Серегин Михаил

Танец гюрзы

Михаил Серегин Танец гюрзы

Пролог Смерть нежна

Огромная темная фигура вынырнула из переулка и двинулась к двухэтажному зданию, залитому неоновым светом многочисленных вывесок и снопом разноцветных лучей, вырывающихся из проемов арочных окон.

Самой огромной была неоновая надпись «Хамелеон», увенчанная светящимся красным контуром фигурки какого-то зверька, представлявшего собой нечто среднее между крысой и змеей.

Вероятно, по мысли дизайнеров, именно так должно выглядеть животное, по имени которого и был назван ночной клуб.

Впрочем, человек в черном не направился к входу в клуб, возле которого прямо на ступеньках сидела обнявшаяся парочка и довольно откровенно выказывала свою приязнь друг другу. Быть может, не направился потому, что из дверей клуба вышел свирепый охранник и прогнал парня с девушкой. Но возможно, и по иной причине.

Человек обошел клуб и приблизился к решетке, за которой находилась VIP-автостоянка, совсем недавно оборудованная хозяевами клуба. Она была заперта, но темная фигура одним движением перемахнула более чем двухметровую ограду и двинулась дальше.

А навстречу нарушителю уже бежал рослый охранник. Он подлетел к человеку в черном и с размаху ударил его в грудь:

– Куда ты прешься, дятел?!

С таким же успехом он мог ударить в гранитную скалу.

Словно разжатая мощная пружина, вперед выбросилась сильная рука, и стальные пальцы, сжав шею незадачливого стража автостоянки, сломали ее с легкостью, с которой ребенок ломает хрупкую игрушку.

Тот захлебнулся кровью, и тотчас же убийца отшвырнул его к задней стене клуба, погруженной во мрак, словно охранник был плюшевой игрушкой, а не рослым и массивным мужчиной.

На внутренний двор выходили несколько окон второго этажа, но только одно из них светилось слабым зеленоватым светом.

К тому же оно было приоткрыто.

Именно оно привлекло внимание человека, который только что убил здоровенного амбала, словно придушил котенка. Он поднял голову, и свет упал на его лицо.

На нем были черные солнцезащитные очки.

Хотя ни о каком солнце не шло и речи – был час ночи, – а двор клуба, в отличие от его парадного входа, освещался только одним полукиловаттным фонарем.

Человек вынул из-под куртки моток тонкого троса с металлическим наконечником замысловатой формы на конце, отдаленно напоминающим рыболовный крючок, и, коротко размахнувшись, бросил его в стену.

Судя по тонкому свисту и невероятной скорости, с которой наконечник мелькнул в воздухе, бросок был исполнен прекрасно тренированной рукой, причем с такой силой, что наконечник вошел в кирпичную стену, как в масло.

Человек с силой потянул за трос, проверяя, прочно ли зафиксирован наконечник, а потом легко и бесшумно, как кошка, поднялся по стене и заглянул в окно.

Его глазам предстала следующая картина.

Комната была одной из двух в типовом гостиничном номере люкс, и хотя в ночном клубе «Хамелеон» гостиничные, естественно, услуги не предоставлялись, человек, находящийся в данный момент в этих апартаментах, очевидно, не относился к числу простых смертных.

Цепкие глаза за черными очками выхватили участок комнаты, где и находился этот «не просто смертный».

...Мужчина крепкого телосложения, уже лысеющий и седеющий, но с бугристой мощной спиной, стоял перед столиком, на котором лежала обнаженная девушка. Если учитывать, что и на мужчине ничего не было, то несложно было предположить, чем они собирались заняться.

В тот момент, когда человек в черном бесшумно проскользнул в окно и стал за занавес, девушка громко простонала, почти вскрикнула и судорожно сцепила руки на шее склонившегося над ней мужчины.

Человек в черном вынул серебристый пистолет с глушителем, его пальцы быстро пробежали по обойме. Он делал все четко, выверенными движениями, даже не глядя при этом на пистолет. Его движения были какими-то слишком автоматическими и отрывистыми, как у заведенной куклы.

Возможно, он был под воздействием какого-то сильного наркотика.

Тем временем парочка на столе уже подбиралась к пику наслаждения.

Движения мужчины набрали еще большую амплитуду, став еще порывистей и резче, будоражащие стоны девушки сползли до стенающих всхлипов, раз за разом выхлестываясь до какого-то беспомощного щенячьего визга. Пистолет в руке черного человека медленно поднялся на уровень лысеющего затылка мужчины, и, когда пара на столе дошла до апогея и из груди потенциальной жертвы вырвался низкий стонущий рев, киллер выстрелил в голову мужчины.

Негромкий хлопок захлебнулся в воплях раскочегарившейся девушки и наплывшей волне чувственной музыки, которая негромко звучала в апартаментах.

Мужчина на мгновение застыл в воздухе, а потом его простреленная голова ткнулась лбом в грудь любовницы, тело обмякло, и перебитыми плетями обвисли руки.

А девушка блаженно закрыла глаза и, широко раскинув тонкие руки, пробормотала:

– Дорогой... это было... великолепно...

Она даже не поняла, что ее любовник уже несколько секунд как мертв. Ведь такое его поведение было естественно в подобной ситуации.
Черный человек перчаткой смахнул след своей ноги с подоконника и исчез во тьме за окном.

Глава 1 Почему гроб не стоит ставить «на попа»

– Та-а-ак, – мрачно протянул Свиридов, глядя на скорчившуюся в углу дивана огромную фигуру Афанасия Фокина. – Блестяще. И за какие же это такие заслуги твой дядя отправляет тебя на другое место работы?

– Да я тут ни при чем, – сказал тот. – Во всем виноват мерзкий дьячок Повсикакий. Эта патлатая тварь напоролась, как последняя свинья... нет, такой свиньи не найти, чтобы она вела себя, как этот блядский выкормыш Повсикакий...

– Ну, дальше.

– А что дальше? Дальше мне нужно было служить литургию, а я еле это самое... на ногах держусь. И ни одной службы наизусть не помню. Я Повсикакию говорю: ты мне дай текст этого бреда, который я там перед прихожанами произносить должен. Он говорит: «Понял, батюшка отец Велимир. Щас посмотрю в ризницкой и представлю...» Гнида!!!

Отец Велимир феерически выругался и грохнул массивным кулаком по журнальному столику так, что он, жалобно хрястнув, развалился. Причем одна из ножек угодила в катающуюся на занавесках обезьянку по прозвищу Наполеон. Обезьянка заверещала и убежала в соседнюю комнату.

– Дьячок Повсикакий, конечно, мерзавец, но зачем же мебель ломать, Афоня? – неодобрительно проговорил Владимир. – И обезьяну чуть на тот свет не отправил. Зачем обижать животное? Все-таки твой предок, если, конечно, верить Дарвину.

Фокин даже не взглянул в сторону двери, куда с воем выбежал ошарашенный Наполеон (такое прозвище мартышка получила за свое пристрастие к ношению старинной треуголки, в точности соответствующей той, которая была у великого французского императора).

– Предок? – проворчал он. – А... ну да... это когда в академии нас учили по Артуру Кестлеру, что человек – плод злокачественной мутации орангутанга.

– Ну, так что же дальше? – спросил Свиридов, игнорируя замысловатое рассуждение служителя православной церкви.

– А дальше он подсунул мне какую-то книжку... или че там это... и пальцем ткнул, что надо читать... хотя я, признаться, тогда как-то не очень... буквы в глазах расплывались, да и вообще до амвона на автопилоте дошел.

Владимир мрачно захохотал.

– Значит, начинаю службу... зачитываю несколько фраз... упорно не понимаю, что я там такое читаю... только мне кажется, что по залу прокатывается какой-то апокалиптический гул. Ну, думаю, допился до белой горячки, болван. Поднимаю глаза и вижу, как на меня из тумана выплывают два бабских лица, значится: одно хохочущее... так радостно, словно ее в комнате смеха пять часов продержали... аж багровая вся, в конвульсиях содрогается. А второе злобное. Такая почтенная старая мегера с утиным носиком и скорбно сложенными губками. «Оспи-и-иди! – думаю. – Что же это такое?» Потом оказалось, что я сидел на этом самом амвоне на корточках и читал статью из «Пентхауза» про оральный секс.

Свиридов беззвучно захохотал, закинув голову на спинку кресла. А Фокин, скромно улыбнувшись, подвел итог своей знаменитой литургии:

– Двое певчих поддерживали меня под мышки, чтобы не свалился на прихожан. Потом они же меня и увели. Причем, как оказалось, я вырывался и орал: «Общество „Память“, русский террор, вешай жидов и Россию спасай!» Главный певчий – Кабанов – на меня очень обиделся. Оказывается, его настоящая фамилия никакой не Кабанов, а Коган и что его папу звали Абрам Самуилович. А сам-то он по паспорту пишется не какой-нибудь там Моисей Абрамович, а Антон Анатольевич.

– Н-да-а-а, Афоня, – с трудом переводя дыхание от смеха, выдавил Владимир. – Этот случай даже в твоем обширном эпатажном репертуаре – жемчужина.

Фокин, хитро прищурившись, сказал:

– Да, но выгнали-то меня вовсе не за это...

– Как не за это? Ты что... учудил что-то еще похлеще?

– Ну да, – скромно ответил отец Велимир. – Правда, там не только я один чудил... Именно в тот день, когда произошел скандал на литургии, я должен был отпевать какого-то важного покойника из администрации губернатора. Неизвестно, на какой должности работал этот господин в администрации, потому как по своим габаритам он подходил разве что для элитного вышибалы в продвинутом ночном клубе: здоровенная туша, длиной около двух метров, плечищи из разряда «косая сажень», физиономия – как у раскормленного породистого бульдога. В общем, такого в обычный гроб явно не упакуешь.

Проживал этот кадр из госструктур в центре города, в двух минутах ходьбы от Воздвиженского собора, в котором – как ты, надеюсь, помнишь – я служил, в шестнадцатиэтажном доме, причем на четырнадцатом этаже.

С помощью двух церковных служек я благополучно прибыл на место выноса тела, вывалился из епархиального «двухсотого» «мерса», произведя самое наиблагоприятнейшее впечатление своей атлетической статной фигурой и породистым бородатым лицом.

Я сделал все, как надо, – помахал кадилом и глубоким трагическим басом драматического оперного певца провозгласил: «Мир вам, дети мои!»

Потом поднялся наверх, в квартиру, сделал все положенное по ритуалу, вернулся обратно на улицу и величественно застыл во главе толпы безутешных родственников, дожидаясь выноса клиента.

И вот – когда все провожающие усопшего в последний путь собрались в полном составе, когда роскошные венки с траурными лентами с золотыми надписями уже украшали ступеньки подъезда, когда приглашенные музыканты уже взяли инструменты на изготовку и яростно надули щеки, – вот в этот-то скорбный момент по толпе прошелестела весть, что возникла маленькая техническая заминка.

Как уже упоминалось, покойный был очень представительным, осанистым и грузным мужчиной, а дубовый гроб, в котором он возлежал, был просто колоссален и соответственно неподъемен. Грузовой же лифт, в котором и предполагалось изначально транспортировать гроб, как это часто бывает, оказался безнадежно сломанным.

Конечно, оставался еще и пассажирский лифт, но в него внушительный гроб не уместился бы ни при каких условиях. Даже будучи поставленным «на попа».

Последнее предложение почему-то развеселило оркестр, который сообразно моменту уже успел принять горячительных напитков.

Никто не знал, что делать, родственники нервничали, я с музыкантами выпил за упокой души раба божьего. Хорошие, надо сказать, ребята попались. В конце концов мы сели на находящуюся поблизости детскую карусель и начали поминочное действо. С нами был и один из церковных служек, который был водителем епархиального «мерса».

Тем временем организационный комитет с лихорадочным жаром обсуждал, что делать.

Вынесение гроба по лестнице исключалось: лестничные пролеты многоэтажных домов, даже новейшей постройки, не предназначены для таких широких маневров.

Пришедшая в чью-то не совсем здоровую или, что более вероятно, не совсем трезвую шальную голову идея спустить гроб на веревках из окна тоже не впечатлила оргкомитет и родственников. Во-первых, не представлялось возможным достать канаты такой длины, а во-вторых, наличествовал чисто этический момент: скажем, выходит какая-нибудь старушка на балкон развешивать белье, а мимо нее во всем инфернальном великолепии торжественно проплывает здоровенный гроб.

Тут, не дай бог, и вторые похороны могут состояться.

Вот мы с моим новым другом кларнетистом Никашкой и предложили новый метод решения проблемы: взять усопшего под белы ручки, вынуть из гробика и проехать с ним в пассажирском лифте.

А уж пустой гроб в два счета стащат по лестнице. И уже на последнем пролете уложат покойника обратно в гроб и чин чинарем вынесут из подъезда.

Предложение было принято.

Но вот найти достойную кандидатуру на роль почетного труподержателя оказалось не так легко. Я предложил возложить эту завидную миссию на главного наследника, который больше всего выгадал от смерти работника городской администрации, но, увидев его узенькие плечики, цыплячью грудку и постную рыбью физиономию, немедленно отказался от этой цели.

Дело в том, что покойника нужно было постоянно удерживать от падения, а это было под силу только очень сильному физически человеку. И я, Володька, не выдержал и произнес: «Стучите, и отворят вам... ищите, и найдете. Поелику воспрошахом... в общем, так, дорогие россияне: я проеду с усопшим, мир его праху, в лифте, а вы приплюсуете к моему гонорару скромную мзду».

И меркантильно назвал сумму.

Несложно предположить, что измучившиеся родственники с радостью, хотя не без изумления, согласились на это предложение.

Кларнетист Никашка, который из всех музыкантов был самым пьяным, присоединился ко мне.

Друзья-музыканты и церковный служка, помогая нам загрузиться в лифт, наперебой выдавали остроты касательно того, как будет весело, если кто из жильцов нижних этажей остановит лифт для подсадки.

«Вот, можно сказать, и поставили „на попа“, – сказал дирижер оркестра, кривясь от с трудом сдерживаемого гомерического смеха.

Лифт тронулся и почти немедленно застрял между десятым и девятым этажами, потому что, рассказывая Никашке утреннюю историю про чтение «Пентхауза» на литургии, мне пришлось несколько раз подпрыгнуть.

Мы с Никашкой просидели в застрявшем лифте около часа. Мне к тому же пришлось постоянно удерживать труп от падения и травить анекдоты про попов и покойников, но Никашке почему-то смешно не было. Он даже не хотел пить джин из плоской бутылочки, которую – ты знаешь – я всегда ношу при себе.

Впрочем, в компании с покойником не было скучно – время от времени он выскальзывал из рук и падал на Никашку. Несчастный музыкант сдавленно стонал от ужаса и неотступно трезвел.

Когда нас вызволили, несчастный кларнетист находился в состоянии, близком к столбняку. Он неотрывно смотрел в одну точку и бормотал что-то про маму и про то, как она была права, когда советовала ему поступать не на духовое отделение консерватории, а по классу фортепиано.

А теперь представь себе, Володька, – с жаром продолжал Фокин, машинально бросая кусочками апельсинной кожуры в обиженно гримасничающего Наполеона, – какие лица были у родственников и толпы любопытных зевак, собравшихся на переполох, когда после более чем получасового – и напрасного! – ожидания в подъезде бедные гробоносцы вышли на улицу с пустым гробом! Паника была еще та!

Чтобы найти, где именно находится лифт с парочкой Фокин – Никашка и их ценным грузом, а потом выловить спеца, способного быстро починить лифт, потребовалось немало времени.

Увидев лицо Никашки, все поняли, что дело плохо. Возможно, от постоянных падений на него покойного у несчастного кларнетиста поехала крыша.

Его тут же отправили в больницу, а его место в оркестре занял я. Ты же знаешь, Володька, как я недурно играл на флейте, а уж на кларнете сыграть – пара пустяков!

Отказать мне не могли, хотя и пытались.

Зрелище было еще то. В составе похоронной процессии шел совершенно пьяный оркестр и, едва-едва удерживая хохот, гнусаво дудел в свои инструменты, а впереди вышагивал я, размахивая кадилом и выдувая из кларнета звуки, которые знатокам Ветхого завета наверняка напомнили бы о трубе Иисуса Навина, в результате игры на котором рухнули стены Иерихона.

Правда, я запаздывал на три такта, но это придавало «Траурному маршу» Шопена просто-таки авангардное звучание.

Безутешные родственники шли на подгибающихся от смеха ногах, судорожно закрывая лица рукавами и платками и давясь от скомканного беззвучного хохота, а горе-оркестранты с багровыми все от того же чудом сдерживаемого смеха лицами все-таки выдували траурные звуки, находясь буквально в одном шаге от истерического припадка.

На кладбище во время панихиды я успел провозгласить «вечную память» и упал в яму, вырытую для другого покойника, которому суждено было стать соседом многострадального работника администрации в его последнем приюте.

В яме я совершил несколько судорожных скачкообразных прыжков, на манер того, как это делает хомячок, посаженный в трехлитровую банку, и, осознав наконец весь трагизм своего положения, продолжил траурную службу уже из могилы.

И тут музыкантов одолел необоримый, уже давно подавляемый хохот.

Один за другим музыканты валились на землю и корчились в беззвучных конвульсиях. Вскоре то же самое произошло и с большинством родственников – включая вдову! Вероятно, ее нервы просто не выдержали безумного наплыва эмоций, потому что она села у могилы своего мужа и разразилась совершенно безумным жутким хохотом, словно разрывавшим ей легкие.

– Ты только представь, Володька, – скорбная процессия, два тромбониста, скрипач – единственные из оркестра, кого не одолел хохот, – тихо корчащийся в истерическом припадке дирижер, выдающий странные пассы руками... помирающие от смеха родственники, а из ямы, под звук одиноких тромбонов и гнусавой скрипки, доносится мой бас...

Закончив церемонию, я отхлебнул из бутылочки, свернулся в могиле калачиком и мгновенно уснул.

Как меня поднимали наверх – не помню...

А на следующий день, то есть вчера, меня вызвали в управление епархии к митрополиту Филарету, моему двоюродному дядюшке, и с громом и молнией сообщили, что на меня подали жалобу несколько родственников покойного... Это, наверно, из тех, кто не смеялся... и потребовали немедленно уволить меня как позорящего высокий священнический сан. Дядя сказал, что совсем лишать меня сана не будет, а просто переведет по договоренности в другую епархию, куда-то в Нижегородскую область... с понижением в дьяконы.
Свиридов отчаянно хохотал, не в силах произнести и слова в ответ.

* * *

За все эти выходки теплым мартовским днем Афанасий Фокин с понижением в дьяконы был отправлен на житье-бытье в Нижний Новгород.

Если бы он только знал, в какую дьявольскую свистопляску попадет и как жутко завертит его и близких ему людей судьба, то наверняка отказался бы от этой поездки и предпочел, чтобы его вообще лишили сана.

Глава 2 Опасные глаза

– Ты знаешь, кто звонил буквально несколько минут назад? – спросил Свиридов у своего младшего брата, который тщетно пытался поймать и водворить в клетку кружащегося по всей комнате попугая Брателло. Последний с хриплым клекотом рассекал воздух, оглашая пространство комнаты пронзительными воплями «Ррразведем лоха, брррратва!» и «Отдай герррру, шмаррра!». При этом он грассировал подобно породистому парижанину.

– Кто? – недовольно спросил Илья, очередной раз упустив мерзкую птицу.

– Да отстань ты от него, – сказал Владимир. – Чего он тебе сдался?

– Да эта гнида у меня цепочку свистнула! Опять клювом распотрошит, и чини тогда!

Владимир посмотрел на злобную птицу: в самом деле, на шее попугая – в полном соответствии с его грозным криминальным именем – болталась тонкая золотая цепочка с крестиком, подаренная младшему Свиридову Фокиным в ту пору, когда Афанасий еще служил в Воздвиженском храме.

– Эту сволочь убить мало, – продолжал развивать плодотворную тему Илья. – Мало того, что редкая скотина, так еще и скотина с крыльями.

– Говоришь, убить мало? – лениво проговорил Свиридов, дотягиваясь правой рукой до своего любимого пневматического пистолета. Он только что плотно пообедал и потому благодушествовал. – Что, Илюха, может, подстрелить его... и дело с концом?

В устах любого другого человека, предлагающего подстрелить неистово кружащуюся и просто беспорядочно мечущуюся по комнате птицу, подобные слова прозвучали бы неуместной похвальбой и желанием покрасоваться. Но Илья Свиридов прекрасно знал, как стреляет его брат и как свободно, почти не целясь, он подстреливает опрометчивых домашних тараканов, рискнувших выбежать на обои в поле зрения Владимира (Фокин утверждал, что он их нарочно разводит, чтобы было на ком практиковаться в стрельбе).

Поэтому младший брат протестующе замахал рукой и быстро проговорил:

– Да что ты такое говоришь! Щас он сам утихомирится. Кто там, ты говоришь, звонил?

– Звонил Фокин, – ответил Владимир. – Он приехал в город и теперь горит желанием нас навестить.

– Афанасий вернулся! – с блеснувшей в глазах радостной искоркой воскликнул Илья. – Два месяца ни слухом ни духом, и вдруг на тебе – выкатился свет ясен месяц на простор речной волны.

– Не месяц, а расписные Стеньки Разина челны, – лениво уточнил Володя. – На машине из Нижнего приехал. О-па! Не он ли это, случаем? – прибавил он, потому что в этот момент раздался звонок. – Иди-ка открой, Илюха.

– Открой-ка лучше ты... не видишь, я занят. Эту тварь надо все-таки выловить.

Свиридов не стал спорить, а сунул ноги в мягкие тапочки в виде двух львов, которые Фокин почему-то называл педерастическими, и пошел открывать дверь.

Щелкнул замок, дверь распахнулась, и на пороге появилась огромная статная фигура, облаченная в дорогой черный пиджак, ладно пригнанный по фигуре и сообщавший ей стройность и элегантность.

– Ну, здорово, Афоня! – широко улыбнувшись, сказал Свиридов. – Проходи!

Они обнялись, Фокин басовито рявкнул:

– Рад тебя видеть, дружище!

Фокин приехал не один. С ним была высокая, стройная, темноволосая женщина в сером деловом костюме, с бледным и, как показалось Владимиру, холодным лицом с несколько неправильными чертами. Она шагнула вперед, и Свиридов увидел, что у нее огромные темно-зеленые глаза, мягкий подбородок и яркие чувственные губы, вероятно, особо ценимые Афанасием.

Сам же Афанасий изрядно изменился. Он сбрил бороду, оставив только стильную трехдневную небритость, а волосы, которые должно оставлять любому священнику, зачесал назад и завязал, и теперь до пошлого походил на ортодоксальных итальянских мафиози в голливудских боевиках – этаких серьезных мужчин в черных костюмах, с зачесанными назад гладкими набриолиненными темными волосами, курящих сигары и разговаривающих короткими внушительными фразами.

– Хорошо выглядишь, Афоня, – сказал Владимир. – А что же ты не представляешь меня даме? Насколько я могу судить, мы с ней незнакомы.

Фокин как-то сразу помрачнел. Ослепительная улыбка сошла с его лица – хотя, надо отметить, Свиридов не произнес ничего недозволенного, предосудительного или тем более оскорбительного.

– Это Полина, – коротко сказал он, быстро посмотрев на женщину и переведя взгляд на Владимира. – Поля... это Владимир, мой друг. Мой лучший друг, – прибавил он каким-то особенным, многозначительным тоном, акцентировавшись на слове «лучший».

– Очень приятно, – сказал Свиридов, и в ответ мелодичный голос темноволосой женщины проговорил:

– Мне также, Володя. Афанасий много говорил о вас. Только... только я представляла вас немного иным.

– Каким же?

– Сложно сказать. По рассказам Афанасия вообще сложно составить однозначное впечатление. Таким... таинственным, что ли. Каким-то байроновским героем, перенесенным в современность.

«Ну-ну, лепи, мымра», – саркастически проскрежетало в мозгу, и Свиридов поймал на себе пристальный темный взгляд прищуренных глаз Фокина.

«Да, Афанасий изменился не только внешне, но и внутренне, – отметил Владимир. – Он стал каким-то... скрытным, что ли. Эта нездоровая многозначительность никогда раньше не присутствовала в поведении Фокина...»

– Ну что, Афоня, все еще отправляешь культ или уже перешел на сугубо светские занятия? – спросил Володя, жестом предлагая гостям пройти в комнаты.

– Да какое там... – неопределенно отмахнулся тот. – В храме я... дьяконом. Куда дядька сплавил, там и торчу. А-а-а, Илюха! Здорово!

Этот возглас Фокина был вызван появлением торжествующего Свиридова-младшего в одних трико с болтающимися коленями и с золотой цепочкой на шее – той самой, которую коварно умыкнул попугай. Сама же птица, угрюмо нахохлившись, находилась в руках Ильи.

Обвившись вокруг правой ноги, к младшему Свиридову плотно присосался второй член домашнего зверинца – обезьяна Наполеон.

– А, здорово, Афоня, ежкин перец! – воскликнул Илья и тут же, увидев перед собой молодую женщину, о присутствии которой в своей квартире до сих пор не догадывался, выдавил благожелательную улыбку и, придерживая спадающие под весом Наполеона трико, поспешил ретироваться. Вероятно, для того, чтобы одеться более прилично.

– Располагайтесь, – пригласил Владимир. – Что будете? Кофе, ликеры? Может, по рюмочке за знакомство?

– Да, пожалуй, – ответил Афанасий. – Тебе чего, Поля? Водку будешь?

– Почему бы и нет, – чуть нараспев, растягивая слова, ответила та. – В конце концов, мы же в России, а не в Лос-Анджелесе, из которого недавно вернулся мой брат. Говорит, что если попросишь бутылку водки – немедленно вызовут «Скорую помощь» и госпитализируют. Причем в психиатрическую клинику.

К этой невесть к чему сказанной тираде больше всех прислушивался попугай Брателло. Он сидел на абажуре лампы, с умным видом склонив голову в сторону говорящей и подогнув под себя одну лапку. Потом подпрыгнул и гаркнул едва ли не в самое ухо Полине:

– Отдай герррру, шмаррра!!

Та вздрогнула:

– Что он сказал?

– Он сказал: «Отдай геру, шмара», – снисходительно пояснил Афанасий. – В смысле: отдай героин, нехорошая женщина. У него вообще такой... социально ориентированный репертуар. Недаром у него прозвище Брателло.

– У вас много животных, Володя, – сказала Полина. – Я смотрю, у вас есть еще обезьяна...

– ...и кот, – добавил Фокин. – А раньше были еще вторая обезьяна по прозвищу Папа Зю... ее Наполеон мочил вовсю, и Илюха ее отдал каким-то знакомым... и еще какая-то собака. Она то ли сдохла, то ли сбежала.

Фокин имел в виду одноглазого эрдельтерьера по кличке Кутузов, который в полном соответствии с историческими параллелями не на жизнь, а на смерть враждовал с хвостатым Наполеоном. Впрочем, на редкость проворный и ушлый Наполеон изменил-таки ход истории (как мы помним, исторический Наполеон Кутузову проиграл, правда, с треском разбив его при Аустерлице) и выжил Кутузова из квартиры Ильи почти тем же манером, что и Папу Зю.

– Вы любите животных? – дежурно спросила Полина.

– Не я люблю животных, а мой брат Илья, – ответил Свиридов. – А я животных, наоборот, отстреливаю.

Полина взмахнула длинными ресницами:

– Простите... вы охотник?

Сидящий рядом с ней Фокин засмеялся:

– Угу... охотник. Охотник на тараканов. Я всегда говорил, что он их нарочно разводит, чтобы было по кому стрелять.

– Ладно, – сказал Свиридов, – сейчас принесу с кухни все, что надо. Одну минуту.

Как только он вышел, Полина посмотрела на Афанасия и хмуро произнесла:

– Что-то не похож он на человека, о котором ты мне говорил. По твоим рассказам, он просто супермен какой-то, а тут – обычный мужик. По тараканам стреляет. Гм... детство чистой воды. И зоопарк этот... Хотя, конечно, красивый, ничего не ска...

