Филис Дороти Джеймс

Неженское дело

Посвящается Джейн и Питеру, которые любезно позволили двум моим героям обитать в доме 57 по Норвич-стрит

Глава I

В то утро, когда умер Берни Прайд – впрочем, это вполне могло произойти и следующим утром, потому что Берни умер по собственному усмотрению и явно не думал, что примерное время его смерти заслуживает быть отмеченным, – поезд подземки, в котором ехала Корделия, застрял на перегоне, и она на полчаса опоздала на работу. Она вылетела со станции «Оксфорд сёркус» под яркое июньское солнце, промчалась мимо ранних прохожих, изучающих витрины универмага «Дикинз энд Джоунз», и оказалась на шумной Кингли-стрит, вдоль которой ей пришлось прокладывать себе путь, пробираясь между запруженным людьми тротуаром и вереницей припаркованных автомобилей и фургонов. Она понимала, что для спешки нет никаких оснований, что это всего лишь симптом ее одержимости порядком и точностью. В ее расписании на сегодня не было никаких дел. Посетителей не ожидалось. Работу себе она придумывала сама. Вместе с мисс Спаршотт – временной машинисткой – они рассылали информацию об их агентстве всем лондонским юристам в надежде привлечь клиентуру. Мисс Спаршотт, возможно, как раз этим занята и посматривает на часы, выбивая раздраженное стаккато по поводу каждой минуты опоздания Корделии. Губы этой малосимпатичной особы были постоянно плотно сжаты, словно для того, чтобы выпирающие верхние зубы не повыпрыгивали изо рта. На ее узеньком подбородке торчал одинокий жесткий волос, который рос быстрее, чем его выщипывали. Этот рот и этот подбородок казались Корделии наглядным опровержением идеи равенства всех людей от рождения, и время от времени она искренне пыталась вызвать в себе чувство симпатии к мисс Спаршотт, чья жизнь прошла в крошечных комнатушках. Масштабы ее существования измерялись пятипенсовиками, скормленными газовой плите, а отпущенные ей свыше таланты сводились главным образом к строчке и ручной обметке, ибо мисс Спаршотт была искусной портнихой, прилежной посетительницей курсов кройки и шитья при Совете Большого Лондона. Вещи, которые она носила, были прекрасно сшиты, но настолько лишены примет времени, что всегда оставались как бы вне моды. У нее были прямые юбки, серые или черные, являвшие собой образцово выполненные операции по обработке складок и вставке «молний». Она шила себе блеклых пастельных тонов блузки, по которым без всякой меры была разбросана коллекция бижутерии. Скроенные ею платья только подчеркивали бесформенность ее ног с толстыми лодыжками.

У Корделии не было дурных предчувствий, когда она открывала дверь с улицы, всегда закрытую на задвижку для удобства скрытых съемщиков помещения и их посетителей. Новенькая бронзовая табличка слева от двери ослепительно сверкала на солнце в несообразном контрасте с выцветшей и покрытой грязной коркой стеной. Корделия окинула табличку одобрительным взглядом.

СЫСКНОЕ АГЕНТСТВО ПРАЙДА

(Совладельцы: Бернард Дж. Прайд и Корделия Грей)

Потребовалось несколько недель терпеливых и тактичных уговоров, чтобы убедить Берни не добавлять слов «бывший сотрудник следственного отдела полиции» к его фамилии и «мисс» – к ее. В остальном все на табличке было правильно: сначала Берни Прайд, потом – она, потому что Корделия, став совладельцем агентства, не привнесла с собой ни специальных знаний или опыта, ни капитала. Словом – ничего, кроме своей молодой энергии и живого ума, который, как она подозревала, чаще обескураживал компаньона, чем восхищал, да еще привязанности к самому Берни, в которой жалость часто смешивалась с раздражением. Она почти сразу заметила, что жизнь бесповоротно повернулась к нему спиной. Об этом можно было догадаться по многим приметам. Ему, например, никогда не доставалось самое удобное сиденье в автобусе – впереди, слева. Стоило ему восхититься прекрасным пейзажем за окном поезда, как его моментально загораживал встречный состав. Бутерброды из его рук падали исключительно маслом вниз. «Мини» – его малолитражка – достаточно надежная, когда за рулем сидела она, отказывалась служить Берни и ломалась в самое неподходящее время, на самых оживленных перекрестках. Корделия иногда спрашивала себя, неужели, приняв в порыве отчаяния (или в припадке мазохизма) предложение стать его компаньоном, она добровольно приняла на себя и все его неудачи? Она совершенно не чувствовала себя в силах отвратить от него злой рок.

На лестнице, как всегда, ударял в нос застоявшийся запах пота, мебельного лака и клопомора. Стены, выкрашенные в темно-зеленый цвет, неизменно оставались сырыми независимо от времени года, словно из них сочились миазмы униженного достоинства и беды. Лестничные пролеты, обрамленные вычурными перилами кованого железа, покрывал растрескавшийся, весь в пятнах линолеум, прорехи в котором домовладелец латал разноцветными кусками, только когда его вконец одолевали жалобы жильцов.

Агентство располагалось на третьем этаже. Стука пишущей машинки слышно не было, и когда Корделия вошла, она увидела, что мисс Спаршотт драит старенький «Империал», который был предметом ее постоянного и вполне оправданного недовольства. Когда дверь открылась, она подняла голову и неприязненно посмотрела на Корделию.

– Я жду не дождусь, когда же вы наконец явитесь. Меня волнует мистер Прайд. Мне сначала казалось, что он у себя в кабинете, но оттуда – ни звука, и дверь заперта.

Корделия, похолодев, схватилась за ручку двери.

– Почему же вы ничего не предприняли?

– А что я могла сделать, мисс Грей? Я постучала в дверь и позвала его, хотя и это было для меня не совсем удобно. Я ведь всего-навсего на временной работе. Разве я могу здесь распоряжаться? В конце концов это его собственный кабинет. И вообще, я даже не уверена, что он там.

– Он должен быть там. Дверь заперта, и вот его шляпа.

Действительно, шляпа Берни с засаленными, по-клоунски загнутыми вверх полями, болталась на вешалке жалким символом бедности. Корделия пошарила в висевшей через плечо сумке в поисках своего ключа. Как это обычно бывает, нужная вещь оказалась на самом дне. Мисс Спаршотт тут же принялась энергично стучать по клавишам машинки, как будто хотела отгородиться от надвигающихся неприятностей. Сквозь стук она бросила:

– На вашем столе лежит письмо.

Корделия поспешно вскрыла конверт. Письмо оказалось кратким и предельно ясным. Берни всегда обладал способностью выражаться сжато, когда ему было что сказать.

«Прости меня, дорогой мой компаньон, но мне сказали, что это рак. Я выбираю самый простой путь. Мне случалось видеть, во что превращает людей лечение, поэтому лечиться не буду. Я написал завещание и оставил его у своего адвоката. Его адрес ты найдешь в столе. Тебе завещано все имущество. Будь счастлива».

Ниже с жестокостью приговоренного он нацарапал последнюю просьбу:

«Если найдешь меня еще живым, ради Бога, повремени вызывать „скорую“. Надеюсь, ты меня не подведешь. Берни».

Она отперла кабинет и вошла, тщательно прикрыв за собой дверь.

Берни был мертв. Он лежал, распластавшись по столу, словно придавленный беспредельной усталостью. Его правая ладонь была наполовину сжата, раскрытое лезвие опасной бритвы свисало с края стола. Соскользнув, оно оставило на его поверхности тонкую кровавую полоску, похожую на след улитки Его левое запястье, рассеченное двумя параллельными разрезами и вывернутое ладонью вверх, покоилось в эмалированном тазике, который Корделия использовала для уборки. Берни налил в него воды, но сейчас он до краев был полон розовой жидкостью с тошнотворно сладким запахом, сквозь которую проглядывали пальцы, протянутые словно в мольбе, по-детски нежные и гладкие, как из воска. Кровь, смешанная с водой, перелилась на стол и на пол, пропитав край роскошного ковра, который Берни приобрел недавно в надежде произвести впечатление на посетителей. Для него это был символ богатства, но ковер только подчеркивал скудость и ветхость остальной обстановки кабинета. Один из разрезов был робким и неглубоким, зато второй доходил до кости, и ровные края обескровленной уже раны казались иллюстрацией из учебника анатомии. Корделия вспомнила рассказ Берни о том, как он расследовал случай самоубийства в бытность свою молодым констеблем. Это был старик, который вскрыл себе вены осколком бутылки. Врачи вернули ему его никчемную, полубезумную жизнь, потому что большой сгусток запекшейся крови закупорил поврежденные сосуды. Помня об этом, Берни сделал все, чтобы у него кровь не свернулась. Справа на столе стояла пустая чашка, из которой он обычно пил послеобеденный чай. На ее ободке видны были остатки какого-то порошка – аспирина или барбитурата. Засохшая струйка слюны, свисавшая изо рта, тоже была слегка окрашена этим порошком. Губы его были выпячены и полуоткрыты, как у спящего ребенка, капризного и доверчивого. Она выглянула в приемную и негромко сказала:

– Мистер Прайд мертв. Входить сюда не надо. Я сама позвоню в полицию прямо из кабинета.

Ее сообщение по телефону приняли бесстрастно и пообещали прислать кого-нибудь. Сидя в ожидании рядом с телом, Корделия почувствовала необходимость в каком-то жесте сострадания и мягко положила руку на волосы Берни. Смерть еще не возобладала над этими лишенными нервов клетками, и от волос возникло неприятное ощущение грубой жизни, как от шерсти животного. Она отдернула руку и затем робко потрогала его лоб. Кожа была влажная и очень холодная. Да, это смерть. Такой же лоб был у ее отца. И как тогда, с отцом, жесты сочувствия были бессмысленными и никому не нужными.

Хотелось бы ей знать, когда именно умер Берни! Но этого теперь уже никто не узнает. Возможно, сам Берни не знал этого. Ей казалось, что должно было быть всего одно поддающееся измерению мгновение в потоке времени, когда он перестал быть Берни и превратился в это ничего не значащее, хотя и громоздкое тело. Как странно, что столь важный для него момент он, видимо, не ощутил. Ее вторая приемная мать, миссис Уилкс, непременно заметила бы на это, что, конечно же, Берни знал, что для него это был момент неописуемой радости, ослепительного сияния и ангельской музыки. Бедная, бедная миссис Уилкс! Маленький домик этой вдовой женщины, потерявшей на войне сына, был постоянно наполнен шумом голосов приемных детей, ради которых она жила. Ей так нужны были эти ее мечты. Она запасалась ими на всю жизнь, как запасаются угольными брикетами на зиму. Корделия вспомнила сейчас о ней впервые за несколько лет и снова услышала ее утомленный, но нарочито бодрый голос: «Если Бог не даст сегодня, то непременно наградит завтра». И сегодня, и завтра для Берни прошло, но Бог ничем не воздал ему.

Странно, но в общем-то типично для Берни было и то, что он сохранял непобедимую веру в будущее своего предприятия даже в те черные дни, когда у них в кассе не оставалось ничего, кроме нескольких медяков для газового счетчика, а с жизнью расстался без борьбы. Должно быть, до него дошло наконец, что ни у него самого, ни у агентства ничего впереди нет. Бывшему полицейскому, несомненно, были известны все способы добровольной смерти, почему же он избрал именно этот – бритву и порошки?

И тут до нее дошло: пистолет! Берни мог воспользоваться пистолетом, но ему хотелось, чтобы он достался ей. Он завещал ей его вместе с обшарпанным ящиком для досье, древней пишущей машинкой, набором инструментов для обследования места преступления, малолитражкой, своими противоударными и водонепроницаемыми наручными часами, пропитанным кровью ковром и ошеломляющим количеством писчей бумаги, где на каждом листе был типографским способом отпечатан гриф: «Сыскное агентство Прайда – Мы гордимся своей работой».[1] Все имущество! Слово «все» он намеренно выделил. Должно быть, хотел напомнить ей о пистолете.

Она отперла замок нижнего ящика письменного стола Берни, ключи от которого были только у них двоих. Пистолет по-прежнему лежал в замшевом мешочке, который она специально для него сшила. Отдельно были упакованы три обоймы патронов. Это был полуавтоматический пистолет 38-го калибра. Трудно сказать, где Берни раздобыл его, но она отлично знала, что разрешения на него у Берни нет. Она никогда не рассматривала его как смертоносное оружие, возможно, потому, что мальчишеское увлечение им Берни низвело пистолет в ее глазах до уровня детской игрушки. Он сделал ее – по крайней мере теоретически – умелым стрелком. Практиковаться они уезжали в чащу Эппингского леса, и в ее воспоминаниях пистолет был связан с пятнистой тенью деревьев и густым запахом гнилой листвы. Он закреплял мишень на стволе дерева, пистолет заряжал холостыми патронами. В ее ушах и сейчас звучали его громкие, отрывистые команды: «Ноги в коленях слегка согнуть. Ступни расставить. Рука полностью вытянута. Теперь левой рукой возьмись снизу за ствол. И смотри все время на мишень. Рука прямая, компаньон, прямая рука! Хорошо! Это неплохо, это совсем-совсем неплохо». – «Но Берни, говорила ему она, мы же никогда не сможем из него стрелять. У нас нет разрешения». В ответ он улыбался; то была лукавая и чуть самодовольная улыбка умудренного опытом человека. «Если нам когда-нибудь придется стрелять, то только ради спасения наших жизней. При подобных обстоятельствах вопрос о разрешении отпадет сам собой». Ему понравилась эта солидная фраза, и он с удовольствием повторил ее, по-собачьи задрав свою большую голову к солнцу…

Итак, пистолет он оставил ей. Это было самое ценное, чем он владел. Прямо в мешке она сунула его к себе в сумку. Конечно, полиция вряд ли будет производить обыск, имея дело со столь явным самоубийством, но рисковать все же не стоит. Берни хотел, чтобы она взяла пистолет, и она не собиралась легко с ним расставаться. Корделия произнесла заученную молитву Богу, в существовании которого не была уверена, о душе Берни, который никогда не верил, что она у него есть, и стала дожидаться появления полиции.

