Диллард Майкл

Последний Рубеж

ПРОЛОГ

Повинуясь голосу смотрителя, каменная глыба двери неслышно приоткрылась, вызывая узницу на выход. Т'Ри давно ждала этого. Проснувшись среди ночи и лежа с открытыми глазами, она напряженно вслушивалась в гнетущую тишину каменного мешка, куда сквозь узкую горловину потолочного оконца заглядывали звезды. Только они рассеивали темноту синим мерцающим светом. Этого вполне хватало привыкшей к полутьме Т'Ри, чтобы различать каменное ложе, чуть приподнятое над полом, застеленное тонкой жесткой подстилкой, сплетенной из старого тряпья прежними обитателями мешка, именуемого камерой. А спящего рядом маленького сына мать разглядела бы и в кромешной тьме.

Как ни осторожно поднялась она с ложа, ребенок тревожно вздрогнул, беспокойно заворочался, но не проснулся. Облегченно вздохнув, Т'Ри шагнула в угол, нащупала рукой свой аккуратно сложенный плащ и, накинув его на себя, подошла к двери. Та была приоткрыта ровно настолько, чтобы человек мог с трудом протиснуться в узкий лаз, а не свободно выйти. Упираясь ладонями в дверь, Т'Ри оттолкнула ее от себя и вышла в коридор.

Худощавый, темноволосый смотритель ждал ее с фонарем в руке. За его спиной неподвижно застыла человеческая фигура в длинном одеянии с капюшоном, скрывавшим адепта – весьма представительное лицо в иерархии колинару. Но как ни скуден был свет фонаря, по складкам одежды, по манере держаться в адепте легко угадывалась женщина, а у Т'Ри была лишь одна соперница – Т'Сей. И ее появление в коридоре темницы означало, что она добилась-таки своего и должна сейчас утвердить себя на место свергнутого противника.

Зная, что должно произойти, Т'Ри почувствовала острую физическую боль, пронзившую все ее существо. Но она была и остается, несмотря ни на что, адептом, в совершенстве управляющим своими эмоциями, и потому ее лицо выражало полное спокойствие. Да и какие эмоции помогут тому, кто должен выслушать приговор и смириться с ним?

Выдержав минуту молчания, смотритель заговорил, и его голос напоминал ночной ветер в пустыне.

– Колинару пришли к согласию, и решение принято.

«Без меня, – мысленно добавила Т'Ри, – и значит, против меня. Сначала меня без видимой причины отстранили от власти, а теперь осудили и лишили титула, хотя я не совершала никакого преступления.»

Боль не оставила ее, но еще острее сжал сердце страх за своего ребенка, которого у нее могут отнять. Но внешне она ничем не выдала своих чувств.

Т'Сей сняла капюшон, открыв бледное, с желтым оттенком, лицо, обрамленное черными, с проседью, волосами, сделала шаг вперед, выдвигаясь из-за смотрителя, и громким бесстрастным голосом объявила:

– Теперь я – Верховный Магистр колинару, а ты – никто, ничтожество. Но колинару воздают каждому по заслугам, и мы не можем лишить тебя высочайшего права: после твоей смерти твой дух будет вечно храниться в Великом Зале Мудрой Мысли.

Выдержав короткую паузу, она понизила голос и доверительно, почти сочувственно, проговорила:

– Ты слишком опозорила себя при жизни, и посмертного позора мы тебе не желаем.

– Что еще? – покорно спросила Т'Ри, и Т'Сей поняла, что речь идет о возможной высылке в уединенной горной резиденции Гол.

Новый Верховный Магистр сменила доверительный тон на строго официальный, с каким колинару обращаются к представителям других миров и к отступникам и еретикам своего мира:

– Если ты хочешь, можешь остаться на Гол и жить среди нас, но не как одна из нас, а как пария, как изгой.

– А мой сын? – непроизвольно вырвалось у Т'Ри, хоть голос не выдал ее тревоги.

– Он может остаться с тобой, – великодушно разрешила Т'Сей.

Т'Ри блаженно закрыла глаза и услышала продолжение:

– Но с одним условием… Мальчик очень талантлив. Его интеллект – мощная стихийная сила… А необузданная стихия опасна. И живя при тебе, он получит такое воспитание и обучение, что его сознание будет направлено в русло истинной философии вулканцев.

Это была явная пощечина Т'Ри и запоздалое обвинение ее в ереси, из-за чего она лишилась власти и титула и чем может заразить теперь своего сына. Но Т'Ри, будь она одна, только улыбнулась бы на это. Пусть колинару делают, что хотят: воспитывают и обучают, направляют «буйную стихию интеллекта» ее сына в русло «истинной» философии. Они излишне самонадеянны, а потому и слишком поздно берутся за его воспитание. По интеллекту он давно уже не ребенок, хотя ему исполнилось всего одиннадцать сезонов – неполных пять лет по земным меркам: подростки, которые в три раза старше его, с трудом усваивают те мыслительные процессы и конструкции, которые он постиг едва ли не с молоком матери. Он был не больше-не меньше провидцем, унаследовав от отца интеллектуальную мощь, а от матери – ясновидение. Но то, что отцу с матерью стало доступно после долгих трудов и многолетних тренировок, сыну было дано от рождения.

Ее ребенок по интеллекту был взрослым человеком, и Т'Ри передавала ему свои знания как взрослому, надеялась на него, как на взрослого. Он уже навсегда стал Ее сыном, настолько Ее, что никакое воспитание и обучение не изменят его. Мальчик должен стать спасителем своего народа, и он это уже твердо знает – ее единственный, ее любимый ребенок.

Т'Ри сама задумала его, выбрала ему отца, в тайне от которого хранила его рождение и существование. Она назвала мальчика Сибок – редким древним именем, потому что так звали взрослых мужчин, когда те ценой долгой и трудной жизни добивались права носить это имя. Оно было синонимом слов «провидец», «пророк». Но наедине мать часто называла его «шайв» – понятие давно умершей религии, не используемое ныне в языке вулканцев, больше всего соответствующее современному слову «спаситель».

Когда сыну исполнилось три сезона от роду, Т'Ри – в то время Верховный Магистр и адепт высочайшей степени – испытала озарение, после чего стала высказываться о несоответствии учения Сирака о неэмоциональности и истинным Разумом, управляющим жизнью вулканцев. Озарение было не только даром, но и результатом частых посещений Великого Зала Мудрой Мысли, где она подолгу общалась с катрами – духами умерших и погребенных там Верховных Магистров. После озарения пришло понимание того, что для получения духовных знаний адепту надо освободиться от пут логического мышления с его постоянным требованием доказывать недоказуемое и видеть невидимое, и находить компромисс между разумом и эмоциями.

Там же, в Великом Зале Мудрых Мыслей, Т'Ри узнала о существовании Ша Ка Ри.

Но гораздо раньше, еще не будучи адептом, она изучала историю, конкретней – предысторию, все события которой были связаны с древнейшими божествами вулканцев. И все божества, независимо от имени, требовали для своего ублаготворения кровавых жертв. Но уже в те жестокие времена вулканцам была известна легенда о Ша Ка Ри – источнике всего сущего, где все боги и богини как вулканцев, так и других религий слились в единое божество. Тогда же вулканцы знали и о шайве, который придет, объединит все религии и народы и поведет их к источнику Ша Ка Ри. А беседы с духами Верховных Магистров убедили Т'Ри, что легенды древности даны были вулканцам как маяки на пути к будущему.

Все это она рассказала своему сыну, и его пытливый не по-детски разум не нашел ни одного изъяна в ее логических построениях, показывавших истинность древних легенд. И тогда Т'Ри написала научный труд на ту же тему, чтобы каждый вулканец знал, откуда и куда он идет. Многие прочли его и просто посмеялись, но колинару отнеслись к нему серьезно и объявили ересью, а его автора – упрямой еретичкой, обманом завладевшей священным для вулканцев титулом Верховного Магистра. Это и стало первопричиной того, что стоит она сейчас в каменном коридоре и выслушивает приговор себе и своему сыну…

– А что сейчас я должна делать? – спросила Т'Ри, прерывая поток воспоминаний.

– Сейчас ты должна вернуться в камеру и усмирить свою гордыню покаянием, – официальным тоном объявила Т'Сей и скрыла свое лицо под капюшоном, давая понять, что разговор окончен.

Молча повернувшись, Т'Ри переступила высокий порог и вдруг почувствовала, что силы покидают ее.

Боясь упасть, она прислонилась к теплому камню своей темницы и горько заплакала.

– Что случилось, мама? – тревожно и как-то по-взрослому строго спросил ее сын.

Такой вопрос требовал полной правды. Сын читает ее мысли – не отмолчаться, не отговориться. Вздохнув, она сказала полную правду:

– Меня приговорили к молчанию – я больше не Верховный Магистр.

– Как они посмели?! – воскликнул сын.

– Они посмели, – спокойно ответила Т'Ри, и силы вернулись к ней. Она подошла к сыну, села рядом с ним и спросила:

– Ты не забыл, кто ты?

– Нет! – гордо вскинул голову сын, – я – шайв!

– Да, ты – шайв, – подтвердила Т'Ри, – но они хотят воспитывать и обучать тебя в духе колинару.

– Я не стану этого делать! – по-ребячьи громко и безоговорочно воскликнул сын.

– Ты сделаешь это, – мягко, но настойчиво внушала ему мать. – В процессе учебы ты узнаешь много нового для себя, постигнешь многие тайны колинару, но ты не позволишь им изменить то, что спрятано в глубине твоей души. И никогда не должен забывать своего предназначения.

– Никогда! – клятвенно выкрикнул сын, затем спросил с такой заботой, что у Т'Ри защемило сердце:

– Они заставят тебя уйти от меня?

– Нет, они боятся отпустить меня в мир, где я буду проповедовать свои идеи, а потому предпочитают терпеть меня рядом. Так что я буду с тобой.

В мерцающем свете звезд она увидела, как высоко поднялись узенькие плечи сына от облегченного вздоха. И наступила напряженная минута. Т'Ри молчала, угнетаемая важностью того, что она должна сейчас сделать, а сын, подавленный ее угнетенностью, ждал чего-то неизбежного, непонятного ему. Наконец, Т'Ри решилась:

– Мальчик мой, шайв, – она заволновалась, заговорила отрывисто и сбивчиво:

– Пришло время… я должна с тобой поделиться… мне было даровано озарение… есть один путь… я должна быть уверенной, что колинару не испортят тебя.

Он с детским отчаянием вцепился в тонкое белое полотно ее плаща:

– Покажи мне этот путь, поделись со мной озарением, и я уведу тебя отсюда к Ша Ка Ри. И мы будем всегда вместе и всегда счастливы.

Она погладила его мягкие волосенки, снисходительно усмехнулась: ее сын все же оставался ребенком.

– Конечно, будем счастливы. И я буду молиться, чтобы Ша Ка Ри явилось нам не в озарении, а в реальности.

– Я приведу тебя туда! – по-детски запальчиво, по-мужски уверенно воскликнул Сибок.

Усмешка на лице Т'Ри сменилась благодарной улыбкой:

– Я верю тебе, шайв, и я поделюсь с тобой своим озарением, но сначала я должна проделать то, что повелели мне древние Верховные Магистры.

– Делай, я готов! – не задумываясь, ответил мальчик.

Т'Ри мягко прикоснулась пальцами к его теплым вискам и co стоном проговорила:

– Раздели со мной мою боль, Сибок…

Глава 1

На пустыню надвигалась буря.

Дж'Онн, прервав работу, молча наблюдал, как на горизонте, казавшемся черной полосой полуденного зноя, клубилось, разрастаясь, мутно-желтое облако пыли. Раньше в таких случаях он торопился укрыться в жалкой хибаре, ставшей его домом, чтобы переждать бурю. Но сегодня ему было плевать на нее, на ее ненасытное жерло, готовое поглотить все живое, что еще осталось на этой проклятой земле.

Другое заботило его: вода, вода в пустыне. Равнодушно повернувшись спиной к зарождающейся стихии, Дж'Онн тупо уставился на место своей последней работы – на маленький примитивный бурав и пустую скважину. Все на этой земле оказалось безжизненным – безводным и бесплодным. Вместо того, чтобы поддерживать жизнь, оправдывая свое существование, эта земля высушивала ее, впитывая в себя остатки влаги из всего, что появлялось на ней. В прошедшую ночь горячий песок пустыни высосал последние капли влаги из исстрадавшегося, больного тела Зары, и она умерла.

Сразу же после ее смерти Дж'Онн выбежал в непроглядный мрак ночи и стал бурить скважину за скважиной на широком пространстве пустыни, окружавшей его хибару. Когда-то здесь было обширное плодородное поле, богатое источниками воды. Память об этом заставляла Дж'Онна вести поиск живительной влаги задолго до сегодняшней ночи: все видимое вокруг пространство исщерблено скважинами. Их сотни. Многие помечены бородавчатыми бугорками песка. Эти скважины Дж'Онн пробурил только сегодня.

Он смутно догадывался, что вся его работа – не просто пустая затея, а явное безумие. Но жизнь без Зары было страшно представить, и скважину за скважиной он бурил хоть и с безумной, но ясной целью: найти воду, напоить ею иссохший песок пустыни, и тогда он, может быть, даст Заре те спасительные капли влаги, которые поддержат в ней жизнь. Тогда Дж'Онн избавится от безумия, его жизнь обретет смысл.

… Найти смысл… излечить безумие… а как лечить, если вся его жизнь была безумием? – обрывки мыслей, обрывки воспоминаний: далекая отсюда планета Регул, какой-то похожий на него Дж'Онн зачем-то присваивает себе деньги своего хозяина, не зная, как ими распорядиться, чтобы замести следы преступления… и сцена суда… подсудимому дано право выбора: или смертная казнь, или высылка на – планету Нимбус-3. Подсудимый, осознав после красноречивых уст обвинителя, какое страшное преступление он совершил, готов на смертную казнь, но в зале суда сидит Зара, его честная, верная Зара и умоляет его выбрать жизнь, а она последует за ним хоть в самую черную дыру Галактики. И подсудимый – жалкий, раскаявшийся преступник – выбирает для себя ссылку, чтобы честным трудом на благо своей родной планеты Регул искупить свое страшное преступление…

Низко пригнувшись, чтобы взять в руки бурав, Дж'Онн вдруг в ужасе осознал, что тот непомерно тяжел для его истощенного, покрытого волдырями от солнечных ожогов тела. Заскорузлые, с костяной твердостью мозолей руки могли играть буравом, как игрушкой, но налитая свинцовой тяжестью, одурманенная жарой голова, обмякшие от постоянных неудач плечи неудержимо клонились вниз, требовали отдыха, покоя – того, чего Дж'Онн боялся больше всего. Годы каторжного труда на этой проклинаемой всеми поселенцами планете научили его не доверять своему телу, требующему покоя именно тогда, когда спасало движение и тяжелый труд.

Опустившись на колени, Дж'Онн то ли пополз, то ли пошел на четвереньках к еще не тронутому клочку земли, чтобы продолжить работу. Надвигающаяся буря не тревожила его. В конце концов, – какая разница, зажарится ли он на горячем песке после солнечного удара или же задохнется в колючих объятиях того же песка, закрученного знойным ветром во всепоглощающий вихревой жгут? И в том, и в другом случае он готов принимать свою смерть за неотвратимую кару: планета Нимбус-3 начинает мстить чужеродным пришельцам за свое разорение. И месть ее справедлива.

И в самом деле, неожиданно открытая рядом с Нейтральной зоной планета Нимбус-3 стала яблоком раздора для правительств трех империй: Ромуланской, Империи Клингонов и Объединенной Федерации планет. Как только выяснилось, что вновь открытая планета, обильно орошаемая водой, покрытая густыми массивами леса, обладает еще и богатейшими россыпями самых разных минералов в недрах, в том числе и драгоценнейшим дилисиумом, жадные щупальца трех империй сплелись над планетой в клубок неразрешимого спора. У каждой нашлись неопровержимые «доказательства» права владения не тронутой цивилизацией планетой и столь же неопровержимые доказательства вздорности чужих притязаний.

Словесный конфликт готов был превратиться в вооруженный. И тогда в спор вмешался Федеральный дипломат с Альтаира. Он предложил всем трем правительствам совместно осваивать планету. А во избежание каких-либо серьезных конфликтов предложил запретить на планете появление оружия любого вида.

Все три правительства охотно откликнулись на это предложение и спешно приняли закон, под страхом смертной казни запрещающий кому бы то ни было иметь на Нимбусе-3 оружие. А сама планета получила претенциозное название: Планета Галактического Мира.

Но вопреки, казалось бы, мудрому закону во всех трех обширнейших империях не нашлось ни одного мирянина-добровольца, согласного поселиться на необжитой, заселенной неведомо какими обитателями-аборигенами планете. А самые отчаянные авантюристы, для которых риск и постоянная опасность составляли истинный смысл жизни, ни за какие богатства не хотели расставаться со своей любимой игрушкой – оружием.

Тогда, забыв о былых распрях, все три правительства, выразив поразительное единодушие, приняли закон о заселении планеты преступниками. А чтобы этот закон не выглядел чересчур жестоким, к нему были выработаны дополнения, разъясняющие, что поселенцем становятся лишь в случае добровольного согласия. Когда же не сработали и эти меры, в уголовных кодексах всех трех империй появились такие статьи, по которым любой, даже самый незначительный проступок или простая оплошность могли, если суд так посчитает, расцениваться как тягчайшее преступление.

И поплыли по межпланетному пространству вместительные корабли, до отказа переполненные «добровольными» поселенцами.

Суды всех трех империй, в общем-то, неплохо наработали, и среди поселенцев оказалось немало действительно опасных преступников. Они-то, а не какие-то там правительства, стали истинными хозяевами Планеты Галактического Мира. Быстро разобравшись в обстановке и распознав друг друга по условным, только для них понятным, признакам, настоящие преступники скоренько соорганизовались в бандитские группы и, обзаведясь, вопреки всем законам, холодным оружием, превратили основную массу «добровольцев» в своих рабов. А так как все три правительства не жалели средств на горнодобывающее оборудование и на его обслуживание, то очень скоро бандиты обзавелись и огнестрельным оружием.

Так началась «золотая» эра планеты Нимбус-3. Во все три империи непрерывным потоком потекли грузы из драгоценных камней и металлов, дорогостоящего твердого топлива для межпланетных кораблей и редких пород леса. А чтобы добыть все эти богатства, рабы из поселенцев, подчиняясь безоговорочным приказам своих новых хозяев, вырубали леса, перегораживали ручьи и реки, если они мешали добыче скрытых под ними богатств, взрывчаткой превращали в щебенку огромные горы, и где буром, а где и той же взрывчаткой обнажали недра планеты, изуродовав ее глубокими норами шахт.

О пропитании не заботились. Взамен огромных потоков драгоценных грузов империи посылали на Нимбус не только невольничьи корабли, но и торговые, битком набитые и самыми необходимыми, и самыми изысканными продуктами. Поэтому истинные хозяева Нимбуса отпускали на свободу лишь самых хилых и самых смирных рабов, позволяя им заниматься фермерским хозяйством на уже обезображенных участках земли.

Так продолжалось сезонов двадцать, когда вдруг обнаружилось, что богатства Нимбуса отнюдь не безграничны: лесов почти не осталось, реки без зеленой защиты обмелели или совсем пересохли, а шахты и горы все неохотнее расстаются со своим содержимым.

Тогда и произошло то, что никем не предсказывалось и не предвиделось: однажды все рабы Нимбуса-3 проснулись вольными людьми, а их вчерашние хозяева покинули планету. Не зная истинной сути происшедшей с ними перемены, новые вольные поселенцы в результате долгих и многоречивых рассказов-рассуждений узнали-таки суть. Оказалось, что все прошедшее время истинные хозяева Нимбуса делились с империями лишь ничтожной долей своих богатств. Основная же масса всего добытого рабами неведомыми путями шла в чьи-то властные руки. Взамен истинные хозяева получали и вместительные торговые корабли, и огромные звездолеты. И вся эта торговля хранилась в глубокой тайне от непосвященных. Всякий раб, по рабочей необходимости допущенный к тайне, уничтожался, как только он переставал быть нужным. А всякий, по случайности соприкоснувшийся с тайной, уничтожался еще до осознания им увиденного или услышанного.

Погоревав о погибших, люди устроили братский пир вольных людей, на котором каждый из них находил себе место или по расовой принадлежности, или по пристрастию к дурманящим средствам. Для одних это были сногсшибательные химикаты и табак, для других – алкогольное пойло разных сортов. Протрезвев и подсчитав оставленные им съестные запасы, поселенцы пришли в уныние от их скудности. А поскольку старые хозяева уничтожили все оборудование, способное хоть что-то добывать или производить и забрали с собой умельцев из числа рабов, то нечего было и надеяться на торговлю с империями, которые, твердя о своей бескорыстной помощи Нимбусу, получали десятикратные дивиденды от подобного «бескорыстия». Еще меньше надежды оставляли рабские руки, привыкшие работать лишь по указке и по принуждению: разрушенные штольни шахт, искореженные взрывчаткой станки и конструкции повергали в уныние даже тех, кто не успел выработать в себе отвращение к любому труду. Они-то, еще находившие удовлетворение и смысл в труде, в одиночку и группами разбрелись по планете и, осев в мало-мальски пригодных для житья местах, попытались дать планете вторую жизнь. Но слишком запоздала их попытка.

Дж'Онн избежал участи раба. Поступок Зары, отказавшейся ради него от всех привилегий и благ, дарованных урожденцам Регула, вызывал уважение у самых отъявленных мерзавцев, а худосочный, щуплый Дж'Онн не представлял никакой ценности в роли раба. И истинные хозяева Нимбуса отпустили его вместе с Зарой на вольное фермерство. Найдя среди пустыни заброшенное кем-то поле с полуразвалившейся хибарой, они сезон за сезоном, не разгибая спин, трудились на этой земле, добывая себе пищу. Как ни скудна была их пища, какого бы труда ни требовала, их жизнь была осмысленной – они любили друг друга.

Но пустыня наступала, отбирая у них пядь за пядью плодородную землю. Обзаведясь примитивным, сделанным умельцем из рабов буравом, Дж'Онн начал войну с пустыней, пробуривая скважину за скважиной на ее пути. Чаще всего ему не удавалось добуриться до воды, но хотя бы одна скважина из пяти давала воду. К несчастью для Дж'Она и Зары, песок пустыни тоже хотел пить, и на орошение поля оставались лишь жалкие крохи того, что могла дать скважина. И так повторялось каждый раз.

А потом Зара заболела. Дж'Онн уговаривал ее отказаться от него, чтобы родные могли взять ее к себе на излечение и на полное обеспечение, как они неоднократно предлагали. Но Зара наотрез отказалась покидать Нимбус одна, без него. И как Дж'Онн ни умолял ее, с глазами, полными слез становясь перед ней на колени, Зара была неумолима. Втайне от себя он был благодарен ей за это и, разрываясь между больной Зарой и погибающим от безводья полем, не знал и не хотел знать, что творится за пределами видимого им горизонта и какие перемены произошли на Нимбусе.

Сосед рассказал ему обо всем. Он появился среди ночи, дав знать о себе легким постукиванием в стену хибары. Дж'Онн вышел на стук и в темноте смутно различил некое подобие скелета, стоявшее на ногах, упершись подбородком на руки, сложенные на длинном, не различимом в темноте, предмете.

– Кто ты? – спросил Дж'Онн.

– Я – твой сосед, – ответил ночной гость.

– Я тебя не знаю, – не очень дружелюбно буркнул Дж'Онн.

– Я – ромуланин.

– Вижу.

– И твой сосед.

Но и это не заинтересовало Дж'Онна. Ему было безразлично, каким расстоянием измеряется их соседство – пустыней или межпланетным визитом на огонек. Не дождавшись ответного слова, ночной гость продолжал:

– Идет засуха, большая засуха.

– Уже пришла, – мрачно отозвался Дж'Онн.

– Значит, я опоздал, – разочарованно, с глубоким вздохом, как бы себе самому сказал гость и снова обратился в Дж'Онну:

– С больной женой тебе не уйти от засухи.

– Как ты узнал о больной жене? – наконец-то заинтересовался Дж'Онн.

– Раньше я видел двух человек, работающих в поле, а в последнее время только одного, и всегда спешащего поскорее вернуться в свое жилище.

Ты прав.

– вынужден был согласиться Дж'Онн, – а что еще ты знаешь?

Тогда-то ночной гость и рассказал ему о событиях двухсезонной давности и о последствиях тех событий: недавние рабы, став хозяевами ограбленной и изуродованной планеты, не нашли ничего лучшего, как вернуться к старым порядкам. И сейчас самые сильные и самые наглые захватили в свои руки все, что можно захватить: и склады со скудными остатками продуктов, и какое-то подобие власти, представляющей неизвестно кого. Менее сильные сбились в крикливые шайки и бродят по Нимбусу в поисках самых слабых и самых мирных фермеров, грабят их, чтобы на какое-то время утолить голод. И все вооружаются.

– Зачем? – поинтересовался Дж'Онн.

– Одни – чтобы нападать, другие – чтобы защищаться.

С этими словами ночной гость протянул Дж'Онну предмет, на который опирался:

– Возьми.

– Что это? – отступая назад, чтобы получше рассмотреть подарок, спросил Дж'Онн.

– Ружье.

– Я не хочу убивать, – отрезал Дж'Онн.

– Из него никого не убьешь, – усмехнулся гость, – им можно пугать, можно причинить боль: оно стреляет камнями, – но нельзя убить.

– А ты? – неуверенно спросил Дж'Онн, невольно протягивая руку к ружью.

– Мне больше нечего защищать. Мою ферму разворотили, разнесли в обломки в поисках съестного. Но засуха пришла раньше грабителей, и это привело их в бешенство.

Резко развернувшись, широким, уверенным шагом бывалого ходока гость пошел прочь и вскоре пропал в темноте.

Дж'Онн оцепенело смотрел ему в след, ошеломленный и его странным подарком, и еще более странными новостями. Он смутно чувствовал, что каким-то образом эти события касались и его, Дж'Онна, но каким? Недоуменно пожав плечами, он вернулся в хибару, приставил ружье к тонкой стенке и, подсев на заскрипевший под ним топчан, низко склонился над Зарой, прислушиваясь к ее дыханию.

– Зачем ты взял ружье? – внезапно спросила она неожиданно твердым голосом, какого Дж'Онн давно уже от нее не слышал. Во все долгое время болезни голос у нее был слабый, то и дело прерываемый тяжелым кашлем и мучительной одышкой. И вдруг такая перемена! Вспышка радостной надежды ослепила на краткий миг Дж'Она: Заре стало лучше, она поправляется! И чтобы не расстраивать ее необдуманным ответом, он решил отмолчаться. Но Зара снова твердо и строго спросила:

– Зачем ты взял ружье?

Он понял, что отмалчиваться больше нельзя, и сказал первое, что пришло ему в голову:

– Тебя защищать.

И снова хриплым, больным голосом, прерываемым тяжелой одышкой, Зара выговорила:

– А кто… тебя защитит?.. Ты… стал… рецидивистом… Ты… нарушил закон… запреща… ющий оружие…

Каким еще рецидивистом? Кто в этой пустыне издает и исполняет законы? Жгучее солнце? Зыбучий песок?

Словно читая его мысли, Зара продолжала с трудом выговаривать:

– К нам добрался… человек… доберется и закон… кто тебя защитит?..

Это были ее последние слова, последняя забота о нем. Она потеряла сознание и не приходила в себя остаток ночи и весь долгий, вконец измучивший Дж'Онна, день. А на следующую ночь Зара умерла.

Осознав себя рецидивистом, Дж'Онн еще вчера осмотрел и опробовал ружье. Это была грубая самоделка из металлической трубы и деревянного приклада. Кое-как откованный крючок, навитая вручную пружина… и свист камня, вылетающего из трубы. Все-таки это было оружие, и Дж'Онн не расставался с ним, таская его вместе с буром от скважины к скважине. Зачем? Он не мог бы объяснить это ни себе, ни кому-то другому.

…С каждым шагом вперед бурав становился все тяжелее, и Дж'Онн забыл о ружье, забыл, что ему надо защищаться, помнил только, что ему надо бурить, бурить, пока нещадное солнце не превратит его в обгоревшую головешку. И кажется, до этого осталось недолго ждать – он уже не потеет. Дж'Онн провел рукой по лбу – он был сухим и холодным. Что это – агония? Он умирает? А вот и галлюцинация началась: Дж'Онн слышит звук, приближающийся вместе с бурей. Слабое грохотание, похожее на дальнее ворчание грома перед дождем.

Дж'Онн выпустил бурав из рук, поднялся, прислушался. Он давно не слышал грома и заждался дождя. Но что за гром без молнии, и какой дождь в засуху? А звук все нарастает, приближается. Широко раскрыв глаза, Дж'Онн всматривался в надвигающуюся на него бурю и заинтересованно ждал, когда же сверкнет молния.

Вместо молнии из буревой тучи появился всадник.

Он ехал верхом на создании, которое федеральные поселенцы почему-то назвали конем. Очевидно, первый, кто увидел это животное, имел смутное представление о земном коне, но название прижилось и оправдало себя – четвероногое, лохматое чудище с длинным туловищем и с раковиной рога, растущего пониже носа, было довольно покорно и позволило приручить себя.

Но не конь, а всадник, сидящий на нем, поразил Дж'Онна, заставил его застыть на месте с широко открытым ртом. Он скакал, как одержимый, пришпоривая коня. Его лицо было скрыто капюшоном, а складки белой одежды развевались на ветру, как крылья ангела-мстителя.

Или демона.

Всадник быстро приближался. Стало ясно, что он направляется именно к Дж'Онну.

Нити страха, близкого к ужасу, опутали Дж'Онна. Он вспомнил ночного гостя, его рассказ о бродячих шайках грабителей, его подарок – ружье. С неожиданным для себя проворством он подбежал к оставленной им скважине, подхватил лежащее рядом с ней ружье и, не прицеливаясь, сделал предупредительный выстрел в сторону всадника.

Но, кажется, всадник летел быстрее камня. Не успел Дж'Онн опустить ружье, как тот уже осадил коня в нескольких шагах от него и приподнял капюшон, чтобы снять маску для дыхания. Песчаная буря шла за ним по пятам.

Не опуская ружье, Дж'Онн с тревогой всматривался в, лицо незнакомца, наполовину скрытое капюшоном. Было ясно, что оно принадлежало взрослому мужчине. Глаза человека были в тени, но Дж'Онн скорее почувствовал, чем увидел, что от них исходит некий таинственный свет – свет мудрости, превосходства.

Завороженный этим, Дж'Онн остолбенело стоял, ничего не предпринимая, ни о чем не думая, – просто стоял и ждал, сжимая в руках ружье.

– Я полагал, что оружие запрещено на этой планете, – произнес всадник скорее с юмором, чем с упреком, и легко соскочил с седла прямо напротив Дж'Онна. Его язык был понятен для всех поселенцев Нимбуса, и это как бы стирало грань отчужденности, отгородившей Дж'Онна от всего мира. А незнакомец, широким жестом руки указав на бесплодную пустыню, окружавшую их, с мягким укором добавил:

– Надеюсь, вы не убьете меня из-за этого поля с пустыми скважинами.

Дж'Онн, сопровождая взглядом его жест, горько усмехнулся: незнакомец был прав – ничего от его фермы, кроме пустого, бесплодного поля, не осталось. А пустыня так близко подошла к хибаре, и так жадно тянется к ней зыбучий песок, что и могилу для Зары копать не надо: не сегодня-завтра хибара станет могилой. Но это поле орошалось его потом и кровью, оно отобрало последние силы у Зары и теперь остается его полем.

– Это все, что у меня есть, – ответил Дж'Онн и удивился: ему хотелось ответить резко, раздражительно, а вместо этого в ответе слышалась жалоба. Он был так поражен этим, что почти не сознавал происходящего, не видел, как незнакомец подошел к нему, мягкими движениями высвободил из его рук ружье, а снова придя в себя, услышал свое горькое рыдание.

– Глубока ваша боль, – сочувственно сказал незнакомец.

И Дж'Онна прорвало. Никто и никогда не сочувствовал ему, когда это могло хоть что-то изменить в его жизни. А когда ничего нельзя изменить, когда все потеряно, ему наконец-то посочувствовали.

– Что вы можете знать о моей боли? – исступленно закричал он. – Кто вы такой?

– Давайте выясним это вместе с вами, – из какого-то далека услышал Дж'Онн и почувствовал, как холодные пальцы коснулись его щеки, успокаивающим компрессом легли на виски.

Незнакомец как будто не сходил с места и даже не шевелился, а между тем приближался все ближе и ближе к Дж'Онну, выпадая из его зрения, притягивая взгляд к своим таинственным, скрытым в тени капюшона, глазам.

Сожженная солнцем земля с щербинами пустых скважин, зловещая песчаная буря на горизонте, болезнь и даже смерть Зары – все было поглощено и размыто завораживающим светом глаз незнакомца в зыбкую дымку воспоминаний о давно прошедшем, в легкую грусть, в которой нет места ни горю, ни боли.

Незнакомец заговорил снова, голос его ласкал и успокаивал:

– У каждого из нас есть своя боль. И чтобы избавиться от этого, ее надо вынести из темноты на свет и исследовать.

– Нет! – с криком отшатнулся от него Дж'Онн, снова почувствовав невыносимую боль и увидев перед собой Зару, лежащую мертвой на узком топчане. Увидел ее в последние минуты перед потерей сознания. Умирая и зная, что умрет, она думала только о нем, о том, кто его защитит без нее. Все свою жизнь она посвятила ему – опозоренному преступлением, осужденному и высланному на верную смерть, если бы не она, Зара, умершая вместо него. И эту боль ему предлагают вынести на свет, чтобы исследовать, избавиться от нее. Да разве можно от нее избавиться? И зачем избавляться, если жизнь без Зары лишена для него смысла? Дж'Онн ВИНОВАТ перед Зарой, и от этой вины его никто не избавит.

Он ощутил холодное прикосновение к своему лбу.

– Раздели со мной свою боль, – сказал незнакомец с такой проникновенной, с такой неназойливой нежностью, которая доступна лишь материнскому голосу, – раздели со мной боль, а взамен обрети силу.

Дж'Онн перестал сопротивляться. Миг за мигом стал припоминать он свою позорную, неудачную, свою никчемную жизнь. Но в каком бы унизительном, позорном или отчаянном положении ни припоминал он себя, рядом с ним всегда была Зара, разделявшая с ним его унижения, но не отчаяние. И груз вины перед ней стал таким тяжелым, что Дж'Онн с криком рухнул на колени, закрыв лицо руками.

И когда ему показалось, что эта тяжесть вот-вот опрокинет его лицом вниз, вдавит в горячий песок, сила груза стала ослабевать, а его позорная и никчемная жизнь начала высвечиваться с другой, как будто Зариной, стороны. И с удивлением он увидел себя несчастным, может, в чем-то и повинным, но отнюдь не преступным, а беззащитным перед грубой силой человеком.

Чьи-то невидимые руки ласково погладили его обезумевшую от горя и солнечного пекла голову, коснулись одного, другого плеча и вдруг стали поднимать его с колен.

Не шевелясь, не понимая, что с ним происходит, Дж'Онн все еще беззвучно плакал, слизывая с губ обильный поток слез. Боль отходила, вина оставалась, но из нее исчезло чувство стыда. Взамен пришло чувство долга, поднимающее с колен, требующее действа.

Дж'Онн открыл глаза, все еще полные слез, и с благодарностью взглянул на незнакомца. Тот молча протянул ему руку, помогая подняться с колен. Хватка его была железной.

– Откуда у вас такая сила? – с уважением спросил Дж'Онн, – я ощущаю себя заново рожденным.

Незнакомец слегка ослабил хватку, но не выпустил руку Дж'Онна, не открыл своего лица, скрытого под капюшоном.

– Сила была в тебе самом, Дж'Онн.

Незнакомец знает его имя! Это потрясло Дж'Онна больше, чем чудо перемены, только что произошедшего с ним. Если перед ним стоял не Божий посланец-ангел, то провидец, это уж точно. Преисполненный благодарности, Дж'Онн попытался выразить ее словами:

– Я чувствую, что камень упал с моего сердца. Как я смогу отблагодарить вас за это?

– Присоединяйся к моим поискам, – серьезно ответил незнакомец.

– А что вы ищете?

– То же самое, что и ты, – смысл жизни.

Неожиданно громко всхрапнул и ударом копыта поднял тучу песка конь. Дж'Онн, завороженный незнакомцем, совсем забыл о животном, и оно напомнило о себе. А незнакомец продолжал:

– То, что ищут все с незапамятных времен: смысл жизни, основной закон жизни. А чтобы найти их, нам нужен звездолет, потому что нас много, больше, чем ты думаешь.

Дж'Онн улыбнулся грандиозности замысла незнакомца, но головокружительная легкость души и тела убедили его, что он пойдет очертя голову куда угодно за своим исцелителем. Будь он даже неистовым убийцей, он ищет смысл жизни. И космический корабль. Так это же и есть истинный смысл его, Дж'Онна, жизни – освободиться из этой проклятой пустыни. Но…

– Космический корабль? – помедлив, произнес Дж'Онн. – Не знаю… Великое разорение, великая засуха – какой доброволец прилетит сюда, за каким товаром? Что уж говорить о звездолете!

Хоть он и не видел глаз незнакомца, ему показалось, что его сетования были выслушаны весело.

– Верь, мой друг, – вера сильнее знания, – с этими словами незнакомец откинул назад свой капюшон, открывая лицо аскета: впалые, давно небритые щеки, неухоженное подобие бороды, лохмы непричесанных волос, небрежно торчащие во все стороны. Нарочитой или вынужденной была неухоженность этого лица, она придавала ему своеобразную суровую красоту, в которой явно преобладала сила. Большие глаза неопределенного цвета излучали свет, внушающий благоговение и трепетный, далекий от ужаса, страх.

Но больше всего Дж'Онна поразили уши: большие, без мочек, плотно прижатые к черепу, словно их стянули прочной тесемкой или резинкой, придав им треугольную форму.

Онемевший от изумления Дж'Онн спросил, заикаясь:

– В-вы – в-вул-канец?

Незнакомец величественно кивнул в ответ и неожиданно сделал то, чего Дж'Онн не мог от него ожидать, – он улыбнулся, потом откинул голову назад и громко засмеялся.

Глава 2

Гигантским исполином поднялась над лесом скала Эль Капитан, пряча свою вершину в облаках. С площадки кемпинга, недалеко от берега Мерсед Рива, укрывшись в тени высоких сосен и кедров, доктор Леонард Маккой вглядывался сквозь бинокль в лик скалы. Эль Капитан стоял по стойке «смирно», образовав прямой угол над уровнем леса. А грудь Эль Кэпа была образцом аккуратности – ни единой морщинки не было видно на гладко отутюженном мундире – отвесная, отполированная ветрами стена, не представляющая никакого интереса для любителей высоты.

Только глупец или сумасшедший рискнул бы взобраться на нее.

Уткнувшись в бинокль, доктор долго и тщательно рассматривал скалу, пока не нашел то; что искал: одинокую человеческую фигурку, прижавшуюся к скале. Издалека Джеймс Кирк был похож на москита.

Маккой беззвучно выругался. Кирк задумал подняться на несколько сот метров выше себя, и он сделал это – несмотря на громкие протесты доктора – без снаряжения, без каната, без всего. Если руки Кирка ослабеют в критический момент…

"– Ты прекрасно проведешь время, – с ухмылкой передразнил Маккой Кирка. – Ты сможешь наслаждаться своим коротким отпуском и расслабиться.» – Он опустил бинокль, и Кирк стал едва различимым пятнышком на фоне Эль Кэпа. – И это ты называешь расслабиться? Да я весь – комок нервов.

А само по себе предложение Джима выглядело превосходным. Йосемит был идеальным местом для короткого, неожиданно подвернувшегося отпуска. Он притягивал к себе своей уединенностью, а его дикая, первозданная красота наполняла Маккоя смиренным благоговением. Он не был в Йосемите с детских лет и с глубокой радостью обнаружил, что эти места не изменились, остались такими же величественными и необъятными для взрослого, как и для души ребенка.

Но находясь в сердце этого сурового рая, он не мог по-настоящему расслабиться и насладиться им и, честно говоря, был зол за это на Джима. Казалось бы, чего еще надо Кирку? Федеральный Совет наконец предоставил ему то, чего он ждал долгое время: понизил до звания капитана, возвратил ему «Энтерпрайз», вернее, тезку старого «Энтерпрайза», под его командование. Другой на его месте был бы счастлив, но Кирк на борту нового корабля ушел в себя, стал раздражительным, молчаливым. И Маккой посчитал, что кстати выпавший отпуск будет решением проблемы Кирка.

Поначалу так оно и было, но в последнее время поведение Кирка стало безрассудным. Вчера доктор предложил ему покататься на байдарках, Джим согласился, но наотрез отказался надеть спасательный пояс, пока доктор в приказном порядке не настоял на своем. В отместку Джим отыскивал самые опасные места на порогах реки и чуть было не утопил и себя, и Маккоя, следовавшего в своей байдарке по его сумасшедшим следам.

Кирк даже не извинился за свое сумасбродство на реке, наоборот, злился и досадовал за опеку доктора над ним. И тут же объявил о своем решении взобраться на Эль Капитан без страховочного снаряжения и был, кажется, доволен тем, что доктор расстроился из-за его очередной безумной затеи.

Было из-за чего расстраиваться. Насколько стало известно доктору, только самые искусные скалолазы пытались взобраться на Эль Кэпа, и все они использовали снаряжение. А если самые искусные из искусных во всем мире и ходят в горы без страховки, то не в одиночку, и предварительно требуют, чтобы на каждой базе была электромагнитная подушка на случай, если произойдет несчастье.

Джим даже слушать не хотел.

Маккоя поражал человек, который только что получил все, чего ему хотелось в его жизни – свой корабль, свою команду – и ни с того, ни с сего решивший все погубить, и прежде всего самого себя.

Но больше всего Маккоя расстраивало то, что Кирк начисто отрицал все его обвинения, отказывался от серьезного разговора и даже предположил, что сам доктор – параноик и срочно нуждается в лечении.

Бог знает почему, Маккой даже не пытался опровергнуть это нелепое предположение. Скорее всего потому, что все они нуждались в отдыхе, а вместе с ними и новый корабль, который сляпали так поспешно, что почти половина команды была вынуждена готовить его к полетам. К тому же все они были вымотаны событиями, связанными с освобождением Спока: смертью сына Кирка – Дэвида Маркуса, потерей старого «Энтерпрайза», нелепым судом, задуманным Федеральным Советом, и предстоящим приговором.

И все-таки, по мнению Маккоя, ни одно из этих нерадостных событий не объясняло нынешних действий Кирка. Со стороны кажется, что он хочет показать кукиш смерти. Об этом говорили не только плавание на байдарках и его теперешнее покорение скалы. Было много других, почти неуловимых признаков и поступков, хотя бы то же подкладывание дров в костер, когда Кирк так близко подступил к огню, как будто приглашал порывистое пламя охватить его и сжечь.

Маккою ничего подобного не хотелось. Он устал и еще не пришел в себя после психического стресса, который он перенес как «курьер катра» Спока, и йук-ритуала «фал тор пан», отделившего его сознание от сознания вулканца.

– Прекрати это, Джим, – тихо, как бы самому себе, приказал доктор и спохватился: в такой ситуации опасно разговаривать даже с самим собой.

Он хотел было вновь припасть к биноклю, но заметил Спока, направлявшегося к лагерю. На вулканце были башмаки-левитаторы, он медленно пробирался сквозь ветвистые деревья в нескольких метрах над землей, густо покрытой сухими сосновыми иголками.

Маккой помнил горы Селея и Вулкании – они были намного выше и труднодоступнее земных. И его не удивило равнодушие Спока к тому, что Кирк надумал взяться за Эль Кэпа. Больше того, вулканец, казалось, целиком был поглощен местными деревьями и собирался потратить все утро на изучение древних исполинов-секвой, тщательно исследуя каждый искривленный корень, уходящий в землю, и всякую ветвь, устремленную в небо. Как бы подчеркивая серьезность своего намерения, Спок вежливо предложил Маккою присоединиться к нему, но доктор так же вежливо отказался, предоставив Споку и Кирку самостоятельно изучать местные феномены высоты. Он предпочитал искать приключений поближе к земле.

При виде Спока у доктора мгновенно родилась новая идея. Он энергично замахал рукой, прося вулканца подойти к нему…

Почти в трехстах метрах над ними Кирк балансировал, стоя на одной ноге, прижав тело к холодному камню скалы. Прямо над его головой была узкая щель, и он осторожно опробовал ее. Щель – не щель, а выбоина, в которую можно вместить два пальца до второго сустава. И он вставил их – указательный и средний – вставил надежно, затем сделал глубокий вдох, такой же глубокий выдох.

Напряжение достигло предела.

Одно мгновение рассеянности, промедления, одна незаметная ошибка – и смерть станет неизбежным исходом.

Откровенно говоря, он отдавался лазанью по горам, как и плаванью на байдарке, по одной и той же причине: потому что это не позволяло ему думать, мешало ощущать. А было много всего, о чем бы ему не хотелось думать, чего не хотелось бы ощущать. И прежде всего: не ощущать боли от потери сына Дэвида, не думать о том, что Кэролл Маркус все еще не хотела знать его. И все-таки он думал и почти наверняка знал, что ее молчание было обвинением, признанием его вины за гибель сына.

И хотя между утратами была огромная разница, не менее острой была боль от утраты «Энтерпрайза». Новый корабль не мог заменить старого, хотя вначале Кирка радовала сама возможность иметь под своей командой корабль – хоть какой-нибудь, но корабль.

Увы, новый корабль не был «Энтерпрайзом», если не читать имени на его корпусе. Настоящий «Энтерпрайз» дал ему и команде все, перенес все испытания, даже искалеченный насмерть. Новый корабль даже чашку кофе не мог по-настоящему синтезировать – во рту раздражал металлический привкус напитка. Почти так же, как раздражал глаза корпус из металла, названный кораблем.

У него не было ни сына, ни Кэролл, ни корабля. Правда, его привлекала Джиллиан Тейлор, и он надеялся (проклятье! может, он надеялся забыть с нею смерть Дэвида?). Но Джиллиан была слишком поглощена своей работой в новом институте китов и проблемой восстановления их популяции – китов-горбунов в частности.

А в общем, Кирк чувствовал пустоту своей жизни. Он остался без руля.

«Джеймс Кирк, герой всех времен. Ты можешь спасти галактику от разрушения, но ты не в состоянии навести в своей жизни порядок.»

Встряхнув головой, избавляясь от мыслей, как от назойливой мухи, Джим сосредоточил все свое внимание на скале. Вот и новое углубление на уровне его глаз, недостаточное, чтобы уцепиться за него и продержаться какое-то время, но как опора для толчка сгодится и оно. Цепляясь краешками пальцев за углубление, он резко рванулся вверх.

Этот последний толчок был обнадеживающим и изнурительным одновременно. Неподвижно припав к скале, чтобы перевести дыхание и осмотреться, Джим невольно ахнул, пораженный открывшимся ему изумительным видом. С высоты Мерсед Рива казалась не рекой, а тропой, огибающей подножие склона Хаф Дом и отделяющей его от леса. Ни грозных порогов, ни бурного течения – мирная тропа для прогулок.

«Жаль, Маккоя нет рядом, чтобы насладиться таким видом, – подумал Кирк и тут же убедил себя в обратном, – хорошо, что не слышно его нытья и жалоб на головокружение от высоты.»

Неожиданно позади себя он услышал легкий шорох. «Сокол», – мгновенно пронеслось в его голове, и он инстинктивно прижался к скале, борясь с непроизвольным чувством страха и возможной потерей равновесия. Меньше секунды потребовалось ему, чтобы прийти в себя.

– Приветствую вас, капитан! – сказал Спок. Его руки цепко обхватили Кирка за спину; так он всегда здоровался. И Джим вспомнил, что Спок прихватил с собой на базу башмаки-левитаторы.

Сердиться, досадовать на Спока, чуть не ставшего причиной его падения вниз, было бесполезно. Не представляя себе реальной опасности, всякий упрек в свой адрес он воспринял бы как разрядку после испуга. Никакие доводы на него не подействуют, а ненужный и бессмысленный спор вызовет только возбуждение. Поэтому Кирк подавил свое недовольство и расслабился, не забывая, где он находится.

– Спок, – спросил он как можно небрежнее, – что заставило вас забраться на такую верхотуру?

– Желание разделить ваш успех.

– Вы мне льстите, – Кирк скривил губы, – всего лишь двести метров над уровнем Йосемита, и тут вы меня настигли.

Это был явный намек на то, чтобы Спок исчез. Но вулканец, как обычно, не понял его и простодушно продолжал отвечать на вопрос:

– Но, к моему сожалению, я должен сообщить, что у вас нет опасности побить рекорд свободного подъема на Эль Кэп…

– Я не думаю ни о каких рекордах, – прервал его Кирк, – я делаю это потому, что мне так нравится. Нет нужды говорить, что самая важная причина для подъема на гору…

Спок с неподдельным интересом склонился к нему:

– Какая?

Джим улыбнулся, откинув голову назад, чтобы увеличить обзор, пристально вгляделся в затянутую облаками вершину скалы и закончил свою мысль:

– Это само существование горы.

Увидев очередную щель, он исследовал ее пальцами и нашел достаточно глубокой.

– Капитан, – без всякой связи с предыдущим разговором сказал Спок, – я думаю, вы не осознаете опасность вашего положения.

Кирк тяжело вздохнул – его каламбур не оценили: все тот же печальный результат для всех истинных художников слова. И тут его нога сорвалась с крошечного уступа, и он повис на руках. Из-под ноги вырвался град камней, потревожил грохотом мирную долину. Обеспокоенный Спок придвинулся ближе, но Кирк уже нащупал место для ноги и бросил свирепый взгляд на своего опекуна: еще одна нравоучительная фраза – и…

– Напротив, – как ни в чем не бывало, ответил он на предупреждение, – я всегда думаю об опасности, потому и нахожусь здесь. А почему бы вам не отправиться донимать доктора Маккоя?

– Доктор Маккой сегодня не в самом лучшем настроении, – признался Спок.

Замечание Спока было настолько точным, что тут же подтвердилось. Со своего безопасного места наблюдения Маккой видел, что произошло с Кирком, и чуть не задохнулся от удушливого страха, перехватившего ему горло. Убедившись, что все окончилось благополучно, и переведя дыхание, Маккой, не отрываясь от бинокля, громко выругался:

– Проклятие! Какая безответственность… так играть своей жизнью…

И – неисправимый глупец – он надеялся, что только по счастливой случайности не кончившаяся трагедией оплошность научит чему-нибудь Кирка и он, повиснув на Споке, благополучно спустится вместе с ним вниз. Не тут-то было! Как ни в чем не бывало, Кирк упрямо карабкался вверх.

И доктор не мог прогнать от себя предчувствие, что вот-вот должно произойти что-то ужасное. Впадая в ярость от собственного бессилия, он, как загипнотизированный, не мог оторваться от бинокля и вопреки здравому смыслу едва ли не желал исполнения своего ожидания…

Зависнув рядом с капитаном, Спок наконец-то сообщил действительно нечто интересное:

– Я должен признаться, что появился здесь по его настоянию.

Кирк хмуро переспросил:

– Маккой подтолкнул вас к этому?

Но Спока не тронуло негодование Джима:

– Доктор озадачен вашим поведением: попытка покорить Эль Кэп без страховки – безрассудство.

– Один капитан пытается дотянуться до величия другого, – парировал Джим. – Неужели эта попытка кого-то смущает?

Приняв эти слова за чистую монету, Спок глубокомысленно продекламировал:

– Все зависит от вашей собранности. Прежде всего необходимо слиться в единое целое со скалой…

– Это звучит очень философски, Спок, – голос Джима раздраженно задрожал, – и как бы высоко я ни ценил вашу заботу обо мне, я предпочитаю… – Он обратил свое лицо к Эль Кэпу, с которым он должен слиться в единое целое, отыскал глазами подходящую щель чуть выше головы, просунул в нее левую руку, энергичным движением проверил надежность новой опоры и обратился к Споку:

– Если вы не перестанете отвлекать меня, я обязательно…

Узкий выступ под его ногой начал крошиться и обваливаться. Джим попытался найти зацепку для правой руки и не нашел, а пальцы левой медленно скользили по камню. Испытывая тошноту от сознания того, что сейчас должно произойти, Джим отделился от скалы и полетел вниз…

Это был захватывающий дух полет!

Двести метров, отвоеванные им у скалы часами кропотливого подъема, проносились мимо со скоростью света. Джим летел с вытянутой вперед левой рукой, пытаясь зацепиться хоть за шероховатость выступающего из скалы камня, хоть за какой-нибудь выступ, хоть за что угодно. Но, как назло, стена была идеально гладкой, отутюженной ветрами без единой складки. И все-таки ему удалось встретить какой-то выступ, раскровянить о него руку и перевернуться.

Теперь он летел вниз головой и мог разглядеть место, где должен приземлиться: сплошной зеленый массив coceн и кедров, пониже – заросли можжевельника, а уж потом сама земля с мягкой подстилкой из хвойных иголок. Сколько придется вытерпеть – два? три удара? – прежде, чем все для него кончится?

Размышляя об этом, Кирк не чувствовал страха. Их База была рядом, и доктор ждал его внизу, с ужасом наблюдая его полет, а где-то над ним – невозмутимый, всегда готовый прийти на помощь Спок.

Его размышления прервал громкий рокот работающего на форсаже двигателя, потом что-то сильно сжало его правую ногу в лодыжке и не очень деликатно дернуло вверх.

Это был Спок.

Джим с усилием поднял голову, рассматривая своего спасителя. Продолжая держать его за ногу, как ощипанную курицу, Спок сухо сказал:

– Как видите, существование горы – недостаточно веская причина для того, чтобы взбираться на нее.

Резкий переход от свободного падения в унизительное подвешенное состояние вызвал у Кирка головокружение, в висках застучало от мощного прилива крови. Спасение спасением, но падение было бодрящим наслаждением. И все-таки он слабо улыбнулся, благодаря Спока за его вмешательство: хоть он и был «отвлекающим моментом» на скале, но камни из-под ног Джима посыпались сами по себе. Затем ответил:

– Я в таком положении, что мне трудно не соглашаться, мистер Спок.

Снизу послышался громкий топот, треск ломаемых веток, словно испуганный зверь уходил от смертельной погони. Джим глянул вниз и увидел Маккоя, продиравшегося сквозь низкие ветви и кустарник. Висящий на шее доктора бинокль болтался туда-сюда со скоростью испорченного маятника.

Кирку вдруг захотелось рассмеяться. Может быть потому, что он смотрел сверху вниз, доктор показался похожим на сошедшего с ума горного человека, впервые увидевшего над собой свое подобие. Чтобы как-то успокоить его, Джим весело произнес:

– Хеллоу, дружище, не сходить ли нам пообедать?

Но доктор впал в такую ярость, что его трудно было успокоить. Он ожесточенно сбрасывал с себя ветки и сосновые иголки и сердито смотрел на Кирка, выговаривая его:

– Правильно, так и держись дальше! Обрати все в большую или маленькую шутку. Ты хоть понимаешь, черт тебя побери, что могло случиться, не окажись рядом Спок?

Его голос дрожал от обиды.

– Ради Бога, не принимай все так близко к сердцу. Со мной все в порядке.

– Ты понимаешь, что могло случиться? – снова спросил Маккой так, словно от этого вопроса зависела жизнь Джима, и трясущейся рукой указал на скалу.

Джим не хотел лишать себя внезапно улучшившегося настроения. И покорно поднял – вернее, опустил – руки и плечи. Обе его ладони и все пальцы были исцарапаны во время утомительного подъема, а костяшки пальцев левой руки окровавлены ударом во время падения. Доктор, ощупывая, сгибая и разгибая его руки, все свирепее глядел на него, и Кирк не выдержал:

– Ну, хорошо, я тебе отвечу – я мог бы разбиться. Это тебя удовлетворяет? Но я не разбился. Рядом со мной был Спок.

А Спок между тем мягко опустил Кирка на землю. Джим, отряхнувшись от каменной пыли и сосновых иголок, сел, стараясь не слишком демонстративно массировать ногу, онемевшую от мертвой хватки руки Спока. Все его тело ныло и нуждалось в помощи не меньше разбитых о камень костяшек руки. И он чертовски устал.

– Проклятие, Джим, что с тобой? Вчера ты пытался убить нас обоих на крутых водоворотах… не отрицай этого!.. А сегодня ты бросаешься головой вниз со скалы. Ты что, действительно очень спешишь на встречу со своим Творцом?

Маккой резко развернулся на каблуке своего туристического ботинка, гневно глянул на Кирка и исчез в лесу. Спок с усмешкой на губах молча смотрел ему вслед.

А Джим задумался над тем, есть или нет у него ответ на вопрос доктора.

* * *

Достигнув вершины дюны, Дж'Онн с трудом перевел дыхание, навсегда, казалось, настроенное на изнурительный подъем вверх по зыбучему, обволакивающему ноги, песку. А отдышавшись, почувствовал себя бодрым и помолодевшим, словно не было за спиной тяжелого, долгого перехода через пустыню, в самое пекло солнечного дня.

Отсюда, с вершины дюны, пустыня выглядела мрачной и безжизненной, какой она была и на самом деле, но Дж'Онн смотрел на нее глазами покорителя – почти влюбленными глазами, – и нашел в ней невыразимую словами красоту. Почти побежденный пустыней, измученный ею до отчаяния, он, оказывается, чего-нибудь да стоит, – недаром же все мрачные силы и Регула, и пустыни Нимбуса-3 ополчились на него. И благодаря вулканцу Дж'Онн вышел победителем, – во всяком случае, не побежденным. Он с благодарностью и с почтительным обожанием посмотрел на Сибока.

Так вулканец ответил на вопрос о его имени. Все другие вопросы: правда ли, что он – не преступник? неужели он и в самом деле добровольно переселился на Нимбус-3? почему он выбрал именно эту, а не другую, планету? – остались без ответа.

Дж'Онн и не настаивал. По своему горькому опыту он знал, что у каждого найдется немало причин не отвечать на вопросы первого встречного. С него вполне хватало и того, что он был счастлив быть рядом с Сибоком, следовать за ним, куда угодно. В конце концов, если и надо было спасать какую-то планету, то такой планетой была именно Нимбус-3. А если кто-то и мог спасти ее, так только Сибок.

Не один Дж'Онн, преображенный Сибоком, сопровождал его. Разрозненной, но дружной толпой за Сибоком шло целое войско – добрая сотня поселенцев. Оборванные, разоренные засухой и бесправием, они шли искать смысл жизни. Здесь были собраны представители всех рас, и их объединяла признательность Сибоку. Это их неутомимые ноги подняли такое густое облако пыли, что Дж'Онн принял его за предвестника нарождающейся бури.

Сам Сибок на своем быстроногом коне поджидал отстающих на гребне дюны. И он был великолепен в белом одеянии, волнистыми складками ниспадающем на круп коня.

Дж'Онн подошел к своему повелителю, с восхищением глядя на него и ожидая хоть зова, хоть приказа, который он, не задумываясь ни на мгновение, исполнит.

Сибок приветливо улыбнулся ему и указал своей сильной рукой вперед, в еще непреодоленную даль. Дж'Онн с прищуром поглядел туда же, но ничего, кроме темного марева, поднимающегося от раскаленного солнцем песка, не увидел. А Сибок привстал в стременах и звучным, звенящим, как колокол, голосом, громко воскликнул:

– Друзья мои! Смотрите – перед нами Рай!

И Дж'Онн, как бы прозрев, увидел высокие, неопределенного блеклого цвета стены убогого селения, забравшегося не в сердце, а в жадную пасть пустыни. Но это убогое селение было целью перехода через пустыню, и радостный вопль сорвался с его губ, слившись с воплями сотни глоток.

Сибок пришпорил своего скакуна, и его разнорасовое, разновооруженное войско дружно устремилось за ним.

Глава 3

Женщина остановилась у входа в Парадиз-салон, разглядывая двухстворчатые, странной конструкции, двери. С поразительной точностью они копировали двери подземки, но были приподняты вверх так, что входящий мог предварительно заглянуть в салон поверх двери, а посетители могли оценить его по ногам, видимым до колен, и по торчащей над дверями голове. Не додумавшись, какие преимущества имеет вход с такими дверями, женщина предположила, что двери изначально изготовлены для подземки какого-то города, но по халатной или преступной случайности попали на Нимбус-3, где и нашли себе применение.

Удовлетворив свой интерес к дверям, женщина обследовала глазами салон, и увиденное поразило ее. Завсегдатаи или случайные захожие в салон были все, как на подбор, агрессивного вида поселенцы – грязные, нечесанные, одетые в тряпье, отчасти прикрытое самодельным, устрашающего вида, оружием, выставляемым напоказ. Представители десятка рас: ромулане, клингоны, земляне, андорианцы, теллариты и… – женщина устала перечислять всех, – собрались под одной крышей, пожалуй, с одной-единственной целью – показать себя, побравировать перед другими своей внешней и внутренней грязью.

Этот межгалактический сброд легко находил общий язык и в словесной перепалке, и в коротких рукопашных стычках. Женщина с отвращением наблюдала, как андорианец – вероятно, одурманенный наркотиками, – шатаясь, подошел к столу, занятому клингонами, и о чем-то спросил у них. Ответ андорианцу был написан на лицах внезапно рассвирепевших клингонов. Удовлетворенный, по всей видимости, таким ответом андорианец, выписывая коленца, пошел прочь и, неожиданно накренясь, потерял равновесие и грохнулся с высоты своего роста на стол землян. Земляне без всяких слов, брезгливо, в три или четыре руки, одновременно протянутых к голове и плечам андорианца, швырнули его прочь от себя так, что полетев ногами вперед, он приземлился головой и успокоился на донельзя грязном, заплеванном и затоптанном полу. И все это происходило под аккомпанемент резких, скрипучих до не правдоподобия хаотических звуков, раздражающих нормальный слух, которые, очевидно, воспринимались публикой салона как музыка.

«Помни, Кейтлин, ты – Доброволец», – подбодрила себя женщина, представив, что разыгранная на ее глазах сцена была лишь прелюдией к происходящему в глубине салона, скрытому от нее густой дымовой завесой. Возможно, завеса была и не дымовой, а пыльной, как снаружи. Но сейчас это не имело значения.

Убедившись, что андорианец не поднимается и драки между ним и землянами не будет, Кейтлин подошла вплотную к дверям. Тотчас обе створки раскрылись перед ней, пропуская в салон, а едва она прошла их невидимую границу, закрылись за ее спиной со зловещим, не предвещающим ничего хорошего, щелчком.

Отойдя на короткий шажок от двери, Кейтлин сделала глубокий вдох сквозь дыхательный фильтр и кисло поморщилась: запах был едким, раздражающим, определение «вонь» само собой просилось на язык. Источником этой вони была вовсе не пыль, а какое-то ядовитое вещество – может быть, табак, запрещенный строжайшим законом? Или от самих поселенцев исходил дух, подобный вони?