– Не бурчи, Поля, – перебил ее Фокин. – Я знаю, о чем говорю. Этот, как ты выразилась, впадающий в детство охотник на тараканов – самый совершенный боец, какого я когда-либо знал. А знал я их, как ты сама понимаешь, немало. Впрочем, это легко может подтвердить твой брат. Он ведь точно так же, как и я, был штатной единицей «Капеллы». А там были только лучшие. Элитные офицеры спецназа ГРУ. А ты говоришь – обычный мужик. Какой же он должен быть? С двумя херами, что ли?

Этот грубоватый юмор Фокина вызвал у Полины только легкую улыбку и чуть недоуменное пожимание хрупкими изящными плечами.
Фокину всегда нравились узкие женские плечи...

* * *

Афанасий говорил Полине правду.

И в то же самое время он многого недоговаривал.

Фокин сказал о том, что он и Свиридов в самом деле являлись бывшими офицерами секретнейшего спецотдела ГРУ под звучным наименованием «Капелла». И о том, что ныне Владимир Свиридов пребывал в отставке и пробавлялся случайными заработками.

Он упоминал о том, что Илья, работающий в сфере модельного бизнеса, иногда привлекал к этому своего брата, обладающего идеальной фигурой, хотя Владимир был слишком ленив, чтобы закрепиться на определенном поприще и терпеливо, кропотливо и упорно взбираться по карьерной лестнице, обеспечить себе солидный счет в банке, спокойное и безбедное житье на закате лет и снискать всеобщие почет и уважение.

Но Фокин не сказал, что у его друга было свое поприще, свой род занятий.

Потому как этот самый род занятий Свиридова характеризовался одним выразительным и все более народным словом – «киллер».

Причем киллер высочайшего класса, работающий только по особым заказам.

А отчего бы ему, этому классу, не быть высоким после обучения в высшей школе ГРУ Генштаба и последующей многолетней учебы, стажировки и работы в уже упоминавшемся элитном отделе Главного разведывательного управления под красивым музыкальным названием «Капелла».

«Музыканты», разучивающие «романсы» в этом отделе под руководством опытнейшего «дирижера», матерого волка внешней разведки полковника Платонова, считались самыми совершенными и непревзойденными убийцами на территории всего бывшего Союза. Четырнадцать человек, четырнадцать офицеров ГРУ в звании от лейтенанта до капитана.

Государственные киллеры.

Они выполняли заказы государственных спецслужб до расформирования отдела «Капелла» в 1993 году в связи с реформированием силовых структур России и невозможностью дальнейшего финансирования этой элитной группы офицеров, обходившихся ох как недешево. После этого экс-капелловцы в полном составе направились в Чечню, где выполняли специальные поручения диверсионного плана.

Надо отметить, не без успеха, в отличие от общей картины событий на чеченском фронте.

После ранения Свиридов оставил военную службу, но ненадолго. Обстоятельства сложились так, что он вынужден был продолжать зарабатывать себе на жизнь кровью и смертью других людей.

Смерть не желала отпускать своего верного и безотказного служителя.
Но неверным будет утверждать, что после многих лет Владимир превратился в некое живое подобие терминатора, косящее все на своем пути и несущее ужас и гибель. Очень красноречиво по этому поводу выражался его старый друг Афанасий Фокин, ныне принявший сан и служащий литургии в соборе (он чистосердечно полагал, что это может искупить грехи его бурной и кровавой молодости). Он частенько называл Свиридова не иначе, как Робин Гудом. Правда, без привнесения той мессианско-освободительской наивности, которыми в контексте современности окутана личность легендарного шотландца, героя сотен баллад.

В свою очередь Владимир именовал Фокина братом Туком – монахом-забулдыгой, постоянным спутником Робин Гуда. Надо сказать, что Афанасий, принявший в связи с возведением в сан имя отца Велимира, куда больше смахивал на Тука, чем Свиридов на Робина.

* * *

В тот момент, когда Афанасий произносил свою заключительную фразу – про гипотетическую необычность анатомии Свиридова, в частности его мочеполовой системы (это про «мужика с двумя херами»), – в комнату вошли одновременно Илья в приличных брюках и рубашке и Владимир с подносом, на котором стояли бутылка водки «Кристалл», бутылка джин-тоника, ваза со льдом, пакет яблочного сока и ваза с апельсинами и грушами.

– Сойдет? – спросил он, ставя поднос на столик.

– Сойдет, – ухмыльнулся Фокин. – Наливай, Володька. За встречу.

Пока Владимир наливал, Илья усиленно пялился на Полину. При этом он, как весьма прожженный женолюб – несмотря на свои двадцать три года, – смотрел сквозь приспущенные ресницы, что делало его взгляды почти незаметными.

Та в самом деле была красива, несмотря на то что ее черты нельзя было назвать классическими, но вот глаза... Большие, необычного разреза, чуть раскосые, эти глаза были словно подернуты мутноватой зеленой дымкой – как два омута спокойной и холодной воды, в которых за налетом ряски таится притягательная, жуткая, слепая бездна. И если она открывается, то не отпускает уже никогда.

Опасные глаза.

Женщин с подобной внешностью и глазами, словно подернутыми влажной пеленой, обычно называют довольно пошло – роковыми.

Впрочем, во внешности «роковой» спутницы Фокина не глаза интересовали Илюху. Его взгляд довольно откровенно блуждал по ее высокой груди, обтянутой тонкой блузкой, и длинным ногам в узкой, выше колен, юбке.

«Да, – рассуждал про себя Илья, – этот Фокин всегда умел выбирать настоящих самок».

Поговорив несколько минут о несущественных вещах, вспомнив мелочи, обсуждение которых всегда предшествует важным разговорам, Афанасий предложил тост за дружбу, а потом, почесав за ухом, произнес:

– Вообще, Владимир, мы приехали к тебе не просто так.

– Да я уж понял, – негромко отозвался Свиридов. – Ну, говори, что у тебя там.

– У меня сегодня... машине крыло поцарапали, – неожиданно сказал Фокин и одним коротким движением выплеснул содержимое бокала в свою глотку. Потом закурил сигарету (точнее, сигариллу – маленькую сигару) «Captain Black» и, глубоко, неумело затянувшись и выпустив струйку дыма, перекинул ее из одного угла рта в другой, только потом добавил:

– А мусор с меня штраф взял... сука.

Свиридов прекрасно знал, что Фокин курит только тогда, когда волнуется. Ну, и когда примет огромную дозу спиртного...

Сейчас Афанасий был абсолютно трезв. И потому все эти терзания сигареты могли свидетельствовать только об одном: начиная говорить о каком-то важном для него деле, Фокин чувствовал себя не в своей тарелке.

Владимир быстро посмотрел на спокойную Полину, а потом сказал:

– Знаешь, Афоня, ты мне напоминаешь жену Шурика из «Иван Васильевич меняет профессию». Она там говорила: я должна сообщить тебе ужасную новость. Дескать, у меня сегодня в кафе увели перчатки... и еще я полюбила другого. Так что давай сразу... без всяких этих предисловий и пропедевтик.

– Лучше я скажу, – проговорила Полина. – Дело в том, что еще неделю назад я могла считать себя самой счастливой женщиной на свете. У меня была замечательная семья, достаток в доме, сбалансированная жизнь... наконец, любимый человек, – она выразительно посмотрела на Афанасия, – и вдруг в один прекрасный день все это рухнуло, как по взмаху волшебной палочки...

Она налила себе водки и, не добавив ни джин-тоника, ни льда, выпила одним глотком, смешно поморщилась и тут же продолжила: – Дело в том, что неделю тому назад убили моего отца, Валерия Знаменского, одного из самых известных предпринимателей Нижнего. А убили отца, Володя, на похоронах его компаньона, Ивана Андреевича Кириллова. Они были совладельцами фирмы «Элизеум» и банка «Астрал». Очень мощной финансовой структуры. И вот теперь эта структура фактически обезглавлена. Если не считать того, что сейчас делами управляет мой брат, Роман Знаменский. Вам должно быть знакомо это имя, Володя...

– Извините, Полина... не припомню.

– А имя Шопен вам ничего не говорит? – немного помедлив, выговорила Полина и уставила тяжелый взгляд широко распахнутых глаз в лицо Свиридова.

Владимир вздрогнул: он понял, кого имела в виду Полина Знаменская...

Речь, разумеется, шла не о великом польском композиторе, чей «Траурный марш» совсем недавно так вольно переиначил Фокин, играя на кларнете.

Кодовое имя Шопен и позывные ИФ-18 принадлежали штатной единице спецотдела «Капелла» – одному из четырнадцати прекрасно обученных и практически неуязвимых элитных офицеров спецназа ГРУ.

Перед глазами Владимира, как на экране компьютера, возникло широкое лицо черноволосого некрасивого человека с широко расставленными небольшими глазами, высоким лбом и жесткой складкой узких, плотно сжатых губ. Так вот, значит, как звали тебя по паспорту, Шопен, – Роман Знаменский...

По секретному уставу «Капеллы» ее единицы не должны были знать настоящих имен друг друга. Им давалось определенное кодовое имя, и офицер работал в отделе исключительно под ним.

Все подчиненные полковника Платонова, завзятого меломана и поклонника классической музыки, знали его маленькую слабость – давать офицерам отдела кодовые обозначения, имеющие самое прямое отношение к музыке. Офицеры бывшей контрразведки, составлявшие элитное подразделение «Капелла», носили наименования «Бетховен», «Шопен», «Глинка», «Штраус» и тому подобные.

Они знали друг друга исключительно по этим прозвищам и не подозревали, как кого зовут на самом деле. Так, под именем агента Вагнера скрывалась персона лучшего друга Свиридова Афанасия Фокина.

Да и сама спецгруппа носила явно музыкальное название, а полковник Платонов проходил в соответствующих сферах под именами «Дирижер» или «Скрябин».

Кстати, единственный, кто имел не музыкальное кодовое имя, был лучший офицер отдела – Владимир Свиридов.

Он работал под этаким историческо-астрологическим именем «Стрелец».

Свиридов посмотрел на все еще не отрывающую от него пристального взгляда Полину и неожиданно произнес – совершенно безотносительно к разговору:

– У вас очень опасные глаза, Полина. Вам никто не говорил, что за такие глаза раньше сжигали на кострах?

– Что вы имеете в виду, Владимир? – холодно спросила она.

– Инквизиция точно приняла бы вас за ведьму. Вот что я имею в виду.

Она улыбнулась:

– Разве я такая страшная?

– Вы думаете, ведьмы были страшными, безобразными, всклокоченными старухами? О нет. Преимущественно они являлись красивыми молодыми женщинами. И очень часто – не в меру красивыми. Ну, хорошо. Мы отвлеклись от темы... Значит, ваш брат – бывший агент отдела ГРУ «Капелла»? – медленно спросил он и вопросительно посмотрел на Афанасия.

По своей форме вопрос был адресован Полине, но по сути предназначался Фокину. Он и ответил:

– Да, Роман – наш бывший коллега. До этого работал заместителем финдиректора «Астрал-банка». Теперь к нему перешел значительный пакет акций структур, возглавлявшихся его отцом, Валерием Ивановичем, и буквально вчера совет директоров концерна утвердил его своим главой.

– Я до сих пор не могу понять, как погибли Кириллов и папа, – сказала Полина. – Дело в том, что деятели из прокуратуры, ведущие расследование, только разводят руками: дескать, сделано настолько чисто, что ни к чему не придерешься. Работал профессионал. И еще... – Полина склонилась к столику, взяла апельсин и, качнув его на руке, проговорила: – Рома упорно твердит, что это не простые убийства. Что он чувствует за всем этим руку его старых боссов. Руку разведслужб...

– Но вам известно, что «Капеллу» расформировали много лет назад... в конце девяносто третьего года, вскоре после расстрела Белого дома? – строго спросил Владимир.

Он не любил говорить о «Капелле» и о своем прошлом. И потому, когда его вынуждали затрагивать эти табуированные темы, держался сдержанно и сухо.

Полина почувствовала это. Ответ ее был максимально краток:

– Да, известно.

– Значит, Роман подозревает в причастности к убийству вашего отца и его компаньона нынешние спецслужбы?

– Возможно.

– Выслушай ее, Володя, – быстро проговорил Фокин.

Свиридов посмотрел на Афанасия, потом на Илью.

– Я слушаю... Полина, – тяжело вздохнув, произнес он.
И братья Свиридовы выслушали историю Полины Знаменской, тем более что, если судить по взволнованному лицу Фокина, это касалось его очень близко.

Глава 3 Нижегородский апокалипсис

Валерий Иванович Знаменский, по утверждению его дочери Полины, являлся одним из наиболее влиятельных бизнесменов Нижнего Новгорода и области. В самом деле, фирма с пышным претенциозным названием «Элизеум» являлась крупным холдингом, контролировавшим ряд промышленных и торговых предприятий.

Фирма «Элизеум» представляла собой мощную экономическую структуру, включающую в себя торговый дом, банк, ряд крупных риэлторских контор, весьма значительную разветвленную сеть магазинов, а также достаточно существенное число более мелких из крупных предприятий, так или иначе контролируемых возглавляемым Знаменским и Кирилловым концерном, то есть подотчетных или самим боссам лично, или номинальным главам этих фирм, являвшихся подставными лицами и в конечном итоге марионетками в руках вышеупомянутых воротил нижегородского бизнеса.

Так что их богатство, влияние и политическо-финансовый вес (оба были членами областной Думы и крупными акционерами ряда нефтяных компаний) могли стать предметом зависти и неприязни, что в конечном итоге и сослужило дурную службу Валерию Ивановичу и Ивану Андреевичу.

Кириллов был убит прямо в ночном клубе, где он и его люди любили отдыхать, расслабляясь после утомительных трудов. Клуб был либерального толка – культивировалось стрип-шоу и оказание интимных услуг, а так как клуб «Хамелеон» и принадлежал «Элизеуму», то Иван Андреевич, никогда не стеснявший себя строгой моралью, редко упускал возможность посетить его.

Где, как говорят, устраивал оргии, на которых употреблял кокаин и занимался групповым сексом.

А убили его прямо в объятиях его любимой дамы легкого поведения. Убийца проник в номер и отработал Кириллова выстрелом в затылок.

Выстрел прозвучал в тот самый момент, когда усиленно ублаготворявший девушку прямо на столе совладелец «Элизеума» испытывал оргазм.

И проститутку вовсе не удивило то, что любовник внезапно задрожал, а потом, на секунду застыв в воздухе, рухнул на нее всем телом.

Иногда он вел себя так и раньше.

То, что произошло на самом деле, дошло до нее гораздо позже: после того, как несколько минут он не шевелился и не говорил.

Самый термоядерный оргазм способен лишить мужчину способности передвижения и дара речи максимум на минуту-полторы.

Но он при этом дышит.

После того как на место приехали компетентные органы, эксперты заявили, что проникнуть в номер киллер мог только по абсолютно вертикальной стене совершенно без выступов, без карнизов и уж тем более без банальной лестницы на случай пожара.

Впрочем, окно было открыто, но никаких следов или отпечатков пальцев на нем не оказалось.

Зато прямо под окном нашли убитого охранника автостоянки. Ему сломали шею. Судя по тому, что никаких других повреждений или следов борьбы на его теле не оказалось, сделали вывод, что схватка была мгновенной: охранник сразу оказался в роли жертвы.

Похороны Кириллова, как то водится, состоялись на третий день. На них было очень много народу – несколько сотен. Отпевание происходило в одном из самых величественных храмов города и было очень пышным.

Как вспоминает Полина, некоторые из сидящих на паперти нищих огребли по целому состоянию: коллеги и родственники покойного не скупились.

И тут же, в храме, произошло страшное: компаньон Ивана Кириллова, второй из отцов-основателей и владельцев «Элизеума», Валерий Знаменский упал замертво прямо на ступенях алтаря.

Все присутствующие онемели: шок был опустошающим и жутким. На фоне последних событий все восприняли это как нечто мистическое.

Ближайшие родственники и личный врач Знаменского знали его как очень здорового, спокойного и уравновешенного человека, сохранившего свое тело, нервы и мозг от разрушающего воздействия жизни, всегда выдерживавшего режим и не позволявшего себе – в отличие от компаньона – злоупотреблять алкоголем, табаком и общением с женщинами. Особенно – легкого поведения.

Сын Знаменского Роман тут же велел отвезти отца в больницу и сам поехал вместе с ним.

Врачи безапелляционно констатировали смерть от внезапной остановки сердца.

И тогда Роман велел произвести вскрытие. Тут же. Без секунды промедления.

В результате вскрытия было установлено наличие в организме достаточно редкого препарата, используемого в хирургии, – тубарина. Кроме того, при тщательном исследовании обнаружили на бедре тончайший прокол, сделанный миниатюрной иглой. То, что удалось обнаружить тубарин и прокол, по мнению личного врача Знаменского Бориса Шевцова, – огромное везение. Потому что компоненты препарата рассасываются в организме через сорок минут после введения, и идентифицировать тубарин потом очень сложно.

При поверхностном исследовании в качестве причины смерти могут назвать инфаркт, а при более оперативном и тщательном – СВС, или так называемый «синдром внезапной смерти», встречающийся обычно у младенцев, но иногда поражающий и взрослых.

Если бы вскрытие было произведено на десять или даже пять минут позже, утверждал Шевцов, никаких посторонних веществ в организме Валерия Ивановича обнаружить бы уже не удалось.

Роман Знаменский – бывший высококлассный специалист разведывательных структур – после такого вердикта без труда назвал орудие смерти. Это миниатюрный шприц-автомат, который буквально на доли секунды прижали к ноге Валерия Ивановича, – и смерть не заставила себя долго ждать.

Валерия Знаменского убили не менее изощренно и виртуозно, чем его компаньона, на чьи похороны он пришел, чтобы умереть сам.

– А потом брат стал получать угрозы, – продолжала Полина. – Ему звонили и говорили, чтобы он немедленно отошел от дел, если не хочет разделить судьбу своего отца и его компаньона. Присылали факсы. Просто оставляли записки. Причем в самых неожиданных местах. Например, в доме Романа – прямо на прикроватной тумбочке. Афанасий хотел разобраться со всем этим... еле сам ноги унес.

– Еле сам ноги унес? – переспросил Свиридов. – То есть убийцы в принципе уже известны? По крайней мере, есть определенные предположения? Я имею в виду... помимо этого абстрактного предположения о руке спецслужбы.

– Ну да, конечно, – сказала Полина. – Кое-что имеется.

– Там, как и тут, есть много нехороших молодых людей, промышляющих если не разбоем, то чем-то с этим смежным, – вмешался Фокин. – Ну так вот... есть там один такой Толя Виноградов по прозвищу Винни. Редкий ублюдок. В свое время у него были серьезные проблемы с «Элизеумом», он едва не обанкротился, потом выплыл... Последнее же недоразумение связано с акциями одной нефтяной компании, пакет акций которой у него буквально из-под носа увели представители Знаменского. В общем, этот Винни... он крепко впаян, как ты любишь выражаться, Владимир, в структурную схему нижегородского криминала. Не вор в законе, но контактирует с таковыми, еще советского производства, и в большинстве своем – кавказцами. Точнее – есть два кавказца.

– Гизо и Анзор, – подала голос Полина.

Свиридов сидел неподвижно, изредка лишь постукивая пальцем по поверхности столика. После того как Фокин замолчал, он медленно, внушительно проговорил:

– Знаешь что, Афоня... пойдем поговорим на кухню. Вы уж меня извините, Полина, – обернулся он к молодой женщине, – но в подобном деле могут быть нюансы, о которых вам лучше не знать.

– Но это же касается непосредственно меня... – начала было та, но Владимир не стал слушать, а только вежливо улыбнулся и кивнул Фокину в сторону кухни.

Полина пожала плечами и надула губки. Афанасий, заметив это, наклонился к ее уху и негромко проговорил:

– Он всегда знает, что делает. В конце концов... ты мне доверяешь?

– Да, конечно!

– Так вот, а я ему доверяю, как себе... Нет, больше, чем себе. Ты еще не знаешь Володьку.

– А в залог я оставляю вам моего брата, – сказал молодой женщине Свиридов, который прекрасно слышал все, что сказал Фокин. – Он не даст вам скучать, пока мы будем отсутствовать.
Илюха задумчиво кивнул...

* * *

– Прежде всего скажи мне, с какой целью ты пришел сюда и притащил эту милую даму, – проговорил Владимир. – Я полагаю, ты хочешь, чтобы я поехал с тобой в Нижний...

– Этого хочу не только я... Этого хочет Знаменский и этого хочет Полина.

– Полина... – задумчиво протянул Свиридов. – Опасная дама.

– В смысле? – насупился Фокин.

– В смысле – опасная для мужиков, – уточнил Свиридов. – Уж на что ты у нас перекати-поле, а и то к ней прикипел. И не думай протестовать, я прекрасно все вижу. И вообще, Афоня... если ты ее любишь, то я рад за тебя.

Афанасий улыбнулся.

– Ну... возможно, мне действительно хорошо с ней... впрочем, что я говорю... мне очень хорошо с ней, ни с одной бабой так не было. Но только этот дамоклов меч над ее семьей... Я иногда начинаю думать, что это все из-за меня. Нет... не в прямом смысле, а просто по какому-то божественному наитию.

– Ты заговорил о боге?

Фокин налил водки себе и Свиридову, они выпили, закусили, и Афанасий продолжил:

– Ведь это обрушилось на ее семью... после того, как я с ней познакомился. А познакомился я с ней всего лишь две недели назад. Четырнадцать дней... И вот – десять дней тому назад убит компаньон ее отца. Семь дней тому назад, на похоронах Кириллова, – уже сам Валерий Иванович. И вот теперь угрозы по адресу Романа, ее брата. Нашего с тобой бывшего собрата по оружию. И по крови.

– Ну да... по крови жертв, пролитой нами вместе с Романом, – задумчиво проговорил Свиридов. – Ладно. Не бери в голову, Афоня. Ты хочешь, чтобы я помог тебе?

– Роман предлагает тебе огромные деньги. Первоначально он хотел предложить их мне, но Полина запротестовала. Она сказала, что не хочет, чтобы еще один дорогой ей человек был подвержен таким опасностям.

– Значит... эта Полина знает, кто я такой? – спросил Свиридов.

– Да... то есть нет. То есть она, конечно, знает, что ты, как и я, как и ее брат, работал в «Капелле» у Платонова, что ты специалист экстра-класса и лучший из всех четырнадцати, что были в нашем отделе. Но то, чем ты занимаешься сейчас... нет, она не знает.

– Ну хорошо. А что Знаменский... он же ведь тоже проходил ту же школу, что я и ты... Он что, не может обезопасить себя с достаточной...

– Если ты говоришь о личных его качествах, – перебил Фокин, – то сейчас он совсем не тот, что был в «Капелле». У него были прострелены оба легких, и теперь он не выносит больших нагрузок – задыхается. Кроме того, там еще какие-то проблемы со здоровьем. Да ты увидишь его сам – поймешь. У него на лице все написано.

– Та-ак, – протянул Свиридов. – Но ведь главная сила – не в мускулах, а в мозгах. Так ведь нас учил полковник Платонов? Значит, ты говоришь, что началось с твоего знакомства с Полиной Знаменской? А как оно произошло, это знакомство?

– Ну... ты же знаешь, у меня все из ряда вон... – скромно ухмыльнулся Фокин и с хрустом откусил грушу. – Это было в церкви... во время вечернего богослужения. Ты же знаешь, я теперь диакон, разжаловали, как говорится... Так вот, идет служба, отец Аристарх басит что-то там, я тоже поддакиваю... ну, да чего там тебя вводить в тонкости всех этих литургических штучек...

– Сколько ты перед этим выпил? – насмешливо спросил Владимир.

– Нисколько, – серьезно ответил нижегородский пастырь. – В том-то все и дело, что нисколько. Так вот, служба уже подходит к концу, и вдруг я натыкаюсь взглядом на нее... на Полину. Даже не могу сказать, как это было... Ты же знаешь, Володька, я всегда насмехался над всякими там любовями с первого взгляда, но тут даже не любовь, а так... удар грома. Меня словно притянуло к ней... – И Афанасий, вероятно, не сумев подобрать слов для описания того, что происходило с ним во время того памятного богослужения, неожиданно выругался и выпил полстакана водки.

– Ну?

– А что – ну? Черт его разберет, но только мне кажется, что это какая-то пантомима, разыгранная кем-то свыше... чтобы я с ней встретился и познакомился. Понимаешь, как в дешевых голливудских боевиках... к ней докопались несколько забавных таких хлопцев ублюдочного вида. Вероятно, завалили в храм по загону. Ну, стали че-то там ей зачехлять... лапать. Я сам лично знал таких болванов, которые в церковь ходили телок снимать. Естественно, под наркотой. Как будто других, более рыбных мест мало. Ну вот... тут литургия кончилась, и я прямо к ней через весь храм. Ее к тому времени уже едва ли не в мешок упаковывали. Ну, я подошел и спросил: что это вы тут, нечестивцы, вытворяете в святом храме? Она рванулась ко мне, говорит: скажите им, святой отец! Типа с богом поговорить не дают!

– А ты?

– Сказал. Одному в бубен, второму в жбан. Один из них все орал: «Не тронь меня, гнида, я святой архангел Гавриил!» Ну... он у меня и вылетел из церкви, как будто с крыльями был, – Фокин загадочно усмехнулся. – Правда, приземление было неприятным.

– Надо думать.

– Я к ней вернулся и спросил: «Ну, как вы? Ничего?» Она говорит: «Спасибо, что избавили меня от этих... „святых“. Они, если по зрачкам судить, вообще ничего не соображали. А я сказал: „Нормально, после общения со „святыми“ вы, можно сказать, легко отделались. Не как в анекдоте...“

– Ты что, еще и анекдоты ей рассказывал в церкви?

– А что?

– А какой анекдот-то? Церковный?

– Почти. Альпинист забирается на отвесную гору, садится отдыхать. Вдруг смотрит: сидят два мужика, один вдруг вскакивает и прыгает в пропасть. Альпинист хватается за голову: господи боже мой! Трындец! И вдруг тот же самый мужик, который прыгнул, вылетает из пропасти обратно и приземляется рядом с ним. Альпинист в непонятках:

– Как это у тебя так получилось, браток?

– Да ты понимаешь... тут сложные атмосферные явления... восходящие воздушные потоки и тому подобная научная хрень. В общем, разбиться невозможно, вынесет обратно, и все такое.

Тот говорит:

– Правда, что ли?

– Хочешь – сам попробуй!

Альпинист, недолго думая, прыгает, камнем падает вниз, ну и, естественно, разбивается в ошметки. К первому мужику подходит второй, который до этого все время молчал, и говорит укоризненно:

– Ну и сука ты, архангел Михаил!

Свиридов невесело засмеялся и спросил:

– И что, ты ее тут же закрутил и утрамбовал?

– Ну конечно, по твоей же методике отработал, – отозвался тот. – Прямо к ней домой и поехали после ресторана. И так далее...

– Насчет «так далее» можешь не уточнять, – сказал Свиридов. – Одним словом, ситуация складывается следующая: на Знаменских охотятся, и потому Роман хочет нанять меня. Нанять в качестве кого? И на какой срок?

– А вот это уже будет видно, – коротко проговорил Фокин. – Все это ты обсудишь с ним самим.

– Никогда не думал, что буду работать на Знаменского, – сказал Свиридов. – Предпоследний раз мы виделись с ним, когда отрабатывали прыжки с поезда, двигающегося со скоростью сто километров в час. Ты сдавал этот зачет в другой группе. Он тогда неплохо отработал... классно, можно сказать.

– Предпоследний раз? А последний?

– А последний... – Свиридов поднял брови и, постучав вилкой по столу, ответил: – А последний раз я видел его в мае девяносто третьего, когда мы в паре с ним отработали заказ на одного ублюдка. Бывшего кагэбэшника, а потом банкира и финансового воротилу, который вышел из рамок дозволенного... Ну, ты меня понимаешь...

Фокин бросил на друга короткий взгляд и с несвойственной ему сухой сдержанностью кивнул:
– Да... разумеется.

* * *

Свиридов и Фокин вошли в комнату и увидели, что Полина уже не так хмурится, как в момент их уединения на кухню. Определенно Илья успел развеселить даму, немного подпоить и рассмешить. Впрочем, не стоит удивляться, что младший Свиридов так быстро нашел подход к женщине. Все-таки он продолжительное время работал преимущественно в женском коллективе и потому в разговоре с женщиной чувствовал себя как рыба в воде.