Полицейский, прибывший первым, был старателен, но молод, неопытен и не смог скрыть брезгливости при виде трупа, как и своего изумления перед хладнокровием Корделии. В кабинете он долго не задержался. Вернувшись в приемную, он битый час изучал предсмертную записку Берни, словно надеялся, что тщательный анализ поможет извлечь потаенный смысл из ее простых фраз. Затем он аккуратно сложил ее.

– Мне придется на время забрать это у вас. Скажите, как он здесь оказался?

– Что значит, как он здесь оказался?! Это его кабинет. Он был частным детективом.

– А вы, стало быть, работали у этого… мистера Прайда? Кем, секретарем?

– Я была его компаньоном. Об этом вы могли прочитать в записке. Мне только двадцать два года. Берни был старшим партнером и основателем дела. Раньше он служил в следственном отделе столичной полиции под началом старшего инспектора Далглиша.

Она пожалела об этих словах, едва произнесла их. Они были жалкой и наивной попыткой защитить беднягу Берни. К тому же имя Далглиш, как она заметила, ничего не говорило молодому полицейскому. Да и с чего бы ему о нем знать? Разве это он столько раз слышал с вежливо скрытым нетерпением ностальгические воспоминания Берни о службе в полиции до того печального дня, когда его комиссовали по состоянию здоровья, и безудержные восхваления добродетелей и мудрости человека по имени Адам Далглиш «Старший… нет, тогда он был еще просто инспектором… всегда учил нас, что… Старший описывал нам однажды такой случай… Чего Старший терпеть не мог, так это…»

Не раз одолевали ее сомнения, существовал ли этот человеческий эталон на самом деле или, непогрешимый и всемогущий, он был плодом фантазии Берни, необходимым ему героем и наставником? Поэтому много позже она была так потрясена фотографией в газете, запечатлевшей комиссара Далглиша – смуглое язвительное лицо, которое, когда она попыталась вглядеться в него пристальнее, просто рассыпалось отдельными точками по газетной бумаге, так и не выдав своей тайны. Конечно, далеко не все перлы мудрости, которыми бойко сыпал Берни, были плодами чужого ума. Многое, как она подозревала, было частью его собственной философии.

Полицейский с кем-то негромко переговорил по телефону и теперь слонялся по приемной, не делая себе труда скрывать пренебрежения к невзрачной, подержанной мебели, шкафчику, из выдвинутого ящика которого виднелись чайник и немытые чашки, исцарапанному линолеуму. Мисс Спаршотт, такая же жесткая, как клавиатура старой пишущей машинки, наблюдала за ним с нескрываемым раздражением. Наконец он произнес:

– Ну что ж, осталось только дождаться медицинского эксперта. Здесь можно где-нибудь приготовить чай?

– Там, дальше по коридору, есть маленькая кухонька, общая для всего этажа. Только я не пойму, зачем нужен врач. Берни мертв!

– Он не может быть официально признан мертвым, пока квалифицированный медик не засвидетельствует факта наступления смерти, – он сделал паузу. – Это не более чем предосторожность.

«Предосторожность против чего?» – подумала Корделия.

Полицейский снова вошел в кабинет. Она проследовала за ним, чтобы спросить:

– Вы позволите мне отпустить мисс Спаршотт? Нам присылает ее специальное машинописное бюро, оплата у нее почасовая. С тех пор как я пришла сегодня, она еще ничего не сделала и уже вряд ли сделает.

Она заметила, что его опять передернуло от спокойствия, с которым она завела речь о сугубо практических делах, Стоя на расстоянии вытянутой руки от трупа, но тем не менее он быстро ответил:

– Я только задам ей пару вопросов, и она может идти. Для женщины здесь сейчас не самое подходящее место.

«И никогда не было подходящим», – слышалось в его словах.

Чуть позже, снова в приемной, Корделии пришлось ответить на неизбежные вопросы.

– Нет, я ничего не знаю о его семейной жизни. Мне кажется, он был разведен, но о жене никогда со мной не говорил. Жил он на Кремона-роуд, 15. Мне там была отведена одна из комнат, но виделись на квартире мы редко.

– Когда вы в последний раз видели мистера Прайда в живых?

– Вчера около пяти часов, когда отпросилась с работы пораньше, чтобы сделать кое-какие покупки.

– А домой он вчера вечером не возвращался?

– Я слышала, как он расхаживает по коридору, но не видела его. В моей комнате есть плитка, и я готовлю на кухне, только когда уверена, что его нет дома. Правда, я не слышала ничего сегодня утром, и это странно. Но я подумала, что он решил поспать. С ним это бывает в те дни, когда ему надо идти в поликлинику.

– Сегодня он тоже должен был идти туда?

– Нет, он был на приеме у врача в среду, но его могли попросить прийти еще раз. Видимо, он ушел из дома либо очень поздно ночью, либо утром еще до того, как я проснулась. По крайней мере я не слышала, как он уходил.

Невозможно было описать ту почти навязчивую деликатность, с которой они избегали друг друга, чтобы не помешать, не нарушить уединения другого, прислушиваясь к шуму воды, пробираясь на цыпочках по коридору, чтобы проверить, свободна ли кухня или ванная. Им определенно стоило больших трудов не мешать друг другу. Соседствуя под крышей одной маленькой квартиры, они едва ли встречались где-либо, кроме конторы. Ей подумалось сейчас, что Берни решил покончить с собой в офисе, чтобы не омрачить покоя дома, где ей еще предстояло жить.

* * *

Наконец контора опустела и она осталась одна. Полицейский врач закрыл саквояж и удалился. Под любопытными взглядами из полуоткрытых дверей других контор тело Берни с трудом спустили вниз по узкой лестнице. Ушла мисс Спаршотт; для нее насильственная смерть была еще большим оскорблением, чем машинка, на которой не стала бы работать ни одна уважающая себя машинистка, или туалет, далеко не отвечавший тем требованиям, которые она предъявляла к подобным удобствам. Оставшись в одиночестве посреди пустоты и молчания, Корделия почувствовала необходимость чем-то себя занять. Она принялась усердно приводить в порядок кабинет, вытерла пятна крови со стола, замыла испачканный ковер.

В час дня она быстрой походкой направилась в паб, куда они заглядывали обычно. Она понимала, что оказывать предпочтение «Золотому фазану» нет больше никаких причин, но все же пошла именно туда, не в силах вот так, сразу нарушить верность заведенному порядку. Ей самой никогда не нравились ни сам паб, ни его хозяйка.

Заведение наполняла обычная в обеденное время толпа. За стойкой председательствовала Мэвис, нацепив на лицо всегдашнюю чуть грозную улыбку. Мэвис меняла платья трижды в день, прическу – каждый год, свою улыбку – никогда. Две женщины недолюбливали друг друга, хотя для Берни, который метался между ними как старый верный пес, удобнее было полагать, что они большие подружки. Неприязнь между ними он либо не замечал, либо сознательно игнорировал. Мэвис напоминала Корделии одну библиотекаршу времен ее детства, которая прятала себе в стол новые книги, чтобы их никто, не дай Бог, не взял читать и не испачкал. Возможно, сдержанная досада, прорывавшаяся сквозь улыбку Мэвис, объяснялась тем, что эта щедро одаренная природой дама вынуждена была прятать эти дары от множества устремленных на нее глаз. Швырнув через стойку заказ Корделии: полпинты пива и яйцо по-шотландски, она спросила:

– Говорят, у вас была полиция?

Рассматривая окружающие ее жадно-любопытные лица, Корделия поняла, что они уже, конечно же, все знают и хотят подробностей. Что ж, пусть они их получат.

– Берни вскрыл себе запястье в двух местах. С первого раза до вены он не добрался. Только со второго. Чтобы облегчить истечение крови, руку положил в воду. Ему сказали, что у него рак, а маяться по больницам он не хотел.

Что, проняло? Корделия заметила, как окружавшие Мэвис завсегдатаи обменялись взглядами и быстро потупили глаза. Губы тут же прильнули к кружкам. Что кто-то другой вскрывает себе вены, их мало касалось, но зловещий крабик страха вцепился клешней в мозг каждому. Даже у Мэвис был такой вид, словно она только что видела, как эта клешня мелькнула где-то между бутылками.

– Ты, должно быть, подыщешь теперь другую работу? – спросила Мэвис. – Не сможешь же ты тянуть на себе агентство одна. Неженское это дело.

– Ничем не хуже, чем торчать за стойкой. Тебе тоже всякий народ попадается.

Женщины посмотрели друг на друга, и между ними промелькнул обрывок безмолвного диалога, слышного и понятного им одним.

«Только не рассчитывай, что теперь, когда он умер, записки для агентства будут по-прежнему передавать через тебя».

«Думать не думала об этом!»

Мэвис принялась яростно протирать кружку, не сводя глаз с лица Корделии.

– Интересно, что скажет твоя матушка, если узнает, что ты решила продолжать это дело одна?

– Мать у меня была только в первый час моей жизни, так что об этом я могу не беспокоиться.

Корделия заметила, что ее ответ поверг их в смущение, и она еще раз поразилась способности старших приходить в замешательство при столкновении с самыми простыми вещами и в то же время преспокойно переваривать чудовищные порции самой извращенной и шокирующей чепухи. Однако воцарившаяся тишина означала, что с этой минуты ее хотя бы оставят в покое. Она взяла кружку с тарелкой, устроилась за столиком у стены и задумалась о своей матери, без всякой, впрочем, сентиментальности. Пройдя сквозь обездоленное детство, она постепенно разработала теорию компенсации. Воображение рисовало ей, что она получила всю любовь и ласку, которые обычно отпускаются людям на всю жизнь, всего за один час, не испытав при этом ни разочарований, ни обид. Отец никогда не рассказывал Корделии о смерти матери, а она избегала расспрашивать, страшась услышать, что мама не успела даже подержать ее на руках, что умерла, не приходя в сознание, и так и не узнала, что у нее родилась дочь. От веры в любовь матери она не рисковала пока отказываться полностью, хотя с годами необходимость в ней ослабевала.

Маленькая группа у стойки бара вернулась к своим разговорам. Между их плечами она видела собственное отражение в большом зеркале над стойкой. Густые светло-русые волосы, а черты лица такие, словно некий великан положил одну руку ей на голову, а другую – под подбородок и бережно сжал ладони. Глаза большие, они кажутся карими под тенью челки, хотя на самом деле – зеленовато-серые. Широкие скулы, детский припухлый рот. Лицо кошки, подумала она, именно такого украшения и не хватает среди разноцветных бутылок в пабе Мэвис. Несмотря на его обманчиво юный вид, это лицо могло становиться замкнутым и непроницаемым. Корделия рано научилась стоицизму. Все ее приемные родители, которые, конечно же, по-своему хотели ей добра, требовали от нее в ответ на заботу только одного – она должна была быть счастлива. Она быстро сообразила, что показаться несчастливой было чревато риском потерять их любовь. В сравнении с этими детскими уроками скрытности все остальные хитрости давались ей легко.

Она заметила, что к ее столику пробирается Сноут. Он уселся рядом с ней на скамью, его толстая ляжка, обтянутая твидом, прижалась к ее ноге. Она не любила Сноута, хотя тот и был единственным приятелем Берни. Берни говорил ей, что Сноут – полицейский информатор, стукач и преуспевает на этом поприще. Были у него и другие источники дохода. Случалось, его дружки похищали картины знаменитых художников или драгоценности. Затем Сноут, надлежащим образом проинструктированный, намекал полиции, где искать похищенное. Сноута ждало вознаграждение, которым он делился с ворами, инспектор получал премию, поскольку считалось, что всю работу проделал именно он. Никто не оставался внакладе, пояснял Берни. Страховая компания отделывалась легким испугом, владельцам в целости и сохранности возвращалась их собственность, у грабителей не было никаких неприятностей с полицией, а Сноут и инспектор получали свои денежки. Такова была система. И хотя Корделию все это шокировало, она не очень-то возмущалась. Она догадывалась, что и Берни в свое время обделывал такие же делишки, хотя не так ловко и прибыльно, как Сноут.

У Сноута слезились глаза, стаканчик с виски в его руках подрагивал.

– Бедный старина Берни! Я ведь видел, как на него это наваливается. Он так похудел за последний год, и лицо стало совсем серое. Мой покойный папаша называл такой цвет лица раковым румянцем.

Хорошо, что хоть Сноут это заметил. Она-то ничего не видела. Лицо Берни всегда казалось ей серым и болезненным. Толстая, горячая нога придвинулась еще ближе.

– Ему, бедолаге, никогда не везло. Не знаю, говорил ли он тебе, что его вышвырнули из следственного управления. Его выпер старший инспектор Далглиш, тогда еще просто инспектор. Боже мой, иногда это был просто зверь! Продыху никому не давал, уж кому знать, как не мне.

– Да, Берни мне рассказывал, – соврала Корделия и не удержалась, чтобы не добавить: – Не очень-то он переживал по этому поводу.

– Да и чего переживать-то? Что бы ни случилось, жизнь не кончается – вот мой девиз. Ну а тебе, как я понимаю, придется теперь побегать в поисках работы?

Он сказал это не без затаенной надежды, как будто вынашивал планы занять в агентстве освободившуюся вакансию.

– Не сразу, – ответила Корделия. – До поры до времени искать себе новую работу я не собираюсь.

Она сказала это твердо, потому что про себя уже приняла два серьезных решения. Первое: она будет продолжать дело Берни, пока будет чем оплачивать наем помещения. И второе: никогда в жизни не придет она больше в «Золотой фазан».