«Побольше здравого смысла, Кейтлин! У тебя нет времени для иллюзий по поводу превосходства. Ты – доброволец.»

Призывая себя к здравомыслию, она не сразу заметила, что с ее появлением в салоне все разговоры, весь разноголосый гам затих, а все взгляды устремились на нее. Увидев это, она резко выпрямилась, чтобы казаться стройней и выше, и с бесстрастным достоинством пошла вглубь салона.

Когда она проходила мимо длинного широкого стола, гуще всего облепленного посетителями, полуодетая женщина, гибкая как кошка, развлекавшая мужчин соблазняющим танцем, выругалась за ее спиной грязным словцом и, как бичом, хлестнула своей косой по воздуху.

Кейтлин не оглянулась – она твердо знала, что на большее никто не отважится, опасаясь гнева Ромуланского правительства.

Да, она была ромуланкой, хоть именем своим обязана Земле. А если быть более точной, ее дед, Лиам Джеймс О'Мелли, был землянином. Печальный факт. И всю свою сознательную жизнь Кейтлин делала все возможное для того, чтобы безупречной биографией скрасить не очень чистую родословную. В какой-то мере ей удалось это, но в какой именно, – было не совсем ясно ни ей, ни ее родителям.

Чтобы рассеять все сомнения, Кейтлин, достигнув необходимого по регламенту возраста и обзаведясь рекомендациями и нужными документами, предстала перед приемной комиссией дипломатической службы.

Документы свидетельствовали об исключительных способностях кандидата в дипломаты, а рекомендации – о личном знакомстве с элитой Ромуланской империи. И приемная комиссия сделала вид, что не обратила никакого внимания на сомнительное происхождение Кейтлин. Но сама-то она знала, что никакие личные способности, никакие знакомства не возместят ей ее расовую неполноценность, не откроют доступа к престижному назначению. Поэтому она, не колеблясь, попросила назначения на пост дипломата на Нимбус-3.

Кейтлин знала, что делает. Официальная пропаганда Ромуланской империи денно и нощно талдычила о поразительных успехах трех вечно враждовавших империй в деле мирного освоения планеты Нимбус-3, о грандиозном по размаху и поразительном по результатам перевоспитании бывших преступников, перековавшихся в мирных поселенцев. Но официальной пропаганде мог верить разве что полный идиот. Всем и каждому было хорошо известно, что Нимбус-3 – пропащее место, собачья дыра, посмешище над здравым смыслом, а не эксперимент мирного содружества. И спасти Нимбус-3 может только чудо.

Разыграв роль полной идиотки, верящей в пропаганду, Кейтлин и попросила назначение. Мало представляя себе, что ее ждет, она верила в чудо.

И вот она идет по салону, окутанному едким дымом, выискивая взглядом тех, кто ей нужен. Подойдя к стойке бара и как с наблюдательного пункта окинув весь зал глазами, Кейтлин на миг стушевалась, оглянулась на бармена.

Этот седовласый телларит пришел ей на помощь, махнув рукой в самый дальний угол салона. Посмотрев в указанном ей направлении, Кейтлин разглядела узкий проход в виде перекошенной буквы «П», упирающийся в дверь, ведущую… «В подсобное помещение, – подумала Кейтлин, – об отдельных кабинетах в подобном заведении не может быть и речи.»

Она резко пересекла по диагонали весь салон, шагнула в проход и без стука – атмосфера в салоне давала ей такое право – рванула дверь на себя.

Как она и предположила, помещение оказалось подсобкой, чем-то вроде склада разбитых столов и поломанных стульев и кресел. Прямо перед ней на стене висело большое зеркало с огромной, от угла до угла, трещиной и покрывавших ее, словно морозный узор, сетью мелких царапин. Пол, как и в салоне, был покрыт всепроникающим желтым песком, но почти не затоптанным и почти не заплеванным. За одним из столов, уютно устроившись в глубоких, не совсем доломанных креслах сидели, мирно беседуя, представители двух враждебных рас – консул Империи Клингонов и Представитель Федерации Планет.

Они были слишком пьяны и слишком увлеченно беседовали, чтобы заметить вошедшую Кейтлин. К тому же их беседа осложнялась непривычным для Кейтлин ритуалом: Представитель Федерации Планет, землянин, то и дело припадал ртом к большой пивной кружке из толстого стекла, похожей, как моментально отметила про себя Кейтлин, на пивную кружку ромулан, а клингон не выпускал из рук увесистый, покрытый пылью графин.

Едва не задохнувшись от резкого, еще более удушливого, чем в салоне, зловония, Кейтлин непроизвольно схватилась рукой за дыхательный фильтр и… не воспользовалась им: этикет для дипломата важнее слов, а перед ней сидели не простые алкоголики, но официальные представители могучих держав.

Прождав минуту-другую, Кейтлин убедилась, что офипиальным представителям нет дела ни до нее, ни до своих обязанностей. Тогда она голосом, способным разбудить мертвого, произнесла:

– Джентльмены, я – Представитель Ромуланской империи Кейтлин Дар. Честь имею.

– Хорошо, хорошо, но не так громко, – вялой рукой отмахнулся от нее землянин, тяжело приподнявшись с кресла. Это расслабленное движение, кажется, отобрало у него последние силы, и он тяжело осел вниз.

«Светловолосый, донельзя худой – да он просто больной», – решила было Кейтлин и тут же осознала свою ошибку, увидев его пустую пивную кружку. Влить в себя столько ромуланского пива и сохранить способность к координации движений способны лишь очень и очень немногие. Среди землян такую исключительную особенность приписывали ныне почти вымершему этносу, известному под именем русского народа. Представитель Федерации Планет хоть и был землянином, но имел такое же отношение к русскому этносу, как сама Кейтлин к своему земному происхождению. Перед ней сидел межгалактический алкоголик, не имеющий ни расовых, ни тем более этнических особенностей.

Резко встряхнув головой, землянин пригладил рукой мягкие, рассыпанные во все стороны волосы и, заискивающе улыбаясь, неуклюжим движением протянул Кейтлин руку. Строго придерживаясь обычая, она ответно протянула свою, сжала ее в крепком рукопожатии, с брезгливостью отметив, что рукопожатие землянина было робкое, замедленное – рукопожатие труса.

– Хорошо, хорошо, – повторил свое приветствие землянин, – наконец-то новый ромуланский представитель прибыл на Нимбус.

Большинство ромулан не заметило бы ничего особенного в акценте землянина, но Кейтлин сразу же узнала в нем британца. И машинально отметила про себя, что ее дед, Лиам О'Мелли, не подал бы руки такому человеку.

– Добро пожаловать в Парадиз Сити, столицу так называемой Планеты Галактического Мира, мисс Дар, – продолжал землянин. Кажется, он приходил в себя. Во всяком случае, взгляд его становился все более осмысленным, а речь – более связной. – Я – Святой Джон Телбот, представитель Федерации здесь, на Нимбусе. И должен сразу же признаться, что никогда не встречал ромуланки по имени Кейтлин.

– Так же, как я не встречала живых святых, – отпарировала Кейтлин с невольной улыбкой и тут же обменялась с клингоном чопорным холодным кивком. Теоретически Ромуланская и Клингонская империя были союзниками на Нимбусе, но это не касалось других территорий и не призывало к обоюдному восхищению.

– Ах, да, – опомнился Телбот от ее реплики, – а это – мой очаровательный компаньон, клингонский консул Коррд.

При этих словах Коррд, пожилой и тучный, слегка оторвал от кресла тяжелую задницу и тут же плюхнулся в обратно. Его узкие глаза пронзили Кейтлин тупой, не прикрытой алкоголем злостью, а чтобы подчеркнуть свое отношение к ромуланке, он захватил своей огромной лапой горло грязного графина, сделал большой глоток и отвратительно громко рыгнул.

– Я предполагаю, что по-клингонски это означает «привет», – хладнокровно произнесла Кейтлин, по достоинству, хоть и с опозданием, оценив иронию трезвеющего Телбота.

А он попытался взять ее за руку с таким подобострастием, что рука ее как бы сама собой с отвращением метнулась в сторону. Сделав вид, что ничего не произошло, Телбот взял на себя роль миротворца:

– Я понимаю, что между вашими народами нет взаимной любви, но вы должны простить ему его выходку. Он вряд ли знаком с ромуланскими правилами хорошего тона, как, собственно говоря, и с земными. Больше того – я боюсь, что он даже не говорит по-английски.

Кейтлин удивленно вскинула брови, но моментально вспомнила, что это была неизменная тактика правительства Клингона: посылать на переговоры представителей, совершенно не подготовленных к языку дипломатов. Владение английским языком, конечно же, не было обязательным условием переговоров, но этикет требовал, и правила хорошего тона обязывали, а здешние условия, как оказывается, еще и навязывали необходимость владения родным языком британцев.

– Я предполагаю, что мы можем обратиться за помощью к универсальному переводчику, хоть это и замедлит ведение переговоров, – попыталась найти выход Кейтлин.

Телбот сделал безнадежный жест рукой – универсальный знак для всего межгалактического мира – и с отчаянием сказал:

– Я боюсь… я боюсь, что у нас нет такого.

– Нет? – воскликнула пораженная Кейтлин.

– Я думаю, – мрачно заговорил Телбот, – что наши всеми уважаемые правительства не хотят инвестировать на Нимбус более необходимого минимума. Я бы даже сказал, они дают намного меньше необходимого минимума. Если вы еще не заметили этого, то вскоре заметите.

Кейтлин пристально посмотрела на Коррда. Тот с подчеркнутым безразличием развалился в кресле, едва вмещавшем его тушу с большим, обвисшим над ремнем животом. Его парадная одежда, украшенная десятком медалей, была испещрена жирными пятнами, лоснилась и готова была лопнуть, распираемая жиром безразмерного тела. Она с отвращением отвела взгляд в сторону, но старый клингонский вояка заметил это и продолжал невозмутимо лакать из поднятого над головой графина.

– Я не говорю по-клингонски, мистер Телбот, – призналась, как пожаловалась, Кейтлин.

– Думаю, у меня это получится, – высказал предположение Телбот, – и сейчас мы попытаемся выяснить это. Садитесь, пожалуйста, мисс Дар, – он указал своей белой, гладкой, несомненно, когда-то ухоженной рукой на свое кресло.

Кейтлин без всякого отвращения заняла насиженное им место в грязном кресле, а Телбот в это время нашел другое, не очень поломанное, и подтащил его к столу. Прежде чем сесть, он попытался ударом кулака выбить из кресла пыль, но закашлялся до слез от густого, едкого поднятого им облака и, безнадежно махнув рукой, сел, не заботясь ни о приличии, ни о чистоте своих брюк. Откашлявшись, он приступил к переговорам:

– Позвольте предложить вам что-нибудь выпить, мисс Дар.

– Нет! – энергично отрезала Кейтлин и как можно вежливее добавила:

– Настало время высказаться.

Телбот согласно кивнул, предоставляя ей первое слово.

– Говоря откровенно, – с горечью произнесла Кейтлин, – я обескуражена тем, что увидела здесь. По наивности я предполагала, что Нимбус – это питомник всего лучшего, что было в распоряжении трех правительств. Такая широко задуманная программа, такие благотворительные цели… А на самом деле здесь свирепствует голод, процветает ужасающая нищета, да просто здесь ведется медленное целенаправленное уничтожение…

– Не надо так высоко забираться, мисс Дар, – прервал ее Телбот. – Так недолго попасть и в бюрократы. А мы с вами пока еще – живые люди. Нашим правительствам нечего было делать, вот они и издали целый комплекс идиотских законов, а теперь спорят о том, как претворить их в жизнь. Претворить непретворимое. Вы что, не знали об этом, мисс Дар, до вашего появления здесь?

– Но вы-то все знаете! Почему же вы двое, вы – представители двух правительств – сидите и пьете, когда вокруг вас творится такое, что…

Она запнулась, подыскивая нужное слово, и Телбот не воспользовался паузой, чтобы оправдаться. Он сидел, низко опустив повинную голову, со страдальческой гримасой на лице – и страдание его было искренним. Увидев это, Кейтлин внезапно почувствовала к нему жалость – легкую, мимолетную. А Коррд неожиданно выпустил из своей глотки длинную, гортанную, лишенную всякой синхронности очередь слов, которая была нацелена в нее, в Кейтлин, и была, по всей видимости, ответом на ее обвинения. Не удостаивая Коррда взглядом, Кейтлин спросила у Телбота:

– Что означает его тирада?

Телбот вдруг покраснел, но перевел.

– Он высказал надежду, что вам здесь понравится. А пьем мы потому, что у каждого из нас кульминация карьеры осталась позади, а здесь, на Нимбусе, мы всего лишь ожидаем, увы, неизбежного для всех нас конца. Но, возможно, вам не сказали, что ваш предшественник умер от стыда и покаянной скуки. Хотелось бы мне знать, что такого ужасного могли вы совершить в свои годы, что вас прислали умирать на эти грязные задворки галактики?

– Я – доброволец, – спокойно ответила Кейтлин, предположив, что британец имел в виду земную кровь, текущую в ее жилах. И с горечью созналась самой себе, что он, пожалуй, не так уж и далек от истины…

Телбот, только что подобравший со дна своей кружки последние капли пива, от неожиданного ответа Кейтлин изверг содержимое рта в сторону Коррда и, ничуть этим не озабоченный, в шоковом оцепенении уставился на Кейтлин.

– До… до… броволец? – с трудом вытолкнул он из себя это дурацкое слово и, повернувшись к Коррду, перевел ему слова Кейтлин. Клингон запрокинул голову назад и презрительно захохотал.

Кейтлин подозревала, что Нимбус – не то место, где можно сделать головокружительную карьеру. Она готовилась встретить здесь разочарованных, злых, безразличных к своим обязанностям дипломатов. Но такого беспросветного взгляда на свою и на чужую жизнь, такого беспробудного пьянства, такого наплевательства на все и вся ей и присниться не могло. Она и сейчас еще не до конца верила своим глазам и ушам и смутно надеялась на какое-то чудо. Наклонясь чуть ли не к самому лицу Телбота, она стала внушать ему, как ребенку, выплевывающему соску изо рта:

– Нимбус-3 – это величайший эксперимент. Двадцать лет тому назад, когда наши правительства договорились о сотрудничестве, о мирном, сугубо мирном развитии этой планеты, родилась новая эра.

На лице Телбота появилась легкая ухмылка, но скоро она исчезла, как только Телбот убедился, что слышит искренний, серьезный голос. Глубоко вздохнув, он так же серьезно ответил:

– К несчастью для вас, мисс Дар, эта новая эра скоропостижно скончалась в момент своего рождения. Таков закон жизни, что все прекрасно звучащее в проектах и зафиксированное в бумагах на практике выглядит ужасным до безобразия. Великая засуха лишь подвела итоги нашей деятельности. Иначе и быть не могло. Ведь все поселенцы, которых мы жульнически заманили сюда, – простите, но наши и ваши правители жульничали – так вот, все эти так называемые добровольцы были самыми отъявленными подонками, собранными в одну грязную помойную яму со всей галактики. Можно оговориться, что не все из них были подонками, но, как известно, нет правил без исключения. Собранные вместе преступники, не признающие никаких законов, стали жить по своим собственным законам. Вскоре вы увидите, чего стоит самый знаменитый закон, запрещающий иметь оружие на Нимбусе: у всех у них оружие, изготовленное собственными руками…

Чем больше Телбот говорил, тем сильнее Кейтлин убеждалась, что он – отчаявшийся, но далеко не безнадежный, умный человек. Если она сумеет заручиться его поддержкой – Коррд будет обезврежен. Только бы заручиться, только бы убедить его…

– Может быть, я прибыла как раз вовремя, мистер Телбот. Вы только подумайте, к чему может привести политика согласия между…

– Дорогая моя девочка! – прервал ее землянин. – Мы здесь не для того, чтобы соглашаться. Вы слишком молоды и склонны все идеализировать. Прежде всего вы должны понять, что правительства, совершая преступления, не склонны объяснять широкой общественности их истинные мотивы. А этот «великий эксперимент» был изначально задуман как преступление, чтобы ублажить влиятельную группу идиотов, жаждущих галактического мира. Можно согласиться, что в их жажде кроется здравый смысл. Но поспешность, желание угодить всем и при этом никого не обидеть, не затронуть амбициозного самолюбия миротворца, претендующего на свой неоспоримый приоритет, привели к тому, что вы здесь увидели. Да что попусту тратить слова? Вот перед вами мой коллега, – Телбот указал на Коррда, – он пытался иметь свое мнение по поводу этого эксперимента и вынужден сидеть вместе с нами, выслушивая ваше мнение.

Коррд как бы ожил после кивка Телбота; разрядившись еще одной трескучей фразой, он сплюнул с гримасой отвращения, затем довольно откинулся в кресле, которое трещало под тяжестью его необъятной туши, и разразился диким хохотом. Сказанное им заставило Телбота вздрогнуть, и Кейтлин без перевода поняла, что ее оскорбили.

– Что он сказал? – спросила она у Телбота и встала в полный рост, нависая над ним и давая понять, что не потерпит фальшивого перевода. Телбот поежился, подбирая слова, и Кейтлин потребовала:

– Я хочу знать слово в слово, что он сказал! И попрошу вас не смягчать перевода!

Телбот, казалось, готов был втиснуться в кресло. Он все-таки был интеллигентом и страдал от грязных слов, как от физической боли. С несчастным лицом, опустив глаза вниз, он стал тихо переводить:

– Он сказал, – Кейтлин пришлось низко наклониться, чтобы разбирать его тихое бормотание, – он сказал, что единственное, чего ему сейчас хочется… так это – расстегнуть вашу блузку… Он будто бы слышал, что ромуланские женщины очень… очень разные…

Перевод все-таки был неточным, явно смягченным, но Кейтлин хватило и услышанного. Старый ублюдок утверждает, что он не знает английского языка, и значит, не поймет ее ответа. И она не знает языка Клингонов, чтобы достойно отпарировать. Но одно, сугубо специфическое словечко на их языке ей все-таки знакомо, и оставалось надеяться, что это сработает. С отвращением глядя в ненавистную, изуродованную старческим ожирением физиономию, она выстрелила коротким оскорблением, желая, чтобы произношение не извратило смысл.

Произношение было правильным, словцо сработало. Коррд с неожиданной легкостью поднял свое громоздкое тело и с яростью швырнул свой графин себе под ноги, Графин хрустко шмякнулся об пол, рассыпались осколки и вонючие брызги алкогольного пойла.

– А ты – помешанная дура, – зарычал он на почти превосходном английском языке.

Телбот широко открыл рот и застыл в величайшем изумлении: сколько ж времени старый клингон водил его за нос? Придя в себя, он ответил Коррду и за Кейтлин, и за себя:

– Коррд, ты – старый коварный педераст! Все это время…

– Итак, – подвела итог торжествующая Кейтлин, – вы говорите по-английски. Я рада услышать. Это облегчит нам дело.

Оплошавший клингон попытался было что-то возразить, но в это время снаружи завыла сирена тревоги, Коррд и Телбот замерли.

На улице раздались выстрелы, в салоне поднялся шум и гам, послышался треск опрокидываемых столов и стульев, топот выбегающих из салона посетителей.

– Что за стрельба? Что случилось? – тревожно спросила Кейтлин.

– Столица! – с сарказмом произнес Телбот. – Кто-то рвется к власти и хочет занять столицу. Но я ума не приложу, кому она нужна, эта столица.

Коррд презрительно фыркнул на предположение Телбота и все же большими шагами пересек опустевший салон, прошел сквозь распахнутые настежь двери на улицу. Кейтлин и Телбот поспешили за ним и застыли на месте, пораженные увиденным.

Пестрое войско грязных, оборванных поселенцев, вооруженных самодельными винтовками, поднималось по улице. В центре этого неизвестно откуда появившегося войска скакал на коне по-рыцарски одетый в белое одеяние человек.

– Что за чертовщина? – шепнул Телбот на ухо Кейтлин. – Средневековый рыцарь ожил и, сбежав со страниц учебника истории, ведет своих подданных на большую дорогу? Мистика!

Кейтлин думала не о рыцарях, не о мистике, а о фазере и длинном ноже с изящно инкрустированной перламутром рукояткой, которые остались на ее родной планете. Как бы они пригодились здесь! Одним фазером она остановила бы этот грязный сброд с его по-детски смешным оружием. Но с пустыми руками не устоишь и против примитивных самоделок. Она хотела спросить Телбота, – ткуда могли появиться оборванцы, может быть, и в самом деле назвавшие себя грабителями с большой дороги? Но, оглянувшись назад, она увидела, что Телбот и Коррд поспешили снова в салон.

Последовав их примеру, она с удивлением остановилась у самого входа, обнаружив клингона за стойкой бармена, заливающего содержимое откупоренной бутылки в свою широко раскрытую глотку.

Телбот в дальнем углу, сорвав грязное покрывало с терминала коммутатора, склонился над ним в отчаянной попытке вернуть его к жизни. Кейтлин присоединилась к нему, стараясь хоть чем-нибудь помочь, но терминал был таким старым, и так давно к нему никто не прикасался, что он мог выйти из строя от многолетнего бездействия.

Телбот неистово нажимал на клавиши, ждал ответа, вглядываясь в экран, меж тем как его дрожавшие пальцы терзали клавиатуру.

Экран оставался пустым. Терминал не подал ни одного признака жизни.

– Я не понимаю, – пожимая плечами, сказала Кейтлин, – почему меня не проинформировали ни о какой вооруженной группе, которая хочет захватить Парадиз? Кто они? Чего они хотят?

Тедбот, с раздражением барабаня по клавиатуре терминала, неуверенно ответил:

– Не знаю. Ничего не знаю… ни кто они, эти вооруженные бродяги, ни что с этим проклятым терминалом. Судя по его виду, этот дряхлый старикашка появился на свет задолго до меня… Проклятие! Не работает.

Выругавшись, он взял себя в руки и в свою очередь спросил у Кейтлин:

– Ну, а вы что думаете об этой вооруженной и явно агрессивной толпе поселенцев?

– Несомненно, они хотят взять под свой контроль любое правительство, представленное здесь нами. А это означает только то, что нам угрожает опасность. И я думаю, что мы должны последовать примеру недавних посетителей салона, – то есть бежать. Их много, у них есть оружие, а у нас его нет.

– У Коррда есть пистолет, – неуверенно произнес Телбот.

Кейтлин покачала головой:

– Вряд ли один пистолет поможет нам. Надо уходить.

Телбот удивленно посмотрел на нее:

– И это говорите вы – ромуланка! А я, грешным делом, думал, что вы никогда и никому не уступаете.

– Даже мы, ромулане, не считаем для себя позором избежать конфликта, когда у противника превосходящие силы.

– Тогда уходите, – посоветовал ей Телбот. – Вы молоды, у вас есть будущее. А это самое главное, если, конечно, вам удастся стереть клеймо в ваших анкетных данных – клеймо о вашем пребывании на Нимбусе. А у нас с Коррдом нет будущего, значит, нет и оснований быть вашими спутниками.

– Они могут убить вас!

– Да, могут, – спокойно согласился Телбот. – И может, это будет одним из самых приятных событий, пережитых нами на Нимбусе… Но если эта вооруженная группа идет сюда в поисках хоть кого-нибудь из правительства… я думаю, что ни для кого не будет позором или оскорблением встреча с ними – кто-то должен выслушать их требования.

Пораженная его словами, Кейтлин посмотрела на него так, словно только что увидела, а он поторопил ее – мягко, но настойчиво:

– Идите, дорогая! Коррд и я… мы сговоримся с ними. Мы давно уже говорим на одном языке с ними. А вы… вы постараетесь предупредить наши правительства о том, что здесь творится. Никто лучше вас не сделает этого.

Угрожающий топот многих мерно шагающих ног нарастал, приближался, сотрясая ветхие стены салона. Прислушавшись к нему, Кейтлин решительно ответила:

– Нет, – вдруг осознав, что представившийся ей как Святой Джон Телбот, стареющий, спивающийся землянин не так уж решительно не нравится ей.

– Я остаюсь, – твердо заявила она. – Как представитель ромуланского правительства я должна знать, чего хотят эти люди. Возможно, они настроены миролюбиво.

– Возможно, – согласился Телбот. – Но если вы хотите уйти – не медлите. Задняя комната с черным ходом к вашим услугам. – Он наклонился над безжизненно-темным экраном, вяло нажал пару клавиш и мрачно проговорил:

– Видите, он не работает.

С треском, заглушающим надрывный сигнал тревоги, распахнулись двери, мерный топот рассыпался на беспорядочную дробь – вооруженные поселенцы ворвались в салон, растекаясь по всем его закуткам.

Кейтлин и Телбот с невольным интересом, как зрители, наблюдали за действиями поселенцев, а Коррд, безучастный ко всему, опорожнял очередную – какую по счету? – бутылку.

Десяток поселенцев, предводительствуемых сутулым, донельзя тощим доходягой, целенаправленно пересекая пространство салона, приближались с угрожающе поднятыми ружьями к коммутатору. Телбот машинально барабанил пальцами одной руки по клавишам, другой – по экрану.

– Прочь от экрана! – выкрикнул доходяга и вскинул ружье.

Кейтлин разглядела его глаза – глаза одержимого, глаза фанатика, готового без раздумья убить всякого, вставшего на его пути. В этих глазах была такая густая накипь ненависти, что Кейтлин невольно попятилась назад, отошла от коммутатора. Телбот сделал то же самое и даже поднял вверх руки, как это принято у землян при капитуляции, с миролюбивой усмешкой добавив:

– Не стоит стрелять из-за этого мертвеца – он умер сто лет тому назад, и ничья напрасно пролитая кровь не оживит его.

Доходяга-фанат, кажется, не верил ни одному слову Телбота, но ствол его ружья чуть отошел в сторону. В это же время умолк сигнал тревоги – неожиданно, как и сработал. А поселенцы все входили и входили в салон, заполняя его до отказа, вытесняя дипломатов на середину зала. Коррду пришлось расстаться с бутылкой и, кажется, только это его и огорчало.

Вошел мужчина в белом одеянии, тот самый, которого Кейтлин видела верхом на коне, и по наступившей тишине, по почтительности, с какой поселенцы расступились перед вошедшим, образуя широкий коридор, было ясно, что он – лидер восставших.

Мужчина не спеша, царственной походкой прошел по живому коридору, остановился перед тремя дипломатами – высокий, стройный – и скинул свой капюшон.

Кейтлин чуть не вскрикнула от изумления – перед ними стоял вулканец, самый настоящий вулканец. Неужели ожидание чуда не обмануло ее? Вулканцы-эмигранты, если угодно – вулканцы-отступники встречались чрезвычайно редко, и все-таки они встречались. Но, как правило, покидая Федерацию, они перебирались в Ромуланскую империю, где их охотно принимали, окружая почестями и заботой. А этот… что привело его на Нимбус-3?.. Не молодой, не старый, он выглядел немногим лучше своих приверженцев. Заношенная, потрепанная одежда весьма и весьма сомнительной чистоты, прикрытая белым подобием плаща. Сам он зарос бородой, не причесан, не умыт, как всякий поселенец. И все же что-то в его повадке, в его гордой осанке выделяло его из толпы, поднимало над нею. И непонятный, пугающий своей непонятностью свет его умных глаз…

Окинув взглядом весь салон, вулканец громко обратился к своим подчиненным:

– Отлично сработано, друзья мои! Вы взяли Парадиз-сити без единого выстрела. Совсем без стрельбы не обошлось, но стреляли не мы – стреляли в нас. Значит, признают нашу силу и боятся нас.

Ответом на его слова был одобрительный гул, исходящий из сотен глоток. А вулканец повернулся к дипломатам, внимательно рассматривая каждого поодиночке. Кейтлин под его пристальным взглядом вспыхнула, смешалась.

– Ромуланка. Землянин. Клингон, – обратился вулканец к каждому дипломату, – с этой минуты вы – мои пленники.

– Пленники? – усмехнулся Телбот. – Да мы всегда были пленниками этого каменного могильника и ничего не теряем от смены своего душевладельца. А что приобретаете вы, какую ценность в ваших глазах представляем мы?

Вулканец слегка улыбнулся и ответил:

– Конечно же, Нимбус-3 – могильник, но у него есть одно неоспоримое достоинство…

Кейтлин вздрогнула – она почему-то знала, что скажет вулканец, и это пугало ее.

–…Он – единственное место во всей галактике, где можно встретить вас троих вместе.

Коррд громко расхохотался и потянулся к пистолету, прикрытому полой туники, но звонко щелкнули взведенные курки, и четыре ствола уткнулись в объемистую грудь клингона. Короткое мгновение старый вояка напряженно раздумывал, – не покончить ли ему все разом, прихватив с собой для компании двух-трех голодранцев, возомнивших себя солдатами? Этого мгновения хватило для того, чтобы удар по запястью парализовал его руку, и пистолет выпал из нее на пол.

Не совсем удачная выходка Коррда придала Кейтлин решимости, и с неприсущей ей дерзостью она спросила вулканца:

– Кто вы?

– Друг, – без малейшей иронии серьезно ответил он.

Такой ответ мог означать что угодно, и озадаченная Кейтлин попыталась понять его истинное значение. Вулканец заметил ее состояние и улыбнулся, явно довольный собой. Кейтлин насторожилась: «Он не принимает меня всерьез?» – и обрушила на него град вопросов:

– Вы – вожак этих поселенцев? Какова ваша цель? Чего вы добиваетесь? Что вам нужно?

– Найти смысл существования, – так же серьезно, как и на первый ее вопрос, ответил он.

«Он что – издевается надо мной?» – сердито подумала Кейтлин, подыскивая такую же общую, затасканную до пошлости, фразу, подходящую в данный момент.

Он, кажется, читал мысли и, глядя ей в глаза, пронзая все ее существо своим взглядом, очень тихо и убедительно сказал:

– И нам нужны вы.

Холодные мурашки пробежали по ее спине от того, как он произнес это «вы». Звучание его голоса завораживало ее, глаза, и без того большие, по мере того, как она смотрела в них, становились все больше и больше, и Кейтлин уже ничего не видела, кроме огромных глаз, заслонивших собой все окружающее. Она почувствовала страх, близкий к ужасу от встречи с неизвестным и сверхъестественным. Голова ее закружилась, взгляд затуманился и, чтобы не упасть от потери сознания, она закрыла глаза, отчаянным усилием воли сосредоточилась, беря себя под контроль своего, а не чужого сознания.

Успокоившись, она открыла глаза: страх прошел, самообладание вернулось, можно продолжать переговоры.

– Как заложники? – спросила она.

И, как ей показалось, вулканец был захвачен врасплох ее вопросом, словно мысли его витали где-то далеко отсюда, и он уже забыл свои собственные слова. Тогда Кейтлин напомнила ему:

– Вы сказали, что мы нужны вам, а еще раньше объявили нас своими пленниками. Так зачем мы нужны вам и в качестве кого – простых пленников или заложников для шантажа наших правительств?

Лицо Вулканца приняло загадочное выражение, и он неопределенно ответил:

– Это станет ясно со временем.

– Хорошо, – окончательно пришла в себя Кейтлин, – вы не хотите говорить нам, кто вы и чего хотите. Но я должна, – голос ее приобрел металлические нотки, – предупредить вас, что наши правительства не остановятся ни перед чем ради сохранности наших особ. Мы – дипломаты.

– Это как раз то, что я знаю и на что рассчитываю, – четко проговорил вулканец и улыбнулся широкой, блаженной улыбкой.

Улыбкой, как подумала Кейтлин, озаряющей лица или святых… или сумасшедших.

Глава 4

Ухура надежно спрятала пакет с едой под мышкой и вышла из лифта на капитанский мостик нового «Энтерпрайза». Здесь царил полнейший хаос: разобранные корпуса радиопередатчиков и мониторов были повсюду разбросаны нелепыми грудами, а люди из команды копались в этом месиве, выискивая нужную деталь; проверив ее на годность, лениво крепили на нужное место.

Осторожно пробираясь вдоль обнаженного кабеля, Ухура то и дело натыкалась на следы неполадок, и это угнетало ее. Кажется, все на новом корабле было негодным, – за исключением головы главного инженера Монтгомери Скотта, ничего не работало. Вернее, почти ничего, потому что вчера с помощью Скотта ей наконец удалось наладить работу узла связи.

И все-таки Ухура считала, что боги обошлись с ними справедливо – не надо было насмехаться над «Эксельсиором», не надо было подвергать сомнению его готовность к космическим полетам. Вот и досмеялись…

Она осторожно продолжала свой путь к Скотту, который полулежал на полу, опираясь на один локоть, и сердито глядел на раскрытую панель автоматики радиопередатчика.

– Скотти, – чуть слышно произнесла она, – Скотти.

Он не ответил, и Ухура подумала, что он слишком поглощен работой, чтобы заметить ее присутствие. Она уже раскрыла рот, чтобы сынова окликнуть его, но Скотт, не отрывая взгляда от панели, сердито проворчал:

– Давай посмотрим, что здесь не так, – и смягчая тон, добавил:

– Вдвоем мы с тобой все наладим, не так ли?

– Я уверена, что ты и один приведешь его в порядок, Скотти, – опять она произнесла его имя вполголоса, чтобы услышали работающие на капитанском мостике. – Тебе всегда все удавалось.

– Не преувеличивай. – Скотт слегка приподнял голову, чтобы видеть ее. – Старый «Энтерпрайз» легко было приводить в порядок. А новый… – Он снова уткнулся в панель и покачал головой:

– Не знаю, право, не знаю. Если они не хотели восстанавливать «Энтерпрайз», не надо было спешить и отдавать нам этот кусок…

– Не говори этого, Скотти, – печально попросила его Ухура.

–., хлама, – с горячностью закончил Скотт, – который разлетится на кусочки через минуту после старта. Он никогда не заменит старый «Энтерпрайз».

То же самое чувствовали и думали все те, кто находился сейчас на капитанском мостике, не осмеливаясь произнести это вслух. В глубине души Ухура целиком и полностью разделяла чувства и мысли всей команды, и в то же время она хорошо понимала, что неприязненное отношение к новому кораблю ни к чему хорошему не приведет. И по мере своих возможностей, как могла, хвалила новый корабль, делая это ненавязчиво, но неутомимо. Она точно знала, что, привыкнув к новому кораблю, экипаж в конце концов полюбит его.

Ведь и старый «Энтерпрайз» по сути дела был таким же скопищем неодушевленного металла, напичканного автоматикой, как и новый, а все ведут себя так, словно у каждого из них умер член семьи, и негодуют на чужака, выдающего себя за умершего.

– Конечно, ни один корабль не сможет заменить «Энтерпрайз», – осторожно проговорила Ухура. – Но будем справедливы и дадим новичку шанс показать на деле, чего он стоит. Тем более, что он – все, что мы имеем.

Скотт что-то промычал, явно не соглашаясь с нею, но слова Ухуры были рассчитаны не столько на него, сколько на всех остальных, слушающих их разговор. Неожиданно Скотт оторвался от работы, сел прямо на палубу мостика и, взглянув вверх, спросил в замешательстве:

– Ухура, почему ты не в отпуске?

Она принужденно улыбнулась. Скотт был так недоволен новым кораблем, так озабочен подготовкой его стопроцентной дееспособности, что полностью забыл о данном ей обещаний.

– Я думала, мы отправимся в отпуск вместе, – ответила Ухура. – «Что может быть прекраснее Северного Нагорья в это время года.» Это тебе ничего не напоминает?

Это многое ему напомнило: он отговорил ее брать туристическую путевку в Шотландию. Он был просто оскорблен тем, что она хочет узнать его Шотландию по скороговорке гида и из окна туристического автобуса. Он покажет ей настоящую Шотландию, он возьмет ее в горы, и не надо платить за гостиницу – его сестра уже все знает и ждет их.

Это многое ему напомнило, и Скотт застонал, обхватив голову руками:

– Ухура, прости меня, я совсем забыл об этом. В то время, когда я давал обещание, я не знал, до какой степени корабль поврежден. Но я сообщу своей сестре, что ты…

– Ты не сделаешь этого, – решительно возразила Ухура. – Я не хочу никого обременять. Как и планировала, я куплю тур.

Это была ложь – она уже пропустила все сроки для заявки, но не хотела, чтобы Скотт чувствовал себя виноватым. Она останется на корабле и будет помогать ему, как сможет, а когда не сможет – отправится в отсек для отдыха. «Кто, собственно говоря, нуждается в отдыхе?» – спросила себя Ухура и резко отогнала от себя всякие мысли, когда внутреннее «я» честно ответило: «Я». Ей хотелось, чтобы ее «я» сказало бы: «Он».

– Я прошу прощения. Однажды мы все-таки будем там вместе. – Скотт жалобно указал на панель за своей спиной. – Но я не могу оставить корабль, когда он больше всего нуждается во мне.

– Я предполагала, что ты скажешь нечто подобное, – она горько усмехнулась. – Но похоже, что ты давно не ел. Я принесла тебе обед.

Скотт принял пакет из ее рук и, разворачивая его, счастливо улыбнулся, понизив голос, произнес:

– Любимая, ты – самая лучшая, самая понимающая, толковая женщина. До тебя я не знал настоящей женщины.

«Возможно, ты прав», – готова была согласиться с ним Ухура, но оглушительно заревела сирена. На мостике тревожно замигал красный сигнал тревоги.

– Красный сигнал, – подтвердил компьютер передатчика связи. «Единственный, который работает», – подумала Ухура. – Красный сигнал.

Ухура и Скотт застонали в один голос.

– А я, дурак, только что закрепил эту проклятую штуку, – проворчал под рев сирены Скотт. – Выключи его!

Ухура поспешила к передатчику, спотыкаясь о разбросанный металлический хлам, и отключила сигнал тревоги. Сирена замолчала, испустив напоследок до неприличия утробный звук.

– Как из гальюна! – морщась, пробормотала Ухура. Она уже хотела вернуться назад, когда заметила мигающий свет на блоке связи. Кто-то пытался установить контакт с кораблем.

Она нажала кнопку:

– «Энтерпрайз» слушает. Представьтесь.

Суровый мужской голос ответил:

– «Энтерпрайз», это командный пункт Звездного Флота. У нас в нейтральной зоне возникла ситуация срочности N7.

– Принято, Звездный Флот. – Не веря своим ушам, она приостановила прием и махнула рукой Скотту. – Скотти, это вызов.

– Я слышал. – Скотт озадаченно покачал головой. – Это не может быть чем-то серьезным. Корабль разобран на части, а на борту лишь половина команды.

Ухура снова нажала кнопку:

– Звездный Флот, вы в курсе того, в каком плачевном состоянии мы находимся? – Она проявила вежливость. Следовало спросить: «Вы что, издеваетесь над нами?»

Голос оставался суровым и бесстрастным.

– Состояние корабля известно. Принимайте оперативное предписание и срочно вызывайте весь персонал.

– Принимаем. Отпуск окончен. – Ухура посмотрела на Скотта – его лицо перекосила гримаса бессильной ярости, которая требовала выхода:

– Нейтральная зона! Они ополоумели! Этот корабль уже доказал, что не способен покинуть даже стартовой площадки, не развалившись на части.

– Это так, – подтвердила Ухура. – Но если кто-то и способен вернуть его к жизни, так это ты.

Скотт недовольно фыркнул и вернулся к работе. Ухура тоже была недовольна – ее последняя фраза прозвучала высокопарно и неубедительно…

Старший помощник командира Хикару Зулу, запрокинув голову, в который раз посмотрел на небо, скрытое за верхушками огромных сосен. Оно еще отливало голубизной, освещаемое последними отблесками лучей укатившегося за горизонт солнца. Но серая пелена ночи, рожденная земными испарениями, все гуще поднималась к небу, затягивая голубой цвет. Еще час, полтора – и наступит полная темнота. И если небо будет беззвездным…

– Сознайся, наконец, – прервал его небесные мысли Чехов, – что мы заблудились.

Зулу улыбнулся и, не трогаясь с места, подождал Павла, прогнувшегося под тяжестью своего груза. Видно было, что русский устал. Еще бы! Они шли пешком с раннего утра. И русский был прав – Зулу заблудился. Ну и что? По самонадеянности он не взял с собой компаса, но с компасом им не довелось бы увидеть ничего интересного. И хоть он устал не меньше Чехова, но был доволен. Хорошо заблудиться в первозданной глуши, созерцать ее опьяняющую красоту и ни о чем не волноваться. Зулу вдохнул полной грудью холодный воздух, пахнущий вечной зеленью, и бодрящая свежесть разлилась по его усталому телу.

На какой-то миг он представил себя ребенком в величественных лесах Ганьицу, но вместо этого на него наплыло воспоминание из другого времени, когда он вот так же не смог найти дорогу назад. Он прогнал от себя неприятное наваждение и повернулся к Чехову.

– Верно, – весело согласился он, – мы заблудились. Но, в конце концов, мы неплохо провели время. Тебе так не кажется?

Чехову так не казалось. Он тяжело вздохнул и скинул с плеч огромный рюкзак.

– Тебе весело? Ну, так смейся – у тебя нет кровавых мозолей.

– Мозолей? – Зулу бросил обеспокоенный взгляд на новые бутсы Павла. – Ты что, не мог взять обувь на полразмера больше?..

Резкий сигнал коммуникатора, висевшего у него на правом боку, заставил его прервать перепалку с Павлом. Они оба недоверчиво прислушивались к сигналу.

– Не верю своим ушам, – прокомментировал сигнал Зулу. – Даже Скотт не может собрать корабль так быстро. – Он снял коммуникатор с пояса, поднес ко рту и заговорил:

– Старший помощник командира слушает.

Слова «старший помощник» все еще странно звучали для Зулу, привыкшего к обращению «капитан», но так же, если не больше, было странно снова называть Кирка «капитан» вместо привычного «адмирал». Не очень приятное смещение. Но Зулу помнил, что он не был понижен в звании и должности, как Кирк. По его же настоянию он был переведен на должность старшего помощника, чтобы служить на борту нового «Энтерпрайза» под командой Кирка.

У него была возможность заполучить свой собственный корабль, открывавший перед ним богатые перспективы. Но Зулу рассудил, что «Энтерпрайз» настолько же его корабль, насколько и корабль Кирка. Кирк был командиром, но именно он, Зулу, безошибочно вел корабль от звезды к звезде. И если адмирала награждают не орденом, а понижением в должности, – и это после того, что все они вынесли под командованием Кирка, – Зулу предпочитал остаться верным своему командиру, отказавшись от капитанского мостика корабля.

Кирк был взбешен, узнав об этом. Он послал его к черту за пренебрежение к собственной карьере. А поостыв, поблагодарил и остался им доволен.

– Помощник командира Зулу, это «Энтерпрайз», – послышался голос Ухуры. Оттенок сухой официальности в ее голосе предупреждал заранее, что она собирается сообщить что-то такое, что вряд ли понравится Зулу. – Плохие новости, джентльмены. Отпуск отменяется.

Зулу нахмурил брови, он был разочарован.

– Слава Богу! – благодарно произнес Чехов, – пришло спасение.

Голос Ухуры приказывал:

– Возвращайтесь к заранее запланированным координатам для сбора.

Зулу и Чехов обменялись веселыми взглядами.

– Не говори ей, что мы заблудились, – шепнул Павел, – она не даст нам проходу: рулевой и навигатор межзвездного корабля заблудились в трех соснах.

Наступила пауза. Ухура нетерпеливо спросила:

– Какая-нибудь проблема, джентльмены?

Зулу ухмыльнулся, надеясь, что это не отразится на его голосе:

– Как ни странно, да. У нас тут снежная буря, как в Сибири.

Чехов округлил глаза. Зулу в ответ развел руками, как бы говоря: «Придумай что-нибудь получше». И Чехов придумал:

– Я ничего не вижу! – прокричал он в коммуникатор. – Снег слепит глаза, буран сбивает с пути. Просим направить нас по координатам. – Он свел губы в тонкую щелочку и засвистел, подражая свисту степного ветра. Зулу готов был захлопать в ладоши, настолько подделка была похожа на оригинал. Наступила еще одна пауза, после чего в голосе Ухуры послышался с трудом сдерживаемый смех:

– Мне очень жаль, что вы попали в такой переплет. Но моя оптика почему-то показывает, что вы наслаждаетесь безоблачным небом при температуре семнадцать градусов.

– Это потому, что твои передатчики неисправны, – попытался разыграть возмущение Зулу, – как и все другое на мостике.

– Прошу прощения, но я точно определила ваше местонахождение.

Чехов не растерялся и закричал:

– Зулу! Смотри! Солнце! Это чудо!

Ухура не выдержала больше и громко рассмеялась:

– Итак, рулевой и навигатор заблудились у опушки леса и не хотят в этом сознаться. Не беспокойтесь, парни, ваша тайна будет храниться под семью замками.

Улыбка Зулу была глуповатой, когда он благодарил Ухуру:

– Мы в долгу перед тобой.

– Запишу это и запру вместе с тайной… Транспортатор до сих пор не работает, как вы, вероятно, догадались. Я вышлю челнок подхватить вас, – она немного помедлила и закончила:

– Надеюсь, он найдет вас в вашем сибирском снегу.

Зулу был слишком огорошен, чтобы хохмить и дальше:

– Они посылают корабль на задание с неработающими транспортатором? – спросил он озабоченно.

– Ты правильно понял. А транспортатор – самая малая из наших забот, если верить Скотту. Конец связи. «Энтерпрайз».

Чехов устало опустился на ближайший валун и попытался снять свои прогулочные бутсы. Попытка закончилась тем же свистом «снежной бури», с той разницей, что на этот раз Павел резко втянул воздух в себя, потревожив мозоли. Оставив их в покое до лучшего времени, он, как бы сам себе, проговорил:

– Посылать на задание до окончания ремонта?! Это не понравится капитану.

– Это уж точно, – согласился Зулу. Он присел рядом с Павлом и, расслабившись, разом ощутил, как он устал. Прислонясь спиной к спине Чехова, полный благодарности к нему за сегодняшний день, он задумчиво проговорил:

– А ведь я мог отправиться с капитаном в Йосемит. Я там никогда не бывал.

– Чтобы упустить часы блуждания со мной? – возмутился Павел. – Ты что, никогда не был в национальном парке? А если был хотя бы в одном, ты побывал во всех, – все они причесаны под одну гребенку, подстрижены и побриты на один манер.

От усталости Зулу не хотелось ни возражать, ни соглашаться, ни думать о чем бы то ни было. Но безразлично глянув поверх плеча Павла, он в широком просвете между сосновыми ветками увидел Гору Пяти Президентов: пять огромных барельефов на плоском лике горы, высеченных в заоблачной выси. Русская присказка Чехова с поразительной точностью выразила суть сегодняшнего дня – они блуждали в трех соснах у Пяти Президентов. Гора, догадайся один из них взобраться на сосну, точнее компаса указала бы им дорогу. Не догадались или не хотели догадываться?

Павлу, занятому своими мозолями, не стоит говорить о президентах, которых он не знает. Да и Зулу не знает, какие подвиги совершили эти политические деятели, удостоенные чести беседовать с облаками, – все они жили и умерли за много веков до его рождения. Из пяти имен он знал лишь одно – Сара Сусан Экерт. Такое имя носил первый черный президент Нортхема. Но был и второй, и третий, и… десятый. А барельефа на Горе Президентов удостоился только первый… Был первый «Энтерпрайз», есть второй, будет и третий… и очень скоро, если судить по тому, как халтурно сработан второй. Конечно, мистер Скотт довел бы его до ума, сделал бы не хуже первого «Энтерпрайза». А отправлять его в полет в таком состоянии…

Зулу отчаянно замотал головой, отгоняя от себя назойливую мысль, надоедливый вопрос: неужели его верность своему командиру сыграла с ним злую шутку, и он совершил самую большую глупость в своей жизни, отказавшись от собственного корабля?

* * *

– Подходите, получите и добавки не просите, – продекламировал, как прокудахтал, Маккой. Его голос был таким же пронзительно-сверлящим, как скрежет стальной ложки о чугунную сковородку, и сидевший в метре от него Кирк закрыл уши руками и взмолился:

– Прекрати, ради Бога! Если мы еще не умерли от голода, то твои ультразвуки доконают нас.

И это было правдой. Три долгих часа Маккой подвергал Спока и командира изощренной пытке голодом, вываривая или выпаривая какое-то колдовское зелье в глиняном горшке, надежно спрятанном в утробе походной духовки. Духовка на коротких, скорее цыплячьих, чем курьих, ножках, недвижно покоилась над кучей раскаленных углей в центре большого, жарко горящего костра. А Маккой кудахтающей наседкой топтался по кругу, отгребая и подгребая под духовку угли, подбрасывая в жадное пламя толстые ветки, принюхиваясь к аромату приготавливаемого им зелья.

Терпеливо снося муки голода, Кирк думал о том, что из доктора, родись он пораньше на несколько столетий, вышел бы отличный заплечных дел мастер. Ведь он же знает, в каком состоянии находится сейчас Кирк: перенапряженные мышцы ноют так, словно невидимые клещи сворачивают их в тугие узлы, кости не находят себе места, словно они побывали в камнедробилке, а нервы… нет, пожалуй с нервами все в порядке.

В другое время Кирк давно бы взорвался, но видя, как от минуты к минуте улучшается настроение доктора, как он кудахчет от удовольствия, Кирк понял: Маккой решил взять реванш и за вчерашнее катание на байдарках, и за смертельный аттракцион с Эль Кэпом. Но для полноты реванша ему не хватает одной весьма важной детали: раздражения Кирка. Пожалуйся Джим на боль, на усталость, подосадуй на медлительность Маккоя, и тот, воспользовавшись ситуацией, выскажет Кирку все, что о нем думает, расскажет о своих страхах и переживаниях… И Кирк предпочитал глотать обильную слюну от раздражительного аромата приготавливаемого обеда, морщиться от ноющей боли, но молчать, дожидаясь своей минуты. И эта минута наступила:

– Подходите, получите…

Выхваченный из духовки и поставленный на землю горшок испускал тонкие струйки пара из-под плотно закрытой крышки. Движением фокусника доктор сорвал ее защищенной рукавицей рукой и, закрыв глаза, блаженно принюхался к струящемуся вверх пару:

– Друзья мои, вам несказанно повезло – сейчас вы попробуете чудо древней шотланской кухни.

– Три часа – на это древнее чудо? – недоверчиво спросил Спок.

– Еще какое! – торжественно ответил Маккой. – Секрет я узнал от моего отца, который, в свою очередь, получил его от своего отца и так далее, до бесконечности. Так что если вы отвернете свой вулканский нос от него, вы оскорбите не только меня – вы оскорбите все родословное древо Маккоев, корни которого уходят в глубину эпохи рыцарей Круглого стола.

Спок глубокомысленно взвесил возможные последствия от оскорбления рода Маккоев и мрачно произнес:

– Я понимаю, что у меня нет выбора, – я не отверну своего носа.

– А чем ты нас будешь травить? – не выдержал Кирк.

– Бобами! – торжественно объявил доктор, – божественными бобами.

Разлив «древнее чудо» по чашкам, он протянул их одну за другой своим друзьям.

Едва не умерший от голода Джим робко попробовал неполную ложку бобов и с яростью набросился на еду. Набив полный рот, он мельком глянул на Маккоя и увидел, что тот выжидающе смотрит на него. Кирк сосредоточенно жевал, и Маккой не выдержал:

– Ну, как они?

– Великолепны, дружище, – с трудом ответил Джим, набив бобами рот.

Джим не лгал – бобы и в самом деле были великолепны: рассыпающаяся во рту мякоть, неповторимо нежный вкус и очень знакомый аромат.

– Конечно, они великолепны, – подтвердил польщенный доктор. Наполнив и свою чашку, он погрузил в нее ложку и вдруг замер, не отрывая удивленного взгляда от Спока. Джим тоже глянул на вулканца. Тот под строгим перпендикуляром поднес свою ложку к носу, принюхался к ее содержимому, тут же отправил его в рот и сосредоточенно разжевал.

– Хорошо? – потребовал ответа Маккой.

– Удивительно хорошо, – ответил Спок. – Я не стал отворачивать своего носа от древнего чуда и нашел в нем не знакомый мне аромат.

– Еще бы! – дьявольски улыбнулся доктор, – он исходит от секретного ингредиента.

Удовлетворенный ответом Спок энергично заработал ложкой и челюстями. А Джим сумел отличить запах «секретного ингредиента» от аромата приправы, обратил внимание на румянец доктора, его оживленность, посмотрев ему в глаза, спросил:

– А можно ли не смешивать секретный ингредиент с другими компонентами вашего, бесспорно, великолепного блюда и принять его, так сказать, в чистом виде?

Маккой оживился:

– Захотелось рюмочку? Почему бы и нет? – Он протянул руку к рюкзаку и, достав полупустую бутылку виски, протянул ее Кирку. Джим долил виски прямо в чашку и вернул бутылку.

Спок прекратил жевать, посмотрел в свою чашку, потом на Маккоя, на бутылку в его руке. Джим закусил губу, чтобы не рассмеяться.

– Я правильно понял, – серьезно спросил вулканец, – что твой секретный ингредиент… алкоголь?

– Виски, – уточнил Маккой. – Виски из Кентукки. Тебя беспокоит храп? – он протянул бутылку Споку.

– И гром, – добавил Джим.

– Гром? – Спок нахмурил брови. – Я не знал, что этанол употребляют таким способом, и не вижу связи между громом и этанолом.

– Скоро ты услышишь эту связь, – рассмеялся Кирк. – Виски и бобы – отличное взрывчатое вещество. Но, – он обратился к доктору, – ты думаешь, Спок выдержит такую нагрузку?

– Я не думал об этом, я просто добавил в бобы немного спиртного. А может, и много. Я не помню. Но насколько я знаю, бобы не могут дурно подействовать на обмен веществ вулканца. Зато на меня сегодня все дурно действует.

Он замолчал, нахмурился и, как бы досадуя на себя за оговорку, принялся сосредоточенно жевать. А Кирк смотрел на него, на свою чашку, прикидывая, сколько спирта сохранилось в ней после духовки. И сколько доктор употребил его, пока они со Споком бродили по лесу, собирая хворост? Пил в одиночку, тайком – не к добру это.

– А не имеет ли этот древний способ приготовления бобов другой физический эффект, помимо отравления? – спросил Спок, прерывая затянувшееся принужденное молчание.

Доктор озорно усмехнулся и кивнул на Кирка, как бы предоставив ему право на ответ, но Кирк, в свою очередь, сам спросил Спока:

– А зачем тебе это знать?

– Возможно, я тоже подвергнусь нежелательному для меня эффекту, ведь доктор любит подчеркивать, что я – наполовину человек.

Улыбка доктора моментально испарилась, и он ответил серьезно:

– Насколько я тебя знаю, Спок, тебе это не грозит.

– Спасибо доктор, – ответил удовлетворенный Спок.

– Железный парень, – задумчиво проговорил доктор. – Его оскорбляешь, а он тебя в ответ благодарит, как будто благославляет на доброе дело. И потянешься к доброму делу из чистого любопытства – какой мерой отмерит он тебе за твою доброту?

Он опустился на колени, приоткрыв крышку горшка, нацедил себе мутной жижицы. Кирк вопросительно смотрел на чашку, соображая, какая концентрация «секретного ингредиента» собралась в ней без бобов? Доктор заметил его взгляд, лицо его помрачнело, и он сердито спросил:

– Удивляешься? А чему? Тому, что я выпил и еще хочу? Так рядом с тобой самый стойкий трезвенник превратится в последнего алкоголика! И не он сам превратится, а ты его превратишь!

– – Я? – удивился Джим.

– Нет, он, – с горькой усмешкой кивнул доктор на Спока. – Вали на него – он все стерпит.

– Да что я такого сделал? – с обидой спросил Джим.

И доктор заговорил с такой страстью, что даже Спок, забыв о еде, с напряженным вниманием слушал его монолог:

– Ты оскорбляешь меня, Джим, одним своим видом – ты ведешь себя так, словно ничего не произошло ни вчера, ни сегодня…

Он неожиданно размахнулся и швырнул ложку поверх головы Кирка, и она исчезла в чащобе можжевельника. Проследив за нею взглядом, доктор задумчиво продолжал:

– Человеческая жизнь – слишком ценная штука, чтобы швыряться ею, как этой ложкой, выкидывая сумасшедшие номера, какие ты выкидываешь в последнее время. Создается впечатление, что ты возомнил себя Самсоном в капище филистимлян. Но мы со Споком – не филистимляне, а ты – не Самсон. Самсон был ослеплен своими врагами, у него не было выбора, и он воспользовался единственной возможностью. А ты, как дикий бык, ослепленный красной тряпкой, разъяренно бросаешься от одной опасности к другой… Тебе не пришло в голову, что сегодня ты убился бы, не окажись рядом Спока?

– Это пришло мне в голову, – коротко обрезал Джим.

Его злило, что он вынужден защищаться, открывая уязвимые места, и что во многом доктор прав и добьется-таки реванша.

– Ну, и… – не давал ему опомниться Маккой.

Кирк отхлебнул из чашки и, словно этот глоток вытеснил из него остатки враждебности, замкнутости, откровенно ответил:

– Со мной происходило что-то странное. И не понимая происходящего, я бросался из крайности в крайность, стараясь забыть обо всем в экстремальных ситуациях. Падение со скалы, кажется, открыло мне глаза.

Он потянулся рукой к чашке, но передумал и с не понятным ему самому чувством вины, с долгими паузами произнес:

– В первое мгновение падения была краткая вспышка страха… но потом страх исчез… и даже падая головой вниз, я знал… что не разобьюсь.

Маккой снисходительно прихлопнул себя по голове и язвительно отозвался:

– А я-то, старый дурак, считал, что рядом со мной подвизается лишь один бессмертный, – кивком головы он указал на Спока. – Но оказывается, я окружен бессмертными. Ты что, – он подался всем телом к Джиму и озабоченно спросил:

– в самом деле считаешь себя бессмертным, или мания величия не дает тебе покоя?

Кирк отрицательно покачал головой и возразил:

– Вы не так меня поняли. Бессмертным я себя не считаю, и мания величия не угрожает мне. Я говорю о другом. Это трудно объяснить…

Он замолчал, подыскивая нужные слова и неожиданно для самого себя изрек:

– Я знал, что не умру, потому что вы были рядом со мной.

Маккой чуть было не опрокинул чашу, стремительно опуская ее на землю между широко расставленных ног, его тускло-голубые глаза округлились от изумления:

– Как ты сказал?

Спок торопливо дожевал очередную порцию бобов и упростил вопрос доктора:

– Капитан, я не понял.

Кирк задумчиво уставился в ярко-оранжевое пламя костра. Только что сказанное им поразило его самого не меньше, чем его друзей. И тем не менее он знал, что все это – правда. Они озабочены его странным поведением и пытаются спасти его от смерти. И по-своему они правы. Но…

– Я всегда, – он повторил это слово, – я всегда знал, что умру только в одиночестве.

Его обдало морозным ознобом от собственных слов, озноб был жутким, не имеющим ничего общего с кратким мигом страха при падении со смертельной высоты.

Доктор вымученно улыбнулся, не зная, что ответить Кирку, а Спок насупился и обратился к нему:

– Капитан…

– Джим, – поправил его Кирк.

– Джим, – механически повторил Спок, – я не могу понять, как вы можете утверждать такие вещи, не будучи прорицателем? Настоящие прорицатели попадаются чрезвычайно редко, и их предсказания не столь категоричны.

– Я тоже не понимаю, Спок, – вздохнул Джим. – В этом нет никакой логики, как и в нашей дружбе.

Выражение лица доктора приобрело меланхолический вид – то ли от виски, то ли от темы разговора. Он задумчиво уставился на огонь, задумчиво проговорил:

– Какая-то тайна свела нас.

Спок озадаченно спросил:

– Вы предполагаете, доктор, что мы приехали в Йосемит только потому, что капитану угрожала опасность? Вы снова намекаете на предвидение?

– Спок, я назвал бы вас бездушным, если бы не знал вас так, как вы не знаете самого себя. Подумайте хотя бы о том, что мы нашли вас, спасли, вернули к жизни почти мертвого, – и все это по интуиции, по предвидению, по прямому указанию свыше, – как вам угодно, так и называйте узы, связующие нас.

Заметив, что рискует показаться сентиментальным, Маккой отхлебнул из чашки, как будто хотел подбодрить себя перед тем, как погрузиться в потаенные глубины их дружбы.

– Мне кажется, что между нами существуют своего рода, скажем грубо, психические узы. Они намного выше нашего сознания и не поддаются исследованию. Не зная, какая субстанция лежит в их основе, мы лишь опосредованно, через наш личный опыт приобщаемся к некой тайне, связующей нас. Не подозревая о тайне, не задумываясь о ней, мы просто ощущаем потребность друг в друге, обусловленную слаженностью наших общих действий. Мы понимаем, что в космосе мы нужны друг другу – и это нас не удивляет. Но вот мы очутились на нашей родимой земле, нам выпадает нежданный отпуск, мы освобождены от каких-либо обязанностей по отношению друг к другу. И наконец, у каждого из нас есть семья, в кругу которой мы могли бы наслаждаться всеми прелестями оседлой жизни. И что же мы делаем? Мы все трое уходим от остального мира, но и тут собираемся вместе.

– Все это звучит слишком заумно, – тоскливо сказал Джим. – Семьи есть у других людей, но не у нас.

Затянувшееся рассуждение доктора напомнили ему о Дэвиде, о Кэролл Маркус. Серая пелена опустошенности опустилась на него.

– Не правда! – возразил Спок, не заметив предупреждающего взгляда доктора. – У капитана есть племянник, с которым он отлично провел бы время. У вас, доктор, есть дочь и, если не ошибаюсь, внучка, с которыми вы могли бы спокойно жить. И у меня на Вулкане есть семья, которую я оставил ради общения с вами.

Джим с кривой улыбкой на губах почтительно склонил голову:

– Спасибо, мистер Спок, за то, что вы избавили меня от мук жалости к себе и напустили еще больше тумана в логические хитросплетения доктора.

– А в наказание за ваше пренебрежительное отношение к логике, Джим, – с облегчением пригрозил доктор, – я заставлю вас по возвращению на корабль рассмотреть четыре десятка голограмм моей внучки. А вы, Спок, разочаровали меня.

Он запрокинул голову, допивая остатки «секретного ингредиента».

– Не понял, – вопросительно уставился на него Спок.

– Вы не подвергли сомнению мою идею о психических узах. А без критического анализа она останется всего лишь гипотезой.

Спок отставил от себя пустую чашку, взял в руку тоненькую ветку и ответил:

– Фактически я согласен с вашей теорией. Прежде всего потому, что у нас с вами были затруднения при расторжении нашей связи после «Фал тор пан». Тогда капитан путем телепатии сумел восстановить со мной контакт. Это подтверждает вашу теорию.

Он взмахнул веткой так, словно эта была дирижерская палочка.

Кирк улыбнулся в ожидании чего-то хорошего:

– Что вы собираетесь делать, Спок?

– Прежде чем покинуть корабль, я побывал в компьютерной библиотеке, чтобы ознакомиться с обычаями кемпинга. И полагаю, нам пора заняться ритуалом, известным под названием «коллективное пение».