Полина подняла на вошедших мужчин свои большие глаза, и Владимир Свиридов почему-то невольно вздрогнул, ощутив на себе их словно бы рассеянный мягкий взгляд.

Нет, неудивительно, что эти глаза притянули Афоню там, в церкви.

– Ну что? – спросила она.

– Я поеду с вами в Нижний и встречусь с вашим братом, – сказал Свиридов. – А дальше – будет видно.

– Спасибо, – сказала она. – Рома будет рад вас видеть.

– Вы приехали на машине, да? – спросил Владимир.

– Да. Она стоит в вашем дворе.

Свиридов выглянул в окно и тут же увидел стоявшую напротив своего подъезда элегантную черную машину с чрезвычайно изящными обводами корпуса, судя по всему, совсем новенькую, матово отливавшую на ярком майском солнце.

– «Fiat Marea»? – проговорил он. – У вас хороший вкус, Полина.

– Нет, это у меня хороший вкус, – сказал Фокин. – Это я купил ее буквально несколько дней назад. Как говорится, дешево и сердито.

– Это сколько же в Нижнем платят попам, если они могут покупать себе такие авто? – воскликнул Свиридов.

– Во-первых, не попам, а священнослужителям, – с постной миной поправил Афанасий, – а во-вторых, я купил ее не на зарплату, а на нетрудовые доходы, как то формулировали при социализме.
– Кто бы сомневался... – пробурчал Илья, отдирая от себя назойливого Наполеона.

Глава 4 Семья Знаменских

В Нижний Новгород они приехали уже к вечеру. Свиридов был не из тех людей, у которых сборы занимают больше времени, чем сам переезд, поэтому он оделся и приготовился к поездке за считанные минуты. Он проделал бы все это еще быстрее, если бы не Наполеон, который с редкостным упорством и наглостью крутился под ногами и мешал Владимиру что было сил и возможностей.

Вероятно, он почувствовал, что один из его хозяев уезжает и может вернуться не скоро.

Вела машину Полина, а Свиридов и Фокин сидели на заднем сиденье, пили пиво и играли в карты на деньги. К концу пути они опустошили целый ящик, и Свиридов проиграл своему другу пятьсот с лишним рублей.

На этот раз ставки были не очень высоки. Иначе проигрыш Владимира выражался бы куда более существенной цифрой.

Зачем он так быстро согласился на сомнительное предложение Афанасия? Конечно, потому, что тот был его лучшим и, возможно, единственным другом.

Но еще и потому, что человек, который намеревался платить ему достаточно приличные деньги – правда, еще непонятно, за какую именно деятельность и какие конкретно деньги, – этот человек был его старым знакомым и коллегой по работе в «Капелле».

А это значило для Владимира очень много...

Но была еще одна причина.

Свиридов пребывал в бездействии уже около месяца и чувствовал на горле мучительные стылые пальцы скуки.

Адреналин.

Ему просто не хватало адреналина.

За окном бушевал май, в воздухе блаженно расползался аромат молодости и обновления, воспламенял, губил, заставлял жить, но в душе Владимира была опустошающая, глухая боль одиночества... И весна, и эти люди за окном не могли дать его нервам того, в чем он и так отчаянно и откровенно нуждался.

Не могли дать леденящего предчувствия неотвратимой опасности. Опасности, которая заставляет мобилизовать все силы, чтобы хотя бы иметь шанс парировать смертоносный удар, а потом, мгновенно собравшись и перестроившись, нанести удар ответный – нанести наверняка, без вариантов и без трусливых откатов на попятную.

– Лечиться тебе надо, Владимир, – время от времени говорил Илья, глядя на брата в подобные критические минуты. – Сгонял бы к психоаналитику.

– Ну да, – отозвался Свиридов. – Ты че... американских сериалов насмотрелся, что ли? «Доктор, у меня такая психологическая травма! Такая кошмарная проблема! Ах, боже мой, я места себе не нахожу! Я так страдаю! У моего попугайчика начался понос!»

Илья только пожимал плечами.

И вся эта жизнь с тупой растратой заработанных на крови других людей денег, все эти жаркие отупляющие Канары и Гавайи с толпами сытых, светлых и равнодушных людей, да и квартира его брата – все это было таким пресным и до безобразия расслабляющим нервы, что порой хотелось плакать от бессилия и жалости к себе и этой бесцельной, тягомотной, стылой и спокойной светлой жизни.

И он бы заплакал, если бы умел.

Единственное, что в данный момент жизни не давало закиснуть в вязком и плотно вбирающем в себя покое, – это азарт. Владимир всегда был азартным человеком и, несмотря на пресловутую военную выдержку, отдавался игре без остатка, даже если играл не он. Ведь дело не в том, кто играет, а в увлекательности самой игры.
И сейчас, судя по всему, в Нижнем его ждала увлекательная игра...

* * *

Он встретился со Знаменским в банке. Один на один. Афанасию нужно было в храм, Полине по делам, к тому же они полагали, что Владимир и Роман лучше договорятся наедине.

– Здравствуй... Стрелец.

– Здравствуй, Шопен, – спокойно ответил Свиридов.

– Ты изменился, – сказал Знаменский. – Несколько лет назад ты был... моложе.

– А ты что же, хотел, чтобы я молодел? Ты тоже изменился.

– Плохо выгляжу?

– Если честно – неважно.

У Знаменского было измятое серое лицо смертельно уставшего от работы и от самой жизни человека. На лбу залегли глубокие морщины, а под небольшими малоподвижными глазами темнели мешки.

И еще – судя по всему, он был болен какой-то тяжелой и неизлечимой болезнью.

А ведь этот человек был одногодком Владимира. Выглядел же Знаменский на все сорок пять.

– Значит, тебя зовут Владимир, – проговорил Роман Валерьевич. – Смешно, правда? Знакомы уже много лет, а не знаем, как зовут друг друга. Мерзкая машина, перемалывающая людей...

– Это ты о «Капелле»?

– И о «Капелле» тоже. Вообще о спецслужбах. Как они делали из нас терминаторов без нервов и чувств, помнишь?

– Ты впадаешь в патетику, – произнес Владимир. – Об этом поговорим потом. Сейчас о деле. Я слышал о тех несчастьях, которые обрушились на твою семью. Чем я могу быть тебе полезен?

– Полина уже говорила, каким именно образом убили моего отца? – хмуро спросил Знаменский и отхлебнул из стакана воды. Подобно своему отцу, человеку пуританских нравов, кроме воды, он ничего не пил.

– Да. Впрыснули тубарин шприцем-автоматом.

– А тебе это ничего не напоминает?

– Напоминает, – после некоторой паузы ответил Свиридов. – Примерно так же мы с тобой в девяносто третьем отработали Зернова, бывшего полковника КГБ, который вылез в столичные банкиры. И что – исходя из этого ты утверждаешь, что к убийству Валерия Ивановича имеют отношение современные спецслужбы? Зыбкое и, если хочешь, бесплодное суждение.

– Ну хорошо, – сказал Знаменский. – Пусть так. Пусть зыбкое и пусть бесплодное. Только я не хочу, чтобы все это повторилось. Этот кошмар потерь... Не хочу, понимаешь?! У меня еще остались сестра и дядя, ветеран Афганистана, который сейчас возглавляет охранное агентство, принадлежащее «Элизеуму». Да и я сам еще хочу пожить... хотя не знаю, как с этим получится. Я чертовски устал. Есть у нашего предпринимательского сословия такая болезнь – СХУ. Синдром хронической усталости.

– От этой болезни есть прекрасное и безотказное средство, – бесцветным голосом сказал Владимир. – Контрольный выстрел в голову.

– У тебя по-прежнему черный юмор, – не моргнув и глазом, отозвался Роман. – Так что вот так... сам понимаешь, нападение – лучшая атака, – неожиданно добавил он, а потом вдруг замолчал.

– Что же ты хочешь предложить?

– Я хочу предложить тебе найти и уничтожить тех людей, которые убили моего отца и его компаньона, Ивана Андреевича, – отчеканил Знаменский. – За это я заплачу, и очень щедро, не сомневайся.

– Да в этом-то я не сомневаюсь. Сомневаюсь я в другом. Каким образом мне, новому человеку в этом городе, не имеющему информации о кругах потенциальных подозреваемых, отработать твои гонорары?

– Вот потому, что ты тут новый, ты и нужен мне.

– Сам понимаешь, – продолжал Владимир, – для подобной работы нужно обширное досье на твоих недоброжелателей, в частности, на некоего Толю Виноградова по прозвищу Винни и его кавказских друзей Гизо и Анзора. Не тебе объяснять, как готовятся заказы.

Роман Валерьевич помрачнел.

– А-а-а, ты уже знаешь про этих козлов, – сказал он. – Ну что же... ты получишь нужную информацию. В практически любом затребованном тобой объеме. Так ты согласен?

Свиридов пожал плечами.

– Буду говорить предельно ясно, – сказал он. – Насколько я понял, предлагаемая тобой работа сильно смахивает на расследование. Скажу честно... частным детективом мне еще быть не приходилось.

– Это тебя смущает? После работы-то в «Капелле»?

– Меня ничего не смущает. Даже то, что дела эти – определенно «глухие». Хотя, конечно, у твоих структур должно быть побольше прихватов среди местной братвы, чем у ментов. Хорошо, Рома... Я возьмусь за это дело. Но только при одном условии: ни при каких условиях не пытайся меня убрать. Это ясно?

– Яснее некуда, – отозвался тот. – Теперь несколько частных моментов, а потом я направлю тебя к своему дяде, главе охранного агентства «Берсерк», Феликсу Величко.

– Феликсу? – переспросил Свиридов. – Имя довольно зловещее.

– Внешность примерно такая же, – сказал Знаменский. – Подчиненные зовут его Эдмундычем. Хотя он Николаевич. Иногда мне даже кажется странным, что он родной брат моей покойной мамы. Такое несходство. Да, кстати... как тебе моя сестра Полина?
– Ничего. Красивая. Остается только завидовать Фокину...

* * *

Феликс Величко оказался высоким сухощавым мужчиной с орлиным носом, резкими чертами лица и пронизывающими серыми глазами. Как ни странно, он выглядел моложе своего племянника Знаменского, несмотря на то что самому было уже под полтинник.

Свиридов нашел его в тире спорткомплекса при охранном агентстве «Берсерк». «Серьезная контора», – подумал Владимир, оглядывая со вкусом отделанное просторное помещение.

– Вы от Романа? – быстро спросил Феликс гортанным, довольно неприятным голосом. – Владимир, если не ошибаюсь? Роман сообщал, что вы неплохой специалист и будете сотрудничать с нами. – И Величко, окинув пристальным взглядом высокую статную фигуру Владимира, добавил: – Если вы представляете собой хотя бы шестьдесят-семьдесят процентов от того, каким был Роман семь лет назад, то вы будете определенно полезны нам.

– Сам Роман оценил бы мой уровень в сто десять—сто двадцать процентов своей формы семилетней давности, – невозмутимо ответил Владимир.

– В чем в чем, а в скромности вам определенно не откажешь, – в тон ему произнес Феликс. – Ну, хорошо. Пройдемте в мой кабинет.

Они преодолели длинный коридор, соединявший спорткомплекс с офисом охранного агентства «Берсерк», прошли мимо нескольких невозмутимых парней с автоматами и в камуфляжной форме, которые при приближении шефа с достоинством вытянулись перед ним, свернули в другой коридор и поднялись на второй этаж. «Тоже мне – Пентагон», – подумал Владимир.

В приемной величковского кабинета Владимир увидел громоздкого высоченного мужчину в черном костюме и расстегнутой на груди белой рубашке. Его оперный бас грохотал прямо в ухо хорошенькой длинноногой секретарше в мини-юбке, которая мелодично смеялась, то и дело страдальчески морщась – наверно, когда децибелы баса ее собеседника зашкаливали за пределы допустимого.

– Опять херней страдаешь, Андрей? – недовольно проговорил Феликс. – Ты же должен быть на объекте.

– Да ладно тебе, Эдмундыч! – махнул рукой тот. – Щас буду... одна нога здесь, другая там. У меня тут с Леночкой приватная беседа.

– А ну кругом марш, я сказал, – внушительно произнес Величко, не повышая голоса, и верзила, поняв, что на сегодня препирательства с боссом неуместны, вытянулся по струнке и ретировался.

– Проходите, – сказал Феликс, указывая Свиридову на дверь своего кабинета. – Лена, нам два кофе.

– Да, Феликс Николаевич, – прощебетала та, взмахнув длиннейшими ресницами.

Величко прошел мимо нее, как мимо мумии, а Владимир скользнул взглядом по умопомрачительным ножкам девушки.

«Вот с кем нужно зажигать, а не с Полиной, – насмешливо подумал Владимир. – У этой ума не больше, чем у новорожденного котенка, а у Полины в одном мизинце больше изощренного женского ума, чем у этой куколки».

– Че, понравилась? – спросил Величко, когда они оказались в кабинете. – Только не советую. При ней кавалером состоит Артемов. Тот товарищ, которого я только что выпроводил...

– Ага, шкаф с антресолями, – сказал Свиридов. – Габаритный хлопец, ничего не скажешь.

– Третий призер России по боксу в тяжелом весе, – отрекомендовал Величко. – Ладно. Приступим. Роман сказал мне, чтобы я дал вам самую подробную информацию о Виноградове, Цхеидзе и Квицинии.

– Это которые Гизо и Анзор?

– Гизо Цхеидзе и Анзор Квициния. Совершенно верно. Ребята серьезные, с большими связями, в том числе в Москве. У нас на них нарыта кое-какая информация. Садитесь, читайте.

Он подошел к компьютеру, ввел в него свой личный код и получил доступ к досье трех деятелей нижегородского криминального бизнеса.

– Пожалуйста.

Свиридов наскоро пробежал глазами текст, потом посмотрел на Величко и в нескольких словах резюмировал свое мнение от прочитанного:

– Ну что, нормальные уголовники. Конечно, мотивы у них какие-то были. Особенно у этого, Виноградова. Парень в последнее время широко развернулся, и, насколько я понял, его интересы начали пересекаться с интересами концерна Знаменского. Грузинская парочка, как я понимаю, тут активных дел не ведет. Все больше пасет братовский климат... чтобы, значит, беспредела особого не было, к общаку лапы не тянули и об понятия ноги не вытирали. Этакие Соловьи-разбойники на Муромской дорожке.

– Насчет Соловья – это верно. Анзор-то одноглазый. Еще на зоне попортили гляделку. – Феликс посмотрел на секретаршу, которая принесла свежеприготовленный кофе, проследил направление взгляда Свиридова, а потом, когда за девушкой закрылась дверь, проговорил: – Значит, начинаете работу? Что вам для этого требуется? Говорите. Роман приказал оказать любое содействие.

– Мне требуется оружие... я перечислю, какое именно. Мне требуется квартира и приличный гардероб. На последнем особо акцентирую ваше внимание, Феликс Николаевич: это мне нужно для работы. Кроме того, мне нужен полный комплект профессионального гримера – кремы, тени, парики, ну и так далее, и спецоборудование: линзы-цветоустановщики, меняющие цвет глаз, стяжки для кожи... одним словом, я представлю вам список всего этого... реквизита.

– Что еще? – Величко был невозмутим. – Машину?

– Насчет машины – позже. Возможно, и не потребуется. В случае чего – сообщу дополнительно.

– Средства связи – мобильник, пейджер или даже рацию – не нужно?

– Нет.

– Вы собираетесь их мочить вглухую, без всяких понятий и разборов полетов? – сухо осведомился Величко.

– С чего вы взяли?

– Просто я бы на вашем месте поступил именно так.

– Почему бы вам не встать на мое место?

– Мне?! Да меня засветят и замочат если не через несколько дней, так через несколько недель. Меня каждая собака знает. Тут нужен человек со стороны. Типа вас, Владимир. Как я понял, Роман на вас рассчитывает.

– Я никого пока мочить не собираюсь, – сухо проговорил Владимир. – Всему свое время. А секретарша у вас ничего. Надеюсь, ваш Артемов не очень к ней привязан?

– Вы что, и на нее нацелились? А как же Толя Виноградов? – неуклюже пошутил Величко. При этом его сухое вытянутое лицо осталось невозмутимым.

– Человек, надолго остающийся без женщины, быстро обнаруживает свою профнепригодность, – назидательно проговорил Свиридов. – У вас есть бумага и ручка? Сейчас подам вам официальный список затребованного, – чопорно сообщил он, определенно подстраиваясь под манеру поведения Феликса Величко.

Тот протянул ему папку с вложенными в нее чистыми листами, а потом быстро вышел из кабинета, чтобы не мешать Свиридову, которого Знаменский отрекомендовал Феликсу как самого виртуозного специалиста, какого он когда-либо знал.

– Кто это, Феликс Николаевич? – осторожно справилась секретарша.

Он посмотрел на нее исподлобья, а потом процедил сквозь зубы:
– Опасный тип, Леночка. Собирается оформить тебя в свою собственность...

* * *

Часов в одиннадцать вечера в квартиру Полины Знаменской пожаловал незваный гость. Он был облачен в элегантнейший светлый костюм, довольно вульгарную цветную жилетку и ослепительно-белую сорочку с фальшивыми бриллиантовыми запонками.

Гость был белокур, кареглаз и обладал аристократически-бледным цветом лица. Благодаря всему этому он изрядно смахивал на жеманного представителя сексуальных меньшинств, косящего под светского льва.

Ему открыл гостивший у Полины Фокин, который держал в кармане халата заряженный пистолет.

– Антон Семеныч? Здра-авствуйте, – нараспев поздоровался гость и игриво покрутил перед носом Афанасия инкрустированной серебром тросточкой. – Могу я видеть Полину?

– А ты кто такой? – довольно нелюбезно пробасил Афанасий, у которого зверски болела голова. – Какой еще Антон Семеныч?

– А это говорит одна актриса, – все тем же педерастическим фальцетом продолжал странный гость. – Нет-нет, не знакома, но уж-жасно хочу познакомиться! Вы до какого часа работаете? До четырех? А я вам еще позвоню! Я оч-чень настойчива-ая!

Фокин оторопел. В голове его грохотала боль, словно безжалостные жернова перемалывали его мозг. Он ничего не понял и не нашел ничего лучшего, как молниеносным движением вырвать пистолет и, ткнув его под нос паясничающему молодому человеку, пробурчать:

– А ну, мать твою, шуруй отсюдова, педрила гребаный!

– Классического советского кино ты не знаешь, Афоня, – свиридовским голосом сказал педераст. – Следует отвечать: «Жду!» А ты: «Шуруй отсюдова, педрила гребаный». Ну что это такое?

– Это ты, что ли, Володька? Я тебя и не узнал. А это что за маскарад? Вырядился тут каким-то... Пиноккио. Заходи. А про какого это Антона Семеныча ты мне плел?

– Да это же из «Иван Васильевич меняет профессию», – отозвался Свиридов. – Диалог Шпака и Милославского. Ну, сколько раз тебе повторять, что это мой любимый фильм?

В этот момент в прихожую вышла Полина и с удивлением воззрилась на Владимира, который в самом деле был неузнаваем в своем маскараде.

– Вы кто?

– И вы туда же, – вздохнул Свиридов. – Дело в том, что я ваш новый сосед. Живу двумя этажами выше.

– Сосед? – выдохнула Полина, а потом прищурила свои большие глаза и произнесла: – А-а-а, это вы, Владимир... Роман дал вам квартиру?

– Совершенно верно, – подтвердил тот. – Хоть вы меня узнали, Полина. А то Афанасий прямо по матушке меня... Извините, что я разыграл такую пантомиму, просто я проверял, сохранил ли форму и свои актерские кондиции.

– Зачем все это?

– Да я собираюсь посетить ночной клуб «Друид», где часто появляется один из интересующих меня господ. Надеюсь, сегодня он там появится. Что, Афоня, не пойдешь ли со мной? Сегодня просто разведка. Боевые действия открываются позже.

– Нет, он не пойдет, – поспешно проговорила Полина и схватила Афанасия под руку. – У него жутко болит голова. И вообще... у меня сегодня на него большие планы.

И она обольстительно улыбнулась.
– Вот как? – сказал Владимир. – Впрочем, это не важно. У меня сегодня тоже большие планы.

* * *

В «Друид» он пошел не один: с ним была та самая секретарша Лена, на которую он сегодня так откровенно и в результате небезуспешно пялился в офисе Феликса Величко. Девушка просто не устояла перед фонтанирующим обаянием «нового сотрудника агентства».

Андрей Артемов, верзила из числа подчиненных Величко, был забыт и вычеркнут из списков рыцарей, осаждающих маленькое глупенькое сердце красавицы.

Впрочем, в плане работы вечер и ночь прошли впустую: Анатолий Виноградов, у которого именно «Друид» был самым любимым ночным заведением города, не появился.

Впрочем, Свиридову грех было жаловаться на судьбу: он получил временное место жительства со всеми удобствами и даже сверх того, получил приличный аванс, который теперь успешно тратил в компании красивой, хотя и безнадежно недалекой девушки.
Впрочем, Владимиру всегда нравились глупенькие.

Глава 5 Лотерея для Винни

В восемь утра к Свиридову пришел Фокин. Он был мрачен, с серым помятым лицом, как будто не спал всю ночь.

– Ты знаешь, мне всю ночь снились кошмары, – проговорил он. – Не нравится мне все это.

– То есть?

– Дело в том, что я тебе еще не все сказал про эти темные дела с «Элизеумом». Мне снятся кошмары всякий раз, когда кого-то убивают. Например, два дня подряд перед смертью Кириллова. Потом точно так же – перед убийством Знаменского-старшего. И всякий раз по две ночи. Вот увидишь... сегодня ночью они опять будут, эти кошмары.

– И завтра снова кого-то убьют, – мрачно подытожил выкладки Фокина Свиридов. – Так, что ли, Афоня?

– Выходит, так.

– Знаешь, по-моему, твои обязанности пагубно воздействуют на твое здоровье. А еще хуже – неумеренное потребление алкоголя... бр-р-р, гадость какая! – И Свиридов, который сам пил до трех ночи, провел рукой по бледному похмельному лицу. – Так что там за кошмары тебе снятся... в-в-в... пива не хочешь?

– Давай.

– И я выпью. – Свиридов зубами открыл бутылку «Холстена» и протянул ее Афанасию, потом взял себе вторую и спросил: – Ну... так что за сны?

– Как будто я завис посреди какого-то огромного багрового пространства, ко мне тянутся чьи-то руки, вытягивают из меня ниточки, как из клубка... и... вот так. Больше толком ничего не помню.

– И каждый раз такое?

– Нет, все время разное... только я не помню. Забываю тут же.

– Вот что, Афоня, – серьезно сказал Свиридов, – притормаживай ты с питьем, раз тут такое замысловатое дело. Конечно, сразу не отвыкнешь, но ты вот купи себе такой алкогольный бальзам... Он сотни полторы стоит, что ли. Я тебе покажу его. Приличная вещь. Добавляй помаленьку его в кофе и пей. Только не переусердствуй. И каждый день сбавляй дозы. Один мой знакомый так почти совсем бросил. Сейчас только по большим праздникам, да и то по рюмочке – и больше ни-ни.

– Думаешь, что все это от бухла?

– Ну, если не от него, то от чего же?

– Полина говорит, что это, может, чья-то злая аура... про какие-то там эманации разглагольствовала. Типа сглазили меня, что ли. Она же у меня повернутая на всей этой эзотерической терминологии. Иной раз такое завернет... Я однажды пришел к ней пьяный в жопель, а она как брякнет мне на пороге, что это, понимаешь ли, экзистенциальный кризис... что я витаю где-то в трансцендентных мирах. Я не выдержал и блеванул прямо на пороге.

В этот момент из спальни Свиридова вышла Лена, завернутая в одну простыню, и Фокин одобрительно прицокнул языком и пробормотал:

– Быстро сориентировался на новом месте, сукин сын...

Нельзя сказать, что новообретенная подружка Владимира сильно смутилась при виде постороннего мужчины. Более того, она отметила наличие в квартире Афони лишь легким кивком в его сторону и обратилась с упреком к Свиридову:

– Ты что же это не разбудил меня в семь, Вова? Я же из-за тебя опоздаю на работу, и мне влетит.

– Ничего, скажи Феликсу, что на тебя напали несколько живописных сексуальных маньяков, затащили в подворотню и там предложили диспут о творчестве Иосифа Бродского, – не поворачивая головы, проговорил тот. – Ладно... хочешь, я позвоню твоему шефу и скажу, что ты вырывалась и кричала: «Хочу работать!» – а я не пускал.

– Ой, не надо, – пискнула Леночка, испуганно посмотрела на Фокина и ретировалась.

– Еще один способ излечиться от кошмаров, – проговорил ей вслед Свиридов. – И вообще... я не понимаю, чего ты паришься, Афоня. По-моему, у тебя под боком такой образчик женщины, что пора бы уже у тебя отжимать...

Афанасий свирепо хрюкнул:
– Только попробуй...

* * *

Уже к вечеру контуры отработки Свиридовым гонорара очертились более или менее зримо: Владимир узнал, что господин Виноградов, он же Винни, собирается в казино «Имола».

Владимир начал готовиться к приятному и содержательному разговору с человеком, который мог вывести на след убийц руководства «Элизеума».

Или самому оказаться убийцей – все дело в том, с какой степенью заинтересованности спрашивать.

Прежде чем направиться в казино, Свиридов поспешил решить два вопроса, находящихся в тесном контакте друг с другом: одежда и внешность.

Разумеется, не следовало удостаивать «Имолу» посещением под оболочкой своего естественного облика, так сказать, в природном обличье. Впрочем, с этим проблем не возникало. Владимир всегда знал, что его актерские данные в сочетании с навыками очень даже приличного гримера и стилиста давали ему возможность утверждаться в любом облике – хоть деда-паралитика на инвалидной коляске. Впрочем, сегодня такой экстремальной внешности не требовалось.

Требовалось иное: серость и неброскость.

Свиридов подошел к зеркалу и внимательно рассмотрел себя. Полковник Платонов всегда сетовал на то, что природа наделила самого лучшего из его «музыкантов» яркой сценической внешностью. Что, по мнению шефа «Капеллы» (кстати, который и сам был видным мужчиной), было для работника спецслужб существенным недостатком.

Показателен один пример: когда в восемьдесят шестом году курсанты «Капеллы» проходили восьмимесячный курс актерского мастерства, который вел, кстати, народный артист СССР, сотрудничающий со спецслужбами, Стрелец получил о себе самый лестный отзыв и полушутливое предложение переходить в театр этого деятеля культуры в случае, если его, Свиридова, выгонят из «Капеллы».

Разумеется, Свиридов отказался в такой же полушутливой-полусерьезной форме.

Владимир решил про себя тогда, что единственный храм культуры, куда он может попасть после отчисления из спецгруппы, – это церковь, где его будут отпевать.

Впрочем, как выяснилось позже, отчисленные курсанты не могли рассчитывать даже на это. Уставной посмертный минимум: погребальная урна для пепла – и все. Никаких тебе культурных программ с отпеванием, торжественными похоронами и поминками.

Владимир решил проблему внешности очень просто. Он решил сыграть мужчину средних лет, спокойного, обеспеченного и ничем не выделяющегося из ряда лиц своего – так называемого среднего – сословия. Какого-нибудь менеджера коммерческой фирмы, не очень крупного бизнесмена или серьезного программиста в банке.

Свиридов почему-то полагал, что программисты должны быть наделены чувством азарта – быть может, полагал так потому, что двое его знакомых «компьютерных гениев» разорились на игре в рулетку. Один потом застрелился, а второго посадили за попытку взлома компьютерной сети одного из крупных банков.

Владимир надел парик с великолепной по достоверности лысиной, искусно загримировал лицо под почтенного представительного мужчину средних лет. В глаза вставил линзы, меняющие и скрадывающие, оптически притупляющие их выразительный блеск. Вынув кисточки, начал наносить грим.

Затем, покончив с лицом, надел строгий вечерний костюм. На палец надел обручальное кольцо. Потом внимательно посмотрел в зеркало, откуда его меланхолично разглядывал пятидесятилетний солидный бизнесмен. Так. Работа исполнена очень прилично. Еще немножко теней под глазами и сдержанности в походке – и все.