* * *

Ее решимость продолжать дело не смогли сломить в следующие четыре дня ни открытие, что Берни, конечно же, не был владельцем квартиры на Кремона-роуд, а стало быть – она занимала там комнату незаконно, ни известие из банка, что денег на его счете едва ли хватит на похороны, ни предупреждение автомастерской, что «мини» нуждается в капитальном ремонте, ни тягостная необходимость навести порядок в квартире, где повсюду видны были обломки потерпевшей крушение одинокой жизни.

Пустые банки из-под ирландской тушенки и консервированной фасоли – похоже, только этим он и питался – высились пирамидой на кухне, как в витрине продуктовой лавки. В стенном шкафу тоже были банки, но в них еще оставалась часть содержимого – засохшая до окаменелости паркетная мастика. Целый ящик, набитый тряпками для протирки пыли. Корзина с грязным бельем, где ей попались и женские комбинации, покрытые какими-то бурыми пятнами – как посмел он оставить их здесь, зная, что она их обнаружит!

Каждое утро Корделия отправлялась в контору, наводила порядок, перебирала досье. Никто не звонил и не приходил, но она все равно постоянно была чем-то занята, Пришлось ей присутствовать и при чтении результатов следствия – процедуре, угнетающей своей холодной, отстраненной формальностью и неизбежностью выводов. Она нанесла визит адвокату Берни, унылому, тертому жизнью мужчине, который воспринял известие о смерти своего клиента как личное оскорбление. После недолгих поисков он вытащил завещание Берни и уставился на него с удивлением и подозрительностью, словно не он сам составил недавно этот документ. Адвокат преуспел в своем желании намекнуть Корделии, что, хотя ему совершенно ясно, что перед ним – любовница Берни, иначе с чего бы он оставил ей все имущество? – он – человек современный, и она от этого не падает в его глазах. От участия в организации похорон он устранился, снабдив Корделию адресом похоронного бюро. Должно быть, мелькнула у нее мысль, там платят ему комиссионные. Устав за неделю от скорбной торжественности, она с облегчением увидела, что хозяин бюро – человек жизнерадостный и компетентный. Он же, когда понял, что Корделия не собирается рыдать и вообще не склонна изливать перед ним боль утраты, пустился с оживленной откровенностью обсуждать с ней стоимость услуг своего заведения.

– Кремация, только кремация! Покойный ведь не был застрахован, если я вас правильно понял? Ну так сам Бог велел покончить со всем этим как можно быстрее, проще и дешевле. Верьте моему слову, похороны – излишняя роскошь в наши дни, она не нужна ни ему, ни вам. Все станет прахом рано или поздно. Каким путем – вот в чем вопрос. Не очень-то приятно думать об этом, а? Так почему бы, повторяю, не покончить с этим как можно быстрее с помощью наиболее надежных и современных методов? Заметьте, мисс, я даю вам совет во вред самому себе.

– Это очень любезно с вашей стороны, – сказала Корделия. – А как вы думаете, венок нужен?

– Почему бы и нет? Он придаст церемонии необходимый тон. Предоставьте все это мне.

Итак, была кремация и единственный венок: вульгарная смесь лилий с гвоздиками. Цветы наполовину увяли и пахли гнилью. Отходную прочитал священник, которому приходилось делать над собой усилие, чтобы не отбарабанить ее слишком быстро. Всем своим видом он показывал, что, хотя сам он и верит в Промысел Божий, навязывать свою веру другим не собирается. Тело Берни ушло в бушующее пламя под звуки невыразительной музыки как раз вовремя, потому что сзади уже доносилось нетерпеливое шарканье следующей процессии, переминавшейся с ноги на ногу у входа в зал.

Когда все осталось позади, Корделия вышла на солнцепек и медленно побрела по дорожке, ощущая сквозь тонкие подошвы туфель жар нагревшегося гравия. Воздух был насыщен густым и тяжелым запахом цветов. На нее вдруг нахлынули бесконечное одиночество, злость и обида за Берни. Злость нужно было на ком-то сорвать, и она излила ее на некоего старшего инспектора Скотленд-Ярда. Это он вышвырнул Берни с любимой работы. Это он не потрудился узнать, что сталось с бывшим подчиненным. Это он (Боже, что за вздорное обвинение!) не явился даже на его похороны. Берни так же необходима была его профессия, как кому-то необходимо писать, рисовать, пить или развратничать. Следственный отдел достаточно велик, чтобы в нем нашлось место для одного бестолкового энтузиаста. Впервые Корделия всплакнула. Слезы заволокли глаза, и от этого длинная очередь ожидающих катафалков расплылась и сделалась бесконечной вереницей сверкающего хрома и трепещущих цветов. Сорвав с головы черный шифоновый платок – единственную в ее туалете дань трауру, – она поспешила к станции подземки.

Выйдя на «Оксфорд сёркус», она захотела пить и решила заглянуть на чашку чая в ресторан при универмаге «Дикинз энд Джоунз». Конечно, там дорого, и это непозволительное мотовство, но ведь и день необычный. Она растянула удовольствие, чтобы оно стоило каждого истраченного пенса, и вернулась в контору только в четверть пятого.

Ее ждал посетитель, вернее – посетительница. Женщина, прислонившаяся спиной к двери, казалась нереальной в обрамлении облупившихся грязных стен. От неожиданности Корделия остановилась посреди лестничного пролета. Легкая обувь делала ее шаги беззвучными, и у нее было несколько секунд, чтобы рассмотреть гостью, оставаясь незамеченной. С первого же взгляда та оставляла впечатление властности и уверенности в себе, а богатая строгость ее одежды могла внушить робость. На ней был серый деловой костюм с небольшим стоячим воротничком, из-под которого виднелась полоска белой материи, закрывавшая шею. Черные, сделанные на заказ туфли явно стоили уйму денег. С плеча свисала большая черная сумка. Ее преждевременно поседевшие волосы были коротко подстрижены. Лицо удлиненной формы, бледное. Женщина читала «Таймс», сложив газету так, чтобы ее можно было держать в одной руке. Через несколько секунд она почувствовала присутствие Корделии и их взгляды встретились. Незнакомка постучала пальцем по часам.

– Если вы Корделия Грей, то вы опоздали на восемнадцать минут. В этой записке сказано, что вы вернетесь к четырем.

– Да, я знаю, извините… – Корделия торопливо преодолела оставшиеся ступеньки и открыла дверь. – Входите, пожалуйста.

Женщина вошла в приемную и повернулась к Корделии, не удостоив обстановку даже беглым взглядом.

– Мне нужен мистер Прайд. Он скоро придет?

– Простите, но я только что из крематория… То есть я хотела сказать… Берни умер.

– Да? Но еще десять дней назад он был в добром здравии. По крайней мере, насколько нас информировали…

– Берни покончил с собой.

– Как странно! – Посетительницу это, кажется, действительно поразило. Она сцепила пальцы рук и беспокойно заходила по комнате.

– Как странно! – повторила она еще раз и усмехнулась. Корделия ничего не говорила, и две женщины молча и серьезно посмотрели друг на друга. Гостья сказала:

– Ну что ж, значит, я напрасно потеряла время.

– О нет! – едва слышно выдохнула Корделия и с трудом удержалась, чтобы не загородить собою дверь. – Прошу вас, не уходите. Давайте поговорим. Я была партнером мистера Прайда, и теперь дело перешло ко мне. Я уверена, что смогу помочь. Садитесь, прошу вас.

Женщина не обратила на предложенное кресло ни малейшего внимания.

– Помочь здесь не может никто, никто в целом мире. Но речь не о том. Человек, у которого я работаю, хотел кое-что выяснить и полагал, что мистер Прайд сможет для него эту информацию раздобыть. Я не могу сказать, сочтет ли он вас подходящей заменой. Здесь есть телефон?

– Сюда, пожалуйста.

Посетительница вошла в кабинет, по-прежнему ничем не выдавая, что заметила окружавшую ее нищету. На пороге она опять повернулась к Корделии.

– Простите, я должна была представиться с самого начала. Меня зовут Элизабет Лиминг, а служу я у сэра Роналда Кэллендера.

– У того, что защищает природу?

– Только не говорите так при нем. Он предпочитает, чтобы его называли микробиологом. Это, собственно, и есть его специальность. А теперь прошу меня извинить.

Она плотно прикрыла за собой дверь кабинета, а Корделия, ощутив приступ слабости, опустилась на стул возле пишущей машинки. Ее клавиши – белые символы, заключенные в черные медальоны, – поплыли в усталых глазах Корделии, но затем быстро обрели нормальные очертания. Она вцепилась в металлические бока машинки и стала убеждать себя сохранять хладнокровие. Сердце ее лихорадочно билось.

«Нужно быть спокойной. Я должна показать ей, что я сильный человек. Все это глупости. На меня слишком сильно подействовали похороны Берни. И потом эта жара…»

Телефонный разговор едва ли длился больше двух минут. Мисс Лиминг вышла из кабинета, натягивая на руки перчатки.

– Сэр Роналд хочет вас видеть. Вы можете поехать прямо сейчас?

«Поехать, но куда?» – подумала Корделия, но вслух не спросила.

– Я согласна. Мне понадобится мое снаряжение?

Снаряжением был чемоданчик с тщательно подобранными Берни инструментами для осмотра места преступления – пинцетиками, ножничками, набором для снятия отпечатков пальцев с предметов, коробочками и баночками, куда нужно было складывать добытые улики и образцы. Пользоваться всем этим Корделии еще не приходилось.

– Смотря что вы называете снаряжением, хотя в любом случае пока ничего не нужно. Сэр Роналд хочет познакомиться с вами, прежде чем решить, годитесь ли вы вообще для этой работы. Нам придется отправиться поездом в Кембридж, но вы сможете вернуться сегодня же вечером. Вам нужно просить у кого-нибудь разрешения?

– Нет, я сама себе хозяйка.

– Я чувствую, что должна чем-то подтвердить свою личность, – гостья открыла сумку. – Вот видите, конверт с моим адресом. Я не похитительница детей – на случай, если вы боитесь.

– Я боюсь многих вещей, но похитительницы детей не входят в их число. К тому же этот конверт вряд ли мог бы рассеять подозрения. Будь они у меня, я бы просто позвонила для проверки сэру Роналду Кэллендеру.

– Может быть, вам так и сделать? – предложила мисс Лиминг с виду совершенно серьезно.

– Нет.

– Тогда поехали, – сказала мисс Лиминг и взялась за ручку двери. Когда они вышли на лестничную клетку и Корделия повернулась, чтобы запереть дверь, посетительница сказала, указывая на блокнот и карандаш, висевшие рядом на одном гвозде:

– Наверное, лучше оставить новую записку… Корделия вырвала из блокнота лист с предыдущим посланием и после недолгих раздумий написала:

«Вызвана по срочному делу. Любые сообщения, опущенные в щель для почты, будут мной внимательно прочитаны немедленно по возвращении».

– Это, конечно, успокоит ваших клиентов, – заметила мисс Лиминг, и если Корделия пыталась уловить иронию в ее тоне, это ей не удалось. У нее не было ощущения, что мисс Лиминг смеется над ней, и она, к своему удивлению, не могла сказать, что ей так уж неприятны повелительный тон и властные манеры новой знакомой. Она покорно последовала за мисс Лиминг к станции подземки.

Они приехали на вокзал Ливерпуль-стрит вовремя, чтобы успеть на поезд, отходивший в 17.36. Мисс Лиминг купила билеты, забрала из камеры хранения портативную пишущую машинку и папку с бумагами и направилась к вагону первого класса.

– В поезде мне нужно будет поработать. У вас есть что почитать?

– Не беспокойтесь, я всегда таскаю в сумке какое-нибудь чтиво.

После Стортфорда они остались в купе одни, но только однажды мисс Лиминг оторвалась от работы, чтобы спросить:

– Как случилось, что вы попали работать к мистеру Прайду?

– После школы я переехала жить к отцу на континент. Мы с ним много путешествовали. В мае прошлого года он умер от сердечного приступа в Риме, а я вернулась в Англию. Я немного знаю стенографию и машинопись и устроилась на работу в секретарское бюро. Меня направили к Берни, пару раз я помогла ему, кое-чему у него научилась, а потом согласилась остаться у него постоянно. Два месяца назад он сделал меня совладельцем агентства.

Означало это, что ей пришлось оставить регулярную зарплату в обмен на ненадежные вознаграждения в случае успеха, которые делились пополам, плюс комнату в квартире Берни бесплатно. Нет, он и не думал ее дурачить. Партнерство было предложено в совершенно искреннем убеждении, что жест этот будет воспринят правильно: как знак доверия, а не как награда за хорошее поведение.

– Кем был ваш отец?

– Странствующий марксистский поэт и революционер-любитель.

– Вы, должно быть, интересно провели свое детства. Вспомнив череду приемных матерей, неожиданные и непредсказуемые переезды из дома в дом, смену школ, озабоченные лица сотрудников местных органов социального обеспечения и учителей, которые не знали, куда пристроить ее на каникулы, Корделия ответила так, как отвечала на такие предположения всегда, то есть совершенно серьезно:

– Да, очень интересно.

– А чему научил вас мистер Прайд?

– Так, кое-чему из обычного полицейского арсенала: как правильно производить осмотр места преступления, собирать улики, дал понятие об элементарных приемах самообороны, показал, как находить и снимать отпечатки пальцев…

– Боюсь, на этот раз все это будет ни к чему.

Мисс Лиминг снова склонилась над бумагами и до прибытия поезда в Кембридж не проронила больше ни слова.

На площади перед станцией мисс Лиминг быстрым взглядом окинула стоянку и направилась к небольшому черному фургону. Рядом с ним прямо и почтительно, как личный шофер, стоял плотно сбитый молодой человек в расстегнутой у ворота белой рубашке, черных брюках и высоких ботинках.

