасы литературы перестали превышать установленные нормы. В результате нам удалось значительно улучшить экономические показатели книгоиздания.

Работа в слаженном коллективе издательства «Ди виртшафт» доставляла мне большое удовольствие. Но был один момент, который в конце концов стал меня беспокоить. Когда я во второй или в третий раз узнал, что в последний момент вычеркнут из списка членов направлявшихся в Москву делегаций, я не на шутку встревожился. Я решительно возразил против моего исключения из списка и неубедительного объяснения этого. Я потребовал, чтобы мне объяснили, кто и почему вычеркнул мою фамилию. И вот в компетентном учреждении мне заявили, что от советских товарищей нельзя требовать, чтобы они приняли в Москве в составе делегации из ГДР человека, который когда-то работал в посольстве фашистской Германии. Боюсь, что, услышав это, я сказал какую-то грубость. Во всяком случае, я решительно потребовал, чтобы моя фамилия в списке делегации была восстановлена.

На следующий день мне сообщили, что против моей поездки в Москву на конференцию представителей социалистических издательств нет никаких возражений.

Так я впервые после войны вновь побывал в Москве. На несколько дней мы выезжали из Москвы в Ленинград – в город, который гитлеровская Германия намеревалась стереть с лица земли, а ленинградцев – задушить голодом.

Еще во время своей деятельности в «Нойес Дойчланд» я поступил на трехгодичное заочное отделение Высшей партийной школы при ЦК СЕПГ. Этой учебе я многим обязан. Хотя у меня был немалый практический опыт, приобретенный в политической борьбе, и довелось многое повидать, мне до тех пор так и не удавалось заняться систематическим изучением марксизма-ленинизма. ВПШ я закончил с очень хорошими результатами.

Неожиданное назначение

Кажется, в 1954 году мне позвонил товарищ Ширдеван, который попросил меня немедленно явиться в ЦК СЕПГ. Он сообщил мне, что Политбюро решило создать комиссию по агитации, которую возглавил товарищ Альберт Норден. Моя кандидатура намечена на пост освобожденного члена этой комиссии по вопросам экономики. Ему, Ширдевану, поручено руководством партии спросить меня, готов ли я взять на себя такую обязанность и стать политическим сотрудником Центрального Комитета. Я ответил согласием. При этом я подумал и о внешней торговле, которая также будет входить в круг моих обязанностей. Постоянные освобожденные члены комиссии по агитации были приравнены к заведующим отделами Центрального Комитета.

Несколько позднее я был приглашен на беседу будущих членов комиссии с Вальтером Ульбрихтом. Он изложил нам соображения партийного руководства о задачах и формах работы комиссии и о руководстве отдельными участками ее деятельности. Когда речь зашла об экономических вопросах, он, к моему удивлению, назвал ответственным за них Эмиля Дузиска, которого я хорошо знал по совместной работе в редакции «Нойес Дойчланд». Я высоко ценил его, и, по моему мнению, он вполне подходил для этой работы. Но что же должен был делать я в этой комиссии?

Мое недоумение было быстро рассеяно Вальтером Ульбрихтом, который затем объявил: «Внешнеполитическими вопросами и проблемами будет заниматься товарищ Герхард Кегель». Хотя до этого я ничего не знал о таком решении, я воспринял его хладнокровно (когда позднее была создана комиссия при Политбюро по вопросам внешней политики, первым председателем которой был Генрих Рау, я также стал ее членом). Таким образом, я снова вернулся в область внешней политики, куда, собственно, совсем не хотел возвращаться. Я, конечно, тогда и не подозревал, что мне теперь все время придется заниматься вопросами внешней политики.

В начале своей новой деятельности я обратился к Вальтеру Ульбрихту с просьбой об откровенном разговоре с ним. В конце этой беседы он сказал мне, что я всегда должен иметь собственное мнение и упорно отстаивать его, даже зная, что оно расходится с его взглядами. Но окончательное решение, конечно, остается за партийным руководством, которое за него и отвечает. Несомненно, я не всегда был для него удобным сотрудником. Случалось, что мы и спорили. Но тем не менее между нами сложились отношения подлинно дружественного сотрудничества, которые длились почти два десятка лет. Я всегда с удовольствием вспоминаю об этом сотрудничестве с Вальтером Ульбрихтом, которого высоко ценил как мудрого и опытного руководителя немецкого рабочего класса, как крупного, видевшего далеко вперед государственного деятеля Германской Демократической Республики.