Обозрев содеянное, Владимир остался доволен тотальным изменением своей неподобающе видной и яркой для киллера внешности.

В казино он пришел к одиннадцати. Заплатил за вход невозмутимому верзиле, окинувшему его коротким пристальным взглядом, и прошел в зал. Насколько он мог судить, Виноградова еще не было.

Зал казино по своему дизайну и размерам не уступал иным московским заведениям подобного же игорного профиля. Задняя стена его, почти целиком застекленная, выходила на ночную Волгу, и оттуда открывался превосходный вид.

В полутемном зале, где свет разбрасывали лишь несколько неоновых мягких ламп и крутящийся фейерверк в самом центре казино, тем не менее не казалось темно. Напротив, полумрак навевал какой-то располагающий к неспешному отдыху уют. А, быть может, это настроение сообщала даже не звучащая, а как-то пропитывающая прохладный кондиционированный воздух легкая музыка. Причем непонятно было, откуда она исходила, потому как эффект присутствия имелся, а никаких колонок или иных источников не было и в помине.

Разумеется, это обстоятельство никого не занимало, равно как оно не занимало и Владимира, уже прекрасно вжившегося в образ степенного, спокойного и солидного мужчины средних лет.

Он взял бокал с подноса подошедшей девушки, обносящей легкими алкогольными напитками посетителей казино, а потом подошел к рулеточному столу и сделал минимальную ставку. И проиграл.

Впрочем, это нисколько не огорчило Владимира: настоящая игра должна была начаться позже.

Виноградов появился через несколько минут.

Это был среднего роста шумный толстяк с целой свитой лиц криминальной наружности. Он направился к бильярдным столам, уселся прямо на один из них и громогласно потребовал чего-нибудь закусить.

Судя по тому, как мгновенно и подобострастно его обслужили, он был здесь частым и желанным клиентом. И это несмотря на то что казино – не место для пожирания пищи.

А Виноградов ее именно пожирал. Причем так, словно его не кормили двое суток.

Он ожесточенно работал челюстями, время от времени что-то рявкая в зажатый между плечом и маленьким ухом сотовый телефон. Рядом с ним сидел амбал и синхронно двигал могучей челюстью, достойной иного питбуля.

Свиридов допил шампанское, поставил его на поднос официанта и, подойдя к группе господ, только что начавших играть в русский бильярд, непринужденно предложил партию c хорошей ставкой.

Его предложение неожиданно было принято.

В то же самое время к Винни, который продолжал свою ночную трапезу, подошел человек в черном костюме и, наклонившись к самому его уху, негромко произнес:

– Анатолий Ильич, будьте любезны... вы понимаете, у нас серьезное заведение, так что не могли бы вы кушать в другом месте? Скажем, перейти на второй этаж?

Виноградов поморщился. Потом отставил от себя прибор, вытер руки салфеткой и, швырнув ее одному из своих людей, ответил:

– А я уже закончил.

Последующие полтора часа Свиридов наблюдал за Виноградовым, подыскивая варианты – как бы подобраться к тому поближе. За это время он успел выиграть несколько партий у своих новых знакомых.

Впрочем, удивляться тому не стоило – Свиридов блестяще играл в бильярд.

Он отметил для себя одно важное обстоятельство: Виноградов играл не хуже его. Удар у толстячка был хорошо поставленный, глаз наметанный, игровое мышление – на очень приличном уровне. И это несмотря на то что за эти полтора часа Винни успел выпить немало джина и текилы, в особенности последней, – на текиловые коктейли он налегал как-то особенно свирепо.

Свиридов не стал особо мудрствовать в своем решении: выиграв очередную партию, он направился к Винни, который точно так же разнес в ошметки собственного охранника и теперь нацеливался перебраться наверх, где был устроен тир и кегельбан.

Покер или, скажем, рулетку, по всей видимости, господин Виноградов не уважал.

Питбулевидный охранник – по виду раздобревший на новорусских харчах внук Полиграфа Полиграфовича Шарикова – остановил его:

– Эй, мужик, ты куда?

– Я не к вам, – спокойно проговорил Владимир и посмотрел на Виноградова, который только что допил коктейль и крутил между пальцев кий. – Вот к вам. Разрешите предложить вам партию в бильярд. Я видел, как вы играете... По «сотке» для начала, а?

Охрана оторопела от подобной прямолинейности и нахальства: чтобы какой-то левый мужик пер к их боссу с предложениями сыграть!

Виноградов прищурил один глаз и посмотрел на Владимира со слабым интересом.

– Да пошел ты, мужик, – наконец сказал он. – А впрочем, давай. Только учти: я по мелочи не играю. Пролетишь – мало не покажется. Усек?

– Идет, – сказал Свиридов.

Один из амбалов Виноградова установил «пирамиду», и Толя сказал:

– Ну... по «тонне» за партейку. Ниче?

– Нормально, – проговорил Свиридов. – «Тонна» так «тонна».

– Только бабки сразу на кон, – отозвался Виноградов и бросил на зеленый стол несколько смятых сотенных долларовых купюр. – Иначе не играю.

– Справедливо.

И Владимир присоединил к ним свою ставку.
Амбалы смотрели с пробудившимся интересом: примерно так же школьники смотрят, как их классный авторитет собирается навешать наглецу из другого класса.

Первую партию Свиридов провалил. Нарочно. Владимир не собирался сразу обыгрывать Виноградова – он знал законы азарта и потому вовсе не хотел отпугивать «клиента». Правда, проиграл он ее на последнем шаре, когда вся партия висела на волоске, и Винни нервно отпивал коктейль и потирал от возбуждения руки.

Расчет был верным: сразу же после свиридовского проигрыша Толян предложил сгонять еще по одной. Партнер оказался действительно достойным, и Виноградов не собирался отпускать его так легко.

Вероятно, в Нижнем Новгороде было не так много отличных бильярдистов.

Следующую партию Анатолий Ильич проиграл. Причем Свиридову пришлось пустить в ход все свое мастерство, чтобы не просадить еще одну тысячу долларов, после чего его финансовое положение могло стать совсем шатким.

Впрочем, разохотившемуся Виноградову помешали сыграть третью партию: прострекотал сотовик, Анатолий Ильич отложил кий и рявкнул:

– Да... слушаю. Что тебе еще? Приехать? О черт! Я занят! Что? Ну... ну ладно. Еду... бляха-муха!

Он повернулся к Владимиру и, скривившись, сказал:

– Извини, брат. Жена баламутит. Опять, говорит, ирод, бабки просаживаешь, а тут дочка приволокла домой стаю дебилов из своего этого... колледжа. Пойду выкуривать этих козлов. Извини. Как тебя, то бишь, зовут?

– Володя.

– Ага. Володя. Вован, значит. А меня, значит, Толян. Так вот, Вован. Завтра в десять на этом же месте. Отказы не принимаю. Таких игроков, как ты, поискать. Не придешь – на дне морском раскопаю. А потом опять закопаю, – добродушно хмыкнул он и, хлопнув Владимира по плечу, выкатился из зала во главе своей своры.

Выслушав этот образчик бандитского юмора, Свиридов выпил еще шампанского, а потом вышел вслед за Виноградовым.

Тот уже уезжал. Амбал распахнул перед ним дверь черного «пятисотого» с большим количеством нулей на номере, Винни плюхнулся на сиденье, и весь кортеж в составе трех авто умчался.
«Ну надо же, – иронически подумал Свиридов, – и у бандитов развито чувство семейственности. Жена позвонила, что дочь набедокурила, – и любящий папаша оставил вожделенное казино, прервав на половине разыгранную бильярдную партию, и поехал разруливать перегибы в воспитании своего избалованного и перекормленного роскошью и вседозволенностью чада».

* * *

Свиридов подошел к своему новому автомобилю «Фольксваген Пассат», на который только сегодня была оформлена доверенность, – в ней он именовался Полуниным Владимиром Сергеевичем – и открыл его.

И немедленно почувствовал, что в машине кто-то был.

Так гончая чувствует запутанный след зайца, пробежавшего по тропе несколько минут назад.

Очень интересно...

Человек, который был здесь, бесспорно, не заметил нескольких «капелловских» хитростей, которые всегда оставлял Владимир для установки факта проникновения в его авто постороннего лица.

Что-то типа тонкой полосы прозрачного скотча, приклеиваемого особым образом на дверь, и тому подобных мелких и неразличимых хитростей.

Что он тут делал?

Как нейтрализовал сигнализацию?

Если он оставил в автомобиле взрывное устройство, то кто это был и каким образом он вычислил Владимира?

Свиридов быстро осмотрел автомобиль снаружи, потом опустился на колени и посмотрел под днищем. Ничего.

Если его ведут, то это могут быть люди Знаменского или Феликса Величко. Потому что только они знают тип сигнализации, установленной на этой машине, и могут иметь ключ от центрального замка.

Ведь замок не поврежден.

Свиридов вставил ключ в замок и, резко повернув его, отпрыгнул в сторону.

Ничего.

Вероятно, со стороны это выглядит смешно: человек открывает собственную машину и тут же шарахается от нее, словно за рулем расположился сам дьявол.

Владимир открыл дверь и, выждав несколько секунд, сел в салон. Чисто. Но ведь кто-то тут был...

Если нежданный гость не оставил взрывного устройства, то он мог оставить что-то другое. Микрочип, подающий радиосигналы для пеленга, или «жучок» с микрофоном.

Свиридов быстрыми, выверенными движениями, почти вслепую, исследовал салон. Это заняло несколько минут, но теперь он мог поручиться за то, что на осмотренной им площади ничего упомянутого выше нет.

Погодите, дорогие россияне. Ну, конечно. Вентиляционная решетка. Излюбленное место для установления подслушивающих устройств. Как говаривал полковник Платонов: «Если вы ставите „жучок“, никогда не всовывайте его в вентиляторную решетку. Это пошло и ненадежно».

Человек, который был здесь, в «Капелле» не работал, что было очевидно хотя бы из того, что палец Свиридова, просунувшись сквозь решетку вентилятора, нащупал нечто похожее на средних размеров таблетку на внутренней пластинке вентилятора. «Жучок»! Вот это уже веселее.

Свиридов убрал руку и задумался. Теперь очевидно, что его ведут. Быть может, те же самые люди, что снабдили его этой машиной.

Значит, ему не доверяют. Или причины еще более сложны и изощренны, и остается только гадать, каковы планы его работодателей.

Если это они...
Поставив «жучок» на место, Владимир завел двигатель и поехал домой. В квартиру, которая точно так же была предоставлена ему фирмой «Элизеум»...

* * *

На следующий день Свиридов снова был в казино «Имола». Он ждал Виноградова.

Тот не замедлил явиться. Владимира он заметил сразу, но направился к нему только после того, как выпил бокал с золотистым коктейлем.

– Ну что, Вован, готов для новой партии? – спросил он. – Смотри... сегодня я злой, буду играть до полного разорения.

Стоявший за спиной Винни «питбуль» хмыкнул и принял из рук хозяина пиджак.

– Ну что... для начала по «пятихатке», – сказал Винни и посмотрел на Владимира. Свиридов лишний раз подивился тому, с каким упорством этот тип дразнил фортуну, выбрав себе в партнеры самого опасного человека, которого только можно было найти. Его, Свиридова.

– По «пятихатке» так по «пятихатке», – индифферентно откликнулся Свиридов и пригладил седеющие виски парика.

Игра началась. Официант принес виски со льдом, Виноградов выпил, Свиридов лишь пригубил...

– Ты вообще кто такой? – спросил Толя, нацеливаясь кием в шар. – Чем занимаешься?

– Программист я, – ответил Свиридов, сказав первое, что пришло на ум. – Из Питера. А тут гощу у брата. Скоро уеду обратно домой.

– Из Питера? – переспросил Толян. – Программист? Значит, в компьютерах жестко шаришь? Типа там хакер? В Интернете рубишь?

– Ага, – сказал Владимир. – Куда ж современному человеку теперь без Интернета.

– Давно в бильярд играешь?

– Да уже лет десять с хвостиком, – честно ответил Свиридов.

– А я с малых лет.

– Да я смотрю, ты и сейчас не очень стар. Помладше меня на десяток, а то и больше.

– Ты че, по возрасту, что ль, паришься? – переспросил Виноградов. – Да не менжуйся. У тебя рука-то, я посмотрю, как у молодого. Удар поставлен классно.

– Что верно, то верно, – без ложной скромности ответил Владимир и нацеленно ударил шаром по другому, который по длинной траектории угодил во второй, а тот свалился в лузу. Впрочем, как и первый. – А как вот тебе такой дуплетик, Анатолий Ильич?

Толян скривился: удар Свиридова был очень удачен и исполнен мастерски.

– Пойду-ка я отолью, – сказал он. – Че-то моча стукнула в брюхо. Погоди, Вован.

– Угу.

– Гусь, со мной, – сказал Виноградов, и длинный, жилистый и в самом деле чем-то похожий на гуся здоровяк последовал за боссом. Перед Виноградовым следовал «питбуль». Вот такая охранная зоологическая коллекция.

Свиридов усмехнулся, вспомнив слова из монолога какого-то известного сатирика: «Жалко „новых русских“! Жалко, что тут скажешь! Они даже в туалет спокойно сходить не могут – сначала секьюрити вперед забежит и посмотрит в унитаз: не блеснет ли оттуда дуло киллера, которое прострелит их хозяину нижнюю голову...»

Он допил свое виски и двинулся вслед за трио Виноградов – два охранника. Гусь и Винни прошли в огромную белую дверь с золоченым мужским силуэтом и буквой G – «gentlemеn». «Питбуль» же остановился перед ней и застыл в стойке плохо дрессированной гориллы, выслеживающей свой гипотетический обед.

Свиридов оглядел пустынный коридор с фигурой охранника где-то метрах в пятидесяти от туалета, у большого стрельчатого окна, а потом шагнул к «питбулю».

– Погоди, – сказал тот. – Там босс.

– А если я в штаны наделаю, так ты мне их стирать будешь? – насмешливо спросил Владимир.

Тот грозно насупился.

– Борзеешь, мужик. Думаешь, сгонял с Толяном три партии в бильярд, так теперь типа сам черт не брателло? Держи дистанцию, баклан.

– Чего-то ты сегодня невнимательный, – сказал Владимир добродушно. – В сортир еще не ходил, а ширинка не застегнута. Все хозяйство засветил.

Тот машинально опустил голову и тут же получил такой удар по голове, что закатил глаза и сделал попытку без чувств рухнуть у двери, но Владимир успел перехватить обмякшее плотное тело и, раскрыв дверь мягким тычком ноги, втащить в «предбанник» и свалить его у белой итальянской раковины.

А затем запер дверь на замок.

Потом Владимир открыл вторую дверь, ведущую уже в туалет, и направился к кабинкам. Их было три. Впрочем, понять, в какой именно был Виноградов, было несложно – у правой кабинки торчала длинная фигура Гуся.

Свиридов шагнул к нему и, прихватив сзади за шею, сжал в жестком захвате. Тот дернулся, как придушенная рыхлая курица, и безжизненно повис в руках Владимира. Владимир аккуратно уложил его вдоль стены с заботливостью, с которой отец укладывает малолетнего сына, и распахнул легкую белую створку, за которой смутно маячил силуэт грузного мужчины.

Тот резко обернулся и посмотрел на Свиридова. Потом дернулся и, резко застегнув ширинку, бросил через плечо:

– Да ты че, Вова, берегов не чуешь совсем? Как тебя эти болваны пустили? Ты че, в нату...

– Молчи, козел, – сказал Владимир и, выхватив пистолет, ткнул им в бок Виноградова так, что тот скривился от боли и открыл было рот для хриплого матерного проклятия, но Владимир схватил его твердыми пальцами левой руки за нос и, бесцеремонно притянув к себе, проговорил: – В общем, так, Толя. Сейчас мы идем отсюда, садимся в твою машину и ведем короткую содержательную беседу. Если вздумаешь нервничать и буйствовать – пристрелю, как собаку. Все ясно?

– Я не понял... – проговорил тот голосом переводчика третьесортных голливудских блокбастеров. – Ты что, Вова... мусор? Так я тебе не советую. Уволят к ебеням, Вова. Лучше пусти, и будем считать, что ты перепил. Ты что, Вова... жить надоело, баклан?

– Не гнуси, Виноградов, – ответил Свиридов голосом, от которого на спине Анатолия Ильича выступил холодный пот. – Не бери меня на понт. Я не из мусарни.

Тот захлопал ресницами, а потом проговорил:

– А кто же ты тогда такой, программист Володя из Питера... ФСБ?

– Почти, – сказал Свиридов. – Так мы пойдем в твою тачку и поговорим или устроим коллоквиум на тему «Основополагающий волюнтаризм Артура Шопенгауэра»?

– Да я... – начал было тот, но тут же получил такой удар по почке, что придушенно застонал и почувствовал на своем затылке стальное касание пистолетного дула.

– Разгибайся, сука, – прозвучал холодный голос Свиридова. – Думаю, если я тебя здесь пристрелю, много людей скажет мне спасибо. Правда, тебя к этой категории населения не отнесешь. Иди, Толя, и не потей. В общем, так... Сейчас мы идем к выходу. Своим скажешь, что нужно обсудить одну приватную проблему. Если пикнешь – убью. При всех. Мне все равно, запомни: меня здешние хлопцы не смогут взять. Можешь спросить у своих горе-охранничков, которые валяются вот тут, в сортире.

Толян смотрел на холодное лицо Свиридова и не столько слышал, сколько чувствовал слова – холодные, тяжелые, беспощадные, – которые падали один за другим и буквально припечатывали к дорогому матово-белому кафелю.

И еще – он чувствовал, что его случайный партнер по бильярду не блефует и не берет его на испуг.

Такой может...

– Пошли, – холодно сказал Владимир.

Они прошли мимо вырубленных Свиридовым Гуся и «питбуля», Виноградов шел чуть впереди, Свиридов сзади, засунув руку с пистолетом под пиджак.

– Сейчас мы войдем в зал, и ты будешь рассказывать мне какой-нибудь тупой анекдот. Пройдешь мимо своих, между фразами бросишь им, что сейчас вернешься. Главное, не умолкай ни на секунду. Слова – индикатор душевных процессов. Задумаешь нехорошее – я сразу почувствую. Будешь молчать больше трех секунд – стреляю. Ясно, Толян?

– Я-ясно.

– Начинай.

– Что ра... рассказывать-то? – поспешно отозвался тот. Вероятно, после предупреждения Свиридова он предпочитал не хранить молчание и секунды. – А? Что рассказывать-то... Вова?

– А что-нибудь про «новых русских».

– А-а-а... ну... типа... типа женится этот «новый русский» на простой чиксе... девушке. А будущая теща типа ему... говорит, значит: «Да ты ж этот... дебил. Гвоздя забить не можешь!»

«Новый русский» так кипежнул... возмутился так и грит:

«А на хера оно мне нужно! На хера оно мне нужно? То есть типа... на хрена...»

В этот момент они миновали бильярдный стол, за которым стояла охрана, и Свиридов незаметно от амбалов ткнул пистолетом в бок Виноградова, и последнее «на хрена» было проглочено, а вместо этого Виноградов быстро выпалил секьюрити:

– Я щас... приду. Играть и пить... пиво... всем! – неожиданно для самого себя рявкнул он, и охранники недоуменно воззрились на нервного босса.

– Так что там про гвоздь, Анатолий Ильич? – самым непринужденным тоном спросил Свиридов.

– А... про гвоздь... типа гвоздь забить не можешь, – повторил Виноградов и вытер мелкий бисерный пот со лба и висков. – Значит... на хрена оно мне это нужно... м-м-м... у меня по этому делу специалисты есть. Кого хочешь забьют! Ну че... н-не веришь? Ну давай адрес... Гвоздя.

– Актуальный анекдот, – сказал Владимир, галантно открывая перед толстяком дверь. – Давай, выходи. Чего это ты замолчал?

– Уже уходите, Анатолий Ильич? – спросил охранник на входе, тупо воззрившись на Виноградова, на котором не было ни пальто, ни даже пиджака. – А что это...

– Да... то есть нет, – поспешно ответил Виноградов и оглянулся на Свиридова. – Сейчас...

Он вышли на улицу. С Волги дул свежий порывистый ветер, и легко одетый Винни начал ежиться: не спасал и внушительный подкожный слой жира. Поэтому он облегченно вздохнул, сев по приказу Свиридова за руль своего «Мерседеса».

– Ну... трогай, – сказал Владимир. – Чего смотришь? Отъедем на пару кварталов, что тут на парадном входе светиться... Ну, че копаешься? Водить-то хоть умеешь? А то небось только на шофере своем катался, верно?

– Ты кто такой? – лихорадочно спросил Винни, заводя двигатель. – Программист...

– Да так, любопытствующий, – холодно ответил Свиридов. – Хочу задать тебе несколько вопросов и услышать на них содержательные и исчерпывающие ответы.

– Какие еще... вопросы?
– О партийности, идейности и семейном положении, – ответил Владимир ткнул пистолетом в мощную шею Толяна. – Хватит метелить языком. Поехали.

* * *

– Сейчас поиграем в лотерею, – сказал Владимир, когда они отъехали от казино на несколько кварталов и встали на пустынном, малопросматриваемом дворе с единственным въездом через узкую арку. – Я буду задавать вопросы, ты – отвечать. Если мне покажется, что ты брешешь, – буду стрелять. Не смертельно, но вообще чувствительно. Готовы к блиц-турниру, Анатолий Ильич?

Толян пробормотал что-то маловразумительное и гнусавое – как будто пальцы Свиридова все еще были на его носу.

– Кто убил Кириллова?

– Какого... Кириллова?

– А я думал, что вопросы буду задавать я, – насмешливо сказал Владимир. – Кириллова Ивана Андреевича, совладельца «Элизеума».

– А... его. Нет... я ничего не знаю. Ты думаешь, это я его заказал?

– По всему выходит, что так. А потом пришил Знаменского. Разве не ты в первую очередь был заинтересован в их смерти?

– Да разве я... разве я стал бы так... из-за этих акций...

– Вот, – одобрительно сказал Свиридов, – и мотивы назвал, сукин кот. Значит, их убил не ты?

– Н-нет... да не я же, мать твою!

Винни в отчаянье рванулся всем телом в сторону Свиридова, перехватив пистолет у своей шеи, и попытался вырвать его, одновременно обхватив Владимира левой рукой.

Ничего хорошего из этого не вышло: Владимир перехватил его запястье и молниеносным движением завернул руку амбала за спину, а потом вроде бы без особого напряжения сжал грубую кисть Винни своими мускулистыми, длинными и тонкими, как у профессионального пианиста, пальцами. Однако что-то глухо хрустнуло, и Виноградов коротко взвыл от дикой боли.

– Ну, я же говорил, что не надо, – тоном совестливого медведя из известного мультфильма «Волк и теленок» сказал Владимир. – И вообще, парень... в свое время меня научили ломать двумя пальцами граненые стаканы. Так что твою потную пятерню я, если что, превращу в дурно пахнущий фарш без труда, вот и сэкономишь на электромясорубке. Как говорится: «Тефаль» – ты всегда думаешь о нас!»

– Да ты мне руку сломал, сука! – простонал Толя.

– Ну, не руку, а только пару пальцев. Так что не строй из себя Спартака в Капуе. Хотя, если повторится что-то подобное, останешься у меня инвалидом на всю жизнь. Обещаю.

– Ты что... из этих... что и Рома Знаменский?

– А что ты знаешь про «этих», из которых Рома Знаменский?

– Спецслужбы... – простонал Толян, качая свою искалеченную кисть, как мать качает ребенка.

– Тем более, – сказал Владимир, который не видел смысла отрицать свою принадлежность к спецслужбам.

– У вас у всех там такая... хватка?

– Какая?

– Ну... м-мясника с большого рынка.

– Ты мне зубы не заговаривай, Анатолий Ильич, – устало сказал Свиридов. – Лучше говори все, что тебе известно о смерти Кириллова и Знаменского-старшего. Значит, не ты заказчик?

– Н-нет... да нет же!

– Но ты должен что-то слышать краем уха, – настойчиво проговорил Владимир. – Ну не верю я, что в таком, в принципе, не самом большом городе, как ваш, взялся с потолка какой-то неизвестный недоброжелатель и злодейски порешил бедных ребят из «Элизеума», а вся городская братва – совершенно не в курсе. Хотя, скажем, твои друзья Гизо и Анзор только затем тут и сидят, чтобы фильтровать обстановочку и отсеивать нежелательный элемент.

При этих именах Виноградов тяжело вздохнул, а потом произнес:

– Я только знаю, что Гизо... что Гизо...

– Ну что – Гизо? – подтолкнул его стволом Свиридов.

– Что он должен был встретиться с Кирилловым насчет Знаменского-старшего... Говорят, что в последнее время у Кириллова со Знаменским не заладилось, и Гизо был в курсе. Ему даже рассказали, как однажды Валера пришел... в «Хамелеон» и...

– Валера? Это Знаменский-старший, стало быть?

– Да... Он пришел в «Хамелеон» и закатил Кириллову скандал... типа прошелся по непоняткам, какого хера тот только и делает, что жабает водяру и харит блядей. И еще по коксу прикалывает... такое инфо один барыга московский скинул.

– Значит, у Кириллова и Знаменского были недоразумения на почве невоздержанного образа жизни Кириллова, так?

– Ну...

– Кириллов закидывался коксом. Интересно. И по какому такому поводу должен был встретиться Кириллов с господином Цхеидзе?

– Я не знаю... встреча не состоялась. Кириллов пробил стрелу. Еще бы он ее не пробил, если в тот момент, когда он должен был базарить с Гизо, его трупняк кантовали из «Хамелеона».

– А могу я спросить у самого Гизо?

Виноградовские глаза округлились, и он стал удивительно похож на огромного перепуганного моржа, который вылез из проруби, закинул ласты на край льда, и тут же на эти ласты наступила здоровенная лапа белого медведя.

– У... Гизо? – переспросил он. – Спросить у Гизо? Да ты че... зачем тебе это надо?

– Ты в самом деле в бильярд переиграл или мне тут дурачка перекатываешь? – задумчиво произнес Свиридов, и в полутемном салоне Винни увидел на его лице такое выражение, что тут же забыл о своих страхах перед Гизо и Анзором: воочию, лицом к лицу, перед ним сидела куда более реальная опасность.

– Ну, так как насчет Гизо?

– Когда он тебе нужен?

– Сейчас же.

– Да... ну ладно. Они обычно в это время сидят в маленьком клубе на Казанской. Там их черная, то бишь кавказская, сходка.

Свиридов протянул Толяну телефонную трубку и коротко, внушительно произнес:
– Звони.

Глава 6

Откровенность Гизо Цхеидзе и комментарий Романа Знаменского

– Але... Гизо? Это Толян. Виноградов. Есть дело. Нужно встретиться. Не, не к тебе в клуб. Там твоих слишком уж много.

– А ты што, замочить меня рещил, а, Толян? – насмешливо пророкотал в трубке низкий медленный голос с едва уловимым грузинским акцентом.

– Тут к тебе человек из... из Питера, – сказал Виноградов. – Хочет поговорить. Есть дело.

– А «зелень» твой человэк не притаранил? За разговор? Или он в законе?

– Можно сказать, что и так.

Свиридов отобрал у Виноградова трубку:

– Цхеидзе? Нужно с тобой увидеться. Хотел бы поговорить с тобой о Кириллове и Знаменском. Только не стоит отказываться. Все равно рано или поздно разговор состоится. И лучше рано.

– Ты кто такой? – спросил грузинский вор в законе. – Фээсбэшник, что ли? Сейчас вашему брату много воли дали. Но ты прав... о Кириллове поговорить надо. Только тот ли ты, кем хочешь казаться?

– А ты думаешь, что нормальный человек сунулся бы в твое змеиное гнездо?

Ответом ему был короткий смешок:

– Ну, если так. Приходы. Где?

Свиридов назвал одну из небольших площадей в центре города.

– Подъезжай туда и жди меня в машине. Только, пожалуйста, Гизо... не надо устраивать со мной разборы полетов. Все, что мне нужно от тебя, – это информация, а не твоя жизнь.

Молчание. Потом голос Гизо ответил все с той же еле уловимой насмешкой:

– Ну, будь по-твоему. А как тебе удалось так прессануть Выноградова? У нэго даже голос дрожал, а он, насколько мнэ известно, нэ самий трусливый шакал в этом городе.