– Это Ланн, – небрежно представила его мисс Лиминг. Он коротко кивнул в знак приветствия, но на лице не появилось ни тени улыбки. Корделия протянула ему руку. Он пожал ее быстро и очень сильно, до боли сдавив пальцы. Она заметила, как в глазах его при этом блеснули хитроватые огоньки, и у нее осталось ощущение, что он причинил ей боль нарочно. Глаза его были, безусловно, красивыми и запоминающимися – влажные глаза теленка с длинными густыми ресницами. В них таились растерянность и испуг перед непредсказуемостью жизни. Но их красота не скрадывала, а только подчеркивала непривлекательность всего остального. Корделии он показался зловещей черно-белой фигурой с толстой, короткой шеей и мощными плечами, от которых рубашка едва не трещала по швам. Голову покрывал шлем из жестких темных волос. Пухлое, слегка рябое лицо с влажными капризными губами – лицо перезревшего херувима. Он сильно потел, рубашка прилипла к телу, отчего крепкая спина и могучие бицепсы обрисовывались под ней особенно рельефно.

Корделия поняла, что им троим придется втиснуться на переднее сиденье фургона. Ланн открыл дверь и пояснил:

– «Ровер» до сих пор в ремонте…

Мисс Лиминг чуть задержалась сзади, Корделия вынуждена была сесть раньше нее и оказалась рядом с Ланном. «Они терпеть друг друга не могут. Я ему тоже не понравилась», – подумала Корделия.

«Интересно, какую роль играет Ланн в доме Роналда Кэллендера?»– размышляла она. Что мисс Лиминг не просто секретарь, она уже догадывалась. Обычная помощница – даже самая опытная и незаменимая – не стала бы говорить о своем работодателе с нотками превосходства. А что же Ланн? Он вел себя не как слуга или шофер, но и на ученого совершенно не похож. Впрочем, откуда ей знать? Научный мир ей чужд. Сестра Мэри была единственной ученой особой, которую ей доводилось знать. Предмет, который она преподавала, важно значился как «основы научных знаний». На самом деле это была смесь элементарной физики, химии и биологии, бесцеремонно слепленных вместе. Науки вообще не пользовались почтением в Конвенте Непорочного Зачатия, а вот искусствам там обучали неплохо. Сестра Мэри была пожилой монахиней, застенчивой и близорукой, пальцы вечно в пятнах от химикатов. Проводя лабораторные работы, она больше учеников удивлялась, когда у нее что-то загоралось или взрывалось. Ей более хотелось продемонстрировать своим подопечным непостижимость законов Вселенной и неисповедимость путей Господних, чем объяснить научные принципы явлений. Удавалось ей это блестяще.

Разве можно ставить на одну доску сестру Мэри и сэра Роналда Кэллендера? Этот ученый муж возглавил кампанию в защиту окружающей среды задолго до того, как это стало предметом всеобщей заботы. Он представлял свою страну на международных конгрессах по экологии и был возведен в рыцарское достоинство за заслуги перед нацией. Корделия, как и остальные ее соотечественники, знала все это по его телевизионным интервью и публикациям в глянцевых воскресных журналах. Он был «официально признанным ученым», старательно избегавшим политики. Для публики он стал воплощением легенд о мальчике из бедной семьи, который прилежно трудился и всего добился сам. Как могло случиться, что ему понадобились услуги Берни Прайда?

Корделия не могла быть уверена, что Ланн пользуется таким же доверием своего хозяина, как мисс Лиминг, но осмелилась тем не менее спросить:

– Как сэр Роналд узнал о Берни?

– Ему рассказал о нем Джон Беллинджер.

А, так вот, стало быть, и благодарность Беллинджера. Берни давно ожидал этого. Это дело было его наиболее блестящим успехом, если вообще не единственным.

Джон Беллинджер владел небольшой семейной фирмой, производившей малыми партиями сверхточные научные инструменты. Некоторое время назад его контору наводнили кляузные анонимки. Обращаться в полицию он не хотел и связался с Берни. Фиктивно устроившись к нему на работу посыльным, Берни быстро решил эту не слишком сложную задачу. Анонимки писала и подбрасывала пожилая и всеми уважаемая секретарша директора. Беллинджер был очень признателен. После долгих и беспокойных раздумий, споров с Корделией Берни послал клиенту счет на сумму, которая обоим казалась невероятной. Счет был тут же оплачен. На эти деньги агентство продержалось целый месяц. Берни сказал тогда: «Дело Беллинджера еще принесет нам удачу, вот увидишь. Так это обычно и бывает. Он выбрал нас наугад в телефонном справочнике, но теперь будет рекомендовать наше агентство всем своим знакомым. Это дело может иметь очень далеко идущие последствия».

И вот «премия» Беллинджера прибыла. Как горько, что это должно было случиться в день похорон Берни!

Вопросов она больше не задавала, и остаток получасового пути они проехали в молчании. Все трое сидели, тесно прижавшись друг к другу, но отчуждение между ними тем не менее отчетливо ощущалось. Города Корделия почти не увидела. Вскоре после того, как они выехали с вокзальной площади и миновали мемориал жертвам войны, Кембридж кончился, и потянулись поля молодой кукурузы, промелькнули несколько деревенек с приземистыми коттеджами. Когда дорога поднималась на невысокие холмы, Корделия могла видеть острые крыши и шпили города, которые в лучах закатного солнца казались обманчиво близкими. Наконец, когда они въехали в очередную деревню и миновали длинную стену из красного кирпича, фургон свернул в чугунные кованые ворота. Они прибыли.

* * *

Дом был не из самых лучших образцов георгианского стиля, но построен крепко, в хороших пропорциях. Создавалось впечатление, что он вырос на этом месте естественным образом. Фасад, увитый гирляндами глициний, выглядел богатой театральной декорацией, но это был, несомненно, приветливый семейный дом. Только сейчас над ним нависла гнетущая тишина, и глазницы элегантно спланированных окон были по-особенному пусты.

Ланн, который вел машину быстро и умело, резко затормозил перед парадным входом. Он остался за рулем и, дождавшись, пока женщины вышли, угнал фургон куда-то за дом. Спускаясь с высокого сиденья, Корделия заметила ряд низких строений, увенчанных маленькими зубчатыми башенками, – конюшни или гаражи, подумала она.

– Там раньше были конюшни, – сказала мисс Лиминг, – а теперь это лаборатория. Стены с противоположной стороны почти полностью из стекла. Изумительная работа одного шведского архитектора – практично и привлекательно.

Впервые за время их знакомства голос ее прозвучал эмоционально.

Входная дверь была не заперта. Корделия оказалась в просторном холле, стены которого покрывали деревянные панели. Слева уходила изгибом вверх лестница, справа располагался камин, отделанный резным камнем. Она уловила запах роз и лаванды. Ковры ярко выделялись на фоне темного дерева, приглушенно тикали настенные часы.

Мисс Лиминг провела ее к двери в противоположном от входа конце холла, за которой находился кабинет, уставленный книжными шкафами. Его окна выходили на широкую лужайку. За большим старинным письменным столом сидел хозяин кабинета.

Корделия видела в газетах его фотографии и примерно знала, чего ожидать, но он оказался одновременно и меньше, и внушительнее, чем она предполагала. Не приходилось сомневаться, что перед ней человек властный и умный – сила его личности ощущалась почти физически. Однако когда он поднялся из-за стола и жестом пригласил ее сесть, она заметила, что он сложен более хрупко, чем казалось на снимках. Широкие плечи и крупная голова перегружали верхнюю часть фигуры в ущерб нижней. У него было испещренное морщинами, чувственное лицо, слегка крючковатый нос, глубоко посаженные глаза, четко очерченный рот. Черные волосы без проблеска седины тяжело нависали надо лбом. На его лице лежали тени утомления, а когда Корделия подошла ближе, она заметила жилку, бьющуюся в левом виске, и покрасневшие белки глаз. Но чувствовалось, что его энергичное тело не поддается усталости. Он гордо держал упрямую голову, взгляд был живым и внимательным. Прежде всего он выглядел человеком преуспевающим. Корделии приходилось видеть таких людей из толпы, созерцавшей парад знаменитостей, доводилось ощущать это почти реальное сияние, которое исходило от них – сильных мира сего.

Мисс Лиминг сказала:

– Это все, что осталось от «Сыскного агентства Прайда». Прошу любить и жаловать – мисс Корделия Грей.

Острый взгляд пронизал Корделию.

– Мы гордимся своей работой, не так ли, мисс Грей?

Корделия, усталая до опустошенности, не была расположена выслушивать шутки по поводу патетического девиза, придуманного беднягой Берни.

– Сэр Роналд, – сказала она, – я приехала сюда, потому что ваш секретарь пригласила меня, чтобы поговорить с вами о работе. Если я неправильно ее поняла, то хотела бы как можно скорее вернуться в Лондон.

– Она не секретарь, но вы все поняли верно. Извините, если я был невежлив. Я ведь предполагал иметь дело с бывшим полицейским, и вдруг – вы… Нет-нет, я не жалуюсь, мисс Грей. Я уверен, что вы хорошо знаете свое дело. Кстати, сколько вы берете за услуги?

Вопрос был задан сухо, по-деловому, а ответила Корделия чуть более охотно и поспешно, чем сама хотела бы.

– Пять фунтов в день. Накладные расходы тоже оплачивает наниматель, впрочем, в процессе расследования мы стараемся тратить как можно меньше. При этом я обещаю вам, что буду заниматься только вашим делом, то есть отложу дела других клиентов, пока это расследование не завершится.

– А у вас есть другие клиенты?

– В настоящий момент нет, но могут появиться, – сказала Корделия и торопливо продолжала: – Мы предлагаем клиентам справедливые условия. Если на какой-то стадии расследования я решу, что продолжать его не могу, вы будете располагать всей информацией, которую мне удастся собрать к тому моменту. Если же я посчитаю нужным информации вам не передавать, то и на оплату проделанной работы претендовать не буду.

Так звучал один из принципов Берни, а было их у него великое множество. Даже когда работы не было неделями, он охотно пускался в рассуждения о том, в каких случаях и до каких пределов оправданно утаивать от клиента информацию, на какой стадии к расследованию следует подключать полицию, об этике лжи и обмана во имя выяснения истины.

– Условия разумные, – сказал сэр Роналд, – но, честно говоря, я не думаю, чтобы в нашем деле у вас возникли проблемы морального порядка. Случай сравнительно простой. Восемнадцать дней назад повесился мой сын. Я хочу, чтобы вы узнали, почему он это сделал. Сможете?

– Попытаюсь.

– Я понимаю, вам понадобится кое-какая информация о Марке. Мисс Лиминг подготовит ее для вас. Когда вы с ней ознакомитесь, дадите знать, чем еще мы сможем помочь вашей работе.

– Я бы хотела, чтобы о сыне рассказали мне вы сами.

– Это действительно необходимо?

– Это будет для меня крайне полезно.

Он откинулся в кресле и, взяв со стола огрызок карандаша, принялся вертеть его в руках, а через минуту рассеянно сунул его в карман. Говорил он, не глядя на собеседницу:

– 25 апреля моему сыну Марку исполнился 21 год. Он изучал историю в Кембридже, в том же колледже, где в свое время учился я сам, и был уже на последнем курсе. Пять недель назад, никому ничего не сказав, он бросил учебу и устроился на работу садовником к некоему майору Маркленду, который живет в окрестностях Даксфорда. Марк так и не пожелал объяснить мне причины своего поступка. Он жил один в маленьком коттедже во владениях майора. Восемнадцать дней спустя сестра хозяина нашла его повесившимся в гостиной коттеджа. Следствие заключило, что он покончил с собой в результате душевного расстройства. Я очень мало знал душу моего сына, но тем не менее отказываюсь принимать подобное объяснение. Он был человеком рациональным. У всего, что он делал, были основания, и я хочу знать, что побудило его лишить себя жизни.

Мисс Лиминг, которая стояла у окна, глядя в сад, повернулась и с неожиданной горячностью сказала:

– Господи, эта вечная страсть знать все на свете! Совершенно пустая затея. Если бы он хотел, чтобы мы знали, он нашел бы способ сообщить нам об этом.

– Я не могу больше мучиться неопределенностью, – возразил ей сэр Роналд. – Мой сын мертв. Мой сын! И если я каким-то образом виноват в этом, я должен это знать. А если в его смерти повинны другие, я хочу знать, кто и почему.

– Он не оставил никакой записки?

– Записку-то он оставил, но она ничего не объясняет. Вот что было на листе, найденном в его пишущей машинке.

Мисс Лиминг начала негромко декламировать: «Томительно долго спускались мы извилистым подземельем, и вот увидели под собой пустоту, бескрайнюю, как опрокинутые небеса, и на корнях растений повисли над бездной; я сказал: „Бросимся в пустоту и посмотрим, есть ли в ней Провидение“.[2]

Звук ее низкого, хрипловатого голоса затих. Все трое молчали. Затем, обращаясь к Корделии, сэр Роналд сказал:

– Вы называете себя детективом, мисс Грей. Что вы умозаключаете из всего этого?

– Только то, что ваш сын читал Уильяма Блейка. Разве это не из его «Венчания рая и ада»?

Сэр Роналд и мисс Лиминг переглянулись.

– Да, так мне сказали, – сказал сэр Роналд. Корделия подумала, что нежные, лишенные мотивов отчаянья или насилия строки Блейка были бы скорее к месту для утопленника или смерти от яда – более церемонных путей ухода из жизни, чем грубая петля. И все же была здесь и аналогия с падением, с полетом в небытие. Но это ненужные фантазии. Он выбрал Блейка и петлю. Возможно, у него не было другого пути и действовал он скорее всего импульсивно. Что любил говаривать в таких случаях старший инспектор? «Никогда не позволяйте своим версиям обгонять факты». Сначала надо будет осмотреть коттедж.

С ноткой нетерпения в голосе сэр Роналд спросил:

– Вам не нравится предложенная работа? Корделия посмотрела на мисс Лиминг, но та отвела взгляд в сторону.

– Нет, я согласна работать, – сказала Корделия, – но только до сих пор не уверена, всерьез ли вы мне это предлагаете.