Я не оставил внешнеполитическую деятельность и позднее, когда за несколько месяцев до смерти Вальтера Ульбрихта выбыл из числа политических сотрудников Центрального Комитета СЕПГ. Руководство партии предоставило мне возможность в течение нескольких лет представлять социалистическое немецкое государство за рубежом, назначив послом и руководителем постоянного представительства ГДР при отделении Организации Объединенных Наций в Женеве. Потом инфаркт, к счастью легкий, напомнил мне о возрасте – мне было уже почти семьдесят лет. Пришлось отойти от активной работы и заняться публицистической деятельностью и созданием этих мемуаров. Позади – многие беспокойные десятилетия напряженного труда.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Дожив до восьмого десятка лет, могу с чистой совестью сказать: более полувека тому назад я твердо решил посвятить свою жизнь самому благородному на свете делу – борьбе за социализм и коммунизм. И я активно участвовал в этой борьбе как в худые, так и в добрые времена. Когда было нужно не жалеть сил во имя победы партии рабочего класса над мрачными силами прошлого, я не жалел своих сил. Иногда это было нелегко. Но я никогда не раскаивался в решении, которое принял полвека тому назад и которое с тех пор определяло мою жизнь. Я всегда был верен этому решению.

Примечания

1

"Фрайес Дойчланд» («Свободная Германия») – издававшаяся после 1943 года на территории Советского Союза газета Национального антифашистского комитета «Свободная Германия». – Прим. перев.

2

"Стальной шлем» – военизированный союз бывших фронтовиков, созданный в Германии в ноябре 1918 года. После установления фашистской диктатуры слился с гитлеровскими штурмовыми отрядами. – Прим. перев.

3

11 октября 1931 года в Харцбурге собралась конференция представителей крайне правых организаций. Они потребовали передачи власти «национальным силам», иными словами – гитлеровцам и их единомышленникам, полагавшим, что следует уже вплотную приступить к подготовке реванша. Харцбург знаменовал собой консолидацию всех, кто был заинтересован в установлении режима ничем не ограниченной диктатуры.

4

Мицкевич Адам. Пан Тадеуш. М., 1954, с. 34. Перевод с польского Музы Павловой.

5

Документы и материалы кануна второй мировой войны. 1937–1939. М., 1981, т. 2. Январь – август 1939 г., с. 289–290.

6

История внешней политики СССР, 1917–1980. В 2-х т. М., 1980, т. 1. 1917–1945 гг., с. 404.

7

Мельников Д.Е. Заговор 20 июля 1944 года в Германии. Причины и следствия. М., 1965, с. 175.

8

Позднее Г.Кегель был награжден и орденом Дружбы народов. – Ред.

9

Мадер Ю. Империализм: шпионаж в Европе вчера и сегодня. М., 1984, с. 152.

10

Правда, 1961, 22 июня.

11

Правда, 1941, 14 июня.

12

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. В 3-х т. М., 1984, т. 1, с. 293, 294.

13

Во время фашистского господства в Германии и оккупированных ею областях лицам еврейской национальности предписывалось носить на одежде нашивки с шестиконечной звездой. – Прим. перев.

14

Правда, 1941, 13 декабря.

15

История внешней политики СССР, 1917–1980. В 2-х т. М., 1980, т. 1, 1917–1945 гг., с. 450.

16

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. В 3-х т. М., 1985, т. 3, с. 144–147.