– Ну почему же запугал? – в тон невидимому собеседнику отозвался Свиридов. – Он мне даже анекдоты рассказывал. Туповатые анекдоты, правда, но ничего. Про Гвоздя. Для ночного времени суток покатит. Словом, через четверть часа на площади.

– Догаворылись.

– Я не знаю, зачем все это надо таким образом... но игру ты затеял опасную... программист Вова из Питера, – сквозь зубы процедил Виноградов. Очевидно, неприкрытая насмешка, звучавшая в голосе Гизо Цхеидзе, откровенно разозлила Винни.

– Не парься, родной, – отозвался Владимир. – Пока что поедешь со мной, а там поедешь доигрывать в бильярд. Ах, да... – его взгляд упал на сломанную кисть Винни, и он покачал головой: – Да, незадача. От бильярда тебе лучше воздержаться... месяц-другой. Ну ничего... сделаем тебе кратковременную анестезию.

– Какую анест... – начал было Виноградов, но больше ничего сказать не успел.

Кулак Свиридова, молниеносно прочертив в воздухе короткую дугу, коснулся точки под правым ухом Анатолия Ильича. Казалось, удар был не особо силен, но только голова Винни, бессмысленно качнувшись, ткнулась в лобовое стекло, массивное тело обмякло и аморфной грудой безыдейного мяса навалилось на руль.
– Абыдно, да? – сказал Свиридов и, выйдя из машины, направился на место встречи с Гизо. Благо оно находилось в десяти минутах ходьбы от подворотни, где стоял «Мерседес» Виноградова.

* * *

Когда Свиридов добрался до указанной им самим площади, машина Гизо уже стояла там. По крайней мере, это была с большой степенью вероятности именно машина Цхеидзе, потому что никакого другого личного автотранспорта там не наблюдалось, а время встречи уже подошло.

Свиридов прошел вдоль массивного здания, примыкавшего к площади, стараясь держаться в тени. Потом нащупал под пиджаком прямоугольный предмет, закрепил его на поясном ремне и проверил готовность... Через минуту он пошел к машине.

Когда до темно-синего (или черного, в рассеянном полумраке скудно освещенной площади было плохо видно) «Кадиллака» оставалось примерно метра два, из машины вышел человек и встал на пути Свиридова.

– Аружые? – негромко проговорил он.

– Наркотики? – в тон ему договорил Владимир согласно распространенной формуле таможенного досмотра. – Ничего такого не держим.

Тот быстро досмотрел его почти неощутимыми движениями, потом наклонился к приоткрытому окну «Кадиллака» и сказал:

– Он чист, Гызо.

– Пусть присаживается, – послышался знакомый по телефонному разговору низкий голос.

Обыскавший Владимира кавказец распахнул перед ним дверь машины и чуть подтолкнул в спину:

– Садысь.

В салоне авто были двое мужчин. Один, судя по всему, охранник. Второй – худощавый, гладко выбритый кавказец с орлиным носом, большим властным ртом и большими полуприкрытыми глазами, судя по той надменности, которую буквально источал весь его облик, и был сам Гизо Цхеидзе.

Кстати, у него такие же мешки под глазами, как и у Знаменского. Это что, отличительная черта нижегородских бизнесменов с полукриминальным или вообще чисто криминальным прошлым?

– Значит, это ты звонил? – медленно проговорил он полувопросительным-полуутвердительным тоном и пристально посмотрел на Владимира. – Интерэсно. Ну, гавары. Только я прежде хотел бы сказат, что если ты побеспокоил меня понапрасну – накажу. Мое время нэ казенное. Мне все равно, какие у тебя там дела с Виноградовым и госбезопасностью.

– Ну, не надо, Гизо, не пугай, – проговорил Владимир спокойно. – Пуганый я.

– Да, ты, я смотрю, человек нэ простой, – сказал тот. – Шифруешься. Не хочешь, чтобы я узнал твое настоящее лицо.

Владимир пожал плечами: говоря про лицо, кавказец определенно понимал это слово не в прямом его смысле.

– Мне известно, что непосредственно перед своей смертью Кириллов хотел встретиться с тобой и поговорить о Знаменском и дальнейших перспективах работы «Элизеума», – сказал Свиридов. – Ты отслеживал его и собирал на него компромат. В частности, тебе стало известно, что Кириллов употребляет кокаин и что у него трения со Знаменским...

Гизо поднял тяжелые веки и посмотрел на Владимира с пробудившимся интересом:

– Это кто же тебе натрэпал? Неужели Винни? Я смотрю, ты рэзвый парэнь. Можешь плохо кончить, – неожиданно сказал он. – Ну, что тебе сказать? И Кирыллов, и Знамэнский – мэртвы, и теперь можно сказат. Да, Кирыллов просил меня о встрече. Я нэ очень рвался на это рандэву. По чести сказат, Кирыллов был плохой человек и плохой бизнесмен. Нэ знаю, как Знамэнский вел с ним дела.

– Вероятно, Знаменский хотел избавиться от Кириллова, – сказал Владимир. – А Кириллов, в свою очередь, хотел избавиться от Знаменского.

Гизо усмехнулся.

– Вэрно говоришь. Хотел... Вот именно с этим он ко мне и пришел. Теперь уже нэ суть важно – Кирыллов умер. И сдается мне, что убрал его именно Знамэнский. Вернее, один из его родственничков.

– Феликс Величко?

– Ага... я смотрю, ты неплохо информирован. Да, Феликс Величко. Откровенно говоря, лично я считаю, что это дело рук его людей. Потому что убрали Кирыллова по аткровэнно театральному сценарию. Пантомыма. Голая телка, распахнутое окно. Наработалы красивый сцэнарий для мэнтов – дескать, дэйствовал суперкиллер.

– Тогда кто же убил Знаменского? Ведь не собственный же сын организовал это? Или Величко, который, как мне кажется, не является самостоятельной фигурой?

Кавказец прищурился.

– Слышком много слов, – наконец сказал он. – Я нэ люблю, когда мужчина слэшком много говорит. Вот Кирыллов любил поговорить – и его убили. И Знаменский был такой же – и его тоже с намы нэт. Что касается компромата на Кирыллова, как ты мне тут зачехлял... так вот что я могу тебе сказать по этому вопросу. Кирыллов был очень, очень нэвоздержанным человеком. Любил удовольствия. Свэрх всякой меры. Приличный человек так себя вести не будет. И еще кокс. А наркота – это вообще последнее дело. И Знамэнский также считал, – многозначительно и зловеще добавил грузин.

– Ладно, – сказал Свиридов. – А уж не ты ли убрал Знаменского? Все-таки, как я полагаю, Кириллов собирался встретиться с тобой именно за этим.

Гизо поднял указательный палец и покачал им почти перед самым носом Свиридова.

– Мне никто еще не говорил в лицо такых вещей. Ты сам не удивляешься, что все еще жив?

– Да вроде нет.

– А я удивляюсь. Нэт, я тебе нэ угрожаю. Просто ты рисковый человек. Наверно, нэ мне первому рэжещ правду-матку. Я смотрю, ты уже нэ пэрвой молодости, но это первый благоприятный признак. Судя по всэму, ты плохо обошелся с Винни. Нет, если ты убил его – это меня особо нэ расстроит. Но тэбя накажут.

– Значит, ты думаешь, что Кириллова убили по заказу Знаменского, а конкретно – его убрали люди Величко, а самого Знаменского убил кто угодно, кроме тебя? – холодно спросил Владимир.

– Ты хоть понымаешь, чем рискуешь, задавая такие вопросы?

– Понимаю, – ответил Свиридов. – Понимаю, и не надо мне угрожать. Рискую я ни больше ни меньше как своей жизнью. Но и твоей тоже. Тут у меня в поясе есть немного пластиковой взрывчатки. В пряжке ремня – взрыватель. Так что, если ты захочешь меня убить, я просто-напросто возьму и твою жизнь тоже. А ведь ты этого совсем не хочешь, не так ли, генацвале?
– Нэт, ты не из ФСБ, – отозвался кавказец. – Кажется, я догадываюсь, откуда ты. Ты из того самого отдела, в котором работал Рома Знамэнский. Об этом отделе много говорили, но все из пустого в порожнее. Я нэ знаю, что за люди в нем работалы, но предпочитаю не связываться с вами. Теперь, чтобы ты раз и навсегда забыл о моем существовании: я нэ убивал Знаменского. Мнэ это нэвыгодно. Теперь всем заправляет его сын, с которым сложно договариться по всем вопросам – и финансовым, и иным, – Гизо пригладил седеющие жесткие волосы на висках и после короткой паузы продолжил: – А с Валэрием Ивановичем можно было вести разговор. И с Кирылловым тоже. Конечно, как партнер и как конкурент – лучше Кирыллов. Он более сговорчив и уступчив, его легче взять. А Знаменский-младший – это совсем другой человэк. Так что сам видишь... ни мне, ни Виноградову не была выгодна смерть компаньонов по «Элизеуму». Иди. Мне больше нечего сказать тебе.

* * *

Машина с Гизо Цхеидзе уже несколько минут как уехала, а Владимир все еще стоял у фонаря и смотрел, как мимо пролетали редкие ночные автомобили. Где-то поблизости слышалась пьяная песня – вероятно, загулявшая компания вышла на ночную рекогносцировку, проще говоря, отправилась за догоном в ближайший магазин или ларек.

– Вот такие пирожки с крысятами, – пробормотал Свиридов и направился к тому самому дому, который вплотную примыкал к площади. Там он вытащил из-под массивного куска отставшего асфальта свой пистолет и, поймав такси, поехал домой.

Вернее, на квартиру, которую предоставил ему Роман Знаменский.

В этот вечер Владимир провел большую разъяснительно-воспитательную работу, как он сам это называл. Но принесла ли она плоды – это еще вопрос. Скорее уж появилось еще больше непонятного и загадочного, чем было раньше.
Гизо определенно говорил искренне. И еще, кажется, он в самом деле думал, что к убийству Кириллова причастны люди Величко, то есть правой руки Валерия Знаменского. Один компаньон убрал другого.

Величко. Если сопоставить услышанное от Гизо с обнаружением в машине искусно заныканного «жучка» для подслушивания – а не исключено, что такими «жучками» напичкана еще и вся квартира, – то можно сделать вывод, что игра ведется гораздо более сложная и неоднозначная, чем Владимиру показалось изначально.

Кстати, и эта глупенькая Лена, секретарша Феликса Николаевича... Она тоже могла оказаться вовсе не такой глупой и просто сыграть свою роль. А он, Владимир, всегда мастерски державший удар от мужчин, всегда предвидевший контрмеры и даже просчитывающий действия представителей сильного пола на много шагов вперед, порой терялся перед женщиной.

Перед женской интуицией, перед диковинной женской логикой. Да в конце концов просто перед женскими чертами.

«Ну, нагородил, – подумал Владимир. – Эта тяга к силлогизмам и жонглированию фактами еще никого до добра не доводила. Исключение составляет разве что только Холмс, который-таки не упал в Рейценбахский водопад».

Свиридов приехал на квартиру, взял в руки предоставленный ему Феликсом Величко излюбленный пневматический пистолет и прицелился в огромного, геркулесовского вида таракана, вышедшего на ночную прогулку – на людей посмотреть да себя показать.

И тут они, эти друзья человека. Даже в квартире с евроремонтом.
Свиридов нажал на курок и вмял таракана в стену. А потом упал на диван и, не раздеваясь, уснул непроницаемым для сновидений свинцовым сном.

* * *

Наутро – часов в десять – он зашел к Полине.

То, что он застал у нее Фокина, его не удивило: в самом деле, Афанасий тут разве что не прописался. Но, помимо отца Велимира, тут же находился и старший брат Полины – Роман Знаменский.

Появление Владимира он встретил так, словно ожидал его прихода. Полина тут же предложила Свиридову кофе со сливками.

– Мне только что звонил... Кто бы ты думал? – проговорил Знаменский, прихлебывая кофе.

Владимир едва сдержал улыбку.

– Если ты скажешь, что это был Виноградов, то я долго буду смеяться.

– В точку! – воскликнул Роман Валерьевич. – Именно. Он спрашивал, уж не с моей ли подачи на него напустили какого-то, как он выразился, переодетого дедка, который проломил череп его лучшему охраннику, завалил другого, а самому Винни сломал руку?

Свиридов пожал плечами.

– Говорит, какой-то программист Вова из Питера... так назвался обидчик многострадального Винни, – с жаром, в принципе не свойственном его холодной и рациональной натуре, продолжал Знаменский. – Играл с ним в бильярд два вечера, а потом отломил конечность и заставил свести с Гизо. Чем уж все кончилось, Толян не знает...

– Что же он тогда Гизо не позвонил?

– Что-то его не тянет пока что говорить с Цхеидзе. Так что, Володя... тебе, случаем, не знаком этот программист из Питера?

– Да пробегал такой мимо, – сказал Владимир. – А если серьезно... какие отношения в последнее время были между Кирилловым и Валерием Ивановичем?

Знаменский отставил кофе в сторону и проговорил:

– Нормальные. Они же компаньоны. А что?

– А то, что, по другим данным, Кириллов и ваш покойный родитель сильно расходились во взглядах. Валерию Ивановичу не нравился образ жизни Ивана Андреевича, а того не устраивал непомерный прагматизм компаньона, грозивший подмять и самого Кириллова, и его долю в деле. И тогда Кириллов обратился за помощью... правильно, к Гизо Цхеидзе.

Знаменский побледнел.

– Та-ак... – мрачно протянул он. – Значит, мои подозрения были небеспочвенны.

– Я говорил с Гизо, и он заявил, что не имеет отношения к убийству Знаменского. Равно как и к устранению Ивана Кириллова.

И Свиридов изложил собеседникам доводы Гизо, накануне приведенные им в машине: почему Цхеидзе была невыгодна смерть сразу обоих совладельцев «Элизеума».

– И ты ему веришь? – мрачно спросил Роман, выслушав Владимира.

– Это не важно – верю ему я или нет... А вот веришь ли ты ему? Это гораздо существенней.

– Я не знаю, что и думать. Значит, Кириллов планировал убийство отца?

Свиридов повернул голову и посмотрел сначала на Фокина, мрачно лакающего утренний кофе с рекомендованным Свиридовым бальзамом, а потом перевел взгляд на смертельно бледную Полину.

– Иван Андреич... убить папу? – пролепетала она, опуская глаза. – Но как же так, Володя?

– Пока еще никак. Я буду продолжать работу. Посмотрим, что будет дальше. Но только один момент, – Свиридов повернулся к Знаменскому и смерил его пристальным взглядом: – Роман Валерьевич, ты уверен, что доверяешь мне?

– Стараюсь, – немедленно последовал ответ.

– А зачем же тогда твой Величко подсовывает мне в машину «жучки»? Ведь это дело рук его хлопцев, я почти уверен. Сразу впендюривать «жучок» не стали, боялись, что я тщательно осмотрю машину. А потом всунули.

– Что ты такое говоришь? – нахмурился Роман. – «Жучок»? Я никаких распоряжений на этот счет не отдавал.

– Это радует, – елейным тоном ответил Свиридов.

– Я разберусь с этим. А где «жучок»?

– У меня в машине. Приклеен на пластинку вентиляторной решетки.

– Угу, – Знаменский поднялся с места и, взяв телефонную трубку, сказал, вероятно, обращаясь к охране: – Поднимайтесь наверх. Я выхожу.

Потом вдруг что-то вспомнил, повернулся к Владимиру и сказал:

– Да... совсем голова дырявая стала. У меня же сегодня юбилей. Тридцать четыре года. Будем праздновать, хотя и не хочется. А куда деваться – солидный бизнесмен владеет многим, но себе не принадлежит.

– А где?

– В «Хамелеоне»...

После ухода Романа Полина вышла на кухню и закрыла за собой дверь.

– Что-то у тебя мрачный вид. Как будто не я, а ты совершал этот сумасшедший ночной вояж, – сказал Свиридов Фокину.

– Опять, – проворчал Фокин.

– Что – опять? Эти твои... неврастенические видения?

– Да... сегодня всю ночь колбасило. Полина сказала наутро, что у меня было такое лицо, словно в меня вселился легион бесов.

– Легион бесов? В священника? Да, это тяжелый диагноз, – озабоченно проговорил Владимир. – Ну ничего... разве легион бесов способен справиться с Афоней Фокиным?

– Свежо питание, да дезинфицируется с трудом, – буркнул тот. – Посмотрим. Пойдешь сегодня на именины Знаменского? Говорят, будет знатно. А то в последнее время этот их «Элизеум» впору переквалифицировать в похоронную контору. Мрачно. Надо развеяться.

– Это я уговорила брата устроить торжество, – сказала Полина, входя в комнату. – Он очень сопротивлялся, говорил, какое там еще торжество, когда девять дней по отцу послезавтра. Но нельзя же все время думать о мертвых. Он прямо весь извелся, с лица спал.

– Это точно, – сказал Фокин. – Постарел он за последнее время сильно.

Полина опять куда-то вышла. И в этот самый момент Свиридов наклонился к самому уху Афанасия и негромко произнес:
– А если верить твоим снам и приметам, Афоня, то сегодня должно произойти следующее убийство... Ведь кошмары продолжались у тебя две ночи подряд, не так ли?

Глава 7 «И мальчики кровавые в глазах...»

Ночной клуб «Хамелеон» блистал огнями.

Точно так же, как тогда, около двух недель назад, когда в апартаментах на втором этаже был убит Иван Андреевич Кириллов. Снова из окон и арочных балконных проемов вырывалась музыка и яркий свет, снова растрачивались огромные деньги, предоставленные фирмой «Элизеум» и собственно ее фактически единоличным владельцем Романом Знаменским.

Сам юбиляр запоздал. Он приехал на торжество, когда оно было уже в полном разгаре. Впрочем, большинство гостей не смущалось отсутствием хозяина и юбиляра. Распорядитель торжества, разбитной молодой человек лет около тридцати, бывший эстрадный конферансье, мастерски дирижировал действом, и, казалось бы, все забыли, по какому поводу сегодня устроена такая пышная вечеринка. По какому поводу сюда пригласили около полутора сотен гостей, среди которых большую часть составляли сотрудники «Элизеума», охранного агентства «Берсерк», банка «Астрал», а также смежных и дочерних коммерческих структур.

Молодого человека, ведущего действо, опекала и направляла сестра Романа Валерьевича, Полина Знаменская, сопровождаемая непривычно мрачным и бледным Фокиным.

Свиридов крутился неподалеку от них вместе со своей новой подружкой, уже многократно упоминаемой выше, – секретаршей шефа «Берсерка» Леночкой.

В отличие от Фокина Свиридов был феерически – даже несколько наигранно – весел и прикинут в полном соответствии со своим сегодняшним поведением, а именно в тот самый элегантный светлый костюм, в ту самую вульгарную цветную жилетку и в ту самую ослепительно-белую сорочку с фальшивыми бриллиантовыми запонками, в которых он явился на квартиру к Полине.

Знаменский появился около десяти вечера. Он вошел в зал ночного клуба в окружении Феликса Величко и нескольких рослых молчаливых охранников.

При его появлении ведущий взмахом руки оборвал музыку и провозгласил:

– Король вечера, господа! Виновник сегодняшнего торжества, наш радушный и гостеприимный хозяин Роман Валерьевич Знаменский!

Раздались приветственные выкрики подвыпивших гостей, вспыхнули аплодисменты, постепенно все это слилось в один нестройный восторженный вой, и Роман Валерьевич, кисло раскланявшись, сел во главе столов, замкнутый в кольцо своими телохранителями. Предложили тост за здоровье именинника, и гости стали осаждать Знаменского с бокалами в руках – вероятно, чтобы чокнуться с ним.

Пропускали к нему не всех. Свиридов не пошел к Роману, он наблюдал издали, как отсеивали особо неблагонадежных гостей и только нескольких, так сказать, «допустили к телу» хозяина.

Роман с улыбкой чокался с этими избранными, но Владимир успел отметить, как один из секьюрити, прежде чем передать бокал с шампанским Знаменскому, сделал из него короткий глоток.

Проба на смерть.

Полина с Фокиным тоже подходили к Роману и, естественно, были допущены. Ну еще бы: родная сестра «самого» и ее потенциальный муж, тем более старый товарищ Знаменского!

Куда уж благонадежнее.

Владимир видел, как тяжело давались Роману все эти улыбки и дежурные приветствия.

И Свиридов был совершенно прав: Роману было тяжело. Ему было трудно даже дышать. Простреленные в свое время легкие периодически давали сбои, и все дорогостоящее лечение не могло до конца устранить последствия ранения шестилетней давности. Кроме того, его до крайности раздражали все эти гости, крутившиеся возле него с назойливостью мух.

Родственники, «друзья и коллеги» из кожи вон лезли, чтобы понравиться новому хозяину мощной коммерческой структуры, и даже жужжали так же надсадно и надоедливо, как мухи.

Кроме того, сегодня состоялся довольно неприятный разговор с Феликсом, и Величко признал, что проявил неуместную инициативу и впаял «жучок» в машину Свиридова, да еще пару-тройку раскидал по его квартире, а также велел поставить домашний телефон Владимира на прослушивание.

– Какого хера? – резко сказал Роман. – Что это за самодеятельность? Хорошо еще на «хвост» ему никого не сажал, а то вообще был бы концерт по заявкам тружеников села. Да ты что, не понимаешь, с кем имеешь дело? Твои остолопы могут испортить ювелирную работу! Охранять они умеют, но пусть занимаются своим делом, а не учат отца детей делать, а парня из «Капеллы» – вести расследование и наказывать виновных. Понятно?

– Куда уж понятнее... – проворчал дядя Феликс.

И вот теперь на душе у Романа было довольно погано. Он, как говорится у Пушкина, «достиг высшей власти» в фирме своего отца и «царствовал» вторую неделю, но это не добавило ему ни душевного спокойствия и равновесия, ни удовлетворения.

Полина видела это. Она подошла к брату и предложила ему пройти в апартаменты наверху и отдохнуть.

– Только будь осторожен, Рома... у меня какие-то нехорошие предчувствия, – произнесла она. – Не отпускай от себя дядю Феликса.

– Да ладно тебе, Поль, – слабо улыбнулся Роман, – что со мной случится? А вот отдохнуть не мешало бы. Весь день как белка в колесе... Еле вырвался сюда, а тут тоже – хрен редьки не слаще.

– Ничего не случится? – обиделась Полина. – Ты забыл, что в этом же самом клубе убили Ивана Андреевича?

– Да тут весь квартал оцеплен, – отозвался Знаменский. – Феликс хотел даже снайперов посадить на крыши, но я сказал: «А кто тебе даст гарантию, что один из них не окажется убийцей?»

Полина вздрогнула.

– Я-то, конечно, пошутил, а он все всерьез воспринял. Снайперов отменил.

Роман посмотрел в широко раскрытые зеленоватые глаза сестры и улыбнулся – у него внезапно закружилась голова, словно пол под ногами слабо качнулся, и он, едва не потеряв равновесие, ухватился за плечо Полины. Потом сел на стул и невесело засмеялся.

– Как старикашка, черт побери, – проговорил он. – Дыханье тяжелое, голова кружится... Только мальчиков кровавых в глазах... нет.

– Мальчики кровавые – вредно для здоровья. Особенно психического... – отозвался сидевший неподалеку Свиридов.

Стоявший за плечом Знаменского Величко проговорил:

– Вот что, Рома. Пойдем наверх, отдохнешь. А потом, если будет желание, вернешься сюда. Они тут до утра, думаю, намылились.

– Может, домой? – спросил Роман и посмотрел на Полину. – Нет... впрочем, нет. На черта я тогда все это устраивал? Правда?

– Правда, Рома, – ответила она и посмотрела на Фокина, который мрачно пытался выпить водки, но та, по всей видимости, просто уже не лезла ему в глотку.

Тем более что под боком торчал Свиридов, который назидательно советовал другу воздержаться от ударного употребления алкоголя.

Тем временем Знаменский отправился на отдых. Не в апартаменты, в которых был убит Кириллов – уж слишком тяжелые воспоминания, – а в соседние, не менее комфортабельные покои.

Здесь ему уже приготовили достойный прием. Как только Знаменский вошел в апартаменты, так возле дверей занял пост один из самых профессиональных охранников «Берсерка» – тот самый Андрей Артемов, что ворковал с секретаршей Леночкой в офисе Величко.

На втором этаже всего располагалось пять номеров, а также малый зал и бильярдная, совмещенная с баром. Все это, естественно, для VIP-персон.

Бар и бильярдную, имевшие общую стену с апартаментами Знаменского, оккупировали несколько личных охранников Романа Валерьевича во главе с Феликсом Величко. Впрочем, они не слишком расслаблялись: в бильярд играли только двое охранников, а сам Феликс Николаевич сидел в низком кресле и курил сигару, баюкая на колене пистолет излюбленной киллерской марки «ТТ».

В малом зале собрались несколько высокопоставленных работников банка «Астрал» и головного офиса фирмы «Элизеум». Они смотрели стриптиз в исполнении нескольких танцовщиц «Хамелеона» и пили коньяк. Потом президент банка пожелал лично отконвоировать одну из милых танцовщиц в номер.

Еще два номера постигла та же судьба.

В четвертом номере находились Полина и Фокин. Фокин, судя по всему, от пережитых ночью страхов опять нажрался и теперь отчаянно страдал от реализации рвотного рефлекса.

Свиридов с секретаршей Леночкой расположился в последних свободных апартаментах.

Тех самых, в которых был убит Кириллов.

Знаменский лежал на кровати, тупо уставившись в потолок. В голове его витала безотчетная тревога, глухое, немотивируемое предчувствие.

«Расстраиваются нервы? Близкое предчувствие смерти? Чепуха, отстой! Просто никак не могу войти в колею. Да уж, стать председателем совета директоров – это тебе не два пальца обоссать. И все-таки...»

Он поднялся с кровати и направился в находящийся тут же, в апартаментах, туалет. Шаркая ногами, добрался до него, думая: «Господи, ведь еще несколько лет назад был здоров, как бык, мог чуть ли не гвозди жрать и бревна ломать через колено! А теперь...»

...Роман, застегнув ширинку, угрюмо посмотрел на белоснежный унитаз и протянул руку к белому рычажку сливного бачка. Рычажок отчего-то заклинило, и Роман потянул сильнее.

Короткая, ослепительно яркая вспышка показалась ему совершенно бесшумной. Возможно, он даже не успел понять, что его уже можно вычеркивать из списка живых.

Его отбросило на спину, чудовищая боль пронизала все тело, и он увидел, как перед мутнеющим взглядом выплыло чье-то невероятно знакомое лицо со стеклянными глазами.

И – словно по какому-то предсмертному озарению – он понял, кто его убийцы и как стало возможно то, что произошло.

Лицо исчезло, и Знаменскому послышались отдаленные звуки артиллерийской канонады. Потом он понял, что это обыкновенная перестрелка. Треск автоматных очередей и сухое щелканье одиночных выстрелов.

Вероятно, это уходил его убийца.

Роман снова закрыл глаза, а потом почувствовал на своих губах чье-то дыхание. Он попытался поднять свинцовые веки, и из кровавого тумана на него выплыло лицо Володи Свиридова.

Знаменский прошептал несколько слов, смысла которых он уже не успел разобрать, и кровавый калейдоскоп, закрутившись перед его глазами стремительным водоворотом, вобрал его в себя.
Навсегда...

* * *

Грохот взрыва дополз до Свиридова глухим сотрясением стен и позвякиванием люстры, и лишь только потом в уши надсадно вполз, ворвался глухой рваный рев.

Владимир рванулся из комнаты, распахнул дверь, и тут же на него прянули звуки автоматных очередей, бледная пороховая гарь и сдавленные крики.

Он бросился по коридору и вбежал в бильярдную, где еще недавно сидели охранники из «Берсерка».

Его глазам предстала чудовищная картина.

Прямо на пороге, изогнувшись в луже крови, застыло тело Феликса Величко. Рядом с ним неподвижно лежали еще двое охранников.

Еще дальше – у входа в апартаменты Знаменского – валялся труп Артемова с простреленной головой.

Свиридов взвыл и, подобрав автомат Андрея, бросился в комнаты Романа.

Тут его ожидал еще один маленький апокалипсис.