Откинувшись на спину, беспомощно разведя руки в стороны, Джим воскликнул:

– Спок, вы – само совершенство! Кто, кроме вас, мог бы напомнить нам о ритуале хорового пения? Да я не пел у костра со времени своего детства в Айове. Но разрешите узнать, какое отношение к ритуалу имеет веточка в ваших руках?

– Наличие коллектива предполагает и наличие руководителя…

– И вы, стало быть, будете нашим дирижером?..

Джим катался по траве, как будто он снова превратился в ребенка, по-детски безудержно зайдясь в веселом смехе. А почувствовав себя освободившимся от всего мрачного, что угнетало его в последнее время, и утирая выступившие от смеха слезы, ударил в ладоши:

– Браво, маэстро Спок! Поздравляю вас с новым для вас амплуа дирижера тире певца. Ну, и какую же песню вы предлагаете нам исполнить под вашим руководством?

– К моему сожалению, компьютер не выдал ни одной песни.

– Еще раз браво, маэстро! – зааплодировал Джим и, обратясь к Маккою, намекая на оплошность его рассуждений, сказал:

– Видите, доктор, все гениальное – просто. Не знаешь ни слов, ни музыки песен – иди в дирижеры, и успех обеспечен.

Плечи доктора тряслись от беззвучного смеха, и на подколку Джима он лишь отмахнулся расслабленным движением руки. Но Кирк не унимался:

– Как насчет репертуара, дружище? С чего мы начнем?

Маккой сморщился, как сморчок, нахмурил брови, словно с трудом припоминая что-то забытое; и предложил:

– Да хотя бы «Рейс в Кейптаун».

– «Упакуйте свои заботы», – не задумываясь, оборвал Джим.

– Мы что, уезжаем, капитан? – обернулся к нему Спок.

Маккой был наверху блаженства и, перехватив инициативу, ответил вместо Кирка:

– Что вы, Спок? Было бы преступлением раньше времени покинуть эти места. Мы перебираем песни, ищем подходящую для нашего трио.

– «Кажется, она меня любила», – вмешался Джим.

– Нет, – забраковал песню Маккой, – слишком сентиментально. О! Я вспомнил: «Греби, греби, греби на своей лодке».

– Отлично, – поддержал его Джим. – Ты, конечно, знаешь ее, Спок?

– Никогда не слышал.

– Это не имеет значение. Ты выучишь ее за считанные секунды. Слова просты и грубы, как весло… Слушай и запоминай: «Греби, греби, греби на своей лодке вниз, вниз по реке, весело, весело, весело. Но жизнь – это грезы», – продекламировал Джим.

Спок выгнул бровь:

– Слова простые, но в них нет логики.

– Песни не всегда логичны, Спок. И какое тебе дело до логики в такой хороший вечер? Мы с доктором начнем, а когда дадим тебе знак, можешь присоединяться к нам, если захочешь.

Доктор прокашлялся, облизал губы и на всякий случай предостерег себя от критики:

– Но не говорите потом, что это – моя затея.

Он запел хриплым, не очень приятным голосом, но в нужной тональности. Когда он в третий раз повторил «греби», Джим присоединился к нему и после трижды повторенного «весело» сделал знак Споку вступать, но тот отрицательно покачал головой, хотя и продолжал слушать с видимым интересом.

Оборвав песню, Кирк с легким раздражением спросил:

– Что случилось, Спок? Почему ты не присоединяешься к нам?

– Я пытался вникнуть в смысл слов, – ответил Спок, – и должен признаться, что я…

Доктор безнадежно взмахнув руками, простонал:

– О, ты, сын зеленокровного вулканца, пойми ты, что это – песня. Ее нужно просто пе-еть. Слова неважны. Важно хорошо провести время, исполняя песню.

Спок молча выслушал упрек и спросил с глубочайшей искренностью:

– Прошу прощения, доктор Маккой, но разве мы плохо проводим время?

Маккой закатил глаза к небу:

– Сдаюсь! Я потерял последнюю надежду полюбить его живого больше, чем мертвого. Прости меня, Боже!

– Кажется, мы отпели свое у костра. Так почему бы нам не назвать это позднее время ночью и не отправиться бай-бай? – спросил Джим.

Веселое настроение не покинуло его, но «секретный ингредиент» начинал оказывать свое действие на его усталое и не совсем здоровое тело. «Отдохнуть, выспаться, – подумал Кирк, – а утром со свежими силами опять сойтись с Эль Кэпом лицом к лицу.»

– Через мой труп! Только через мой труп! – с истеричным хрипом возопил Маккой, возвращая Кирка к действительности.

Оказывается, он произнес в слух то, о чем про себя размышлял весь остаток дня. Укоряя себя за потерю контроля над собой, за излишнюю расслабленность, он ответил:

– Не надо так громко, дружище. До утра тебе, по крайней мере, не придется умирать.

И в отчужденном молчании они начали укладываться спать.

Минут двадцать Кирк маялся в своем спальном мешке, стараясь уснуть, не обращая внимания на громкий храп Маккоя. Он уже погружался в сон, когда раздался голос Спока, который несомненно знал, что он не спит:

– Капитан?

– Мы в отпуске, Спок, называйте меня Джимом.

– Джим?

– Что такое, Спок?

После драматической паузы, Спок глубокомысленно изрек:

– Жизнь – не грезы.

– Усните, Спок. Сон – лучшее доказательство того, что такое жизнь.

* * *

В задней комнате Парадиз-салона сидели все три дипломата: Дар, как застывшая восковая кукла, держалась прямо, не касаясь до омерзения грязной спинки кресла; Телбот, придвинув свое кресло вплотную к Кейтлин, утопал в нем по самую грудь, спрятав под столом свои длинные ноги; Коррд полусидел, полулежал, заняв своим обширнейшим задом кряхтящее от непомерной тяжести кресло, а перегруженной алкоголем головой и подложенными под нее и широко распластанными руками – стол. Он был невменяем от перепавшей ему перед самым пленом дармовой выпивки и, судя по бессмысленной ухмылке, с которой он изредка отрывал свою голову от стола, – как никогда счастлив. Он не видел ни своих коллег, в тягостном молчании ожидавших неизвестно чего, ни жалкого вида поселенца, топтавшегося у выхода с ружьем в руках.

Телбот завидовал Коррду острой завистью и жалел, что не составил ему компанию за стойкой бармена, а потратил все то время на дурацкий, никому не нужный коммутатор. Хорошо было бы пристроиться на столе рядом с Коррдом и с блаженной ухмылкой идиота плевать на все и вся и… не думать, не думать.

Он оторвал дрожащую руку от подлокотника кресла, провел ею по покрытому испариной лбу – ладонь стала влажной и липкой. И Телботу захотелось выпить, так захотелось, что за глоток самого низкопробного алкоголя он отдал бы все на свете и свою жизнь включительно. Недавние оглушительно-не правдоподобные события слишком быстро отрезвили его, в голове прояснилось, и он мог соображать, то есть думать.

А думать ему вовсе не хотелось. Тем более о том, что поселенцы и их лидер-маньяк могут сделать с ними. Смерти он не боялся и не мог бояться, давно утратив интерес к жизни. Он не хотел думать потому, что это для него означало вспоминать. Вот Коррд ничего не вспоминает и блаженствует, потому что он не живет, так хотя бы существует в настоящем времени. А всякое воспоминание – это жизнь в прошлом, которого Телбот стыдился, боялся и которое ненавидел – не столько само прошлое, сколько самого себя в прошлом.

Между тем, лет семь тому назад Святой Джон Телбот был одним из самых уважаемых, если не самым уважаемым дипломатом в Федеральной службе. Уважение было вполне заслуженным. Ведь не кто-то другой, а именно он, Джон Телбот, предотвратил межзвездную войну, добившись временного перемирия, а затем и вечного мира между Капеллой и Ксенаром.

Почести не заставили себя ждать. Сначала его имя официально увеличилось на эпитет «Святой», затем перед эпитетом появились желанные для всякого политика слова «Лауреат Премии Мира Сукариана», а затем последовало вожделенное назначение на Андору.

Может, кто-то и завидовал ему, не хотел признавать его заслуг, но сам Джон Телбот считал, что ничего необычного в его головокружительной карьере не было.

Сын состоятельных родителей, он учился в самых элитарных, закрытых для простых смертных колледжах. И все ему удавалось. Не было того предмета, той области знаний, которые давались бы ему с трудом. Целенаправленно готовя себя к дипломатической службе, Джон Телбот, любознательный, трудолюбивый, с одинаковым рвением погружался и в дебри законоведения, и в не менее дремучие дебри политических интриг.

Молодой, красивый, талантливый, богатый, напичканный знаниями, он даже не заметил тех церемониальных процедур, которые для непосвященных были закрытым шлагбаумом Федеральной службы. А эрудиция; личное обаяние, несомненное красноречие сделали его желанным членом любой миссии, отстаивавшей интересы Федерации в галактическом сообществе. Очень скоро из второстепенного члена миссии он стал первостепенным, затем главным и, наконец, утвердился как «Полномочный Представитель».

И он был неплохим Полномочным Представителем. Девизом его дипломатии была пущенная им же в оборот фраза: «Не пролить ни капли крови». Неуклонно и последовательно проводя свой девиз в жизнь, Джон Телбот и заслужил прозвище Святой. Сейчас, когда все триумфы остались позади, Телбот пытался понять, когда нормальный человек по имени Джон Телбот переродился в самовлюбленного болвана, скатившегося до того, что искреннюю признательность двух человеческих содружеств, избежавших благодаря ему взаимоистребительной бойни, признательность, граничившую с обожествлением слабого человеческого существа, посчитал за истинную оценку всех его достоинств, и без тени смущения представлялся всем и каждому как Святой Джон Телбот.

Все святые были безгрешными, и Джон Телбот считал себя непогрешимым. Андора подвергла сомнению его святость и развеяла миф о непогрешимости, но для этого потребовалось немало времени. Принятый Андорой как Полномочный Представитель Содружества Планет, как истинный миротворец и истинный святой, положивший конец длительной распре, Джон Телбот, не забывая интересы Федерации, самоуверенно вмешался и во внутренние дела андорианцев. И не безуспешно.

Ситуация на Андоре была типичной для всех времен и всех рас. Обогнав другие системы в развитии, Андора процветала за счет труда эмигрантов. Вся черновая работа считалась унизительной для андорианцев и была свалена на выходцев из других рас, а уделом самих андорианцев, как представителей высшей расы, оставались утонченное искусство, политика и постоянные экспансии в запредельные территории – либо путем открытия неизвестных систем, либо вооруженной агрессией.

Проходили века за веками, но бесправие эмигрантов оставалось неизменным. Сын, внук, правнук эмигранта хоть до десятого поколения, не знавший и не признаваший никакой родины, кроме Андоры, продолжал считаться эмигрантом, лишенным всех прав.

Первые выступления мнимых эмигрантов за свои права были мирными. Правительство Андоры на всякое выступление отвечало репрессиями. Тогда мнимые эмигранты прибегли к излюбленному методу борьбы слабого с сильным – террору.

Наиболее активно выступили за свои права, включая представительство в андорианском правительстве, шахтеры – выходцы из соседней системы Черул. Шахты были, в основном, сосредоточены вокруг столицы Андоры. Шахтеры обитали и в окружавших столицу поселениях, и в самой столице.

Сплоченные трудной и опасной работой, угнетенные бесправием, прекрасно знающие подземные коммуникации столицы и самые потаенные уголки своих шахт, шахтеры безнаказанно провели несколько террористических актов, предупреждая о серьезности своих требований, и перешли к тактике захвата заложников.

В полную меру используя свою популярность миротворца, Джон Телбот не раз и не два выступал в качестве посредника в переговорах между шахтерами и андорианским правительством. И всякий раз добивался успеха. А первая же попытка андорианского правительства вести переговоры без Телбота закончилась кровавой трагедией: двое влиятельных граждан столицы, взятых в качестве заложников, были найдены на улице изможденными скелетами – их заморили голодом в подземных катакомбах.

Искренне удрученный гибелью ни в чем неповинных людей, Святой Джон Телбот установил личные контакты с похитителями и добился, как всегда, успеха: семеро заложников были освобождены похитителями. Это была уступка с их стороны, но уступка не правительству, а лично Телботу.

И Джон Телбот поверил в исключительную силу своего имени до такой степени, что после похищения малолетнего сына губернатора столицы он обратился к похитителям с гневным письмом-проповедью. Как считал и до сих пор считает сам Телбот, письмо было вершиной его красноречия и самой глубокой ошибкой в его жизни.

Прекрасно разбираясь в нравах и обычаях правящей на Андоре расы, Джон Телбот не удосужился хотя бы поверхностно познать нравы и обычаи угнетаемых рас, меньшинства, и назвал черуланцев экстремистами, жаждущими чужой крови.

С незапамятных времен черуланцы не проливали чужой крови, но и не прощали оскорблений. А самым страшным оскорблением для черуланца было обвинение и даже намек на пролитие чужой крови.

Святой Джон Телбот оскорбил освященные веками традиции и веру чужой расы. И был наказан. Без промедления…

Утром у двери его офиса было обнаружено мертвое тело сына губернатора – ребенка десяти-одиннадцати лет. И в преступлении черуланцы оставались пунктуально верны своей традиции: на груди ребенка лежала записка со словами «Не пролито ни капли крови». Это был лишь чуть измененный, известный всему галактическому миру девиз Джона Телбота – увы, не святого, а грешного. А под девизом была приписка: «Он умер легкой смертью».

«Легкая смерть» означала перелом шейного позвонка. Страшная смерть, а по сути – казнь, забытая на земле с далеких времен.

Прилежный ученик, а затем такой же прилежный студент, Джон Телбот легко вспомнил, что подобная казнь применялась в древней Монголии к многочисленным ханычам, кровь которых считалась священной, а жизнь – опасной для правящего хана…

Содрогнувшись от представшей перед его глазами картины, Телбот резко встряхнул головой, словно только что проснувшись, и огляделся: все та же грязная комната, тот же часовой у двери, те же товарищи по несчастью. Впрочем, Коррд счастлив до безобразия и может быть товарищем лишь самому себе. А мисс Дар не может быть товарищем потому, что она не может быть несчастной. Молодая, поразительно красивая, к тому же умна и решительна – несчастье к таким не пристает. «Если бы я был моложе лет на двадцать, – подумал Телбот и тут же возразил сам себе. – При чем тут возраст? Если бы ты не был грязным, отупевшим от пьянки, потерянным существом, пародией на человека…»

Это самобичевание, эта наполненная презрением к себе характеристика избавляла его от воспоминаний, и он, вероятно, не скоро еще закончил бы перечислять свои «достоинства», если бы ему не помешал поселенец, вошедший в комнату. Грязный, одетый в тряпье, лишь отдаленно напоминающее униформу, он быстрым взглядом окинул дипломатов и направил дуло своего ружья на Дар.

Не дав ей возможности отреагировать на немой, но весьма выразительный приказ, Телбот рывком поднялся с кресла и спокойно сказал:

– Оставьте ее. Я пойду первым.

Кейтлин попыталась было оспорить его решение, но поселенец прервал ее, обращаясь к Телботу:

– Если вам так хочется, – и ствол его ружья, направленный на выход, закончил фразу. А часовой, вскинув ружье, приковал Кейтлин к месту.

Увидев перекошенное злобой лицо часового, его готовность стрелять по любому поводу, отметив надежность запоров на двери черного хода, Телбот подумал:

«Какая прекрасная возможность для инсценировки побега и для мгновенной смерти от пули в спину. – И с горькой насмешкой возразил сам себе:

– Это приведет не к смерти, а всего-навсего к ранению и к новым мукам.»

У двери он остановился, оглянулся и грустно улыбнулся Дар:

– Прощайте, дорогая. В случае, если… Мне очень жаль, что все так обернулось, что так быстро оборвалась ваша карьера. А мне хотелось бы поработать с вами… Если не вернусь, передайте, пожалуйста, Коррду, когда он проснется, что я попрощался с ним.

– Их лидер – вулканец, – уверенно возразила Дар, – он не убьет вас. Вы вернетесь, – но глаза ее были печальны.

«Вулканец, который улыбается тем, кого он убивает, – подумал, но не высказал свою мысль Телбот. – Пусть Кейтлин останется при своем мнении.»

Поселенец толчком ствола в спину поторопил его.

– Только без унижения! – вскинул голову Телбот и шагнул в темноту.

Глава 5

Старая космическая ракета бесшумно неслась сквозь темноту необитаемого космического пространства, никем и ничем не управляемая. Двигатели ее давно заглохли, автоматика вышла из строя, предназначение забыто – это был безжизненный кусок металла, затерянный в безмерном пространстве, как и миллионы других небесных осколков, которые, сталкиваясь с ракетой, оставляли глубокие следы на ее некогда ровной поверхности.

На одной стороне ракеты все еще видны два образа: мужчина и женщина. Тела их были обнажены, руки высоко вскинуты в приветственном жесте. За ними, как порождение их, тянулось множество начертаний математических и физических формул и символов. Ракета, несомненно, была запущена землянами еще в те времена, когда они искали контакта с неземными формами жизни, наделенными разумом.

«Ирония судьбы! – подумала старший офицер Виксис. – Вот с чем мы могли столкнуться и, возможно, потерпеть аварию, барражируя, охраняя границы Империи Клингонов.» Стоя на капитанском мостике «Хищной птицы Оркона», она с интересом наблюдала за движением ракеты, время от времени отдавая один и тот же приказ рулевому Тарагу:

– Не отставать! Не отставать! Не отставать!..

Виксис уже уведомила своего капитана Клаа о появлении ракеты, услышала по селекторной связи его ответное радостное восклицание и с довольной улыбкой ждала его. Он был уже на пути к капитанскому мостику.

Земляне – она в этом не сомневалась – еще больше обрадовались бы встрече с ракетой. Судя по ее виду, она относилась к началу истории Федерации, возможно, ко времени возникновения движения в искривленном пространстве. И если клингоны окажут Федерации любезность, известив ее о появлении в пространствах империи такого реликта истории, земляне заплатят за него большие деньги и, заполучив в свои руки, поместят в музей.

Но этому не бывать. Пока «Орконой» командует капитан Клаа, у Федерации нет никакого шанса, если, конечно, находку не обнаружит ни один из других клингонских кораблей. Виксис была проницательным офицером и без промедления доложила своему капитану о появлении чужого космического корабля и о том, что на нем нет экипажа. Она недолго прослужила под началом капитана, но хорошо изучила его, во всяком случае, твердо знала, что он не простит, если она не известит его, позволит другим расстрелять ракету. Капитан Клаа предпочитал делать это сам.

Двери мостика раскрылись. Виксис повернулась в своем кресле и увидела входящего Клаа. Это был широкоплечий, коренастый, мускулистый мужчина, от него исходила энергия силы. Из всех командиров, удостоенных чести быть хозяином капитанского мостика «Орконы», Клаа был если и не самым уважаемым, то самым знаменитым. Этот корабль он получил в награду за героизм, проявленный им на ромуланской границе во время жестокой, неравной схватки одинокого корабля клингонов с тремя ромуланскими. Окруженный с трех сторон корабль, казалось, был обречен. Но стрелок Клаа тремя меткими выстрелами сначала повредил все три вражеских корабля, а затем и уничтожил, расстреливая их жалкие останки. И если до инцидента на границе Клаа считался лучшим стрелком империи, то теперь он – самый молодой капитан в ней.

При его появлении Виксис встала со своего поста. Она больше не улыбалась, боясь показать свою слабость. А слабость ее заключалась в том, что она была неравнодушна к Клаа и всеми силами старалась скрыть свои чувства. Как-никак Клаа до сих пор оставался холостяком, а она без излишней скромности считала себя красивой женщиной. И не торопила события.

– Капитан Клаа, – попыталась сухо отрапортовать она, но голос ее дрогнул от радостного волнения и не сдерживая больше улыбки, доложила:

– Мы видим цель! Старая ракета земного происхождения.

Не отрывая взгляд от экрана, капитан решительно шагнул к своему креслу, уселся в него и, устраиваясь поудобнее, зачем-то спросил:

– Трудно попасть?

– Очень трудно, капитан, – заверила его Виксис.

– Тем лучше, – удовлетворенно произнес Клаа и выразительно глянул на нее, что означало приказ к действию. Она ответила понимающим кивком, шагнула к своему посту, села в кресло, зажмурилась на миг, успокаивая себя, – капитан Клаа был сильный мужчина!

Устроившись поудобнее, Клаа начал работать. «Оркона» была специально переоборудована для ее нового командира: тщательно продуманной оснасткой для прицела, каждым фазером, установленным на крыльях корабля, можно было управлять индивидуально, непосредственно с поста капитана.

– Все оружие под мой контроль, – приказал Клаа.

Стрелок Морек немедленно выполнил приказ, но Виксис ощутила волну враждебности, исходившую от него. И не удивительно: Морек был стрелком задолго до стремительного взлета Клаа на должность капитана и останется в своей должности после ухода Клаа с корабля. Но когда это будет? Ас Клаа на борту возможности Морека урезаны, ограничены лишь подготовительной, самой черной работой. И все-таки даже он попал под чары нового капитана и, четко исполнив приказ, уставился на свой экран, предвкушая удовольствие от решительных действий капитана.

Клаа увидел изображение цели на специально сделанном для него аппарате в виде перископа, вмонтированном в потолок, прильнул к нему, всматриваясь в смехотворное творение человеческих рук.

– Ага! – удовлетворенно прошептал он. Его большие руки зависли над пультом управления, цепкие глаза еще раз сверили координаты двух движущихся тел, руки сделали молниеносное движение и вновь неподвижно зависли над пультом.

На своем экране Виксис видела, как яркая вспышка света выхватила из темноты носовую часть ракеты, развернула ее в другом направлении. Затем носовая часть отделилась от основного корпуса и стремительно исчезла в темноте, а сама ракета волчком закружилась вокруг своей оси, как бы исполняя танец смерти.

Команда издала крик восхищения. А невозмутимый Клаа четкими, молниеносными движениями рук демонстрировал подлинное снайперское искусство: второй взрыв уничтожил киль ракеты, третий снес антенну. Клаа тянул время, он наслаждался охотой на беззащитную жертву, попутно доставляя удовольствие команде, вселяя в нее уверенность в ничтожности всех врагов клингонов.

Селектор связи надрывался от восхищенных возгласов команды.

Виксис не удержалась и, повернувшись к капитану, одарила его влюбленным взглядом. Но Клаа, не замечая ее, хмуро сидел у экрана, чем-то недовольный. Не понимая, в чем дело, Виксис вопросительно уставилась на него. Отвечая на ее немой вопрос, Клаа покачал головой и произнес:

– Нет! Расстреливать космический мусор – занятие не для мужчины. Мне нужна цель, которая защищается и готова убивать!

Брезгливым движением руки он надавил на кнопку пульта и без всякого интереса наблюдал, как на экране проносились осколки раскрошенной последним взрывом ракеты.

Виксис переполняло восхищение: Клаа прав – настоящему воину требуется настоящий противник. Но есть ли во Вселенной воин, по ловкости и умению равный Клаа?

Она не успела ответить на свой вопрос: загорелся сигнал связи на передатчик Первого офицера. Виксис отозвалась и услышала голос компьютера, инструктирующий «Оркону» приготовиться к принятию срочного сообщения.

– Капитан, – оборвала она мрачное молчание Клаа, – нам передают срочное сообщение Оперативного командования.

Клаа поднялся с поста и быстро подошел к посту Виксис. Сообщение уже шло. Виксис подрегулировала экран так, чтобы и Клаа мог видеть. Он стоял за ее спиной, наклонившись и положив руку ей на плечо. Виксис покраснела, но притворилась, что не заметила руки Клаа.

На экране появился генерал Крелл и без всякого предисловия заговорил, явно считывая текст своего сообщения:

– На планете Нимбус-3 сложилась критическая ситуация, – голос Крелла гремел иерихонской трубой.

– Нимбус-3? – усмехнулся Клаа при словах генерала. – С каких это пор империя беспокоится о том, что происходит на Нимбусе? – Но в голосе его звучало ожидание: Нимбус находился в Нейтральной зоне, где были богатые возможности для того, кто ищет сражения.

Сообщение Крелла было надиктовано заранее и не позволяло задавать вопросы. Оставалось только слушать его:

– Три дипломата взяты в заложники группой бунтовщиков.

Лицо Крелла растаяло, и на экране появилось изображение Нимбуса-3: не оставляющая приятного впечатления песчаная планета, ее административный центр: Парадиз-сити, – жалкое, недостроенное поселение, с издевательской насмешкой названное Раем.

– Вам приказано отправиться на Нимбус-3, – на экране снова появился Крелл, – и предпринять необходимую акцию для освобождения заложников. Детали следуют.

Клингонский шрифт с вычурными завитками замелькал на экране Виксис. Клаа поспешно снял руку с ее плеча и молча расхаживал взад и вперед, пока она вслух читала текст:

– Один из заложников – клингон, генерал Коррд, – зачитала она первую фразу и запнулась, удивленная тем, что империя вдруг забеспокоилась о судьбе Коррда, чья карьера закончилась позором и назначением на Нимбус-3. И тут она вспомнила интересную подробность биографии Коррда и удивление оставило ее:

– Коррд – зять Крелла, – прошептала она.

– А кто другие? – потребовал продолжения Клаа.

– Землянин и ромуланка, – ответила она и улыбнулась этому не правдоподобному смешению рас, слегка развернулась в кресле, чтобы видеть Клаа, любоваться им.

Он улыбался довольной улыбкой:

– Это означает, что Федерация тоже пошлет свой корабль для освобождения заложников. Рулевой! – рявкнул он, не подходя к микрофону. – Взять курс на Нимбус-3.

Подойдя к своему креслу, он плюхнулся в него, довольно потянулся, широко раскидывая руки, сказал с ухмылкой:

– Всю свою жизнь я молился за этот шанс, – за шанс встречи с Федеральным кораблем.

* * *

Странное оцепенение напало на Кейтлин сразу же после того, как их всех троих заперли в задней комнате салона. Она дремала – и не дремала, неподвижно сидя в кресле, напряженно вслушиваясь в то, что происходило за дверью.

Судя по немногим расслышанным репликам, вулканец и его рекруты пытались восстановить терминал связи. Если это так, то вулканец и в самом деле… им не враг. Во всяком случае, так хотелось думать Кейтлин, пока не пришли за Телботом.

Увидев, с каким достоинством, хоть и с белым от страха лицом землянин исчез за дверью, Кейтлин приказала себе не бояться, и, кажется, хорошо исполняла свой приказ. К тому же их покоритель был вулканцем, религия которого запрещала пытки и смерть.

Но в то же время этот вулканец улыбался, а значит, был отступником от своей веры, отщепенцем. А какие законы соблюдает отщепенец, и чего от него можно ждать?

Размышляя об этом, Кейтлин заботилась не о себе – она все выдержит. За Коррда, при всем своем отвращении к нему, она тоже не беспокоилась – старый вояка, не задумываясь, пойдет на смерть и на пытки, но себе не изменит. Потому-то и спит он без всяких забот, с блаженной улыбкой идиота, заполнив всю комнату своим храпом. Храп мешал ей слышать, что происходит в самом салоне, – это и раздражало, и тревожило ее.

Несомненно, в землянине заложено большое чувство собственного достоинства, и смерть не испугает его, но устоит ли он перед пыткой? Не зря же первым увели его.

Как будто разделив ее тревогу, Коррд оторвал от стола тяжелую голову, попытался открыть глаза, но набрякшие веки не слушались его. Тогда он снова ткнулся подбородком в сложенные на столе руки, чуть откинул ее набок и сменил храп на сопение.

Сопение Коррда было шумным, но не столь громким, как всезаглушающий храп, и Кейтлин услышала голос – низкий, приятный. Это был голос вулканца, звучавший со страстной, убеждающей интонацией, однако слова его заглушались и стеной, и расстоянием. Потом голос пропал.

Кейтлин встревоженно подалась всем телом вперед, в ответ ружье часового немедленно уставилось на нее тупым круглым зрачком. Кейтлин расслабилась, передернула плечами, разминая их, и тут услышала резкий, сдавленный вскрик боли. Вскрикнул Телбот – она узнала его голос. По характерному, почти неуловимому признаку Кейтлин поняла, что Телбот вскрикнул от ожидаемой, а не от внезапной, боли. «Они пытают его? – догадалась Кейтлин. – И он видит орудие пытки, он готов к ней.»

Снова наступила тишина, внезапно разорванная оглушительным всхрапом Коррда. Кейтлин вздрогнула и от храпа, и от безнадежной мысли: «Они его убили».

Больше нечего было ждать, разве что своей очереди. Кейтлин расслабленно прислонилась к грязной спинке стула, спрятала лицо в ладонях и попыталась задремать.

Долго длилась ее дрема. Во всяком случае, солнце еще не садилось, когда она закрыла глаза, а открыла их уже в предвечерних сумерках, проснувшись от скрипа открываемой двери, и оцепенела от изумления: в комнату неторопливой, уверенной походкой входил Телбот.

Глаза его были краснее обычного, как будто он долго плакал. Но бодрый вид, уверенная походка, легкая улыбка, светившаяся на его желтоватом лице, не допускали даже мысли о том, что он перенес пытку. С легким поклоном он опустился в кресло рядом с Кейтлин, взял ее руку в свою, крепко, до боли сжал ее и произнес:

– Кейтлин, моя дорогая мисс Дар!

Высвободив руку и недовольно подняв брови, Кейтлин спросила:

– Что произошло, черт бы вас побрал? – и брезгливо потрясла рукой.

Оставив ее вопрос без внимания, Телбот посмотрел на спящего Коррда и голосом, полным жалости, произнес:

– Коррд, бедняга. Вы знаете его историю, мисс Дар?

И не дав ей возможности ответить, стал рассказывать:

– Коррд был довольно знаменитым воином, но однажды ему осточертело убивать. Случилось это после того, как он потерял своих детей – сына и дочь – в одной из многих бесполезных войн, которые так любят разжигать клингоны. Слава и возраст позволяли ему отсидеться в Высшем командовании, где не надо лично убивать, посылая на бойню других. Коррд пошел дальше: он захотел наладить мирные отношения с Федерацией и поддержал эксперимент с Нимбусом, чтобы на примере этой маленькой планеты доказать возможность мирного существования далеких друг от друга систем и абсурдность, бесчеловечность всех войн.

Телбот снова взял ее руку в свою, на этот раз осторожно, и глядя ей в глаза, продолжал рассказывать:

– Заставить его замолчать было не так-то просто. Помимо огромной популярности, сделавшей его почти неприкосновенной особой, он приходился родственником второму по значению человеку в ВК. Оставалось или просто убить его, или… Они выбрали второй вариант. После тайного соглашения с ромуланами они якобы поддержали эксперимент с Нимбусом и сослали Коррда сюда. Боюсь, это окончательно доконало его.

– Телбот! – Кейтлин попыталась освободить свою руку, что ей и удалось после недолгой борьбы. Вслед за этим она опять выпрямилась ровно в кресле, снова приняв позу восковой куклы, и с подозрительным прищуром вглядываясь в землянина, спросила:

– Телбот, что с вами? Они вас пытали? Они применили промыватель мозгов?

Он рассмеялся легко и свободно:

– Пожалуй, вы правы, мисс Дар, мне промывали мозги. Но это было совсем не то, о чем вы думаете. Скорее, наоборот. Даже совсем наоборот. Впервые в жизни со мной все в порядке. – Он с хлопком положил свои руки на стол, слегка наклонился к ней:

– Присмотритесь ко мне внимательнее, мисс Дар, – вы видите перед собой нормального человека.

И только сейчас Кейтлин сообразила, что его не сопровождал охранник, а часовой у двери держался непринужденно, с интересом прислушиваясь к их разговору. И ее, наконец-то, осенило: они доверяют Телботу!

Резко отшатнувшись от него, она сказала:

– Вы все-таки не ответили на мой вопрос. Что они сделали с вами?

Глаза Телбота вдруг осветились тем же огнем фанатизма, который был знаком ей по глазам вулканца и по глазам его приверженцев. С неожиданной убежденностью он громко ответил:

– Вам не следует бояться его, Кейтлин. – И с той же неожиданностью перейдя на вкрадчивый шепот, сообщил:

– Сибок – нашдруг. Он здесь для того, чтобы помочь нам, чтобы найти смысл в нашей бессмысленной жизни. Доверьтесь ему – и вам станет легче.

– Довериться ему! – воскликнула Кейтлин и похолодела от леденящего взгляда Телбота. Машинально потерев предплечья ладонями, она откинулась на спинку кресла, брезгливо увеличивая расстояние между ними, и возбужденно заговорила:

– Вам промыли мозги, консул. Что они вам давали? Наркотики? Просеиватель? Молчите?.. Еще бы! Испугавшись смерти, вы предпочли отказаться: от себя, но не от жизни. И не подозреваете, что живете не вы, а кто-то другой под вашим именем и в вашем теле.

– Да-а, – грустно покачал головой Телбот. – Я вижу, что вы не верите мне. Да так оно и должно быть. Но скоро вы все поймете. Я послан, чтобы провести вас к нему.

Теперь уже Кейтлин грустно покачала: головой и с издевкой спросила:

– И вы думаете, слабый вы человек, что я добровольно пойду куда-то с вами?

– Не совсем так, – уже весело ответил Телбот. Он вытащил небольшой пистолет, направил его прямо в переносицу Кейтлин и громко скомандовал:

– Встать!

Кейтлин, не реагируя на команду, округлившимися до небывалого размера глазами молча смотрела на Телбота, явно не понимая, что происходит. Тогда он, понизив голос, уговаривая и приказывая в одно и то же время, проговорил:

– Встаньте и следуйте за мной, мисс Дар, или мне придется расплескать ваши мозги по этому столу, и бедолага Коррд не простит вам, что из-за вас я прервал его сон.

* * *

– Да отстаньте вы от меня с этим проклятым светом! – пробормотал Маккой, отмахиваясь, как от мухи, руками. Он так удобно устроился в своем мешке, подоткнув под него углы накинутого сверху одеяла, так пригрелся, что лежать бы и лежать. Так на тебе – один кошмар за другим…

А ночью, после обеда и нескольких глотков «секретного ингредиента» он сразу же погрузился в глубокий сон. Но, очевидно, события прошедшего дня не скоро оставят его в покое. Среди ночи он неожиданно проснулся от ужаса, увидев во сне Кирка, падающего вниз головой со стены прямо на него, в то время как сам он стоял и осуждал капитана за то, что тот решил покончить с собой. Кирк падал медленно, и доктор успел многое сказать ему, пока… не проснулся.

Потребовалось немало времени, чтобы отогнать от себя ужас увиденного во сне, чтобы унять сердцебиение и попытаться снова уснуть. Но сон не приходил. Час, а то и больше лежал Маккой, прислушиваясь к ночным крикам каких-то тварей, к звучному храпу Джима, к ритмичному дыханию Спока.

Поэтому он был больше чем раздражен, когда кто-то осветил его, ослепляя даже сквозь прикрытые веки.

– Проклятье! – снова выругался он, убедившись, что свет не оставит его в покое. Кряхтя и чертыхаясь, он сел, не вылезая из спального мешка, попытался открыть глаза и тут же зажмурился, прикрыл лицо руками. Свет был ослепительным и не походил на свет ночного фонаря и даже на свет фар вездехода. Гигантский луч не перемещался, не слабел, и как бы подгоняемая этим лучом в спину на доктора надвигалась человеческая фигура, высвеченная во весь рост.

Маккой сделал глубокий вдох, отвернулся в сторону, надеясь избавиться криком от второго кошмара этой ночи, и вдруг узнал по голосу Ухуру и облегченно вздохнул.

– Прошу прощения, джентльмены, – сказала Ухура. Она была в униформе.

– Недобрый знак, – сообразил Маккой, выходя из оцепенения. Свет, обескураживший его, исходил из челнока.

– Мистер Скотт извиняется, – объяснила Ухура, – что он вынужден прислать за вами челнок, но транспортатор еще не работает. Капитан, мы получили важный приказ Звездного Флота.

Кирк и Спок сидели в своих спальных мешках. Вулканец выглядел так, будто он только что вышел из парикмахерской – чисто выбритый, аккуратно причесанный.

«Как он умудряется так спать?» – удивился Маккой.

А Кирк со всклокоченными волосами, с легкой щетиной на щеках выглядел озабоченным, сбитым с толку. Выслушав Ухуру, он нахмурился, пригладил рукой не очень-то податливые волосы и строго спросил:

– Тогда почему вы, старший помощник, не соизволили дать мне знать по моему коммутатору?

Уголки рта ее слегка подергивались, когда она ответила:

– Сэр, но вы не взяли его с собой. – Не говоря больше ни слова, она вышла из луча света и, низко наклонясь, протянула коммутатор сидящему в мешке Кирку.

– Ага, – на лице у него появилась виноватая улыбка. Он хорошо помнил, что коммутатор был при нем даже там, на скале. Но Ухура оказалась тактичной и сослалась на его забывчивость.

– Удивляюсь, как я мог забыть его, – благодарно улыбнулся Кирк и обратился к доктору и Споку:

– Итак, джентльмены, кажется, наш отпуск отменяется. Собирайте свои вещи. – Его тон был строго официальный.

– Слава Богу! – вздохнул Маккой, не обращая внимания на сердитый взгляд Кирка. Он был доволен, хоть неохотно покидал покорившую его дикую природу Йосемита, – она обновила что-то в нем, и возвращение в тесные пределы корабля было не из приятных. Но увидеть утром, как Джим падает со скалы, – второй раз этого зрелища доктор не перенес бы. Уж лучше тесниться на «Энтерпрайзе» живыми и невредимыми.

Глава 6

Когда корабль-челнок «Галилео-5» приблизился к цели, Ухура включила главный экран, чтобы три ее пассажира смогли полюбоваться захватывающим дух зрелищем.

У Кирка и в самом деле перехватило дыхание от увиденного: «Энтерпрайз» парил в пространстве, лоснящийся и сияющий на фоне полной луны. На какой-то миг он даже позабыл, что видит всего лишь копию, к тому же довольно плохую. Не стыдясь охватившего его чувства, не пытаясь выразить его собственными словами, он прочитал, казалось бы, давно забытые им строки:

А все, что прошу я, как милости Божьей, Так это – надежный корабль и звезда.

И курсом надежды из тьмы бездорожий К тебе возвращусь я – уже навсегда.

Маккой, сидевший справа от Кирка, лукаво посмотрел на него, как бы говоря: «Ты уже забыл наш недавний разговор? Так могу напомнить твои слова – „Это не „Энтерпрайз“ – это самозванец“. Но вид сверкающего под луной красавца примирил всех – хотя бы на какое-то время. Во всяком случае, благоговейная тишина в рубке челнока длилась бы намного дольше, не будь доктор таким любознательным:

– Мелвил, не так ли? – спросил он. Джим пожал плечами – он не помнил имени поэта.

– Джон Мейсфилд, – поправил доктора Спок. Он расположился слева от Кирка, и таким образом Джим оказался меж двух оппонентов. Он уклонился от дискуссии, чтобы не попасть впросак, но подозревал, что Спок был прав, как всегда. Однако Маккой не уступал так просто и, наклонившись вперед, чтобы бросить вызов в лицо, переспросил:

– А вы уверены в этом? – Он не отрывал от Спока недоверчивого взгляда. Тот процитировал:

Прости, не хочу причинять тебе горя.

Но низкое небо, но ветер в трубе.

Опять меня манит пустынное море, Опять ухожу я навстречу судьбе.

А все, что прошу я, как милости Божьей, Так это – надежный корабль и звезда.

И курсом надежды из тьмы бездорожий К тебе возвращусь я – уже навсегда.* (*Перевод В. Ионова) Спок закончил:

– Джон Мейсфилд, «Морская лихорадка», 1902 год по старому земному календарю. Я хорошо разбираюсь в классике, доктор.

– Да?

– ехидно улыбнулся Маккой. – Тогда почему вы не знаете «Греби, греби?..»

На этот вопрос у Спока ответа не оказалось. Джим, едва сдерживал смех, продолжая смотреть на экран. Масса корабля заслонила весь обзор и как бы прижалась к нему;

– Готовы к маневру пришвартовки; – – объявила Ухура. – «Энтерпрайз», берите управление на себя.

– И да поможет нам Бог! – добавил Маккой.

Голос Зулу ответил:

– Роджер, «Галилео-5». Открыть двери. Переключить энергию на транспортный луч.

Два члена команды корабля – Зулу и Чехов – согласны были и на понижение в должности ради службы под началом Кирка, и по этой причине сам Кирк чувствовал нечто большее, чем угрызение совести. Зулу уже давно заслужил свой собственный корабль. Но, как он объяснил Кирку, сделал именно то, что хотел сделать, а если капитан не доволен таким решением, то может списать его с корабля.

Такую роскошь Кирк не мог себе позволить. Зулу считался одним из лучших рулевых в Звездном Флоте, если не самым лучшим, а Чехов – лучшим навигатором. Списать их своим приказом, отказаться от них… у него и без того хватало недоброжелателей и проблем… в конце концов он махнул рукой – пусть будет, как будет. И не мог заглушить в себе чувство вины.

В очертании «Энтерпрайза» угадывались створки закрытых дверей: подчиняясь транспортному лучу, «Галилео-5» шел ко входу на посадочную площадку. Вот створки дверей разъехались в стороны, и челнок мягко скользнул в огромную утробу корабля-матки.

Ухура открыла люк и выпустила пассажиров из челнока. Недавняя иллюзия Кирка, что он возвращается домой на старый «Энтерпрайз», моментально испарилась: большая ремонтная платформа оказалась захламлена подручным материалом и инструментом, но за исключением нескольких членов команды на ней никого не было.

Появился инженер Скотт, запыхавшийся, растерянный, одетый в промасленный комбинезон. Вокруг его покрасневших глаз за истекшие сутки-двое появились большие темные круги, выглядел он так, словно не спал несколько недель подряд.

– Капитан, – обратился он неожиданно энергично, – джентльмены! Боюсь, что здесь нет никого, кто мог бы приветствовать вас согласно Уставу. – Жестом руки он указал на свой комбинезон:

– Простите, что моя повседневная форма не подходит к наряду почетного караула.

– Все в порядке, инженер, – прервал его Кирк, горя нетерпением задать рвущиеся с языка вопросы:

– Итак, мне известно, что транспортатор все еще не работает, а как остальное? Корабль может взлететь?

Скотт откинул назад голову и закатил глаза:

– Если я что-то и могу сказать с полной уверенностью, так это то, что они сделали все не так, как надо.

Кирк нахмурился:

– Мистер Скотт, вы сказали, что сможете привести корабль в порядок за две недели. Я дал вам три. Что происходит?

Напускной энтузиазм Скотта исчез, с самым серьезным видом в течение минуты он обдумывал вопрос капитана, затем ответил:

– Если честно, то я думаю, что вы дали мне слишком много времени.

– «Слишком много времени», – эхом отозвался Кирк, оценивая ответ. Он сдержал улыбку. – Очень хорошо, мистер Скотт. Продолжайте в том же духе.

– Есть, сэр, – невесело отозвался Скотт, но в его голосе слышались нотки удовлетворения. – Никакого отдыха для уставших…

Кирк и другие вместе с ним направились к турболифту.

– Я думал, он скажет «никакого отдыха для грешных», – высказался Маккой.

– Сомневаюсь, что Скотт углубляется в такие тонкости. – Кирк указал на инженера, который на другом конце платформы уже распекал провинившегося члена команды:

– Сколько раз я говорил, – размахивая каким-то инструментом перед самым носом виноватого, отцовским тоном увещевал его Скотт. – Для хорошей работы требуется хороший инструмент. А чем вы работаете?

Кирк вошел в лифт, где его ждали Ухура и остальные. Маккой встретил его кивком в сторону Скотта:

– По-моему, я никогда не видел его более счастливым.

– Возможно, ты и прав, – отозвался Джим. – Он не может пожаловаться на отсутствие проблем в жизни.

– Назовите, пожалуйста, уровень, – гнусаво произнес компьютер.

Кирк обменялся нерешительными взглядами с Ухурой и доктором и ответил:

– Капитанский мостик.

Когда лифт мягко заскользил вверх, Кирк облегченно вздохнул, сладко потянулся, расправляя все еще больные после Эль Кэпа мускулы, мечтательно проговорил:

– Сейчас бы принять горячий душ.

– Да, – согласился с ним Спок.

Маккой фыркнул, давая понять, что прохлаждаться никому не придется.

На уровне мостика лифт остановился, но открылась только левая дверца. Правая застыла на месте. Маккой приналег на нее плечом и, осознав свое бессилие, безнадежно махнул рукой.

– Хоть что-нибудь работает на этом корабле? – недовольно спросил Кирк и зашагал к мостику.

Никто ему не ответил. А на мостике творилось бог знает что. И среди нагромождения металлического хлама, безнадежно теряясь в нем, возились двое рабочих в комбинезонах под присмотром Зулу.

Ухура и Спок без лишних слов отправились к своим постам, но Маккой был возмущен:

– И Звездный Флот имеет наглость посылать нас в таком состоянии? Да это – не корабль, а город призраков!

Зулу, присев у пульта управления, хмуро разглядывал концы оборванных проводов. Увидев Кирка и других, он встал и отрапортовал:

– Джентльмены, рад вас приветствовать на борту.

– Благодарю, – кивнул капитан рулевому. – Но не говорите мне, что и руль не в порядке, иначе мы никогда не стронемся с места.

Зулу очень бодро ответил:

– О! Он работает, капитан, он работает. – На секунду замолчал и добавил:

– и довольно прилично.

– Довольно прилично, – скептически повторил Кирк и отправился дальше.

И как назло, в это время один из рабочих начал сверлить панель. Кирк поморщился от пронзительного визга сверла и повысил голос:

– Нельзя ли немного потише?

Смущенный рабочий выключил дрель.

– Спасибо. – Кирк повернулся к Ухуре. – На главный экран, помощник.

Ухура немедленно выполнила приказ. Засветился экран, на нем стал вырисовываться образ, искажаемый помехами. Еще не обретя четких очертаний, образ спросил:

– Я на экране? – и наклонился вперед.

Звук стал четким, и Кирк был уверен, что слышит голос адмирала Боба Кефлиша, с которым он служил в Звездной Команде. Смешно. Тогда Кирк был старше по чину, теперь ситуация сменилась, и Кефлиш стал начальником Кирка.

– Боб? – сделал шаг к экрану Кирк.

Кажется, Боб не услышал его, во всяком случае, не ответил.

Как всегда неожиданно изображение стало четким, порождая иллюзию присутствия, и Кефлиш – с короткой прической с проседью, смуглый, с легким косоглазием при отличном зрении, самодовольный тип, – объявил:

– «Энтерпрайз», на связи Управление Звездного Флота. – И как будто не расслышав вопроса Кирка, пристально всмотрелся в него с экрана и спросил:

– Джим, это ты? – И не давая времени на ответ, криво усмехнулся. – Как я вижу, ты сегодня не в форме, а потому и одет не по форме.

Джим бросил беглый взгляд на себя: на нем была спортивная куртка и соответствующие брюки. Он пожал плечами:

– Ты знаешь, как это бывает. Меня прихватили по дороге в душ.

– Послушай, – понимающе кивнул Кефлиш. – Мне очень жаль, что мы прервали твой отпуск, но у нас сложилась очень опасная ситуация на Нимбусе-3.

– Ты имеешь в виду Планету Галактического Мира?

– Именно ее. – Узкие губы адмирала скривились в иронической усмешке. – Насколько нам известно, террористы захватили там одно поселение и взяли в заложники консулов клингонов, ромулан и Федерации. – Он сделал паузу. – Как я понимаю, «Энтерпрайз» не полностью готов к…

– Это явное преуменьшение, Боб. При всем уважении к вам я вынужден заявить, что «Энтерпрайз» не готов к полету, он просто в бедственном положении. А в том квадрате должны быть и другие корабли.

– Корабли есть, но нет опытных командиров. Для такого случая нам нужен Джеймс Кирк и его команда.

Кирк вздохнул:

– Боже мой! Боб, я принимаю твой комплимент, но по сравнению с другими мы находимся в невыгодном положении. Начнем хотя бы с того, что у нас даже не укомплектована…

Голос адмирала Кефлиша стал холодным, официальным:

– Это нам известно, капитан.

Звездный Флот, очевидно, принял окончательное решение. И Кирк не очень любезно уступил:

– Принято, адмирал. Продолжайте.

– Вам приказано отправиться на Нимбус-3, оценить ситуацию, избегая конфликта всеми способами. Прежде всего вам следует вызволить заложников целыми и невредимыми…

Нехорошее предчувствие охватило Джима:

– А что же клингоны, ромулане?

– Ромуланам, по-видимому, наплевать на своего консула. Их официальная линия такова, что они не хотят вмешиваться, не хотят унижаться до переговоров с террористами… а одного представителя можно заменить другим.

– А клингоны? Как они отреагировали?

– Никак. Но держу пари, они ответят.

– Да, ответят, – согласился Джим. – Клингоны не ведут переговоров, а уничтожают, мстят. И они постараются уничтожить заложников так, чтобы вина за их уничтожение пала на террористов. Потом они, вполне справедливо, уничтожат террористов.

Лицо Кефлиша перекосила мрачная гримаса:

– Я это знаю. Именно поэтому ты должен прийти туда первым, Джеймс Кирк.

– Боб, я не уверен, что установки искривления пространства не подведут нас.

– В конце концов, вы стартуете первыми. По своему местонахождению «Энтерпрайз» ближе всех кораблей к планете Нимбус. Сделайте все возможное. И да поможет вам Бог, Джим.

– Понял. Конец связи. Кирк.

Образ адмирала растворился в матовом тумане экрана.

Кирк повернулся лицом к своей команде:

– Боюсь, леди и джентльмены, что все проблемы корабля нам придется решать в полете. А поскольку команда не укомплектована, я рассчитываю, что вы будете исполнять свои обязанности наилучшим образом. Конец речи.

Он прошел на пост управления, уселся в ожидающее его кресло:

– За работу… Мистер Зулу, составьте диаграмму курса на Нимбус-3.

– Курс уже проложен, капитан.

Доктор осторожно пробрался к посту управления и заговорил, едва разжимая уголки губ:

– Если ты меня спросишь, Джим…

– Не спрошу, – резким жестом руки отрезал Кирк. Обида на доктора, с которой он покидал Йосемит, давно уже прошла. Он знал, за что Маккой благодарил Бога, и задним числом готов был к нему присоединиться. А в остальном – поживем – увидим… Доктор иначе расценил его жест:

– Можешь не продолжать, можешь назвать меня Кассандрой, но согласись, что это – безумная идея. Мы непременно столкнемся с клингонами, а они не очень-то любят тебя.

– У меня к ним взаимное чувство, доктор. – Джим бросил на него быстрый взгляд. – И дело за малым – попытайся убедить в этом Звездный Флот. Но можешь мне поверить, что я не собираюсь умирать от наведенных на меня орудий клингонов.

Он нажал кнопку на передатчике:

– Двигательный отсек.

Из селектора отозвался голос:

– Скотт слушает.

– Нам нужна вся энергия, какую вы сумели накопить, если мы собираемся прибыть на Нимбус раньше клингонов.

– Не беспокойтесь, капитан, – заверил его Скотт. – Мы обойдем этих клингонских дьяволов, даже если мне придется ради этого выбраться наружу и подталкивать корабль.

Кирк поднял брови, мельком глянул на доктора, как бы говоря: «Ну, ты доволен?» и сказал Скотту:

– Я запомню ваше предложение. Возможно, дойдет и до этого.

Отключив канал связи, он обратился к рулевому:

– Мистер Зулу.

– Да, сэр.

Словно не услышав ответа, Кирк беспокойно задвигался в кресле, пытаясь устроиться поудобнее.

– Что случилось, Джим? – обеспокоенно спросил доктор.

Джим посмотрел на него с раздражением:

– Мне не хватает моего старого кресла.

* * *

«Оркона» спешила к Нейтральной зоне. Капитан Клаа мерно расхаживал по узкому отсеку мостика, не обращая внимания на любопытные взгляды членов команды, и думал, как лучше выполнить поставленную перед ним задачу. А задача была не из легких уже хотя бы потому, что Нимбус-3 находится почти рядом с Федерацией, и «Оркона» подойдет к нему позже корабля Федерации.

Это осложняло задачу. Приди «Оркона» первой к Нимбусу, все оказалось бы проще детской считалочки: расстрелять и заложников, и террористов и вернуться домой. Исполнение подобного задания доказало бы лишь то, что капитан «Оркона» – послушный офицер. И только. Но этого Клаа было мало. И судьба давала ему карты в руки: корабль Федерации, с заложниками на борту или без них, не избежит встречи с «Орконой», ему будет дан бой – и в Звездном Флоте Федерации станет одним кораблем меньше.

А у капитана Клаа поубавится завистников.

При этой мысли у Клаа появилась на губах довольная улыбка, но, проходя мимо стрелка Морека, увидев его плешивую голову, капитан вновь принял серьезное выражение лица и продолжал думать.

Нейтральная зона – обширнейшая территория, и звездолеты Федерации трусливыми овечками, избегая встречи с кораблями клингонов, летят по своим овечьим делам. Любой ценой они стремятся уклониться от боя и лишь доведенные до крайности, поставленные в безвыходное положение начинают защищаться с отчаянием трусов. Но корабль, посланный Федерацией на Нимбус-3, искать не надо – он будет там. И ему не придется навязывать боя – прижатый к планете, лишенный маневра, он будет защищаться, он примет бой.

Капитан Клаа грезил наяву. Он видел перед своими глазами разваливающийся на куски звездолет федератов, извиняющиеся лица тех, кто называл его гением стрелкового пульта и дураком командного.

Проходя в очередной, который уже раз, мимо плешивого Морека, стараясь не смотреть на него, чтобы не выдать своего отвращения, капитан Клаа шагал, глядя прямо перед собой, и чуть не столкнулся с Первым офицером Виксис. Она только что резко поднялась со своего места и так стремительно встала на его пути, что ему пришлось буквально пригвоздить себя к палубе.

Неожиданно выведенный из потаеннейших лабиринтов своих мыслей, Клаа не сразу решил, как реагировать на легкий и даже приятный ему инцидент. Первый офицер вывела его из затруднения:

– Капитан Клаа, – громко сказала она, раскрасневшаяся, со светящимися от радости глазами, – мы только что расшифровали перехваченное на частотах Федерации сообщение… – Она повысила голос так, что он зазвенел и медленно произнесла:

– Звездный корабль «Энтерпрайз» идет курсом на Нимбус-3!

Застывший на месте, как прикованный, капитан Клаа прошептал:

– «Энтерпрайз» – корабль Кирка…

Он ждал хороших вестей, он верил в свою счастливую звезду, но он никогда не осмеливался и мечтать, что новости будут такими хорошими, а звезда – такая яркая. Ошеломившая, приковавшая его к месту новость была такой, что требовала осмысления и четких, продуманных действий.

Капитан Кирк – галактический преступник, перебивший почти всю команду клингонского корабля, украденного им, и переработавший содержание Книги генезиса таким образом, что она стала книгой, обвиняющей империю в проведении геноцида.

Уничтожение корабля Кирка, убийство самого Кирка было давней мечтой не только его, Клаа, но и мечтой тысяч и тысяч клингонов. И эту ослепительную мечту многих и многих тысяч боги, как реальность, преподносят ему, капитану Клаа. Многие завидуют ему, многие считают, что капитанский мостик – слишком щедрый подарок для простого стрелка, хотя бы и первого стрелка империи. Но если он уничтожит «Энтерпрайз» и Кирка, ему не надо будет заботиться о статусе капитана «Орконы». Империя наградит его целым Флотом кораблей! Забывшись, Клаа скрестил руки на затылке, мечтательно закрыл глаза и услышал:

– «Не может быть мира, пока жив Кирк», – цитировала Виксис бессмертные слова посла Камарга, обращенные к Федеральному Совету.

Клаа благодарно улыбнулся ей, ответная улыбка Виксис была ослепительной. Ничего удивительного: самая высокая премия империи ждет того, кто победит Кирка. И если Кирк будет уничтожен, его Первый офицер будет играть далеко не последнюю роль в историческом спектакле. А величавая, элегантная красавица Виксис должна неплохо справиться со своей ролью. Но пока рано об этом.

– Джеймс Кирк, – медленно произнес он. – Я следил за его карьерой с детских лет. Это человек, которым я восхищаюсь и которого ненавижу. И если я смогу нанести ему поражение…

– Вы будете величайшим воином в галактике, – выдохнула из себя Виксис.

Клаа резко повернулся к рулевому Татару. Морек сидел рядом с ним с кислым лицом, с понурым видом.

– Максимальная скорость! – крикнул Клаа.

– Слушаюсь, капитан, – ответил Татар. Лицо Морека приняло раболепное выражение.

– Успех! – выкрикнул Клаа. – Нас ждет успех!

Он снова повернулся к Виксис, быстрым оценивающим взглядом окинул ее с головы до ног.

«Первый офицер, первая любовница, а возможно, и первая жена», – мысленно прикинул он и остался доволен – все было возможно.

Она спокойно выдержала его взгляд и взволнованно ответила:

– Успех, капитан! Смерть Джеймсу Кирку и его команде!

* * *

– Доклад капитана, дата старта…

Рекордер издал глухой скрип. Джеймс Кирк сделал что-то, подобное скрипу и прижал руку ко лбу, как будто у него начался приступ головной боли.

– Отмотайте.

Обратным ходом заработала перемотка, и ее звук напомнил Кирку жарившийся бекон.

Он глубоко вздохнул, не собираясь уступать машине.

– Попробуем еще, – сказал он, как ему казалось, вполне спокойно. И к его удивлению, рекордер выполнил просьбу. На панели передатчика появился огонек «запись».

– Доклад капитана, – доверительно зазвучал голос Джима. – Дата старта – 84… – аппарат снова заскрипел и издал звук, на это раз похожий на предсмертный хрип.

– Оставь это и забудь, – сказал, махнув рукой, Кирк, а когда огонек «запись» погас, потер висок.

– Заработал себе головную боль? – весело спросил Маккой таким голосом, будто был донельзя доволен. Ненужный сейчас в медицинском отсеке, он оставался на мостике и, казалось, наслаждался тем хаосом, который воцарялся на «Энтерпрайзе» в момент перехода на другую скорость.

– Я знаю, дружище, что ты – не большой сторонник технологий. Ты начал свою личную вендетту против транспортаторов с того времени, как я тебя знаю, но… – Джим сощурил глаза, – тебе не удалось растравить мою рану.

– Кто это растравливает рану? – невинно округлил глаза Маккой. – Я просто спросил, не болит ли у тебя голова.

– Ты прекрасно понял, что я имею в виду. – Кирк открыл глаза и вздохнул. – Проклятие, дружище. Они выжали нам на рану лимон по имени «Энтерпрайз».

– У нас на юге есть более колоритное выражение для подобного случая.

Джим вопросительно поднял брови и ждал.

Доктор пододвинулся ближе и понизил голос так, чтобы его мог слышать только капитан.

– Кусок дерьма… – Не вздумай повторить! – предостерег его Джим с такой свирепостью, что удивил и себя, и доктора. Остыв от вспышки гнева, но не очень смягчая тона, добавил:

– Это не смешно, доктор.

Отпрянувший назад Маккой пожал плечами:

– Только что ты назвал корабль лимоном, а теперь защищаешь его, как будто он – настоящий «Энтерпрайз». Опомнись.

Джим уже открыл рот, чтобы возразить, но к их обоюдному счастью Ухура прервала эту милую беседу:

– Капитан, мы получили информацию о заложниках, которую вы запросили.

Джим повернулся к главному экрану, забыв о только что происшедшем:

– Информацию на дисплей.

Спок покинул свой пост и встал позади поста управления.

Искаженный образ возник на экране, испещренный помехами, не сфокусировался и пропал, смазанный чернотой, но Кирк успел разглядеть или, скорее, догадаться, что это – женщина с молодым и привлекательным лицом.

Ухура неистово колдовала на своем посту, бормотала что-то, словно заклинала подвластную ей аппаратуру, и наконец лицо молодой женщины вновь появилось на экране.

На этот раз изображение было четким, и в женщине сразу же угадывалась ромуланка. Ее биографические данные скудной нитью проплывали низом экрана: сообщалось ее имя, ранг, возраст и… больше ничего.

Накопитель данных Звездного Флота сообщал, что ромулане отказались давать дополнительные сведения о своем после, Кейтлин Дар.

Услышав это имя, даже Спок загнул свою бровь знаком вопроса.

– Кейтлин? – вслух удивился Маккой. – Поправьте меня, если я ошибусь, но разве это не ирландское имя?

Никто ему не ответил, а на экране появился портрет того, кого Кирк слишком хорошо знал, чтобы не узнать, хотя человек выглядел постаревшим, обрюзгшим и усталым:

– Это не генерал Коррд? – спросил Кирк.

– Он самый, – ответил Спок. – Очевидно, попал в немилость у Высшего Командования. Его назначение на Нимбус-3 похоже на ссылку.

– Какой стыд! – возмутился Кирк. – Коррд был чертовски хорошим солдатом. Его военную стратегию изучали в Академии в обязательном порядке еще в то время, когда я был ее кадетом.

Портрет Коррда сменился голопортретом Федерального консула, светловолосого, средних лет мужчины. Его имя, – Святой Джон Телбот, – Кирк нашел вполне соответствующим чертам его лица. Но Маккой недовольно произнес:

– Еще не умер, а уже причислен к лику святых. Кощунство!

Портрет Телбота сменился картиной, изображавшей трех дипломатов, окруженных со всех сторон целой армией мрачного вида поселенцев. Многие из них сжимали в руках самодельные винтовки. Лица дипломатов казались неестественно спокойными. «Может быть, им ввели наркотики?» – подумал было Кирк. Но их широко открытые глаза были слишком чистыми для тех, кто одурманен наркотиками.

– Вероятно, это записано террористами, – высказался Маккой.

Спок вставил свое слово:

– Их оружие выглядит чрезвычайно примитивным… – и замолчал, как только ромуланская представительница открыла рот.

Дар говорила от имени всех дипломатов. Ее речь была четкой, ясной, без единой запинки. Несомненно, она тщательно отрепетировала ее, и не однажды:

– В 4-00 местного времени мы добровольно сдались силам Галактической Армии Света.

– Интересно, – пробормотал Спок, – крестовый поход сил света против сил тьмы.

Дар продолжала:

– С этого момента мы находимся под их покровительством и охраной. Лидер и командующий Галактической Армией Света дал нам гарантию, что с нами будут обращаться гуманно до тех пор, пока мы будем прислушиваться к их требованиям и содействовать их целям. Я верю его гарантиям.

Маккой покачал головой.

– Она выражает умонастроение террористов, а не заложников, насколько я понимаю. Бедным созданиям промыли мозги.

Кирк поднял руку, призывая к тишине, когда Дар уже заканчивала свое выступление:

– Он обращается с просьбой послать Федеральный звездный корабль с целью нашего освобождения. Заканчивая свое послание, я уверяю вас, что мы в полном здравии и уме и высоко оценим ваш незамедлительный ответ.

Как только она сказала последнее слово, на экран хлынула белая завеса, складчатым водопадом накрывая и лицо Дар, и лица двух дипломатов с их окружением.