Content

Герхард Кегель
В БУРЯХ НАШЕГО ВЕКА
Записки разведчика-антифашиста

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

К советским читателям

Предисловие

ПУТЬ ВО ВТОРУЮ МИРОВУЮ ВОЙНУ

Последние предвоенные часы

Неувязки при переносе срока нападения

Начало второй мировой войны перенесено на неделю

МАЛЬЧИК ИЗ «МАНЬЧЖУРСКОГО ХАРБИНА»

Военные и первые послевоенные годы в Катовице

В «лагере беженцев» Ламсдорф

«Безнадежный» ученик Кегель

«Чудо» Бреслау

МОЙ ПУТЬ В ПОЛИТИКУ. РЕШЕНИЕ НА ВСЮ ЖИЗНЬ

Содействие Дрезденского банка моему политическому образованию

Студент и журналист

Активное накопление политических знаний и опыта

Экзаменационные проблемы

Решение на всю жизнь

«КРАСНЫЙ СТАЖЕР» В БОЛЬКЕНХАЙНЕ

Болькенхайн и его участковый суд

Первые попытки конспирации

ПОДГОТОВКА К ПОДПОЛЬНОЙ БОРЬБЕ

Редактор буржуазной печати

Массовый террор и пропаганда войны

Утрата связи с партией

ВАРШАВА. СОТРУДНИК В ФАШИСТСКОМ ПОСОЛЬСТВЕ

Переселение в Варшаву

Восстановление прерванной связи

Удивительное предложение

КАКОЙ Я ВИДЕЛ ТОГДА ПОЛЬШУ

20 лет нулевого роста

Национальные меньшинства

Нищие деревни и феодальная роскошь

Промышленность и рабочий класс

Безработица и богатые витрины

Режим Пилсудского

Кто такой был Пилсудский?

«Группа полковников»

Другая Польша

Роль и влияние церкви

Политическое значение свидетельства о крещении

Вера в чудеса и религиозная истерия

«…А ЗАВТРА МЫ ЗАВОЮЕМ ВЕСЬ МИР» – ПУТЬ К КАТАСТРОФЕ

Антинародная роль режима Пилсудского

Заправилы фашистской Германии в польской столице

Боевой пост на важном политическом участке

Мюнхенский сговор – прелюдия ко второй мировой войне

Подкрепление в подпольной антифашистской борьбе

Смена жилья. Наша конспиративная деятельность

Война приближается

О проблемах «Вольного города Данцига» и «польского коридора»

Война или второй Мюнхен?

Визит в Варшаву гитлеровского министра иностранных дел

«Блеск» Риббентропа и его конец

Английская «гарантия» безопасности Польши

Двуличная империалистическая политика

Странные переговоры западных держав

Пакт о ненападении между Берлином и Москвой

Главная цель германских империалистов – мировое господство

Полные драматизма дни перед катастрофой

Начало страшной второй мировой войны

МОСКОВСКАЯ УВЕРТЮРА

Эксперт торговой делегации

Сюрприз на Белорусском вокзале

«Подпольщик» в стране друзей

Связь восстановлена

Знаток российских проблем

«СТРАННАЯ ВОЙНА», ВОЙНА МЕЖДУ ФИНЛЯНДИЕЙ И СОВЕТСКИМ СОЮЗОМ И ЗАКЛЮЧЕНИЕ МИРНОГО ДОГОВОРА

«Странная война»

Советско-финляндская война

Заключение соглашения 11 февраля 1940 года

ПЕРЕВОД В МОСКВУ

Проблемы переселения

Встречи

Доктор Шиллер

Планы реакции сорваны

Конец «странной войны»

ПОСОЛЬСТВО ФАШИСТСКОЙ ГЕРМАНИИ В МОСКВЕ

Доходные махинации

Весьма важная персона – «канцлер»

Бункер для секретных бумаг

Посол граф фон дер Шуленбург

Генерал Кёстринг

Будни дремучего антикоммунизма

ОБМАННЫЙ МАНЕВР ГИТЛЕРА

Переговоры Молотова в Берлине

Сталин видел грозившую опасность

Планы Гитлера, приведшие к краху «третьего рейха»

ПЕРЕД НАПАДЕНИЕМ

Откровения господина Шелленберга

Наконец-то собственная квартира

Массовое бегство с объемистым «курьерским багажом»

1 Мая 1941 года в Москве

Гнетущая атмосфера

Заявление ТАСС

Костер во дворе посольства

ТРАГЕДИЯ НАЧАЛАСЬ

Последние часы в Кремле перед фашистским нападением

Последние часы перед нападением в посольстве фашистской Германии в Москве

Последние часы в советском посольстве в Берлине перед началом войны

Как я узнал о нападении на Советский Союз

Как это могло произойти?