Дверь ванной комнаты сиротливо болталась на одной нижней петле, а когда потрясенный Свиридов приблизился еще на треть метра, и вовсе с грохотом рухнула на пол, ломая кафель. Из обнажившегося дверного проема валил сизый дым. За его клубами не было видно, что же, собственно, творится сейчас в самом туалете.

Знаменский лежал на спине, подогнув к животу обе ноги. Одна рука была заломлена за спину, вторая, с разорванной ладонью, откинута. Впрочем, нет... нельзя сказать, что его ноги были подогнуты именно к животу. Потому что живота как такового не было.

Вместо него было какое-то жуткое кровавое месиво. Свиридов пошатнулся и, глотнув рассеивающийся дым, опустился на колени.

Губы умирающего Знаменского дрогнули. Странно, как он был все еще жив после такого ужасающего ранения.

– Шевцов... сердце ангела... и мальчики кровавые в глазах... – выговорил он и, кажется, попытался даже приподняться.

– Что ты говоришь, Рома? Кто... кто это был?

– Шевцов... сердце ангела... – повторил Знаменский и уронил голову на окровавленный кафель.

Он был мертв.

Свиридов поднял голову и, до боли прикусив губу, чтобы убедиться, что все это не сон, направился к двери, на ходу вынимая из автомата почти полностью опустошенную обойму и перезаряжая его.

Коридор по-прежнему был пуст: вероятно, никто из тех, кто не пострадал от этих выстрелов, ничего не слышал из-за грохочущей музыки, занятия любовью, когда вообще мало на что обращаешь внимание, или тотального алкогольного опьянения. И может быть, и того, и другого, и третьего сразу.

Свиридов ворвался в малый зал, где в рассеянном свете красных ламп, в будоражащем алом полумраке несколько пьяных банковских служащих смотрели на то, как вокруг отполированного металлического шеста вращалась по спирали почти голая девица. Пространство пронизывала насыщенная тягучая музыка, и, вне всякого сомнения, никто из этих людей не слышал ни взрыва, ни выстрелов.

Даже амбал из охраны клуба у самого входа, который смотрел на стриптизерку так, как будто ему еще ни разу на своем веку не приходилось видеть обнаженных женщин, – по всей видимости, и он остался в полном – и преступном! – неведении.

Свиридов рванул его за руку и рявкнул в самое ухо:

– Всех своих – на уши, сукин сын!

– А? Что?! – вскинулся тот.

– Знаменский убит!

То, что происходило в клубе далее, иначе, чем вавилонским столпотворением, не назовешь. Парни из секьюрити, млеющие в нижнем и верхнем залах, запоздало оцепили все номера, перекрыли все входы и выходы...

Те же охранники, что наиболее профессионально отнеслись к своему делу – Феликс Величко и трое его подчиненных, – те, кто столкнулся с убийцей лицом к лицу, были мертвы.

Лишь в одном из них теплилась жизнь, но и он через несколько минут затих на руках своих коллег из службы безопасности «Хамелеона».

Всех гостей выстроили у стен и начали тщательно проверять. Всех до единого – даже председателя правления банка «Астрал», нагловатого молодого человека лет тридцати пяти—тридцати семи, который смог встать с кровати с большим трудом, да и то цепляясь за свою любовницу – девушку из стрип-шоу.

Даже Фокина, который в этот момент вдохновенно блевал в номере, где находилась и Полина Знаменская. По всей видимости, бравый священнослужитель пил и в тот момент, когда происходила кровавая вакханалия.

После смерти Знаменского и Величко все бразды правления до приезда компетентных органов взял в свои руки Свиридов. Когда один из охранников попытался спросить, по какому такому праву он тут вылезает, Владимир просто врезал ему по физиономии со словами, что у него-то есть право распоряжаться тут. Он первый обнаружил трупы. Он первый поднял тревогу, в то время как все остальные просто ничего не слышали, увлекшись прожиганием жизни.

У некоторых из гостей были обнаружены пистолеты. Но, насколько мог судить Свиридов, охранники из «Берсерка» были расстреляны из пистолета-автомата израильской марки «узи». И тут он не мог ошибаться – гильзы от «узи» усеяли весь пол в коридоре и бильярдной.

Ни у кого из гостей «узи» не было.

Ночной клуб был весь перевернут приехавшими на место страшной трагедии сотрудниками ФСБ и УБОПа. Несколько гостей отправились в КПЗ, прочие были отконвоированы по домам под подписку о невыезде.

Свиридов, Фокин и Полина Знаменская вернулись домой только к утру.

Впрочем, Владимиру так и не суждено было заснуть. До десяти утра он сидел на своей кухне в одиночестве (несмотря на то что Полина предлагала ему переночевать у нее вместе с Афанасием), пил крепчайший чай с ромом и лихорадочно размышлял о событиях, которые как громом поразили их.

Знаменский... что же могли значить его загадочные слова? «Мальчики кровавые в глазах» – это понятно. Пушкин. Но фамилия «Шевцов» и особенно последующее: «сердце ангела» – все это решительно не укладывалось в мозгу.

Бред?

Едва ли. Шевцов... Шевцов... Шевцов!

В его памяти всплыли недавние слова Полины – тогда, еще в Саратове, когда она рассказывала о смерти своего отца: «...То, что удалось обнаружить тубарин и прокол, по мнению Шевцова... это личный врач папы... это огромное везение. Потому что компоненты препарата рассасываются...»!

Шевцов – это личный врач Валерия Ивановича Знаменского. Тот самый, что установил в организме своего пациента содержание редкого препарата, и убившего Знаменского-старшего.

И вот теперь фамилия личного врача отца звучит в устах умирающего сына.
Свиридов порадовался, что не довел последние слова Романа до сведения ментов. Он сам. Он все сделает сам. Это дело чести...

Глава 8 Недомолвки Бориса Шевцова

Фокин пришел к Владимиру сам. Около одиннадцати, бледно-зеленый то ли с перепою, то ли от недосыпу. И, увидев его лицо, Свиридов тут же вспомнил кошмар Фокина.

Мистика какая-то... как объяснить эти непостижимые совпадения? Провидческий дар у него, что ли, открылся?

Вся семья Знаменских уничтожена. Вся, кроме Полины.

– Полина уехала куда-то с утра, – сказал Афанасий. – А мне как-то жутко. И выпить хочется, и не могу. Не знаю, куда себя деть. Вроде бы надо в храм идти, работать... но в то же самое время... какая, к дьяволу, работа?

– А куда она поехала? – спросил Владимир, протягивая Фокину «Ярпиво».

– По поводу наследства что-то... Ты что, не знаешь, что ей теперь переходит чуть ли не девяносто процентов акций «Элизеума», контрольный пакет «Астрал-банка» и не слабый кусок от величковского охранного агентства... Этот Феликс Эдмундыч, ее дядя...

– Значит, теперь ее нужно охранять как зеницу ока, – сказал Владимир.

– Да ты бы видел, какая с ней охрана поехала, – сказал Афанасий. – ОМОН, хмыри из прокуратуры, ну и из «Берсерка», само собой.

– Афоня, ты знаешь, кто такой Шевцов?

– Да, а что? Это личный врач Знаменского... Валерия Ивановича. То есть я хотел сказать: бывший врач, – поправился Фокин.

– Ты знаешь, где его найти?

– Конечно. В частной клинике... она при «Элизеуме» как бы. Знаменский-старший его уволил, а Рома по старой памяти довольно часто ездил. Советовался.

– А почему старший Знаменский его уволил?

– Черт их знает! А ты у Полины спроси.

– Так тебя и пустили к Полине, – грустно сказал Свиридов. – Ты вот что... собирайся, поехали. Нечего тебе тут прохлаждаться.

– Н-не понял...

– А что тут непонятного? Я плохо выполнил свою работу. Убили нашего старого товарища. Боевого товарища, между прочим. Я согласился помочь вам и приехал в Нижний, а теперь ты помоги мне – помоги найти этого неуловимого козла, который перестрелял всю семью Знаменских. Судя по всему, мы имеем дело с незаурядным противником. Я до сих пор не могу понять, куда он делся тогда из клуба. Э-эх! Выскочить бы мне в коридор несколькими секундами раньше, я бы его непременно взял! Но как... как он мог уйти?! Вот что я никак не могу понять!

– Я, честно говоря, вообще ничего не помню, – пожаловался Фокин. – Раньше мог выпить раза в три больше, чем на этом юбилее, а тут немного плеснул на жабры, и завернуло в тряпочку, как грязное белье в «Аристоне».
– Стареешь, Афоня, – отозвался Свиридов. – И все-таки... и все-таки... как этому скоту удалось уйти? Ну ведь ни одного следа, ни одной улики, ничего... ничего.

* * *

Против ожиданий Свиридова, который не без оснований предполагал, что он может не найти в клинике Шевцова, если уж он в самом деле причастен к смерти Знаменского, доктора они нашли.

Борис Миронович Шевцов оказался довольно молодым мужчиной лет сорока, высоким, худощавым, весьма представительным, со светлыми волнистыми волосами, выбивающимися из-под докторской шапочки. В момент приезда Свиридова в клинику он оперировал, и Владимиру пришлось подождать около часа, прежде чем тот освободился.

– Вы из милиции? – спросил он, увидев Свиридова.

– Почему вы так подумали?

– Просто на больного вы не похожи, а в последнее время ко мне несколько раз заходили ваши коллеги... Ну, насчет загадочной смерти Валерия Ивановича, – на лице Шевцова появилось искреннее сожаление.

Свиридов покачал головой.

– Нет, я не по этому вопросу. Я доверенное лицо Романа Знаменского. Можно сказать, его старый товарищ. И сейчас я хотел бы задать вам несколько вопросов, если вы, конечно, располагаете хоть каким-то временем.

Доктор Шевцов постучал по столу полусогнутым длинным пальцем профессионального хирурга, а потом сказал:

– А могу я позвонить самому Роману Валерьевичу?

Владимир поднял на него невозмутимые глаза:

– Простите, доктор... а как ваше имя-отчество?

– Борис Миронович.

– Так вот, Борис Миронович, к сожалению, вы не сможете позвонить господину Знаменскому. Потому что вчера вечером Роман Валерьевич был убит в ночном клубе «Хамелеон».

Доктор Шевцов сорвал с переносицы очки, медленно протер их, потом снова водрузил на нос, прикурил сигарету, и только после этого переспросил:

– Как же? Как же... это так?

– А вы не слышали?

– Да откуда же я мог слышать? – ошеломленно проговорил Шевцов. – Откуда же я мог слышать, если у меня до трех ночи была срочная операция важному клиенту, а потом я спал... у себя в кабинете... до половины седьмого утра. А потом снова операция. Плотный график у меня в последние три дня, что же вы хотите?..

Доктор Шевцов снова снял очки, покрутил их в руках и бесцветным голосом выговорил:

– Значит, снова убийство. А как?

– Направленный точечный взрыв. Довольно сложная технически штука. Явно работал профессионал.

– И ведь ни разу не повторились, – пробормотал Борис Миронович. – Сначала выстрел в затылок, потом укол тубарина, теперь взрыв этот, как его... точечный направленный. Ни разу.

– Меня вот что интересует, Борис Миронович, – проговорил Владимир. – Дело в том, что перед смертью Знаменский дважды упоминал вашу фамилию. Вы не можете объяснить, с чего бы это? Я подоспел на место взрыва первым и спросил у него: «Кто?» – а он назвал вашу фамилию. Конечно, я не говорю, что это вы убили его. Скорее всего нет, потому что работал профессиональный киллер. Но...

– Я понял, – перебил его Шевцов. – Нет, я не знаю, почему он назвал именно мою фамилию. Возможно... возможно, он вспомнил, что я констатировал смерть его отца и установил ее причину. А теперь настал его черед, и он вспомнил меня. Конечно, все это довольно общие и вообще циничные рассуждения, но... но ничего более конкретного.

– Понятно, – сказал Владимир. – Надеюсь, вы будете скромны и никому об этом до поры до времени не скажете. Потому что он произнес не только вашу фамилию.

– Что-то еще?

– Да. Он сказал про кровавых мальчиков в глазах... это все понятно – из Пушкина...

– Нет, если хотите, то это тоже про меня, – прервал его Борис Миронович. – Дело в том, что это моя любимая фраза за операционным столом. Бывают, конечно, и кровавые девочки... одним словом, издержки специальности.

– Да, у медиков довольно опасный юмор, – сказал Свиридов. – Но и это еще не все. Знаменский сказал так: «Шевцов... сердце ангела». Вот про это «сердце ангела» я и хотел бы у вас спросить.

Шевцов задумался.

– «Сердце ангела»? – проговорил он. – Одну минуту... что же это такое может быть? Погодите... м-м-м... а как это по латыни... нет, что-то не сходится. Гм... сердце ангела. Вы знаете, и тут я не могу вам помочь. Я сначала подумал, может, это сленговое название какого-нибудь медицинского препарата... мы часто оперируем неофициальной терминологией. Но нет. Ничего такого не припомню.

– Вы подумайте, – сумрачно проговорил Владимир. – Все-таки предсмертные слова Знаменского.

– Нет, не знаю. Кажется, фильм такой есть. Господи... фильм... чушь какая.

– Ну хорошо, – сказал Владимир. – Простите, Борис Миронович, а каковы были ваши отношения со Знаменским-старшим в последние дни его жизни?

– А это не секрет, – быстро и решительно сказал Шевцов, и на лице появилась обида человека, которого незаслуженно оскорбляют. – В последний период своей жизни Валерий Иванович и я несколько охладели друг к другу. А ведь мы с ним знакомы давно, еще с тех пор, когда он познакомился со своим компаньоном Кирилловым.

При фамилии «Кириллов» по лицу Шевцова промелькнуло легкое облачко отчужденности и настороженности.

– С Кирилловым?

– Да-да, с Кирилловым. Я и Кириллов учились на одном курсе мединститута, а потом еще и в аспирантуре. Аспирантуру он бросил, решил, что ему это не надо. Потом на заре перестройки занялся мелким бизнесом... кооператив там, еще что-то. В начале девяностых познакомился с одним из моих пациентов. Этим пациентом и был Валерий Иванович Знаменский. И все... у них закрутилось. А вообще, если хотите знать, Кириллов – мой двоюродный брат, – совершенно неожиданно закончил Борис Миронович.

«Одни родственнички, – промелькнула в мозгу Свиридова сардоническая мысль. – Феликс Величко – дядя Романа Знаменского, Кириллов – двоюродный брат доктора Шевцова. Клановый подход к делу, ничего не скажешь».

– А из-за чего ваши отношения с Валерием Ивановичем ухудшились?

Шевцов замялся.

– Вы знаете... это личное дело.

– Ошибаетесь, уважаемый... это дело общественное, – мастерски копируя голос и интонации Бунши из излюбленного свиридовского «Ивана Васильевича», сказал Владимир. – И вообще, Борис Миронович, мне кажется, что я спрашиваю не из праздного любопытства, – добавил он уже своим обычным голосом.

– Да, конечно, – поспешно сказал Шевцов. – Валерий Иванович узнал, что я был близок с его дочерью.

– С Полиной?

– У него есть другие дочери? – саркастическим контрвопросом, не лишенным горечи, проговорил Борис Миронович. – До тех пор, пока она не встретила этого... из храма.

– Фокина.

– Вот именно, Фокина. А вы его знаете?

– Так, немного, – быстро сказал Владимир, резонно предполагая, что разговор о Фокине не станет самым приятным для человека, который именно из-за Афанасия, как выясняется, расстался с Полиной. – Значит, вас уволили именно из-за этого, Борис Миронович?

– Да, – сухо ответил Шевцов. – Впрочем, я не жалею, – неожиданно сказал он. – Как я вижу, семье Знаменских перестал сопутствовать успех. Очень жаль. А Полина... – Сняв очки, он протер стекла, а потом как-то жалко, вымученно улыбнулся: – Еще неизвестно, кому больше повезло – мне или господину Фокину. Внешность у него, конечно, весьма солидная... Полине всегда нравились крупные мужчины, но вот только...

– Что? – спросил Владимир.

Борис Миронович подслеповато прищурился и посмотрел на Владимира так, как он смотрел, вероятно, на пациента на операционном столе.

– Вот что... как вас зовут?

– Владимир.

– Очень приятно... Так вот, Владимир, вам никогда не приходилось пристально наблюдать за Полиной?

– Приходилось, – с кривой усмешкой отозвался Свиридов. – Приходилось. За такой женщиной как-то сложно не наблюдать, тем более пристально.

– Вам нравятся ее глаза?

– Глаза? У нее опасные глаза... Очень опасные. Казалось бы, маловыразительные, но на самом деле... это, вы знаете, как омут, затянутый болотной ряской. Многие принимают за зеленую полянку – и тонут.

– Да, вы не из милиции, – одобрительно сказал Шевцов. – У них таких образных выражений даже в «Улице разбитых фонарей» не встретишь. Так о чем я? Ага... я иногда, знаете, теряю нить рассуждения... Одним словом, у вашего друга Фокина, или кто он вам там... У него не наблюдается ухудшения сна или аппетита?

– Еще как наблюдается. Я ему даже пить отсоветовал. В смысле спиртные напитки.

– Что... кошмарные сны снятся?

– Вот именно.

Лицо Шевцова как-то потускнело, потом он почти шепотом спросил:

– А что, Фокин в самом деле бывший работник какого-то наисекретнейшего отдела спецслужб? Там, где раньше работал и Рома Знаменский?

– Пожалуй, вы недалеки от истины. Но какое это имеет значение?

– Нет... просто я всегда полагал, что сотрудники госбезопасности, или кто он там, имеют особо прочную психическую организацию.

– Организация там в самом деле ой-ой, – вкрадчиво сказал Владимир. – Но психическая порой пробуксовывает. А что вы хотите этим сказать?

– Вы ведь тоже оттуда? – проговорил Шевцов. – Не вздумайте отнекиваться и отрицать, я уверен, что оттуда. Так вот, вы, как человек с достаточно прочной психикой и прагматическими взглядами, скажите мне: вы верите в ауру и теорию энергетических доноров и вампиров?

Свиридов пристально посмотрел на умное, чуть ироничное и определенно взволнованное лицо врача. Неспроста все это он говорит. Такое впечатление, что он хочет сказать что-то важное, словно что-то вырвать из себя, показать это Свиридову, но не может – или не смеет.

– Да, – сказал Владимир. – Для меня слово «аура» – довольно конкретное, почти физиологическое понятие, а не какой-нибудь абстрактный символ. Так учили меня не самые последние в психологии спецы. На основе Юнга и Ясперса.

Шевцов посмотрел на Владимира с уважением.

– Тогда вы меня поймете, – сказал он. – Так вот, Полина – это типичный энергетический вампир. Быть может, это проистекает из детства... отсутствие материнского влияния, сплошь мужское окружение. И потому каждый из мужчин, кто находился с нею рядом, со временем испытывал сначала психологический, а потом и откровенно физиологический дискомфорт. И еще... у девочки есть медиумические способности. Аутогипноз и гипноз. Это не шутка, дорогой мой Владимир. Это одно из тех обстоятельств, которое вынуждает меня радоваться тому, что сейчас Полины нет со мною рядом. Мы с ней и сошлись на почве склонностей к парапсихологии. Я-то всегда ею увлекался, хотя и хирург, а вот Поле – привили.

Владимир, даже не глядя на лицо Шевцова, понимал, что доктор чего-то недоговаривает, но это «что-то» нельзя вырвать из него никакими усилиями. Тем более посредством грубой силы.

В голосе Бориса Мироновича билась какая-то нервная жилка, едва уловимая истерическая интонация...

Странно. Ну ничего. Все это вполне поправимо. Можно предпринять ряд конкретных действий, и все станет на свои места.

– Благодарю вас, Борис Миронович, – проговорил Владимир. – Если честно, вы мне очень помогли.

– Правда?

– Правда. Возможно, мы еще увидимся. – Свиридов еще раз посмотрел на длинные пальцы Шевцова, с силой комкающие какую-то бумажку, и добавил: – Если бы я не пришел к вам в клинику, то подумал бы, что вы музыкант. Пианист.

– С чего вы взяли? – спросил тот.

– Ваши руки. Точнее, ваши пальцы. Что, у всех хирургов такие пальцы?

– Почему же, – отозвался Шевцов, – вы читали «Собачье сердце»?

– Булгакова? Читал.

– Там берутся в фокус пальцы профессора Преображенского, и акцентируется то обстоятельство, что они толстые, короткие и непрестанно шевелящиеся.

– Как гусеницы, – машинально добавил Владимир. – Ну... Всего доброго, Борис Миронович.
– Всего доброго, – рассеянно ответил хирург и углубился в какие-то бумаги.

* * *

Свиридов вернулся домой только к вечеру. Но была проделана большая и, главное, мастерски исполненная работа. А именно...

Он выяснил адрес доктора Шевцова, вырядился каким-то слесарем и явился к нему домой. Впрочем, слесарский маскарад ему не понадобился: в квартире никого не было.

Открыть замок при помощи великолепных отмычек, изготовленных на основе последних разработок союзного КГБ и состоявших в свое время на вооружении у штатных единиц «Капеллы», отняло у Владимира пятнадцать секунд. Замок был не самый сложный.

В квартире Свиридов поставил несколько «жучков», разместив их так умело, что не нашли бы даже сотрудники органов, не говоря уж о рассеянном и подслеповатом докторе.

Один всунул в телефон.

В рабочем кабинете Шевцова он тоже оставил один – мало ли что. Но пока в кабинете никого не было.

Впрочем, такой ли этот доктор рассеянный и подслеповатый? Ведь он явно что-то недоговаривает... Все эти замысловатые рассуждения о медиумических способностях Полины, о Кириллове и Фокине, – все это вело к одному источнику – к истине, и, по-видимому, эта истина была по-настоящему жуткой.

И это «сердце ангела»... кажется, фильм такой, как сказал Шевцов.

Взгляд Свиридова упал на весьма навороченный видеомагнитофон «Панасоник-650», притулившийся на полке рядом с довольно-таки простеньким «акаевским» телевизором. Возле него лежала довольно внушительная стопка лицензионных видеокассет, водруженных одна на другую. «Молчание ягнят», «Адвокат дьявола», «Без лица», «От заката до рассвета», «Криминальное чтиво», «Транспойттинг», «Пуля».

Довольно мрачная коллекция, что и говорить.

Свиридов невольно вздрогнул, увидев это название. Да, кажется, в самом деле в последние несколько лет нервы порядком поиздержались и стали не в меру чувствительными. Можно сказать, расшатанными.

«Сердце ангела».

Свиридов вытащил кассету из стопки и, перевернув, прочитал краткую аннотацию: «Частный детектив Гарри Ангел получает заказ найти некоего музыканта Джонни, пропавшего без вести. Но все люди, с которыми он сталкивается в поисках Джонни, загадочным образом погибают: кто-то убивает их со зверской жестокостью. Постепенно Гарри понимает, что разгадку следует искать...»

«...в нем самом», – отчетливо прозвучало внутри Свиридова. И он вспомнил содержание фильма: загадочный адвокат просит найти этого самого Джонни. Гарри ищет, круг смыкается – все люди, которые могут дать какую-то информацию о Джонни, погибают. И наконец Гарри понимает, кто убивает их. И кто тот адвокат, который заказал ему найти Джонни.

Господи, неужели?..

Смутная и зловещая догадка мелькнула в мозгу Свиридова...

Когда он вернулся домой, Фокин все еще сидел в его квартире и мрачно ковырялся в довольно глубокой ранке на руке.

– Надо же так напороться... – смутно бормотал он, заливая ранку спиртом.

– А где Полина? – спросил Владимир. – Она еще не вернулась?

– Нет, – мрачно ответил Фокин. – Она звонила, сказала, что очень много дел и что вернется не раньше чем завтра. К обеду.

– Отлично, – отозвался Свиридов и надел наушники, намереваясь прослушать происходящее в квартире Бориса Мироновича Шевцова – конечно, если вернулся хозяин.

Хозяин вернулся. И сейчас он говорил с кем-то по телефону. Голос его собеседника, глуховатый и полный скрытого раздражения, неспешно выкатывал тяжелые и внушительные, как булыжники, слова, которые тут же заставили Владимира затаить дыхание:

– Боря, я знаю, что у тебя сегодня был этот парень, которого нанимал Роман. Надеюсь, ты был достаточно скромен?

– А чего мне скрывать? – дрожащим голосом спросил Борис Миронович. – Это же не я...

– По телефону такого не говорят, – перебил его собеседник. – Надеюсь, ты ничего не говорил про Полину и про «сердце ангела»?

– Н-нет...

– Красивое название, правда? Я придумал. По аналогии с кокаином – «angel dust», «пыль ангела», как называют кокс забугорные «торчки». Ну, так там действительно пыль, а тут – «сердце».

– Тебе про кокс лучше знать, это не мой профиль.

– Что-что? – насмешливо поинтересовался собеседник.

– Да нет... все нормально.

– А зачем ты вообще домой поперся? Я же говорил тебе, чтобы ты все подготовил к операции. Мы будем в десять.

– Я не был дома двое суток, – в голосе Бориса Мироновича послышались обиженные нотки, – в конце концов, я человек или нет? Я уже сорок часов нормально поесть не могу, а ты еще хочешь, чтобы я после этого нормально отработал. Так нельзя, Ваня, – уже примирительно закончил он.

– Ну, ладно. Но только в десять, или нет, – в одиннадцать все должно быть подготовлено. Давай.

Свиридов повернулся к Фокину, который продолжал мрачно латать свою поврежденную конечность, вожделенно вдыхая при этом спиртовые пары и подозрительно косясь на друга, и сказал:

– Афоня, тебе приходилось при жизни общаться с Кирилловым?

– Да видел я его раза два... в кабаке. В «Хамелеоне».

– Два?

– Два.

– А разговарить не приходилось?

– Да какое там разговаривать! Он там телку какую-то морально готовил к неизбежному...

– К аморальному и оральному? – усмехнулся Свиридов.

– Вот-вот. Ну, пили мы с ним раза... два. На брудершафт из них... раза три.

– Интересная арифметика получается. Значит, его голос ты слышал?

– Ну да. А что? Он со мной из могилы говорить собрался, что ли? Поелику вопрошахом сущим во гробех...

– Я тут один разговорчик записал, – перебил Афанасия Свиридов. – Послушай. Думаю, тебе должно быть интересно.

Фокин надел наушники и стал слушать. По мере того как запись разговора двигалась к завершению, его широкое, заросшее густой щетиной лицо все больше вытягивалось. Потом он отшвырнул наушники и спросил:

– А кто дал тебе эту запись?

– То есть как дал? Я сам ее записал...

– Да ты не мог ее записать! Потому что ты приехал в Нижний уже после того, как ухлопали Кириллова.

– То есть...

– То есть это Кириллов разговаривает с каким-то хмырем. Борисом Мироновичем, кажется, он его называл.

Свиридов поднял голову и пристально взглянул на Фокина. Потом внимательно посмотрел ранку на его руке и сказал:

– Ты уверен в том, что это Кириллов? Что это его голос?

– Да, уверен! Только откуда у тебя эта запись?

– Я записал ее только что, в твоем присутствии. Когда ты так яростно нюхал спирт...

Фокин широко раскрыл глаза и сказал деревянным голосом:

– Может, ты скажешь, что у меня началась белая горячка, но мне действительно показалось, что это голос Кириллова.

– Почему белая горячка? Ты же только что говорил, что уверен – это он.

– Но он же подох!

– Значит... воскрес, – холодно сказал Свиридов.

– Я тебя не понимаю...

– Неудивительно. Я тоже тебя не понимаю. Но теперь у нас есть прекрасный шанс расставить все точки над «i». Надо поехать в гости к Борису Мироновичу.

– Но я хотел поспать... глаза слипаются, – запротестовал Фокин.

Но Свиридов не стал его слушать.
– Потом поспишь, – коротко сказал он. – Будет тебе и ванна, и чай с какао. Поехали!

Глава 9 «Ворота ада отверзнуты...»

Уже через пятнадцать минут Фокин и Свиридов стояли перед дверью, которую Владимир сегодня уже открывал за считанные секунды при помощи своих универсальных «капелловских» отмычек.

Но теперь хозяин был дома, и к таким противоправным методам проникновения в квартиру прибегать не имело смысла.