Так же неожиданно, как и возник, водопад белого света исчез, на экране появилось лицо мужчины, очевидно, поселенца Нимбуса. В нем чувствовалась сила, уверенность в себе – признаки бесспорного лидера. И этот лидер был вулканцем.

Вулканец на Нимбусе? Вулканец в роли предводителя бывших преступников, а нынешних террористов? Вулканец – отступник? Вулканец – изменник?

Джим чуть не подскочил в своем кресле и бросил быстрый, тревожный взгляд на Маккоя и Спока. Оба они стояли немыми, недвижными истуканами. А вулканец заговорил:

– Я глубоко сожалею, что вынужден пойти на такой отчаянный шаг, но таково время и таковы обстоятельства.

Голос его звучал и тревожно, и успокаивающе, с такой убедительностью, что хотелось верить каждому его слову.

– У меня нет желания хоть как-то навредить этим невинным людям, но не испытывайте мое терпение – поймите, что у меня нет выхода. И я заклинаю вас не ради себя, а ради тех, кто представляет всех вас на Нимбусе, ответить нам в течение двадцати четырех стандартных часов.

Передача резко оборвалась.

С какой-то особой решимостью Спок прошагал к передатчику Ухуры, отмотал запись и остановил ее на изображении предводителя террористов.

– Что такое, Спок? – спросил Кирк и направился вслед за ним, – вы выглядите так, словно увидели призрак.

Спок не отрывал глаз от экрана.

Таким взволнованным его никто еще не видел.

– Капитан, – Спок, наконец, оторвался от экрана и ответил на вопрос Джима, – вероятно, вы правы. Позвольте мне покинуть мостик.

– Позволяю, – сказал Кирк, – но что…

Вулканец молча пошел на выход. Маккой с изумлением смотрел ему вслед:

– Что за дьявол вселился в него?

Глава 7

На палубе носовой обзорной рубки, около древнего корабельного штурвала, стоял Спок и смотрел вдаль – на немигающие, всегда далекие звезды. Рубка была пустой, тихой, тускло освещенной, здесь и нашел уединенное место Спок, чтобы побыть одному, попытаться разобраться и в себе самом, и в перепутанном клубке воспоминаний.

Распутывать пришлось и узлы, и обрывы, что-то отбрасывать, что-то соединять – занятие не из легких, может быть, безнадежное, никому не нужное занятие.

Начинать приходилось с того, что образ на экране оказался не совсем ясным, и первое, что приходило в голову Спока и больше всего его устраивало, была мысль: «Я ошибся… прошло столько лет. Моя память после смерти и ритуала „Фал тор пан“ повреждена и ненадежна, как этот деревянный штурвал, годный лишь на украшение.»

Рука его рассеянно гладила деревянное колесо штурвала. После многих лет тяжелой морской службы и пяти веков службы в качестве сувенира поверхность его была в сплошных рубцах от прошлых ран, так и не скрытых многими слоями защитной краски.

«Как и моя память», – подумал Спок.

А совсем недавно и ему, и другим казалось, что у Спока все в порядке с памятью. События его прошлой жизни были такими бурными, что даже смерть не смогла стереть в его памяти следы тех событий. Подобно морским волнам, события набегали одно на другое в строгой последовательности, создавая четкую картину бушующего или спокойного моря. Так было до того мгновения, когда Спок увидел на экране лицо предводителя террористов.

Одно мгновение раздробило его память на многие бесформенные осколки, которые нельзя было собрать, подобрать друг к другу и склеить. А сам Спок разделился надвое.

Один Спок, с ясным сознанием и четкой памятью, жил сиюминутными заботами со своими друзьями, среди привычной обстановки, все больше и больше вникая в суть этой жизни.

Другой Спок мучительно искал ответа на какие-то смутные вопросы, задаваемые им самому себе, перед его глазами проносились смутные образы людей, событий, не связанных друг с другом ни причиной, ни следствием. Но первый Спок с удивлением обнаружил, что второй Спок и думает, и пытается говорить с окружавшими его людьми не на языке, ставшем для него почти родным, а на языке Вулкана – изощреннейшем языке логических символов, для которых нет эквивалента у других народов.

Это состояние было и мучительным своей непонятностью, и тревожным своей непредсказуемостью, и оказалось связано с лицом террориста.

Это лицо раздваивалось так же, как и сознание Спока. Одно лицо диктовало с экрана свои требования к Федерации, другое говорило Споку непонятные слова и было удивительно похожим на лицо самого Спока – молодого, не сегодняшнего и не вчерашнего.

«Я найду Ша Ка Ри», – говорило молодой лицо. И вслед за прозвучавшим из потаенных глубин памяти голосом, Спок увидел картину, заслонившую перед ним картину звездного неба: юноша поворачивается, чтобы уйти навсегда.

Спок закрывает глаза, но этот образ не исчезает, а становится еще ярче, ясней, и все существо Спока наполняется глубокой печалью. И он уже не может разобраться, какая из его половин погружается в неизъяснимую муку печали, а какая мучается сомнением, спрашивая неведомо кого: «Прошло тридцать лет, как ты можешь помнить это лицо, этот голос?»

За его спиной послышался звук открываемой двери. Спок инстинктивно распрямился, отошел от штурвала, спокойно скрестив руки на груди. Этот жест у землян, кажется, означает и глубокую задумчивость, и нежелание пускать других в свой внутренний мир. Правда, Маккой гораздо охотней учил его другому состоянию, у которого нет соответствующего жеста, и которое объясняется словами «не разговаривать с самим собой слишком серьезно». И небезуспешно учил – Спок теперь мог понимать юмор своих друзей и не обижался на их шутки. Но делиться с ними своей болью, нагружать их чужой болью он не хотел.

Он слышал за своей спиной шаги. Они приближались, приближались и затихли очень близко от него. Ему не надо было оборачиваться, чтобы убедиться, кому принадлежат шаги, – Джеймс Кирк и Леонард Маккой пришли для серьезного разговора. Он ждал этого разговора и боялся его.

– Спок, – начал Кирк, – что случилось? Вы знаете этого вулканца? Что вы о нем знаете?

«Да», – чуть было не сказал Спок, но сомнение остановило его:

– Я не уверен. Изображение на экране было не совсем чистым.

– Но он показался вам знакомым? – настаивал Кирк.

Спок шумно выдохнул, готовый к капитуляции. Он уже знал, что еще до того, как закончится акция на Нимбусе, ему придется рассказать о себе и о своем прошлом намного больше, чем ему хотелось бы.

Но сейчас он говорил только то, что могло удовлетворить Кирка:

– Он напоминает мне одного человека… которого я знал в юности.

– А почему я его не знаю? – поинтересовался Маккой.

– Я не часто думаю о прошлом, – просто ответил Спок, – и не рассказывал вам о нем. – Спок отклонил попытку Маккоя пошутить, тонким юмором сгладить остроту неприятных ощущений. Когда-нибудь Спок тоже научится пользоваться этим оружием против стрессовых потрясений, но сейчас ему было не до шуток.

Капитана тоже не занимал юмор, поэтому он строго спросил:

– Спок, скажите честно, кто он?

«Тот, кто был когда-то мне ближе, чем вы, – должен был бы сказать Спок. – Тот, кого последние тридцать лет я считал мертвым. Тот, чье имя мне запрещено было даже произносить не только среди чужих людей, но и в кругу своей семьи.»

Но вместо этого он сказал:

– Это был молодой студент, исключительно одаренный, обладавший большим умом. Предполагалось, что однажды он займет место среди величайших ученых Вулкана. Но он был… – Спок уже заметил, каким корявым языком, с трудом подбирая слова, заговорил он, пока окончательно не зашел в тупик, не находя нужное слово. Тогда, порывшись в памяти, он закончил фразу:

– Он был… революционером.

– Революционером? – удивился Кирк. – Как вулканец может стать революционером?

Спок медлил с ответом. С ним происходило что-то непонятное. Память его как бы кристаллизовалась, Превращаясь в нечто отдельное от него, и напоминала ему о запрете посвящения непосвященных в тайны…

Спок не захотел узнавать, в чьи тайны запрещает ему вторгаться его память, и осторожно ответил:

– Знания и опыт, к которым он стремился, были запрещены верой вулканцев. – Он повернулся лицом к Кирку, чтобы не избегать его взгляда.

– Запрещены? – все больше удивлялся Кирк. – А я-то думал, что вулканцы – терпимая раса. – Он явно не собирался отставать от Спока, пока не добьется своего.

Спок догадался об этом и снова повернулся лицом к звездам, чтобы отвечать и не явной ложью, и не полной правдой, отделываясь отдельными правдивыми деталями:

– Вулканцы – терпимая раса, но он отвергал логическое воспитание и принимал животные страсти наших предков… – На каком основании?

– Он, верил, что ключ к самопознанию спрятан в эмоциях, а не в логике. – Спок, и не видя доктора, знал, что тот улыбается.

– Представьте себе! – воскликнул Маккой, – Страстный вулканец! Я непременно должен познакомиться с этим парнем!

Спок постарался не заметить восторженности доктора:

– Когда он стал подстрекать других следовать за ним, то был выслан с Вулкана и… как это?., не мог никогда вернуться.

Ему запретили возвращаться.

– уточнил Маккой.

Спок не согласился, не опроверг уточнения, он просто промолчал, надеясь, что Кирка удовлетворили его ответы, и он не будет больше мучить его своими вопросами.

– Очаровательно, – задумчиво произнес Кирк, и наступило короткое молчание, подарившее Споку надежду на прекращение пытки вопросами. Но снова раздался голос Кирка, слегка извиняющийся за вторжение в глубины чужой израненной души:

– Этот вулканец, Спок… как хорошо вы знали его?

Этого-то вопроса больше всего и боялся Спок – отдельной правдивой деталью не отделаться, явную ложь не произнести, а на полную правду наложен запрет. Он глубоко задумался, ища и не находя выхода. И тут на помощь ему пришла внутрикорабельная связь – голосом Ухуры она потребовала:

– Капитан, вернитесь на капитанский мостик.

Кирк, подойдя к микрофону связи, нажал кнопку и ответил:

– Направляюсь к вам.

Вместе с Маккоем он поспешил к выходу, а Спок, созерцая звезды, погружался в пустоту своей прошлой жизни.

– Спок? – окликнул его капитан. Спок с трудом заставил себя вернуться в сегодняшний день и откликнулся:

– Иду, капитан.

Воспоминания о молодом вулканце остались при нем.

* * *

Дж'Онн нашел Сибока, одиноко сидящим в отделенном закутке салона, который едва освещался голубоватым светом, исходящим от старого терминала связи. Вулканец был так погружен в себя, что не услышал, как вошел его заместитель.

Дж'Онн какое-то время всматривался в лицо своего спасителя. Изрезанное глубокими морщинами, волевое, решительное, оно сейчас излучало не силу и уверенность, но глубокую скорбь, которую Сибок тщательно скрывал от постороннего взгляда.

Дж'Онн был поражен. Честно говоря, он пришел сюда и из признательности, которую ему было просто необходимо выразить, и потому, что он и раньше видел печаль в глазах вулканца. А если человек помогает другим, излечивает их от боли, пытается указать погибающим людям путь к спасению, такой человек, по мнению Дж'Онна, не должен страдать. Это было бы высшей мерой несправедливости.

И он пришел сюда для того, чтобы помочь своему спасителю. Как это сделать, он не знал и потому не очень уверенно шагнул вперед.

Сибок резко повернул голову, бросил быстрый взгляд на Дж'Онна. В его взгляде не было ни удивления, ни испуга, словно он ждал кого-то. А на лице не осталось и следов печали.

«Может быть, – подумал Дж'Онн, – я вообразил себе невесть что?»

– Привет, Дж'Онн, – спокойно произнес Сибок, но не улыбнулся, что он так часто и легко делал.

– Я пришел, чтобы от имени всех нас выразить тебе благодарность за свободу, которую ты нам дал, – выпалил Дж'Онн первое, что пришло ему в голову, оттягивая время и собираясь с духом, чтобы сказать то, что хотел сказать. – Ты помог нам справиться с нашим горем и спас от смерти – меня, других поселенцев и даже дипломатов. Я со многими встречался и все, с кем бы я ни разговаривал, говорили о тебе. Но…

– В громких словах скрывается или тихая ложь, или нерешительность, Дж'Онн. Говори прямо, зачем пришел, – прервал Сибок, глядя в какую-то одному ему видимую точку и погрузившись в собственные мысли.

– Ты прав, Сибрк, но ты прервал меня. А я как раз и хотел сказать о том, что ты никому не говорил о себе, о своей боли, которую замечают в твоих глазах. И я пришел сюда, чтобы помочь тебе, хоть и не знаю, что я могу сделать для этого.

Переведя свой взгляд на Дж'Онна, Сибок посмотрел на него так, словно впервые увидел, как бы оценивая, на что он способен, а потом заговорил ровным, бесстрастным голосом:

– Мне была дарована милость нести в одиночестве и свою собственную боль, и боль других людей. Я очень хорошо знаю, что такое смерть и все связанное с ней: обман, унижение, обессмысливание жизни, холод, голод, болезни. Поэтому я старался помогать всем, кого бы ни встречал. Но помочь мне, – он улыбнулся улыбкой обреченного, – ты не сможешь. Зато ты можешь помочь всем нам достать корабль. И этого будет достаточно. Не обременяй себя сверх меры.

Закончив говорить, Сибок внимательно посмотрел в глаза Дж'Онна и отвернулся, снова уставившись в одному ему видимую точку.

Не слишком ясно представляя, что он делает, Дж'Онн подался вперед со своего стула, коснулся рукой плеча своего спасителя с таким ощущением, будто он коснулся холодного, чем-то прикрытого камня, и произнес:

– Раздели со мной свою скорбь, Сибок.

Действительность исчезла. Дж'Онну показалось, будто кто-то неслышно подкрался к нему и накинул на голову черное покрывало, оставив его в темноте. Но темнота была проницаемой: в ее неопределенной дали светилась крохотная точечка света. От точки нельзя было оторвать взгляда, и она стремительно приближалась, увеличиваясь в размерах, приобретая форму не правильного круга. Круг приблизился на привычное для человеческого взгляда расстояние и неподвижно застыл, как на экране.

Удивленный Дж'Онн наконец-то увидел, почему круг имел не правильную форму – это был не круг, а человеческое лицо, женское лицо с распущенными темными волосами, как будто со знакомыми чертами лица и проницательными большими глазами, излучающими таинственный свет, свет силы и доброты. У женщины были глаза Сибока!

Кто-то подсказал Дж'Онну, что женщина – мать Сибока, а ее имя – Т'Ри. И как на экране легко меняются кадры, так и лицо женщины сменила целая картина: та же самая женщина сидит в сумеречном синеватом свете в каком-то помещении. Сидит как будто на полу или на небольшом возвышении. Маленький ребенок обхватил ее шею и всхлипывает, потом, не разжимая своих тоненьких ручонок, чуть отстраняется от матери и с убежденностью и уверенностью взрослого мужчины заявляет:

– Клянусь тебе всеми Магистрами, я увезу тебя в Ша Ка Ри.

И снова картина. Да не картина, а объемная, наполненная всеми признаками действительной жизни панорама: молодой Сибок стоит перед массивной каменной дверью.

Самосознание Дж'Она, его собственное «я» растворилось в другом «я» – он смотрел на мир, жил в нем, боролся глазами, чувствами и мыслями Сибока, сущностью Сибока…

Была ночь, когда Сибок задумал совершить свое преступление, за которое впоследствии его навсегда выслали с Вулкана. Он стоял в темных, похожих на пещеру, глубинах подземелий Гола со смотрителем Сторелом, охранявшим мрачный каменный провал входа в Зал Древней Мысли.

Внутри, в безмолвной тишине Зала, его ждал дух матери.

За прошедшие два мирных века должность Смотрителя стала не столько необходимой, сколько традиционной. Но были времена в истории Вулкана, когда эта должность считалась не только почетной, но и весьма опасной: многие, очень многие могли рискнуть всем – и высылкой, и даже смертью – ради того, чтобы получить доступ в великий Зал, к его сокровищам.

В ту ночь Сибок тоже решил рискнуть. Он хоть и был молод, но по вулканским стандартам считался взрослым мужчиной и знал, на что он идет.

Он пришел сюда по случаю первой годовщины смерти его матери и погребения ее духа в Зале Древней Мысли. Подобно всем Верховным Магистрам, жившим и умершим до нее, катра Т'Ри – ее единственная в своем роде сущность, содержащая все знания, которые она вобрала в себя за всю свою жизнь, – была помещена в специально изготовленное для этого хранилище, где и останется на вечные времена, чтобы другие адепты могли придти к ней за советом, набираясь мудрости.

Сибок полностью открыл свой разум перед Дж'Онном, и это было актом посвящения Дж'Онна в тайное тайных святынь и верований Вулкана, и ему стали понятны причины того, что произошло много лет назад: падение и позор Т'Ри, маниакальная привязанность, которую мать и сын взаимно чувствовали друг к другу, скрепленное клятвой обещание мальчика взять мать с собой и привести ее к Источнику, к Ша Ка Ри.

Дж'Онн знал эту легенду, но у ромулан Источник назывался Ворта Вор. Но ничего подобного вулканскому мистицизму он не знал, и его поразила сама идея Верховного Магистра, возможность вечного хранения знаний Магистра.

Из всех Верховных Магистров Т'Ри была едва ли не самой почитаемой при жизни. И все-таки отделение ее катра от умирающего тела было совершено в секрете, в спешке и без церемонии, которой неизменно сопровождались проводы Магистра. Ее ересь стоила ей не только звания, но и свободы.

После свержения и отлучения матери его, вопреки данному обещанию, отняли у нее, и он не знал ни где она, ни что с ней. Ему даже не позволили, как другим членам семьи, присутствовать при переселении духа.

Целый год потребовался колинару для смягчения их ненависти к Т'Ри и для признания того факта, что сын для матери ближе и дороже всех родственников вместе взятых. А может быть, просто побоялись нарушить священную традицию и на годовщину смерти матери разрешили посетить Зал, побеседовать с катра матери. Но не одному – под присмотром смотрителя Сторела.

И вот он стоял в сумрачном горле горы со Сторелом и ждал в течение долгого часа, когда все колинару разбредутся по своим кельям. Ему не надо было столько времени, чтобы собраться с духом и решиться на то, о чем он давно мечтал, – все было обдумано, и все решено.

Он знал, что для свершения задуманного ему предстоит покинуть Вулкан, и не боялся будущего наказания. Здесь, на Вулкане, не останется ничего ни от его матери, ни от него, потому что он принесет себя в жертву ей, растворит свое сознание в ее сознании и начнет поиски.

Задолго до своей смерти она рассказала ему, что древние сообщили ей, где находится Ша Ка Ри, но этот секрет она должна унести с собой в могилу. И вот, наконец, он пришел и за секретом, и за своей матерью.

Помимо изгнания ему угрожает еще и безумие, потому что слияние с отделенным от тела духом – крайне рискованный, применяющийся лишь раз в столетие акт. Но Сибок почти уверен в благополучном для себя исходе – его способности к самоконтролю намного выше способностей среднего адепта, а его потребность в Т'Ри, потребность в матери ни с чем не сравнима.

Он внимательно приглядывался к стоявшему рядом с ним вулканцу. Сторел выглядел болезненно, с белыми, как его одеяние, волосами. Он физически был бессилен перед молодым и здоровым Сибоком. Но исход предстоящей схватки решала не физическая сила, а сила разума. И рядом с Сибоком стоял достойный противник – в среде колинару смотритель считался искуснейшим адептом, вторым после Верховного Магистра.

При всей своей решимости Сибок медлил прибегать к насилию. Но иного пути не было: Сторел обладал знаниями, необходимыми Сибоку – он знал точное местонахождение врекатра его матери, шар, приютивший ее неосязаемые останки. Зал Древней Мысли представлял из себя безбрежный запутанный лабиринт галерей; заполненных тысячами таких шаров. Сибок мог убежать от Сторела и попусту потратил бы время, блуждая по лабиринту в поисках врекатра матери.

Дождавшись, когда все вокруг погрузилось в тишину, Сибок окликнул смотрителя:

– Сторел.

Старый вулканец молча гюсмотрел на него. Так же молча Сибок сфокусировал свой гипнотизирующий взгляд на добрых, почти божественных, глазах Сторела.

«Раздели со мной мою боль!» – попросил Сибок взглядом, не произнеся ни одного слова вслух.

«Нет», – машинально отпрянул смотритель от опасного взгляда Сибока и мысленно стал призывать на помощь адептов.

Сибок протянул руки, обхватил ими голову Сторела и вошел в его разум, прокладывая путь сквозь охранительные щиты мысли, стирая все призывы о помощи.

Это был жестокий акт, он мог нанести неизлечимые раны разуму Сторела. Но приступ жалости заглушила радость подступающей победы – его духовные силы оказались выше сил смотрителя. Настолько выше, что он теперь мог взять любую информацию от Сторела без дальнейшей борьбы, а значит, и без вреда для старика.

Силы его были безграничны! Это опьяняло Сибока… Он выжал из мозгов Смотрителя все, в чем нуждался: превосходно ясный вид зала, интерьер, которого Сибок никогда не видел, и место.

Сибок вышел из головы Сторела и подхватил его падающее тело – старый вулканец потерял сознание. Осторожно опустив его на пол, Сибок не тратил время на угрызения совести – что сделано, то сделано, и потеря сознания – не потеря разума. Ради верности к своей матери Сибок был готов и на большее.

Он подошел к массивной двери и толкнул ее со всей силой. Дверь медленно, со скрежетом камня о камень, открылась, и Сибок вошел в Зал.

Открывшийся вид наполнил его почтительным благоговением. Перед ним простиралась высокая бездонная пещера, заполненная светящимися врекатра, таившими в себе знания устремленных в бесконечность веков. Все пространство огромного подземелья заливал свет бесчисленных силовых щитов, установленных в хранилище.

Сибок легко бежал по проходу мимо тысяч сфер живого света, пока не увидел то, что ясно было запечатлено в сознании Смотрителя.

Он остановился. Перед ним, уютно устроившись на полированном черном камне горной породы, поднимался до уровня груди пьедестал из эбенового дерева, на котором мелко-мелко вибрировал шар из оникса – врекатра его матери.

«Т'Ри» – только и всего, что прочитал на вершине шара Сибок. Шрифт был древневулканский, простой, но сами буквы, искусно вырубленные из кристалла, подобного алмазу, и как бы влитые в форму тонких стенок шара, сверкали тысячами огней и слепили глаза.

Опустившись на одно колено перед шаром, Сибок протянул к нему обе руки. В кончики его пальцев мгновенно впились тонюсенькие, остро покалывающие иголки. Но это ощущалось не сильнее, чем покалывание острых лучей звезд ночного неба. Тогда он положил ладони на поверхность шара, и в ушах у него зазвенело от соприкосновения с энергией… он не знал, как назвать эту энергию. Энергией поля или неиссякаемой энергией разума его матери?

Не вкладывая никакой мысли в свое послание, он направил в шар одно слово:

– Мама…

Ответ пришел немедленно, такой радостный и такой сильный, что Сибок начал шумно ловить воздух открытым ртом и едва не опрокинулся на спину.

– Шайв…

Он обнял шар обеими руками и беззвучно заплакал, не роняя слез, и разговаривая с ней, не произнося слов:

– Мама, я пришел, чтобы сдержать свое обещание, данное тебе. Ты слышишь меня, мама? Скажи мне, где Ша Ка Ри, и я возьму тебя туда с собой.

Она ответила не мыслями и не образами, а бесконечной, полной благодарности любовью. Такая любовь не нуждалась ни в мыслях, ни в образах. И он наслаждался ею – материнской любовью.

Потом Т'Ри помогла ему увидеть то, что его интересовало. Но это было не то спокойное видение, каким она когда-то поделилась со своим маленьким ребенком. От своего уже взрослого сына мать не утаила ничего. Но и взрослый сын не выдержал испытания.

…После всего увиденного Сибока охватил страх. Безудержный, ничем не объяснимый, беспричинный страх. Потом пришла темнота – абсолютная и отвратительная, она простиралась вокруг и кружилась над ним в невидимом, но осязаемом водовороте, затягивая его в себя. Кажется, он уже не стоял, а лежал на спине, раздавленный, покорный, готовый и на смерть, и на любую физическую муку, избавляющую его от страха, когда темнота внезапно исчезла, уступив место свету.

После беспричинного страха и ужаса абсолютной темноты свет и сам по себе казался наполненным неизъяснимой красотой, но в его холодной прозрачности, в чистоте космического пространства одиноко вращалась планета вокруг одинокой белой звезды.

Планета была переполнена водой – необъятные океаны, безбрежные моря, бездонные озера, быстротекущие ручьи и реки беспрерывно подпитывали жизнь, украшая планету пышной растительностью, такой разнообразной, что Сибок, рожденный в пустынном мире, и предположить не мог.

И горы! Ни на Вулкане, ни даже на Селее не было таких гор. И самые высокие из них образовали своими тонкими вершинами совершенный круг, замкнутое кольцо. А в центре кольца…

С напряженнейшим интересом Сибок вглядывался, чтобы увидеть то, что находится в центре кольца, но безуспешно.

– Внутри лежит Он! – сказал голос.

Голос не принадлежал его матери, и Сибок, охваченный волнением, понял, что это голос Самого.

Он упал в обморок, снова погружаясь в темноту.

Сколько он пролежал без сознания, Сибок так и не узнал. А когда очнулся, увидел себя все еще в Зале, на каменном полу, у пьедестала врекатры Т'Ри. Над ним стояли Верховный Магистр и трое сопровождавших ее адептов.

Он приподнялся на руках, сел и недоуменно уставился на своих сторожей, пока не вспомнил о Стореле.

Его преступление раскрыли. А сознания Т'Ри не было в нем, порвалась связующая нить между матерью и сыном.

В ужасе он взглянул вверх. Шар не светился! Хранилище врекатры его матери было пустым!

– Где моя мать? – вскрикнул он и вскочил на ноги. Свирепо уставился на Т'Сей. Ни страха, ни уважения к высокому званию Верховного Магистра он не испытывал:

– Что вы сделали с ней?

Он был близок к безумию и мог один наброситься на них всех, чтобы вступить с ними в борьбу и физически, и духовно, и найти исчезнувшую Т'Ри. Умом он понимал, что погибнет в неравной схватке, но эмоции в нем оказались сильнее разума, и он помнил только о матери, забыв о себе.

Т'Сей оставалась спокойной, и ее спокойствие парализовало его:

– Мы нашли вас обоих здесь, – она указала рукой на пол. – Т'Ри отказалась вернуться во врекатру. У нее был выбор между вечным покоем во врекатре и смертью. Она выбрала смерть.

Сибок закрыл глаза. Т'Сей еще что-то говорила, но до него дошла лишь последняя фраза: «Ты совершил тяжкое преступление, и нет тебе оправдания»…

Слова Т'Сей-доносились к нему из дальнего далека, он слушал их, не вникая в смысл, ничего не понимая, а сердце его тяжелым камнем стремительно падало в темноту…

* * *

Склонив голову, Сибок задумчиво уставился на светящийся монитор. Дж'Онн стоял за его спиной, слегка пригнувшись, переполненный жалости и сострадания к своему спасителю:

– Как ты вынес все это? – прошептал он. – И как ты смог взвалить на себя наши беды?

Сибок поднял голову, мельком глянул на Дж'Он-на:

– Видение дало мне силу.

– Ша Ка Ри?

Сибок молча кивнул. Дж'Онн услышал в его голосе и силу, и уверенность, вернувшиеся к нему.

– Я должен попасть туда, чтобы придать смысл смерти Т'Ри. Там я найду ЕЕ.

Он посмотрел на Дж'Онна глазами, горящими, как угли.

Родная планета Дж'Онна управлялась ромуланами, ромуланский язык был для него родным; ромуланские легенды, такие же древние, как и вулканские, были его легендами. И он без труда в вулканском имени Т'Ри распознал ромуланское имя Рие – имя богини преисподней, богини смерти и тяжелой утраты.

И Дж'Онн не забыл, что мать Сибока называла его и вторым именем – кратким, звучным и обязывающим. Имя это было очень древним и очень редким, таким же редким и таким же древним, как и схожее по звучанию и по смыслу имя из ромуланской легенды.

Дж'Онн выпрямился, положил свою руку на плечо Сибока и доверительно выдохнул из себя это слово:

– Шайв.

Глава 8

– Не нравится мне все это, – пробормотал Маккой, покачивая головой, – совсем не нравится.

Они направлялись к капитанскому мостику, и на этот раз лифт работал четко. Ради спокойствия Спока Джим и доктор сменили тему разговора и обсуждали сложившуюся ситуацию. Доктор не был в восторге от того, что «Энтерпрайз» вошел в нейтральную зону без маскировки.

Джима это не очень волновало и он, как мог, старался успокоить собеседника. Спок, погруженный в себя, казалось, не слышал их разговора.

– Мы аккуратно придерживаемся коридора, – отстаивал свое мнение Джим, – вход сюда запрещен. И никто не может атаковать нас в нем.

– Это всего лишь твое предположение, – мрачно возразил доктор. – Ты думаешь, что клингоны, увидев номерной знак НСС 1701 А на нашем корпусе, скажут: «Пропади они пропадом – мы не полезем в коридор Нимбуса!» Как бы не так! Они пойдут на все, чтобы послать нас в преисподнюю.

Джим задумался на минуту.

– Чехов наблюдает за ними и даст знать, как только они появятся. И ты должен согласиться, что клингоны не будут кружить вокруг Нимбуса – здесь нет ничего такого, чем можно поживиться, и никого, чтобы почесать с ним кулаки. Мы не встретимся с клингонским кораблем, пока…

– Пока он не появится здесь и не обстреляет нас, – мрачно закончил фразу Маккой.

– Ты прав, – вынужден был признать Кирк. – Но есть и другая сторона дела, дружище, – мы можем дать им по зубам.

– Ах, какая радость! – воскликнул Маккой с чувством, мало похожим на радость.

Спок, если и слышал их разговор, не проронил ни слова.

Лифт плавно остановился.

– Мостик, – объявил приятный мужской голос.

– Хорошо, – улыбнулся доктор и первым шагнул на выход, когда двери лифта стали расходиться. – Что-то на этом корабле все же работает.

Все вместе они взошли на капитанский мостик.

– Приближаемся к Нимбусу-3, – сказал Зулу.

Главный экран показал тусклую желто-коричневую планету с микроскопически малыми голубыми пятнышками.

– Частотные пределы слышимости открыты, капитан, – сообщила Ухура и молча посмотрела, как они рассаживаются по местам: капитан – за пультом управления, Спок, временно сменивший Чехова, – у сканера, Маккой, как всегда, – слева от капитана.

Кирк уселся и отдал первый приказ:

– Стандартная орбита, мистер Зулу.

Беглым взглядом посмотрел на Спока, уже работавшего со сканером, спокойного и сосредоточенного.

– Капитан, – взволнованно прозвучал голос Ухуры, – мы принимаем передачу из Парадиз-сити. Они требуют сообщить о наших намерениях.

– Дайте нам немного времени, старпом. Ответьте с помехами. Пусть думают, что у нас трудности.

Уголок рта Кирка скривился. Это будет недалеко от правды.

Ухура наклонилась к микрофону:

– Парадиз-сити, вы не могли бы повысить напряжение? Мы едва слышим вашу передачу.

– Спок, – спросил Джим, – нет признаков присутствия клингонских кораблей?

– В непосредственной близости – нет. – Вулканец не отрывал глаз от экрана. – Начинаю сканирование дальнего радиуса.

Кирк позволил себе небольшой вздох облегчения и нажал кнопку внутренней связи:

– Транспортный отсек, каково положение?

– Скотт на связи. Транспортатор все еще не работает. Даже если нам удастся заполучить заложников и зашлюзовать их, мы все равно не сможем перенести их по лучу.

– Сколько времени тебе нужно, Скотт?

– Не могу точно сказать, но минимум несколько часов.

Губы Кирка стали тонкими:

– Без маскировки я не могу ждать, когда родственники Крута найдут меня. – Выдержав паузу, он закончил:

– Делай что можешь и не можешь. А нам, я полагаю, придется вызволять заложников старым, испытанным методом.

Спок оторвался от экрана, взглядом нашел глаза Кирка:

– Клингонский военный корабль «Хищник» только что вошел в наш квадрат. По моим расчетам, через девять часов их оружие сможет достать нас.

– Проклятие! – непроизвольно вырвалось у Кирка. – У нас меньше девяти часов на то, чтобы разыскать заложников, вызволить, доставить их на борт… и затем попытаться оторваться от клингонов.

– Вперед! – скомандовал он, вставая.

* * *

Сибок ночь напролет просидел в полном одиночестве, время от времени бросая взгляд на чистый экран связи. Его план, кажется, осуществляется успешно: Дар, Телбот и даже старый упрямый Коррд стали его сторонниками.

Сейчас он просто ждал. И мог позволить себе неслыханную роскошь – быть терпеливым. То, к чему он стремился всю свою жизнь, близится к завершению. Ждать осталось недолго – всего несколько часов. А что такое несколько часов по сравнению с целой жизнью?

Часы эти уже идут, и скоро определится: или – или… Или первыми прилетят клингоны и сотрут Парадиз-сити вместе с заложниками и поселенцами с лица планеты, или прилетит корабль Федерации, и тогда…

Сибок доверился судьбе. Если клингоны появятся здесь первыми и убьют его, это будет означать, что он занялся не своим делом, а его миссия – надуманная пустая фантазия. Но если первым придет звездный корабль федератов… это докажет, что он, Сибок, действительно направляем богами и находится под их божественной защитой. Это убедит его, что он – шайв из легенды, и рассеет все его сомнения, отбросит все его самообвинения в фанатической гордыни.

Последние часы, несмотря на самовнушение, были для него нелегкими. Болезненные воспоминания о потере его матери разворошили прошлое, разбудили, вызвали к жизни другие воспоминания – о времени и о жизни – такой далекой от настоящего, что не было в них никакой нужды. Сибок постарался похоронить их в своей памяти, предать забвению.

Все напрасно.

Его память жила по своим, не подвластным ему законам, и упорно навязывала ему воспоминания о Споке. И это не могло быть прихотью памяти. Источник воспоминаний находился вне его памяти. «Неужели в это самое время и Спок думает о нем? Где он сейчас – на Вулкане или, вероятнее всего, на Земле. Но где бы он ни был, сквозь долгие годы и огромное пространство, разделяющее нас, он думает обо мне», – верил Сибок, и эта мысль была приятной, но расслабляющей.

Он положил руку на терминал, опустил на нее отяжелевшую от бессоницы и мыслей голову, пытаясь отключить сознание от всех забот и воспоминаний. И тут же резко поднял ее, заметив слабое мерцание экрана. Слегка отодвинув стул, он напряженно всматривался в экран, на котором уже четко обрисовалось женское смуглое лицо, довольно симпатичное.

– Парадиз-сити, – произнесла женщина, и голос у нее оказался таким же приятным, как и внешность, ее последующие слова прозвучали так, что вызвали у Сибока слезы радости:

– Это – корабль Федерации, ответьте, пожалуйста.

«Федеральный корабль», – прошептал Сибок. Он откинулся на спинку кресла, расслабленно опустил руки и плотно прикрыл веками мокрые глаза: это был знак, предзнаменование из Источника, что он действовал не по своей прихоти, не по своему фанатизму, но по воле Света. Этот корабль стал подарком ему за верность клятве, данной Т'Ри, и надежным средством, с помощью которого он придет к своей цели и откроет самую заветную тайну. И он задрожал от радости, когда экран вспыхнул снова, показывая интерьер звездного корабля.

Темноволосый, внушительного вида мужчина хмуро смотрел с экрана. А Сибок не смог удержаться от радостного, безудержного смеха: настолько невероятным, настолько абсурдным показалось ему все происходящее.

– Говорит капитан Павел Чехов, – сказал землянин.

Сибок улыбнулся ему в ответ, но его улыбка осталась незамеченной.

– Вы нарушили договор в Нейтральной зоне. Я вам советую отпустить всех заложников немедленно и без всяких условий. В противном случае вы на себе испытаете все последствия ваших действий.

«Как мы все шарахаемся от своей настоящей судьбы, – размышлял Сибок, – заключенные в наши мелкие жизни с мелочными заботами и жалкими инструкциями! Неужели истинный смысл вашей жизни, капитан Павел Чехов, заключается в том, чтобы носиться по просторам галактики, исполняя глупые приказы обрюзгшей бюрократии, которая называет себя Федерацией?»

– Я буду вам признателен, если вы перестанете улыбаться и ответите на наше предложение.

– Простите, – спохватился Сибок, так и не осознавая, что он все еще улыбается. – Но ваша угроза, которую вы назвали предложением, развеселила меня. Какие именно последствия вы имеете в виду, капитан Чехов?

Увидев замешательство землянина, он запрокинул голову и снова рассмеялся.

Челнок «Галилео-5» вошел в стратосферу Нимбуса-3 с потушенными огнями. Ухура, вручив фазер и ручной силовой щит Кирку, принялась раздавать снаряжение другим членам команды, в число которых вошли и семеро «коммандос» из группы безопасности, сопровождавшей их.

Вооруженный Кирк вопросительно посмотрел на Спока, сидевшего над графикой экрана, и тот ответил:

– Их система сканирования примитивна и обладает очень ограниченным диапазоном. Я советую приземлиться здесь, координаты 8563.

Джим нахмурил брови, вглядываясь в мигающий экран:

– Эти координаты занесут нас довольно далеко от Парадиз-сити, Спок, а время для нас – важнее всего.

Спок невозмутимо возразил:

– Приземлиться ближе – значит, идти на риск быть обнаруженными.

Его аргумент невозможно было оспаривать: кратчайший путь важен, но еще важнее пробраться в Парадиз незамеченными.

Джим обреченно вздохнул и поинтересовался:

– Вы получили эти координаты, Зулу?

Полуобернувшись к нему, Зулу кивнул:

– Так точно, капитан. Координаты запрограммированы. Всем приготовиться к приземлению.

– Какая радость! Я не могу дождаться, – проворчал Маккой с ехидцей, затягивая на себе ремни. Кирк бросил на него строгий взгляд:

– Проще простого жаловаться, доктор. Кроме того, вы сами настаивали на том, чтобы вас взяли. Я пытался отговорить вас, помните?

Маккой вздохнул:

– Не напоминай мне. Но ты не хуже меня знаешь, что заложникам может понадобиться медицинская помощь. А кроме того, Джим, я должен не сводить с тебя глаз в эти дни.

– Разве есть о чем беспокоиться? Пока ты и Спок со мной…

– Пока мы со Споком не позволяем тебе выкидывать нелепые фокусы. Не отвергай суеверий. Следующий раз будет критическим, ты это знаешь.

Джим криво усмехнулся и отвернулся от доктора, чтобы пристегнуть ремень. Маккой почти попал в цель: Кирк почувствовал облегчение, когда доктор вызвался стать добровольцем команды высадки. Он бросил незаметный взгляд на Спока, сидевшего рядом с ним, – вулканец снова ушел в себя, взгляд его был отсутствующим.

– Спок! – окликнул его Кирк и наклонился, чтобы закрепить ремень вулканца.

Спок не отреагировал. Джим озобоченно посмотрел на него. Было ясно, что Спок скрывает какую-то информацию о вулканце-террористе, но по старому опыту Кирк хорошо знал, что бесполезно давить на Спока раньше времени. Он сам все объяснит тогда, когда это будет необходимо, и ни секундой раньше. Чувствуя свою беспомощность, Кирк спросил:

– Спок, с тобой все в порядке?

Спок вздрогнул, как от испуга, но немедленно пришел в себя и заверил:

– Со мной все в порядке, капитан, – а когда заметил, что Кирк все же не удовлетворился его ответом, добавил:

– Все отлично.

Джим слабо улыбнулся:

– Мы не в двадцатом веке, Спок. Тебе не надо заверений, чтобы убедить меня.

Спок согласно кивнул и вновь ушел в себя, а «Галилео» начал снижаться.

– Пока мы ведем пустопорожние разговоры, корабль клингонов приближается к Нимбусу. Мы рассчитали время прибытия – через час.

Сибок кивком поблагодарил за информацию. Она была обнадеживающей – он не погибнет от рук клингонов. Его миссия завершится успешно.

Подтверждение тому – этот хмурый капитан, не знающий, что и сам он, и его судно «Энтерпрайз» надежно защищены божественной охраной, и ни «Хищник» клингонов, ни какие-нибудь другие темные силы галактики не смогут нанести им вреда.

– Представляю, как они рассвирепеют, узнав о вашем прибытии, – доверительно улыбнулся он капитану Чехову.

Землянин рассвирепел не меньше клингона:

– Вы что, не понимаете, что вам грозит? Они собираются разрушить эту планету! От вас и от ваших заложников ничего не останется.

Сибок ответил с добрым юмором:

– Мне здорово повезло, что у меня есть вы и ваш корабль, который защитит нашу бедную планету. И между прочим, меня недавно уведомили, что ваш корабль-разведчик под командованием старшего офицера пересек координаты моих владений. Вам это известно?

Капитан оказался захваченным врасплох:

– Мы готовы нанести вам визит… но нам нужны гарантии.

С горьким разочарованием Сибок понял, что землянин вводит его в заблуждение, чтобы выиграть время. Новое препятствие, когда, казалось бы, он уже у самой цели. Неужели он заблуждался в самом главном, и этот молодой капитан станет его врагом, а не другом? Он хитрит, требуя гарантий? Тогда – хитрость на хитрость. С самым серьезным видом он посмотрел в глаза Чехову и сказал:

– Назовите их.

С поразительной ловкостью Зулу направил «Галилео-5» на песчаную площадку позади высокой дюны, закрывшей вид на город. Они сумели приземлиться в тишине ночного эфира, не включая посадочных огней, кажется, ничем себя не обнаружив. И все же Кирк был неспокоен. Выбравшись из челнока, он поднялся на гребень дюны, чтобы самолично разглядеть конечную цель их путешествия.

Незамутненные светом цивилизации звезды и луны-близнецы неистово сияли над пустынным пейзажем, почти затмевая слабые отблески света над городом. Джим поднес к глазам инфракрасный бинокль, чтобы тщательно обследовать маршрут предстоящего марш-броска.

– Пешком путешествие в Парадиз-сити займет, по моим расчетам, два часа, – подсказал лежавший рядом Спок.

– Которых нет в нашем распоряжении, мистер Спок.

– Согласен, – признался вулканец, – но я затрудняюсь предложить альтернативный способ передвижения.

Не отрываясь от бинокля, Кирк все больше мрачнел: между «Галилео» и Парадиз Сити не было ничего, кроме ровной, слежавшейся глади песка. Подобраться незамеченными при ярком свете двух лун, нечего было и пытаться. Оставалось… Кирк еще не знал, что им оставалось делать, и внимательно изучал местность справа и слева от предполагаемого прямого пути, пока взгляд его не наткнулся на что-то ярко-оранжевое, мерцающее, а рядом что-то темное и громадное.

– Подождите минутку, – сказал он, не зная кому, и пригляделся.

Мерцал костер, очевидно, догорающий, а темные тени рядом с ним были не тенями, а цему – большими животными, которых поселенцы с Земли, не мудрствуя лукаво, называли лошадьми. Не зная тонкостей языка поселенцев, Кирк, однако, знал, что цему – довольно смирные животные, несмотря на свои размеры, и легко приручаются, одинаково хорошо ведут себя и под седлом, и под вьюком.

Эти цему – шесть приземистых длинных теней – оказались оседланы! Как бы разом прозревший, Кирк увидел и тощие маленькие деревца, к которым были привязаны животные, и шестерых вооруженных людей – очевидно, армейцев вулканца, сидевших у костра в небольшой ложбине маленького оазиса.

Джим готов был выругаться. Попытка обойти этих шестерых армейцев Света займет уйму драгоценного времени, а прямая атака обойдется той же ценой.

Неожиданно он ухмыльнулся. Тяжелее всего решаются самые простые задачи, да еще с подсказкой. А подсказка в течение многих минут маячила перед ним в виде больших животных, привязанных к тощим деревцам пустыни.

– Спок, – обратился он с улыбкой к вулканцу, – вы когда-нибудь скакали верхом на цему?

– Конечно, нет, капитан, – ответил слегка озадаченный Спок.

– Очень хорошо, скоро вы получите свой первый урок верховой езды.

* * *

Адвокат – старый упитанный тип – подрагивая своими тремя желеобразными подбородками, доверительно говорил Ариду:

– Я бы на твоем месте выбрал Нимбус-3. Контрабанда оружием – слишком серьезное преступление для Регула, и от пятнадцати-двадцати лет срока тебе не отвертеться. Ты уже побывал в исправительной колонии, знаешь, какие там условия, – вот и прикинь, выдержишь ли ты такой срок? Конечно, и Нимбус – не сахар, но зато там нет колоний и нет административного надзора, вообще нет никакой администрации, – одни вольнопоселенцы, люди, вроде тебя. Так что подумай, где тебе будет легче. Правда, я не уверен, что ты сможешь честно работать, как другие. Но в конце концов, ты и там сможешь заняться своим любимым делом – контрабандой.

Последний довод был самым веским. Арид верил не столько адвокату, сколько более надежным источникам информации – источникам преступного мира. А преступный мир, хорошо организованный, с отлаженными системами конспирации и информации, знал, что Нимбус – это правительственная афера, рассчитанная на дураков.

Арид не причислял себя к дуракам, потому что знал, – на Нимбусе он будет свой среди своих – среди истинных хозяев, и на самом деле сможет заняться своим любимым делом. Поэтому, недолго думая, он выразил желание переселиться на Нимбус для мирного освоения планеты.

И вляпался в такое дерьмо, от которого не очиститься и не отмыться. Истинные хозяева не ждали его и давным-давно покинули разграбленную, разоренную ими планету. Исправительной колонии он не избежал, просто вместо малой колонии попал в большую. Весь Нимбус оказался одной колонией, отгороженной от всего остального мира не хитроумной сигнализацией, а безвоздушным пространством. И никакая администрация здесь не нужна. Кулак и всякое пригодное для насилия орудие – от палки до самоделки-ружья – заменяли здесь и законодательную, и исполнительную власть.

О работе нечего было и думать. Редкие, не до конца еще выработанные шахты и еще более редкие, затерянные в отдаленнейших уголках пустыни, фермы, может быть, и давали слабую надежду для рук, но только не для желудка.

Зато для контрабанды условия оказались идеальными – ни границ, ни таможен на Нимбусе не существовало, но был закон о запрете всякого оружия. С планеты нечего было вывозить, кроме вездесущего, проникающего во все поры голодного тела песка. И найдись на него покупатель, Арид открыл бы огромный – на всю планету – карьер и выработал бы его до последней песчинки, чтобы не осталось никакого следа от проклятой и проклинаемой всеми поселенцами планеты.

Чтобы как-то выжить, пришлось Ариду переквалифицироваться – из уважаемого контрабандиста опуститься до презираемого всеми мелкого вора.

Пристав к шайке из пяти голодных ртов таких же, как он, опущенцев, Арид не брезговал ничем – ни куском пищи, способным утолить голод, ни тряпкой, которую можно променять на съестное.

О настоящей воровской удаче, о богатстве не могло быть и речи. Чудом казалось даже то, что они могли еще что-то украсть, кого-то ограбить и не умирать с голоду. Они рады были каждому куску, все думы и все разговоры их вертелись вокруг пищи, ничто другое их не интересовало да и не могло интересовать.

И вдруг что-то неладное стало твориться с их вожаком. Раз и другой в одиночку побывав в Парадизе, Еша заговорил о каком-то вулканце по имени Сибок, который может и готов освободить всякого от боли и стыда за никчемно прожитую жизнь, может и готов показать всякому цель и смысл его жизни.

Вожак пользовался большим авторитетом среди членов шайки. В делах его слово было законом, а в рассуждениях о житейском выслушивалось со вниманием. Поэтому один за другим воры вместе с вожаком ходили посмотреть и послушать вулканца и возвращались назад совершенно другими, «чокнутыми», по мнению Арида, людьми.

Все они «завязали» со своим прошлым, все заговорили о каком-то смысле жизни и об излечении от болезни, которая будто бы преследовала их до встречи с вулканцем. А Еша заявил, что он уже переговорил с вулканцем о нем, Ариде, и Сибок готов его вылечить.

Арид только усмехался. Он был моложе всех в шайке и признавал только одну боль – боль от пустоты в желудке. От этой боли он может лечиться своим новым ремеслом и не собирается завязывать, как другие, чтобы действительно не заболеть и не сдохнуть с голоду. А цель своей жизни он знал лучше какого-то там вулканца. Достичь бы ему своей цели!

В мечтах он уже тысячу раз достигал ее – цель своей жизни… Вот он каким-то путем попадает на корабль и возвращается на родной Регул. Вот с подмогой старых испытанных друзей он заполучает в свои руки старого упитанного хряка – адвоката и…

На этом мечты Арида всегда прерывались, потому что он не мог подыскать казнь, которая удовлетворила бы его, насытила бы его месть. И что ему до какого-то залетного гипнотизера, который, может быть, и в самом деле способен залечивать людям болячки!

Неожиданно все его «завязавшие» товарищи заговорили о корабле. Это уже было серьезно. И Арид вместе с ними побывал в Парадизе, видел вулканца и, хоть и не захотел побывать у него на сеансе – скорее всего – гипноза, вступил в Армию Света и обязался исполнять все приказы ее командира – вулканца…

И вот сидит Арид у костра, подвернув под себя ноги, греясь не столько от жара тускло-оранжевого пламени, сколько от тепла выпитого им ликера. Его конь утоляет жажду из маленького, бьющего тонким фонтанчиком, источника, его товарищи сидят рядом с ним и празднуют радостную весть – прибыл звездный корабль! И эта весть достоверна, как достоверно и то, что Сибок так же легко освободит корабль от экипажа, как вор легко освобождает мертвеца от ненужных ему денег.

Эту весть принес из Парадиза Еша. Он же принес и три бутылки ликера, тайком прихваченные им в Салоне, чтобы отметить не правдоподобное, радостное событие.

Вся бывшая шайка стала боевым подразделением, несущим охрану вокруг Парадиз-сити и хорошо несущим, потому что каждый из них знал, что прежде всего он охраняет свою свободу. И лишь по чистой случайности челнок пронесся над их головами как раз в то время, когда хмель выпитого ликера и хмель опьяняюще радостной вести закружили им головы, развязала языки.

И оказалось, что не один Арид мечтал о том, чтобы оказаться где-нибудь в другом месте. Все они оказались так или иначе обмануты, вывезены с родины, а точнее – выброшены как ненужный балласт на Нимбус, и каждому из них очень хотелось встретиться с обманщиком. Как водится в таких случаях, все говорили, но никто, кроме Арида, не слушал. А слушал он только потому, что был удивлен и сходством ситуаций, и сходством мечтаний.

Арид первым и услышал непонятный, мягкий, чарующий звук. Арид прислушался – звук повторился. Тогда он поднял палец вверх, призывая к молчанию. Гвалт общего разговора утих, и Арид ясно услышал: пела женщина сладким низким голосом.

Он так резко обернулся на звук голоса, что у него закружилась голова и, закрыв глаза, переждал, пока головокружение пройдет, а затем устремил взгляд в сторону высокой дюны, откуда слышалось пение. Увиденное поразило его не меньше, чем головокружение, и с широко открытым от удивления ртом он на какое-то время онемел и окаменел, как парализованный.

На гребне серо-белой дюны, четко обрисованный светом лун-близнецов, дразнящим видением маячил силуэт женщины. Ее чарующий голос, полный соблазнительной, глубокой тайны, заполнил собой ложбину оазиса, перекрыл все звуки ночной жизни.

Какое-то время у костра никто не двигался, всех поразила мелодия невыразимой красоты. Потом они одновременно и стремительно вскочили на ноги и побежали на голос. Одинокая женщина в пустыне была не просто редким явлением – она была настоящим чудом…

И против такого чуда Арид и его товарищи не могли устоять. Забыв обо всем на свете: и о своей горькой судьбе, и о своем недавнем преображении, и о своей службе в Армии Света, которая должна принести им свободу, – они бежали к женщине.

Арид секунду помедлил, вообразив, что это видение вызвали в его мозгу пары алкоголя, но тут же отверг подобную мысль: другие тоже видели женщину, и они не сомневались. И тогда он тоже отбросил свои сомнения и во всю прыть бросился догонять своих товарищей.

Он быстро догнал и перегнал их и не видел перед собой никого, кроме женщины. Он не видел лица, потому что луны освещали ее со спины, но тем заманчивей, тем соблазнительней был ее тонкий силуэт, гибко покачивающийся в ритме пения. Арид не знал, что думать. В голове его вихрем проносились смутные обрывки из легенд, в которых упоминались лунные богини. Он гнал эти воспоминания. Какое ему дело до богинь-призраков, населяющих легенды всех рас. Ему нужна реальная, живая женщина – женщина из плоти и крови, которую он не знал с тех самых пор, как оказался на этой проклятой планете.

Дюна была намного выше, чем это казалась на расстоянии, и намного круче к вершине, чем у основания. А зыбучий песок оказался непредсказуемо коварен, и, почти добравшись до самой вершины, уже протянув руку к женщине, Арид споткнулся и съехал вниз с целой песчаной горой. Встав на четвереньки и, не отряхиваясь от песка, Арид лихорадочно карабкался наверх, стараясь дотянуться до башмаков Еши, обогнавшего его.

Поверх спины Еши, поверх его недосягаемых башмаков, Арид видел женщину в ее реальной плоти. Она была с Земли. И она была прекрасна, как и ее песня: стройная, смуглая, большеглазая. За один миг с такой женщиной Арид готов был заплатить любую цену.

«Это сон, – сказал он самому себе, – самый прекрасный сон, который можно увидеть.» И рванулся вперед, чтобы опередить Ешу…

Его рывок достиг цели, рука дотянулась до ноги Еши, и он вцепился в ненавистный каблук, чтобы столкнуть Ешу вниз, и вдруг услышал испуганное ржание коней в оазисе.

Оглянувшись назад, он увидел три темные фигуры у покинутого костра – неразличимые пятна вместо лиц и руки, ласково поглаживающие морды цему.

Арид взревел бешеным ревом – обокрали вчерашних воров, сегодняшних солдат! – и схватился за нож, висевший на поясе, только сейчас осознав, что оружие они оставили у костра. Еша наверху, грязно ругаясь, тоже схватился за нож – оставшись без лошадей, они постараются не упустить ту, которая искушала их: лишив их разума, она, может быть, отняла у них и свободу, и никакие прелести не избавят ее от ножей.

Пение оборвалось. Держа нож в руке, Арид глянул вверх и застыл от изумления: лунная женщина не испытывала страха, наоборот, она весело улыбалась. А ее нежные руки держали два фазера: один направленный в голову Еши, другой – в грудь Арида. Из-за ее спины показались солдаты Федерации, тоже вооруженные.

– Я всю жизнь мечтала о сцене, мечтала пленять зрителей. И кажется, мой дебют оправдал мою мечту, – сказала лунная женщина.

Глава 9

Кирк натянул капюшон конфискованной накидки на лицо, чтобы защитить рот и нос от вылетающего из-под копыт цему песка. Круглогрудые животные оказались поразительными скакунами: застывшая ночная пустыня в считанные минуты осталась за спиной Кирка и пятерки сопровождающих: Маккоя, Спока, Зулу и двух гвардейцев из службы безопасности. На всех шестерых были накинуты длинные плащи взятых в плен солдат Армии Света, складки одежды весело трепетали от легкого прохладного ветра за спиной.

Оторвав взгляд от сверкающих впереди огней Парадиз-сити и оглянувшись назад, Кирк ужаснулся, увидев белесую фигурку и высоко вздернутую вверх голову не отстававшего от него цему, на котором восседал Спок.

И под Кирком цему тяжело дышал и покрылся пеной от быстрой гонки. Более лохматое, более приземистое, чем земная лошадь, животное, очевидно, еще не приспособилось к такой скорости, но оставалось послушным и легко подчинялось любой команде.

А цему Спока просто не повезло. Машинально Джим крикнул: «Держи дистанцию!». Но переведя взгляд с цему на Спока, убедился, что тот его не слышит. Вцепившись одной рукой в повод, другой намертво в луку седла, вулканец беспомощной деревяшкой подскакивал вверх-вниз.

Джим ухмыльнулся, вспомнив свою первую попытку оседлать лошадь. Печальный результат ее вспоминался впоследствии как забава, но сейчас было не до забавы – если Спок и удержится в седле в пути, то в самом Парадизе от него не будет никакого проку.

– Мистер Спок, – прокричал Кирк, заглушая топот копыт.

– Да, капитан?

– Вы ведь и на лошади верхом никогда не ездили?

Лицо вулканца было скрыто капюшоном, но голос звучал весьма сдержанно:

– Очевидно, нет.

Подавив невольную улыбку, Джим сказал:

– Посмотрите, Спок, как надо держаться в седле.

Он слегка ослабил поводья, давая скакуну большую свободу, пригнулся, приподнимаясь в стременах. Заканчивая урок верховой езды, наставительно сказал:

– А ваша манера скакать в седле, подпрыгивая вверх-вниз… вы можете повредить… Извините, вы понимаете, что я хочу сказать о самом ранимом месте.

Наступила долгая пауза, после которой Спок ответил:

– Боюсь, капитан, я очень хорошо это понимаю… я уже все повредил.

Хорошо, что Спок не видел лица Джима, отвернувшегося от него с несдерживаемой улыбкой. Но и упускать шанс, не поквитавшись со Споком его же словами, Джим не мог. Оглянувшись на все так же подскакивавшего в седле Спока, он крикнул:

– Станьте единым целым с вашим конем!..

* * *

Снова разнеслось над пустыней слабое грохотание грома. Дж'Онн стоял на высоком валу городской стены и всматривался в темноту. На сей раз эти звуки вызвали в нем предчувствие битвы, а не дождя. И его охватила тревога. Именно тревога, а не страх или тем более паника. Бояться, паниковать можно только за собственную шкуру, которой Дж'Онн не очень-то дорожил, но, вслушиваясь в отчетливый ритм топота конских копыт, убеждаясь, что топот приближается к городским стенам, он все больше и больше тревожился. На вал он поднялся не по необходимости и не из-за беспокойства. Сюда его привело волнующее ожидание того, что вскоре должно произойти: арест всей команды звездного корабля, исчезновение с Нимбуса-3 и – полная свобода после стольких лет неволи!

Он и думать не смел о возможной неудаче, не допускал мысли о том, что такой человек, как Сибок, не добьется своего, и Дж'Онну не терпелось заглянуть чуть-чуть вперед, увидеть, как осуществляется план Сибока, это и заставило его подняться на вал и испытать на нем неожиданную тревогу.

Караульный, направив луч прожектора на пустыню, выхватил из темноты небольшую группу всадников. По экипировке, по их лошадям Дж'Онн узнал одну из групп охраны, перекрывших все пути к Парадиз Сити, и убедился, что тревога его была не напрасной, – что-то произошло, не зря же всадники так спешили.

Не теряя времени на раздумье, Дж'Онн крикнул солдатам, охранявшим ворота:

– Это наш сторожевой пост. Впустите их!

* * *

…Верхом на цему Кирк со своей командой за короткое время добрались до Парадиза. Реквизированные у пленных плащи оправдали себя: как только они достигли городских стен, звучный голос с вала отдал приказ, и массивные городские ворота распахнулись перед ними, разрешая войти.

Плотнее укутавшись в плащ, Джим пришпорил своего цему, галопом понесся по улице, громко крича:

– Федеральные солдаты преследуют нас! Закрывайте скорее ворота!

Его панический призыв не остался гласом вопиющего в пустыне – громадные металлические створки ворот сошлись вместе, перекрыв доступ в город.

А Джим, удалившись от ворот, остановил своего скакуна, чтобы оглядеться, сориентироваться. Спок и все остальные последовали его примеру. Толпа мужчин и женщин с шумом и громкими криками проносилась мимо неподвижной группы всадников, обтекая ее с двух сторон и как бы не замечая. Но один из поселенцев – истощенный, лысый регуланец – решительно направился в Кирку. Его невозмутимость и спокойствие среди всеобщей суеты, его нахмуренные брови – все указывало на то, что он облечен властью и отвечает за этот вверенный ему участок города. Обеспокоенный Джим высоко запрокинул голову и паническим голосом прокричал в сторону часовых на стене:

– Их больше ста человек! Укрепляйте стены!

Это сработало. Регуланец сначала нерешительно остановился, потом схватил за плечо пробегавшего мимо поселенца и стал за что-то отчитывать его характерным лающим голосом уроженцев Регула, указывая при этом на крепостной вал.

Кирк облегченно вздохнул и вопросительно глянул на Спока, стоявшего чуть позади. Вулканец незаметным кивком указал вперед: нужные координаты сходились на этой грязной немощеной улице, прямо перед ними. Как можно небрежнее Джим направил своего цему в указанном направлении. Вся кавалькада медленным шагом, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, начала спускаться вниз по пыльной улице.

На крышах сплошь одноэтажных трущоб трудились, прижимаясь друг к другу, солдаты Армии Света. Каждый из них держал в руках грубую, вероятно, с небольшой убойной силой винтовку. Но винтовки ли в руках у солдат или гладкоствольные ружья, плохо пришлось бы шестерым всадникам, если бы их заподозрили…

На их счастье суматоха на стенах не утихала, подогреваемая громкими криками часовых, пытавшихся задвинуть огромный засов в неподатливые створки ворот. Один за другим от кавалькады отделились Зулу и двое из команды безопасности, чтобы обеспечить коридор для предстоящего отступления.

– Спок? – шепнул Кирк, убедившись, что за ними никто не наблюдает.

– Придержите моего коня, – тихо ответим Спок, – я ищу.

Вулканец надежно спрятал трикордер под белым плащом и, держа низко под полой, незаметно всматривался в него. Джим услышал слабое жужжание – прибор работал. Так же незаметно Спок снова упрятал его под плащ и уверенно сказал:

– Заложники находятся в здании прямо перед нами. Вы его видите.

Да, Кирк видел это, может быть, единственное во всем Парадизе двухэтажное здание с грязными стенами, с шатким крыльцом и единственным, выходящим на улицу большим окном, покрытым таким слоем пыли, что заглянуть через него было невозможно. Поперек грязного фасада сияла множеством огней помпезная надпись «Парадиз-Салон».

Кирк поднес к губам ладонь с зажатым в ней коммуникаром:

– «Галилео», на связи команда захвата. Вылетайте.

– Принято, сэр, – ответил голос Ухуры, – выполняем.

Времени оставалось в обрез. Если группа захвата не сможет освободить заложников до прибытия челнока, вся миссия потерпит неудачу… время, необходимое для перегруппировки и новой попытки освобождения заложников, даст клингонам шанс подоспеть вовремя и стереть планету – а заодно и «Энтерпрайз» – с карты галактики. А что произойдет в том случае, если челнок задержится, Кирк даже думать не хотел. Он спрятал коммутатор и направил цему к Салону.