– В противном случае я вообще не стал бы с вами разговаривать.

Корделия сказала:

– Подумайте, что еще вы могли бы мне сообщить. Самые обычные вещи могут иметь значение. Был ли ваш сын здоров? Не было ли у него неприятностей в университете, каких-нибудь сердечных неурядиц? Может быть, ему не хватало денег?

– По достижении двадцатипятилетия Марк должен был унаследовать значительное состояние своего деда по линии матери. А до той поры он получал от меня вполне приличное содержание. Правда, после того, как он ушел из университета, он вернул переведенные мною деньги обратно на мой счет и велел служащим банка поступать так же с переводами, которые будут приходить впредь. Очевидно, что последние недели своей жизни он располагал только тем, что зарабатывал сам. Врач, производивший вскрытие, не обнаружил у него никаких болезней, а куратор из университета сказал, что с учебой все было в порядке. О его амурных делах я ничего не знаю. В них он меня не посвящал – да и какой современный молодой человек откровенничает с отцом? Но если у него и были любовные похождения, то я уверен, что увлекался он женщинами.

Мисс Лиминг еще раз прервала созерцание сада, чтобы воскликнуть:

– Мы же ничего не знали о нем, ничего! Зачем же теперь, когда его нет, начинать копаться в этом?

– А его друзья? – спокойно продолжала Корделия.

– Здесь они бывали редко, но двое приезжали на похороны: Хьюго Тиллинг, который учился вместе с Марком, и его сестра – аспирантка из Нью-Холла. Ты не помнишь ее имени, Элиза?

– Софи, Софи Тиллинг. Марк как-то приезжал сюда с ней обедать.

– Расскажите мне еще немного о вашем сыне. Где он учился?

– В пять лет мы отдали его в подготовительный интернат. Не мог же я позволить малышу бегать по лаборатории без присмотра! А затем по желанию его матери – она умерла, когда Марку было всего девять месяцев, – он пошел в школу фонда Вударда. Моя жена была человеком набожным и хотела, чтобы мальчик воспитывался в религиозных традициях, однако, насколько мне известно, это ему нисколько не повредило.

– Ему было хорошо в интернате?

– Не хуже и не лучше, чем всем мальчишкам его возраста. Это имеет какое-нибудь отношение к делу?

– Любая деталь может оказаться важной. Понимаете, мне необходимо знать о нем как можно больше.

Что говорит учение сверхопытного и всезнающего старшего инспектора: «С мертвецами нужно знакомиться как можно ближе, узнавать о них все. Пустяков здесь нет. Мертвые могут говорить. Они порой выводят прямо на убийц». Но, конечно, в этом случае об убийцах речи не было.

– Я была бы признательна, – сказала Корделия, – если бы мисс Лиминг отпечатала всю эту информацию, прибавив название колледжа и имя куратора. Да, еще мне понадобится записка, в которой вы подтвердите, что я занимаюсь сбором информации по вашему поручению.

Он выдвинул левый ящик письменного стола, достал лист бумаги, написал на нем несколько строк и протянул Корделии. Печатный гриф гласил: «От сэра Роналда Кэллендера, Гарфорт-хаус, Кембриджшир». Ниже была сделана следующая надпись: «Предъявитель сего, мисс Корделия Грей, уполномочена от моего имени наводить справки относительно обстоятельств гибели моею сына, Марка Кэллендера». Подпись. Дата.

– Что-нибудь еще?

– Вы упомянули, что в смерти вашего сына кто-то может быть виновен. Вы что, не согласны с выводами следствия?

– Следователь сделал заключение на основе фактов, которыми он располагал. Никто и не ждал от него большего. Вас я нанимаю, чтобы вы попытались установить истину. Надеюсь, теперь у вас есть все, что нужно? Не думаю, чтобы мы могли сообщить вам что-то еще.

– Мне может понадобиться фотография. Хозяева посмотрели друг на друга растерянно.

– Фотография… У нас есть фотография, Элиза?

– Где-то валяется его паспорт, но я не помню точно где. Впрочем, у меня есть еще тот снимок, который я сделала в саду прошлым летом. По-моему, на нем он получился очень хорошо. Сейчас принесу.

Когда она вышла, Корделия сказала:

– А я, если позволите, хотела бы посмотреть его комнату. Каникулы он проводил здесь?

– Очень редко, но комната у него, конечно, была. Я покажу вам ее.

Комната находилась на втором этаже в задней части дома. Как только они туда вошли, сэр Роналд словно забыл о существовании Корделии. Он встал лицом к окну, как будто ни гостья, ни окружающая обстановка его больше не интересовали. Комната ничего не сказала Корделии о взрослом Марке. Это была спартански обставленная спальня школьника, и казалось, что здесь годами ничего не меняли. У одной из стен стоял невысокий стеллаж с обычным набором игрушек: плюшевый мишка без глаза, паровозы и грузовики из крашеного дерева, Ноев ковчег, палуба которого заполнена крошечными зверушками, яхта с кривым обвисшим парусом. Верхние полки были заняты книгами. Корделия их просмотрела. Стандартная библиотека ребенка из семьи среднего класса. Проверенная классика, переходящая от поколения к поколению, традиционный набор сказок из арсенала нянюшек и матерей. Корделия прочитала все это уже почти взрослой. В ее заполненном комиксами и телевидением детстве для книг места не было.

– А где книги, которые он читал в последнее время? – спросила она.

– Они в подвале в ящиках. Он прислал их сюда на хранение, когда бросил университет, но у нас не хватило времени, чтобы их распаковать. Честно говоря, я и не видел в этом большого смысла.

Спускаясь вниз, они встретили у подножия лестницы мисс Лиминг. Она внимательно наблюдала за ними. Взгляд был таким напряженным, что Корделии показалось: сейчас она скажет что-то важное. Но она отвернулась, плечи ее поникли, и все, что она сказала, было:

– Я нашла фотографию. Попрошу ее вернуть, когда работа будет закончена. Я положила ее в конверт вместе с информацией для вас. Поезда до Лондона раньше половины десятого все равно нет. Может быть, вы отобедаете с нами?

* * *

Обед состоял из странной смеси изысканных блюд и самых непритязательных, причем создавалось впечатление, что сделано это сознательно. За столом собралось десять человек: сэр Роналд, мисс Лиминг, Крис Ланн, гость дома – какой-то профессор из Америки, чье непроизносимое имя Корделия сразу же забыла, и пятеро молодых ученых. Все мужчины, включая и Ланна, были в смокингах, а мисс Лиминг пришла в длинной атласной юбке и гладкой блузке с короткими рукавами. Это сочетание хорошо подчеркивало бледное серебро ее волос и почти бесцветную кожу лица. Корделия была смущена, когда мисс Лиминг оставила ее одну и отправилась наверх переодеваться. Она пожалела, что не может сменить свой туалет. Мысль о том, что недостаток элегантности искупается молодостью, ей в голову не пришла.

Умыться ее привели в спальню мисс Лиминг, где ее поразил контраст между аскетичной обстановкой самой комнаты и пышной роскошью примыкавшей к ней ванной. Изучив в зеркале свое утомленное лицо и освежив помаду на губах, она подумала, что недурно было бы воспользоваться тенями. Не без некоторого чувства вины она быстрым движением выдвинула верхний ящик туалетного столика. Он был забит самой разнообразной косметикой: старой губной помадой давно вышедших из моды цветов, полупустыми тюбиками крем-пудры, карандашами для век, початыми флакончиками духов. Порывшись среди всего этого, она нашла то, что требовалось. Эффект оказался поразительным. Конечно, с мисс Лиминг ей не тягаться, но по крайней мере теперь она выглядела лет на пять старше. Беспорядок в ящике удивил ее, и она с трудом справилась с искушением проверить: неужели в гардеробе и в остальных ящиках такой же кавардак? Как непоследовательны и потому так интересны люди! Кто бы мог подумать, что эта разборчивая и с виду безукоризненно аккуратная женщина может мириться с таким хаосом?

За столом мисс Лиминг усадила Корделию между собой и Ланном, сведя к нулю шансы на интересную беседу. Остальные расселись по своему усмотрению. Простота и элегантность соседствовали и здесь. Электричество было выключено. Столовая освещалась свечами в трех канделябрах, симметрично расставленных на столе. Между ними помещались четыре кувшина для вина из простого зеленого стекла. Корделии случалось видеть подобные в дешевых итальянских ресторанах. Зато вилки и ложки были из старинных серебряных сервизов. Цветы были небрежно втиснуты в короткие вазочи.

Бросалось в глаза, что не всем молодым людям уютно в смокингах, но их выручало чувство собственного достоинства, сознание, что они умны и удачливы, хотя все равно оставалось впечатление, что смокинги взяты напрокат, словно для маскарада. Трое были неопрятными, суетливыми болтунами, которые, как только их представили Корделии тут же перестали обращать на нее внимание. Двое других вели себя спокойнее, а один из них – высокий темноволосый юноша с крупными, неправильными чертами лица – улыбнулся ей через стол, словно сожалея, что не удастся поговорить. Блюда подавали слуга-итальянец и его жена. Подносы они ставили на сервировочный стол в углу. Пища была обильной, а запах ее показался Корделии невероятно аппетитным. Только сейчас поняла она, как проголодалась. На одном из блюд горой возвышался вареный рис, необъятных размеров сковорода полнилась кусками жареной говядины в густом грибном соусе, рядом стояла миска со шпинатом. Холодные закуски состояли из окорока, нарезанной ломтиками буженины, нескольких видов салатов. На десерт предлагались фрукты. Каждый сам наполнял свою тарелку и возвращался с ней за стол.

Разговор мало интересовал Корделию. Она заметила только, что вращался он все время вокруг науки и что Ланн, хотя он и говорил меньше остальных, участвовал в беседе как равный. Можно было ожидать, что в смокинге он будет выглядеть нелепо, но Корделия обнаружила, что он, напротив, чувствовал себя непринужденнее многих и производил впечатление самой интересной личности за столом, уступая только хозяину. Корделия попыталась разобраться, почему это так, и не смогла. Он ел неторопливо, аккуратно раскладывая пищу на своей тарелке, и время от времени, поднося ко рту бокал, чуть заметно улыбался.

На противоположном конце стола сэр Роналд очищал яблоко и беседовал с гостем, слегка склонившись к нему. Гирлянда зеленой кожуры, скользнув по его тонким пальцам, падала на тарелку. Корделия взглянула на мисс Лиминг. Та сверлила сэра Роналда таким пристальным и озабоченным взглядом, что Корделии стало не по себе. Ей показалось, что все присутствующие должны были обратить на это внимание.

Когда мисс Лиминг заметила, что за ней наблюдают, она чуть заметно смутилась и обратилась к Корделии:

– Мне показалось, что в поезде вы читали Гарди. Он вам нравится?

– Очень. Но еще больше я люблю Джейн Остин.

– В таком случае постарайтесь попасть в музей Фитцуилльяма в Кембридже. Там есть автограф Джейн Остин – ее собственноручное письмо. Оно наверняка покажется вам интересным.

Мисс Лиминг говорила нарочито приветливо, как хозяйка дома, которая старается вовлечь в разговор скучающего гостя. Корделии же было трудно разговаривать, поскольку рот был занят едой, но, к счастью, американский профессор ухватился за слово «Фитцуилльям», поинтересовался, верно ли, что музей славится коллекцией майолики, и разговор стал общим.

К поезду Корделию отвезла мисс Лиминг, причем на этот раз не в Кембридж, а на соседнюю станцию «Одли Энд», не дав при этом каких-либо объяснений. Они ехали молча. Корделию сморили усталость и плотный обед. Она даже не пыталась добыть дорогой какую-нибудь новую информацию, чувствуя, что это бесполезно. Она покорно дала усадить себя в вагон. Когда поезд тронулся, ее пальцы нащупали конверт, переданный ей мисс Лиминг. Она достала из него несколько листков бумаги, текст на которых был составлен толково и грамотно, но ничего не добавлял к тому, что она уже знала. Была здесь и фотография. На ней она увидела улыбающегося молодого человека, повернувшегося в три четверти к камере, прикрыв одной рукой глаза от солнечного света. На нем были джинсы и безрукавка. Он полулежал на лужайке рядом с горкой книг. Фотография мало что добавила к информации, которой обладала Корделия. Разве что по выражению лица юноши можно было сказать, что этот человек умел быть счастливым. Она убрала все обратно в конверт, сложила на нем руки и задремала.

Глава II

На другой день Корделия выехала с Кремона-роуд, когда еще не было семи утра. Несмотря на всю усталость предыдущего вечера, она заставила себя закончить сборы, прежде чем улеглась спать, тем более что времени на это ушло немного. Как учил ее Берни, она первым делом проверила, все ли в порядке в чемоданчике с инструментами для осмотра места преступления. Совершенно излишняя предосторожность – им никто ни разу не пользовался. Затем она зарядила новую кассету в фотоаппарат «Поляроид» и выбрала из кипы дорожных карт те, что могли ей пригодиться. В рюкзак она сложила несколько банок консервов из запасов Берни. После недолгих раздумий там же оказались портативный транзистор и книга профессора Симпсона по судебной медицине. Наконец она нашла чистый блокнот и на первом листке написала: «Дело Марка Кэллендера», а несколько последних разграфила, чтобы легче было учитывать расходы. Вся эта подготовительная возня обычно и была самой приятной частью работы. Потом начиналась рутина, наводящие тоску неудачи, разочарования. Готовиться и строить планы Берни умел блестяще – его подводило неумение выполнять задуманное.

В последнюю очередь она позаботилась об одежде. Если жара будет продолжаться, ее плотный костюм, купленный в очень дорогом магазине, чтобы производить впечатление на солидных клиентов, носить будет невозможно. Хорошо, а если ей придется беседовать с ректором колледжа? В таких случаях нужно, чтобы с порога в тебе увидели профессионала. А встречают-то по одежке. Решено – костюм уложен в багаж. Поедет она в коричневой замшевой юбке и джемпере с короткими рукавами. Джинсы и остальные теплые вещи – в чемодан.