Владимир позвонил несколько раз. Потом оглянулся на бледного Фокина, которому все происходящее, по всей видимости, нравилось все меньше и меньше.

– Кто там? – наконец раздался за дверью слабый голос.

– Откройте, Борис Миронович. Это Владимир. Я был у вас сегодня на работе.

– Простите, но у меня сейчас нет времени. Если вы хотите меня видеть, то зайдите завтра во второй половине дня ко мне в клинику.

– Сожалею, Борис Миронович, что вынужден беспокоить вас, но мне нужно видеть вас немедленно. Не думаю, что это отнимет много времени.

Через несколько минут дверь отворилась. Шевцов, помятый и бледный, в вытертых джинсах, тапочках на босу ногу и голый до пояса, мутно посмотрел на Владимира и сказал:

– А... ну проходите. Только ненадолго. Я в кои-то веки вырвался домой, чтобы немного поспать. Погодите... вы что, не один? Это кто с вами?

– Это тот самый господин Фокин, о котором мы с вами говорили сегодня, – сказал Владимир, проходя в прихожую. Пропустив Афанасия, он закрыл за собой дверь. – Он тоже отчаянно хотел спать. Так что я получаюсь полным извергом. Не дал поспать двум хорошим людям. Ну, ничего. Повод для этого очень неплохой... Борис Миронович, у вас есть что-нибудь из аудио?

– Центр, – сонно ответил тот. – А что?

– Я хотел бы без предисловий дать вам прослушать одну запись. А потом мы поговорим. Хорошо?

– Ну хорошо, – несколько удивленно ответил тот.

– Странно... у меня было предчувствие, что я могу не застать вас дома, – вдруг сказал Свиридов. – Очень рад, что ошибся.

И он поставил кассету в деку музыкального центра.

«...– По телефону такого не говорят. Надеюсь, ты ничего не говорил про Полину и про „сердце ангела“?»

Свиридов посмотрел на доктора Шевцова. Смертельная бледность залила усталое лицо хирурга, и он как-то сразу постарел на несколько лет и стал таким, каким, возможно, себя и ощущал, – средних лет человеком с уже подорванным здоровьем и накопившимся за многие дни, месяцы, а то и годы гибельным утомлением – тяжелой, свинцово-серой усталостью.

«– Н-нет...

– Красивое название, правда? Я придумал. По аналогии с кокаином – «angel dust», «пыль ангела», как называют кокс забугорные «торчки». Ну, так там действительно пыль, а тут – «сердце».

– Тебе про кокс лучше знать, это не мой профиль...»

– Хватит, – резко сказал Шевцов и закрыл лицо руками. – Выключите это.

Свиридов исполнил его просьбу, а потом спросил:

– Вы побоялись сказать мне правду там, в больнице?

– Я и сейчас боюсь, – вымученно ответил Борис Миронович, механически приглаживая всклокоченные, светлые, с довольно сильной проседью волосы. – Но тут уж никуда не деться. Они недооценили вас. Да и я тоже. Хотя это не мой профиль. Я врач, а не агент спецслужб...

– Что такое «сердце ангела»?

– Это придумала Полина. Красивое название, правда? Это она придумала, когда мы вместе с ней смотрели фильм с тем же названием. Вы видели его?

– Видел, – непередаваемым тоном сказал Свиридов. – А ведь вы намекали мне тогда, в клинике, что такое «сердце ангела». Но я не сразу понял... И ведь вы говорили про медицинский препарат.

– Да, это психотропный препарат, – сказал Шевцов. – Производное от очень сильного седативного наркотика синтетического происхождения. «Сердце ангела»... не буду использовать медицинскую терминологию... одним словом, он вызывает повышенную внушаемость. Человек становится покорным и подконтрольным. Впрочем, паралича волевых импульсов это не вызывает, человек может контролировать себя, но только при условии, если он не подчинен сильному влиянию извне.

– И он может не отдавать отчета в своих действиях?

– Да, я же сказал... если оказывать на него дополнительное воздействие.

– А если не давать большую дозу единовременно, а растягивать ее на шесть раз... скажем, в течение двух дней во время завтрака, обеда и ужина?

Шевцов поднял на Свиридова потухший взгляд.

– Я вижу, вам и так многое известно, – сказал он. – Да, все верно. Если давать человеку малые дозы «сердца ангела», то эффект будет менее очевидным. Человек будет апатичным, будут прослеживаться симптомы психастении, кроме того, повышенная угнетаемость, по ночам – кошмары...

При слове «кошмары» Фокин вздрогнул.

– А пониженный иммунитет к алкоголю в списке симптомов значится? – тихо спросил он.

– Да.

Фокин оцепенело уставился в одну точку на полу, словно в его голову проникла какая-то совершенно бредовая, чудовищная идея, которая могла оказаться истиной.

– Говоря о дополнительном влиянии, вы, конечно, имели в виду Полину, которая и без «сердца ангела» оказывала на многих людей неизгладимое впечатление, – медленно проговорил Свиридов, которого бросило в холод при одной мысли о том, что сейчас может твориться в душе Фокина.

К своим мыслям он и прислушиваться боялся: так страшился того, что его подозрения могут оказаться правдой.

– Да, – ответил Шевцов.

– То есть она могла сказать человеку, находящемуся под действием препарата: пойди и убей – и он пойдет и убьет, причем будет рваться к выполнению поставленной задачи, как робот – без страха и упрека?

– Да.

Свиридов замолчал, не найдя в себе сил дальше открывать занавес этой чудовищной тайны. Впрочем, она уже и не была тайной – чудовищная истина лежала перед ними. И кто мог подумать, что все повернется именно так?..

Фокин, подняв голову, посмотрел на Свиридова и тихо спросил:

– Значит... убийца найден? Значит, больше никого не нужно искать? Это – я?

Владимир хотел что-то ответить, но к горлу подкатил жуткий удушливый ком, и он только слабо махнул рукой, словно отгоняя назойливое насекомое.

Фокин перевел пылающий взгляд на Шевцова и спросил срывающимся тоном:

– Нет... скажи, ты... Борис Миронович, все это правда? Все это сделали... со мной?

– Да, – с трудом выдавил тот.

На скулах Фокина заходили желваки, на лбу и висках вздулись синеватые жилы, словно он делал непосильное усилие, поднимая громадный груз... Афанасий несколько раз хватанул ртом воздух и прохрипел:

– Что же это вы сделали... суки.

И в следующее мгновение клокочущая хриплая ярость бугристо вздула шею Афанасия, из глотки вырвался нечленораздельный гортанный вопль – вероятно, такой же рвал голосовые связки умирающим индейцам, из последних сил ползущим по примятой тропе войны, – и его рука, молниеносно выброшенная вперед, схватила Шевцова за горло, и стальные пальцы дрогнули в гибельном сжатии.

Покойный охранник с VIP-автостоянки ночного клуба «Хамелеон» рассказал бы Шевцову об этом великолепном выпаде, если бы не захлебнулся собственной кровью.

Но, к счастью для Бориса Мироновича, реакция Свиридова оказалась столь же молниеносной, как и у его друга. Он бросился на Афанасия, одной рукой обхватил его за плечи, а второй разжал пальцы, которые, не вмешайся Владимир, через доли секунды сломали бы шею несчастного врача, как яичную скорлупу:

– Афоня!! Господи... ты что, снова хочешь стать убийцей?!

Вероятно, не столько усилия Владимира, кстати, сколько этот крик, полный гнева и боли, образумил Фокина. Он выпустил свою жертву, у которой уже посинели лицо и шея, а глаза едва не выскочили из орбит.

Шевцов упал на пол, жадно хватая воздух. Он был на волоске от того, чтобы не потерять сознание, а потом с трудом отполз к креслу и прислонился к нему правым боком.

– Ты что, Афоня, опомнись. Не нужно этого...

– Они же... они же уби...

Слово «убили» буквально застряло в глотке Фокина на полувздохе: вероятно, он хотел сказать, что Полина и Шевцов убили Знаменских и еще много других людей, но он вспомнил, кто именно – пусть и не по своей воле и вообще без воли – был исполнителем.

– Не нужно так, Афоня, – продолжал Свиридов, не выпуская Фокина из рук, – успокойся...

Фокин тем временем взял себя в руки.

– Борис Миронович, – тихо проговорил он, – почему именно я?

– Я не знаю, – ответил тот. – Я сам такое же орудие в руках этих людей, как и вы. Я сам хочу освободиться от него... и даже пытался рассказать все Владимиру, но не могу. Он держит мою жизнь в своих руках.

– Кто – он? Кириллов? Но ведь он же умер!

– А вы не помните, Афанасий, что похороны проходили в закрытом гробу? Я сам готовил тело покойника к погребению... как ближайший родственник Ивана. Так вот – в «Хамелеоне» тогда был убит не он. Я не знаю... они все спланировали... но там, в «Хамелеоне», был не Кириллов, а его двойник.

– Двойник? Что это еще за штучки из мексиканских сериалов?

– Двойник, бывший актер. Иван раскопал его где-то в Вологде или Костроме, в нищем театрике. Удивительное сходство. У Кириллова мания преследования, он патологически боится смерти. И потому решил обмануть ее. Этот дублер у него уже около года. Иногда заменяет его на приемах, на стрелках. Никто не знал. Никто. Кроме меня. Я сам делал этому актеру легкую косметическую операцию, чтобы отточить его поразительное сходство.

– Значит, он собирался выдать себя за мертвого? – проговорил Владимир. – Тогда все ясно. А я еще недоумевал... открытое окно, тусклый фонарь – все как по заказу. Словно в «Хамелеоне» готовились к визиту киллера. – Свиридов, запнувшись, посмотрел на Фокина, а тот сказал:

– Значит, я убил не Кириллова, а этого актера? Да? Нужно исправить это недоразумение... эту ошибку.

И договорил совсем уж зловеще понизившимся голосом:

– Воздать по заслугам настоящему Кириллову.

Потом он повернулся к Шевцову и спросил:

– Но Полина... что побудило ее на такое? Ведь это именно она задавала мне программу, – Фокин перевел дыхание, как ныряльщик, вынырнувший на поверхность водоема, и продолжал: – Убить отца, брата и еще дядю... это как же их надо ненавидеть?

– Я не хочу говорить об этом, – произнес Борис Миронович и отвернулся. – Мне тяжело говорить об этом. Пусть она сама скажет. Объяснит, если сможет.

– Если сможет, – эхом повторил Фокин, бессмысленно, как-то по-старчески пожевал губами, судорожно кривя углы рта, отчего лицо его расползлось в пугающую горькую гримасу, и наконец проговорил:

– А что это за фильм... «Сердце ангела»? Я никогда его не видел.

– Мистический триллер, – откликнулся Свиридов. – Зрелищная вещь. Микки Рурк и Роберт Де Ниро.

Фокин взял с полки видеокассету с фильмом, покрутил ее в руках, прочитал аннотацию на обороте и проговорил:

– И кто же этот Джонни, которого ищет Гарри Ангел? И кто убийца?

– Дело в том, что убийца – это Джонни. Он убивает всех, с кем говорит Гарри. Но самое веселое, что Гарри – это и есть Джонни. Такой жуткий мутант с двумя душами в одном теле. Сначала он, как Гарри Ангел, опрашивает знакомых Джонни. А потом в его теле пробуждается Джонни, и он сам зверски убивает тех, с кем недавно мирно разговаривал.

– А заказчик? Зачем он нанимал именно Гарри Ангела? Знал, что он и есть Джонни? То есть тело Джонни и тело Гарри – это один и тот же... организм? – Фокин потряс головой и посмотрел на Владимира.

– А заказчиком был дьявол, – сказал Свиридов и, отобрав у Фокина кассету, вставил ее в видак. Потом нажал несколько кнопок на пульте управления, и на экране появился Роберт Де Ниро с распущенными волосами; его глаза вспыхнули желтым огнем преисподней, когда он произнес, глядя на съежившегося перед ним Микки Рурка: «Врата ада отверзнуты, и гореть тебе там вечно».

Фокин зачарованно смотрел на экран, а потом, медленно дотянувшись до пульта дистанционного управления, швырнул им в телевизор. Тот угодил прямо в нижнюю панель несчастного «Акая» и, срикошетив от нее на пол, раскололся.

– Одним словом, так, Борис Миронович, – проговорил Свиридов. – Если вы хотите сохранить себе жизнь, то выслушайте меня внимательно.

– Вы мне уже спасли ее сегодня, Владимир, – блеклым голосом проговорил Шевцов и выразительно посмотрел на огромную неподвижную фигуру Фокина. – Я вас внимательно слушаю. Тем более что мне надоело все это. Я не могу больше жить. В страхе. В крови. С меня хватает той крови, что я вижу у себя в операционной. И впредь я хотел бы сталкиваться с кровью только там.

– Красиво говоришь, – прохрипел Фокин, не поворачиваясь.

– Одним словом, я знаю, что вы сегодня делаете операцию, – сказал Владимир. – То ли в десять, то ли в одиннадцать. Кириллов, я так понимаю, заинтересован в том, чтобы вы ее провели.

– Разумеется. Потому что я делаю ее именно ему.

– Да? Какую именно?

– Пластическую.

– А-а... Он решил поменять внешность.

– И внешность, и имя. Ведь он не может прибрать к рукам все наследство Знаменских под своим прежним именем и обличьем. Тем более что он давно хотел подтянуть себе морщины и подкорректировать нос. А тут такой, можно сказать, великолепный повод.

– Конечно, вся эта кровавая свистопляска затеялась из-за денег, – задумчиво сказал Владимир. – Да... все зло из-за денег. Вероятно, Знаменский собирался устранить Кириллова от руководства концерном. Надоело ему, что Иван Андреевич мало работает и все больше колобродит. Да еще к кокаину пристрастился... Вот Кириллов и разработал этот дьявольский план...

Шевцов и Фокин угрюмо молчали.
– Ладно, – проговорил Владимир, – мы сделаем так...

* * *

Когда через час Свиридов и Фокин вышли из подъезда, Владимир проговорил:

– Только одного я не могу понять. Откуда Знаменский знал про «сердце ангела» и как он определил, что против него использовали человека, опоенного этим замечательным снадобьем.

– Отправляйся на тот свет и спроси, – буркнул Фокин и отвернулся.

Подойдя к свиридовской машине, он рванул на себя дверцу так, что едва не выворотил ее с корнем, а потом плюхнулся на сиденье и бессмысленно забормотал, вероятно, желая найти хоть какой-то выход сжирающей его нервной энергии, коварно пронизавшей все тело!

– Ухапил волк овечку... как во святой обители гопы попа обидели... н-да-а... общество «Память», р-русский тер-рор-р-р, вешай жидов и Россию спасай.

Свиридов молча заводил двигатель.

Неожиданно Фокин резко повернулся к нему и спросил:

– А вот скажи, Володька, честно: ведь ты давно подозревал, что дело не в мифическом суперкиллере, что все гораздо проще и что человек, который был исполнителем, находится совсем близко?

– Да, – не задумываясь, ответил Свиридов.

– И я тоже, – тяжело бросил отец Велимир. – Только не думал я, что он находится настолько близко.

– Все еще можно исправить, – холодно сказал Свиридов. – В конце концов, что ты сделал такого, что кардинально отличалось бы от наших функций в «Капелле»? Ведь и там мы убивали людей, которые не сделали нам ровным счетом ничего дурного, кроме того, что они имели несчастье прогневить госаппарат.

– Но Знаменский... он же наш друг... то есть старый товарищ!

– А разве тебе, да и мне, никогда не приходилось убивать старых боевых товарищей? – жестоко отчеканил Владимир. – Вспомни Олега Панфилова! Я до сих пор никак не могу забыть, как полковник Платонов вызвал меня к себе в кабинет и так сердечно, как всегда перед важным заданием, на «ты», сказал: «Сынок, один из твоих коллег нарушил кодекс „Капеллы“ – он принял левый заказ. Я постановил исключить его из отдела и вычеркнуть его имя из списков. Тебе осталось только завизировать мое решение...» – Свиридов бросил на Афанасия взгляд, который, будь он овеществлен в горячее земное пламя, наверняка испепелил бы священника-убийцу, и отчеканил: – А ты помнишь, как, по выражению Платонова, визировались у нас подобные исключения из отдела?

– Помню... Изящным росчерком пули между глаз. И двумя контрольными выстрелами в голову, – глухо ответил тот.

– Совершенно верно. И ничего. Никаких угрызений совести. Так надо. Долг казался превыше всего. И чего же теперь бабе грустить о своей целке? – грубо проговорил Свиридов, выруливая из шевцовского двора. – Просто тебе обидно, что Полина и Кириллов использовали тебя на халяву как послушный и очень боеспособный... благодарный материал? Правда?

– Заткнись! – вдруг рявкнул Фокин. – И без тебя на душе муторно! Сам-то! Сам-то до сих пор... промышляешь смертью!

Свиридов побледнел еще больше, но тем не менее твердо проговорил:

– Вот именно. Ты на моем фоне – ангел.

При слове «ангел» Фокин вздрогнул.

– Я до сих пор остаюсь киллером, а ты только случайно попал под людей, которые оказались изощреннее тебя и смогли использовать тот потенциал, который ты уже столько времени загоняешь под рясу.

Фокин опустил голову, словно слова Владимира придавили его непосильной тяжестью правды, в них заключавшейся.

– Я сам рассказал ей о себе, – тихо произнес он. – Сам. Просто Роман узнал меня и упомянул о «Капелле»... а дальше я уже пошел трепать языком. Ну... по пьянке и так далее. Ты знаешь. Разве я мог представить...

– Конечно, не мог, – откликнулся Владимир, прерывая Фокина, словно принимая от него эстафету страшной необходимости разряжать набрякшую гулкую тишину, зависшую в ушах и колотящуюся в барабанные перепонки. – Конечно, не мог. А мы стареем, братец Тук. Стареем. Еще несколько лет назад мы не были такими чувствительными.

– Угу...

– А вообще, – произнес Владимир, – я догадывался, кто убийца, еще раньше. И окончательно понял, увидев твою рану. Вот эту царапину на руке.

– А что... царапина?

– Просто я подумал, на что это ты мог так напороться, и пришел к выводу, что это... осколок керамического сливного бачка.

– Осколок бачка?
– Да, того самого бачка, где ты заложил взрывное устройство направленного действия.

Глава 10 «...И гореть тебе там вечно»

«Покойный» Иван Андреевич Кириллов, здоровый и свежий, хотя и довольно бледный от почти двухнедельного сидения в четырех стенах, ужинал.

Это был плотный, представительный мужчина с правильным, четкого и гармоничного рисунка лицом, которое можно было назвать даже красивым, если бы не маловыразительные миндалевидные глаза и не вялая линия расплывшегося подбородка. Хотя в целом он старался держать себя в форме и имел довольно спортивную подтянутую фигуру, еще не начавшую трещать по швам от чрезмерного жира.

Он ел медленно, с аппетитом, смакуя каждое блюдо и каждый кусочек, а перед ним сидела двадцатишестилетняя женщина с большими зелеными глазами, подернутыми дымкой, глазами, надменно полуприкрытыми вспухшими веками... бледная, холодная, с угрюмо залегшими тенями под глазами и двумя пятнами лихорадочного багрового румянца на щеках, и, заметно волнуясь, говорила ломающимся, звонким, словно играющим на самой высокой и трагической – на грани разрыва – раскатистой струне:

– Надо уезжать отсюда, Ваня. Я чувствую во рту привкус крови. Ты понимаешь, стоит мне закрыть глаза, и земля начинает дымиться под ногами, и как будто кто-то хохочет: «Нет-нет, это все так тебе не пройдет, Поля. Мы придем к тебе, и ты услышишь, как бьется сердце ангела...»

– Загоняться не надо и психостимуляторами колоться тоже, – грубо перебил он. – У тебя же глаза красные. Ты чего гонишь, Полька?

Она медленно подняла веки и облизнула яркие губы: дескать, прости, ну что еще можно ожидать от взвинченной бабы, – и сказала деревянным голосом:

– Как только оформим документы, давай уедем как можно скорее...

– Какое уезжать? – проговорил Иван Андреевич, властно и бесцеремонно прерывая Полину. Вероятно, эту завидную привычку он плотно усвоил с некоторых пор, потому что черпал из арсенала своего хамства что-то больно часто. – Уезжать тоже надо с умом. Я не желаю продавать акции наших предприятий откуда-нибудь из Лондона или там типа Мальорки. Не то. Дела надо делать на месте. Тем более что покупателей долго искать не придется.

Словосочетание «наших предприятий» он произнес с особым, жирно причмокнувшим смаком, как если бы отведал мяса откормленной индейки, обжаренной в собственном соку.

– Кто?

– Да хотя бы тот же Виноградов и его черножопые дружки-воры. Эти... Гизо и Анзор.

– Цхеидзе? Да ты что, Ваня? Они же нелюди! Им папаша даже руки не подавал, что этому Толе-Винни, что Гизо с Анзором. – А-а-а, – протянул тот, – о родителе, безвинно убиенном, заговорила? Вспомнила? А как ты инструкцию своему терминатору давала, глазками буравила и шприц в белы ручки вкладывала – забыла? Так что теперь, дорогая моя, что мне, что тебе как-то затруднительно говорить о моральной чистоплотности. Да и не нужна она тебе – с такими-то бабками! Pecunia non olet – деньги не пахнут, как говаривал император Веспасиан, обложив безбожным налогом римские сортиры.

Полина долго молчала, а потом тихо произнесла:

– Не тебе, Ваня, напоминать мне об этом. Ладно. Все уже сделано. Только не надо цитировать очередного римского правителя: жребий брошен, и все такое. Не будем ссориться. Я сама улажу все финансовые проблемы. Это займет от силы две недели.

– Ага, а мне минимум неделю придется сидеть в этих клетушках! – Кириллов обвел взглядом высоченные стены с шикарными лепными потолками и, очевидно, сочтя, что он недостаточно объективно характеризовал прелести его убежища, добавил: – Халупа, бля!

– Не ругайся, Иван, – тихо проговорила Полина. – Ешь лучше...

– «А ты придешь домой, Иван, поешь, и сразу на диван, иль вон кричишь, когда не пьян... ты что, Иван?» – продекламировал Кириллов, довольно удачно подражая интонациям Высоцкого, а потом отложил вилку и произнес: – Ты лучше скажи, что будем делать с твоим суперменом? Так его тут бросим или что? Конечно, он весьма кстати попался нам под руку, но теперь не мешало бы, чтобы он скрылся с горизонта.

– Да Афанасий-то ладно, – сказала молодая женщина, – он ничего не знает, не помнит и не поймет. А вот Шевцов...

– Шевцов? Да Шевцов меня волнует меньше всего! – сказал Кириллов. – Шевцов. Доктор. Простой смертный. А вот этот Фокин, несмотря на его туповатый вид и склонность к алкоголизму, все-таки остается бывшим офицером этой... «Капеллы». Тут еще и его дружок, за которым он поехал по просьбе твоего братца.

Кириллов налил себе коньяка, выпил и закусил кусочком лимона, обсыпанного сахарной пудрой. Через минуту он продолжил развивать свою мысль:

– Откровенно говоря, я не ожидал, что он исполнитель такого класса. Как работает, а! И это если учесть, что он пьет беспробудно, никакого режима, вся жизнь через жопу, как говорится. Какой же он был раньше, когда постоянно поддерживал свою форму в спецслужбах?

– А об этом справься у Свиридова. Кажется, я рассказывала тебе, как он голыми руками взял Толю Винни в казино, набитом виноградовскими охранниками под завязку. Да так его порасспросил о житье-бытье, что наутро тот звонил Роману и жаловался... нарочно не придумаешь.

Иван Андреевич покачал головой.

– Ты лучше расскажи, что было в «Хамелеоне», когда Фокин соорудил мину направленного действия... так, что ли, он говорил. Я думал, он не сможет уйти. Как все было-то, а, Поля?

– Я сама не поняла, как он опять сумел уйти, – сказала Полина. – Я думала, что придется его сдать. Но как он превратил в решето лучших берсерковских охранников моего ублюдочного дяди! Я просто глазам своим не поверила.

– Ты не лепи мне тут всякие предыстории. Рассказывай.

Полина качнулась вперед, словно ее кто-то легонько подтолкнул в спину, и начала говорить.

Кириллов отставил от себя даже коньяк, что само по себе было делом из ряда вон выходящим: настолько интересен был рассказ молодой женщины.

Фокин в самом деле пытался смыть всю усталость и накипевшее тревожное недоумение наиболее часто культивируемым им методом – надрызгавшись до чертиков. Правда, организм, который в последние два дня стабильно получал дозы «сердца ангела» в еде (Полине несложно было делать это, благо Афанасий фактически жил у нее), плохо принимал алкоголь.

Правда, те небольшие дозы спиртного, которые со скрипом и скрежетом все-таки преодолели блокпост фокинской глотки, оказали на него воздействие, сравнимое разве что с эффектом от выжирания полутора литров водки почти без закуски на канонических похоронах деятеля саратовской администрации, перевернувшегося от возмущения в гробу. Фокин начал клевать носом, смахнул со стола тарелку с салатом, которая угодила на брюки сидящего по правую руку от него банковского служащего.

Тот – тоже пьяный – скоропалительно решил было вывести Афоню из состава почетной делегации гостей и препроводить на улицу или на второй этаж, где обстоятельно и с расстановкой начистить ему морду.

В ответ Афанасий громыхнул чудовищное ругательство. Свиридов развел молодцов и сам предложил Полине отправить Афоню на заслуженный отдых – домой или лучше наверх, в один из апартаментов.

Полина так и сделала, тем более это было необходимо для исполнения столь виртуозно разработанного плана.

Она отвела шатающегося Фокина наверх и уложила на кровать. Фокин находился в пьяном недоумении не более десяти минут. Могучий организм даже с ослабленным иммунитетом легко поборол опьянение, вызванное совсем небольшой дозой спиртного.

Симптомы фокинского опьянения один к одному повторяли состояние какого-нибудь зеленого юнца, наглотавшегося дешевой шипучки на спирту, которая в нашей торговле с успехом выдается за шампанское. Юнец нажрался, голова пошла кругом, ножки повело в разные стороны – но вскоре все пришло в норму так же спонтанно, как разладилось.

Полина дала выпить Афанасию отрезвляющего коктейля, где содержалась довольно приличная доза «сердца ангела», которую организм отца Велимира, уже подготовленный двухдневным отравлением, принял легко и без видимого эффекта.

Фокин поднялся и угрюмо взглянул на Полину.

– Странно, – сказал он, – выпил немного, а отключился...

Его лицо было мертвенно-бледным, зрачков почти не было видно, как у зомби, а голос был глухим, сырым и надтреснутым: даже Свиридов не узнал бы сейчас голоса и интонаций своего друга.

– Смотри на меня, – сказала Полина.

Фокин покорно поднял на нее стекленеющий взгляд и чуть подался назад, словно его несильно толкнули в грудь.

Потому что в его сознание, как ломающий все вихрь, как каток асфальтоукладчика, ломающий и подминающий все под себя, ворвался немигающий зеленый взор Полины Знаменской – два луча, пронизанных непоколебимой, могучей волей, и источающие их два болотца мутной зеленоватой влаги, таящихся в нежном лице женщины, сейчас казались Фокину двумя озерами мироздания, по которым, подобно мелкой ряби по воде, кружила одна беспощадная истина, за пределами которой ничего быть не могло.

Все, что скажешь, повелительница. Все, на кого укажешь пальцем.

Ничто меня не остановит.

Сознание быстро гасло, вручая бразды правления над могучим и оттренированным телом первородным рефлексам, безошибочному, магнетическому животному инстинкту.

Со стороны это выглядело довольно забавно: огромный верзила с мутным взглядом, скорчившись, как полупарализованная горилла, и опустив руки вдоль тела почти до земли, понуро вжался в низкий диванчик, а перед ним на корточках сидит молодая женщина и, не отрывая от него неподвижного взгляда – вероятно, исполненного презрения к прожигателю жизни, – что-то выговаривает ему: дескать, как ты дошел до жизни такой, скотина.

Такое впечатление создалось бы у любого гостя, который сознательно или по ошибке зашел бы в номер.

Если бы он только мог знать, как видимое не соответствовало действительности!

Фокин плохо слышал, что говорила ему Полина: информация закладывалась в мозг, словно минуя барабанные перепонки, – напрямую. Конечно, это не было так, но его восприятие было настолько искажено дозами психотропного яда и этим властным взглядом, от которого нет сил оторваться, что он не понимал этого.