* * *

В то время как все на стене напряженно всматривались в пустыню, Дж'Онн повернулся в другую сторону, чтобы проследить, куда направился только что прибывший сторожевой пост. Тревожное состояние, охватившее его, не проходило.

Он всмотрелся в тускло освещенную улицу и без труда нашел тех, кого искал, – группу всадников, неспешно продвигавшуюся по улице.

– Куда они направляются? – спросил он, сам не зная кого. Рядом с ним никого не было – все укрепляли стены.

А группа всадников удалялась от стен – она двигалась к Салону, и в группе теперь оставалось только четыре всадника, двое куда-то исчезли. Моментально сообразив, что к чему, Дж'Онн в ярости бросился к ближайшему прожектору и направил яркий луч вниз, высветив подозрительных гостей.

Ослепленный ярким лучом, Кирк понял – маскарад окончен. Прикрыв локтем левой руки глаза и сощурившись, он увидел, откуда направлен свет, а правой выхватил из-под плаща фазер и скомандовал:

– Достать фазеры! Спешиться! А Зулу погасить этот свет!

Зулу пришпорил цему, поднял его на дыбы, круто развернул на месте и, низко припав к его мощному длинному крупу, устремился в атаку. Всадник и послушное сильное животное срослись в единое целое и, не слыша пролетающих над ними пуль, в несколько прыжков донеслись до стены. Зулу привстал в стременах и прицелился. Мощный луч сконцентрированной энергии вырвался из его фазера, и оглушительный взрыв разнес прожектор на мелкие осколки.

Улица тотчас погрузилась в сумеречную темноту, озаряемую лишь выстрелами да иллюминацией салона. Солдаты со всех крыш открыли беспорядочную бесприцельную пальбу.

Услышав выстрелы, Сибок отвернулся от экрана связи, прерывая бесполезный и разочаровавший его диалог с капитаном звездного корабля. Он уже был готов к сцене мнимого насилия над заложниками, когда грохот начавшегося боя внезапно ворвался в тишину салона.

Ярость охватила его: как могла Федерация пойти на такой обман? Если бы только они захотели выслушать его, понять, чего он хочет!.. Но люди никогда не меняют своих решений даже во имя высочайших принципов. Все, что они понимают и признают, – это сила.

– Что происходит? – потребовал ответа Сибок от человека на экране. Голос его дрожал от плохо сдерживаемого гнева.

Но звездный капитан даже не дрогнул, увидев резко изменившееся лицо своего оппонента:

– Я же информировал вас о последствиях вашей несговорчивости.

Голос его был холодным и непреклонным.

– Вас атакуют лучшие силы Федерации. У вас нет пути ни к победе, ни к отступлению.

– Вы – глупец! – взорвался Сибок и ударил кулаком по металлической поверхности терминала. Старая клавиатура задребезжала с жалобной интонацией. – Вы понимаете, что вы наделали? Теперь они умрут! И в их смерти буду виноват не я. – Запахнув полы плаща, он резко развернулся, чтобы уйти.

– Подождите, – попытался остановить его Чехов. Но было поздно.

Опечаленный и разгневанный начавшимся насилием, Сибок выбежал из комнаты.

…Хоть Спок и не застонал при попытке спешиться, цему услышал его боль, и, сделав несколько прыжков, остановился у стены салона. Спок, преисполненый глубокой благодарности к этому умному созданию, нашел в стене выступ для своей ноги и, использовав его как упор, спешился. Ласково погладив морду скакуна, Спок легким движением оттолкнул его от себя, отпуская на все четыре стороны. Цему фыркнул, как бы отвечая на благодарность, и неспеша пошел вдоль стены салона.

Оглядевшись, Спок уже готов был ринуться в салон, но странные неожиданные звуки и испуганное ржание цему заставили его оглянуться. С балкона второго этажа на спину животного спрыгнул солдат, сразу словно влившись в седло, захватил в руки брошенные поводья и поднял цему на дыбы.

Восхищенный действиями солдата, Спок промедлил на какие-то доли секунды, и это могло стоить ему жизни. Выхватив из ножен то ли меч, то ли длинный кинжал, солдат занес его над головой и понудил цему скакать на Спока. Астронавт выхватил фазер и навел его на солдата, но тот поднял цему на дыбы и прильнул к его крупу. Спок не мог стрелять в животное, а солдат, спрятав за цему руку с мечом, послал его вперед, а затем снова поднял на дыбы.

Тяжелые ороговевшие копыта мелькнули над головой Спока и, каким-то чудом не проломив ее, грузно опустились на землю, выбив попутно фазер из руки вулканца. Солдат, спрятавшийся за шеей цему, не заметил упавший на землю фазер и не попытался воспользоваться мечом. Он снова поднял цему на дыбы, чтобы его копытами расправиться с врагом.

Выхода не было, и Спок решил воспользоваться, вернее, испытать свое последнее оружие. Он расслабился и поймал взглядом глаза цему – старшему офицеру «Энтерпрайза» всегда удавалось установить телепатическую связь с живыми существами при непосредственном контакте, но в эту секунду он надеялся установить контакт с животным и на расстоянии: оно было таким крохотным. Цему ответил вопросительным взглядом. Тогда Спок сконцентрировался и подозвал животное к себе. Оно, игнорируя приказы сидящего на нем солдата, неуверенно двинулось к Споку. Вулканец сделал шаг навстречу и, беззвучно извиняясь, выбросил вперед свою правую руку, коснулся ею массивной связки мускулов на лопатке цему. И сощурился, как от боли.

Темно-зеленые глаза цему закатились, показались голубоватые белки. Издав резкий гортанный крик, тяжелое животное с грохотом свалилось набок. Изворотливый всадник успел-таки соскочить с него, но на земле он замер, испуганно уставясь на Спока, потом бросил свой меч и пустился наутек.

Кирк спешился раньше Спока и раньше него встретился с врагом: еще соскакивая с седла, он боковым зрением увидел набегавшую на него тень и, не прицеливаясь, выстрелил из фазера, – тень, споткнувшись, рухнула наземь, а Кирк устремился к салону.

Он осторожно прошел через распахнутые настежь двери, пригляделся – в салоне никого не было. Похоже, вулканец-террорист поспешил скрыться вместе с заложниками, и придется заново начинать поиски. А если это так, поиски нельзя откладывать ни на секунду, а приступать к ним надо немедленно, сейчас.

Размышления не мешали, а скорее, помогали Кирку исследовать взглядом просторное помещение салона. И в дальнем его углу он разглядел дверной проем. Сама дверь, окрашенная в тот же цвет, что и стены салона, терялась в сумраке. С искрой надежды, вспыхнувшей в сознании, капитан торопливо зашагал к двери, не таясь, не прижимаясь к стене.

Он был уже на полпути к своей цели, когда вдруг услышал злобный вой и почувствовал, как что-то когтистое обрушилось ему на спину…

Огромная мертвая туша цему лежала у самой стены, похоронив под собой маленький фазер. Сдвинуть тушу с места, достать из-под нее фазер, – безнадежное дело, и безоружный Спок прошел сквозь старомодные висячие двери в темный салон, окинул его внимательным взглядом. Единственным источником света в помещении оставался голубой экран терминала.

«Вероятно, Сибок был здесь минуту назад и разговаривал с Чеховым, – подумал Спок. – Не задержи меня солдат, я мог бы встретиться с ним.»

– Спок, – окликнул его Кирк.

Он вышел из тени, тяжело дыша, приводя себя в порядок. В следующее мгновение Спок заметил незнакомое ему животное, неподвижно лежащее в мелкой луже темной крови. Такая же темная кровь стекала с комбинезона Кирка, оставляя на полу пятна. Вулканец понял, что за несколько секунд до его прихода здесь что-то случилось.

Вопросы были неуместны. Окинув салон взглядом, найдя возможный путь отступления, Спок пришел к тому же решению, что и Кирк. Не сговариваясь, они оба двинулись в одном направлении – к дверному проему. Джим нажал на ручку – дверь была заперта. Тогда он направил луч фазера на язычок замка и толкнул дверь плечом. Она легко отошла на полметра. Спок распахнул ее во всю ширину, и Кирк с фазером в руке шагнул вперед, готовый прокладывать себе путь через все преграды.

Придерживающий на всякий случай дверь Спок оказался за спиной своего капитана, и по его возгласу «Слава Богу!», по его расслабившимся плечам понял, что ни преграды, ни опасности впереди нет, и непроизвольно подумал о Сибоке, о встрече с ним. Но выглянув из-за спины Кирка, вулканец не увидел ни самого Сибока, ни его светоармейцев. Комната была намного меньше салона и на добрую половину завалена беспорядочной грудой отслужившей свое время мебели – поломанными столами и стульями.

А на переднем плане, за единственным целым столом – как за столом переговоров – в свободной, непринужденной позе сидели все три дипломата. Спок сразу же узнал их: и Святого Джона Телбота, с его болезненным, распухшим от пьянки лицом, старого толстолицего генерала Империи Клингонов Коррда, и не столько суровую, сколько замкнутую женщину-ромуланку со странным именем Кейтлин Дар.

Все трое встретили Кирка и Спока любопытными, но не радостными и не испуганными взглядами, хоть Кирк смотрел на генерала Коррда со смешанным чувством восхищения и жалости. Но для выражения этого чувства не было времени, и, опустив свой фазер, Кирк подошел к столу и представился:

– Капитан Кирк, командир звездного корабля Федерации «Энтерпрайз»… Мадам, джентльмены, вы свободны… будьте любезны следовать за мной… Боюсь, у нас нет времени ни на разговоры, ни на соблюдение этикета.

– Вы ошибаетесь, капитан, – Дар поднялась со своего кресла если и не величественно, то высокомерно, что не соответствовало ни ее официальному положению, ни создавшейся ситуации, – у нас достаточно времени.

С этими слова она подняла руку с зажатым в ладони самодельным пистолетом и направила его в лоб Кирка.

– Какого черта, – потянулся было Джим к поясу за фазером, но остановился, когда госпожа Дар громким щелчком взвела курок, а Телбот и Коррд с неожиданным проворством вскочили со своих мест, вооруженные такими же самодельными пистолетами: Коррд направил свой в грудь Спока, а Телбот – в переносицу Кирка.

Сопротивление было бесполезным, и Спок беспомощно развел руками, показывая, что он безоружен, а Кирк спросил у Телбота:

– И ты, Брут?

Телбот, сохраняя завидную выдержку, ответил:

– И ты, Кирк, будешь на нашей стороне, узнав наши цели.

– Я – офицер Федерации! – коротко ответил Кирк, не желая больше разговаривать.

– И все-таки я предлагаю вам сотрудничать с нами, – с подкупающей искренностью, с такой убежденностью сказала Дар, и такая фанатичная уверенность была в ее глазах, что Спок больше не сомневался: все трое находятся не под воздействием наркотиков, а под куда более сильным, а может быть, и более опасным воздействием – они контактировали с Сибоком.

Не получив ответа на свое предложение, Дар все с той же подкупающей искренностью пояснила:

– Поверьте, я не хочу вас убивать, но, если понадобиться, я сделаю это.

Меж тем невозмутимый Телбот подошел к Споку и Кирку и, протянув к ним руки, сказал:

– Будьте любезны сдать ваше оружие, джентльмены.

Спок повторил свой жест, еще раз показывая, что он безоружен, и обратился к своему обезоруженному капитану:

– Похоже, что мы стали заложниками у заложников. Где логика?

А на этот вопрос у Кирка не было ответа…

Дипломаты вывели их на улицу, где огромная толпа поселенцев окружила приземлившийся и захваченный светоармейцами челнок. Многие повстанцы держали в руках факелы, их неравномерное тусклое пламя придавало зловещий оттенок всему происходящему. Один из них освещал сердитое лицо Маккоя, отталкивающего от себя ствол ружья своего охранника.

– Прекрасная ситуация, Джим, – встретил он едким приветствием присоединившихся к нему Кирка и Спока.

– Я, кажется, предлагал вам остаться на корабле, – сердито ответил Кирк.

– Кажется, предлагал, – нехотя согласился доктор и замолчал, увидев открывающийся люк челнока.

Ухура и два гвардейца из команды безопасности появились в сопровождении светоармейцев, вооруженных захваченными ими фазерами. Ряды пленников пополнялись. Ухура, подойдя к Кирку, сочувственно произнесла:

– Прошу прощения, сэр.

Ответа Кирка никто не услышал из-за оглушительного рева толпы. Спок поднял голову вверх и увидел одетого в белое одеяние человека, выходящего из челнока. Поселенцы скандировали его имя.

– Сибок! Сибок! Сибрк!

– Хорошо сделано, друзья мои! – прокричал Сибок, перекрывая восторженный рев. – Хорошо.

Он поднял руки, требуя тишины, но его жест лишь подогрел толпу. Тогда вулканец опустил капюшон, открывая свое лицо – честное, волевое, в обрамлении густых волос.

У Спока перехватило дыхание, но он взял себя в руки, задышал ровно, медленно. Сомнения остались позади. Конечно, он знал этого человека и узнал бы его, даже не слыша его имени, – столько горьких воспоминаний связано с ним. Но ситуация требует действий, а не воспоминаний.

Спок осторожно сделал шаг вперед и краешком глаза увидел, как Дар приподняла руку с пистолетом. Он остановился, переждал минуту и сделал второй шаг, чтобы голос его не затерялся среди сотен других голосов.

– Сибок! – что есть мочи выкрикнул он, и не был услышан. Тогда он с отчаянием, не понимая того, что делает, снова выкрикнул:

– Квал се ту, Сибок?

Он произнес эту фразу по-вулкански, произнес, не обращая внимания на подбор слов, не осознавая того, что употребил местоимение, с которым обращаются к самому лучшему другу и ближайшему родственнику. А Сибок для него был и тем, и другим. И тут же он вспомнил, что и при их расставании задавал тот же вопрос:

– Квал се ту? Кто ты? С кем ты? Где ты? – Вопрос прозвучал эхом тридцатилетней давности. Спок увидел себя тридцатилетнего, задающего этот вопрос с такой надеждой и мукой и… отворачивающегося после ответа.

Он видел скрещенные на нем взгляды Кирка и Маккоя, слышал щелчки курков направленных на него пистолетов, он знал, что все оружие на этой улице готово обрушиться на него, и не мог остановиться. Он сделал еще один шаг вперед…

Услышав голос Спока, Сибок напряженно застыл, глядя прямо перед собой в одному ему видимую даль. Восторг на его лице сменился недоумением, задумчивостью.

Восторженная толпа копировала своего лидера и тоже недоуменно затихла.

И в полной тишине Спок потребовал ответа:

– Квал сe ту?

– Я здесь!

Сибок резко повернулся на голос, даже не заметив, что ответил на вопрос тридцатилетней давности так же, как и тогда. Взгляд его безошибочно отыскал Спока в густой толпе и мгновенно признал его.

– Спок! – крик его был переполнен такой радостью, что толпа сама собой расступилась, образовав коридор, и Сибок устремился к Споку с широко расставленными, готовыми для дружеских объятий, руками.

Но Спок остановил его жестом.

Сибок остановился. Их разделяло расстояние вытянутой руки.

Толпа затаила дыхание. Слышался только треск и шипение горящих факелов. Все ждали, а Спок читал по лицу Сибока его мысли: боль и смущение, любовь, ненависть, горечь, раздражение и снова любовь. Но ни следа искренности на его лице Спок не заметил. Ни искренности, ни честности. Они появляются лишь тогда, когда он уверен в успехе.

«А когда не уверен? – подумал астронавт. – Облака в ветреный день не так быстро меняют свою форму, как он свои мысли и чувства», – и в следующую секунду Спок отгородился от Сибока духовным щитом: их былая связь принадлежала прошлому.

Сибок криво усмехнулся, принял нарочито веселый вид и перешел на стандарт, чтобы разговор двух вулканцев был понятен всей толпе, чтобы наказать Спока за высокомерие.

– Все еще одурачен? – покачивая головой, с истинной болью в голосе, спросил Сибок. Нежность, любовь, сожаление – все было в его голосе. – Все еще веришь тому, что говорили обо мне старейшины? Ты нисколько не изменился со своих тридцати лет, Спок. А я надеялся, что ты повзрослеешь хоть немного.

Стало ясно, что Сибок хочет пробудить в Споке ответные чувства. Но Спок с каменным спокойствием смотрел на него.

Быстрым отчаянным жестом Сибок прижал ладонь к своей груди:

– Спок, это я – Сибок. Прошло тридцать лет, и мы наконец-то встретились. Разве тебе нечего сказать мне?

– Есть, – ответил Спок.

Сибок немного подождал и не вытерпел:

– Ну, что ты хочешь сказать мне? Говори!

– Ты подлежишь аресту за нарушение семнадцати пунктов Договора о Нейтральной зоне.

Слова «подлежишь аресту» вызвали совсем не ту реакцию, какую они вызывают в обычном случае: глаза Сибока расширились от удивления и зарождающегося веселья:

– Спок, более ста ружей нацелены в твое сердце!

– Шестьдесят три, по моим подсчетам, – без тени юмора ответил Спок, вызвав на лице Сибока такую гамму чувств, что окружающие едва успевали следить за ними. Но недоверие, скепсис и веселье заглушали другие чувства. Сибок отступил на шаг назад, запрокинул голову и расхохотался.

Смеялся он долго, с наслаждением, до слез. Его приверженцы подхватили его хохот, и вскоре вся толпа, исключая членов команды челнока, закатывалась от смеха, утирая слезы.

– Наконец-то, Спок! – все еще всхлипывая, с трудом проговорил Сибок, – наконец-то у тебя появилось чувство юмора. Итак, ты можешь теперь…

– Я здесь не для того, чтобы развлекать тебя, – холодно прервал его Спок. – Произошли серьезные изменения. Если ты не сдашься сейчас…

Сибок встряхнул головой, как бы отгоняя от себя остатки веселья, и поднятой рукой остановил Спока:

– Прости меня, Спок, но сейчас я не могу сдаться, потому что не успел еще по-настоящему нарушить Договор о Нейтральной зоне. Я только приступаю к нарушению. И не намерен отступать. Но сначала мне надо кое-что добыть. Это кое-что внушительное, большое.

Спок удивленно посмотрел на него. Он начал понимать, куда клонит Сибок, но не мог этому поверить.

– Да, Спок, ты прав, – подтвердил его опасения Сибок, – мне нужен ваш корабль. – Он сказал это серьезно, без тени улыбки.

Возмущенный Кирк шагнул вперед и спросил:

– Вы организовали этот спектакль, чтобы заполучить мой корабль?

Сибок с досадой повернул голову в его сторону и с пренебрежением поинтересовался:

– А вы кто такой?

– Джеймс Кирк, капитан «Энтерпрайза».

Сибок удивленно вздернул брови:

– А я-то думал, Чехов…

Не докончив начатой фразы, он прервал сам себя и вновь улыбнулся:

– Теперь я все понимаю. Неплохо задумано, капитан. – Он опять обратился к Споку:

– Спок, насколько я помню, это твой второй шанс присоединиться ко мне. Что ты на это скажешь?

Лицо Спока отражало его внутреннее состояние, он ругал себя, за это и ничего не мог поделать с собой, ведь вопрос был не о верности капитану, «Энтерпрайзу» и его команде, вопрос был о другом, но Спок ответил так, как хотел ответить:

– Я – офицер Звездного Флота и сделаю все, что в моих силах, чтобы остановить тебя.

Искра сожаления, боли промелькнула в глазах Сибока и пропала, взгляд его стал таким же холодным, как у Спока:

– Очень хорошо, – твердо сказал он. – Тогда я возьму корабль без вашей помощи. – И повернулся к Споку спиной.

– Скажите ему, Спок, – прошептал Маккой, – Чехов и Скотт не пустят его на корабль без нашего согласия.

– Доктор, – медленно ответил Спок, – хоть раз поверьте мне на слово: я лучше вас знаю, насколько умен Сибок и какими возможностями обладает. Если он сказал, что возьмет корабль без нашей помощи, то будьте уверены – он его возьмет.

* * *

– Внимание, челнок? – в который раз повторял Скотт.

Чехов поймал себя на том, что нервно барабанит пальцами по пульту командного управления, и заставил себя остановиться. Все шло вверх тормашками, не по плану, не так, как они предполагали: лидер террористов по своей инициативе прервал связь, после чего никто из высадившихся на планету на связь не вышел. В это время челнок, вероятно, уже получил бы разрешение на вход в подвесную палубу, но никто на его борту не отвечал на запросы Чехова ни на одной частоте.

– Где находится «Хищник»? – спросил Чехов.

– Близко, – мрачно ответил Скотт.

Одно к одному, и концов не сыскать. В чем дело? Что случилось? Поначалу Чехов думал, что он что-то упустил из виду, но проверки доказали, что с кораблем все в порядке. Значит, нелады с «Галилео», – возможно, он захвачен террористами, а команда его или перебита, или попала в плен. И в том, и в другом случае «Галилео» отрезан путь на «Энтерпрайз».

И все же Чехов заставлял себя ждать, ждать до последней минуты, до последнего мгновения, надеясь хоть что-нибудь услышать от капитана. Если это мгновение и приближалось, то вместе с клингонским кораблем.

Да, «Оркона» приближалась и к Нимбусу-З, и к своей самой лакомой добыче – «Энтерпрайзу».

* * *

Первый офицер Виксис сидела на своем посту, не отрывая глаз от экрана, капитан Клаа стоял рядом с ней и так же не отрывал глаз от пустого пока экрана. Они оба вздрогнули одновременно, когда перед их глазами ярко засветилось изображение «Энтерпрайза».

Клаа сдерживал себя. Одарив Виксис многообещающим взглядом, он провел рукой по ее сильному упругому плечу и отправился на пост управления огнем.

Виксис вслух прочитала данные, появившиеся на экране: «Расчетный радиус атаки… восемь тысяч келикам».

Клаа поспешил занять свое место и присмотреться к мишени. Его пальцы слегка дрожали от предвкушения победы.

– Снизить скорость, – приказал он Татару, – снизить энергию на одну четверть. Подготовиться к маскировке.

Взвыли сирены. Капитанский мостик озарился тревожным красным светом. Клаа почувствовал, как гулко забилось его сердце.

– Включить защитное поле, – отдал он последнюю команду и поздравил себя с тем, что сумел скрыть свою неподдельную радость.

«Оркона» – укрытая защитными полями невидимка – стремилась к конечной цели всякого военного корабля – сойтись с противником и уничтожить его. Хищной птице «Орконе» – лучшему кораблю империи – предстояло сойтись с «Энтерпрайзом» – лучшим кораблем Федерации, молодому капитану Клаа выпало счастье командовать «Орконой» и уничтожить «Энтерпрайз» вместе с его командиром Джеймсом Кирком – лучшим капитаном галактики.

Жаль, что капитан Кирк так и не узнает, от чьей руки он погибнет, но Клаа не может демаскировать корабль, рисковать им ради тщеславия. Цель важнее всего. А самая безопасная цель – это мишень. «Энтерпрайз» на всех экранах «Орконы» светился, как мишень.

* * *

Скотт, сидевший на месте Спока, всматриваясь в координатный окуляр, поднял наконец голову и мрачно сказал:

– Мистер Чехов, я потерял «Хищника». Они, должно быть, замаскировались.

Чехов понимающе кивнул, он знал, что предвещает этот маневр: клингоны, оставаясь, невидимыми, подкрадутся на расстояние выстрела и расстреляют «Энтерпрайз».

Самое лучшее, к тому же и единственное, что мог сделать Чехов, это заново вычислить их… но на это не было времени.

– Включить поля заграждения, – неохотно приказал он. Теперь «Энтерпрайз» будет неуязвим, но челнок… не сможет войти в док.

Скотт попытался было протестовать:

– Но челнок ведь…

– Выполняйте, – глухо сказал Чехов.

Скотт кивнул и ввел команду в компьютер, затем краем глаза глянул на ярко засветившееся изображение на главном экране. Оно показывало, что «Энтерпрайз» окружен светящимся энергетическим щитом и теперь он стал недоступен для обоих бластерных фазеров на борту клингонов. И для тех, кто сейчас находился на борту «Галилео-5».

Глава 10

«Галилео» возвращался домой. Зулу и Ухура управляли им под присмотром светоармейцев, а Кирк бездельничал, сидя между Споком и Маккоем и хмуро глядя на направленные им в лица ружейные стволы. По другую сторону прохода Сибок вел какой-то серьезный разговор с дипломатами. Он развернулся в своем кресле так, чтобы видеть лица Кейтлин, Коррда и Телбота, сидевших в заднем ряду. Голоса их звучали так приглушенно, что Кирк ничего не мог услышать, но он и так знал, что разговор идет об «Энтерпрайзе» и о его захвате. Если бы Спок своим острым слухом уловил хотя бы отдельные слова, он убедился бы в этом.

Джим взглянул на вулканца, сидящего рядом с ним. Казалось, что Спок напрочь отгородился от всего окружающего, он сидел с каменным лицом, безмолвный, глядя прямо перед собой в никуда. Кирку подумалось, что его старший офицер испытывает стыд, опознав в предводителе террористов своего родственника. А покопавшись в себе, с удивлением обнаружил, что и сам переживает так, будто кто-то пытается похитить у него старый «Энтерпрайз».

Готовый или не готовый к полету, новый звездолет стал его кораблем, и он будет проклят и другими, и самим собой, если отдаст его в руки сумасшедшего вулканца и жалкой кучке его приверженцев, вооруженных чуть ли не дрекольем и назвавших себя – темных проходимцев – Армией Света.

– Эй, – неожиданно для себя произнес Кирк раздраженным голосом, обращаясь к Сибоку и его компании. – Что вы намерены делать с моим кораблем?

Сибок замолчал, неприязненно посмотрел на Джима, затем кивнул Телботу. Тот сразу же встал со своего места и направился к Кирку. Сибок вернулся к прерванному разговору.

Пока Телбот не спеша подходил к ним, Маккой успел шепнуть на ухо Кирку:

– Они не производят впечатления подвергшихся пыткам.

– Может быть, наркотики? – предположил Джим, не очень приятно чувствуя себя под направленным на него стволом, хоть охранник и не мешал им разговаривать.

– Ты имеешь ввиду долгодействующие? – Маккой скептически пожал плечами. – Я не видел на них следов уколов.

Телбот приблизился к ним и улыбнулся восхитительной улыбкой. Как и утверждал доктор, дипломат казался абсолютно нормальным, не похожим на того, кто подвергся процедуре психообработки. Джиму доводилось видеть несколько жертв таких процедур – от них, кроме их физической оболочки, не оставалось ничего. Телбот же олицетворял собой здравомыслие, что было удивительно, учитывая обстоятельства. Его лицо светилось радостным воодушевлением, которое полностью отсутствовало на изображении, полученном от Звездного Флота.

– Капитан Кирк, – произнес Телбот тоном, в котором звучали и теплота к собеседнику, и чувство собственного достоинства. – Что я могу сделать для вас – не считая, конечно, вашего освобождения?

Неприятная для Джима фраза звучала так, что он сразу сообразил, почему дипломатическая служба постаралась отделаться от Телбота – многих он затмевал, многим мозолил глаза своей безупречной выдержкой, своей настойчивостью и своим обаянием. Но все достоинства Телбота не смягчали гнев капитана Кирка:

– Я хочу знать, черт вас возьми, что вы намерены делать с моим кораблем!

Дипломат вежливо усмехнулся:

– Наше дело не имеет ничего общего с чертовщиной. – А увидев яростный взгляд Кирка, поспешил добавить:

– Для начала мы возьмем под контроль «Энтерпрайз» и вернемся на Нимбус, чтобы забрать всех наших товарищей.

Зулу прервал их разговор кратким сообщением:

– Приближаемся к «Энтерпрайзу», капитан. – Он включил главный экран челнока: звездный корабль полностью заполнил его.

Кирк открыл было рот, чтобы отдать распоряжение, но Сибок опередил его:

– Скажите им, что мы намерены пристать на борт.

Ухура выжидающе смотрела на капитана, как бы не услышав Сибока, и лишь когда Кирк кивком головы дал свое согласие, она повернулась к микрофону:

– «Энтерпрайз», на связи «Галилео». Дайте разрешение на посадку.

Кирк повернулся к Телботу:

– Вы заберете всех ваших товарищей, а потом?

– Сибок посвятит вас во все детали. Позже… когда окончательно прояснится ваша позиция. – Улыбка Телбота приняла загадочное выражение.

– Посмотрите внимательнее на монитор, – жестко сказал Кирк. – Наш корабль заблокирован защитными экранами. Клингоны где-то рядом с нами. Спросите генерала Коррда, поинтересуйтесь, каковы их намерения. Нам здорово повезет даже в том случае, если мы благополучно доберемся до нашего корабля. Челнок представляет собой беззащитную мишень. А мои люди на корабле намерены…

Он замолчал, когда послышался голос Чехова:

– Тревога! Приближается военный корабль клингонов. Они замаскировались. Мы включили защитные энергетические поля. Рекомендуем найти безопасное место до изменения ситуации.

В ожидании инструкции Ухура и Зулу разом повернули головы к Кирку. И он уже собирался отдать отдать команду, но охранник ткнул его стволом в плечо, как бы разворачивая лицом к себе.

– Не отвечать! – приказал Сибок с доводящим до бешенства спокойствием. – Идти тем же курсом.

Кирк был готов взорваться от переполнившего его гнева. Но сделать это, не сдержаться – значит, получить пулю в затылок: непривлекательная перспектива. Он шумно выдохнул и сказал с тем же спокойствием, что и предводитель террористов:

– Сибок, послушайте меня. Чтобы этот челнок мог войти в посадочный отсек, «Энтерпрайз» должен отключить защитные экраны и активизировать принимающий луч. А чтобы принять нас на борт и затем снова включить защиту, потребуется – ., он задумался, припоминая необходимые данные.

– Ровно пятьдесят пять секунд, – объявил Спок, впервые открыв рот за все время полета, не взглянув при этом ни на Кирка, ни на Сибока.

Кирк утвердительно кивнул головой и пояснил:

– Вечность, в продолжение которой мы будем уязвимы для клингонов. – В отчаянии он обратился к дипломату:

– Генерал Коррд, скажите ему.

Коррд развернул массу своего тела так, чтобы видеть и Кирка, и Сибока. Помолчав какое-то время, он сказал низким басом:

– Капитан Кирк говорит правду. Если мои люди замаскировались, значит, они будут атаковать. – Он замолчал, сказав ровно столько, сколько считал нужным, а потом с явной неохотой пояснил:

– Вы должны знать еще одну вещь, Сибок. Мои люди не ладят с Кирком. За его голову назначена большая премия. Я не сомневаюсь, что они попытаются уничтожить «Энтерпрайз», и они непременно уничтожат челнок, если заметят его у борта. Ваш план в большой опасности.

Все еще пытаясь сохранить спокойствие, Сибок беспомощно развел руками:

– А что мы можем сделать? Мы в руках судьбы. Не возвращаться же на Нимбус.

Кирк поерзал в своем кресле, заставив светоармейца, охранявшего его, покрепче сжать оружие, и настойчиво потребовал:

– Так не мешайте мне что-то делать, пока я еще могу действовать.

Не скрывая своего чувства, Сибок одарил Кирка подозрительным взглядом и, на что-то решившись, встал, направился к нему, но остановился над молчаливым Споком. Первый офицер не удостоил его даже взглядом.

– А что скажешь ты, Спок? – спросил Сибок, переступая через самого себя и стараясь не показать, чего это ему стоит.

Спок глубоко вздохнул, поднял глаза, окинул изучающим взглядом явно встревоженного Сибока и ответили – Ты должен развязать нам руки. В противном случае твой план провалится, – и вновь опустил глаза, безразлично уставившись в никуда.

Но Сибока удовлетворил его ответ:

– Очень хорошо. – И обратился к Кирку. – Делайте, что нужно, но не больше. Никакие трюки не пройдут, – С этими словами он протянул капитану его коммутатор.

Джим немедленно поднес передатчик ко рту:

– «Энтерпрайз», это Кирк, я на борту «Галилео». Мы хорошо понимаем ситуацию, но не можем повернуть назад. Выполняйте… – он на мгновение запнулся, потом выпалил первую пришедшую на ум и совершенно бессмысленную команду:

– Выполняйте план аварийной посадки варианта «Б».

В ответ последовало сконфуженное молчание эфира. Затем Чехов попросил:

– «Галилео», мы не смогли записать последнее сообщение. Повторите, пожалуйста.

Кирк про себя перевел его просьбу так: «Мы отлично знаем, что вы в беде. Но что такое, черт вас побери, вариант „Б“? А вслух повторил:

– Выполняйте план аварийной посадки «Б». Это «Б», как в слове «баррикада». – И взмолился: «Ну же, Чехов, читай мои мысли!»

– Так точно, сэр, – неуверенно ответил Чехов. – Исполняем.

Кирк повернулся к Сибоку, все еще не скрывавшему своего подозрительного отношения к происходящему, и начал объяснять:

– Чтобы поднять и опустить щиты как можно быстрее, мы вынуждены отказаться от использования транспортного луча и подлететь на ручном управлении.

По тяжелому сопению слева от себя он догадался о нервном состоянии доктора, который с ужасом воскликнул:

– На ручном управлении?!

Сибок оценил по достоинству реакцию Маккоя и, минуя Кирка, сам обратился к Зулу:

– Как часто вы делали это?

Зулу оторвал свой взгляд от приборов и посмотрел на Сибока:

– Если честно, – начал он отвечать с таким спокойствием, что Кирк в душе зааплодировал ему, – это моя первая и, надеюсь, последняя попытка. – Взгляд Зулу выражал безмятежное спокойствие, но он ликовал, увидев тревогу в глазах Сибока, хоть сам и не испытывал восторга от того, что ему предстоит сделать.

Сибок перевел взгляд на Кирка и озадаченно спросил:

– Он хороший рулевой?

– Лучший в галактике! – ответил Кирк, ничуть не кривя душой и испытывая то же удовольствие, что и Зулу. Затем, словно забыв о самом существовании Сибока, поднес к губам коммутатор:

– Скотти, вы меня слышите?

– Да, капитан.

– Внимание… ждите моей команды… откройте двери!

* * *

На борту «Орконы» капитан Клаа и его команда слушали разговор между челноком и «Энтерпрайзом». Клаа замер в своем кресле в ожидании того мгновения, когда звездый корабль опустит щиты, чтобы взять на борт «Галилео». Но услышав, кто находится на борту челнока, круто изменил первоначальное решение.

– Кирк! – вскрикнул он, не сдерживая своей радости. – Он на борту челнока! Татар, изменить курс атаки!

Рулевой молниеносно выполнил приказ. «Оркона» зашла со стороны Нимбуса, чтобы обстрелять «Энтерпрайз» в тот момент, когда пролеты дверей посадочного отсека распахнутся, чтобы принять «Галилео».

Клаа всматривался в перископ – хладнокровный, собранный, никуда не спешивший: боги милостливы к нему, и он оправдает их милость. В одну секунду он может развеять в пыль Кирка вместе с убогим челноком. Но богам этого мало, заодно с Кирком они отдают ему, Клаа, и корабль. Надо только набраться терпения и дождаться того мига, когда один выстрел бластера сможет разнести корабль на отдельные части или повредить так, что никакой ремонт ему уже не поможет.

Пальцы Клаа коснулись кнопки контроля бластера:

– Снять маскировку для ведения огня, – приказал он рулевому и, затаив дыхание, стал ждать, когда цель переместится к центру перископа…

* * *

– Двери открыты, – донесся голос Скотта.

– Кирк – Скотту, – прозвучал в ответ голос Кирка. – Отключить защитное поле! И вновь спокойный голос Скотта:

– Защита отключена, сэр…

Кирк глубоко вздохнул.

– Капитан! – закричала Ухура. – Клингонский корабль на экране. «Хищник»!

– Зулу, вперед! – приказал Кирк.

Зулу дал «полный вперед», все почувствовали толчок в корме, челнок взвыл, как от боли, и, словно выпущенный из огромной рогатки, устремился к открывающимся дверям «Энтерпрайза». Вдавленный в кресло чудовищным ускорением, Кирк пристально смотрел на экран. Двери ангара медленно открывались, слишком медленно, чтобы раскрыться достаточно широко к моменту подлета челнока. Серое, как пепел, лицо Зулу лучше всего подтверждало это.

«Галилео» мог только протиснуться в двери ангара.

– Бог мой! – воскликнул Маккой, затягивая на себе ремни потуже.

– Пристегнитесь крепче, – прокричал Зулу. – Иду на посадку.

«Галилео» задрожал от резкой перемены курса и, не снижая скорости, вибрируя так, будто он уже разваливался па части, пошел на посадку, как на таран. Кирк взглянул на экран, пытаясь разобраться, что происходит, и увидел хаотическую пляску неразличимых образов.

Взрыв потряс челнок. Раздался дикий скрежет металла о металл. В ужасе Кирк подумал, что челнок врезался в створку дверей и распадается на части, но кабина казалась неповрежденной. Им действительно удалось протиснуться в отсек, перерезав тросы понтона, которые и разрывались, как взрывались. А «Галилео» прижался к опорной стене ангара…

Клаа с удивлением обнаружил, что «Галилео» чудовищным рывком ушел от следящего за ним перекрестья прицела и устремился в спасительную пустоту отсека посадки. Он выругался, упоминая мать Кирка, и навел орудие на закрывающиеся двери ангара. У него еще оставался шанс отправить в ад Кирка со всей его командой и кораблем.

– Курс на «Энтерпрайз»! – проревел Клаа, обращаясь к Виксис.

Она была отличным специалистом, немедленно исполнила приказ и доложила:

– «Энтерпрайз» в прицеле!

– Огонь! – Клаа нажал на спусковое устройство.

Но «Энтепрайз» уже исчез. Секундой раньше он был перед глазами, а в следующую исчез. Выстрел Клаа затерялся в пустоте космоса.

– Проследите за его курсом! – прорычал Клаа. Нельзя было упустить Кирка. Он и так уже унижен перед своей командой, а если ему не удасться настичь и уничтожить Кирка, о его позоре узнает вся империя: непобедимый Клаа был обманут преступником-землянином Джеймсом Кирком. Не такой уж он непобедимый, этот Клаа.

He имеет значения, куда направился «Энтерпрайз». Клаа последует за ним, даже если ему придется добраться до самой Земли. Молча он покинул пост управления огнем и вернулся к обязанностям капитана. Команда, конечно, знала, что сейчас лучше не разговаривать с ним – обиженным и оскорбленным. Но спустя какое-то время Клаа покачал головой от восхищения и пробормотал что-то: он думал о Кирке и не мог скрыть своего восхищения врагом:

– Он великолепен! – сказал он, обращаясь к Виксис.

Она не стала возражать…

* * *

«Галилео» трясло, как в лихорадке, но он стоял на месте и не рассыпался. Прислушиваясь к затихающему треску, Кирк ждал другого, более страшного взрыва и с удивлением понял, что его не будет.

И тут же его охватило чувство признательности и к челноку, и к кораблю, и… ко всем на свете: амортизаторы сработали, не дав челноку разбиться об опорную стену, защитное поле включено – и все это сделано его кораблем, его командой. Джим мысленно извинился перед «Энтерпрайзом».

Распаленный гонкой «Галилео» затих, и Кирк попытался освободиться от ремней, стараясь поменьше тревожить Маккоя, лежавшего под ним. Поискав глазами Спока, он увидел его лежащим в одной куче с Коррдом и ромуланкой – все они были выброшены из ремней. Кажется, Спок потерял сознание, но на беглый взгляд никаких повреждений у него не было.

Со слегка накренившегося пола застонал Маккой.

– Дружище, у тебя все в порядке? – участливо спросил Джим и попытался подняться.

Освобожденный от груза чужого тела, доктор слабо проворчал, показывая, что он жив, хотя и не очень верит в это. Потом открыл глаза и пробормотал:

– Я беру свои слова обратно.

Джим непонимающе уставился на него, и Маккой крепнущим голосом пояснил:

– Те, которыми оскорбил корабль. Я беру их обратно.

Джим признательно улыбнулся доктору и поспешил освободить Спока. Времени было в обрез. А на его пути пытался встать на ноги Сибок. Джим огляделся, ища оружие, и увидел его. Фазер лежал в нескольких шагах от него, но капитан не успел взять его. Едва он сделал один шаг, перед ним вырос Сибок и направил на него самодельный пистолет.

– Мы должны немедленно изменить курс, – потребовал террорист.

Джим быстро сообразил:

– Чтобы сделать это, нам надо пройти на капитанский мостик. Проводите меня туда.

– С удовольствием, – вулканец указал пистолетом на люк.

Джим нажал на кнопку люка, к счастью, она работала. Двери легко открылись. Сибок жестом приказал ему идти первым. Кирк выбрался из пострадавшего челнока и подождал вулканца. О побеге сейчас не стоило и думать – посадочный отсек был слишком большим и слишком открытым местом. Сибок легко возьмет его на прицел. Лучше подождать и что-нибудь придумать по дороге на капитанский мостик.

Но ждать не пришлось. Сибок находился явно не в лучшей своей форме и, ступив одной ногой на палубу ангара, пошатнулся, схватился одной рукой за ручку двери. Джим поспешил ему на «помощь», подавая руку и… схватился за пистолет.

Сибок потянул руку с пистолетом на себя, потерял равновесие и упал, увлекая за собой Кирка. Палец его лежал на спусковом крючке, и Джим, двумя руками ухватившись за пистолет, пытался вырвать оружие или отвести его ствол в сторону от себя.

Сила у вулканца оказалась неимоверной, значительно большей, чему Спока. Одной рукой удерживая пистолет, другой он обхватил запястье Кирка и стал сжимать его с силой стальных наручников. Джим даже закричал от боли и безнадежности – еще немного, и он останется со сломанной рукой.

И вдруг он увидел Спока, выбирающегося из челнока, и не мог скрыть свою радость. Сибок видел и радость, и надежду в лице Кирка, слышал за своей спиной, что кто-то выбирается из челнока. Он обернулся, чтобы увидеть, кто там.

Джим что было мочи крутанул руку Сибока, пистолет выпал из нее, далеко отлетев от сцепившихся в схватке рук, ногой Кирк умудрился оттолкнуть его еще дальше – к ногам Спока.

Спок тупо уставился на оружие, словно никогда его не видел. Сибок с такой силой крутанул руку Кирка, что тот непроизвольно стал на колени и закричал:

– Спок, ради Бога, возьми пистолет!

Как бы очнувшись ото сна, Спок встрепенулся и неохотно поднял пистолет. Сибок ослабил свою хватку, Джим высвободил руку и, сев на пол, с болезненной гримасой принялся массировать запястье. Спок направил пистолет на Сибока:

– Сибок, ты должен сдаться.

Сибок мягко улыбнулся и сделал шаг вперед. Но Спок угрожающе повел стволом, указательный палец его правой руки слегка надавил на курок. Сибок остановился:

– Пришла и моя очередь спросить тебя: «Квал се ту, Спок?»

Два вулканца говорили на своем языке. И, словно приглашая Кирка принять участие в их разговоре, Сибок перешел на стандарт:

– Или ты хочешь заставить меня спросить у тебя на языке твоих любимых землян: «И ты, Брут?» – Сибок сделал еще один шаг вперед.

– Не вынуждай меня стрелять! – почти взмолился Спок.

Сибок покачал головой и печально произнес:

– Спок, ты не хуже меня знаешь, что этим оружием можно только ранить. А я всегда был сильнее тебя. И чтобы меня остановить, тебе придется убить меня руками, а не оружием.

Спок навел пистолет на правую половину груди Сибока – туда, где было его сердце.

Сибок продолжал надвигаться на Спока.

– Да стреляй же, Спок! – закричал Кирк, увидев растерянное лицо Спока.

Щелкнул взведенный курок, патрон зашел в патронник, пуля была в стволе. Палец Спока неуверенно сжался и тут же расслабился. Пистолет задрожал мелкой дрожью.

Сибок улыбнулся, накрыв пистолет своей ладонью, мягко высвободил его из руки Спока – безвольного, не сопротивляющегося.

– Было мгновение, когда я готов был поверить, что ты можешь убить человека, – как бы извиняясь, сказал он Споку.

Он повернулся навстречу своим солдатам, выводившим из челнока Маккоя. Не обращая внимания на других, доктор поспешил к Кирку:

– Что произошло, Джим?

Словно не услышав его вопроса, Кирк сам спросил у него:

– Что с Ухурой и Зулу?

– С ними все в порядке, Джим. Заложники… – Он запнулся, сплюнул, махнул безнадежно рукой и выругался:

– Тьфу ты, пропасть! Не знаешь, кого как называть в этом бедламе… Дипломаты выведут их вслед за нами. Но что произошло?

Кирк не ответил ему, но молча и зло глянул на Спока. Вулканец поспешно отвел глаза в сторону. Маккой все заметил и, не задавая больше вопросов, занялся рукой Джима.

Сибок приказал своим солдатам:

– Этих двоих отведите в камеру для арестантов, а Спок проводит меня на капитанский мостик.

Спок распрямился и с заново приобретенным чувством собственного достоинства ответил:

– Я не пойду с тобой.

Сибок с сожалением посмотрел на него:

– А я предполагал, что отныне и навсегда мы с тобой будем вместе. – Он помолчал, беря себя в руки, и объявил. – Тогда присоединяйся к ним.

Он резко развернулся и пошел прочь…

Монтгомери Скотт спешил в обзорную кабину отсека посадки. Два разнородных чувства боролись в нем: обеспокоенность за судьбу тех, кто находился внутри поврежденного челнока, и гордость за то, каким молодцом показал себя «Энтерпрайз», как великолепно освоил он движение в искривленном пространстве.

– Получите, клингоны, негодяи, ублюдки, – самодовольно шептал Скотт, радуясь, как радуется всякий, кто только что избежал смерти.

Все его восхищало на «Энтерпрайзе»: и то, как сработали щиты ограждения, и какими надежными оказались амортизаторы отсека посадки. А он их отремонтировал всего лишь два дня тому назад.

– Хорошо варишь, дружок, – постучал он пальцем по лбу, – продолжай в том же духе – и быть тебе котелком!

С высоты кабины он окинул взглядом всю платформу. «Галилео» носовой частью как бы прилип к стене ангара, понтоны с обрезанными тросами дымились, во всю длину посадочной площадки тянулись широкие царапины – следы «мягкого» приземления челнока: работа Зулу.

«Последний прыжок через порог родного дома, – грустно подумал Скотт. – Последняя попытка уйти от рук бандита.»

По инструкции, вместе с ним должны были придти и медики. Но на борту корабля, за исключением Маккоя, не было медиков – медперсонал предстояло еще набрать, как и весь недоукомплектованный экипаж «Энтерпрайза»… Согласно той же инструкции, здесь должна находиться и команда безопасности. Они и были где-то здесь вместе с Кирком.

Взглянув на экран, показывавший интерьер «Галилео», Скотт убедился, что все находившиеся на его борту живы. Он с облегчением нажал кнопку внутренней связи.

– Скотт вызывает мостик.

– Они все целы, мистер Скотт? – тревожно отозвался Чехов.

– Так точно, сэр, они целы, чего не скажешь о «Галилео».

– Жив Скотт – будет жить и «Галилео». Мы ждем вас на мостике.

Скотт просиял от комплимента:

– Благодарю вас, мистер Чехов. Иду. Конец связи.

Уже покидая кабину, он машинально глянул вниз и увидел, что капитан Кирк борется с неизвестным ему человеком, судя по внешнему виду, вулканцем. Другой вулканец – Спок, появившийся из челнока, не бросился на помощь своему капитану, а завладев пистолетом, не выстрелил из него в террориста.

– Да стреляй же, Спок! – чуть было не закричал Скотт, но на его глазах Спок отдал пистолет террористу.

Ошеломленный Скотт подался в глубь кабины, припал к микрофону и прошептал:

– Чехов!

– Говорите громче, мистер Скотт. Что случилось?

– Что-то странное. – Он замолчал, осторожно подошел к краю кабины, глянул вниз. Из челнока уже вышли Зулу и Ухура, сопровождаемые дипломатами, доктор Маккой хлопотал над сидящим прямо на палубе капитаном, а из челнока показались вооруженные фазерами и какими-то примитивными винтовками грязно одетые, неряшливые люди.

– Чехов? – хрипло шепнул он.

– Что у вас там происходит? – выкрикнул Чехов.

– Они вышли из челнока.

– Кто они?

Скотт приподнялся на цыпочки, чтобы видеть происходящее внизу. Светоармеец заметил его голову над краем платформы, вскинул ружье и выстрелил. Скотт без сознания рухнул на палубу.

– Мистер Скотт? Скотт? Что с вами? – надрывался Чехов, и, не получив ответа на свои вопросы Скотту, обратился по иному адресу:

– Господи, что за чертовщина происходит на этом корабле?

Глава 11

Зулу очнулся от теплого ласкового прикосновения руки, тронувшей его плечо. Он открыл глаза, приподнял голову и увидел прямо перед собой передатчик пилота и смутно вспомнил, что во время посадки ударился о него головой.

– Мы на борту «Энтерпрайза»? – спросил он неведомо кого и, повернув голову к плечу, увидел посла ромуланцев Дар. Ее рука лежала у него плече, глаза с тревогой смотрели в его глаза, мелодичным голосом она участливо произнесла:

– Вы не ушиблись? С вами все в порядке? Мы на борту «Энтерпрайза» – благодаря вашему искусству, мистер Зулу.

Мелодичный голос, теплая рука, миловидное, с идеально правильными чертами, лицо, золотисто-карий огонек в глазах с россыпью зеленых искр, – все напоминало в ней грациозную кошку, застывшую перед прыжком.

Зулу улыбнулся, но увидев болтавшийся на ее боку пистолет, вспомнил, что он – пленник и что увидел в ней кошку только потому, что ему выпало играть роль мыши. Ощущение мышиной беспомощности усилилось, когда позади Дар он заметил посла клингонов – старый генерал неподвижно сидел в кресле, мирно покоя одну руку на своем обширном брюхе, а другой держал непомерно маленький для его огромной ладони пистолет. Ствол пистолета повторял каждое движение головы Зулу.

Рулевой брезгливым движением плеча отстранился от ласковой руки, с болезненной гримасой потер себе шею и выкрикнул:

– Ухура?

– Со мной все в порядке, – послышался ее близкий голос.

Дар отступила на шаг в сторону, и Зулу увидел Ухуру. Телбот помогал ей подняться на ноги, с одинаковой галантностью и подставляя локоть для упора, и прижимая к груди пистолет, направленный на Ухуру.

С трудом поднявшись на ноги, Зулу строго спросил у Дар:

– Где капитан? Что вы сделали с ним?

– С ним все в порядке. Его сопровождает Сибок, и никто не причинит ему вреда, если он согласится сотрудничать с нами.

Зулу с удивлением выслушал ее слова, но ничего не ответил, а Дар шагнула вперед, приглашая арестованных на выход. Ухура и Зулу, поддерживая друг друга, выбрались из челнока на посадочную площадку.

Твердо став на ноги и, оглядываясь, они успели увидеть лишь спины капитана, Спока и Маккоя, которых уводила стража. Сибок провожал их глазами, не замечая новоприбывших пленников, пока не заговорил Коррд:

– Эти двое нам пригодятся, – сказал он Сибоку, указывая на Зулу и Ухуру так, словно их участь уже была решена.

Сибок повернулся к ним, оглядел без всякого любопытства, словно мысли его были еще с теми, кого он только что проводил. Зулу недоумевал:

«Кой черт кроется за словами Коррда? Уж не собираются ли они использовать нас как заложников в переговорах с Федерацией? Или на уме у них нечто совсем другое?» А вслух он сказал:

– Мы не собираемся сотрудничать с вами. И не надейтесь, что нас можно уговорить.

Он вызывающе посмотрел на Сибока. А тот лишь улыбнулся, не спеша подошел и остановился на расстоянии вытянутой руки. Кинув на Зулу лишь беглый взгляд, он внимательно изучал лицо Ухуры, потом осторожно притронулся к нему рукой.

– Оставь ее в покое! – с угрозой произнес Зулу и подался вперед, не обращая внимание на пистолеты в руках Дар и Коррда.

– Все в порядке, Зулу, я не боюсь его, – успокоила его Ухура.

Но как только ее глаза встретились взглядом с глазами Сибока, с ней стало твориться что-то необъяснимое. Вначале ее охватила паника, и она готова была закричать от ужаса, но так же внезапно, как и пришла, паника сменилась чувством глубокой умиротворенности, довольства собой и страстным желанием заглянуть куда-то вперед, увидеть недоступное… А Сибок придвинулся к ней еще на пол-шажочка, нежно коснулся пальцами ее висков.

Зулу уже доводилось видеть, как что-то подобное делал и Спок во время процедуры психического воздействия, но он никогда не позволял себе этого без предварительной просьбы того, над кем проводилась процедура. А то, что делал сейчас Сибок, было грубым нарушением этических установок религии вулканцев.

– Не смей! – закричал Зулу, подступая к Сибоку и занеся руку для удара. – Ты думаешь, что…

С неожидаемым от него проворством Коррд шагнул вперед и рукояткой своего пистолета ткнул в грудь Зулу так, что у него перехватило дыхание. Прижав руки к груди, Зулу медленно опускался на корточки и не видел, как Ухура блаженно закрыла глаза, впадая в транс.

Сибок почти вплотную придвинулся к ней, уже не только виски, но и лоб ее был во власти рук вулканца. Он что-то нашептывал ей тихо-тихо.

– Нет! – голосом, полным отчаяния, отвечала Ухура. – Нет! Прошу вас… Не надо…

– Ты издеваешься над ней! – выкрикнул Зулу, поднимаясь с корточек, и замолчал: ни Сибок, ни Ухура не слышали его, пребывая в невидимом для постороннего взгляда, мире.

Отчаяние, страх на лице Ухуры сменились улыбкой счастья, глазами, полными благодарности, смотрела она на Сибока, одинокая слеза медленно скатилась по ее щеке.

– Спасибо вам, – шептала Ухура. – Спасибо…

– Что ты с ней сделал? – закричал Зулу, подаваясь вперед, почти повисая грудью на стволах пистолетов.

– Все хорошо, Зулу, – повернулась к нему Ухура. – Он не причинит нам вреда, он хочет нам помочь.

– Отлично! – решительно сказал Зулу, обращаясь к вулканцу. – Ее ты уже обработал. Посмотрим, как тебе удасться проделать то же самое и со мной. Она поддалась твоему гипнозу. Продолжай в том же духе – докажи, что и я слабее тебя.

– Молодец! – одобрила его решение Дар. И ее голос прозвучал для Зулу последним отголоском действительности, уже не реальным отголоском…

А реальной была лесная дорога, по которой он, одиннадцатилетний Хирару Зулу возвращался из школы домой. Возвращался не один, рядом с ним шла Кумико – его провожатая, его покровительница. По возрасту она была старше его на три года – худощавая, черноглазая, в кокетливой вязаной шапочке и в незатейливом костюме цвета хаки. Помимо трех лет она была старше Зулу по опыту на целых три поколения: столько времени семейство Кумико проживало на Ганьютцу. А Зулу лишь год назад покинул вместе с родителями Землю и самый красивый во всей галактике город – солнечный Сан-Франциско.

Привыкший к шумным улицам, к праздной и праздничной толпе, к яркой иллюминации в вечерние и ночные часы, Зулу не мог еще привыкнуть к тихим лесным тропинкам, по которым прогуливались никуда не спешащие ганьютцы, к дремучим лесам, где так легко можно было заблудиться. И даже дорога в школу – шесть километров туда и шесть обратно – без Кумико была бы для него сплошным кошмаром: за каждым поворотом тропинки мог встретить его и диковинный зверь, и непривычное дерево.

Недаром же целая колония лучших вулканских ученых век за веком изучала чудеса флоры и фауны Ганьютцу.

А еще каждый вторник Зулу ожидало тяжелейшее для него испытание. Как раз на полпути между школой и домом, под тенью густых деревьев приютилась бакалейная лавка Везелей, и раз в неделю он должен был заходить туда и забирать заказанные для дома продукты.

Супружеская чета Везелей была единственными в их округе землянами, переселившимися на Ганьютцу в незапамятные времена, и Зулу притягивало к ним странное любопытство, но больше всякого зверя он боялся мистера Везеля.

Мистер Везель был желчный, седой, квадратного телосложения старик, с такими густыми, сросшимися на переносице бровями, что единственный глаз Везеля едва был виден из-под дремучей темноты их зарослей. Когда он открывал свой рот, чтобы обругать кого-то, его большие желтые зубы обнажались, мясистые губы кривились в ехидной усмешке, и Зулу почему-то всегда хотелось закрыть глаза и заткнуть уши, чтобы не видеть и не слышать Везеля.

Зато миссис Везель была круглой, пухлой старушкой, с розовым личиком и седыми буклями на висках. Ее пухлые губки всегда улыбались, а добрые глаза светились в обрамлении мелких частых морщинок. Она выносила пакет с заказанными продуктами, отдавала его Зулу и всегда угощала и его, и Кумико леденцами, конечно, тайком от своего сердитого мужа.

Сегодня как раз был вторник и, подходя к лавке Везелей, Зулу со страхом думал о том, кого в этот раз будет ругать мистер Везель: Федеральное правительство, нелепые законы Ганьютцу, ограничивающие приток поселенцев и строго запрещающие развитие какой бы то ни было промышленности на планете, или пиратов?

А вот и лавка Везелей. Кумико решительно открыла дверь со старинным колокольчиком, приветствующим каждого посетителя, и от порога весело поздоровалась:

– Добрый день, мистер Везель! Как ваше здоровье?

Зулу нерешительно топтался у порога, ожидая выхода миссис Везель, а хозяин лавки угрюмым ворчанием затянул свою обычную волынку:

– И ты еще спрашиваешь, Кумико, о моем здоровье? Как будто сама не видишь, какая нынче паршивая погода. Все мои кости, иссохшие от непосильных трудов и тягостей жизни, болят, а поставщики, как всегда, не хотят вовремя доставлять товар. Из-за их паршивости мы скоро останемся без своих клиентов, а пираты опять напали на соседнюю округу и убили два десятка ни в чем не повинных людей. И куда смотрит эта гнилая Федерация? Или ждет, когда нас всех перебьют ублюдки-клингоны?

Зулу не первый раз слышал о пиратах, но если и верил слухам о них, то как в романтическую историю о давно забытых временах – с жутким интересом, но без всякого страха.

Мистер Везель на минутку прервал свое ворчание и громко позвал:

– Елена, тебя ждут!

Миссис Везель, наверное, оторвалась от плиты. Щеки ее горели румянцем, в одной руке она несла упакованный в пакет заказ семьи Зулу, а в другой – два леденца для Кумико и Зулу.

– Здравствуй, Кумико, здравствуй, Зулу, – приветливо поздоровалась она с ребятами и осведомилась:

– Как поживают ваши родители?

– Спасибо, миссис Везель, хорошо, – хором ответили ребята, а Кумико ответно поинтересовалась:

– А как ваши дела?

– Слава Богу, все хорошо, – улыбнулась им хозяйка и, передав Зулу пакет, незаметно положила на его ладонь два леденца.

Мистер Везель, если бы и наблюдал за своей женой, не смог бы ничего заметить, потому что именно в этот самый миг над их головами раздался страшный грохот. Пол качнулся под ногами и как будто поехал куда-то в сторону.

– Господи! – выкрикнул мистер Везель. – Что происходит? Землетрясение?

Вновь раздался еще более сильный грохот, пол под ногами заходил ходуном, а по окнам лавки полыхнуло красным пламенем.

– Пираты? – догадался Зулу и с неподдельным интересом, без всякого страха, попытался выглянуть в большое окно лавки.

– Куда? – остановил его громким криком мистер Везель. – Это пираты! И до нас добрались!

От его крика Кумико выронила из своих рук пакет с заказом для семьи, и в глазах ее заблестели слезы. Зулу удивился, что такая бесстрашная девочка, чувствующая себя в лесу, как дома, испугалась каких-то там пиратов? Это же так интересно!

С неожиданным проворством мистер Везель выскочил из-за прилавка, подбежал к стене и, ухватившись за металлическое кольцо, поднял тяжелую крышку погреба:

– В укрытие! – закричал он диким голосом.

Зулу не хотелось прятаться в погребе. Что он может увидеть из его темной глубины и о чем расскажет завтра в школе своим одноклассникам, до которых пираты могут и не добраться?

Но миссис Везель уже подталкивала и его, и Кумико к черной дыре и приговаривала:

– Скорее, дети, скорее прячьтесь.

Неохотно подчиняясь ее понуканию, Зулу старался пропустить Кумико вперед, все еще надеясь что-то увидеть, как вдруг его ослепила яркая вспышка белого света и оглушило внезапным грохотом. Что-то больно ударило его по щеке, затем в плечо и свалило на пол.

Не понимая, что происходит, Зулу провел ладонью по щеке и увидел кровь, много крови, но испугаться не успел: потолок стал рушиться, что-то тяжелое ударило его по голове, и он потерял сознание. А когда очнулся, услышал робкий голосок Кумико:

– Хирару, у тебя все в порядке?

Не отвечая на ее вопрос, Зулу с удивлением смотрел вверх, недоумевая, почему вместо потолка он видит над собой пепельно-серые низкие тучи. Ему даже показалось, что он проснулся среди ночи, все еще продолжая видеть сон. А тучи опускались все ниже, от них исходил едкий удушливый газ – это были дымные тучи.

Что-то горело – может быть, их деревня, может быть, окружающий ее лес. А лавка Везелей была разрушена до основания, лишь каким-то чудом уцелела часть стены, обращенная к лесу.

Мистер Везель пластом лежал на крышке погреба. Над Зулу склонилась Кумико и, протирая глаза, жалобно спрашивала:

– Хирару, где ты? Ты жив?

– Здесь я, – ответил Зулу и с трудом встал на ноги. Голова кружилась, щека и плечо болели и кровоточили. Но кажется, ничего серьезного с ним не произошло – обычные ушибы и царапины. Он подошел к Кумико, внимательно осмотрел ее: черные прекрасные волосы были, как сединой, запорошены известковой пылью, а от виска вниз по щеке протянулась тоненькая струйка крови.

– Ты ранена? – встревоженно спросил Зулу и присел на корточки рядом с ней.

Она провела ладонью по щеке, с минутным изумлением посмотрела на кровь, потом вытерла ее о костюм и заявила:

– Чепуха! Мне совсем не больно. А ты тоже в крови. Посмотри! – она коснулась одним пальцем его плеча, поднесла палец к его глазам, – видишь, твоя кровь?

Занятые собой, они не сразу вспомнили о взрослых. Первой опомнилась Кумико, увидев наконец неподвижно лежавшего Везеля.

– Мистер Везель, вы живы?

Старик не отвечал, и Зулу так захотелось услышать его ворчливый голос, без которого, оказывается, и жизнь не в жизнь, что он, извинившись перед Кумико, оставил ее и, подойдя, наклонился над Везелем, тронул его за плечо.

– Елена? – неожиданно воскликнул тот, едва приподняв голову. – Елена, где ты?

– Успокойтесь, мистер Везель, вам нельзя так волноваться, – без всякой боязни уговаривал его Зулу, помогая ему сесть. Но старик не слушал его.

– Елена! Елена! – истерически выкрикивал он, вряд ли соображая, что кричит.