Как только она выехала из суматохи улиц северной части Лондона, поездка стала доставлять ей удовольствие. «Мини» вела себя послушно. Сельский пейзаж радовал глаз. Она горевала по Берни, но, откровенно говоря, сердце ее переполняла радость, что этим делом она будет заниматься самостоятельно. Здесь ее ждет успех, почему-то казалось ей. Она мчалась по сельской дороге, полная самых радужных надежд.

Добравшись до Даксфорда, она далеко не сразу нашла усадьбу Саммертриз, поскольку ее владелец, майор Марк-ленд, явно считал свою персону слишком известной, чтобы указывать в своем адресе название улицы. Ей, однако, повезло – скоро попался один из местных жителей, который действительно хорошо знал окрестности и детально, словно боясь, что краткий ответ будет вопиющей невежливостью, показал ей путь. Корделии пришлось найти подходящее место для разворота и мили две проехать обратно, потому что мимо Саммертриз она уже проскочила.

А вот, должно быть, и то, что ей надо. Огромное викторианское строение из красного кирпича, довольно-таки далеко отстоящее от дороги. Корделии оставалось только удивиться, кому могло понадобиться такое уродливое жилище, и, уж если это было абсолютно необходимо, зачем нужно было возводить этого типично городского монстра в самом сердце сельской Англии? Она припарковала машину на обочине в стороне от ворот усадьбы и пошла к дому пешком. До ненатуральности ухоженный сад своим уродством вполне соответствовал дому. Посреди лужайки были разбиты две прямоугольные клумбы, сочетание цветов на которых – красный, белый, синий – наводило на патриотические мысли. «Не хватает флагштока с национальным флагом», – подумала Корделия.

За открытой настежь входной дверью виднелся мрачный холл, но как только Корделия собралась нажать кнопку звонка, из-за угла дома появилась немолодая женщина, толкавшая перед собой тележку с рассадой. Несмотря на жару, она была в высоких резиновых сапогах, толстом вязаном свитере и длинной шерстяной юбке, голову ее покрывал шарф. Увидев Корделию, она остановилась.

– Добрый день. Вы, должно быть, из церкви насчет старой одежды?

– Нет, я от сэра Роналда Кэллендера. По поводу его сына, – ответила Корделия.

– Вы приехали за вещами Марка? Мы давно ждем, что сэр Роналд пришлет за ними кого-нибудь. Все по-прежнему там, в коттедже. Мы туда даже не заходили с тех пор, как Марк умер. Мы звали его просто Марком. Он же так и не сказал нам, кто его родители.

– Мне не нужны его вещи. Я приехала поговорить о самом Марке. Сэр Роналд поручил мне выяснить, почему его сын покончил с собой. Меня зовут Корделия Грей.

Новость смутила миссис Маркленд. Она смотрела на Корделию, часто помаргивая близорукими глазами.

– Корделия Грей? – переспросила она. – Мы ведь не встречались с вами прежде? Наверное, будет лучше, если вы пройдете в дом и поговорите с моим мужем и золовкой.

Она бросила свою тележку посреди дороги и первой вошла в дом, сорвав на ходу с головы шарф, делая тщетные попытки поправить прическу. Корделия проследовала за ней через прихожую, полностью лишенную обстановки, за исключением массивной дубовой вешалки, и оказалась в комнате, окна которой выходили на задний двор.

Комната была ужасающе плохо спланирована, а в меблировке ее отсутствовали какие-либо следы вкуса. Топорная софа и пара таких же грубо сработанных кресел окружали камин. Центр помещения занимал тяжелый стол красного дерева. Единственным украшением стен были групповые фотографии. Одна – полковой снимок. На другой, судя по паре скрещенных весел, запечатлелись на память члены студенческой гребной команды.

Какая бы жара ни стояла снаружи, в комнате царили сумрак и прохлада.

Миссис Маркленд представила гостью:

– К нам мисс Корделия Грей, но это не насчет старой одежды для бедных прихожан нашей церкви.

Корделия была поражена внешним сходством этого трио. У них были лошадиные черепа, удлиненные худые лица, узко прорезанные рты над квадратными подбородками, близко посаженные глаза и жесткие светло-русые волосы. Майор Маркленд пил кофе из большой белой чашки и держал перед собой газету. Мисс Маркленд вязала. Не совсем подходящее занятие для жаркого летнего дня, подумала Корделия.

Ее встретили, почти не делая труда скрывать неудовольствие вторжением посторонней. Мисс Маркленд могла вязать, не глядя на спицы, что позволило ей, прищурившись, внимательно изучать Корделию. Майор все же пригласил ее присесть, и она опустилась на край софы, ожидая мерзкого скрипа пружин, но место под ней оказалось на удивление жестким. Она напустила на себя подходящее к случаю выражение – серьезное и деловитое, – но не могла быть уверена, вполне ли эффект удался. Как обычно, она опасалась, что ее сведенные вместе колени и то, как она держит скромную черную сумку, выдают ее почти школьную неопытность.

Она достала записку сэра Роналда и сказала:

– Сэр Роналд очень сожалел… То есть я хотела сказать, ему жаль, что несчастье случилось у вас, людей, которые были настолько добры, чтобы приютить Марка и дать ему работу. Его отец надеялся, что вы не откажетесь поговорить об этом. Понимаете, он хочет знать, почему Марк наложил на себя руки.

– И он прислал за этим вас?! – В голосе мисс Марк-ленд слышалось недоверие, удивление и даже презрение.

Корделию не обидел ее тон. В какой-то степени он был оправдан, и она постаралась дать своему визиту разумное объяснение. Возможно, в нем даже была доля истины.

– Сэр Роналд посчитал, что смерть Марка имеет какую-то связь с его жизнью в университете. Вы, наверное, знаете, что Марк бросил учебу неожиданно для всех, и никто не знает почему. Сэру Роналду показалось, что мне лучше удастся найти общий язык с его друзьями, чем обычному детективу. Вмешивать сюда полицию он не хочет, потому что она вряд ли сможет помочь.

– А мне как раз кажется, – угрюмо сказал майор, – что это именно их работа. То есть если сэру Роналду обстоятельства смерти его сына кажутся странными…

– О нет! – горячо перебила его Корделия. – Об этом нет и речи. Он вполне удовлетворен заключением следствия. Ему только хочется уточнить мотивы, узнать, почему Марк сделал это.

– Это был потерянный человек! – с неожиданной силой произнесла мисс Маркленд. – Он потерял себя в университете, он совершенно определенно был лишним в семье и точно так же оказался лишним в этой жизни.

– Нет, Элеонора, ты несправедлива к нему, – возразила ей родственница. – Мальчик работал у нас очень хорошо. Мне он понравился…

– Никто и не говорит, что деньги ему платили зря. Но факт остается фактом: ни по происхождению, ни по воспитанию он не годился быть сезонным рабочим. Поэтому я и считаю его потерянным. А почему с ним это случилось, я не знаю, да и не моего ума это дело.

– Как получилось, что вы взяли его на работу? – спросила Корделия.

– Он отозвался на мое объявление в газете и прикатил из Кембриджа на велосипеде. Это было недель пять назад, во вторник, если не ошибаюсь.

В разговор снова вмешалась мисс Маркленд:

– Это было во вторник, девятого мая. Майор раздраженно зыркнул на нее.

– Да, это было девятого числа. Он сказал, что решил прервать занятия в университете и поработать немного. В том, что садовник он неопытный, он признался сразу, но обещал, что будет прилежно учиться. Отсутствие опыта меня не смутило. Нам нужен был человек, чтобы стричь лужайки и пропалывать овощи. Цветами мы занимаемся сами. И вообще парень пришелся мне по душе, и я решил посмотреть, на что он годится.

– Не надо, – перебила его мисс Маркленд. – Ты нанял его потому, что больше не нашлось дураков работать за те гроши, которые ты предлагал.

Майор, против ожидания, спокойно реагировал на эту реплику.

– Я платил ему не больше, чем он стоил. Кстати, если бы все работодатели платили, исходя из этого принципа, в стране не было бы инфляции.

Он говорил тоном человека, который с экономикой на «ты».

– Вам не показалось странным, что он вот так, просто, появился здесь? – спросила Корделия.

– Еще бы не показалось! Я был просто уверен, что его вышвырнули из университета – пьянки, наркотики, левацкие дела, да вы сами знаете, чем занимаются нынешние студенты. Я был осторожен; спросил фамилию его куратора в Кембридже и позвонил ему. Не могу сказать, чтобы его обрадовал мой звонок, но он по крайней мере подтвердил, что мальчик ушел сам и вел себя в университете до тошноты примерно. Так что я не боялся, что впускаю порок под сень своей усадьбы.

– Не сказал ли вам куратор, почему Марк бросил учебу? – спросила Корделия.

– Я даже не спрашивал. Это не мое дело. Я задал прямой вопрос и получил прямой ответ, то есть насколько этого можно было ждать от одного из этих «яйцеголовых». Пока парень жил здесь, нам было грех на него жаловаться.

– Когда он поселился в коттедже? – продолжала свои расспросы Корделия.

– Сразу же. Сами понимаете, не нам пришла в голову эта мысль. В нашем объявлении ничего не говорилось о том, что вместе с работой предоставляется жилье. Он, видимо, сам заприметил этот коттедж и загорелся идеей его занять. К тому же с самого начала было ясно, что он чисто физически не сможет каждый день приезжать сюда из Кембриджа на велосипеде, а среди наших соседей приютить его некому. Я вообще-то не был в восторге. Хибара давно нуждается в ремонте…

– Значит, он осмотрел коттедж, прежде чем разговаривать с вами? – сказала Корделия.

– Осмотрел? Да нет. Прошелся, наверное, туда-сюда, чтобы знать, где придется работать. Это вполне нормально, я бы и сам так поступил.

Тут вмешалась миссис Маркленд:

– Мальчику очень хотелось поселиться в коттедже, просто очень. Я же ему сразу сказала, что там нет ни газа, ни электричества, но его это не разочаровало. Куплю, говорит, примус и буду пользоваться керосиновыми лампами. Водопровод там, конечно, есть, да и кровля почти везде крепкая. По крайней мере мне так кажется. Мы ведь туда совсем не наведываемся. Нет, честное слово, он устроился там неплохо. Мы к нему не заходили – особой необходимости в этом не было, но все равно было видно, что человек он самостоятельный и няньки ему не нужны. Правда, как уже сказал мой муж, опыта у него не было никакого и его кое-чему пришлось обучить. Ну, например, приходить каждое утро на кухню за инструкциями. Но мне мальчик нравился. Как ни зайдешь в сад, глядишь – он все трудится, трудится…

– Нельзя ли мне осмотреть коттедж? – спросила Корделия.

Это им определенно не понравилось. Майор посмотрел на жену. Воцарилось неловкое молчание, и Корделии уже показалось, что сейчас ей ответят отказом. Но тут мисс Маркленд воткнула спицы в моток шерсти и поднялась.

– Пойдемте со мной, – сказала она.

Чего-чего, а места в этой усадьбе было предостаточно. Сначала они миновали розовый сад, где кусты были посажены так тесно и разбиты по сортам так тщательно, словно цветы выращивались на продажу. Затем следовал огород, который дорожка рассекала пополам. Прополотые грядки салата и капусты носили явные следы трудов Марка Кэллендера. Наконец, пройдя через ворота, они оказались среди старых, неподрезанных яблонь. Здесь стоял плотный запах скошенной травы, которая густыми валками лежала вокруг кривых стволов.

В самом дальнем конце яблоневый сад заканчивался живой изгородью, такой разросшейся, что в ней почти совершенно потерялась калитка, ведущая на задний двор коттеджа. Однако трава вокруг была аккуратно подстрижена, и калитка легко открылась, стоило мисс Маркленд толкнуть ее рукой. По другую сторону была еще одна живая изгородь, которой тоже давали разрастаться свободно, должно быть, на протяжении жизни целых поколений. Проход в ней был, но Корделии и мисс Маркленд пришлось нагнуться, чтобы колючие ветки не вцепились в волосы.

Преодолев это препятствие, Корделия подняла голову и зажмурилась от яркого солнца. То, что она увидела, приятно удивило ее. Прожив здесь так недолго, Марк Кэллендер сумел создать среди хаоса усадьбы этот маленький оазис порядка и красоты. Старые, запущенные клумбы были бережно восстановлены, уложенная каменной плиткой дорожка очищена от прораставшей травы и мха. Крошечный квадратик лужайки справа от двери коттеджа выкошен и прополот. Грядка по другую сторону дорожки была наполовину вскопана. Там, где работа была брошена, до сих пор торчали погруженные зубьями в землю вилы с гладким деревянным черенком.

Коттедж представлял собой приземистую кирпичную постройку, крытую шифером. Освещенный ярким солнцем, он излучал меланхолическое обаяние прошлого, хотя некрашеная дверь, чуть перекошенные переплеты окон и торчавшее в углу крыши стропило красноречиво говорили о его запущенности. Рядом с дверью коттеджа была небрежно брошена пара тяжелых садовых башмаков с комьями налипшей к подошвам земли.

– Его? – спросила Корделия.

– Чьи же еще?

Секунду они помедлили, молча глядя на вскопанную землю. Затем мисс Маркленд вставила ключ в замочную скважину, и он легко повернулся, словно замок недавно смазывали. Дверь открывалась прямо в гостиную коттеджа.