ОБМЕН ДИПЛОМАТАМИ. ПРЕПЯТСТВИЯ

Взаимность на гитлеровский манер

Старый дневник

Встреча

Продолжение дневника

КОРИЧНЕВАЯ ЧУМА В БЕРЛИНЕ

Страшные квартирные списки министерства иностранных дел

Гнусная склока из-за имущества граждан еврейского происхождения

В Рансдорфе на Шпрее

Восстановление старой связи

Предупреждение католического священника

Д-р Кизингер – мой новый начальник

Серьезная беседа с Альтой

ЛЬВОВ, КИЕВ И «ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ НЕ ПОДДАВАВШИХСЯ РАНЕЕ РЕШЕНИЮ ПРОБЛЕМ»

В столице «генерал-губернаторства»

Львов под нацистским кнутом

Киев. Гитлер объявляет об «окончательной победе»

В оккупированном Киеве. Мои первые впечатления

Рассказ Коха о кровавой расправе в Киеве

«Окончательное решение»

ТРЕВОЖНАЯ ЗИМА 1941–1942 ГОДОВ

Знакомства за обеденным столом

Беседы в «Мужском клубе»

Разоблачающие лозунги

Черчилль восхищен Красной Армией

ОБАГРЕННЫЙ КРОВЬЮ РЕШАЮЩИЙ 1942 ГОД

Трудный путь к стратегическому превосходству

О международной обстановке

Гость из Бухареста

Снова внешняя торговля

Арест Ильзы Штёбе

Телефонная западня

Неотступная слежка

Провокация

Беседа в бомбоубежище

Приговор

Несколько замечаний о конспиративной работе

СЛУЖБА В ВЕРМАХТЕ

Рота связи во Франкфурте-на-Одере

Рота переводчиков в Берлине

Под бомбовым ковром

Беседа с Хильгером

В «КАЗАЦКОМ» БАТАЛЬОНЕ У «АТЛАНТИЧЕСКОГО ВАЛА»

У Бискайского залива

Перемещение на побережье Ла-Манша

Антифашист из Вены

За единство всех противников Гитлера

Перед высадкой союзников

Открытие второго фронта

Планы Советского Верховного Главнокомандования

Покушение 20 июля

МОЯ «БИТВА» В НОРМАНДИИ

Отправка на фронт

Не совсем планомерный отход

Обратно в Берлин

ФРОНТ НА ВИСЛЕ

Недолгий отпуск

Приказ отправиться на Восточный фронт

Сложности с переходом на другую сторону баррикады

ТРУДНЫЙ ОБРАТНЫЙ ПУТЬ В МОСКВУ И В БЕРЛИН

Сдача в плен на дорожном перекрестке

Гитлеровская армия без нацистов?

В лагере военнопленных в Лодзи

Через Киев в Москву

Снова в советской столице

Следующая цель – Берлин

НАЧАЛО НОВОЙ ЖИЗНИ

Несколько слов об обстановке

«Гитлеры приходят и уходят…»

Редакция, размещавшаяся в пожарной части

Кадровые заботы

Путь указала Компартия Германии

Неожиданный визит

Шарлотта нашлась

Решение «неразрешимых» кадровых проблем

Основание газеты «Бэ-Цэт ам абенд»

Точный и внезапный политический выстрел

Судьба матери

Приглашение в комендатуру

Пресс-конференция с военными преступниками

Начало учебы с препятствиями

НА ПУБЛИЦИСТИЧЕСКОМ И ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКОМ ФРОНТЕ

Становление социалистического издательства

Типография из металлолома

Рождение журнала «Нойе берлинер иллюстрирте»

Как мы раздобыли ротационную машину

Первый праздник в типографии

Борьба с хищениями

Визит г-на Ройтера

Прекращение зависимости от магистрата

Новые задачи

Краткий ретроспективный обзор общей политической обстановки

Недолгая работа в бюро президента

Первые трудные шаги министерства иностранных дел

Промежуточные остановки в «Нойес Дойчланд» и в «Ди виртшафт»

Неожиданное назначение

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Примечания