– Мы найдем ее, – заверил его Зулу, поднялся на ноги и обшарил глазами груду разцалин: миссис Везель должна быть где-то здесь, ведь она была рядом с ними и никуда не могла деться. Осторожно пробираясь между рухнувшими балками, разбросанными пакетами с продовольствием, давя ногами сладости и печенье, он то и дело негромко звал:

– Миссис Везель! Миссис Везель!

– Вот она! – неожиданно ответила Кумико, указывая рукой на развороченный прилавок, и Зулу поспешил на ее голос.

Но Везель опередил его. Рывком поднявшись на ноги, перепрыгивая через завалы, он подбежал к прилавку и, не дожидаясь ничьей помощи, оттащил его в сторону, упав на колени, наклонился над женой.

– Елена? – негромко позвал он таким голосом, что у Зулу выступили слезы на глазах.

Миссис Везель лежала вверх лицом среди обломков мебели и беспорядочного месива своей недавней лавки. Увидев ее не правдоподобно белый лоб и, обескровленные щеки, Зулу в первый момент подумал, что она уже мертва, и морозящая струйка озноба пробежала по его спине.

Но вдруг веки женщины дрогнули, приоткрылись, на мгновение показав тонкий краешек зрачков и плотно закрылись. Чуть выше левого глаза виднелась глубокая рана, очевидно от металлической планки прилавка. Розовая когда-то кожица доброго лица бледнела, приобретая постепенно серый, неживой оттенок.

– Да сделайте же что-нибудь! – закричал Везель, обращаясь к Зулу. – Видите, она умирает? Сделайте что-нибудь!

Какое-то мгновение Зулу смотрел на него, ничего не соображая, потом припомнил уроки оказания первой помощи и, скинув свою куртку, прикрыл ею миссис Везель, а невысокий продовольственный ящик подставил ей под ноги.

– Оставайтесь здесь, – сказал он Кумико, – и спрячьтесь, если появятся пираты. А я попробую позвать на помощь.

Она согласно кивнула, и он опрометью выбежал из груды развалин, не соображая даже, куда он бежит, и лишь узнав знакомую дорогу, понял, что спешит к себе домой. Но не искать защиты у отца с матерью, а сесть на скиммер и домчать до соседнего селения, где был доктор.

Предвечернее ясное небо закрывали густые клубы черного дыма, но пониже дыма над лесом стояло ярко-оранжевое свечение, освещая дорогу, и Зулу бежал, не спотыкаясь о коряжины, не задерживаясь на поворотах.

Как ему казалось, он был недалеко уже от дома, когда путь ему преградила сплошная стена огня, – горел лес, подожженный фазерами пиратов. Горел с гулом и треском. Пламя, как сказочный зверь, перепрыгивало с горящего дерева на трепещущие от ужаса соседние деревья, и ничто не могло остановить прыжки пламенного зверя, никто не мог убежать от него.

Зулу так и не разобрался, отчего его щеки покрылись слезами: от страха или от едкого дыма, разъедающего глаза. Да и некогда было раздумывать. С громким криком Зулу бросился с дороги в лесную чащу, пытаясь обойти пожар стороной и пробраться к дому. Но сколько он ни бежал вдоль сплошной стены огня, не находил ни конца, ни края этой страшной преграды.

И стена эта не знала покоя, не стояла на месте, а приближалась все ближе и ближе к задыхающемуся от дыма и от усталости Зулу, обдавала его своим горячим дыханием, грозясь вот-вот дотянуться до него жадными, всепожирающими языками.

Зулу бросился прочь от огня, уже не зная, куда он бежит и в какой стороне находится его дом. Он бежал до тех пор, пока гудящее пламя не осталось далеко позади, остановленное то ли ветром, то ли мелколесьем. Вконец обессиленный Зулу споткнулся о какую-то корягу, упал, приподнялся на колени и горько заплакал. Если бы кто-нибудь спросил его, о чем он плачет, он не смог бы ответить, потому что ему было жаль и себя самого, заблудившегося в вечернем лесу, и чету Везель. Стоя на коленях, он просто молился рыданиями, потому что никто не учил его словам молитв. И больше всего слез досталось на долю миссис Везель.

Выплакавшись, он почувствовал себя отдохнувшим, снова способным к движению, и, не выбирая дороги, пошел, куда глаза глядят, стараясь придерживаться одного направления.

Это помогло. Спустя какое-то время он стал узнавать местность, по которой проходил, а вскоре на опушке леса увидел свой дом, который был цел и невредим. Из гаража мать выводила скиммер, чтобы отправиться на поиски его, Зулу. Из-за шума и треска далекого уже пожара кричать было бесполезно, и Зулу спокойно ждал, когда мать обернется и увидит его. Так оно и случилось. Мать подлетела к нему на скиммере, выслушала его торопливый рассказ, и через несколько минут они уже были на месте бакалейной лавки.

Мать смазала Кумико раны на щеке и плече, вправила вывихнутую лодыжку и объяснила, что кроме ночных кошмаров ей ничего не угрожает.

У мистера Везеля было сломано несколько ребер, но он упорно отказывался от какой-либо помощи, ползал вокруг неподвижного тела своей жены и громко окликал ее.

Миссис Везель не отзывалась, потому что была мертва. Глубокая рана на ее лбу перестала кровоточить, закрытая твердой коркой свернувшейся крови. Кожа вокруг раны высоко вздулась, сквозь неплотно прикрытые веки виднелись посиневшие белки, а из полуоткрытого рта выглядывал серый кончик языка.

Зулу неподвижно стоял над тем, что когда-то было миссис Везель, пораженный неприглядной картиной смерти, и чем больше всматривался в нее, тем сильнее чувствовал свою вину.

После матери и отца, может быть, и после Кумико миссис Везель была самым близким ему человеком. Он никогда не сможет забыть ее доброту и никогда не простит себе своего испуга. Не испугайся он пожара, не заблудись в лесу, к миссис Везель раньше пришла бы помочь, и она была бы жива. Если бы он не испугался…

И вдруг Зулу осознал, что он уже не ребенок, а взрослый человек, и хоть он и не один, – рядом с ним нет ни матери, ни Кумико, ни потерявшего рассудок Везеля – только образ мертвой миссис Везель. А рядом с ним тот, кого он не видит, но знает, что он рядом с ним и хочет ему добра.

– Посмотри на нее внимательно, – сказал стоящий рядом.

– Не могу! – выкрикнул Зулу и отвернулся с отвращением. – Я убил ее.

– Посмотри на нее, – повторил стоящий рядом.

– Не мучай меня! Я не могу, – взмолился Зулу. – Я испугался. Я заблудился. Я опоздал. И я убил ее! – прокричал Зулу и закрыл глаза.

– Посмотри на нее! – снова потребовал голос, – и убедись, что она была мертва уже в тот миг, когда ты побежал за помощью. Ее убили пираты, а не ты. А ты – слабый, трусливый мальчик, боявшийся леса и дикого зверя, минутный свой испуг признал за преступление. И это в мире, переполненном преступлениями, в мире, где каждый преступник выдает себя за жертву. Но даже свой минутный испуг ты преодолел и пришел на помощь подружке своего детства, которой еще можно было помощь. Открой глаза, посмотри на нее и убедись, что ты не виноват.

Прикрыв лицо руками, Зулу какое-то время стоял в нерешительности, потом медленно опустил руки и открыл глаза: миссис Везель уже похолодела, пепельно-серый цвет окрасил ее лицо, а ногти и кончики пальцев отсвечивали мертвой синевой. Зулу не мог спасти ее. Он смотрел на труп женщины без чувства вины и без страха за самого себя, без стыда, мучившего его долгие годы.

Переполненный чувством свободы и необыкновенной легкости, Зулу поднял глаза на стоявшего рядом, увидел темные, едва различимые черты незнакомого лица и взгляд, наполненный мудростью и любовью.

– Спасибо тебе, – сказал Зулу, – за твою доброту. Ты освободил мою душу от самого тяжелого груза. Позволь тебе отплатить тем же, Я сделаю все, что ты пожелаешь.

К несказанному удовольствию Зулу незнакомец благосклонно улыбнулся ему в ответ.

Глава 12

Камера для арестантов стала для Спока камерой изощреннейшей пытки – пытки чувством вины. Виноватый перед всеми, он не мог оправдаться хотя бы потому, что его оправдания никому не нужны – дело сделано, и исправить что-либо поздно.

И попробуй докажи кому-нибудь, что он не мог убить Сибока вовсе не из-за приверженности к пацифистской философии Суракиана, а просто не мог поднять руку на своего старшего брата.

Но, если честно признаться, то было время, когда Спок смотрел на Сибока не как на брата, а как на преступника, заслуженно подвергшегося наказанию. И все-таки, даже в то время он не смог бы поднять на него руку, настолько он был признателен Сибоку за его доброту и братскую нежность. Память добра неизгладима, от кого бы это добро ни исходило. А Сибок вошел в жизнь и в память Спока как воплощение доброты.

Начать хотя бы с того, что Спок – наполовину землянин – чувствовал свою неполноценность, хотя и был, как он считал, единственным сыном своего отца – Сарека. Да и сам Сарек не скрывал, что ему хотелось бы иметь другого сына. И когда Споку исполнилось, по земным меркам, тридцать лет, Сибок вошел в их семью полноправным членом и действительным наследником своего отца.

Больше всего Спок боялся, что Сибок не признает его за настоящего брата, за настоящего вулканца, каким, без всяких сомнений, был Сибок. Кроме того, Сибок был адептом учения колинару, рожденный в Резиденции Гол, куда таким, как Спок, и доступ был запрещен.

Но представленный своему младшему брату, Сибок поднял руку в приветственном салюте вулканцев, и с братской теплотой в голосе произнес:

– Т'Хайл, брат.

И это приветствие разрушило все барьеры между братьями, отбросило прочь все сомнения, а породило искреннюю любовь…

Спок отогнал воспоминания, заставил себя вернуться к действительности – в камеру арестантов и к ее обитателям.

По тому, как вел себя капитан, было совершенно ясно, что он еще не остыл от недавних событий и заново переживает их: Кирк мерил камеру торопливыми шагами, мрачно глядя себе под ноги. Спок и Маккой молча сидели на одной жесткой койке и наблюдали за ним. Наконец Кирк не выдержал, остановился перед своим первым офицером и, размахивая перед его носом широко растопыренной кистью правой руки, недоуменно произнес:

– Черт возьми, Спок! Я просто не могу поверить!

Спок не изображал из себя невинную овечку. Он знал, что капитан прав, и что дальнейшее молчание недопустимо. Настало время дать объяснение и своему молчанию, и своим непонятным поступкам.

– Капитан, – начал он спокойным голосом, глядя в разъяренное лицо Кирка:

– Что я могу сделать, чтобы вернуть твое доверие?

– Еще раз предать всех нас, находящихся на борту корабля!

– Я сделал больше того, что ты предлагаешь – я предал тебя, своего капитана, и не надеюсь, что ты простишь меня, – подтвердил обвинение Спок.

– Простить тебя? – до шепота понизил свой голос Кирк, – да я бы дал тебе пинка, чтобы ты вылетел за борт…

– Если ты думаешь, что это поможет, – покорно согласился Спок.

– Я бы попридержал его, Джим, – с сарказмом вмешался Маккой, – в космосе и без того дерьма хватает.

Спок с удивлением посмотрел на доктора, а Кирк напомнил ему:

– Опять торопишься с этим словом, старина. – И вновь обратился к вулканцу:

– Спок, но почему ты так поступил? Все, что тебе предстояло сделать – это нажать на курок. Я не просил тебя убивать его. Я понимаю, что убийство для тебя неприемлемо. Но ты мог ранить его в ногу и хотя бы остановить таким образом. Неужели мне надо тебе объяснять, что общее благо весомее блага одного, хотя бы самого великого человека. Нам на нашей собственной шкуре довелось испытать этот классический афоризм.

– Капитан, – с убежденностью произнес Спок, – если бы я нажал на курок, Сибок был бы уже мертв.

– Почему? – глаза Джима лихорадочно блестели, он нетерпеливо ждал ответа, хлопая себя по бедрам, – объясни?

– Как объяснил сам Сибок, он не остановился бы, пока я не убил бы его, а просто раненый, он по-прежнему оставался бы грозным противником. Он не успокоился бы до тех пор, пока «Энтерпрайз» не оказался бы в его руках. Возможно, вы заметили, что Сибок…

Кирк с мольбой вскинул руки, словно прося божьей помощи:

– Спок, мы поставили на карту двести жизней против одной! Неужели ты не понимаешь, что должно перевесить?

– Я хорошо знаю Сибока – он не убьет…

– Да он – сумасшедший! – выкрикнул Кирк, сам едва не сходя с ума, и Спок понял, что пришло время для полного откровения.

– А вам не приходило в голову, капитан, что вы приказывали мне убить моего брата?

– Не сомневаюсь, что как вулканец, Сибок – твой собрат, могу даже допустить, что когда-то вы были друзьями. Но что-то я не заметил, что вы питали симпатии друг к другу, тем более, что с твоей стороны и оснований для этого не было. Так что твой довод…

Спок прервал его – предотвратить неизбежное не было никакой возможности:

– Ты не хочешь слушать меня, Джим. Но ты послушай: Сибок и я – мы сыновья одного отца – Сарека.

Маккой, сидевший рядом со Спокам, отшатнулся от него так, что чуть не упал с койки, успев издать лишь одно слово:

– Что?

Некоторое время капитан пристально смотрел на своего Первого офицера, пораженный услышанным. А придя в себя, спросил:

– Он – твой брат?

Спок кивнул.

– Ты шутишь, Спок?

– Нет.

– Спок, я, как капитан, хорошо знаю все твои биографические данные. Сибок не может быть твоим братом, согласно этим данным. А предоставление ложной информации для личного досье – это грубейшее нарушение воинских законов Федерации.

– Формально ты прав, – согласился Спок. – Не имело никакого смысла объяснять в биографических данных, что Сибок был сканн – изгнанник, считавшийся погибшим даже для его семьи, что сам факт его существования навсегда вычеркнут из всех официальных записей на Вулкане. В этом смысле у меня действительно нет брата.

Гнев Джима сменился ощущением полной опустошенности, и он расслабленно признался:

– Мне надо присесть. – Он подошел к койке и тяжело опустился на нее рядом с Маккоем. Доктор задумался и спросил:

– А почему ты не мог сказать прямо, что у вас с Сибоком один отец, но разные матери?

– Именно это я и хотел сказать.

– А я всегда считал, что твой отец не был женат до того, как повстречал твою мать.

– И да, и нет. – Споку трудно было разговаривать на эту тему. – Его первая жена Т'Ри решила стать жрицей, и брак аннулировали. Служителям культа разрешаются такие вещи. И Сарек был уверен, что их недолгий брак не дал прибавления. Т'Ри скрывала от него и зачатие, и рождение сына. До самой ее смерти Сарек не знал, что у него есть сын по имени Сибок. А после смерти Т'Ри взял Сибока к себе, и мы – два брата – жили вместе до тех пор, пока старейшины не изгнали его с Вулкана.

– Почему ты раньше об этом молчал? – вмешался Крик. – Даже тогда, когда узнал, что он – наш враг?

«Потому что он – преступник, – мог бы сказать Спок, – и сердце мое разрывалось надвое – одна его половина сгорала от стыда за него, а другая жаждала назвать его братом.»

Но он ответил проще:

– Я не был готов обсуждать столь сложные вещи. И прошу простить меня.

– И прощаю, и сам прошу у тебя прощения, – повинился Кирк. – Но «Энтерпрайз» в руках сумасшедшего, который к тому же оказался твоим братом.

Маккой с необычайной для него жесткостью остановил Джима:

– Оставь это. Спок не может убить своего брата, но ты его доведешь до того, что он убьет тебя, Джим. Возьми себя в руки и попытайся представить себя на его месте. Ну, представь, что корабль захватил не Сибок, а Сэм?

Кирк с каменным выражением на лице отвернулся в сторону, а Маккой упорствовал:

– Да в конечном счете пойми, что ты даже наказать его не можешь, потому что у тебя нет камеры-одиночки, чтобы отделить его от себя. Мы повязаны одной веревочкой.

Кирк смягчился:

– И одной проблемой – как выбраться отсюда. – Он обратился к Споку, – Извини меня, но и представь себя на моем месте.

– Я все понимаю, – отозвался вулканец.

– Но тем не менее я оскорблен, что кто-то другой управляет моим кораблем.

– А я поражен, – не мог не высказаться Спок, – что доктор принялся защищать меня.

Маккой проворчал:

– По всей видимости, твой дух – пока он был во мне – повернул мой рассудок куда-то не туда, и я начинаю понимать твою точку зрения, хоть не могу не удивляться ей.

– Аминь, – подытожил Кирк.

– Аминь, – эхом отозвался Спок.

Он так и не разобрался в своих чувствах к брату: ненависть, любовь, вражда…

Как офицер Звездного Флота он должен быть врагом своему брату, захватившему корабль, и он будет ему врагом, ибо долг – превыше всего. Но не будь Сибока, не было бы и Спока-офицера – думающего, переживающего, чувствующего.

Тридцать с лишним лет тому назад молодой Спок прогуливался ночью в саду и неожиданно наткнулся на плачущего Сибока. Сибок плакал беззвучно, лицо его сохраняло совершенно бесстрастное выражение, но время от времени он закрывал глаза, и слезы текли по его щекам как бы сами собой.

Спок был и поражен и напуган, увидев адепта колинару в таком состоянии. Он во всем старался подражать Сибоку и воспитал в себе выдержку истинного вулканца, и вдруг такое открытие.

Но Сибок был совершенно спокоен. При появлении Спока он неторопливо отер глаза и щеки и извинился:

– Прости меня, брат. Знай я, что ты в саду, я бы не дал волю своим чувствам, не стал бы тебя смущать. – Голос его был совершенно естественным, лишенным стыда.

Спок не мог выговорить ни слова. Он стоял и слушал, пораженный увиденным. А Сибок встал, подошел к нему вплотную, улыбнулся иронической улыбкой, которая довела Спока чуть ли не до полной прострации, и без тени смущения сказал:

– Меня воспитывали не так, как тебя, – меня учили не бояться своих чувств, не подавлять их.

– Я тоже не боюсь своих чувств, – почему-то солгал Спок и сам же уличил себя во лжи: он старался во всем подражать старшему брату.

– Не надо лгать, Спок, – поправил его Сибок. – Ты боишься, потому что старейшины убедили тебя в том, что чувства – это зло. А ты не додумался спросить у них, как они узнали об этом?

– Спросить у старейшин? – удивился Спок. – Сомневаться в их знаниях?

– А почему бы и нет? Может быть, их знания ошибочны? – как о чем-то самом простом сказал Сибок, но и выражение его лица, и звучание голоса были непримиримы.

Спок хотел запротестовать против кощунственного, по его мнению, предположения Сибока, но воздержался, впервые в своей жизни подумав, что и старейшины могут ошибаться, и перевел разговор на другое:

– А почему ты плачешь?

– Я плачу по своей матери, – признался Сибок, первый и последний раз упоминая при Споке о Т'Ри. – Плачу потому, что не сдержал данного ей обещания, нарушил данную ей клятву. И потому, что она умерла, а я скучаю по ней.

Ответ не удовлетворил любопытство Спока, Сибок это видел и опередил его вопрос своим:

– Ты готов идти по стопам отца и собираешься стать, как он, дипломатом?

Вопрос был непростой, в нем скрывался какой-то подвох, потому что и законы и традиции Вулкана предписывали сыну продолжать дело отца. Спок не собирался нарушать законы и утвердительно кивнул головой.

– И ты действительно хочешь стать дипломатом? – допытывался Сибок.

– Конечно, – не задумываясь, ответил Спок.

– И это все, что тебе надо? Ты желаешь только того, что тебе предписано желать? Ты хочешь жить и умереть так, как жили и умирали до тебя, не задумываясь, зачем ты живешь и во имя чего умираешь?

Над этим вопросом Спок думал, думает и будет, очевидно, думать всю свою жизнь.

* * *

Чехов, сидя в командирском кресле, пытался расшифровать таинственные слова Скотта. Что он хотел сказать о заложниках? И почему так неожиданно замолчал? Или его заставили замолчать?

Посоветоваться было не с кем, он остался один на капитанском мостике, вернее, один на один с извечным русским вопросом – «что делать?» Вопрос был простой, как и ответ на него: на корабле возникла опасная ситуация, и Чехову, исполняющему обязанности капитана, необходимо вооружиться.

Но вот этого-то как раз Чехов и не мог сделать. Чтобы вооружиться, ему следовало сходить в свою каюту за номерным фазером, а для этого придется покинуть капитанский мостик, оставить корабль неуправляемым. Истинно русская ситуация – всякий знает, что надо делать, и ничего не может сделать. Остается запастись русским терпением и ждать неведомо кого и неведомо чего, сидя со сложенными руками.

Когда за его спиной хлопнули двери лифта, он, оторвавшись от экрана, резко поднялся с кресла и с тревогой обернулся на шум. И тут же расслабился, увидев Ухуру и Зулу.

– Слава Богу! – хриплым от волнения голосом проговорил он. – Наконец-то появились живые лица. А где капитан?

Вопрос его повис в воздухе, а сам он удивленно замер, увидев, как из лифта вышел Сибок, сопровождаемый всеми тремя дипломатами и группой вооруженных светоармейцев. Удивление его возросло, когда он заметил, что все оружие было направлено против него одного, а Ухура и Зулу были как бы союзниками тех, кто стоял за их спинами. Это поразило его больше всего и, не обращая внимания на остальных, он с тревогой спросил у своих друзей:

– Что он с вами сделал? – взгляд его растерянно метался между Ухурой и Зулу. – Что он с вами сделал?

Ухура с приветливой улыбкой шла к нему, успокаивая на ходу:

– Все в порядке, Павел. Тебе нечего беспокоиться и некого бояться. Послушай Сибока, он тебе все объяснит.

– Его я уже наслушался и знаю, как он умеет заговаривать зубы, – пренебрежительно отмахнулся рукой Чехов и сделал шаг навстречу Ухуре и Зулу. – Что вы собираетесь делать?

Вместо ответа Зулу прошмыгнул мимо Чехова, занял свое место за штурвалом и, готовясь управлять кораблем, склонился над приборами.

– Что ты делаешь? – удивился Чехов.

– Прокладываю новый курс, – спокойно ответил Зулу, не отрывая своего взгляда от приборов.

Чехов сжал кулаки и, потрясая ими, гневно спросил у Сибока:

– Что ты сделал с моими друзьями?

Вместо Сибока ответил Зулу мягким вкрадчивым голосом:

– Павел, поверь мне, как другу, – я делаю то, что надо. И прошу тебя, как друга, – выслушай Сибока. Выслушай ради меня.

Просьбы друга обезоружила Павла. Безвольно опустив руки, он смотрел на приближающегося к нему Сибока все еще недружелюбно.

– Капитан, – обратился к нему Сибок, делая ударение на слове «капитан», давая этим понять, что Чехов в его понятии так и остался капитаном корабля, – не будем выяснять, кто кому заговаривает зубы. Но поверьте мне, что я – не знахарь-шарлатан.

По мере того, как Сибок говорил, он все ближе надвигался на Чехова, а голос его звучал все торжественней, слова казались все значительней. Вот он стоял уже рядом с Павлом, касаясь рукой его плеча.

– Да начхать мне на тебя, кто бы ты ни был, – все еще пытался отгородиться от него Чехов, с опозданием сообразив, что Сибок разговаривает с ним на чистом русском языке.

– Ты просто болен подозрительностью, как всякий русский, – убеждал его Сибок. – Но принудительно никого не лечат и силком не тащат к неведомой цели. Поэтому я прошу у тебя, как у капитана, разрешения выступить перед твоей командой и рассказать ей о своей цели.

Из уст Сибока даже слова о русской подозрительности звучали убедительно и не обидно. Чехов сделал шаг в сторону, уступая Сибоку место перед главным экраном.

* * *

Сломив упорное молчание Спока, выведав у него семейную тайну, Кирк не угомонился и пытался расшатать и взломать панель ограждения. Занятие не из легких – панель крепилась у самого потолка, и Кирку пришлось взобраться на плечи Спока и балансировать, вцепившись в края панели кончиками пальцев. Маккой, сидя на койке, с подчеркнутым безразличием наблюдал за ним, не говоря ни слова, а Спок, придерживая Кирка за лодыжки, упорно повторял:

– Бесполезная трата времени и силы.

Джим отмалчивался. Но когда один край панели отошел чуть в сторону, обнажая сложный узор проводов и контактов, он с подчеркнутой вежливостью сказал:

– Заткнись, я ищу выход. И кажется, что-то нашел. – Он приподнялся на цыпочки, протискивая пальцы поглубже в щель.

– Опрометчивое решение, – предупредил его Спок.

Не слушая вулканца, Кирк все глубже протискивал пальцы в щель, расширяя ее. И вдруг мощный удар тока ожег его руку, потряс все тело. Инстинктивно откинувшись назад, Джим потерял равновесие и свалился на пол. Спок пошатнулся, не устояв на ногах. Маккой сорвался с койки и подбежал к капитану:

– Все в порядке, Джим?

– Кажется, да, – ответил капитан и укорил Спока:

– Мог бы и предупредить, что это опасно.

– Что он и делал битый час, Джим, – вступился за Спока, а заодно и за корабль, доктор, помогая подняться на ноги упавшему:

– Знаете, я беру назад все нелестные комплименты, которые отпускал в адрес «Энтерпрайза». Оказывается, все на нем работает.

– А лучше всего камера для арестованных, – с раздражением поддержал его Джим, потирая ушибленный локоть. – Но мне наплевать на все, что вы говорите, – выход есть, и я его должен найти.

Спок заложил руки за спину, как настоящий арестант, и безнадежно заявил:

– Этот тюремный отсек совершенно новой конструкции, капитан, исключающий возможность побега.

– Всякий строитель тюрьмы уверен, что из нее нельзя будет убежать. Всякий арестант думает иначе. И не было тюрьмы, из которой кому-нибудь не удавалось бежать. Во всяком случае, я такой не знаю.

– Зато я хорошо знаю, капитан, что конструкторы проверяли данную систему на самый находчивой и самой изобретательной личности из преступного мира. И тому человеку не удалось бежать из подобной камеры, – настаивал на своем Спок.

Маккой хитро взглянул на Джима:

– Эти слова даже мне дали изрядную долю надежды, – какой арестант будет помогать своему тюремщику в строительстве тюрьмы?

Слова доктора направили мысль Кирка в несколько ином направлении, он с прищуром поглядел на Спока и спросил:

– Та самая находчивая личность из преступного мира наверняка имела обостренный нюх на всякого рода передряги и умела втягивать в них своих друзей, не так ли?

Спок на минутку призадумался и ответил:

– Несомненно, нюх у такой личности должен быть обостренный.

– Тогда можете быть уверены, Спок, что втроем мы сделаем то, что не удалось проделать одному.

– Сомневаюсь, – спокойно ответил Спок.

– Тогда тем более помоги мне еще раз, – Джим направился к Споку, чтобы снова забраться ему на плечи, но неожиданно остановился: экран терминала связи замерцал, осветился и показал Сибока, стоявшего на капитаном мостике в окружении Чехова, Ухуры и Зулу.

– И это моя команда! – с горечью воскликнул Кирк. – Этот негодяй скоро одурачит весь экипаж!

– Команда звездного корабля «Энтерпрайз»! – торжественно и с ноткой драматизма начал свою речь Сибок. – Я хотел бы вместе с вами обдумать основные проблемы и вопросы нашего бытия. – Он театрально принял позу погруженного в свои мысли человека, не имеющего ничего общего с бессмертным шедевром Родена «Мыслитель», и задал риторические вопросы:

– Кто я? Что я? Почему я обращаюсь к вам? И самые важный вопрос, над которым все мы размышляем всю свою жизнь – существует ли Бог?

Выдержав опять-таки театральную паузу, он продолжал:

– С незапамятных времен, скрытых от нас темнотою веков, мыслящее существо искало ответы на эти вопросы в себе самом. И не находило. Тогда оно подняло свои глаза к небу, увидело звезды и стало мечтать. Но всякая мечта требует подпитки конкретным содержанием.

Мои предки-вулканцы подпитывали свою мечту своими конкретными чувствами: они жили, они верили, они любили своими сердцами. И зашли в тупик. Чувства могли объяснить и оправдать сиюминутные порывы и поступки, а подчас и преступные действия. Чувства не давали ответа на основные вопросы бытия.

И тогда мои предки-вулканцы обратились к разуму. Рационализм стал их философией, религией и образом жизни. Подавляя в себе всякие чувства, они пришли, в конце концов, к разумософии Сурака, начисто отрицающей право наших чувств, наших эмоций на жизнь. Это и привело нас к несчастью.

Я не настаиваю на своей непогрешимости. Но посудите сами – если вы никого не ненавидите, то как вы можете любить кого-то? И если мудрость лежит в равнодушии, то кому нужна такая мудрость? И к чему она приведет?

Задумавшись над этими вопросами, я пришел к выводу, что мыслящее существо не может доверять ни своему разуму, ни своим чувствам – обе крайности ведут к тупику, к обессмысливанию жизни. Я пришел к выводу, что и над нашими чувствами, и над нашим разумом должно быть уравновешивающее начало – вера. Но не слепая вера в некоего доброго дядю, готового ублажать все наши прихоти. А вера в разумное начало бытия, в основе которого лежит любовь ко всему сущему.

Не я первый пришел к такому выводу, не я первый начал поиски всего сущего. Наши предки задолго до нас задавались теми же вопросами и задолго до нас нашли на них ответы. Но современная догматика, с презрением оглядывающаяся на прошлое, твердит нам о том, что все прозрения прошлого – всего лишь миф, легенда. Но никакой миф, никакая легенда не возникает на пустом месте. В основе всякого мифа, всякой легенды лежит или достоверное знание, или провидческое озарение.

Глаза Сибока загорелись фанатическим огнем, он наклонился над экраном и доверительно зашептал:

– Мне была поведана тайна. Мне было сказано, что есть место, откуда исходит разумное начало всего сущего. И нам с вами, братья по разуму и чувствам, предстоит открытие этого места. Имя этому месту – Ша Ка Ри…

Душа Чехова ликовала. Извечный, проклятый русский вопрос «что делать» оказался разрешен: искать Бога, искать основу всего сущего…

А в камере для арестантов всегда невозмутимый Спок присвистнул от удивления и проговорил:

– Поразительно, но он верит в то, что говорит. Он верит, что нашел Ша Ка Ри…

– Что это такое? – спросил поставленный в тупик Джим.

Сибок ответил ему с экрана:

– Планета Ша Ка Ри, которая даст нам ответы на все наши вопросы, расположена в самом центре нашей Галактики, за Великим Барьером.

Сибок закончил говорить, экран померк.

– Господи, благослови мою грешную душу! – перекрестился Маккой. – Я отправляюсь в землю обетованную, подобно древнему иудею, но вместо Божьего человека Моисея имею в поводырях пациента Бедлама, не страдающего косноязычием Моисея и не нуждающегося в Аароне.

Кирку было не до ветхозаветных историй, он всполошился настоящим:

– К центру галактики? И для этого ему понадобился «Энтерпрайз»?

Спок прокомментировал ситуацию:

– Центра Галактики достичь невозможно. Это знает любой школьник. Радиация настолько интенсивна, что ни одна экспедиция оттуда не возвращалась.

– Чистая правда, – подтвердил Кирк.

– Что же тогда, черт его побери, он имеет в виду? Что за Великий Барьер? – недоумевающе спросил Маккой.

– Наносной диск, – пояснил Спок, – опоясывающий пространство концентрации Больших Звезд.

– Час от часу не легче, – взорвался Маккой. – Что за диск, что за Большие Звезды?

– Кольцо или круг, отстоящий примерно на расстоянии тринадцати световых лет от центра Галактики и представляющий из себя концентрацию из космической пыли и молекулярных газов. Пыль до раскаленного состояния разогревается неизвестным источником энергии, расположенным где-то в центре кольца, излучающим из себя мощнейший поток гамма-и рентгеноизлучения. Последние исследования показывают, что этот источник, по меньшей мере, в десять миллионов раз сильнее Солнца Земли.

Маккой озадаченно нахмурил брови:

– И что все это означает? Гигантскую звезду?

Спок покачал головой:

– Вряд ли. Наносной диск вращается вокруг некоего центра, что подразумевает объект, обладающий притяжением столь невероятной силы, что его масса, при самой грубой оценке, должна быть в два миллиона раз больше солнечной массы.

– В два миллиона раз! – удивился Кирк. – Сколько же это звезд, вместе взятых?

– Возможно, что это – и одна звезда, но густая завеса из пыли и газа не позволяет что либо разглядеть и рассчитать массу ядра. А всякий пробел точного знания восполняется теориями. Мне известны пока что две. Одна из них предполагает, что это нечто – единое целое – нейтронная звезда или так называемая черная дыра невероятной плотности и гравитационной силы – и есть центр нашей Вселенной.

– А вторая, – спросил Кирк.

– «Белая дыра». Если хотите, нечто вроде машины созидания. – Спок многозначительно помолчал и вывел заключение из всего сказанного им. – Конечно, это все предположения, игра чистого разума.

После всего сказанного Споком всем захотелось помолчать. Потом Маккой раздумчиво спросил:

– И эта дыра… черная или белая… это то, что ищет Сибок?

Спок согласно кивнул.

– Да-а, – с сарказмом протянул доктор, – отправлялся бы один туда, хоть в самую середину всего, – он покрутил руками, – этого, как его… А нас зачем он тянет с собой?

– Да он – сумасшедший! – подвел итог всему сказанному Кирк. – «Энтерпрайз» просто не в состоянии выдержать столь интенсивную радиацию, которая поджидает его. А что уж говорить о команде? Хоть он и твой брат, Спок, но он – сумасшедший. И место ему не на капитанском мостике, а за решеткой.

Спок ответил ровным, бесстрастным голосом, но в глазах его сквозило откровенное беспокойство:

– Я придерживаюсь того же мнения. Какую бы цель ни ставил он перед собой, его действия – по меньшей мере, откровенная глупость. И это тем более странно, если учесть, что Сибок наделен мощным интеллектом, таким мощным, какого я не встречал ни у кого. И он лучше подкован в тех теориях, которые я вам вкратце изложил. Долгое время он занимался астрофизикой. Я преклоняюсь перед его знаниями и озадачен его намерениями, его рационализмом, который руководит моим братом вопреки проповедуемой им чувственности. Но, возможно, я ошибаюсь, возможно, он и вправду нашел нечто, объясняющее легенду о Ша Ка Ри.

– Спок! – взорвался Кирк. – Пока ты разглагольствуешь, пытаясь доказать, что твой брат – не сумасшедший, а всего-навсего преступник, я думаю о том, как вернуть мой корабль. И обещаю тебе, что как только я добьюсь этого, я подсажу к тебе Сибока, и можете обсуждать свое Ша Ка Ри хоть до позеленения. А пока…

Он замолчал, прислушиваясь к неясным стукам, доносившимся от дальней стены камеры, и раздраженно спросил:

– А это еще что?

Спок склонил голову, вслушиваясь в неясные звуки, уловил в них некую закономерность и ответил:

– Я предполагаю, что это – примитивный способ связи, известный как азбука Морзе. – Он подошел к стене, опустился на колени и приложил ухо к точке, откуда ясней всего слышались глухие звуки. Кирк присоединился к нему, прислушался и сказал:

– Ты, как всегда, прав, Спок, – это азбука Морзе. Она входила в программу обучения в Академии, но я был нерадивым учеником, а до практики дело так и не дошло.

Стук прекратился. Джим, вопреки своему заявлению о нерадивом ученике, поднял глаза к потолку и предложил:

– А ну, попробуем?.. Вначале было «О», потом «Т» и «У».

– Первое слово «отступите», – подсказал Маккой.

Кирк зашипел на него:

– Обойдемся без подсказок!.. Потом была пауза и новое слово: «В», «С», «Т».

– В сторону, – закончил Спок.

Все трое обменялись недоумевающими взглядами и беспомощными жестами рук, так и не решив, кому были предназначены и что значили два загадочных слова. Подсказка пришла со стороны: панель, над которой возился Кирк, неожиданно взорвалась, обдав их мелкими, как шрапнель, осколками.

Когда наконец пыль рассеялась, и арестованные могли открыть глаза, Кирк увидел голову и плечи Скотта, протиснувшегося в широкую пробоину. Не успев ничего сообразить, капитан услышал:

– Привет, джентльмены! Не ждали? Или никогда не убегали из тюрьмы? Вам выпал редкий шанс узнать, как это делается.

* * *

Скотт вел их по запутанному лабиринту корабельных отсеков под ворчливое брюзжание Маккоя:

– Теперь я нисколько не сомневаюсь, что Иона побывал в чреве кита. Но ему повезло – он был один и мог спокойно отдыхать, не рискуя сломать себе шею в поисках какого-то выхода. Помолился – и Бог его услышал. А кто услышит нас, грешных?

Убедившись, что, занятый своими мыслями, Скотт его не слышит, а Кирк и Спок заняты более реальными проблемами, он замолчал, прислушиваясь к их разговору. Спок рассуждал вслух:

– После выступления Сибока мы никому не можем доверять на корабле. Вы видели состояние заложников, состояние ваших ближайших помощников. Что говорить о других? Сибок всех обработал на борту этого корабля.

– Они все напоминают неофитов, – вмешался доктор, – новообращенцев в веру Сибока. И вы меня извините, Спок, но, насколько я знаю, насильственные методы психического воздействия, психического контроля были запрещены на Вулкане. По крайней мере, считались дурным тоном.

Спок с готовностью ответил:

– Не надо извиняться, доктор, потому что все то, что делает сейчас Сибок, всегда считалось и считается не только нарушением морали колинару, но и тягчайшим преступлением. Я вынужден был анализировать каждый известный мне поступок Сибока и пришел к неутешительному выводу: всякий, отвергающий часть из учения колинару, незаметно для себя отвергает и все учение. Можно признать ложным учение Зурака о приоритете разума над эмоциями, но нельзя отвергать мораль этого учения, запрещающую всякое насилие. К сожалению, мой брат Сибок отверг и само учение, и мораль – и стал преступником…

– Нам надо обезопасить его как можно скорее, – вмешался Кирк, – надо послать сигнал бедствия.

– Как это сделать?

– спросил Маккой. – На капитанский мостик нам не пробиться.

Спок мгновенно нашел выход:

– Можно воспользоваться узлом электронной связи кабины обзора.

Скотт поддержал его:

– Это лучший выход.

– Если не учитывать того, – вмешался Кирк, – что кабина находится на самом верху, а мы на самом низу корабля.

Скотт, знающий корабль лучше, чем десять пальцев своих рабочих рук, моментально предложил:

– Мы можем туда попасть, используя шахту запасного лифта.

– Ну уж нет! – решительно возразил Маккой. – Разбиться в лепешку, сорвавшись вниз, или быть размазанными по стенам? Увольте!

Скотт пренебрежительно махнул рукой и пояснил:

– Шахта закрыта на ремонт, и вам, доктор, не грозит опасность превратиться в паштет на блюде Сибока. Так что зря вы волнуетесь – хоть подъем будет и долгим, и, несомненно, опасным для вашей комплекции.

Доктору не хотелось оставаться в долгу, но не зная, как отплатить Скотту, он решил отыграться на Джиме:

– К тому же, насколько я помню, кое-кто из нас зарекался впредь не совершать высотные восхождения.

Кирк постарался не заметить его подковырки и серьезно наставлял Скотта:

– Позаботьтесь о транспортаторе, Скотт. Если нам удастся связаться со спасательным судном, он нам очень понадобится.

– Да, сэр. Можете на меня рассчитывать. Сделаю все, как надо.

– Но прежде чем уйти, расскажите, как нам попасть к шахте запасного лифта?

И Скотт разъяснил:

– Идите прямо по этому туннелю, потом поверните направо к гидровентиляционной отдушине, а потом налево к фильтрам – и увидите шахту. Вам ее не миновать.

Кирк улыбнулся и отметил:

– Мистер Скотт, вы великолепны!

Польщенный Скотт, проводив глазами удаляющуюся группу, направился в противоположном направлении, ведущем к транспортному отсеку. Ои был благодарен капитану, но без лишней скромности осознавал, что после аварии на старте он своими руками заново воссоздал не второй и не третий, но свой, скоттовский «Энтерпрайз». И он любил этот корабль, может быть, не меньше, чем капитана.

Погруженный в свои мысли, расточая сам себе дифирамбы, Скотт забыл, что на одном из поворотов надо наклонить голову, и ударился о низко проложенную ребристую трубу.

Многое в этом неуютном мире не устраивало доктора Маккоя. Но если и было что-нибудь, что он отвергал безоговорочно, так это – высота, которой он боялся и которую ненавидел больше всех монстров, называемых средствами передвижения, вместе взятых. Он с ужасом всматривался в тесную, как крышка гроба, шахту, бесконечно уходящую вверх. И единственным путем туда была узенькая лестница, предусмотренная на случай аварии и этого, запасного лифта… Даже Кирк, забыв о своей любви к высоте, был обескуражен этим вонзающимся в темноту колодцем, но постарался скрыть свою обескураженность под маской оптимизма:

– Гляди веселей, старина. По крайней мере, получим отличную физическую нагрузку.

– Скорей всего, сердечный приступ, – оборвал его Маккой.

Но Джим сделал вид, что не услышал его реплики, и начал восхождение. Волей-неволей Маккою пришлось последовать за ним – сзади его подгонял весьма выразительными жестами Спок.

«Гляди веселей, старина, – повторял про себя Маккой. – Тебе, бугаю, не знающему, куда девать свои силы, легче говорить это, чем мне слушать.» Но очень скоро он нашел утешение в том, что ему досталось место в середине, – если наверху их кто-то ждет, то первый удар примет на себя Кирк, а если придется падать вниз, то не одному, а вместе со Споком.

Однако вместе с утешением пришла и усталость. Казалось бы, он выбрал наилучший вариант движения – ступать нога в ногу, с интервалом в несколько секунд, с Джимом, но дыхания не хватало, он задыхался, как рыба, попавшая на берег, руки дрожали мелкой дрожью.

– Джим, – взмолился он, – прошу тебя, ради Бога, умерь свой пыл, иначе ты меня доконаешь.

Кирк был непоколебим.

– Никто иной как ты советовал мне больше заниматься спортом. Вот я и следую твоим советам. Научись и ты слушаться самого себя.

Он опустил голову вниз, чтобы взглянуть на Маккоя, и тут же остановился, спросив:

– А где Спок?

Преодолевая головокружение и тошнотворную слабость, доктор глянул в узкий промежуток между своих ботинок и ничего не увидел, кроме бездонной темноты шахты – Спока внизу не было.

Оба они – Кирк и Маккой – задались одним и тем же вопросом: как Спок мог упасть, не издав ни единого звука? Или они так были поглощены собой, а глубина шахты была так безмерна, что они не услышали ни крика, ни удара падающего тела?

Вдруг мягкий хлопок наверху вывел их из оцепенения. Маккой испуганно поднял голову и увидел Спока, медленно спускавшегося вниз. Доктор не сразу и сообразил, что он узнал Спока не по лицу, не по фигуре, а по тяжелым башмакам-левитаторам, тем самым, благодаря которым вулканец спас Кирка от неминуемой смерти.

Зависнув на уровне капитана, Спок не удержался от возможности высказаться:

– Надеюсь, я нашел более удобный способ подъема на высоту?

Ничего не отвечая, Кирк обхватил Спока за шею, и уже вдвоем они спустились к Маккою.

– Присоединяйся к нам, старина, – пригласил доктора Кирк. – Все на борт!

Маккой судорожно вцепился в ступеньку лестницы и замотал головой:

– Я умоляю вас, поднимайтесь без меня. Троих эта штука не потянет. Еще неизвестно, как она справится с двумя пассажирами. Так что уж лучше я дождусь следующего такси.

– Не дури, старина, – как ни сдерживался Джим, голос его был раздражительным. – Нам нельзя разъединяться. Ты знаешь это не хуже меня. Впрочем, – он снизил голос до шепота заговорщика, – можем попробовать и без тебя. Но у Спока нет времени возвращаться за тобой. Так что выбирай сам – встретимся на верхней палубе.

Это сработало. Маккой еще раз оглядел жуткую темноту под ними и над ними, зажмурил глаза и вслепую обхватил Джима за шею:

– Хоть к черту на рога, но вместе с вами.

Спустя какую-то минуту, убедившись, что ни рога, ни копыта человеческого врага ему не угрожают, он открыл глаза и в это же самое время услышал слова Спока:

– Похоже, доктор был прав – эта штука не рассчитана на тройной вес человеческого тела.

– Премного благодарен вам за вашу, хоть и позднюю, объективность, – мрачно отозвался доктор. – Моя правота, как я вижу, не избавит меня от надгробной плиты с надписью «Доктор Леонард Маккой».

– При условии, что от тебя останется то, что можно будет положить под надгробьем, – съязвил Кирк и осекся, глянув вниз. Маккой посмотрел туда же.

– Вот они, – кричал Зулу, указывая на них пальцем.

Мгновенное облегчение от возгласа Зулу сменилось горьким разочарованием, как только Маккой разглядел, что рядом с Зулу стоят солдаты из армии Сибока. До них было так близко, что доктор опытным глазом профессионала разглядел неуловимые изменения в поведении и во всем облике Зулу.

– Зулу тоже обработали, – шепнул он Джиму. Словно не слыша его, Кирк тихо сказал одно слово: «Ускорители». Спок засомневался:

– Капитан, если я их задействую, мы будем подниматься с бесконтрольной скоростью и можем столкнуться с потолком шахты. И если не убьемся, то покалечимся.

– Пока смертный живет, он имеет право выбора между Сциллой и Харибдой, – мрачно изрек Маккой.

– Включай ускорители, – приказал Кирк так, как приказывает старший по званию, и Споку оставалось только повиноваться.

Резким толчком их тройную связку подбросило вверх, и ступеньки лестницы замелькали с такой быстротой, что Маккой закрыл глаза, судорожно цепляясь за Джима и Спока.

Маккой хотел было закричать, но так же неожиданно, как и начался, взлет вверх прекратился, вызвав головокружение и тошнотворный привкус во рту. Маккой открыл глаза. Зулу и его команда остались где-то внизу. Голова еще кружилась, и позывы к тошноте не прошли, но доктор был не только жив, но и не покалечен. Судя по внешнему виду, Кирк был не в лучшем состоянии. Зато Спок был несокрушим.

– Боюсь, – сказал он, – что я поднялся на один уровень выше.

– Прощаю тебя, сын мой, – иезуитски слащаво прошепелявил в ответ Маккой, высвобождая Спока и Кирка из своих объятий. А оглядевшись, пожалел, что он не был пастырем и не мог отпустить все мыслимые и немыслимые грехи Споку, – они были в коридоре у обзорной кабины.

He тратя времени на ответ Маккою, Спок прошагал на палубу обзорной кабины и, подойдя к передатчику, включил его. Повернувшись к подходившему Кирку, сказал:

– Аварийный канал свободен.

Капитан склонился над микрофоном и заговорил:

– Всем, кто меня слышит. Говорит капитан Джеймс Кирк с космического корабля «Энтерпрайз» Звездного Флота Федерации. Если вы слышите меня, то дайте знать.

Прошло несколько минут тревожного ожидания, прежде чем еле слышный женский голос пробился сквозь шум и треск помех:

– «Энтерпрайз», это командование Звездного Флота. Мы слышим вас, но с большим трудом. Конец. Переходим на прием.

Повеселевший Маккой обменялся ободряющей улыбкой с Кирком, и капитан продолжал говорить:

– Корабль захвачен превосходящими силами противника и принужден идти навязанным курсом к Великому Барьеру. Наши координаты – три нуля икс. Требуется срочная помощь. Подтвердите прием.

– «Энтерпрайз», прием подтверждаем. Направляем спасательный корабль. Звездный Флот.

Кирк отключил канал связи, оглядел друзей и выдохнул из себя:

– Слава Богу!

И машинально повторил:

– Слава Богу!

* * *

На борту «Орконы» Виксис оторвалась от субкосмического передатчика. Ее игра была безупречной: экипаж «Энтерпрайза» одурачен. Она выжидающе посмотрела на своего капитана и явственно разглядела на его лице печать одержимости: глядя на нее и не видя, он отдал приказ рулевому:

– Татар, курс три нуля икс.

Виксис похолодела: она видела перед собой не целеустремленного, обласканного судьбой капитана, но сумасшедшего, маньяка. Упустив Кирка, он, по его мнению, настолько уронил свой авторитет в глазах команды, что не успокоится, пока не убьет злейшего врага империи и своего личного, которым он готов восхищаться и которого никто, кроме него, Клаа, не может победить.

А победила непобедимого Кирка она, Виксис, Первый офицер «Орконы», а не к Клаа. Это она перехватила сообщение Кирка о неполадках на борту «Энтерпрайза» и обнадежила его обещанием спасательного корабля.

Уверенный, что к нему спешит помощь, капитан Кирк летит прямиком к Великому Барьеру, откуда никто не возвращался, откуда нет возврата. Кирк летит навстречу своей гибели, что еще надо?

– Капитан, – осторожно произнесла Виксис, – выбранный вами курс ведет нас прямо к Великому Барьеру…

Ни одной черточкой своего окаменевшего лица Клаа не отреагировал на слова первого помощника, и Виксис подумала, что он окончательно сошел с ума и не слышит ее. Но едва-едва шевеля губами, глядя на нее и не видя, капитан Клаа твердо сказал:

– Куда бы ни направился Кирк, мы последуем за ним и уничтожим его.

Виксис не осмеливалась сказать что-либо в ответ. Молча вздохнув, она уставилась на резко изменившуюся картину звездного неба на своем экране – «Оркона» круто переходила на новый курс.

Глава 13

Скотт пришел в себя, огляделся и увидел, что находится в лазарете. Тупая головная боль не очень беспокоила его, и он попытался сесть на койке, но чьи-то ласковые руки легли ему на плечи, попридержали на месте. По силе и нежности этих рук, он узнал, кому они принадлежат, и голос Ухуры ласково сказал:

– Не двигайся и не волнуйся, – у тебя было сильное сотрясение. Но опасность позади.

Она покинула свой пост у изголовья, присела рядом с ним на койку, все еще продолжая успокаивать:

– Теперь ты опять с нами, а мы с тобой.

Удивленно, по-детски беспомощно моргая, Скотт смотрел на Ухуру и пытался вспомнить, что с ним произошло. Но ничего, кроме темной вентиляционной шахты, по которой он шел, направляясь к транспортатору, не вспоминалось. И вдруг до него дошло, что он вспомнил самое нужное. Память его не подвела: транспортатор – вот что нужно было вспомнить. А где он ударился или кто его ударил, лишив сознания, не имеет значения.

По приказу капитана он должен был наладить, наконец-то, работу транспортатора, а кто-то или что-то помешало ему.

– Капитан, – начал он говорить и осекся, вспомнив слова Спока: «Мы никому не должны доверять на этом корабле. Вы видите психическое состояние заложников, Сибок способен проделать то же самое с любым членом экипажа».

«С любым?» – подумал Скотт, вглядываясь в глаза Ухуры. Ему было стыдно перед ней. И даже подумалось, что ему легче было бы заподозрить ее в любовной связи хотя бы с тем же Сибоком. И тут он, к своему огорчению, должен был признаться, что телепатический контакт сродни любовному акту. То же соединение, тот же экстаз, чем-то напоминающий любовный оргазм. И кто их знает, этих телепатов, может быть, все они – импотенты, и удовлетворяют свои потребности именно таким, лишь им доступным, образом?

Что-то неестественное было в блаженной улыбке Ухуры. Глядя ему в глаза, лаская его своим взглядом, она в то же самое время глядела и куда-то поверх него, видела что-то помимо него. Раздумывать не приходилось, и он, протяжно простонав, приложил руку к виску, болезненно сморщился.

Ухура тревожно наклонилась над ним, приложила свою горячую ладонь к его холодному лбу, обеспокоенно спросила:

– Что с тобой? Опять голова болит?

– Очень, – с трудом проговорил Скотт, все больше входя в роль. – И меня мучает какой-то кошмар. Сон – не сон, а какое-то видение, бред, будто какой-то сумасшедший захватил наш корабль, и ведет его к гибели.

Ухура тихонько рассмеялась, и у Скотта пробежали мурашки по всему телу – таким смехом смеются одурманенные наркотиками или безобидные дурачки. Ее рука блаженно-успокаивающе гладила его, а слова были приторно-сладкими:

– Дорогой мой, милый Скотти, поверь мне, он – не сумасшедший и ведет наш корабль курсом спасения.

– Не сумасшедший? – подыграл ей Скотт так, что захотел врезать сам себе по морде.

Но Ухура не замечала фальши, она жила в своем блаженном мире и всякое слово принимала за откровение.

– Конечно, нет, Скотти! С чего ты это взял? Сибок – удивительный, ни на кого не похожий. Он помог и мне, и Зулу, и Чехову найти реальный, а не надуманный смысл нашей жизни. – Она ласково гладила его небритую щеку, в ее взгляде светилась такая любовь, что Скотту вновь стало стыдно: он пользуется ее помешательством и выведывает у больной нужные ему сведения. Но иного пути не было.

Краснея от стыда и от сознания, что время слишком дорого, он приступил к объяснению – Ухура… мне надо… понимаешь, я должен срочно наладить работу транспортатора… позволь мне уйти.

Она разочарованно вздохнула, отстранилась от него и сказала:

– Да, я понимаю тебя. У тебя много работы. Но я так много хотела тебе сказать, объяснить.

– Я тебя понимаю, Ухура, – бессовестно лгал Скотт, все больше и больше ненавидя себя и стараясь поскорее выйти из дурацкого положения. – Я тебя понимаю и обязательно выслушаю, но сейчас у меня нет времени – я должен работать.

– Надеюсь, ты ненадолго уходишь? – спросила она таким голосом, что Скотту захотелось завыть нудным волчьим воем, и чуть ли не бегом он рванулся к выходу.

Но Сибок, сопровождаемый двумя телохранителями, заступил ему дорогу.

– Мистер Скотт, – с напускной доброжелательностью поинтересовался вулканец. – Куда вы так спешите?

Не останавливаясь, как будто перед ним было пустое место, Сибок надвигался вперед, а Скотт отступал шаг за шагом, видя в нем какую-то зловещую силу, не имеющую ничего общего с тем, что привык делать Скотт, – это была сила разрушения, а не созидания.

За Скотта ответила Ухура:

– Он хочет запустить в работу транспортатор. – Голос ее звучал радостно, но в сознании Скотта он отдавался как похоронный звон.

– Ведь он нам понадобится, когда мы доберемся туда, куда…

– Понятно, – прервал ее Сибок и сложил руки на груди, что до смешного напомнило Скотту глубокомысленный жест Спока. – Работа очень интересная, и как мне кажется, имеет некоторое отношение к тому факту, что капитан и двое его друзей сбежали из камеры для арестованных. Вам известно об этом, мистер Скотт? – отбросил всякую околичность вулканец.

– Конечно, известно, – пренебрежительно ответил Скотт.

– Я так и предполагал, – дружественно кивнул головой Сибок и многозначительно взглянул на Ухуру, которая поняла его без слов.

Проходя мимо Скотта, она коснулась рукой его запястья и ласково проворковала:

– Верь ему, Скотти, и ничего не бойся. Ты все поймешь и будешь с нами. – Дверь лазарета распахнулась, и Ухура вместе с телохранителями вышла вон.

Скотт проводил ее снисходительной улыбкой, а когда Сибок сделал шаг, подходя к нему, он не отступил и спросил:

– Ты что, хочешь превратить меня в зомби, как и ее?

Сибок снисходительно улыбнулся и ответил:

– Разве она похожа на зомби? Она просто освободилась от боли, и разве ты видел ее когда-нибудь более счастливой?

– Я не хочу такого счастья, и у меня нет боли, от которой я хотел бы освободиться. А если кому-то из нас и нужна помощь психиатра, так это тебе, а не мне…

Он замолчал, смущенный тем, что наговорил гадостей в сущности незнакомому человеку и что даже такой незначительный проступок опровергает его слова о том, что у него нет боли… Но если даже это и так, то какое отношение к его боли может иметь этот вулканец? Кто дал ему право вмешиваться в чужую жизнь, в чужую душу?..

Но тут мысли его смешались, а лицо вулканца потеряло индивидуальные черты, разрослось до невиданных размеров, вышло из поля зрения, оставив вместо себя светлое пятно неопределенного цвета, от вида которого Скотта охватила паника. Пятно приблизилось вплотную к глазам Скотта, закрывая от него что-то важное, что ему надо было увидеть. В бессильной ярости он попытался оттолкнуть от себя пятно и увидел на нем отпечатанной свою ладонь. Отпечаток был кровавым. А кровь на его ладони была кровью Питера Престона – любимого племянника Скотта.

И наконец-то он увидел, что пятно вовсе не бесцветное, а матово-белое – цвет стекла в двери лазарета, в котором лежал его племянник.

Доктор Маккой сделал все, что мог, но перед смертью он был бессилен. А смерть пришла на «Энтерпрайз», когда его обстрелял «Рилаент», пиратствующий под командованием Кхан Нуниан Сайха. В результате обстрела пострадал инженерный отсек, в котором нес вахту четырнадцатилетний курсант Питер Престон. Он не покинул вахту, не ушел со своего поста, ввел в действие дополнительные мощности и спас «Энтерпрайз» и от повторной атаки, и от полного разрушения.

Но сам умирал. И Скотт не мог видеть его предсмертной агонии. Он только что отошел от его койки, уперся лбом в стекло двери, не решаясь покинуть лазарет, оглянуться назад, – он слишком любил Питера, и слишком неожиданными были слова доктора: «Отравление фреоном. Смертельная доза», – чтобы устоять на ногах. Доктор еще что-то говорил, но Скотт не слышал его – он умирал вместе со своим племянником.

Какой жестокой и несправедливой была смерть. Из всего экипажа она выбрала самого юного, самого талантливого и самого дисциплинированного. Питер не покинул пост, не попытался воспользоваться средствами защиты – они были под рукой – чтобы не терять ни секунды драгоценного времени, и умирал на глазах беспомощного доктора Маккоя, в присутствии своего дяди Монтгомери Скотта, который всегда безбожно муштровал племянника, не давая ему поблажки, не показывая, как он любит его.

И перегнул палку. Вымуштрованный Питер действовал, как автомат, помня только службу, совсем забыв о себе. И перед его смертью Скотт не может поговорить с ним, объясниться.

В палату вошел Кирк, остановился над койкой умирающего, не говоря ни слова. Склонил голову, застыл, как в почетном карауле.

Неожиданно Питер открыл глаза, долго всматривался в неподвижного Кирка и, так и не узнав его, с трудом прохрипел:

– Мистер Скотт…

Кирк, не задумываясь, наклонился ближе, не отрывая взгляда от пузырящейся кровавой пены на губах умирающего, от двух тонких красных ручейков, вытекающих из носа:

– Да.

Питер попытался улыбнуться и протолкнуть сквозь непослушный язык еще два слова:

– Вы обещали…

– Да, – твердо ответил Кирк, – и я сдержу свое обещание.

– Да, – мечтательно повторил Питер и затих.

Скотт рухнул на колени, простер руки к умершему, прося у него прощения за последние дни его жизни, которые он, инженер Скотт, превратил в ад. Он боялся выказать мальчику свою любовь, он хотел сделать из него настоящего офицера и придирался к каждому упущению, не давал ни минуты покоя. Он был извергом, а не родным дядей для своего любимого племянника…

Скотт взглянул на свои руки – на них не было крови, хоть он хорошо помнил, как этими самыми руками провел по лицу умирающего.

– Поделись со мной своею болью и обрети взамен силу, – раздался голос над его склоненной спиной.

Скотт поднял глаза и встретился со взглядом Сибока – проницательным, любящим, смотрящим как бы из глубин вечности.

– Он был талантливым мальчиком? – спрашивали глаза Сибока.

– Да, – не задумываясь, ответил Скотт и помимо горя от потери любимого и родного человека почувствовал жалость от утраты огромного богатства, которого лишилось человечество в результате смерти Питера.

– Значит, он знал, что кроется за твоей мнимой суровостью, за твоим педантизмом. Он знал, что ты его любишь.

Как утопающий за соломинку, ухватился Скотт за эту мысль:

– Питер понимал?

– Конечно. И оставался на своем посту не из-за страха перед тобой, а из-за чувства долга. Рядом с тобой, вдали от тебя, Питер поступил бы так же в подобной ситуации. Ты не повинен в его смерти – он исполнял свой долг.

Скотт опустил голову, задумался, всматриваясь, вслушиваясь в себя. Печаль утраты не проходила, но груз вины соскользнул с его плеч, оставив память, наполненную живыми картинами недавнего прошлого, пронизанного, как солнечными лучами, любовью. И любовь эта была взаимной. Молчаливый, дисциплинированный Питер тоже любил своего придирчивого дядю.

Скотт старательно вытер глаза, поднялся с колен, посмотрел в глаза Сибоку, в большие, задумчивые, умные глаза.

– Извини меня – я человек-машина. И ничего не понимаю в религии. Но я верю в Бога и потому говорю тебе: да благословит тебя Господь! И прости меня за то, что я подозревал тебя в злом умысле.

– Да простит тебя твой Бог! – ответил Сибок. – А я делаю лишь то, что мне подсказывает мой. Мы не можем мешать друг другу, если поймем… Капитан приказал тебе наладить транспортатор, что ты и собираешься делать. Но есть более важно дело для тебя, и его нельзя откладывать на потом, потому что речь идет о безопасности всех, находящихся на корабле.

– Что за дело?

– Щиты. Их конструкция должна быть радикально изменена, пока мы идем к Великому Барьеру. Они должны обезопасить нас от более высокой радиации.

– Прошу прощения, но если бы была возможность каким-то образом реконструировать щиты, усилив их надежность, я непременно знал бы ней.

Сибок улыбнулся:

– Ты веришь мне, инженер Скотт?

– Безоговорочно, – ответил Скотт.

– Тогда я познакомлю тебя с формулой, согласно которой ты внесешь изменения в конструкцию щитов. А транспортатор может подождать.

– Да, сэр, – согласился инженер.

И, ознакомленный с формулой, он чуть ли не вприпрыжку побежал исполнять новую, донельзя интересную работу.

* * *

Закончив дежурство, Виксис спустилась вниз и по темному коридору прошла в свою каюту. За этот недолгий путь она успела многое передумать о капитане Клаа. От ее недавнего восхищения им не осталось и следа, хотя как женщину он ее по-прежнему волновал.

Но прежде всего она была Первым помощником на «Орконе», и судьба корабля зависела от нее в неменьшей степени, чем от капитана. И если капитан сошел с ума, то долг Первого помощника…

А долг, накладывая обязанности, почти не давал возможностей. Проще всего было бы сместить Клаа с его должности за некомпетентность. Но в армии империи, как и в любой другой армии, компетентность вышестоящего командира не подвергалась сомнению. Сомневаться могли только старшие. Можно, конечно, явочным порядком отстранить Клаа от должности, руководствуясь безопасностью и корабля, и всего экипажа, в том числе и самого Клаа. Но оставить его в живых – значит, навлечь на себя его месть, и в своей мести Клаа ни перед чем не остановится. Убить – навлечь на себя месть его многочисленной семьи, которая тоже ни перед чем не остановится.