А говорила она вот что – медленно, звонко, чеканя каждое слово, как по капле расплавленного воска роняя в распахнутый для нее мозг Фокина:

– Сейчас ты возьмешь подготовленный тобой неделю назад заряд и прикрепишь его в апартаментах номер два. Останешься там. Спрячешься так, чтобы тебя никто не обнаружил. Туда придет Роман Знаменский. Роман Знаменский. Ты должен убить его. Когда он подойдет к тому месту, где ты прикрепишь взрывное устройство, ты должен привести эту мину в действие. Потом будешь уходить. Всех, кто попадется тебе на пути, убивай. Автомат лежит там, где ты его оставил четыре дня назад.

Полина не сказала, куда должен уходить Фокин. Потому что она заранее рассчитывала на то, что он погибнет там, под пулями амбалов Феликса Величко.

Мавр сделал свое дело – мавр может уходить.

А зачем ей и Кириллову нужен был Фокин, если все люди, которые так или иначе мешали Ивану Андреевичу, были бы уже устранены?

Поэтому Фокина и отправили на смерть, приказав убить Романа шумным, хлопотным и опасным способом.

Но все повернулось иначе.

Когда прозвучал взрыв, Полина нервно выпила водки прямо из стоявшего перед ней хрустального графинчика и постаралась убедить себя в том, что ей очень плохо и что ее сейчас вырвет.

Функция самовнушения, возведенная у Полины до высот аутогипноза, сработала прекрасно: молодая женщина не успела даже добежать до туалета, и ее вывернуло прямо на роскошный ковер.

«Боже, как мне на самом деле хреново, – промелькнуло в мозгу г-жи Знаменской. – Какая я впечатлительная... Обеспечу себе полное очищение от подозрений...»

Но дверь номера распахнулась, и на пороге появился Афанасий с пистолетом-автоматом «узи». В его руке чуть пониже локтя торчал маленький беленький керамический обломок. Крови почти не было.

Он пересек комнату и, широко размахнувшись, швырнул оружие в приоткрытое окно, выходившее на Волгу.

Бросок был так силен, что «узи» шлепнулся в воду метрах в двадцати от берега, несмотря на то что от «Хамелеона» до береговой линии было не меньше пятидесяти метров.

Бывший офицер «Капеллы» оказался слишком крупной дичью для борзых Феликса Величко.

«Нужно что-то делать», – мелькнуло в голове Полины.

Впрочем, Полине нужно отдать должное: она почти мгновенно поняла, что ей следует делать. Это был единственный вариант. Правда, Афанасий при этом оставался цел, но... Значит, заслужил.

Она протянула ему графин водки и, направив на своего живого робота неподвижный взгляд, сказала:

– Выпей до дна.
Он послушно исполнил ее приказание. Его стошнило через несколько секунд, но к тому времени Полина успела доставить Афанасия туда, куда не добежала сама, – в туалет.

* * *

– Здорово, – сказал Кириллов. – Ты и Фокин – два профессионала высокого класса. Интересно, что бы было, если бы он вышел из-под твоего контроля.

– Невозможно, – сказала она. – Я дала ему большую дозу. Правда, при этом он несколько потерял мобильность... Но мы и хотели, чтобы он не смог вернуться. – Что и говорить, приятно работать с настоящими специалистами, – сказал Кириллов. – Вот что, Полина: нам не стоит связываться с твоим попом и его дружком Свиридовым. Опасные ребята. Я думаю, тебе просто стоит поговорить с ним. Дескать, так и так, извини. Люблю другого. Долго боролась, но ничего не смогла сделать с собой.

Эти слова, обычно исполненные высокой горечи и боли, в устах Ивана Андреевича, осоловевшего и благодушествующего после сытного ужина, прозвучали как издевательство.

– Да? – звонко проговорила она – словно тонко вскрикнул колокольчик. – Другого? Это кого?

Иван Андреевич самодовольно ухмыльнулся и потер плотно набитое брюхо.

– Ну, хотя бы моего братца двоюродного. Борю.

– Шевцова? – недоуменно спросила она. – А что, если он захочет...

– Не захочет, – перебил ее Кириллов. – К тому времени уже никто ничего не захочет. Так, – он взглянул на часы и поднялся, – нам пора. Впрочем, если хочешь, ты можешь оставаться здесь.

– Нет, я поеду с тобой.

– Это как же так? Ведь к тебе такая уйма охраны приставлена. Они так просто не отвяжутся. Да и у ментов ты пока что на заметке. Или ты их с собой возьмешь? В смысле, не ментов, конечно, а парней из «Берсерка»?

– Ага, – беззаботно ответила Полина. – Скажу, что мне срочно нужно в клинику. Здоровье не то... сам понимаешь, Ваня.

Кириллов покачал головой, а потом его массивное лицо словно просветлело.
– А ведь так, пожалуй, будет лучше, – сказал он.

* * *

– Я так и не понял, Иван, как тебе следует делать операцию, – сказал Шевцов. – Ты не сказал, как...

– Боря, я это уже слышал, – перебил его Кириллов. – Я покажу, как тебе следует делать операцию. Посмотри в зеркало.

Шевцов перевел взгляд со сдержанно улыбающегося двоюродного брата на огромное зеркало во всю стену больничного фойе второго этажа клиники. В этом зеркале на фоне фигурной решетки, обвитой стеблями какого-то вьющегося декоративного растения, отделяющего мягкий уголок, в котором сидели Кириллов и Шевцов, – на фоне этой решетки отражались затемненные силуэты сидящих в креслах двух мужчин.

И женщины, неподвижно застывшей на низком диване в трех метрах от них.

– Подойдем к зеркалу, – предложил Кириллов. – Давай, Боря.

Несмотря на то что на первый взгляд внешне Кириллов и Шевцов отличались довольно существенно, при более внимательном осмотре становилось очевидно, что все эти отличия малозначимы и легкоустранимы под скальпелем пластического хирурга.

У Шевцова был более глубокий и здоровый оттенок кожи и не такие узкие, как у Ивана Андреевича, губы. Правда, его нос был несколько короче, а подбородок имел более ясные очертания, а не расплывчатый одутловатый контур, как у Кириллова.

Но все остальное – высокий и узкий, словно сжатый с боков лоб, овал лица, характерные крутые скулы, переносица, брови и надбровные дуги, – все это носило черты неоспоримого сходства, если не сказать – тождественности. Только выражение и разрез глаз – большие, светлые и чуть прищуренные Шевцова и миндалевидные, чуть мутноватые и насмешливые Кириллова – были у двоюродных братьев различными.

Да еще прическа: полуседая всклокоченная грива Шевцова и аккуратно уложенные черные короткие волосы Кириллова.

Но для опытного и наблюдательного взгляда было бесспорно, что двое стоящих перед зеркалом мужчин – близкие родственники.

– Ну? – сказал Кириллов.

– Вообще я примерно представляю, как я выгляжу, – сказал Шевцов.

– Ну, тем лучше. А теперь взгляни на меня и постарайся, чтобы я выглядел точно так же. Волосы у меня уже готовы.

Сидевшая чуть поодаль Полина поднялась с места и, раскрыв сумочку, вынула из нее парик, похожий на собственную шевелюру Шевцова так, что складывалось впечатление, что с доктора сняли скальп, если бы тотчас нельзя было убедиться, что голова Бориса Мироновича в полном порядке.

Шевцов попятился.

– Да вы что? – пробормотал он. – Ты что задумал, Иван?

– А что? – контрвопросом, причем довольно бессмысленным, ответил Кириллов и выглянул в окно, где у входа стояли две темные иномарки и прохаживались несколько крепких молодых людей – охранники из «Берсерка». Эти парни хотели идти с Полиной в клинику, но она ограничилась тем, что поставила у входов на второй этаж, где находилась она, Кириллов и Шевцов, по рослому амбалу, которые никого не пропускали.

Включая врачей и медсестер.

Сам же Кириллов приехал сюда в очень умело наложенном гриме – чтобы никто из работников охранного агентства, упаси боже, не узнал своего «покойного» хозяина.

– А что же будет со мной? – быстро спросил хирург. – Ты что, задумал заменить меня моими же руками?

– Ну, какой ты сложный, – лениво протянул Кириллов. – Никто тебя не собирается заменять. Ты думаешь, я убью тебя, после того как приобрету твою внешность? Не скрою, такой вариант был бы самым удобным. Но я всегда рассчитывал на твою скромность. И еще... если ты откажешься провести операцию так, как я наметил, то несомненно подпишешь себе смертный приговор.

Борис Миронович обернулся на Полину и увидел, что она держит в руке пистолет.

– Идет большая игра, Боря, – сказал Кириллов. – На кону не один миллион долларов. И потому сам понимаешь: деньги решают все, как сказал бы товарищ Сталин, живи он в наше время, а не полувеком раньше.

Шевцов побледнел.

– Хорошо, – тихо сказал он. – Только я надеюсь, что Полина не будет стоять у меня над душой с пистолетом во время операции. Это очень тонкий и трудоемкий процесс, и меня не стоит нервировать. Если ты, Ваня, конечно, не хочешь отойти от наркоза и обнаружить, что у тебя перекошенная физиономия или неправильно скорректированный нос.

Кириллов засмеялся и хлопнул Бориса Мироновича по плечу.

– Ну, вот и прекрасно, Боря. Я всегда знал, что ты здравомыслящий человек. Пойдем.

– Для операции мне необходим ассистент, – проговорил Шевцов. – Уж не думаешь ли ты, что я буду оперировать один? Это очень неудобно, да порой и рискованно.

– Ну хорошо. Где твой ассистент?

– А его ваши амбалы не пускают, – со сдержанным недоброжелательством проговорил врач. – Тут же весь этаж зачищен, чтобы, не дай бог, кто из посторонних не проник.

– Где этот ассистент? – спросила Полина, вынимая сотовый телефон. – Как его зовут?

– Владимир Сергеевич, – ответил Шевцов.

– А фамилия?
– Полунин.

Глава 11 Tabula Rasa

Через несколько минут высокий, сутулый седой мужчина лет пятидесяти вошел в белоснежную операционную, где в кресле уже растянулся Кириллов. Шевцов сидел за столом и что-то угрюмо писал.

Чуть в стороне на кушетке сидела Полина и рылась в своей сумочке. Пистолет лежал рядом и сразу бросался в глаза: серебристая «беретта» так называемой «дамской» модификации – небольшой, умело примененный к нежной женской руке пистолетик. Впрочем, такой же смертоносный, как и его «мужские» аналоги.

– Борис Миронович, – заговорил ассистент высоким, чуть надтреснутым голосом, – я не понимаю, в чем дело. Почему на входе какие-то молодые люди подозрительного вида? Почему они меня обыскивают, как будто я киллер какой-то?

В этот момент он увидел пистолет, лежащий у колена Полины, и невольно осекся.

– Так надо, Владимир Сергеевич, – оторвавшись от бумаг и сощурив глаза на ассистента, проговорил Шевцов. – Заходите. Только ничему не надо удивляться. Все исключительно в целях безопасности.

Вероятно, за свою долгую врачебную карьеру у Владимира Сергеевича выработалась ценная привычка ничему не удивляться или, по крайней мере, не проявлять свое удивление.

Шевцов встал.

– Ну что, Владимир Сергеевич, приступим?

Полунин вымыл руки и аккуратно, палец за пальцем, протер их спиртом, а потом отрывисто произнес:

– Я готов.

– Анестезия, – коротко проговорил Шевцов, и в его руках оказался шприц.

Он уже поднес его к руке Кириллова, как тот вдруг придержал кисть хирурга и внятно произнес тому в лицо:

– Только без фокусов, Боря.

Шевцов сухо кивнул и вонзил иглу в локтевой сгиб Ивана Андреевича.

Стоящий рядом с ним Владимир Сергеевич бросил быстрый взгляд на Полину: она сидела, широко раскрыв подернутые зеленоватой влажной дымкой глаза, и неотрывно смотрела на лежащего в кресле Кириллова.

А с тем происходило что-то странное.

Ноздри его расширились, он судорожно втянул воздух, словно пытаясь уловить летучий запах смерти, которая только что вошла в его жилы через тонкую иглу анестезионного шприца. Потом брови его сломало слепое, будоражащее подозрение, он приподнялся с операционного кресла и бессмысленно посмотрел на Бориса Мироновича.

– Ах ты, сука, – пробормотал он и упал в кресло.

Полина схватила пистолет и, вскочив, прицелилась в Шевцова.

– Ты что... ты что ему ввел?

Лицо ее пылало, волосы разметались по щекам, а в голосе промелькнули первые истерические нотки, которые в сочетании с зажатым в ее тонких аристократических пальцах пистолетом звучали просто угрожающе.

Владимир Сергеевич протестующе поднял руки и медленно проговорил:

– Простите, леди... вероятно, тут какая-то ошибка...

– Ошибка? – звонко бросила та и, подскочив к Шевцову, ткнула пистолетом ему в лоб. – Ошибка? – Она посмотрела на слабо шевелящегося Кириллова, который остекленевшими глазами, разъехавшимися в разные стороны, как при сильном расходящемся косоглазии, бессмысленно таращился перед собой.

Вероятно, такой же не замутненный смыслом взгляд бывает у новорожденных.

– Такой взгляд бывает у новорожденных, – каким-то новым голосом произнес Владимир Сергеевич и пригладил седые бачки, – древние римляне называли это tabula rasa. Чистая доска, на которой можно писать все, что угодно. Все, что угодно.

В ту же секунду дверь распахнулась и вошел высоченный мужчина с «ТТ» в правой руке. Он тяжело дышал, словно перед этим пробежал вокруг клинического корпуса раз эдак восемнадцать, и был сильно бледен. Эта пепельно-серая бледность угрожающими пятнами проступила сквозь его смуглую кожу и в сочетании с лихорадочно горящими темными глазами выглядела по меньшей мере впечатляюще.

Едва прикрытая, инстинктивно-животная угроза была разлита во всех жестах и порывистых движениях этого человека.

Это был Афанасий Фокин.

При виде его Полина слабо вскрикнула, пистолет в ее руке дрогнул, и в ту же секунду ассистент Шевцова перехватил его и вырвал у молодой женщины. Потом швырнул на пол и произнес:

– Заходи, Афоня.

Ассистент снял седой парик, отклеил седые бачки и, подойдя к раковине, несколькими энергичными движениями смыл грим, а затем вынул колор-линзы, меняющие цвет глаз.

И когда он повернулся к Полине, она с ужасом увидела перед собой холодное чеканное лицо и серые глаза Владимира Свиридова.

– Вла... Владимир, – пролепетала Полина. – Но... как же так?

– Я ведь и представился вам как Владимир Сергеевич. Более того, Полунин Владимир Сергеевич – это именно то имя, которое проставил в доверенности на выданный мне автомобиль ваш покойный брат, Полина Валерьевна. Роман Знаменский, которого вы так красиво убили.

Полина растерянно перевела взгляд на Афанасия и услышала:

– Спасибо тебе за высокую честь. Из всех специалистов высокого уровня, из всех мастеров и гроссмейстеров смерти ты выбрала именно меня. И не прогадала. Я в самом деле еще не растерял своей «капелловской» формы. Очень жаль. Лучше бы меня убили тогда, в «Хамелеоне», когда ты послала меня убить своего брата.

Полина отвернулась и медленно выговорила чужим, ломающимся голосом:

– Что вы ввели Кириллову? Он же... он же еще жив. Значит, это не яд?

– Яд, – коротко ответил Свиридов. – Только очень медленного действия. И еще... обычный яд убивает тело человека. А этот... о, этот убивает душу. Убивает волю. Я же сказал вам, древние римляне называли это tabula rasa.

Полина подняла на Владимира скованное завораживающим, безудержным страхом лицо. Такой страх приходит только к тому, кто ждал очень долго этого неповторимого мгновения, когда нельзя двинуть рукой и ногой, а в голове рвется и пульсирует ватная грохочущая пустота.

– «Сердце ангела»? – выдавила она.

– Совершенно верно. И очень приличная доза. Не такая, которую вы так милосердно подмешивали Афанасию три раза в день. Большая. Очень большая. Сомневаюсь, понимает ли нас сейчас Иван Андреевич. Но я не сомневаюсь в одном: в том, что он поймет вас, Полина.

Свиридов, сняв белый халат, швырнул его на кушетку и проговорил:

– Этот человек – чистый лист. Напишите в нем одно слово. Вы ведь так мастерски умеете диктовать людям свою волю. Борис Миронович говорил, что у вас недурные медиумические способности.

И он посмотрел на бледного Шевцова, который стоял, опустив руки и вперив глаза в одну точку, словно желая отрешиться от всего происходящего.

Да, вероятно, так оно и было.

В этот момент заговорил Фокин.

– Зачем все это было нужно, Полина? – проговорил он, и в его голосе уже не было ярости. Просто горькое недоумение и боль. – Я не понимаю... у тебя все было... ну чего тебе не хватало?

Полина вздрогнула и подняла на Фокина глаза, в которых было мало человеческого... в самом деле, завораживающее, притягивающее ведьмовство. Сейчас она походила на замершую змею, на гюрзу, таящую в своем жале смертельный яд.

Глаза, которые могут притянуть и убить.

– В том-то все и дело, что мне хватало... слишком хватало всего этого, – хрипло сказала она. – Тебе не понять. Мне надоело видеть людей, готовых отдать за меня все, – проговорила она срывающимся голосом, – любые деньги, любые жертвы. Но на самом деле... на самом деле я никому не была нужна... с детства. Папа... он всегда занимался своим бизнесом. Роман всегда был чужим и суровым старшим братом. Причем того, что он был братом, я не чувствовала, а вот старший... о, он не уставал напоминать мне, что я младшая в семье и что мое слово ничего не значит.

Она покачала головой и посмотрела сначала на Фокина, а потом на Шевцова.

– У меня были любовники. Не так мало, но и не много. Здесь присутствуют... трое. Что им было нужно от меня? Деньги? Мои секс-услуги? Все, что угодно, но только не я. Поэтому я никого не любила.

Шевцов глухо, мучительно кашлянул, а Полина подошла к Кириллову и, положив тонкую бледную руку на его плечо, продолжала:

– И тогда я полюбила сама. Полюбила не знаю за что. Возможно, что он подлец и использует меня. Я даже не знаю, любил ли он меня... любит ли сейчас. Он почти никогда не говорил мне о нежности и желании служить мне, как царице... как богине, но часто кричал мне в лицо, что ненавидит меня, что устал мучиться со мной и хочет, чтобы я умерла... подохла.

Она закрыла глаза и голосом как будто бы равнодушным и нарочито громким – но слышно было, как в нем лопались нервы и ворочалась боль, – сказала:

– Но при этом он обнимал меня, как не обнимал никто, и говорил снова и снова слова о том, как прекрасна настоящая жизнь, и о том, что бы мы могли достигнуть, если бы перед нами открылись все двери. И этого человека... мой отец хотел убить. Потому что Иван надоел ему. Наверно, он мешал его бизнесу, его наполеоновским планам. Я слышала, как он говорил об этом с Феликсом, моим дядей, и Романом. И я передала все Ивану. Вот и все. Участь их была предрешена...

– Можешь не продолжать, – холодно проговорил Фокин. – Я удачно подвернулся на роль исполнителя, правда? Удачнее не придумаешь?

Он повернулся к Кириллову и проговорил, обращаясь не столько к «покойному» совладельцу «Элизеума», сколько ко всем остальным:

– Теперь-то ты понимаешь, козел, что я чувствовал. Вот что такое «сердце ангела». И теперь... теперь ты на самом деле чистая доска, на которой осталось место только на одно слово: смерть. И напишет его... напишет его... – Он повернулся к Полине, и глаза его вспыхнули едва ли не так, как у Роберта Де Ниро в роли Сатаны в «Сердце ангела», когда с губ сорвались беспощадные слова: – Ну же, Поля, скажи ему, что пора умирать! Скажи, что осталось только подойти к этому окну, встать на подоконник, приоткрыть створку и шагнуть навстречу майскому ветерку... на наконечники больничной ограды!

– Ну, – процедил Свиридов, – что же ты встала? Неужели тебе неинтересно посмотреть на то, как работает твоя схема в отношении высокочтимого Ивана Андреевича? К чему всяческие этические препоны? Ведь он мертв уже почти две недели – его убил Фокин!

Полина качнула головой, и с губ ее сорвалось какое-то жалобное нечленораздельное блеяние: пощадите! Не надо!

Но не у тех она просила жалости.

– Что же ты медлишь? – проговорил Афанасий и, шагнув к Кириллову, легко вырвал его из операционного кресла и буквально поднял в воздух – ноги экс-компаньона Знаменского-старшего болтались в нескольких сантиметрах от пола. Голос Фокина властно гремел, и он был страшен:

– Ты хочешь, чтобы мы и тебе вмазали этой дряни, которой ты меня пичкала? Чтобы и ты превратилась в муху на клею, как этот ублюдок? – И он тряхнул Кириллова за шкирку так, что из груди того поднялся сдавленный хриплый клекот. – А?

И тут в дело вмешался Шевцов.

– Отпустите его, Афанасий, – сказал он. – Не нужно. Он не понимает, что он на самом деле труп. Не нужно суда Линча. Пусть их привлекут к ответственности по закону. Я готов дать показания.

– Зако-о-ону? – заревел Афанасий и, уронив Ивана Андреевича на пол, бешено сверкнул на хирурга глазами. – Закону, вы говорите? Да ты с ними заодно!

– Вот поэтому я и хочу дать показания, – проговорил Шевцов. – Их с лихвой хватит на то, чтобы госпоже Знаменской и господину Кириллову накрутили по «двадцатке».

– Ну да, – лениво проговорил из угла Свиридов. – Конечно. Как будто нам неизвестно, что делают с правосудием у нас в матушке-России. Сто пятьдесят, а лучше двести «тонн» гринов – и дело развалится. Никакие показания не помогут. Тем более что вы, Борис Миронович, – единственный свидетель. Кто поручится за ваше здоровье и самую жизнь?

– И вообще, – добавил Афанасий, – боюсь, что в судебном процессе крайним окажусь я. У меня меньше всех денег из всей нашей дружной компании убийц.

Свиридов поднял брошенный на пол пистолет Полины и проговорил:

– Впрочем, предложение Бориса Мироновича не так глупо, как может показаться на первый взгляд. Можно попробовать. Думаю, что и господа Виноградов и Цхеидзе с удовольствием дадут показания по этому запутанному делу. Образчики «сердца ангела» у нас есть, равно как имеется и его наличие в крови Фокина.

Афанасий протестующе замотал головой, и в этот момент Полина поднялась с кушетки и быстро подошла к лежащему на полу Кириллову. Присела на корточки и, взяв его за подбородок, посмотрела прямо в его глаза и нараспев произнесла несколько слов.

Кириллов медленно поднялся. Его движения были скомканными и порывистыми, как у заведенной куклы. Доза «сердца ангела» была так велика, а слова и взгляд зеленых колдовских глаз Полины так неотразимы, что, вероятно, сознание было парализовано совершенно. Только команда зомбированного мозга и реализация двигательных импульсов.

– Вы хотели, – тихо сказала Полина, – пусть лучше будет так. Я написала слово...

– Tabula rasa... – в ужасе пробормотал Шевцов. – Господи...

Кириллов достиг окна и, взявшись за створку, потянул ее на себя. Та не подавалась. И тогда он почти без замаха, слабым тычком ударил в угол огромного стекла, и то с грохотом обрушилось на него.

Из многочисленных порезов тотчас пошла кровь, но Кириллов этого словно не заметил. Он точно так же разбил второе стекло и начал карабкаться на подоконник, но тут к нему подскочил Борис Миронович и, пачкаясь в кирилловской крови, попытался стащить его вниз.

– Что ты делаешь, Ваня... не надо!

Тот механически отмахнулся, и Шевцов отлетел в угол. Причем упал очень неудачно – разбил себе нос, лоб и губы. Но тут же приподнялся и выкрикнул, сплевывая кровь:

– Не надо!

Но было уже поздно. Кириллов постоял на окне, потом не то чтобы пошатнулся – нет, скорее подоконник вывернулся из-под его ног! – и молча камнем упал вниз.

Фокин, подбежав, выглянул из окна.

В полосе яркого света, льющегося из оконного проема, на ограде, примыкавшей к клиническому корпусу, на острых бронзовых остриях, которые обошлись «Элизеуму» в весьма приличную сумму, – выплывая из ночной тьмы, висело тело недавнего совладельца фирмы. Оно было пронизано насквозь в нескольких местах, и по ограде стекала темная жидкость.

– Черрт, – проговорил Фокин, – святой Себастьян, ерш твою медь!

Двери операционной распахнулись, и с автоматами наперевес ворвались двое парней в камуфляже. Это были охранники из «Берсерка», которые, услышав шум, поспешили выяснить его причину.

Впрочем, нельзя сказать, что это любопытство, сопряженное с профессиональным долгом, принесло им пользу. Стоящий чуть в стороне от дверей Свиридов ударил ногой в челюсть первому, а второго достал мгновенным звериным прыжком.

Автомат лязгнул о пол, и двое покатились в короткой беспощадной схватке.

Она в самом деле была короткой: Владимир подтвердил высокую репутацию птенцов гнезда Платонова, то бишь расформированного спецотдела ГРУ «Капелла». Вырубленный им здоровяк без чувств растянулся на полу.

Свиридов поднялся и, устало отряхнув джинсы и рубашку, сказал Полине:

– Вы правильно поступили, Полина Валерьевна. Думаю, что теперь суд будет более благосклонным к вам. А если не суд, так уж Гизо и Винни – точно. А при наличии хороших адвокатов у вас есть шанс и вовсе отделаться условняком или замять дело. Только я не думаю, что деньги, измазанные кровью вашей семьи, принесут вам счастье. Пошли, Афоня.

– Но... – начал было тот, но Владимир мягко, но властно перебил его:

– Ты потом сам поймешь, что мы слишком задержались в этом городе.

Они вышли через черный ход и сели в свиридовский «Фольксваген». Только тут Фокин обрел дар речи.

– Да ты что, Володька, с ума сбрендил? Оставить их... вот так? Да я...

– Не зуди, Афоня. Нельзя допустить, чтобы ты пачкал руки в крови этой змеи. Есть другие варианты. Сейчас я сделаю один звонок, и ты сам все поймешь.

Свиридов набрал на своем мобильнике номер и проговорил:
– Гизо? Это говорит твой старый знакомый по ...ской площади. Да, программист Володя из Питера. Как там поживает покалеченная конечность Винни? Нормально? От и добре. А теперь о деле. Нужно встретиться. Мне известны убийцы Знаменских и Кириллова. Я думаю, тебе это будет интересно. Дело касается больших денег, сам понимаешь...

Эпилог

«Заключенная под стражу Полина Знаменская, обвиненная в организации заказных убийств отца, брата и дяди, покончила жизнь самоубийством в следственном изоляторе. Экспертиза установила, что смерть наступила от большой дозы сильнодействующего синтетического наркотика».

– Вот и все, – сказал Свиридов. – Теперь и нам можно сваливать из Нижнего. А то затаскали по мусарням и прокуратурам.

Фокин кивнул. За неделю, истекшую с момента трагической смерти Кириллова – «второй» смерти! – он сильно осунулся, подурнел и оброс бородой. Глаза ввалились и смотрели затравленно.
– Непонятно только, откуда в камере оказался этот самый сильнодействующий наркотик, – продолжал Свиридов. – Да, Гизо в самом деле не бросает слов на ветер: техническое исполнение на высшем уровне. Достали аж в следственном изоляторе! Чище сработали бы только ты да я...

Content

Серегин Михаил Танец гюрзы

Михаил Серегин Танец гюрзы

Пролог Смерть нежна

Глава 1 Почему гроб не стоит ставить «на попа»

Глава 2 Опасные глаза

Глава 3 Нижегородский апокалипсис

Глава 4 Семья Знаменских

Глава 5 Лотерея для Винни

Глава 6

Глава 7 «И мальчики кровавые в глазах...»

Глава 8 Недомолвки Бориса Шевцова

Глава 9 «Ворота ада отверзнуты...»

Глава 10 «...И гореть тебе там вечно»

Глава 11 Tabula Rasa

Эпилог