По контрасту с улицей воздух здесь был прохладен, но несвеж, в нем ощущался неприятный запах. Корделия заметила, что планировка коттеджа проста. Три двери. Одна из них, прямо напротив той, через которую они вошли, явно выходила на фасад, но она была на замке и, словно этого было мало, запиралась массивной деревянной перекладиной. Все это было покрыто паутиной – дверь не открывали, видимо, уже очень давно. Правая дверь вела, как догадалась Корделия, в кухню, а левая была приоткрыта, и в ее проеме виднелись ступеньки деревянной лестницы, ведущей на второй этаж. Центр комнаты занимал стол с исцарапанной деревянной столешницей. По обеим сторонам его размещались простые кухонные табуретки. Посреди стола стояла ваза из голубого граненого стекла и в ней – высохший букет цветов. Потемневшие ломкие стебли венчались печальными взлохмаченными головками, пыльца с которых обильно усыпала стол. В лучах пробивавшегося кое-где в комнату солнца плясали мириады пылинок.

Справа находился камин со старомодной железной решеткой. Марк жег дерево и бумагу. На решетке осталась кучка светлого пепла, а рядом с камином аккуратно лежали заготовленные впрок щепа и дрова.

Две толстенные балки из потемневшего от старости дерева пересекали потолок. В самой середине одной из них был вбит железный крюк, который использовали когда-то для того, чтобы подвешивать окорока. Корделия и мисс Маркленд посмотрели на него, не говоря ни слова. Нужды о чем-то спрашивать не было. После некоторого промедления обе женщины уселись в кресла, стоявшие рядом с камином, мисс Маркленд сказала:

– Я его и нашла. В то утро он не появился по обыкновению на кухне. Я решила, что мальчик проспал, и после завтрака отправилась будить его. Было ровно девять часов двадцать три минуты. Дверь была не заперта. Я постучала, но никто не ответил. Тогда я толкнула дверь и сразу увидела его. Он повесился на этом крюке, затянув шею кожаным ремнем. Он был в тех же синих брюках, в которых обычно работал, но босиком. Табуретка валялась опрокинутой на полу. Я дотронулась до его груди. Он был совсем холодный.

– Вы обрезали ремень?

– Нет. Я поняла, что он мертв, и решила оставить все как есть до прибытия полиции. Я только подняла табуретку и поставила ее так, чтобы у него под ногами была опора. Это было совершенно бессмысленно, я понимаю, но я просто не могла оставить его так. Я хотела снять этот страшный груз с его шеи. Я сделала это совершенно неосмысленно…

– Напротив, мне кажется, что вы поступили естественно. Вы обратили внимание еще на что-нибудь: в нем самом, в обстановке?

– На столе стояла полупустая кружка. Видимо, в ней был кофе. А в камине я заметила много пепла. Похоже, он сжег какие-то бумаги. Его портативная машинка стояла там же, где вы ее видите сейчас, – на том конце стола. В ней была записка. Я прочла ее, а потом пошла домой, чтобы сказать обо всем брату и вызвать полицию.

– Кто-нибудь из вас видел Марка в тот вечер, когда он умер?

– Его никто не видел после того, как примерно в половине седьмого он закончил работу. В тот день он немножко припозднился: хотел закончить подстригать лужайку перед домом. С того времени в живых мы его уже не видели. Позже вечером здесь никого не было. Мы отправились ужинать в Трампингтон к однокашнику моего брата по военному училищу. Вернулись уже после полуночи. Но к тому времени, как засвидетельствовала медицинская экспертиза, Марка уже не было в живых почти четыре часа.

– Расскажите мне о нем, пожалуйста, – попросила Корделия.

– А что я могу вам рассказать? Официально он должен был работать с восьми тридцати утра до шести вечера с двумя перерывами: час на обед и полчаса на вечерний чай. После работы он обычно еще продолжал возиться либо у нас в саду, либо около коттеджа. Иногда в обед он отправлялся на велосипеде в деревенский магазин. Время от времени я его там встречала. Покупал он немного – буханку хлеба, масло, небольшой кусок ветчины, чай, кофе – самые обычные продукты. Мы никогда не разговаривали, когда встречались там, только улыбались друг другу. По вечерам, когда темнело, он читал за этим столом. На фоне света лампы через окно можно было видеть его голову.

– Мне показалось, майор Маркленд сказал, что в коттедж никто не заглядывал.

– Они – нет. Для них это место связано с неприятными воспоминаниями. Я же бываю здесь иногда.

Она сделала паузу и посмотрела в пустой очаг.

– Мы с моим женихом часто встречались здесь еще до войны, когда он учился в Кембридже. Его убили в 1937 году в Испании, где он воевал за республиканцев.

– Простите… – вымолвила Корделия и, как всегда в таких случаях, почувствовала беспомощность извинений. Тем более что случилось это так давно. Она никогда не слышала раньше об этом человеке. Так что мгновенное ощущение сочувствия, которое она едва уловила, было адресовано даже не ему, а всем, кто умер молодым.

Мисс Маркленд заговорила вдруг с необычной горячностью и поспешностью, словно слова сами рвались наружу:

– Я не люблю вашего поколения, мисс Грей. Не люблю вашего эгоизма, самовлюбленности, черствости. Вы не хотите ни за что расплачиваться сами, даже за собственные идеалы. Вы разрушаете и уничтожаете, но взамен не создаете ничего. Вы напрашиваетесь на порку, как непослушные дети, но начинаете вопить, как только доходит до наказания. Мужчины, которых я знала, люди, с которыми я выросла, такими не были.

– Я не думаю, что Марк Кэллендер был таким, – заметила Корделия мягко.

– Не знаю, возможно, – сказала мисс Маркленд и посмотрела на Корделию испытующе. – Я почти не сомневаюсь, вы думаете: старуха завидует молодости. Что ж, этим грешат многие люди моего возраста.

– По-моему, завидовать здесь нечему. В конце концов, молодость – это не какая-то привилегия. Ее нам всем достается поровну. Просто некоторые рождаются в лучшие времена или в более обеспеченных семьях, но с молодостью это не имеет ничего общего. Быть молодым иногда бывает просто невыносимо. Неужели вы этого не помните?

– Я помню и это, и многое другое…

Корделия замолчала, почувствовав, что разговор принял странный оборот. Мисс Маркленд первой прервала молчание.

– К нему однажды приезжала подружка. По крайней мере мне показалось, что она его возлюбленная, иначе – с чего бы ей приезжать? Было это дня через три после того, как он начал у нас работать.

– Как она выглядела?

– Красивая. Вся такая светлая, с лицом, как у ангела Боттичелли: нежным, овальным и немного пустоватым. Это была иностранка, француженка, я думаю. И, очевидно, богатая.

– Почему вы так решили?

– Потому что она говорила с иностранным акцентом, приехала на белом «рено», несомненно, ее собственном, и одежда на ней была дорогая. Потому, наконец, что она подошла к дому и потребовала Марка с той небрежной самоуверенностью, на которую способны только богатые.

– Они виделись?

– Да. Когда она появилась, он работал в саду. Я провела ее туда. Он встретил ее совершенно спокойно и попросил подождать в коттедже до начала обеденного перерыва. Можно было заметить, что встреча ему приятна, но особой радости он не обнаружил. Мне он свою гостью не представил, потому что я сразу ушла к себе. Больше я ее не видела. – Прежде чем Корделия смогла произнести хоть слово, мисс Маркленд продолжала:

– Я вижу, вы не прочь пожить здесь немного?

– Ваши родственники не будут возражать? Мне не хотелось бы нарываться на отказ.

– Они даже не узнают об этом, а узнают – им это будет все равно.

– А вы сами?

– Ничего не имею против. Беспокоить вас здесь я не буду.

Они разговаривали шепотом, как в церкви. Наконец мисс Маркленд поднялась.

– Я полагаю, что вы взялись за эту работу из-за денег. Впрочем, почему бы и нет? Радея о чужом человеке бескорыстно, вы рискуете оказаться чересчур глубоко втянутой в его судьбу. Учитывая, что речь идет о покойнике, это и неумно, и небезопасно.

* * *

Корделия едва могла дождаться, пока мисс Маркленд скроется за калиткой, так ей хотелось поскорее осмотреть коттедж. Именно здесь все произошло. Здесь начиналась для нее настоящая работа.

Самое время вспомнить подходящую цитату из учения старшего инспектора. «Осматривайте любое помещение, как осматривали бы деревенскую церковь. Сначала обойдите здание кругом. Составьте себе полное представление о нем снаружи и внутри, а уже затем начинайте делать выводы. Подумайте, что вы увидели. Не что вы ожидали или надеялись увидеть, а именно – что вы заметили на самом деле».

Стало быть, этот человек любит сельскую церковную архитектуру, что, несомненно, характеризует его с наилучшей стороны. Она твердо знала, что это подлинная теория из арсенала Далглиша, поскольку Берни относился к церквам – будь то в городе или в деревне – с суеверной подозрительностью. Она решила последовать совету.

Сначала Корделия обошла коттедж с востока. Там, почти полностью скрытая живой изгородью, стояла деревянная кабинка туалета с закрытой на задвижку дверью. Она заглянула внутрь. Внутри было чисто и пахло свежей краской. Она потянула за цепочку – с бачком все было в порядке. На двери был закреплен рулон туалетной бумаги, здесь же висел пакет, в котором была аккуратно уложена оберточная бумага из магазина. Он был хозяйственным молодым человеком.

К туалету лепился покосившийся сарай. В нем она обнаружила старенький, но хорошо ухоженный мужской велосипед, банку белой эмульсионной краски, кисть, отмокавшую в банке из-под джема, оцинкованную ванночку, несколько пустых мешков и набор садового инвентаря.

Она вышла к фасаду коттеджа. Здесь все было иначе, чем с противоположной стороны. У Марка Кэллендера руки не дошли до этих джунглей, среди которых дорожка почти совсем затерялась. Толстые ветви ползучего куста, усыпанные маленькими белыми цветами и колючками, охватывали как решеткой окна первого этажа. Ворота, ведущие на дорогу, заклинило, и они открывались ровно настолько, чтобы сквозь створки мог протиснуться человек. По обе стороны от них стояли, как часовые, два остролиста, покрытые густым слоем пыли. Живая изгородь перед домом достигала человеческого роста.

Бросив последний взгляд на пространство перед домом, она вдруг заметила среди густой травы чуть в стороне от дорожки какое-то цветное пятно. Это была скомканная страница из иллюстрированного журнала. Корделия расправила ее и обнаружила, что это цветная фотография голой девицы. Она стояла спиной к камере, слегка наклонившись вперед и выпятив ягодицы. Корделия обратила внимание на дату в верхнем углу страницы. Майский номер. Значит, журнал или по крайней мере этот обрывок попали в коттедж, когда Марк уже был здесь.

Она застыла на месте с журнальной страницей в руках, стараясь понять, почему ей это так неприятно. Картинка, конечно, сальная, но не более чем те, что во множестве можно увидеть в киосках лондонских окраин. И тем не менее, пряча сложенную иллюстрацию в сумку (все-таки она говорит о чем-то, своего рода документ), Корделия чувствовала горечь. Может быть, слова мисс Маркленд оказались более пророческими, чем она сама предполагала? Уж не подвергается ли она, Корделия, опасности растаять от сантиментов по умершему юноше? Журнал, возможно, не имел к Марку никакого отношения. Страницу мог обронить кто-нибудь из посетителей. Теперь Корделия жалела, что вообще заметила ее.

Она обошла коттедж с западной стороны и сделала еще одно открытие. В зарослях бузины прятался маленький колодец всего около четырех футов в диаметре. Сруба над ним не было, но его закрывала тяжелая деревянная крышка с кольцом. Корделия заметила, что крышка заперта на висячий замок, который, хотя и проржавел, был все еще достаточно крепок. Кто-то побеспокоился оградить от опасности упасть туда любопытных детишек и захожих бродяг.

Теперь настало время осмотреть коттедж внутри. Сначала кухню. Она была небольшая, с окошком над раковиной, выходившим на восток. Его переплет совсем недавно покрасили, а стол покрыли новым красным пластиком. В тесном настенном шкафчике стояло с полдюжины банок пиво, коробка с мармеладом, лежало немного масла и заплесневелый обрезок ветчины. Именно в кухне Корделия обнаружила источник того неприятного запаха, который почувствовала, едва вошла в коттедж. На столе стояла бутылка из-под молока, где оставалось еще около половины содержимого. Молоко свернулось и превратилось в плотную массу, покрытую сверху коркой плесени, По другую сторону от стола располагалась керосиновая плитка на две горелки, на одной из которых стояла кастрюля. Корделия приподняла крышку, и в нос ей ударило отвратительной кислятиной. Достав из ящика стола ложку, она помешала густое варево. Похоже – тушеная говядина. Куски позеленевшего мяса, расплывшаяся картошка… Под раковиной стояла оранжевая коробка, которую использовали для хранения овощей. Картофелины сморщились, луковицы проросли зелеными побегами, морковь высохла. Итак, здесь ничего не тронули. Полиция увезла труп, собрала те доказательства, которые показались ей необходимыми, но после этого ни Маркленды, ни родственники умершего, ни его друзья не пожелали прийти сюда и навести порядок, стереть следы последних дней его жизни.

Корделия поднялась наверх. На тесную лестничную клетку выходили двери двух спален, одной из которых не пользовались уже долгие годы. В этой комнате с оконных рам осыпалась краска, побелка на потолке потрескалась, а выцветшие обои в цветочек во многих местах отстали от стен. Спал он в другой, большей по размерам комнате. Здесь стояла узкая кровать с металлической спинкой и волосяным матрацем, на который был брошен спальный мешок и валик, заменявший подушку. Рядом с кроватью стоял низенький столик, а на нем две свечи, прикрепленные собственным воском к тарелке, и коробок спичек. Его одежда висела в одностворчатом шкафчике. Пара ярко-зеленых вельветовых брюк, несколько рубашек и свитеров и один официальный костюм. Нижнее белье, выстиранное, но неглаженое, занимало полку сверху. Корделия пощупала свитеры. Они были связаны вручную из толстой шерсти, украшены сложными узорами, и было их четыре. Значит, кому-то он все-таки был дорог. Кто-то же потрудился для него. Интересно, кто?