А между тем «Оркона» летит к Великому Барьеру – к своей гибели.

Озабоченная этими невеселыми мыслями, Виксис подошла к двери своей каюты, назвала код доступа. Компьютер дал добро на вход, двери разошлись в стороны, она вошла и застыла у самого порога, – в каюте ее встретил Морек. Поражена она была не тем, что Мореку удалось проникнуть в ее каюту, обманув компьютер, – для этого у него ума хватало, – а тем, что он проник в каюту женщины, которая его не приглашала и не ждала. И все-таки она прежде всего поинтересовалась:

– Как вы сюда проникли?

– Это неважно, – небрежно ответил Морек. – Входите, я вас приглашаю.

Странно, но именно эта нехитрая наглость заставила ее улыбнуться, пройти в каюту. К тому же она понимала, что Морека волнуют те же самые вопросы, над которыми она размышляла и будет размышлять. А говорить в коридоре, который просматривается – при желании – прямо из капитанской каюты, было рискованно.

Двери закрылись, по ее просьбе в каюте вспыхнул яркий свет, заставив Морека зажмурится. Не присаживаясь и не приглашая его присесть, Виксис невозмутимо спросила:

– Ну, с чем вы пришли?

– Вы знаете, с чем и зачем я пришел, – уверенно ответил Морек, но его пытливый взгляд говорил о том, что он пытается прочесть на ее лице истинный ответ на его слова.

Не давая ему этой возможности, она старательно щурилась от света и молчала. Уверенность Морека испарилась, и он стал доказывать очевидное:

– Вы видите, как я умею обходить охранное устройство. Мне доступна каюта любого офицера. От вас требуется только согласие.

Она сделала непонимающее лицо, готовое вспыхнуть праведным гневом оскорбленного женского достоинства, и Морек слегка приоткрыл свои карты:

– He многие женщины в Империи дослужились до звания капитана, имена этих женщин у всех на устах. А если вы смените на капитаном мостике Клаа, то станете самой знаменитой женщиной империи.

«И мишенью для родных и друзей Клаа», – добавила она про себя, а вслух сказала:

– Морек, где речь идет об убийстве, там неуместна лесть. Говорите конкретно, чего вы хотите.

Морек был взбешен:

– Того же, чего и вы! У нас нет выбора, если мы хотим стать жертвами одного безумца. Или вы согласны умереть ради того, чтобы он утешил свое оскорбленное самолюбие?

– Конечно, нет, – честно, хоть и неохотно, ответила она.

Морек приблизился к ней так, что она почувствовала на своих щеках его тяжелое влажное дыхание. Положив ей на плечо ладонь, он осторожно провел ею до локтя, и тут Виксис оттолкнула его.

– Вы забываетесь, Морек. Я – Первый помощник, и ваша судьба во многом зависит от меня. Но если вы еще раз дотронетесь до меня… капитан прислушается к моим советам.

– Прошу прощения, – смиренно сказал Морек, но она видела мгновенную вспышку ярости в его глазах. – Я пришел к вам от имени всего экипажа с просьбой не дать погибнуть «Орконе» из-за прихоти одного безумца.

– Мой долг обязывает меня спасти «Оркону», – ответила Виксис. – И я сделаю все, что в моих силах. Но это все – общие слова. Что конкретно вы предлагаете мне, стрелок?

– Идите к нему, Виксис. Я видел, как он смотрит на вас. Идите к нему – развлеките, отвлеките его… а все остальное я сделаю сам.

Виксис внимательно изучала крупные, грубые, казалось бы, бесхитростные черты лица Морека и за маской рубахи-парня, радеющего о судьбе всей команды, разглядела лицо завистника и честолюбца. Он стоял ниже ее лишь на одну ступеньку служебной лестницы, и если не станет капитана и ее, первого помощника, командование кораблем автоматически перейдет в руки Морека. Неплохо задумано!

«А если слегка подкорректировать план и убрать капитана и Морека?» – подумала она, а вслух сказала:

– Я все обдумаю и дам вам знать раньше, чем мы подойдем к Великому Барьеру.

Морек отрицательно покачал головой:

– Сегодня ночью.

Глава 14

Недолго длилась радость Маккоя от обещания Звездного Флота прийти на помощь. Едва они вместе с Джимом и Споком отошли от передатчика, торопясь покинуть обзорную кабину, путь им преградил Сибок с целой группой вооруженных светоармейцев. Брат Спока довольно улыбнулся, увидев ошарашенные лица вновь потерявших свободу беглецов.

– Будем надеяться, что ваше послание дошло до адресата, – спокойно сказал он, словно спасательный корабль спешил на помощь ему, а не его противникам.

«Джим был прав, – он действительно сумасшедший», – решил про себя Маккой. И было с чего так решить: он никогда не встречал ни среди землян, и уж тем более, ни среди вулканцев так часто и так открыто улыбающееся лицо.

Спок невозмутимо молчал, а Кирк так решительно шагнул вперед, что заставил солдат взять его на прицел.

– Ты можешь снова бросить нас в камеру, – со злостью заявил он, – но я сделаю все возможное, чтобы сбежать еще и еще раз. Я не собираюсь и не буду ждать, когда ты погубишь «Энтерпрайз», направляя его к Великому Барьеру. И даже если ты убьешь меня, а вместе со мной и их, тебя остановит Звездный Флот. Лично до тебя мне нет никакого дела. Тебе хочется быть самоубийцей? Будь им, но без моего корабля и без моей команды.

Улыбка сошла с лица Сибока. Он сделал знак своим солдатам, и те опустили оружие. Словно не заметив ни оскорбления, ни злобы в словах Кирка, он терпеливо и заботливо приступил к разъяснению:

– Капитан Кирк, скажите, пожалуйста, мне, кто и когда открыл что-нибудь новое, предварительно не избавившись от старого страха? Было время, вы – земляне – верили, что ваш мир плоский, а он оказался шаром. Было время, вы утверждали, что человек – не птица, и летать не может, а мы с вами летим в такой космической дали от Земли, о какой птица и не ведает. Вы утверждали, что скорость транспортного средства не может превысить скорости света, пока не открыли искривленное движение. Примеры такого рода можно приводить до бесконечности. И страх перед Великим Барьером – это всего лишь один из примеров страха перед неизведанным. Но не подумайте, что я подвергаю сомнению вашу смелость, – я говорю не о личном, а о надличностном страхе.

Кирк не смягчился:

– Можете не извиняться. Речь идет не о психологии, а о физическом явлении, в котором нет места ни страху, ни бесстрашию, зато есть или здравый смысл, или безумие. Интенсивная гравитация, мощная радиация поражают с одинаковым результатом и трусов, и смельчаков. Или печальный опыт других для вас ничего не значит? Вам требуется личное доказательство? Пожалуйста, убедитесь! Но оставьте других в покое!

Маккой предполагал, что терпению Сибока пришел конец, и он взорвется, как и Джим. Но к его удивлению, Сибок лишь опечалился, и ответ его прозвучал мягче обычного:

– Капитан, я вас очень уважаю и понимаю. Но почему вы не хотите понять меня? Вы принимаете меня за безумца только потому, что я не разделяю ваших взглядов. А почему вы не хотите ознакомиться с моими взглядами, почему вы не хотите выслушать меня? Или вы боитесь?

– Я ничего не боюсь! – с такой убежденностью ответил Кирк, что Маккой позавидовал ему. Сибок повернулся к своим солдатам:

– Подождите, пожалуйста, за дверью.

Один из них, видимо, ближайший помощник, энергично запротестовал.

– Исполняйте, Дж'Онн, – приказал ему Сибок.

Солдаты неохотно повиновались. Как только дверь за ними закрылась, Сибок шагнул навстречу своим пленникам.

– Пошли.

Маккой заметил тень на лице Джима и точно знал, о чем раздумывает капитан, Сибок был безоружен, и втроем они, конечно же, одолеют его. Но стража была совсем рядом, за дверью. Достаточно одного крика, чтобы она ворвалась сюда. Лучше все-таки дождаться спасательного корабля, не подставляя себя и других под выстрелы фазеров.

Маккой прочитал все эти мысли на лице Джима за какую-то секунду. Но было мгновение, когда Кирк был, кажется, готов на риск, и трудно сказать, что его остановило.

– Притушите свет, – скомандовал Сибок, и обзорная кабина погрузилась в сумрак, освещаемая лишь ярким светом звезд, льющимся сквозь иллюминаторы. Не обращая внимания на демонстративно отсутствующий взгляд Спока, Сибок приступил к беседе:

– Я уверен, что у вас будет много вопросов ко мне, – его манера была удивительно теплой и доверительной. Создавалось впечатление, что маститый профессор делится своими обширными знаниями с талантливыми учениками. – Вместе созерцая эти звезды, мы попытаемся совместно найти на них ответы.

Маккой расслабленно вытянулся в кресле, прикрыл глаза, погружаясь в давно забытую студенческую атмосферу. Спок не менял своего взгляда, а Кирк медленно остывал после приступа гнева.

– Ша Ка Ри, – начал издалека Сибок, – «источник», а говоря более, привычным для вас языком – рай. Клингоны называют это место Квай Ту, ромулане – Ворота Вор. Каждая культура лелеет мечту найти место, где зародилось все сущее. А для нас это место скоро станет реальностью.

«Но не той, о которой ты мечтаешь», – подумал Кирк, а вслух, отмежевываясь от какой либо примиримости, заявил:

– Единственная реальность, которую я вижу перед собой, не имеет ничего общего с раем, зато до ада ей недалеко. Я капитан звездолета, стал пленником на своем же корабле, ты психологически одурманил мою команду и крутишь-вертишь ею, как хочешь. Нас осталось трое, не одурманенных тобою, и сейчас ты, очевидно, приступаешь к одурманиванию нас. Что ж, приступай. Но прежде мне хотелось бы узнать, в чем твоя сила, которая позволяет тебе подчинять и контролировать чужой разум?

Спок придвинулся поближе к Маккою. Сибок заметил его движение и вздрогнул, как от удара, a на вопрос и обвинения Джима ответил с ноткой беззащитности:

– Я не контролирую ничей разум. Наоборот – я освобождаю его.

– Как? – настаивал Кирк.

А доктор, опережая ответ Сибока, заметил:

– С моей, чисто, профессиональной точки зрения, все эти люди, которыми ты окружил себя, подверглись психологической обработке. Ни о какой свободе разума не может быть и речи.

– Доктор, – обрел спокойствие Сибок, – как профессионал вы должны знать и хорошо знаете, что абсолютно свободного разума нет вообще. Всякая свобода относительна, а свобода разума – тем более. И я вовсе не покушаюсь на чужой разум. Я просто открываю людям их боль и учу черпать силы из своей боли…

Спок заерзал на своем месте, и Кирк, заметив его движение, прервал Сибока, может, на самом интересном месте:

– Спок? Он правду говорит?

– Как он представляет ее себе, – ответил Спок с иронией, избегая взгляда Сибока. – Это очень древняя техника вулканцев, запрещенная в наше время. Я не вправе говорить что либо еще, за исключением разве того, что многие пользовались ею, добывая себе власть над другими.

– Значит, все-таки психологический контроль, – подвел итоги доктор.

Сибок резко глянул на него, закрыл глаза и сосредоточился:

– А ведь и у вас, Маккой, очень сильная боль.

– Что? – только и смог спросить застигнутый врасплох доктор.

Сибок открыл глаза. Они казались огромными, бездонными. И Маккой почувствовал, что погружается в них, но не как в устрашающий омут…

– Я чувствую вашу боль, Маккой, а вы? «Леонард», – голос Сибока прервался другим, знакомым до боли. Казалось, он исходил из мозга самого доктора. Он испуганно посмотрел на Спока, на Джима, пытаясь понять, слышат ли они что-нибудь, но его друзья смотрели на него с немым удивлением.

– Леонард…

И Маккой узнал этот голос.

– Нет, – прошептал он. – Не может быть! Это какой-то дьявольский трюк.

Сибок, Спок и Кирк растворились в обволакивающей его темноте. Маккой остался один на один с голосом, повторявшим его имя и с любовью, и с непереносимой болью. А темнота мало-помалу рассеивалась, и Маккой увидел себя не в обзорной кабине, а в палате экстремальной помощи.

– Господи! – воскликнул доктор и беспомощно закрыл руками лицо. – Не делай этого! Прошу тебя, не делай!

Сами собой руки его опустились вниз, и он увидел перед собой маленькую, серую, истощенную до немыслимых пределов фигуру человека. Да нет, не фигуру, а обтянутый пергаментно-бледной кожей скелет. Белые простыни, ослепительно белые стены палаты. Маккой отвел взгляд от стен, уставился на небольшой терминал данных пациента. На верхней строке прочитал: Маккой Дэвид А.

И доктор Маккой сделал ошеломляющее его открытие: цвет смерти не черный, как это утверждалось на протяжении многих веков, а белый, ослепительно белый.

– Маккой, – взывал скелет.

Доктор заставил себя посмотреть на желтое, восковой прозрачности лицо – состарившееся, искаженное страданием. Всю свою жизнь он знал это лицо другим.

Всего лишь три месяца тому назад Дэвид Маккой был широкоплечим цветущим мужчиной восьмидесяти одного года, имевшим большую врачебную практику в Атланте. Он и думать не думал о покое, об отставке даже тогда, когда узнал, что заразился страшной болезнью, известной как «пюронойритис».

Болезнь была очень редкой, завезенной с одной из планет-колоний и, как всякое неизвестное доселе заболевание, – неизлечимой. Наиболее характерным признаком этой болезни была постоянная, не дающая передышки, мучительная боль. Болело все. В огромном, сложном человеческом организме не было такого потайного места, куда бы не добиралась боль.

Но в первую очередь поражались и отмирали периферические нервные окончания. По мере отмирания нервов отмирали и мускулы. Парализованному, наполненному болью человеку ничего не оставалось делать, как лежать и ждать, когда погибнут нервы, отвечающие за работу основных органов и наступит долгожданная смерть.

Нечто похожее на пюронойритис было когда-то известно на Земле как «рак»: те же боли, та же неизлечимость, но рак поражал, как правило, один из внутренних органов и разъедал его. Пюронойритис, как неразборчивый шакал, набрасывался на весь человеческий организм сразу, не давая никакой надежды на спасение.

За три месяца болезни Дэвид Маккой – худощавый, как и его сын, спортивного вида мужчина, потерял пятьдесят четыре фунта веса. Он не мог пошевелиться, не мог видеть, не мог дышать, все за него делала система искусственного жизнеобеспечения. Живым в нем оставался только мозг, чтобы принимать сигналы боли и отзываться на них. Обезболивающие препараты больше не помогали – Дэвид Маккой жил не телом и даже не сознанием, а одним, затянувшимся до бесконечности, приступом боли.

– Леонард, – в который раз донеслось из темноты провала рта закутанной в простыни мумии.

– Я здесь, папа, – к своему собственному удивлению ответил доктор твердым голосом.

Отец поднял на него невидящие глаза и прошептал:

– Боль. Останови боль.

– Мы делаем все, что можем, папа, – задыхающимся голосом ответил сын. – Постарайся потерпеть еще.

– Не могу. Избавь меня…

Сын в ужасе отшатнулся назад:

– Не могу! Пойми меня, папа – ты же сам врач.

Отец больше не пытался говорить. Он застонал долгим, протяжным, жалобным стоном. Сын не мог закрыть уши и не мог слышать этого стона. Дрожащими руками он один за другим отключил все элементы системы, потом бережно поднял невесомое тело отца на руки, вглядываясь в желтое лицо, сознавая и не сознавая, что его отца, Дэвида Маккоя, больше нет…

Сибок стоял рядом, но не как обвинитель, а как исследователь, пытавшийся установить истину:

– Зачем ты это сделал? – голос был мягким, сочувствующим.

– Чтобы сохранить его достоинство. Ты же видел, во что он превратился.

– А было ли у тебя право на это?

– Я – его сын, – голос Маккоя задрожал от предчувствия того, что должно последовать. И оно последовало.

– Но это было не самое страшное, не так ли?

Маккоя затрясло от внезапных рыданий. Склонив голову вниз, прикрыв глаза руками, глотая слезы, он с трудом выговорил:

– Прошу тебя… не надо…

– Поделись и этим, – мягко, но настойчиво потребовал Сибок. – Поделись – и тебе станет легче.

…Маккой бережно положил тело отца на подушки и поспешил в лабораторию при больнице. Он не помнит, сколько дней и ночей провел над микроскопом и бесчисленными склянками, не знает, какова доля его труда в общем деле всей лаборатории, но через несколько месяцев был создан новый препарат против болезни. И пюронойритис, как и его давний предшественник – рак, был побежден.

– Так за что ты себя винишь? – спросил Сибок.

– Он мог бы прожить еще долгие годы, – все еще всхлипывая, ответил Маккой.

– Предварительно промучавшись бесконечно долгие месяцы, – закончил его мысль Сибок. – А ты можешь ответить, что перетянет на весах вечности, – один миг страдания или год бесцельного прозябания?

– Нет, не могу, – уверенно сказал доктор.

– Так не мучай себя воспоминаниями, отринь свою вину, и боль оставит тебя.

– Ты в этом уверен? – нерешительно поднял голову Маккой.

Сибок ответил ему кивком и глазами.

Спок со все возрастающей тревогой наблюдал за трагическими сценами из истории семьи Маккоев. Мало того, что он помимо своей воли стал свидетелем чужой, сугубо личной жизни, он к тому же стал свидетелем и того, что телепатические возможности Сибока возросли до пугающих пределов. Всякое насилие над чужим разумом уже само по себе издавна считалось преступлением, а проделывать его, да еще в самых что ни на есть зримых образах, на глазах посторонних наблюдателей, было недопустимо чудовищным актом. Трагедию Маккоев Спок переживал как свою личную и вместо избавления почувствовал такой острый приступ боли, что с отвращением наблюдал за Сибоком.

Сибок заметил это и назидательно изрек:

– Все мы склонны считать свою собственную боль за отголосок чужой, свои собственные переживания – за сопереживания.

– Ты так считаешь? – попытался избежать спора Спок. – Но я не скрываю никакой боли.

Сибок усмехнулся снисходительной усмешкой. Взгляды братьев скрестились, и старший сказал младшему:

– Я о тебе знаю намного больше того, что ты сам знаешь.

– Даже так? – принял вызов младший брат.

– Даже так, – уверенно сказал старший.

– Тогда показывай.

– Спок, не ввязывайся, – вмешался Кирк. – Не стоит он того.

– Все нормально, капитан, – успокоил его Спок.

Он знает, на что идет. И, бросая вызов Сибоку, вовсе не думал сопротивляться его вторжению в свой разум. Он понимал, что все его средства защиты будут разрушены с печальным для него результатом. А получше узнать возможности Сибока, узнать что-то новое о самом себе – ради этого можно пойти на временную потерю своего «я».

Наступила темнота, и раздался пронзительно-громкий крик женщины. Долгим, многократным эхом отразился он в гулких невидимых сводах какого-то замкнутого пространства и затих. Темнота, как бы утончаясь, теряла свою непроглядную насыщенность, из нее один за другим проявлялись образы: высокие, аккуратно обработанные стены пещеры, яркие факелы, отбрасывающие полосы света и тени на мучающуюся в родах женщину. Ее крика больше не слышно – грохот церемониальных барабанов наполнил пещеру нескончаемым гулом…

Спок с недоумением всматривался в представленную ему картину и, наконец, вспомнил: как церемония женитьбы, как ритуал погребения, так и ритуал рождения оставался неизменным на протяжении многих тысячелетий – ни один вулканец не избежал этого ритуала. Даже доводы самого Сурака оказались бессильными перед мощью древних обычаев.

Для Кирка открывшаяся картина показалась такой необычной, ни на что не похожей, что он не мог удержаться от вопроса:

– Что это за сцена из доисторических времен?

– Я предполагаю, – ответил Спок, – что мы присутствуем при моем появлении на свет. Перед ними появился Сибок и подтвердил:

– Ты прав, и если ты действительно ничего не боишься, иди за мной – я покажу тебе твое прошлое.

Спок молча поднялся и молча пошел за ним.

Они прошли в дальний угол пещеры, и Спок узнал в юной женщине, лежавшей в родовых муках на соломенной подстилке, свою мать Аманду. Под церемониальными одеждами выпукло обозначался большой живот, перекошенное болью лицо покрылось испариной. В жрице Спок узнал царственную Т'Лар, которая впоследствии слилась с его телом и духом.

«Как это может быть, – подумал Спок, – что та, которая дала мне вторую жизнь, присутствовала при моем появлении в первый раз?»

Рядом с Т'Лар стоял Сарек, отец Спока, сдержанно наблюдавший за происходящим. Сдержанность объяснялась присутствием Т'Лар, но больше поведения отца Спока поразила молодость его родителей. Волосы у Сарека были черными, как смоль, а у Аманды – золотисто-каштановыми, без малейшего намека на седину.

Снова раздался громкий крик Аманды, церемониальные барабаны ускорили дробь, насколько это было возможно, и резко замолчали, как только ребенок появился на свет. Наступила торжественная тишина – тишина ожидания самого жизнеутвердающего звука. И он раздался, этот звук, – короткий, но звучный детский крик.

Т'Лар, принимавшая ребенка, осторожно передала его отцу. Сарек с блаженной улыбкой всмотрелся в него и сказал:

– Как похож на землянина!

Споку показалось, что нотка разочарования промелькнула в голосе его отца, но взгляд его оставался таким же блаженным, когда он передал ребенка матери.

Аманда прижала сына к своей груди, провела тонким пальцем по его крошечным остреньким ушкам и произнесла:

– Это дитя не будет принадлежать ни Земле, ни Вулкану, но всегда будет нашим сыном.

Кирк с большим интересом наблюдал за сценой, доступной далеко не всякому мужчине, но мельком взглянув на Спока, он озабоченно тронул его за плечо:

– Спок?

Его Первый офицер впервые не отреагировал на голос своего капитана, оставаясь безмолвным и бесчувственным. Капитан с яростью посмотрел на Сибока:

– Что ты сделал с моим другом?

– Ничего, – пожал плечами Сибок, – твои друзья остались твоими друзьями. Разве ты этого не видишь?

Вопрос застал Джима врасплох, и все-таки он ответил:

– Нет, не вижу!

– Тогда узнай кое-что о себе самом, – Сибок придвинулся ближе.

Отвернувшись в сторону, чтобы не встречаться взглядом с Сибоком, Кирк ответил:

– Обойдусь без твоих услуг!

Очнувшийся от его выкрика Маккой успокаивающе положил ему на плечо свою руку. В его глазах светилось что-то неопределенное, какая-то помесь фанатизма и рассеянности, ожидания подсказки. На видеозаписи заложников такие глаза были у Кейтлин Дар.

«Еще один зомби», – подумал Кирк и с горечью осознал, что оказался на грани потери двух самых близких друзей по прихоти какого-то безумца.

Он отбросил руку Маккоя со своего плеча и обернулся к Сибоку:

– Что я должен тебе открыть? – почти кричал он. – То, что я сделал не правильный выбор в своей жизни? Что я сворачивал налево, когда должен был идти направо? Так я и без тебя знаю все свои слабости…

И с каждой высказанной им мыслью окружающие его образы меркли, погружаясь в водоворот теней, уходили на задний план, а на переднем… сияющий красавец «Энтерпрайз», подобно молнии, разрезал своим раскаленным корпусом сумрачную твердь небосклона, устремляясь к Источнику Всего Сущего. Он напоминал падающую звезду, спешащую навстречу своей смерти. Или не звезду, а…

«Дэвид – сын мой, кровь и плоть моя, ты умер до того, как я по-настоящему узнал тебя. Ты – невосполнимая потеря для твоей матери Кэрол. Мне не нужен никакой шарлатан, вроде Сибока, чтобы…»

– Джим, почему бы тебе не расслабиться и не позволить ему говорить, – посоветовал Маккой.

– И превратиться в зомби в угоду безумцу? И это мне советуешь ты, доктор? Вспомни, что ты совсем недавно говорил!

– Я был не прав, – повинился Маккой. – Этот, как ты его называешь, безумец избавил меня от страданий. Ни один психиатр во всей Вселенной не смог бы…

– К черту! Опомнись! Ты же – доктор! И не можешь не знать, что ни боль, ни вина не исчезнут по одному мановению волшебной палочки. Они навсегда остаются с нами и делают нас людьми. Потеряв их, мы теряем и самих себя. А я не хочу терять себя. Я не могу забыть Дэвида и Кэрол, я не хочу избавляться от своей вины перед ними. И прежде всего и больше всего я боюсь потерять «Энтерпрайз». Я болею за него, и мне нужна эта боль.

– Джим, послушай меня, – воспользовался паузой Маккой, но был прерван голосом Ухуры, сидевшей за передатчиком. Он дрожал от возбуждения:

– Сибок, это мостик. Мы приближаемся к Великому Барьеру!

За иллюминаторами постепенно исчезал звездный свет, поглощаемый красным маревом. Лицо Сибока горело нетерпением, и он сразу же приступил к делу:

– Капитан Кирк, боюсь, что вам придется остаться здесь в гордом одиночестве. А доктор и Спок пойдут со мной.

Он, не оглядываясь, уверенно направился на выход. Маккой встал, сделал вслед ему несколько шагов, потом остановился, нерешительно посмотрел на Кирка и Спока, сидевшего рядом со своим капитаном.

Кирк одарил Первого помощника благодарным взглядом и вздохнул с облегчением. А Сибок был уже у двери, когда вдруг осознал, что идет один. Он обернулся и с нетерпением позвал брата:

– Спок, я жду тебя.

– Я никуда с тобой не пойду, – ответил, как отрезал, Спок.

– Почему? – голос Сибока звучал с раздражением и обидой.

– Я остаюсь верным своему капитану.

– Не понимаю.

– Наконец-то ты сознался, что не все тебе доступно. Да, ты меня не понимаешь, потому что не знаешь меня – своего брата. Я вовсе не тот младенец, которого ты вызвал из небытия волей своего внушения. С того времени я не только вырос, но и нашел себя и свое место во Вселенной… здесь, среди моих товарищей по экипажу.

Маккой внимательно слушал эту речь, и глаза его мало-помалу прояснялись. Твердым шагом он вернулся назад и сел рядом со Споком и Кирком.

– Полагаю, что тебе придется вычеркнуть и меня со своей команды, Сибок, – заявил Маккой и виновато обратился к Джиму:

– Прости меня, я только…

– Не надо объяснений, старина. Теперь это не имеет никакого значения. Главное – ты с нами. – Кирк положил руку на плечо доктора.

К общему удивлению всех троих, Сибок с похвалой отозвался о них:

– Узы вашей дружбы оказались намного прочнее, чем я думал, – хвала вам за то. Но окончательная победа будет все-таки за мной.

Двери раскрылись, показались солдаты, терпеливо ждущие в коридоре.

– Подожди, – окликнул Сибока Кирк. Сибок остановился в дверном проеме и оглянулся.

– Мы никогда не пройдем Великий Барьер! – выкрикнул Джим в последней отчаянной попытке образумить Сибока. – Как ученый, ты должен это знать. Наши щиты…

Сибок не дал ему договорить:

– Но если мы пройдем?.. – он сделал загадочную паузу. – Это убедит тебя, что меня ведет не безумие, а предвиденье?

– Твое предвиденье? – ужаснулся Кирк, осознавая, что должно произойти с минуты на минуту.

– Да. Оно дано мне Самим, – отчетливо выговорил Сибок. – Тем, кто ждет нас по другую сторону.

Он с удовольствием наблюдал за реакцией своих слушателей.

– Ты потерял рассудок, – безнадежно выкрикнул Кирк.

– Я? – На какое-то мгновение глаза Сибока потухли от холода сомнения, но тут же вспыхнули огнем фанатичной веры:

– До встречи по ту сторону Барьера.

Дверь за ним закрылась.

Глава 15

В последний раз нащупав фазер под форменным ремнем, Виксис глубоко вздохнула и нажала кнопку звонка в капитанскую каюту. Дверь распахнулась так неожиданно скоро и так широко, что ей пришлось отскочить в сторону.

Очевидно, Клаа ждал ее.

– Заходи, – пригласил он хриплым от волнения голосом.

Виксис тоже волновалась, а когда дверь захлопнулась за ее спиной, не на шутку встревожилась.

«Ни Клаа, ни Мореку доверять нельзя, – соображала она. – Если Клаа меня ждал, значит, Морек меня выдал.»

Она следила за каждым движением капитана, готовая и к защите, и к нападению. А он молча сел за свой столик и сосредоточил свое внимание на мониторе. Но выражение его лица говорило о том, что он чем-то доволен и радуется злобной радостью.

С минуту она простояла перед столом, разглядывая каждую черточку его лица, пытаясь найти признаки безумия. Но он напряженно обдумывал что-то, то ли демонстративно, то ли и в самом деле забыв о ее приходе.

– Ах, это ты, Виксис, – наконец спохватился капитан и, указав на кресло напротив себя, пригласил:

– Садись.

Она села. Клаа уже не казался ни рассеянным, ни задумчивым. Он оперся локтями о стол, сцепив пальцы рук, опустил на них подбородок:

– Ну? – выжидательно спросил он.

Нет, он положительно нравился ей, этот капитан Клаа, и если он все-таки безумец и ему суждено умереть, то не от руки такого ничтожества, как Морек, а от ее собственной руки. И она, забыв все приготовленные для этой минуты фразы, сказала:

– Я пришла предупредить вас.

– О чем? – он слегка приподнял брови, но, казалось, не удивился. Тем лучше, не надо разыгрывать спектакля, можно сыграть ва-банк:

– О заговоре против вас. Некий член нашей команды…

– Морек? – перебил ее Клаа.

– Да, Морек убежден, что «Оркона» погибнет, войдя в зону Великого Барьера. – Она помолчала со значением и перешла на «ты» – Он послал меня отвлечь тебя. У меня нет сомнения в том, что он хочет избавиться от тебя и взять на себя управление кораблем.

– Ах, так! – волна ярости пробежала по лицу Клаа и тут же исчезла, сменившись улыбкой благодарности.

– Все идет так, как я и предполагал, Виксис. И можешь не сомневаться – я по достоинству оценю твою преданность.

Она ни в чем не сомневалась: если даже Клаа и сумасшедший, он все равно благодарен ей за голову Морека, и когда она сочтет необходимым убрать его, доступ к Клаа ей обеспечен.

– Морек настроил на меня капкан, а тебе отвел роль приманки, но ловушка прихватит его, а не меня… Мои поздравления, Первый помощник, ты выдержала испытание.

Он развернул монитор таким образом, чтобы Виксис могла видеть график на экране. Это была схема защитного устройства «Энтерпрайза» – фантастическое переплетение мерцающих нитей, которые образовывали миниатюрные двенадцатигранники, плотно прилегающие друг к другу.

– Щиты «Энтерпрайза»? – удивилась Виксис, как зачарованная уставившись на экран. Их структура отличалась от всего того, что она видела раньше. Каким-то образом Клаа удалось, используя сканеры «Орконы», скопировать их. И она поняла мотивы поведения своего капитана. Он вел себя как сумасшедший для того, чтобы проверить свою команду на верность капитану, он вынудил Морека пойти на преступление и теперь он избавится от него на законном основании, не опасаясь мести его родственников. И в это же самое время он тщательно изучал устройство щитов «Энтерпрайза». Первый офицер с обожанием смотрела на своего капитана и не смогла сдержаться от восторга:

– Поражена вашей проницательностью, капитан! Гениально!

Он снисходительно улыбнулся и указал ей пальцем на экран:

– Щиты «Энтерпрайза», эти щиты подверглись радикальному изменению. И произошло это всего несколько часов назад. Татар первый заметил изменения и сообщил мне. После тщательного анализа с помощью компьютера я сделал вывод, что и нам нужны подобные щиты. Этим сейчас и занят Татар.

Не в силах скрыть своего восхищения, не отрывая указывающего пальца от экрана, Клаа продолжал:

– Эти новые щиты – работа настоящего гения. Неизвестно, где Федерация откопала такой мощный интеллект, но теперь она сможет посылать свои корабли и за Великий Барьер.

– Но никто еще не входил в зону Великого Барьера, – напомнила Виксис, – точнее, никто не возвращался оттуда, – поправила она сама себя.

– Тем лучше, – усмехнулся Клаа, – представь, какая слава ждет того, кто первый вернется оттуда.

– Но, капитан… – попыталась было возразить она и осеклась.

Клаа усмехнулся:

– Я знаю, о чем вы подумали. Так будьте спокойны – я не сошел с ума. «Энтерпрайз» первым войдет в зону Барьера. И если он разрушится, мы повернем домой с чувством исполненного долга. А если не разрушится, мы войдем за ним и уничтожим его… И вернемся домой с чувством исполненного долга.

Задача была проста – уничтожить корабль противника – и не вызывала сомнений. Зато план выполнения задачи вызывал массу вопросов по причине той же простоты. Забыв о том, зачем она пришла сюда, Виксис, как Первый помощник своего командира, приступила к детальному обсуждению плана, чтобы исключить всякую ошибку.

– Капитан, как вы смогли получить информацию о щитах «Энтерпрайза», как вы сумели преодолеть или обойти предохранительные коды?

– Вы же сами приняли от них сигнал бедствия. Очевидно, у них на корабле сложилась ситуация с Мореком. В этих условиях экипажу «Энтерпрайза» не до предохранительного кода. К тому же они могли подумать, что скрывшись около Нимбуса, они навсегда оторвались от нас.

– А если это обычная хитрость? – не унималась Виксис.

Капитан Клаа был непрошибаем:

– Сколько великих сражений было проиграно только потому, что самую обычную глупость противника принимали за хитрый маневр и отказывались от счастливой случайности. Поймите, что мы ничем не рискуем в отличие от команды «Энтерпрайза», которая погибнет или от радиации, или от наших фазеров.

Он отошел от монитора, прошелся по каюте около нее, внимательно оглядел и задал неожиданный вопрос:

– Первый помощник, если я по-прежнему буду настаивать на вхождение «Орконы» в зону Барьера, вы все также будете намерены убить меня?

Сердце ее забилось в таком бешеном ритме, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Но она невозмутимо подняла на него глаза и ответила просто и ясно:

– Да.

Он с мечтательной улыбкой закрыл глаза и медленно повторил:

– Да-а… Так и должно быть.

Открыв глаза, он осторожно протянул к ней руку и коснулся ее щеки, нежно погладил подбородок и шею и вдруг спросил:

– Морек все еще надеется, что ты отвлечешь меня, не так ли? Так давай не будем разочаровывать его.

Она встала и молча обняла его…

Виксис проснулась от какого-то неприятного звука. Было темно, и спросонья она не могла сообразить, где находится. Пытаясь встать, она оперлась рукой о теплое тело капитана и все сразу вспомнила, все сообразила: капитан лежит рядом с ней, дверь в каюту открыта, а в узком промежутке двери, подсвеченная тусклым светом коридора, застыла фигура Морека.

Виксис зашлась от страха, не в силах ни крикнуть, ни пошевелиться.

– Не бойся, – прошептал ей проснувшийся, а может быть, и не спавший Клаа, – мы будем спасены.

И тут же тонкое жало яркого пламени пронзило темноту. Ослепленная этим пламенем, Виксис подумала, что пришла минута ее смерти. В это же самое мгновение раздался предсмертный вопль Морека, наполнил ужасом каюту и затих в глубине коридора.

Вопль еще стоял в ее ушах, когда она сообразила, что в дверях никого нет, – жало пламени слизнуло. Морека.

– Отлично сработано, Татар! – воскликнул Клаа, и Виксис своим голым плечом ощутила его теплый выдох. Придя в себя, она различила в слабом свете каюты Татара, пристегивающего свой фазер.

– Рад служить, капитан, – отсалютовал он и закрыл за собой дверь каюты.

Виксис шумно вздохнула и рухнула на спину, подчиняясь сильной руке капитана. Ей уже не занять его место, но своего места возле него она никому не уступит: со щитами новой конструкции, со смертью Кирка ее Клаа станет величайшим героем империи. А уж как разделить на двоих одну славу, Виксис учить не надо.

* * *

Сидя за рулем управления, Зулу с трепетом наблюдал за ни с чем не сравнимой по красоте и по ужасу картиной на главном экране. «Энтерпрайз» вошел в зону гигантских звездных образований, известную как Великий Барьер. Мостик озарялся ослепительным сиянием, величественным и все более ужасающим по мере того, как корабль все глубже погружался в пространство, где с яркими вспышками рождались новые Солнца и с гигантскими взрывами отмирали старые.

Зулу был на грани паники, он доверял Сибоку, но доверял и своему рациональному уму, который говорил ему, что щиты «Энтерпрайза», способные выдержать залпы всех военных кораблей клингонов, вряд ли способны сдержать огромный напор выброса радиации из центра галактики. И, наблюдая за своими руками, на удивление твердо ведущими корабль, он говорил сам себе: «Я сошел с ума, если до сих пор не свернул с намеченного курса».

Он оглянулся на Сибока, сидящего в командирском кресле и внимательно наблюдающего за тем, что происходит на экране. Рядом с Сибоком стояли все три дипломата, такие же сосредоточенные, как и их предводитель. Ромуланка Дар выглядела примерно так же, как, по его мнению, выглядел он сам: взволнованная, испуганная, но слишком очарованная всем виденным, чтобы помешать полету.

– Нет, мы все сошли с ума, – прошептал Зулу, не отрываясь от экрана. Ромуланка оглянулась, вздохнула, а экран неожиданно потускнел – они вошли в плотное облако пыли и газа.

Здравым смыслом Зулу осознал, что это был наносной диск, состоящий из звездного вещества. Но по необъяснимой причине один вид этого диска вызывал ужас, и невольно напрашивалась мысль, что перед ними – воплощенное зло… На какое-то мгновение Зулу почудилось, что он снова попал на Ганьютцу, и черное облако перед ним – это дым от горящего леса, подожженного пиратами. Он бросил взгляд на Чехова, ища у него поддержки. Но карие глаза Павла расширились от ужаса надвигающейся черноты и от зловещих слов Сибока, произнесенных с пророческим пафосом: Зулу закрыл глаза, чтобы не видеть поглощающую их бездну.

– Смотрите! – приказал Сибок, – и знайте, что лежит за страхом.

Зулу вздрогнул от его слов, но как когда-то в лесу Ганьютцу, взял себя в руки и, преодолевая и страх, и отвращение, посмотрел на экран. Сквозь крошечные просветы в черном облаке он увидел сполохи яркого сияния, отливающие бело-голубым огнем.

– Страх парализует внутренний свет, – продолжал «пророчествовать» Сибок. – Тот свет, который ярче десяти миллионов солнц. Преодолевай свой страх! Освободи внутренние силы!

Экран погас.

– Уровень радиации зашкаливает, – объявил Чехов. – Цепи перегружены. Скоро мы останемся без всех приборов.

* * *

– Капитан, новые щиты уже устанавливаются, – отрапортовала Виксис.

– Отлично, – сказал Клаа, – если все будет хорошо, у нас очень скоро появится возможность испытать их. Ускорьте работу.

– Есть, капитан.

Клаа бросил восхищенный взгляд на своего Первого помощника. Какой очаровательной и непринужденной была она у него в каюте, сколько счастливых часов ему подарила, и какая официально-строгая, деловая, подчеркнуто уважительная она здесь, на капитанском мостике! Просто замечательно, что они нашли общий язык!

– Капитан! – возбужденно закричал Татар, – «Энтерпрайз» вошел в зону Барьера, и, похоже, его щиты выдерживают нагрузку.

Клаа вскочил со своего места и торопливо прошагал к рулевому управлению, где рядом с непривычно пустым местом Морека сидел Татар.

Главный экран «Орконы» показывал устрашающую картину: «Энтерпрайз», бомбардируемый видимым потоком световой энергии, переливался всеми цветами радуги; по яркости и красоте не уступающими цветам Полярного сияния.

– Поразительно! – прошептал Клаа; – Охота начинается!

Картина возбуждала его. Он верил, что проследует за «Энтерпрайзом» в неизвестность, уничтожит его там и вернется не только героем-победителем, но и героем-первооткрывателем. Он прогнал от себя мимолетное чувство собственного ничтожества по сравнению с холодной величественной красотой космоса.

– Капитан! – вновь воскликнул Татар, – «Энтерпрайз» исчез. Наши сканеры потеряли его.

Клаа уставился на огромный, устрашающий спектр Барьера, заполнивший весь экран, затем перевел взгляд на Виксис. Выражение ее красивого лица отражало ту нерешительность, которую испытывал и сам Клаа. Он еще раз глянул на экран и принял решение.

– Только вперед! – сказал он Татару.

* * *

На палубе обзорной кабины стояли Кирк и его друзья, с бессилием обреченных наблюдая, как «Энтерпрайз» входит в зону Великого Барьера. Звездный свет заливал иллюминаторы, и когда он достиг непереносимой взглядом яркости, Джим повернулся к Споку, стоявшему сзади. Вулканец все еще смотрел на ослепительную панораму, и Джим различил дрожание тонкой – тоньше паутинки – мембраны в темных глазах его при каждой вспышке света.

– Он действительно намерен сделать это! – как бы убеждая сам себя, воскликнул Джим, нервно прошелся взад-вперед, вернулся и задумался, поглядывая на два возможных выхода, – один вел в коридор, другой – в вентиляционную шахту. Оба охранялись солдатами Сибока с наружной стороны. И если сам Сибок принимает все меры для охраны своей драгоценной, по его мнению, жизни, то его светоармейцы, одураченные им, не пощадят ни себя, ни других. В чем другом, а в этом Кирк был уверен. Что же делать?

Маккой, угрюмо сидевший у передатчика, выговорился:

– Единственное, что я хочу знать, так это куда, черт его побери, подевался спасательный корабль?

Вопрос был явно риторический, и все-таки Спок попытался на него ответить:

– Неизвестно. – Он отвел взгляд от экрана и предположил:

– Возможно, под рукой у Звездного Флота не оказалось корабля, а возможно, наше сообщение перехватил кто-то другой.

Джим развил его мысль:

– Хуже всего, если сообщение перехватили клингоны, хотя надо быть сумасшедшим, чтобы преследовать нас в этом районе… Спок, какое время продержатся наши щиты?

– Точно нельзя сказать, капитан, так как уровень радиации сильно колеблется. Если бы у меня были под рукой приборы, способные определить уровень облучения, которому подвергается «Энтерпрайз»…

– Ближе к делу, – прервал его Кирк, – хотелось бы услышать ответ раньше, чем я отправлюсь на тот свет.

Спок невозмутимо продолжал отвечать:

– Совершенно очевидно, что щиты «Энтерпрайза» не выдержат перехода через наносной диск. Тем более, что сила бомбардировки все возрастает.

– Скажи просто, что все это случится очень скоро, – сказал Маккой, – скажи, что у нас нет шанса… – Он запнулся.

Спок вопросительно посмотрел на него:

– Что вы сказали, доктор?

– К черту, Спок! – Маккой отвернулся и произнес тихим голосом:

– Я не хотел бы повстречаться с вами там еще раз. Надеюсь, вы это понимаете. С меня и одного раза достаточно.

Кирк уже перепугался, что Спок потребует дальнейших объяснений и… это будет продолжаться до бесконечности. Но Спок промолчал и указал кивком головы в сторону иллюминатора. Джим проследил за его взглядом и увидел надвигающуюся на них черноту в форме огромного, слегка изогнутого кольца. «Звездная пыль», – догадался он. И тут же содрогнулся от внезапного приступа ужаса. Не морозный озноб, а какое-то колющее обледенение прохватило все его существо, и волосы на голове стали дыбом от одного вида этой черной, источающей злобу, массы. Необъяснимая уродливость массы осязаемо придавливала вниз, не оставляя надежды на спасение, и истерический голос подсознания выкрикивал из своих потаенных глубин, что все они обречены.

– Тепловое излучение вместе с рентгеновским и гамма-излучением должно… – Спок внезапно замолчал, а затем заговорил голосом, полным недоумения. – Честно говоря, капитан, всему этому нет никакого логического объяснения. Как и тому факту, что корабль сохраняется так долго. Согласно физике, мы уже мертвы.

Голос Маккоя прозвучал как бы издалека:

– Значит, Сибок был прав?

Кирк осуждающе глянул на доктора:

– Прав или не прав, я не позволю ему ставить опыты над моим кораблем и над моей командой. Как насчет вылазки, пока еще не поздно?

Вулканец отреагировал скептически:

– В коридоре девять солдат, и еще пятеро охраняют вентиляционную шахту. Я не верю, что…

– А я не собираюсь оставаться тут и дожидаться гибели вместе со всей командной.

– Джим, ты хорошо слышишь? – спросил Маккой. – Или ты не слышал, что мы должны были умереть, но почему-то еще живы?

И в этот самый момент «Энтерпрайз» врезался в черноту. Мрак окутал кабину. У Кирка перехватило дыхание. Он задыхался от страха и был благодарен темноте за то, что она скрывает его лицо. Маккой вскрикнул криком, полным ужаса, того самого ужаса, который охватил и Кирка. Он почему-то вдруг представил своего Первого помощника, умирающего от прямого попадания огромных доз гамма-излучения. Он не хотел этого видеть, не хотел об этом думать, но умирающий Спок вставал перед его глазами так реально, что он вспомнил предсказание о собственной смерти в одиночестве.

Какие бы ужасы ни нагнетала чернота, присутствие Спока и доктора позволяло ему справляться с психозом. Полная темнота лишала его рассудка, и он впадал в паническое безумие.

– Старина, – шепнул он, протягивая руки в темноту, пытаясь нащупать ими доктора, и, натыкаясь на пустоту, громко выкрикнул:

– Спок!

Яркий свет вдруг пронзил черное облако пыли, подобно тому, как яркая вспышка молнии пронзает клубящуюся грозовую тучу, но это была не вспышка, а луч света, который становился все ярче и ярче, и казалось, что «Энтерпрайз» оседлал молнию и летит вместе с нею сквозь расступающееся пространство.

Черное облако осталось позади, открыв за собой не черную дыру, как того ожидал Кирк, а картину полнейшего спокойствия. В центре этой космической картины одинокая планета вращалась вокруг белой карликовой звезды.

И насколько отвратительной и жуткой была масса черного облака, настолько умиротворяюще прекрасной показалась планета.

– Господи, – прошептал изумленный Маккой, – Сибок был прав.

Ошарашенный Кирк сделал шаг вперед и, положив руку на старинный штурвал, как загипнотизированный смотрел на открывшийся его глазам вид, потом перевел взгляд на металлическую пластинку, прикрепленную к деревянным спицам колеса штурвала. На пластинке был выгравирован девиз «Энтерпрайза»: «Туда, где не ступала нога человека». В который раз перечитав девиз, он был потрясен, происходящее не укладывалось в его сознании, но он был переполнен счастьем.

– Ты что, спишь? – голос доктора дрожал от возбуждения.

– Как все мы, – ответил Джим, – ведь жизнь – это сон.

Но кажется, Спок был потрясен сильнее всех. Вечная маска самообладания сошла с его лица, бисеринка пота выступила на лбу. Открыв от удивления рот, он с изумлением всматривался в то, что открылось ему по ту сторону иллюминатора.

– Восхитительно! – наконец прошептал вулканец и, пытаясь вернуть самообладание, начал рассуждать:

– Эта маленькая солнечная система не может быть источником столь сильной энергии. Если рассудить по логике, источник просто не может здесь разместиться.

– Спок, – сказал Маккой, не отрывая взгляда от зачаровавшей его красоты, – я думаю, пора прекратить даже думать о логике. Здесь она не имеет никакого значения.

– А если это мираж? – спросил Джим своего Первого офицера.

– Вполне возможно, – согласился Спок. – Сенсоры на капитанском мостике ответили бы на это более точно.

– Так идем на мостик и все выясним, – сказал капитан.

Маккой, не в силах оторваться от созерцания, высказался:

– Если это и мираж, я не хочу менять его на действительность. Кроме того, охрана не позволит нам выйти отсюда.

– Позволит, если мы попросим сопровождать нас.

Чехов вздрогнул, когда его монитор легким потрескиванием предупредил о своем возврате в рабочее состояние. На главном экране открылась захватывающая дух картина: планета и клубящиеся над ней белые облака. Сибок поднялся из кресла пульта управления и благоговейным полушепотом произнес:

– Ша Ка Ри, – улыбка восхитительная и светлая, как представшая перед ними планета, озарила его лицо.

Впавшие в шоковый экстаз дипломаты стояли за его спиной. Первой опомнилась Дар, она рассмеялась облегчающим радостным смехом и мечтательно произнесла:

– Ворта Вор.

– Рай, – выдохнул Телбот.

Коррд не успел ничего сказать. Хлопок открывшихся дверей лифта заставил их всех обернуться. Из лифта вышли Кирк, Спок и Маккой, сопровождаемые светоармейцами. И еще издали Джим предупредил Сибока:

– Мы пришли с миром… Поговорить о судьбе корабля.

– И правильно сделали, что пришли. Кораблю нужен капитан. – Сибок отошел от командирского кресла и указал на него Кирку, – займите свое место, капитан. Передаю вам в целости и сохранности и ваш корабль, и вашу команду. Моя миссия завершилась… Надеюсь, теперь вы мне поверите, а, капитан?

Кирк молча шагнул к пульту управления, нр вдруг остановился и недоверчиво спросил:

– А каковы ваши условия?

– Никаких! – широко улыбаясь, ответил Си-бок.

– И ты уверен, что я не разверну корабль обратно – прямо сейчас, с тобой на борту?

Отрицательно покачав головой, Сибок поднял бровь, став от этого удивительно похожим на Спока, и с очень заметными нотками приподнятости заговорил:

– Капитан Кирк, ты отлично знаешь, что целью полетов космических кораблей является исследование безграничных просторов космоса, открытие его тайн… А сейчас «Энтерпрайз» находится на пороге открытия великой тайны, на пороге великого рубежа… нет, на пороге величайшего из всех рубежей!

Ответив Сибоку удовлетворенным взглядом, капитан посмотрел на просветленные, полные надежды лица членов команды и приступил к своим обязанностям:

– Мистер Чехов?..

Навигатор ответил еще до того, как прозвучал вопрос капитана:

– Капитан, все приборы в рабочем состоянии.

– Уровень радиации?

– Невероятно высокий, так как излучение все еще достает нас из пылевого кольца, сэр. Но щиты выдерживают. И существует некий источник, ни с чем не сравнимой по силе энергии, исходящей из этой планеты. Причем, не электромагнитный, не тепловой, не радиоактивный – нечто такое, с чем я никогда не сталкивался раньше.

– Это опасно?

– Не могу сказать, капитан. – Чехов круто обернулся через плечо, показав Кирку ослепительную улыбку:

– Но можно с уверенностью сказать, что это менее опасно, чем тот Барьер, который мы преодолели. – Он снова повернулся к приборам:

– В атмосфере менее девяноста трех процентов азота, остальное – кислород и сопутствующие ему газы. Воздух пригоден для дыхания. Температура двадцать пять градусов по Цельсию. И отличная погода для сходящих на берег.

Сибок с нетерпением ожидал конца переговоров, это читалось на его лице. И Кирк, не томя его душу, принял решение:

– Раз уж мы добрались сюда, и погода благоприятствует нам, не будем откладывать то, ради чего мы здесь… Чехов, возьми на себя управление кораблем, а Зулу обеспечит нам орбитальную посадку. Ухура, готов ли трансцортатор?

– Еще нет, но мистер Скотт работает сейчас над ним.

– Хорошо. Обеспечьте снаряжением экипаж челнока.

– Есть! – ответила Ухура.

– Сибок, Спок и Маккой отправятся со мной. Остальные остаются на борту до тех пор, пока мы не выясним, с чем имеем дело.

Отдав все распоряжения, Кирк обратился к Сибоку, который слушал распоряжения капитана, как самую сладкую музыку, и с таким счастливым лицом, что Кирк не удержался от смеха и укорил его:

– Нечего тут стоять. Пошли, боги не любят ждать.

Глава 16

Спок пилотировал запасной челнок «Коперник». Джим сидел между Сибоком и Маккоем и пристально смотрел в иллюминатор. Челнок входил в атмосферу. На какой-то момент видимость пропала, они вошли в густые клубящиеся облака, которые вскоре исчезли так неожиданно, словно их и не было, или кто-то невидимой рукой отогнал их в сторону. Кирк заинтересованно прильнул к иллюминатору, глянул вниз и был поражен открывшимся его взгляду разнообразием: сочно-зеленые, как будто только что после дождя, густые рощи нависали над озерами и ручьями, а естественной границей этого поистине райского уголка была гора, вершина которой поднималась на такую высоту, какой Джим нигде не видел.

– Похоже на Йосемит, – со вздохом сказал Маккой.

– Нисколько, – возразил ему Джим, разглядев вдали морское побережье со скудной растительностью размыто-бледной окраски, так не похожую на оставленные на Земле джунгли.

– Капитан, – сказал Спок с несвойственной ему тревогой в голосе.

Кирк посмотрел на вулканца, убравшего руки с рычагов управления… которые продолжали двигаться, приводимые в движение невидимой силой. Ошарашенный Спок встретил его взгляд:

– Кораблем кто-то управляет, отстраняя меня.

– Вот! – возбужденно вскричал Сибок, вытягивая руку вперед. – Вот оно. Здесь!

Джим взглянул по направлению его руки и увидел в некотором отдалении группу гор, которые своими фиолетово-голубыми вершинами образовывали идеально прочерченный круг, слишком идеально, чтобы быть результатом обычных явлений природы, – горы отстояли на равном отдалении друг от дружки, были идеальной высоты и формы. Кирку это напомнило Стоунхедж – древнее кельтское святилище.

«Коперник» сам собой аккуратно снижался под пристальным наблюдением Спока и, коснувшись земли, застыл в нескольких метрах от горного кольца. Как бы подчеркивая ненужность Спока, все двигатели сами собой отключились, выходной люк открылся. Не задумываясь раньше времени о том, что происходит, Кирк вошел в отсек склада, нашел свой коммуникатор, заткнул его за пояс. Нагнулся за фазером, но, почувствовав затылком чей-то осуждающий взгляд, обернулся: Сибок с грустной усмешкой наблюдал за его действиями.

– Капитан, – попытался пошутить он, – неужели вы рассчитываете и тут встретиться с клингонами?

Джим на мгновение задумался и рассмеялся:

– Сила привычки. – Он оставил фазер на месте.

Из челнока Сибок вышел первым, а уж за ним и Джим с друзьями. Их взорам открылись массивные вершины, упиравшиеся в небо. Сибок запрокинул голову вверх, детское любопытство светилось на его восторженном лице.

– Свершилось! Эта земля, это небо, все это – страна моих грез. И все здесь так, как я представлял. – Излив свой первый восторг, он неспеша, торжественно двинулся вперед.

Джим обогнал его и вошел в узкий проход у основания двух гор.

На мостике «Энтерпрайза» творилось чудо. Главный экран замигал предупреждающе, затем изменил фокус, и планета пропала из виду, зато появилась группа высадки, продвигающаяся по узкому горному ущелью.

– Что это? – воскликнул Зулу.

– Смотрите! – и отвечая на его вопрос, и призывая к вниманию, ответила Дар. – Да смотрите же, – схватила она за руку задумавшегося о чем-то Телбота. Он улыбнулся ей своей обворожительной улыбкой и неохотно перевел взгляд на экран. Его бледно-серые глаза, в которых после встречи с Сибоком появилась ясность, а при встрече с глазами Дар, – нежность, его глаза вспыхнули от восторга, и он громко сказал:

– Это именно то, что я называю раем.

На этот раз и Коррд не удержался и поправил Телбота:

– Квай Ту.

– Можешь называть, как тебе угодно, – воскликнул Телбот, похлопывая клингона по плечу. – Лишь бы нам обоим было понятно и приятно.

Бывшие узники Нимбуса рассмеялись, припомнив что-то, известное лишь им двоим. Ухура, обернувшись на их смех, удивленно уставилась на экран, потом поднялась со своего места, подошла поближе к экрану, оставив узел связи без присмотра.

– Как это может быть? – спрашивала она, не зная кого. – Кто передает изображение с самой планеты?

Рулевой Зулу в недоумении покачал головой и ответил:

– По крайней мере, никто из группы высадки этим не занимается, – они все перед нами на экране.

– Кто бы ни передавал изображение, он мастер своего дела, – высказал свое мнение Чехов. Он посмотрел на Зулу, оба они поднялись со своих мест, подошли к Ухуре, обменялись с ней восторженными взглядами.

– Кстати, а где мистер Скотт, наш инженер? – неожиданно спросила Кейтлин.

Ухура моментально откликнулась:

– И в самом деле! Пусть и он полюбуется. – Она, не отрывая взгляда от экрана, спотыкаясь, дошла до своего поста. Не присаживаясь, вслепую отыскала пальцами нужную кнопку, надавила ее и нетерпеливо позвала:

– Скотт?

– Слушаю, – голос инженера был усталым и неприветливым.

– Скотт, иди к нам и посмотри, что происходит.

– Подождите с полчасика, сейчас у меня нет времени, – без всякого интереса отозвался Скотт. – Капитан приказал наладить транспортатор, а я еще не закончил.

– Скотт, это интересно и важно.

– Нет ничего более важного, чем работа. Пока я ее не закончу, никуда не пойду. Конец связи. – Он отключил коммуникатор.

Ухура извиняюще посмотрела на Кейтлин и вздохнула:

– Я пыталась.

Она снова присоединилась к друзьям, которые с неослабевающим вниманием следили за тем, что происходит на экране.

За их спинами замигал сигнал на оставленном без присмотра посту рулевого управления. Засветился красный сигнал тревоги, и график курса военного корабля клингонов пролег на экране радара. Вспыхнула надпись: «Судно клингонов в квадрате досягаегмости, рекомендуется активизировать защитные системы, ожидайте дальнейших распоряжений». Никто этого сигнала не увидел и не встревожился.

Сибок быстро шел к центру горного кольца, предвкушая встречу с Ним. Все, что он видел когда-то в своих видениях: одинокая планета, вращающаяся вокруг звезды, совершенное до невероятности кольцо горных вершин, – все это воочию предстало перед ним. И не один он это видит – за ним идет его младший брат со своими друзьями. Для полного счастья не хватает только Т'Ри. Но ее мысли, ее надежды живут в нем, в ее сыне. Он мог судить об этом по той уверенности, с какой всю жизнь шел к своей цели.

Очень скоро он достиг широкого кратера, искусственного, но высеченного с так мастерски, что создавалось впечатление его естественного происхождения.

«Здесь живет Он», – подумал Сибок и, опустившись на колени, заглянул в скалистое жерло, уходящее в темную глубину. Сердце его бешено колотилось, и он не поднимался с колен, пока к нему не присоединились трое друзей.

Спок попытался что-то сказать ему, но боясь за своего слишком рассудительного брата, за его, всегда сказанные невпопад, слова, Сибок опередил его:

– Брат, – громко прошептал он, – разве ты не понимаешь, что мы попали в Ша Ка Ри?

Спок уклонился от ответа. Стоя за спиной своих друзей, он настороженно озирал окрестности. Потом снял трикодер, болтавшийся на шнурке, перекинутом за шею, и обследовал жерло кратера. Прибор слегка загудел.

– Не совсем понятно, – обратился он скорее к своему капитану, чем к брату. – Энергия исходит из точки, расположенной на несколько километров ниже поверхности кратера. Показания прибора говорят о… – он вдруг нахмурился, уставившись на прибор, издавший нудный сигнал тревоги и резко замолчавший…

Спок торопливо нажал одну за другой несколько кнопок, но безуспешно – трикодер молчал.

Он тревожно посмотрел на Кирка и доложил:

– Все показания зашкаливают, капитан. Видимо, поток энергии повредил механизм прибора.

– Конечно, твой трикодер сломался, Спок, – улыбнулся ему Сибок. – Нам не нужны его показания. Все, что нам остается, так это ждать появления Самого.

Подтверждая свои слова, он застыл в почтительном молчании, глядя прямо перед собой в одному ему видимую точку. Трое друзей последовали его примеру. Прошла минута, другая напряженного ожидания. Радостное лицо Сибока постепенно меняло свое выражение: вначале на нем отпечаталось безразличие, потом разочарование, а потом и отчаянье. Не в силах вынести ужасающей для него, тишины, Сибок громко закричал:

– Умоляю тебя! Кто бы ты ни был, умоляю тебя! Мы долго искали тебя – бесконечные световые годы провели на космическом корабле. – Голос его сорвался, он рухнул на колени, бессильно опустил голову на грудь от глубокой печали, более глубокой, чем та, которую он пережил после смерти матери.

А за его спиной капитан припал губами к коммутатору:

– «Энтерпрайз», это Кирк…

– Я никуда не пойду отсюда, – закрыв глаза и откинув голову вверх, шептал Сибок. – Я останусь здесь.

Рука Спока легла ему на плечо. Он открыл глаза, увидел взгляд своего младшего брата, переполненный несвойственным ему состраданием и болью, и Спок, несмотря на свое горе, улыбнулся просветленной улыбкой.

– Брат, возможно… – начал говорить Сибок, и вдруг жерло кратера наполнилось гулким грохотанием, заглушило его голос.

Сибок подался вперед, попытался встать на ноги, но земля под ним заходила ходуном, сваливала на четвереньки. Спок попытался поднять его и распластался рядом с ним – мощный толчок как бы выхватил землю из-под ног, и два брата лежали рядом, одинаково потрясенные и одинаково беспомощные. Оба они подумали, что произошло землетрясение, но на их глазах происходило что-то невероятное: на границе внешнего периметра кратера огромная колонна из чистого мрамора с резким визгом пробила себе дорогу из подземных глубин, взметнулась на высоту и застыла.

У Сибока перехватило дыхание, он замер, ожидая, что произойдет дальше. Это не походило на видения, переданные ему Т'Ри. Это было что-то превосходящее и его ожидания, и его понимание.

Следующая колонна, пронзив скалистую поверхность, взметнулась вверх, потом еще одна и еще… Колонны вырастали и вырастали до тех пор, пока вершину кратера не окружили огромные каменные пальцы. Как только последняя колонна заняла свое место в ряду, верхушки колонн сошлись в центре, образуя каменный купол.

Подземные толчки прекратились, а вершина купола запылала кроваво-красным пламенем, пламя завилось в спираль и завертелось вокруг невидимой оси, вызывая неистовой силы ветер. Мощный источник энергии, который Спок обнаружил глубоко под землей, пробивал себе дорогу на свободу.

– Он! – с радостью победителя закричал Сибок и вскочил на ноги.

Сверкающий луч энергии вырвался наружу из глубины кратера, извергаясь гейзером света, осыпая сверкающими искрами четверых наблюдателей. Кожа Сибока, ближе всех подошедшего к кратеру, затрещала от обжигающих ее искр. Ослепленный первозданной красотой луча, он прикрыл ладонями глаза и, шатаясь, отошел за спины своих спутников. Вслед ему послышался голос, который, казалось, был и знаком Сибоку, и не знаком – что-то смущало в нем, настораживало.

– Смелые души! – прогремел голос с беспредельной силой и торжественностью, – Добро пожаловать!

Первым очнулся доктор. Голосом, полным почтения, он спросил:

– Этот глас – Божий?

Как бы отвечая на его вопрос, столб света начал пульсировать, а искринки внутри него заметались в завораживающем глаза танце, создавая непонятные образы. Сибок приложил руку к глазам, всматриваясь в образы, пытаясь понять их. Словно помогая ему, разрозненные образы слились в один гигантский образ, и Сибок узнал его.

Это был Кхозарр – самый древний бог вулканцев, бог войны, свирепый, напоминающий коршуна, мускулистый, с длинными черными волосами, перехваченными зеленой лентой, которая спускалась по его голой спине. Голое тело бога прикрывала зеленая набедренная повязка и темно-зеленый щит. Зеленый цвет на Вулкане был цветом войны и цветом всего живого.

Образ Кхозарра на глазах изумленных зрителей вдруг затрепетал, закружился в неистовом танце и принял иной образ – образ своей воинственной супруги Акраны.

Образ Акраны вскоре сменился образом богини плодородия Аны…

Сибок наблюдал за сменяющимися образами, как загипнотизированный. Все они были как бы живыми свидетельствами тому, чему учили его в детстве окружающие его люди и рассказы его матери. И учение колинару, и озарение Т'Ри получили реальное подтверждение.

Он нашел в себе силы оторваться от захватывающего зрелища и взглянуть на тех, кто не верил ему, на тех, кого он чуть ли не насильно привел сюда. Все они, даже ничему не верящий Спок, смотрели зачарованно, потрясенные и молчаливые.

Сибок улыбнулся, довольный, торжествующий. Стремясь сюда, он лишь в общих чертах знал о том, что его ждет, но о том, что происходило сейчас перед его глазами, он и мечтать не смел: все боги и богини, известные Сибоку, мало-помалу сливались в один образ и, наконец, слились в Нем.

Он был похож на вулканца, но не на мужчину и не на женщину. Его лица и тело светилось изнутри, и сам Он светился, и светился луч света, в котором был он. Не выходя из луча, Он направил свой светящийся взгляд на четырех прибывших лицезреть Его и спросил, обращаясь к Сибоку:

– Ты не обманут в своих ожиданиях?

Потрясенный увиденным, Сибок долго молчал, собираясь с силами, а собравшись, прошептал:

– Квал се ту?

Он величественно улыбнулся и ответил:

– Я – источник всего сущего…

Сибок издал громкий крик радости и почтительно склонил голову. А Он заговорил:

– Вы проделали нелегкое путешествие, добираясь до меня.

– Да, это так, – подтвердил Сибок. – Нас разделял Великий Барьер, но мы преодолели его.

– Примите мои поздравления – Он одобрительно засветился. – Вы – первые, кто до меня добрался.

– Нас вела твоя безграничная мудрость, – скромно сказал Сибок.

– А как вы преодолели Великий Барьер?

Сибок смутился: Он задал вопрос, на который только что получил ответ. Но радость происходящего заглушила сомнение, и Сибок стал рассказывать:

– Я потратил годы, чтобы усовершенствовать щиты космического корабля, на котором мы прибыли сюда.

– Даже так! – Он засветился еще ярче, заставив Сибока вновь прикрыть глаза ладонью. – Значит, этот корабль сможет вынести мою мудрость за границу Барьера?

– Да, конечно, – Сибок был совершенно ослеплен таким поворотом его судьбы. Он один из всех был избран для того, чтобы вернуть Его в Галактику! В ушах его прозвучал далекий голос матери: «шайв».

– Я должен воспользоваться этим, – сказал Он. Сибок засмеялся от радости:

– Я готов быть твоей колесницей!

Джеймс Кирк слушал достаточно долго этот затянувшийся диалог, и он ему изрядно поднадоел. Он поднял руку, как дисциплинированный курсант, желающий привлечь к себе внимание инструктора:

– Простите меня…

Он представился Кирку в образе благодушного мужчины с русыми волосами и, оставив его слова без ответа, снова обратился к зачарованному Сибоку:

– Я принесу свою мощь в каждый уголок мироздания.

– Простите меня, – повторил Джим, на этот раз более настойчиво.

«Нечто» – Джим отказывался думать о нем как о Боге – улыбнулось, показывая свое миролюбие, что при его несомненном могуществе было отнюдь не лишним и, казалось, внимательно слушало Джима.

– У меня есть один вопрос: зачем Богу космический корабль?

Вместо ответа на вопрос Нечто приказало:

– Доставьте ваш корабль ближе.

– Но вы не ответили на вопрос, – не очень вежливо ответил Джим, моментально сообразив, что если Он не в состоянии достичь корабля на столь ничтожном расстоянии, какой же он всемогущий?

– Зачем Богу космический корабль? Если вы всемогущи, то преодолеете Барьер без нашей помощи.

– Джи-им, – сердито зашипел на него Маккой, – что ты говоришь?

Спок поддержал капитана:

– Вопрос очень логичный, доктор.

– Спасибо, Спок, – поблагодарил его Кирк.

Легкое мерцание искринок вокруг Него слилось в один сплошной поток кругового движения. Засвистел ветер, Его окружила огненная спираль. Джим понял, что разозлил Его, но отступать не собирался. Что бы или кого бы ни представляло это существо, за корабль и за его команду отвечает он капитан Кирк, и обязан знать, кто пытается проникнуть на его корабль.

Круговая спираль вокруг Него опять сменилась легким мерцанием, образ благодушного мужчины покрылся налетом печали, и Он спросил:

– Кто это существо?

– Кто я? – с иронией спросил Джим. – А разве ты не знаешь? Разве ты не всемогущ и не вездесущ? Ты, претендующий на имя Бога?

Небо над их головами почернело. Сибок переводил тревожный взгляд то на него, то на Кирка и попытался вмешаться:

– Пожалуйста, не сердись на него, он просто сомневается.

Он смерил Джима угрюмым взглядом:

– Ты сомневаешься во мне?

Кирк внутренне сжался, готовый к самому худшему. Взаимная неприязнь зашла слишком далеко, но без тщательной проверки документов этот пассажир не попадет на его корабль.

– Я – капитан и обязан знать, кого беру на борт своего корабля. Мне нужны доказательства…

Маккой ухватил его за плечо:

– Джим, может, не стоит…

Но было поздно. Его лицо почернело от беспредельного гнева:

– Так вот тебе! Получай доказательства!

Шар сверкающей энергии вырвался из глаз Нечто. Не ожидавший столь неджентльменской реакции капитан был застигнут врасплох. С огромной силой шар света ударил его в грудь, ослепив вспышкой взрыва, и свалил наземь.

Ослепленный, оглушенный, на какое-то время парализованный и лишенный сознания, Кирк пришел в себя от судорожных спазмов удушья. Ловя широко открытым ртом воздух, он ощутил страшную боль. Ему казалось, что грудь его раздавлена; хоть отдаленным краешком сознания он понимал, что это – последствия ушиба. Но и последствия ушиба были серьезные: каждый вдох-выдох сопровождался резкой болью, как при переломе ребра.

Не в силах подняться, не удостаивая взглядом вероломного врага, Джим пристально посмотрел на главного виновника всего происходящего – Сибока. Радость исчезла с лица вулканца, он был потрясен увиденным, обескуражен.

– Разве Бог – это зло? – с трудом выдохнул из себя Джим.

Сибок поднял глаза к Нему:

– Зачем ты это сделал?

– Он усомнился во мне, – пророкотал обиженный голос.

Спок нагнулся вперед и встал рядом, с братом:

– Но ты не ответил на наш вопрос, зачем тебе нужен космический корабль? Разве божества нуждается в человеческом способе передвижения?

За зловещими вспышками света лицо Его искривилось от злобы.

– Нет! – закричал Джим, когда второй огненный шар пригвоздил Спока к земле.

* * *

На борту «Энтерпрайза» Кейтлин Дар с ужасом наблюдала за происходящим, вжавшись в спинку пустого командирского кресла. Коррд рядом с ней издал глубокий гортанный стон.

– Боже мой, – прошептал Телбот, – забраться в такую даль только для того, чтобы найти…

Он зажмурился… Надо выпить, черт возьми!

Открыв глаза, он положил свою руку на плечо Дар, попросил:

– Отвернитесь, мисс Дар. Отвернитесь. Вам еще рано смотреть на такое.

Но Кейтлин, не отрываясь от экрана, думала не о себе и переживала не за себя: «Как это могло случиться? Сибок не мог ошибаться – слишком прекрасным было начало.»

– Ад всегда поначалу кажется нам раем, не так ли? – словно прочитав ее мысли, мрачно изрек Телбот. Голос его вновь стал ироничным до неприятия. – Лучше пойду выпью.

Но не ушел – слишком уж неожиданный оборот принимали события на экране…

Цельный внутренний мир Сибока стал распадаться на мириады мельчайших частиц, в полнейшем хаосе разлетавшихся в разные стороны. Он с трудом осознавал сам себя хоть в слабой мере причастным к происходящему и мог только слушать и наблюдать. А в наступившей тишине вновь раздался голос Его:

– И ты? Ты тоже усомнился во мне?

Вопрос был обращен к доктору, склонившемуся над своим раненым другом, и не застал его врасплох. Выпрямившись, доктор изучающим взглядом вгляделся в Него и ответил громким голосом, в котором не было ни благоговения, ни почтения, но лишь негодование:

– Я сомневаюсь во всем и не верю в того, кто предъявляет боль как удостоверение своей личности.

Его лицо исказилось от ярости. Он готовился к новому удару.

Вышедший из столбняка Сибок широко распростер свои руки, защищая Маккоя и его друзей. И это был не акт самопожертвования, это был последний жест надежды.

– Остановись! Ша Ка Ри не должен этого делать!

Он или Нечто разразилось громким, презрительным, омерзительным смехом:

– Ша Ка Ри – химера, созданная твоим воображением! – Демонический смех оглушил Сибока, он плотно прикрыл уши руками, но смех проникал и сквозь ладони, и сквозь каждую пору похолодевшего тела.

– Целую вечность я был заключен в эту проклятую каменную гробницу. Корабль! Мне нужен корабль! Отдай мне его, или я убью вас всех.

И Сибок прозрел: видения его матери Т'Ри были или порождениями ее больного воображения, или – что еще хуже – посланиями этого злобного существа. И осиротевший еще при жизни матери Сибок стремился слиться с ее духом только для того, чтобы найти гибель. Ну, что ж…

– Сибок! Сибок! – раздался позади него голос Спока.

Через плечо Сибок посмотрел на своего брата. Не оправившийся от удара, но живой, Спок сидел между доктором и Кирком и пытался образумить своего старшего брата:

– Сибок, это не бог Ша Ка Ри и вообще это не бог!

Не ответив брату, Сибок вновь обратил свой взгляд на Нечто. Да, это – не то, что он искал, пробираясь в никому не доступные глубины Вселенной, потому что не там искал, и не то искал. Самая глубокая, самая важная тайна всей Вселенной – это его любовь к своему младшему брату, не постижимая никаким разумом и не требующая разума.

У Сибока нет никого, кроме Спока, а у Спока, кроме него, есть друзья, а значит, есть и смысл жизни, которого так и не нашел он, Сибок. Но он попытается его найти.

– Эй, ты! – крикнул Сибок во весь голос. – Явись мне – я хочу знать, кто ты есть на самом деле!

Нечто заколыхалось, расплылось и преобразилось. На этот раз оно предстало вулканцем, зловещие черты которого были злой карикатурой на Сибока. И Сибок отшатнулся, испугавшись самого себя. А его злобная карикатура надменно расхохоталась:

– Что, тебе не нравится моя физиономия? Так закажи другую – у меня их много…

«Нет, не может быть, – прошептал Сибок, – это не я.» И ту же осознал, что обманывает самого себя, как всю свою жизнь обманывал других. Эта надменная самоуверенность в своей исключительности, в своем провидческом избранничестве, имя которому «шайв». И ради утверждения в этом, явно мифическом имени Сибок пожертвовал и высочайшей рациональностью своего разума, и глубочайшими переживаниями своего любящего сердца и, преступая все законы морали и совести, вторгался в чужой разум и в чужие сердца. И Нечто, кем бы или чем бы оно ни было, открыло ему глаза на самого себя.

– Доставь меня на корабль, или я уничтожу тебя, – дошел до его сознания капризный пронзительный голос.

«Убей меня, – подумал Сибок, и на этом все будет кончено.» И тут он вспомнил о своем брате, о тех, кого он обманом завлек на «Энтерпрайз» и кого готов оставить на произвол неведомого, но злобного существа. Существу нужен космический корабль, чтобы пересечь Великий Барьер, оградивший его от Вселенной. Как только существо преодолеет Барьер, оно уничтожит всех на «Энтерпрайзе» и… что будет дальше, Сибок боялся даже предполагать.

Давняя смерть его матери в настоящий момент не имела никакого значения. Зато его смерть…

– Уходите, спасайтесь! – обернулся он к трем друзьям.

– Нет! – запротестовал Спок. – Я останусь с тобой.

– Уходите! – повторил Сибок. – Это – мое порождение, и остаться с ним должен только я. – Уходите!

– Ты ничего не должен, Сибок, – с отчаянием прокричал Спок.

– Прости меня, Т'Хайл, – прошептал Сибок. Он поднял руку и отдал брату салют тем же самым жестом, каким приветствовал его тридцать лет тому назад. – Живи долго и процветай. – Он наклонился над сидящим братом, кончики их пальцев сошлись, и Сибок круто развернулся, сделав еще шаг вперед. Глубоко вздохнув, он собрал все свои силы в один комок и обратился к своему карикатурному двойнику без всякого страха:

– Я не могу помочь тебе с кораблем, но я вижу твою боль и хочу помочь тебе справиться с ней.

– Боль? – волны смущения пробежали по уродливой карикатуре.

– Да, боль, – подтвердил Сибок. – Ты спрятал боль глубоко в самом себе и не хочешь ее признать…

Это было правдой. Как только Сибок попробовал проникнуть в сознание своего двойника, он ощутил чувство полного, абсолютного, безнадежного одиночества под маской всемогущества.

– Раздели со мной свою боль. – Он шагнул в клубящийся столб энергии и крепко обнял своего двойника.

Глава 17

Джим и Маккой с трудом удерживали Спока, пытавшегося вслед за братом шагнуть в энергетический столб. Борьба была недолгой. Не столько руки друзей, сколько здравый смысл убедил Спока в бессмысленности его безрассудного порыва:

– Отпустите мою руку, капитан, и вспомните, что «Энтерпрайз» снова ваш.

Кирк стоял спиной к кратеру и не видел, что происходит с Сибоком. Отпустив руку Спока, он развернулся лицом к двум борющимся фигурам, а Спок шепотом предсказал ему исход борьбы:

– Сибок намерен пожертвовать собой, потому что он не сможет победить в этом сражении.

Спок что-то недоговаривал, но Джим не мог уловить конечный смысл его предсказания, захваченный зрелищем неравной схватки.

Внутри светящегося столба боролись два Сибока – настоящий Сибок и его уродливый двойник, слитые в одном разбухшем и перекошенном теле: двойник поглощал истинного Сибока. Но каким-то чудом истинный Сибок отделился от двойника и тут же прильнул к нему, обхватив его виски своими ладонями.

– Поделись со мной своей болью, – голосом, полным любви и сострадания, попросил истинный Сибок.

– Нет! – торжествующе воскликнул двойник и стал поглощать Сибока, обволакивая его, подобно амебе, пожирающей пищу.

Кирк заставил себя отвернуться и посмотрел на Спока. Наконец-то он понял, что не договорил его первый офицер: Сибок обречен, но «Энтерпрайз» может уничтожить его двойника, пока тот занят борьбой. И все-таки…

– Спок? – тихо позвал Джим, – ты уверен по поводу Сибока?..

Лицо вулканца окаменело, глаза неподвижно застыли, словно хотели навсегда зафиксировать в себе увиденное ими.

– Не сомневайся, – не глядя на него ответил Спок. – Сибок все передал мне. И он уверен, что ты не упустишь этот шанс.

– Прости, – прошептал Джим. Он с болью вспомнил, что пережил при потере своего брата Сэма. А он ведь не видел смерти Сэма, как видит Спок сейчас. Джим нехотя достал коммутатор, поднес его к губам:

– Кирк выходит на связь с «Энтерпрайзом».

– Зулу слушает, капитан. Мы видим все, что у вас там происходит.

Кирк тоже видел, как две борющиеся фигуры, вращаясь по спирали, опускались вниз, в бездонную дыру, созданную Нечто или для Нечто.

– Приказываю приготовить фотонную торпеду. Стрелять по моей команде.

– Есть, сэр, – ответил рулевой, но Кирк услышал нотку сомнения в его голосе. Зулу понимал намерение капитана, как понимал и то, что после выстрела Сибока уже не будет.

«А что, если команда все еще подчиняется Сибоку?» – подумал Кирк.

– Заряжаем торпеду, – рассеял сомнения капитана Зулу. Голос его звучал нормально, как будто рулевой отвечал на самую привычную команду. Кирк затаил дыхание.

Сибок и энергодемон, постепенно утративший черты своего противника, кружились уже в самом кратере, как бы ввинчиваясь в его бездонное жерло.

Несколько секунд из глубины жерла мерцало слабое свечение, потом и его заглотила темнота.

Кирк вздохнул с облегчением – по крайней мере, Спок не увидит смерти своего брата. Из динамика коммутатора донесся голос Зулу:

– Все готово, капитан. Торпеда на «товсь».

– Прямой наводкой по туннелю, Зулу. – Не успел Зулу ответить на команду, как послышался робкий протест Чехова:

– Но, капитан, это слишком близко от вашего местонахождения.

– Скажи Чехову, что его протест не прошел незамеченным. Огонь, Зулу!

Зулу не заставил себя ждать. Красная молния прочертила свой след по небу и ушла в темное жерло кратера. Спок все это время хранил ледяное молчание.

Джим схватил его за руку:

– Скорее прочь от этого проклятого места! – Спок молча повиновался, Маккой последовал их примеру.

За их спинами, в глубине кратера торпеда нашла свою цель: земля под ногами гулко задрожала, гранитные колонны купола надломились, с грохотом осыпались в кратер, а вершины гор задрожали, грозя обвалиться и закрыть ходы-выходы. Все трое прижались к холодному телу горы.

Яркая вспышка света вырвалась из туннеля, сопровождаемая мощным взрывом. Кирк проморгался и открыл глаза, пытаясь рассмотреть что-нибудь сквозь пелену дыма и осевшей пыли. Столб света исчез. Вместо него из глубокой пасти туннеля вырвался огненный столб. От него исходило такое горячее дыхание, словно они все трое снова сидели в лесу у жарко горящего костра.

Оглянувшись назад, Джим увидел Спока, припавшего к земле и глядящего на пламя, как на пылающую рану.

– Сибок, – прошептал вулканец.

Кирк подал ему руку, помогая встать, краем глаза глянул на Маккоя.

– Старина?

– Все в порядке, Джим, – отозвался Маккой, отряхиваясь от каменной пыли.

Зловещий скрежет донесся из глубины туннеля. Все трое переглянулись, Джим сказал:

– Нам надо уходить.

Спок кивнул головой в знак согласия. А скрежет приближался, становился все громче. И не сговариваясь, все разом они рванули прочь от злополучного кратера.

На капитаном мостике «Энтерпрайза» главный экран погас, а затем снова озарился, показывая планету. Безмолвная от горя Кейтлин продолжала смотреть, все еще на что-то надеясь. А планета, которая совсем недавно поражала своей красотой, как бы состарилась и поблекла. Облака, очаровывающие свое белизной, почернели и зависли угрюмыми тучами над безрадостным ландшафтом.

Кейтлин даже плакать не могла, ошеломленная и опустошенная всем увиденным.

– Этого не может быть, – как попугай, повторял Телбот. – Этого не может быть…

– Такая никчемная смерть, – прошептала Кейтлин, – такая никчемная смерть.

– Не правда! – огромные теплые руки обхватили ее плечи. Она подумала, что это Телбот, но ладони были в два раза больше привычных ладоней Телбота.

– Не правда, – уже спокойно повторил Коррд. – Сибок умер достойно, как и подобает воину. Умер, глядя смерти в лицо. И спас всех нас. Такая смерть не бывает никчемной.

Вокруг них лихорадочно трудилась команда, более озабоченная тем, как спасти товарищей, а не тем, какой смертью умер Сибок. Кейтлин наблюдала, как Чехов подошел к посту офицера и ученого, наклонился над зачехленным видоискателем. Мягкое бело-голубое сияние терминала обволокло его лицо.

– Ты видишь их? – с нетерпением спросил Зулу, озабоченно заглядывая через плечо Чехова.

– У них, по крайней мере, остался капитан и корабль. А что у нас осталось после смерти Сибока? – спросила Кейтлин, не осознавая, что говорит вслух. Она посмотрела на удивленные лица Телбота и Коррда, не стыдясь своей оплошности.

Телбот, не спеша обдумал ее вопрос и ответил:

– У нас есть свой рай.

Она резко развернулась к нему, готовая заявить, что его шутка и глупа, и кощунственна после того, что сейчас произошло… но увидела совершенно серьезное лицо Телбота и сдержалась. Сама не зная, почему.

* * *

На другом посту капитанского мостика, оставленного без наблюдения и охраны, компьютер показывал график курса военного корабля и текст: «Возможное время перехвата – четыре минуты». Незамеченный никем график и никем не прочитанный текст сменило тревожное предупреждение: «Задействованы маскировочные средства. Координаты потеряны».

Виксис со снисходительной улыбкой разглядывала крошечное воспроизведение корабля Федерации на ее мониторе, а затем подняла глаза на экран, который показывал действительный «Энтерпрайз» на орбите загадочной планеты.

– Защитные системы «Энтерпрайза» не работают! – с торжеством отрапортовала Виксис и в полоборота повернулась к Клаа, обмениваясь с ним победным взглядом.

– Капитан, они даже не знают, что мы уже здесь.

Клаа улыбнулся и многозначительно сказал:

– Они узнают.

Вместе с капитаном и доктором Спок бежал по узкому горному ущелью, добираясь к челноку. Он был потрясен смертью Сибока, но еще больше его потрясла его ответная реакция на эту смерть. Прошло тридцать лет неведения, и он думал, что за такое долгое время между ним и его братом пролегла непреодолимая преграда отчужденности. Но снова встретившись с Сибоком и снова потеряв его, Спок ощутил ту же самую боль, которую он испытал когда-то, узнав, что его брат – еретик и навсегда ушел из его жизни. Все плохое, что было между ними, ушло из памяти со смертью Сибока. Спок помнил только его доброту и любовь.

Он бежал следом за капитаном, чувствуя тяжелое дыхание доктора за своей спиной и еще нечто более тяжелое, чем дыхание доктора, – Спок чувствовал настигающее их Нечто.

Ни Сибок, ни фотонная торпеда не смогли его уничтожить.

Кирк первым достиг «Коперника» и открыл входной люк. Они влетели в него с такой быстротой, что Маккоя чуть не придавила крышка люка, захлопнувшаяся за его спиной. Едва усевшись на свое место, Кирк скомандовал:

– Спок, немедленный взлет!

Занявший кресло пилота Спок передвинул рычаги управления, но контрольные огни не загорались, а сам челнок задрожал от града тяжелых ударов, сотрясавших его корпус: Нечто пыталось пробить себе дорогу в челнок.

– Ну же, Спок! – торопил Кирк.

Спок еще раз попытался задействовать управление, но огоньки на приборах, вспыхнув красным светом, тут же погасли. Он мрачно поглядел на своего капитана и закричал, стараясь перекричать грохот от рвущегося в челнок Нечто:

– Управление не действует, капитан. Нечто, похоже, привело в негодность источник питания.

Не дослушав Спока, Джим достал коммутатор:

– Кирк вызывает «Энтерпрайз».

– Скотт слушает, капитан.

– Скотт, пришло время сообщить, что транспортатор, наконец-то, работает.

Скотт, помолчав, давая понять, что у него не все в порядке, и доложил:

– Транспортатор не способен работать на полную мощность. Я могу принять только двоих из вас.

Челнок затрясся так, словно готов был развалиться на мелкие кусочки. Спок открыл рот, собираясь предложить себя на роль смертника, но ему не выпала такая честь.

– Переправь доктора и Спока немедленно, – закричал Кирк.

Кабина челнока, содрогавшегося от ударов Нечто, озарилась мерцающим светом луча транспортатора и мгновенно преобразовалась в транспортный отсек «Энтерпрайза». Сойдя с платформы, Спок прокричал Скотту, сидящему у передатчика:

– Мистер Скотт, пошлите назад еще один луч транспортатора.

– Есть, сэр, – Скотт, не мешкая, принялся исполнять приказ.

Неожиданно корабль вздрогнул, качнулся, и Спок с удивлением увидел, как палуба транспортного отсека приподнялась и поползла ему навстречу. Он попытался отскочить в сторону, но палуба ушла у него из-под ног, и, падая, он сообразил, что свален с ног взрывной волной. Боковым зрением Спок видел, как транспортаторная платформа извергла из себя искры и клубы черного дыма, сорвалась со своего места и надвигается на него. И все увиденное им сопровождалось оглушительным грохотом и треском. Еще не успев упасть, Спок мобилизовал все свои возможности и осознал: во-первых, «Энтерпрайз» подвергся нападению; во-вторых, следует срочно поднять щиты; в-третьих, с поднятыми щитами и поврежденным транспортатором у Джима Кирка нет никакой надежды попасть на корабль.

Кирк затаился внутри стонущего от ударов челнока, грохот снаружи все усиливался. Казалось, энергетическое существо подняло челнок и трясет, чтобы вытряхнуть из него все содержимое.

Прошло двадцать секунд, тридцать, прошла минута. Кирк заволновался и включил коммутатор. – Скотт?

В ответ раздался шум помех. И до Кирка дошло, что он остался один на этой планете, но он справился с нахлынувшей паникой и еще раз попытался вызвать «Энтерпрайз». Челнок сотрясало так, что коммуникатор все время выскальзывал из рук. И снова шум помех. Проклятье!

Кирк убрал коммуникатор под ремень и попытался сообразить, что делать дальше. Подсказка пришла снаружи: буквально в нескольких сантиметрах от его головы с глухим треском разлетелся на куски толстый полимер обшивки люка. Кирк весь подобрался, не отрывая взгляда от пробоины.

Рука или, точнее сказать, нечто похожее на нее, аморфная конечность темно-бронзового цвета, просунулась в люк и обшаривала внутренность челнока. Другой рукой, или чем там еще, существо проделало дыру в борту и пыталось протиснуться в нее. На ожидание не оставалось времени. Кирк осторожно выбрался из кресла и пополз к аварийному люку в корме. Добравшись до него, надавил рычаг аварийной системы. Крышка люка медленно стала подниматься. Мгновения ее подъема показались вечность, и, не дожидаясь, когда люк откроется полностью, Кирк протиснулся наружу.

Спок, Маккой и Скотт взошли на капитанский мостик, где три дипломата усиленно обсуждали вопрос: что делать. Лица их были растерянными и от перенесенной потери Сибока, и от предстоящей потери «Энтерпрайза».

Спока не меньше их волновал тот же вопрос, хотя после доклада Скотта о поврежденных щитах и о выведенном из строя транспортаторе, он не представлял, можно ли что-нибудь делать. Тем не менее он занял место капитана и уже готов был отдать команду рулевому, когда раздался истерический крик Маккоя:

– А что будет с Джимом? Мы же оставили его там! – доктор вцепился в подлокотник капитанского кресла и пытался заглянуть в глаза Споку.

– Доктор, поймите, сейчас не время для переживаний и споров.

Маккой бессильно опустил руки, отошел в сторону.

– Командир Ухура?

– Есть, мистер Спок, – глаза Ухуры были ясными и сосредоточенными, как и у Спока. От психической обработки Сибока не осталось и следа. – Капитан клингонов намерен продиктовать нам свои условия.

– На экран, – приказал Спок.

В то же мгновение на экране вспыхнуло изображение, – надменный молодой клингон, скрестивший руки на груди. Он восседал в капитанском кресле, как на троне, – он торжествовал.

Но его самонадеянность была поколеблена, едва он встретился со взглядом Спока, – он явно не ожидало увидеть вулканца в должности командира корабля.

– Я – Клаа, капитан военного корабля «Оркона», предупреждаю вас: если вы попытаетесь поднять щиты или применить оружие, я немедленно уничтожу «Энтерпрайз». Но я даю вам шанс сохранить ваши жизни и ваш корабль. – Клаа сделал многозначительную паузу и закончил, – выдайте мне ренегата Джеймса Кирка. Транспортатор «Орконы» готов доставить его на борт нашего корабля.

Спок не поверил ни одному слову самоуверенного клингона. Он хорошо знал, что как только Кирк окажется на борту «Орконы», «Энтерпрайз» будет уничтожен вместе со всеми находящимися на борту. На короткое мгновение он даже порадовался тому, что капитан находится не на борту корабля, а где-то далеко внизу, на коварной планете, – это давало время на затягивание переговоров, время на поиски выхода из безнадежной ситуации.

– Капитана Кирка нет на борту корабля, – ответил он совершенно искренне.

Клаа резко подался вперед в своем кресле:

– Ты лжешь!

– Я – вулканец, и не способен говорить не правду, – напомнил ему Спок. Это было не совсем так, но в данной ситуации годилось и так, что напомнило ему парадокс, услышанный им от не очень щепетильного предпринимателя Гарри Муди: «Я всегда вру, честно вру, я вру вам даже сейчас, говоря правду».

– Капитан Кирк на планете под нами, – сказал Спок правду, скрывая в ней ложь.

– Тогда дайте мне его координаты, – потребовал Клаа.

Спок неожиданно почувствовал приступ вдохновения, которое всегда посещало его неожиданно, чему он никогда не пытался дать логического объяснения.

– Отключите микрофон, – тихо сказал он и повернулся к трем дипломатам. Коррд удивленно поднял на него глаза, – невежливость Спока могла дорого обойтись.

– Мне нужна ваша помощь, генерал Коррд.

– Моя? – спросил Коррд. – Вряд ли я могу чем-нибудь помочь вам.

– Вы недооцениваете себя, генерал. – Спок наклонил голову в сторону экрана, показывая увеличенное в несколько раз, перекошенное злобой лицо Клаа.

– Если я не ошибаюсь, по званию вы старше Клаа?

Коррд грустно покачал головой:

– Вы переоцениваете меня. Мое назначение на Нимбус означало не только немилость, но и автоматическое лишение и звания, и наград. И я сейчас никому не нужный старик.

Спок пристально всматривался в крупные волевые черты лица Коррда. Надо было срочно принимать решение, потому что Клаа долго ждать не будет. А жизнь Джима была дороже надуманной щепетильности, и Спок решился:

– Сибок был моим братом, – сказал он, как бы не замечая, как потрясло всех, кто стоял на мостике, его признание. – Он пожертвовал собой ради нашего спасения. Вы что, хотите превратить его смерть в бессмысленное самоубийство?

– Клаа не… – начал Коррд. Но Спок видел, как погибал его брат, и не мог допустить, чтобы и Кирка постигла та же участь.

– К черту, сэр! – прервал он нарочито грубо старого вояку. – Вы обязаны попробовать.

На мостике наступила напряженная тишина. – Коррд обдумывал предложение Спока. Затем старый клингон отошел от друзей-дипломатов и остановился у командирского пульта связи. Обращаясь к капитану Клаа, смотрящему на него с экрана, он представился:

– Клаа! Я – генерал Коррд.

Глаза молодого клингона расширились от удивления, он неуверенно произнес: «Генерал» и отсалютовал, но так неохотно, что ясно было – он не признавал за Коррдом командного старшинства. А Коррд сощурил глаза, бегло окинул взглядом Телбота, Дар, Спок и вновь обратился к Клаа. Наблюдая за ним, Спок лихорадочно соображал: ошибся или не ошибся он, доверившись генералу Коррду?

– Клаа! – прорычал генерал, перейдя на язык клингона:

– Еу ти чу!

Всех находящихся на мостике поразило оцепенение – тучная фигура Коррда растворилась в мигающем луче транспортатора, исчезая с обреченного корабля. В тот же миг лицо Клаа исчезло с экрана.

– Господи! – закричал Маккой, – Этот негодяй спас свою шкуру, и теперь клингоны уничтожат нас!

– Нет! – возразил ему Телбот. – Я не могу в это поверить.

Спок отмалчивался. Сейчас любые слова были бесполезны. Их судьбу держал в своих руках Коррд. И единственное, что мог делать он, исполняющий обязанности капитана, так это сидеть, тупо уставясь на экран и… ждать.

Коррд материализовался в транспортном отсеке корабля клингонов, где его встретил почетный караул и препроводил на капитанский мостик. После просторного, ярко освещенного корабля Федерации, судно клингонцев казалось темным и тесным. На мостике Первый офицер, очень привлекательная женщина, как не без вожделения заметил Коррд, отвернулась от пульта управления и возбужденно воскликнула:

– Капитан, мы обнаружили человеческую фигуру на планете!

– Это Кирк, – засмеялся Клаа, – наконец-то я захвачу его!

Он захлопал в ладоши и засмеялся, как ребенок.

Капитанское место у пульта было оборудовано стрелковым снаряжением, что очевидно доказывало тщеславие Клаа. Коррд отметил это про себя, чтобы при удобном случае воспользоваться и капитанским тщеславием, и его снаряжением.

Клаа уже припал к прицелу, сгорая от охотничьего азарта, Первый помощник ослепительно улыбалась, глядя на него, и старый Коррд догадался, что для Клаа она была не только старшим помощником. Атмосфера на мостике была лихорадочно-возбужденной. И все видевшему, все испытавшему старому вояке она говорила о том, что Клаа метит в такие же легендарные герои, каким в свое время был он сам, генерал Коррд.

Он вдохнул в себя этот воздух азарта, молодости, пропитался им и ощутил в себе не только прилив новых сил, но и вкус к власти.

– Огонь! – приказал Клаа.

– Капитан! – зычно выкрикнул Коррд и вся команда мостика повернулась к нему. Коррд этого и добивался – общего внимания.

Клаа приподнялся в кресле, отсалютовал:

– Генерал… добро пожаловать на борт. Вы вовремя прибыли. Вы станете очевидцем гибели «Энтерпрайза» и пленением преступника Джеймса Кирка. – Надменно усмехнувшись, Клаа подумал про себя: «А после этого я буду иметь удовольствие обращаться к тебе, как к равному».

Коррд холодно взглянул на молодого выскочку, хоть и не мог не чувствовать к нему симпатии, – в свое время он и сам был таким же.

– Не торопитесь, Клаа, – прохрипел Коррд. – Сейчас я здесь старший, и командовать кораблем буду я!

Глаза Клаа вспыхнули огнем от нанесенной ему смертельной обиды. Вне себя от ярости он готов был отдать почетному караулу приказ об аресте доставленного им высокого гостя, но еще до того, как он успел произнести хотя бы одно слово, Коррд оказался возле него, схватил его за горло и приподнял над креслом. У старого генерала было еще достаточно сил, чтобы одной рукой справиться с неоперившимся цыпленком.

Сцена была настолько впечатляющей, что поразила воображение не только зрителей, но и самих актеров. На какой-то миг Коррд представил себе, что он действительно берет власть в свои руки, уничтожает «Энтерпрайз» и возвращается в империю с пленным Кирком на борту «Орконы». Этот вариант сулил не только реабилитацию его старых грехов, но и взлет его новой славы.

«Заманчиво, но не для меня», – охладил свое воображение Коррд и поставил Клаа на ноги. Судорожно глотая воздух широка открытым ртом, капитан рухнул в кресло.

– Огня не открывать! – приказал Коррд и обратился непосредственно к Клаа. – У меня для вас есть другая цель, которая принесет и почет, и славу, о которых все вы и мечтать не можете. Ради этой цели я и беру власть в свои руки.

* * *

Выскользнув из челнока, Кирк пробирался по руинам каменного амфитеатра в поисках укрытия. Но от энергетического существа нельзя было скрыться. Обследовав искореженный челнок, оно окинуло взглядом окрестность и безошибочно угадало, где скрывается Кирк.

За короткие секунды существо дважды меняло свой образ. Вначале оно хранило в себе черты вулканца, каким предстало еще Сибоку, потом превратилось в русоволосого мужчину, но не благодушного, а свирепого от беспредельной ярости. И наконец, вернулось к своему обычному образу – к энергетическому полю пульсирующей энергии, которое мерцало насыщенным бронзовым цветом. Отделенное от энергетического столба, в котором оно постоянно пребывало, существо потеряло былое всемогущество, но о его сохранившихся возможностях красноречиво говорили искореженные останки челнока.

Низко пригнувшись, стараясь быть как можно менее заметным, Джим бежал с невероятной для себя скоростью. Оно настигало. И ясно было, зачем. Лишенное возможности подняться в космос, оно хотело отомстить за свою неудачу. И, кажется, было недалеко от цели – впереди круто вздымалась ввысь каменная стена горы, направо и налево – совершенно голая, покрытая песчаником земля, а прямо перед глазами Джима – две рухнувшие колонны энергетического храма.

He задумываясь, Джим пригнулся еще ниже и побежал по узкому коридору, образованному впритык упавшими колоннами и уперся в скалу. Прижавшись к ней спиной, он оглянулся назад и тут же закрыл глаза: в нескольких сантиметрах от его головы взорвался энергетический заряд. Следующий выстрел может быть более точным.

Повернувшись лицом к скале, Джим запрокинул голову. Стена была крутой, но не отвесной.

«Не более семидесяти пяти градусов, – определил на глаз Кирк, – не страшнее Эль Капа, – и начал подъем.

Времени на сосредоточенность, на предварительно обследование каждого выступа, каждой щели, не было. За его спиной, издавая дикие крики, существо прокладывало себе дорогу, ударами своих аморфных рук дробя колонны на куски.

Джим упорно карабкался наверх, и, к своему удивлению, не сорвался вниз, хоть дважды его руки соскальзывали с ненадежной опоры, обрушивая вниз целые потоки песка и гальки. Камни и песок осыпались на карабкающееся вслед за Джимом существо, и оно издавало крики ярости.

Наконец Джим оказался на вершине и осторожно глянул вниз. Встретившись с его взглядом, существо приостановило подъем и голосом, в котором не было ничего человеческого, произнесло:

– Дай мне корабль!

– Тебе не повезло, – ответил Джим, – по той простой причине, что мои друзья навсегда покинули планету. – Сказав это, Джим испугался: «А что, если я сказал правду?»

Необъяснимое молчание «Энтерпрайза» продолжало мучить его. Возможно, корабль был вынужден спасаться от гибели или… уже погиб. А это значит, что впервые в своей жизни он оказался один, совершенно один.

Существо издало дикий вопль. Джим безразлично разглядывал его. Противоположная сторона вершины была почти отвесной стеной, выгнутой, подобно полусфере, единственный путь вниз был отрезан этим Нечто, этим существом, которое находилось в каком-то метре от него.

Вместо страха Джима охватили, опутали несуразные мысли. Он вдруг подумал о том, как изменилась бы его жизнь, женись он на Кэрол Маркус, подумал о том, как она отреагирует на известие о его смерти. И поймал себя на том, что мысленно пытается увидеть ее лицо… Существо было в дюйме от него.

Вдруг над его головой послышался звук, и, подняв глаза, он увидел корабль, который плавно скользнул вниз, входя в атмосферу планеты. Кирк обрадовался, надеясь увидеть чудом отремонтированный «Галилео», спешивший ему на помощь, но опознал военный корабль «Хищник». Корабль пронизал густой слой грозовых туч и с ходу атаковал существо шквалом огня из фазеров, отбросив Нечто к подножию горы.

В кошмарном озарении Джим понял, что Спок и все, кто был на борту «Энтерпрайза», погибли, – только мертвые они могли позволить кораблю клингонов зайти так далеко. Теперь понятны и помехи в коммуникаторе и все остальное понятно: Спок и его команда задержались, пытаясь спасти его, и были убиты сами.

Он закричал, обезумев от горя:

– И это за мной вы добирались в такую даль, ублюдки! Так берите меня – вот я!

Небо над ним колыхнулось и исчезло от вспышки луча транспортатора.

Глава 18

Кирк очутился в печально знакомой обстановке транспортного отсека клингонского корабля. Все здесь было противным, но противнее всего были два огромных клингона, которые подхватили его под руки и вывели в темный затхлый коридор.

Военный корабль клингонов был спроектирован и построен исключительно для космических сражений. Количество членов его экипажа и внутренее пространство составляли одну сороковую часть обычного исследовательского корабля. Поэтому потребовалось всего несколько шагов, чтобы добраться до двери капитанского мостика.

Но и эти несколько шагов Джим проделал в полуобморочном состоянии, почти раздавленный грузом свалившегося на него несчастья. Ему стало совершенно ясно, что его корабль погиб вместе с командой. И погиб исключительно по вине капитана Джеймса Кирка, которому нет оправдания.

Он с острой физической болью вспомнил свои собственные слова, сказанные Сибоку: «Почему ты думаешь, что я не смогу повернуть обратно?» Почему же он не повернул? Почему вопреки здравому разуму впал в иллюзии, в самообман? Как же! Захотелось быть первопроходцем! Злясь и на себя, и на клингонов, убивших его сына, погубивших всех его друзей, он думал теперь лишь о том, как бы умереть подобно Сибоку, жестоко ошибавшемуся, но нашедшему в себе мужество достойно умереть.

Как только двери капитанского мостика распахнулись, муки самобичевания оставили Джима. Уж если он решил умереть, то он умрет так, чтобы и его злейшие враги, клингонцы, по достоинству оценили его смерть. Охранники так и не выпустили его руки из своих железных лапищ, но Кирк, ступив на капитанский мостик, не отчаивался, – ищущий смерть всегда ее найдет.

Его подвели к капитанскому месту так, что сидящий в кресле был невидим ему. По ту сторону кресла он увидел знакомое лицо. Это был генерал Коррд. Он стоял прямо, с достоинством, выжидательно скрестив руки за спиной. Таким Кирк никогда не видел генерала, если, конечно, не считать его портретов. Он смотрел открытым, радостным, приветливым взглядом.

Не забывая о смерти, Джим невольно задумался, как здесь оказался генерал? Сбежал с «Энтерпрайза» незадолго до его гибели? Но каким образом?

Рядом с генералом стоял молодой клингон со знаками отличия капитана. Это еще больше озадачило Джима: «Кто же тогда сидит в капитанском кресле?»

Кирк шагнул вперед и, к его удивлению, никто не пытался его остановить, охранники незаметно для него отпустили его руки, – а кресло, вместе с сидящим в нем человеком, медленно разворачивалось, показывая лицо сидящего.

– Спок! – застыл на месте пораженный Джим. – Ты здесь?

Вулканец освободил себя от того, что при ближайшем рассмотрении оказалось стрелковым снаряжением, встал и с подчеркнутой торжественностью сказал:

– Добро пожаловать на борт, капитан!

За идеальной выдержкой Спока Джим разглядел несвойственную вулканцу нотку самодовольства.

Коррд заговорил на гортанном языке клингонов с охранниками, и те моментально покинули мостик.

– Спок? – заговорил слегка пришедший в себя Кирк, – что происходит? Как ты здесь оказался? А я уже похоронил и «Энтерпрайз», и всех вас, и самого себя считал мертвым.

– Этого не могло быть, капитан, – вы ни одной минуты не были одиноким. – В ответе слышалась ирония.

Кирка захлестнула волна любви, благодарности и свободы. Не стесняясь любопытных взглядов, он заключил своего друга в объятия. Спок в ответ напрягся:

– Капитан, прошу вас, хоть бы не на глазах у клингонов!

Но Джим еще крепче обнял его и смеялся до тех пор, пока на глазах не показались слезы.

* * *

«Совершенно неподходящее место и время», – думал Маккой, стоя на обзорной палубе и наблюдая через иллюминатор за планетой, на которой нашел свою смерть Сибок.

Капитан клингонов и его Первый помощник прибыли на борт «Энтерпрайза». Торжественный прием, непонятно зачем устроенный в обзорной кабине, был в полном разгаре. Это и злило Маккоя. Правда, Клаа и Виксис держались очень вежливо. И складывалось впечатление, что все напрочь забыли, как еще совсем недавно именно они собирались отправить на тот свет радушных хозяев.

Судя по беглому объяснению Джима, идею приема подали дипломаты. По их мнению, он послужит пропаганде идеи межгалактического мира. Но они смогли добиться этого лишь благодаря тому, что у Коррда был Коелл. И дипломаты справляли свою маленькую победу – ели, пили, общались, прекрасно проводя время. А Маккой хмурился и от звенящих бокалов, и от веселого смеха.

Доктор перевел взгляд на стоящего рядом с ним Спока. Вулканец тоже смотрел на планету и был совершенно отстранен от веселья, лицо его ничего не выражало. Именно таким привык его видеть Маккой.

«Черт их побери – выбрали место и время. Брат Спока погиб, а они устроили вечеринку. Я бы устроил поминки», – снова подумал Маккой и сделал маленький глоток из бокала. Из солидарности со Споком он пил минеральную воду из Тилерана, – любимый напиток вулканцев, пил воду, чтоб рядом с его другом было хоть одно трезвое лицо.

Доктор подвел Спока ближе к иллюминатору, собираясь сказать ему, как он зол, что Спока вынудили присутствовать на неуместном празднике, и как он переживает смерть его брата, и что гораздо уместней этой вечеринки был бы поминальный обряд. Но вулканец оставался глух и нем.

Загипнотизированный его молчанием, доктор тоже затих, уставясь в иллюминатор, но ненадолго. Помимо недовольства вечеринкой он испытывал неприязнь и к самому себе. Как никогда ему хотелось бы поддержать Спока, высказать что-то такое, что навсегда примирило бы вулканца со смертью брата. Но это важное ускользало от него, как и взгляд друга.

– Попытайся трезво посмотреть на случившееся… – начал и замолчал доктор, ощутив неловкость от своих слов, сказанных трезвому посреди подвыпившей компании. – Тебе не кажется, – уже уверенно продолжил он, – что Великий Барьер существует вовсе не для того, чтобы не пускать нас сюда, а для того, чтобы удерживать Нечто.

Спок совершенно серьезно посмотрел на него и ответил:

– Да, это возможно.

Мысль доктора приобрела ясность и он продолжил:

– Ты считаешь это возможным, а я – не подлежащим сомнению, но и в твоем, и в моем варианте разве это не доказывает существование высшей силы?

Спок нахмурился, посмотрел в глаза Маккою и остался при своем мнении:

– Я бы сказал больше – нам еще только предстоит достичь последнего рубежа.

Верная сама по себе мысль Спока была не без теологического изъяна, и в другое время доктор не упустил бы возможности поспорить, но он сказал, наконец, то, что весь вечер вертелось у него на уме, да не давалось языку:

– Спок, может быть, тебя это успокоит… то, что сделал Сибок… боль, которую я чувствовал после смерти отца… она осталась во мне. Но это уже другая боль, ее можно вынести, я думаю о ней, говорю о ней, чего я не мог делать все десять лет после смерти отца. – Он помолчал немного. – Я считаю, что Сибок спас все наши жизни, и я благодарен ему и за это, и за ту помощь, которую он оказал всем нам.

– Спасибо вам, доктор Маккой, – просто ответил Спок. Он хотел сказать больше, но взгляд его привлек кто-то, стоящий за спиной Маккоя.

Доктор обернулся и увидел консула-посла Земли Святого Джона Телбота. Телбот кивнул им, и хотя все другие из его компании были уже изрядно выпивши, он, казалось, был совершенно трезв… и каким-то образом выглядел моложе, чем тот человек, которого взяли в заложники на Нимбусе-3.

Взгляд его был совершенно нормальным, и это не удивительно – доктор обследовал всю команду и не обнаружил никаких остаточных последствий от процедур психической обработки.

– Джентльмены, – с достоинством произнес Телбот. Он не улыбался, и судя по всему, пришел выразить свое соболезнование Споку.

«Слава Богу, – подумал Маккой с удовлетворением, – что еще есть те, кто признает элементарные человеческие приличия.»

– Мистер Телбот, – отозвался Спок, осознав, что консул пришел поговорить именно с ним.

– Спок, я говорю от себя и от имени всех других. Мы хотели бы, чтобы вы знали, что мы все оплакиваем смерть вашего брата вместе с вами.

Вулканец отозвался совершенно неожиданно для Маккоя:

– Я потерял его уже очень давно.

Телбот поднял глаза, показывая свою растерянность.

– На самом деле мы были не очень близки, – объяснил Спок, – и лишь недавние события показали мне, кто был мой брат.

– Рад услышать это, – ответил Телбот. – Я хорошо помню, что вы сказали генералу Коррду о самопожертвовании вашего брата. Это на всех произвело очень сильное впечатление. Я считаю, что Сибок жил и умер с честью. – Он помолчал… – Дар, Коррд и я решили посвятить себя благоустройству Нимбуса, чтобы доказать нашим правительствам, что подобный эксперимент не должен закончиться провалом. Может быть, в недалеком будущем между всеми мирами в галактике установится Мир. И тогда мечты Сибока о Рае станут реальностью.

Растроганный Маккой поглядел на вулканца. На какое-то мгновение маска спокойствия сошла с него. Спок посмотрел – действительно ПОСМОТРЕЛ – в глаза Телбота. Маккой почувствовал, что произошло слияние их душ. Он смущенно отвернулся, став невольным свидетелем чего-то очень личного, но чужого. Спок сказал:

– Сибок был бы вам очень благодарен. И я тоже.

Телбот улыбнулся.

Генерал Коррд, облаченный, как дипломат, но не расстававшийся со своими многочисленными воинскими регалиями, поставил полупустой стакан фруктового сока на стойку бара и посмотрел на внушительный ряд уже налитых бокалов, выставленных в аккуратную линию. Ему хотелось чего-то покрепче того, что он только что попробовал и отставил. Не то, чтобы он хотел опьянеть. Коррд знал, что за последние пять или около того лет он уже выпил столько спиртного, что его хватило бы на десяток жизней. Нет, он просто хотел выпить за очень личное. За очень и очень личное.

Перед ним был огромный выбор напитков, но большинство из них он никогда не пил. Как дипломат Коррд знал достаточно много о земных обычаях, чтобы понять, как неприлично пробовать каждый бокал.

Один из членов экипажа «Энтерпрайза», судя по форме – инженер, наливал себе выпивку и понял стоящую перед клингоном задачу. Он отставил бокал и осведомился:

– Может быть, вам помочь?

Говорил он на английском, с акцентом, происхождение которого Коррд не мог определить. Его тон был вежлив, но было что-то большее, чем холодное гостеприимство в его глазах. Этого человека трудно было заподозрить в симпатии к клингонцам.

– Да, пожалуйста, – ответил Коррд, одновременно думая о том, что бы такое сделать, чтобы перебороть враждебность этого человека. – Я ищу, что можно выпить покрепче этого, – он указал на бокал с соком. – И у меня есть хороший тост.

Землянин смутился. Коррд видел, как приобретенная неприязнь и врожденная доброта боролись в его душе. К счастью, врожденное победило приобретенное. Землянин взял пустой бокал и обратился к Коррду:

– Как насчет шотландского виски?

– Ну, – Коррд засомневался: будет ли удобно сначала попросить понюхать?

Но инженер уже налил бокал и протянул ему. И Коррд понял, что отказ или сомнение в качестве напитка будут непоправимой ошибкой.

– Выпейте со мной.

– Смотря за что.

– За Сибока, – ответил Коррд, – в традициях моего народа – пить за умерших.

Землянин торжественно склонил голову, поднял свой бокал:

– У моего народа те же традиции. И я присоединяюсь к вашему тосту. За Сибока!

– За Сибока, – повторил Коррд, – за великого воина, умершего достойно. – Он поднес бокал к губам и ощутил легкий запах прожаренного зерна. Содержание алкоголя в виски было намного меньше, чем в напитках, которые привык пить Коррд, но и виски годилось.

Землянин подождал, пока он выпьет, и неодобрительно заметил:

– Воина? Сибок не был воином, никогда не верил в насилие.

Коррд поставил бокал и пояснил:

– Быть защитником мира не менее опасно, чем сражаться на поле брани.

Это было хорошо сказано. Холодное недоверие в глазах собеседника сменилось доброжелательностью. Он улыбнулся словам Коррда и плеснул виски в его бокал:

– Выпьем вместе и за Сибока, и за ваши слова.

Он запрокинул голову и осушил свой бокал одним глотком. Коррд последовал его примеру и причмокнул губами, преувеличивая полученное удовольствие.

– Как вы назвали свой напиток? – поинтересовался он, чтобы доставить удовольствие землянину.

– Виски, – с гордостью ответил тот. – Знаменитое солодовое шотландское виски!

– Прекрасный напиток! – похвалил Коррд, хоть так и не считал, но в данном случае эта маленькая ложь простительна. Чего ни скажешь ради достижения межгалактического мира? – Надо запомнить это виски. А можно еще?

– Конечно! – Землянин с большим энтузиазмом взял в руку бутылку и налил на этот раз чуть ли не полный бокал, а затем плеснул и в свой. – Простите, я еще не представился: главный инженер Монтгомери Скотт. И по правде сказать, никогда не думал, генерал Коррд, что буду выпивать с клингоном.

– Позвольте процитировать старую поговорку земного происхождения: «Времена меняются». Времена меняются, инженер Скотт.

Скотт просиял, и генерал оставил его одного.

«Коррд, ты старый хитрый дипломат, – поздравил он себя. – Большой совет Клингона снова поддержит тебя. А Федерация и ромулане не смогут долго оставаться в стороне.»

Он заметил капитана Клаа и его Первого офицера, которые уединились в дальнем углу кабины. Как раз в это время Клаа поднялся из-за столика с бокалом в руке, и Коррд, направляясь к клингонам, провозгласил новый тост:

– Величайшему герою в Ромуланской империи и Империи Клингона, а так же и всей Федерации.

Тост был услышан. Все, включая Дар и Телбота, подняли бокалы и выпили за Клаа. Клаа весело смеялся, наслаждаясь общим вниманием, а Коррд вспомнил старую аксиому, что лесть делу не помогает, и не согласился с ней.

Как бы по-детски весело не смеялся Клаа, в глазах его постоянно виделось что-то жестокое, даже зловещее. Таких, как он, лучше иметь союзником, чем врагом. И Коррд непременно завоюет его доверие. Молодой клингон уже приобрел большой авторитет среди Верховного Командования, у Крелла не меньше…

– О каком героизме идет речь? – спросил Клаа тихо, так, чтобы только Виксис и Коррд могли его слышать. – Сражения-то не было.

– Это бескровная победа, – сказал Коррд, невольно вспомнив о Сибоке, – и она более почетна, чем триумфы, добытые ценой крови. Если бы ты убил Джеймса Кирка, ты обрел бы на какое-то время почет и уважение в империи, но вскоре о тебе забыли бы, как забывают всех, проливающих кровь. Теперь же твое имя будет известно не только клингонам, но и ромуланам, и всем разумным существам Федерации, а так же детям и детям их детей… Все будут вспоминать тебя с благодарностью, тем более, если ты поддержишь наш эксперимент на Нимбусе.

– Хм, – Клаа сделал глоток. Призадумался. – Вы – очень умный противник, генерал. Вы хорошо понимаете чужую психологию. Это качество достойно похвалы. И я понимаю, как ваш зять способствовал моему продвижению по службе.

– Да, это так, – с притворным безразличием подтвердил Коррд.

Они улыбнулись друг другу, и Клаа пообещал:

– Я обдумываю, все, что вы сказали, Коррд. Это не лишено здравого смысла.

Коррд понимающе кивнул и отсалютовал капитану.

– Удачи, капитан.

Клаа отсалютовал в ответ.

– И вам удачи.

Коррд направился к Дар и Телботу, которые оживленно что-то обсуждали. Из нескольких разрозненных слов, услышанных им, он понял, что они говорят о Нимбусе. Взгляд Дар был все таким же решительным и напряженным, как в день их первой встречи. Телбот стоял перед нею, сложив руки на груди, и слушал с неослабевающим интересом. Он выглядел более собранным, рассудительным и более оживленным по сравнению с самим собой в Нимбусе. Он и сейчас ничего не пил, хотя Дар держала в руке бокал с прозрачной жидкостью.

«Вода», – подумал Коррд, но подойдя поближе, уловил странный запах и пошутил:

– Кажется, что сегодня мы все поменялись ролями.

Телбот усмехнулся, а Дар, взглянув на клингона с откровенной симпатией, пояснила:

– Это обычай землян, – она глазами указала Коррду на полный бокал на столике, и Коррд охотно взял его. – Телбот называет его словом «поминки».

– Поминки? – Коррд никогда не слышал это слово.

– Ну это… торжество по поводу смерти, иначе говоря, в честь умершего. На нем обычно вспоминают все хорошее. И мне кажется, что с этого дня, когда мы все собрались сюда благодаря Сибоку, мы должны превратить этот день в традицию, мы должны вспомнить Сибока.

– Это был бы хороший обычай! – и Коррд коснулся своим бокалом бокала Дар. Раздался мелодичный звон.

– За Сибока!

– За Сибока, – грустно повторила Дар. Телбот, наблюдавший за ними, глубокомысленно изрек:

– Самый лучший способ помнить о мертвых – это научиться ценить жизнь.

Коррд, отпив глоток за Сибока, сделал еще один глоток, удостоверяясь и в крепости, и во вкусе напитка. И то, и другое было отменным. Он вопросительно посмотрел на Телбота, и тот ответил:

– Виски.

Коррд удовлетворенно поблагодарил его легким кивком и подумал:

«Возможно, в интересах будущих дипломатических отношений следует поговорить с Креллом об организации официальных поставок напитка на Нимбус-3.»

– А теперь я хочу знать, о чем вы тут секретничали без третьей союзной стороны, пока я не подошел к вам?

Телбот ослепительно улыбнулся:

– Мы секретничали о том, как много мы сделали за такое короткое время.

Коррд согласно кивнул, вспомнив свою медленную, но верную деградацию, и подумав, как бы закончилась его жизнь, если бы в ней не было Сибока.

– Да, сделано немало, согласился он. – Но это – лишь начало.

Издали Кирк наблюдал за дипломатами. Этот прием был их идеей. И, по мнению Кирка, великолепной идеей. Он посвящался освобождению заложников и их освободителю капитану Клаа. Телбот и Дар поклялись убедить свои правительства наградить Клаа, как героя Империй Клингона и Ромуланской, а так же всей Федерации. Джим взглянул на молодого капитана, беседовавшего с женщиной – Первым помощником.

Клаа, кажется, почувствовал, что за ним наблюдают, и перехватил взгляд капитана-соперника. Капитаны обменялись салютами и дружескими улыбками. Джим был доволен и направился к иллюминатору, у которого стояли Маккой и Спок.

Вообще-то Джим был удивлен присутствием вулканца. Он не просил его появляться, полагая, что он еще не оправился после смерти брата. Но лицо Спока было скорее задумчивым, чем печальным. Он подошел к друзьям и, как они, взглянул на планету:

– Философствуете, джентльмены?

– Я думаю о Сибоке, – сказал Спок совершенно спокойно, без намека на скороь. – Он был жестоко обманут, введен в заблуждение и… – голос его слегка дрогнул и вновь стал ровным. – Даже своей смертью он сделал доброе дело.

– Аминь, – тихо произнес Маккой.

– Я тоже потерял брата, – задумчиво сказал Джим. – Но мне повезло.

Он положил руки на плечи Спока и Маккоя, вздохнул глубоко и серьезно сказал:

– Взамен одного я нашел двух братьев.

На лице Спока появилось что-то похожее на улыбку, а Маккой с невинной физиономией спросил:

– Никак не могу вспомнить, кто это сказал, что у таких, как мы, людей не бывает семьи?

– Я был не прав, – ответил Джим. – И готов подтвердить это на том же самом месте, где высказал эту чушь. Я уже думаю о новом отпуске, о возвращении на Йосемит. Никто не желает ко мне присоединиться?

Маккой подозрительно покосился на него:

– Это зависит от того, собираешься ты или нет заниматься скалолазанием.

Джим положил обе руки себе на грудь и поклялся:

– Никаких походов в гору. По крайней мере пока. Клянусь!

ЭПИЛОГ

Ночь. Джим сидит у потухшего костра, вдыхая свежий воздух, насыщенный запахами леса. Справа от него Спок, осторожно зажав между колен арфу вулканцев, перебирает ее струны длинными пальцами, извлекая из них древнюю, полную забытой жизни, мелодию. Он, кажется, окончательно оправился от потрясения, вызванного смертью брата, хоть и стал более молчаливым и замкнутым, особенно в последние дни отпуска.

Маккой время от времени подбрасывает в огонь тоненькие хворостинки, задумчиво наблюдает, как они, ярко вспыхнув, тут же сгорают, оставляя после себя серые хрупкие полоски пепла.

– О чем задумался, старина? – неожиданно для себя спросил Джим.

Доктор, вздрогнув от неожиданности, переспросил:

– О чем задумался? Да хотя бы о том, что завтра – последний день отпуска, о том, что ваш вид…

– Нагоняет тоску, затягивает в пьянку, – вставил Джим.

– Намек понят, – ответил Маккой и стал рыться в своем рюкзаке. Достав из него фляжку, отвинтил крышку:

– Подставляй свой стакан.

Плеснув в подставленный стакан виски Джиму, плеснул и в свой стакан. Поднял его до уровня глаз:

– Спок, за тебя.

Не прекращая играть, Спок ответил:

– Надо за всех нас.

– Правильно, Спок, – поддержал его Джим. – За всех нас. За нашу семью.

Выпили. И доктор, снова уставившись на слабое пламя костра, задумчиво заговорил:

– Вот ты спросил, о чем я думаю, как раз тогда, когда я думал о тебе, о том, как ты переменился, – не прыгаешь со скал вниз головой, не бросаешься, очертя голову, в речные водовороты, не требуешь к себе постоянного внимания…

– Забавно, что ты это заметил, дружище, – серьезно ответил Джим. Я и сам заметил, что стал другим человеком… Сибок не подвергал меня психической обработке, не вытаскивая мою душу наружу. И все равно я примирился со своими утратами, могу о них спокойно думать, спокойно говорить.

– Не со всеми, – подал реплику Спок.

– Да, не со всеми, – согласился Джим. – Но все и не нужны мне, так же, как и я всем не нужен.

– И слава Богу, – подытожил доктор. – Кем бы мы были, сделанные на одну колодку? Я представляю себе, какие у меня были бы уши, если бы я с детства слушал музыку Спока!

– Ну, и какие? – поинтересовался Джим.

– Как у слона, чтобы в любое время можно было прикрыть ушные раковины.

Но что это? Маккой с удивлением, поглядел на невозмутимого Спока, и лицо его расплылось в широкой улыбке: вулканская арфа не замолчала, но то, что извлекли из нее пальцы Спока, было очень и очень земным. Джим и доктор переглянулись, и, дождавшись нужного такта, дружно запели: «Греби, греби»…

Content

Диллард Майкл Последний Рубеж

ПРОЛОГ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

ЭПИЛОГ