Она ощупала карманы его скудного гардероба. Там ничего не было, кроме тощего бумажника из коричневой кожи в левом нижнем кармане пиджака. Обрадовавшись находке, Корделия поднесла ее к окну, надеясь обнаружить в бумажнике что-нибудь полезное: письмо или на худой конец просто бумажку с каким-нибудь адресом. Но там не оказалось ничего интересного. Только пара фунтовых бумажек, его водительские права и карточка донора, выданная кембриджской станцией переливания крови, в которой указывалось, что у него группа крови Б, резус отрицательный.

Окно без штор выходило в сад. Книги Марка стояли на полке у окна. Их было немного. Несколько томов «Новой и новейшей истории», Троллоп и Гарди, полное собрание Уильяма Блейка, Вордсворт, Браунинг и Донн в изданиях для школьников, два пособия по садоводству в мягких обложках. Последней в ряду стояла толстая книга, переплетенная в белую кожу. Корделия узнала в ней молитвенник. Переплет был снабжен миниатюрной медной застежкой. Было заметно, что книгой пользовались часто. Подбор литературы разочаровал Корделию. Он практически ничего не дал ей, кроме весьма поверхностного представления о вкусах Марка. Если он искал здесь уединения, чтобы учиться, писать или философствовать, то условия для этого у него были неважные.

Наиболее примечательная вещь в этой комнате висела над кроватью. Это было небольшое живописное полотно – квадрат девять на девять дюймов. Корделия изучила его. Несомненно, Италия, и возможно даже, что это конец пятнадцатого века. На картине был изображен молодой монах с тонзурой, читающий, сидя за столом. Нервные пальцы запущены между страницами книги. На удлиненной формы лице выражение напряженного внимания. У него за спиной открывался великолепный вид. На это можно часами смотреть без устали, подумала Корделия: обнесенный крепостной стеной город, кипарисовая роща, серебристый поток быстрой речки. Картина доставила ей удовольствие, Марку она наверняка тоже нравилась. Неужели ему нравилась и та вульгарная иллюстрация, которую она нашла перед домом? Могло ли и то и другое, совмещаясь, играть какую-то роль в его жизни?

Закончив осмотр, она приготовила себе кофе, воспользовавшись запасом Марка. Она вынесла кресло наружу и уселась у задней двери коттеджа с кружкой кофе на коленях, откинув голову, чтобы подставить лицо под солнечные лучи. Ее охватило чувство безмятежного покоя и умиротворенности, но предаваться ему она не могла себе позволить. Настало время поразмыслить. Она обследовала дом, в точности следуя инструкциям инспектора. Что сумела узнать она о погибшем юноше? Что заметила и что из этого следует?

Он был буквально одержим чистотой и порядком. Садовые инструменты он тщательно чистил после работы и аккуратно складывал, на кухне у него тоже все было расставлено по своим местам. Это так. И все же что-то заставило его прервать неоконченную работу, вонзить инструмент в землю и небрежно бросить грязные ботинки у порога. Прежде чем покончить с собой, он сжег все свои бумаги, но кружка с кофе осталась немытой. Он приготовил себе ужин, к которому не притронулся. Кастрюля так и стоит на плите, полная до краев. Это не та еда, которую можно было приготовить накануне, чтобы назавтра разогреть. Стало быть, он принял решение покончить с собой уже после того, как приготовил ужин. Ведь трудно предположить, чтобы он возился с едой, зная, что вскоре его уже не будет в живых.

Но разве можно поверить, подумала она, чтобы здорового и крепкого парня, пришедшего домой после нескольких часов физического труда на свежем воздухе, охватило вдруг такое отчаяние, такая безнадежность, что он сунул голову в петлю? В жизни Корделии было немало минут беспросветной тоски, но только не после хорошей прогулки в ожидании вкусного ужина. И потом, зачем на столе была кружка с кофе? Та, что увезла на экспертизу полиция. В кладовке полно пива. Если, утомленный работой, он захотел пить, почему он не открыл одну из банок? Это был бы самый простой и быстрый способ утолить жажду. Кто же варит себе кофе перед едой? Кофе пьют после.

Предположим, однако, что в тот вечер к нему пришел гость. Это не был случайный прохожий, заглянувший на огонек. Для Марка визит был достаточно важен, чтобы оторваться от работы, когда она уже близилась к концу, и пригласить гостя в дом. Вполне возможно, что гость не любил или не хотел пива – уж не женщина ли это была? Далее, посетитель явно не собирался оставаться к ужину, но все-таки пробыл в коттедже достаточно долго, чтобы ему предложили кофе. Вероятно, посетителя ждал ужин где-то в другом месте. Ясно, что он не был приглашен Марком на ужин заранее, потому что в таком случае они едва ли начали бы с кофе, да и сам Марк прервал бы работу раньше и успел переодеться. Следовательно, гость был нежданный. Тогда почему кофе был приготовлен только на одного? Наверняка Марк выпил бы кофе вместе с гостем или открыл бы себе банку пива. Однако пустых банок найдено не было, как не было и второй кружки с остатками кофе. Если допустить, что Марк помыл и убрал одну, то почему он не поступил так же и с другой? Чтобы скрыть следы пребывания гостя?

Кофейник на столе в кухне почти пуст, да и молока осталось менее половины бутылки. Значит, кофе с молоком пили по меньшей мере двое. Нет… Это слишком поспешное умозаключение. Гость мог налить себе кофе дважды.

Так. А если предположить, что это не Марк пытался уничтожить следы посещения, что не Марк вымыл и убрал вторую кружку? Допустим, это сделал сам посетитель. Да, но зачем, если ему не было известно, что вскоре после его ухода Марк покончит с собой? Нет. Корделия тряхнула головой. Нет, это чепуха! Совершенно ясно, что гость не стал бы мыть чашку, будь Марк в добром здравии. Необходимость заметать следы своего визита могла возникнуть у него только в том случае, если Марк уже был мертв. А если Марк уже висел в петле, когда визитер собрался уходить… Полноте, могло ли это быть самоубийством! И слово, уже давно плясавшее где-то в глубине ее сознания, вдруг всплыло на поверхность и встало перед ней во всей своей кровавой отчетливости. Убийство.

* * *

Корделия посидела на солнышке еще минут пять, допивая свой кофе. Затем она вымыла кружку и поставила ее на прежнее место в кладовке. Спускаясь вниз по дороге к тому месту, где стояла машина, она похвалила себя за интуицию: хорошо, что «мини» была оставлена в стороне от усадьбы. Отпустив ручной тормоз, она покатила машину еще дальше, подыскивая подходящее место для стоянки. Ей не хотелось рекламировать свое присутствие в коттедже, о котором легко можно было бы догадаться, увидев рядом с ним автомобиль. Жаль, что Кембридж далековато и нельзя будет пользоваться для поездок туда велосипедом Марка. Машина не была ей насущно необходима и создавала неудобства, всякий раз обнаруживая ее местонахождение.

Ей все же повезло. Метров через пятьдесят она увидела в стороне от дороги небольшой пустырь, который был укрыт кустами и несколькими чахлыми деревьями. Она закатила машину туда, подумав, что, когда стемнеет, разглядеть ее с дороги будет невозможно.

Прежде чем запереть машину, она достала все необходимые вещи и вернулась с ними в коттедж. Она сдвинула белье Марка в сторону и положила рядом свое. Свой спальный мешок она бросила на кровать поверх мешка Марка, решив, что спать так будет удобнее. В пустой банке из-под джема на подоконнике в кухне стояли красная зубная щетка и наполовину использованный тюбик пасты. Она поставила свою желтую щетку и пасту туда же. Полотенце она тоже повесила рядом с его полотенцем на проволоке, натянутой между двумя гвоздями около раковины. Затем она еще раз осмотрела содержимое кладовки и составила список того, что необходимо купить. Лучше будет сделать это в Кембридже. Делая покупки в местной лавке, она только привлечет к себе ненужное внимание.

Нужно было что-то решать с кастрюлькой и бутылкой молока. Их нельзя было оставить в кухне из-за мерзкого запаха, но и выбросить просто так тоже. Сначала она подумала было сфотографировать их, но отказалась от этой идеи, потому что сами вещи – всегда более убедительная улика, чем их изображение. В конце концов она отнесла эти два предмета в сарай и накрыла их там куском старого мешка.

Потом она подумала о пистолете. Таскать его с собой все время не очень-то удобно, но при мысли, что с ним придется хотя бы на время расстаться, ей делалось зябко. Хотя задняя дверь коттеджа запиралась и мисс Маркленд отдала ключи ей, внутрь легко было проникнуть через одно из окон. Она решила, что лучше всего будет спрятать патроны среди белья в шкафу, а пистолет хранить отдельно в коттедже или где-то поблизости. Для того чтобы найти подходящий тайник, ей пришлось поломать голову, но потом она вспомнила о кусте бузины рядом с колодцем, ствол которого в самом верху раздваивался. Именно в эту вилку, укрытую от посторонних взглядов густой листвой, она и положила пистолет прямо в мешочке.

Теперь можно было отправляться в Кембридж. Она посмотрела на часы: только половина одиннадцатого. К одиннадцати она уже будет там, и времени у нее еще останется предостаточно. План таков: сначала редакция местной газеты, где можно прочитать все, что писалось о ходе расследования, затем – полиция, а потом нужно попробовать разыскать Хьюго и Софи Тиллинг.

Она отъезжала от коттеджа с чувством легкой грусти, словно покидала родной дом. Это было странное место, имевшее как бы два трудно совместимых характера. Северная сторона дома с мертвыми окнами, буйной растительностью и устрашающе высокой живой изгородью действительно казалась подходящей сценой для трагических событий. А противоположная, задняя сторона, где он, собственно, и обитал, приведя все в порядок, была совершенно иной. Там сияло солнце и хотелось радоваться жизни. Когда она сидела там, у задней двери, ею владела полнейшая уверенность, что ничего плохого с ней случиться не может. Там даже перспектива провести ночь одной не вызывала ни малейшего страха. Может быть, и Марка Кэллендера привлекла к коттеджу эта атмосфера покоя и умиротворенности, подумала Корделия. Почувствовал ли он ее, когда только нанимался на работу, или она стала мистическим результатом его временного пребывания здесь? Интересно, что ему было нужнее: работа или это жилье? И почему Маркленды так не хотят появляться в коттедже? Не хотят до такой степени, что не потрудились даже навести здесь порядок после смерти Марка. И почему мисс Маркленд шпионила за ним (право же, такое пристальное внимание с ее стороны действительно напоминало слежку)? Может статься, история о ее возлюбленном была рассказана, чтобы оправдать повышенный интерес к коттеджу, навязчивое любопытство к новому садовнику? И правда ли то, что она рассказала Корделии? Неужели это одряхлевшее тело когда-то действительно было молодым и полным сил, неужели эта старуха с вечно кислым выражением лица в самом деле лежала когда-то на постели Марка рядом с возлюбленным, коротая длинные и теплые летние вечера? Нет, это кажется совершенно невероятным!

Корделия поехала по Хиллз-роуд, миновала сначала памятник молодому солдату 1914 года, отважно бегущему навстречу смерти, затем – католическую церковь и оказалась в самом центре города. Она еще раз пожалела, что не может воспользоваться велосипедом Марка, увидев, что здесь практически все на двух колесах. Воздух вибрировал от звонков, как в праздник. На этих узких, заполненных народом улочках даже «мини» казалась громоздкой. От машины нужно избавиться, как только попадется подходящее место для стоянки, и отправиться пешком на поиски телефона. Программа изменяется. Сначала она побывает в полиции.

Корделия не удивилась, когда из полицейского управления ответили, что сержант Маскелл, который вел дело Кэллендера, занят. Только в книжках люди, которые нужны героям, сидят дома или у себя в офисах, готовые в любую минуту помочь. В реальном мире они занимаются своими делами, и их внимания приходится подолгу добиваться, если вообще удается уговорить их уделить свое время делам сыскного агентства Прайда. Чаще нарываешься на отказ. Поэтому, чтобы произвести впечатление, Корделия сразу упомянула о доверенности, выданной ей сэром Роналдом. Это имя явно было здесь хорошо известно. Полицейский попросил подождать и менее чем через минуту вернулся с известием, что сержант Маскелл сможет принять мисс Грей сегодня в половине третьего.

Таким образом, редакция все-таки оказалась первым пунктом ее плана. Старые подшивки были по крайней мере доступны, и ничто не мешало ей заглянуть в них. Она быстро нашла то, что хотела. Информация о расследовании была кратким, изложенным казенным языком судебным отчетом. Она мало что узнала нового из газеты, но тщательно записала основные показания. В частности, сэр Роналд Кэллендер заявил, что в последний раз говорил с сыном более чем за две недели до его смерти. Было это, когда Марк позвонил, чтобы сообщить о своем решении оставить учебу и наняться на работу в усадьбу Саммертриз. С отцом он предварительно не советовался и причины ухода из университета не объяснил. Сэр Роналд переговорил затем с наставником его колледжа и заручился гарантией, что Марка примут обратно в следующем учебном году, если он передумает. Сын никогда не заговаривал с ним о самоубийстве, как не знал отец ни о каких личных или финансовых проблемах Марка. За показаниями сэра Роналда следовало сжатое изложение слов других свидетелей. Мисс Маркленд описала, как она обнаружила тело. Медицинский эксперт констатировал, что смерть наступила вследствие удушья. Сержант Маскелл рассказал общественности, какие меры он счел необходимым принять. Здесь же прилагался отчет из лаборатории о том, что чашка кофе, найденная на столе, была тщательно исследована и ее содержимое признано совершенно безвредным. Заключение констатировало, что покойный сам наложил на себя руки в период временного помутнения сознания, вызванного депрессией. Закрывая подшивку, Корделия чувствовала смущение. Похоже, полиция проделала свою работу добросовестно. Возможно ли, чтобы опытные профессионалы не придали значения таким существенным деталям, как незаконченная грядка, небрежно брошенные башмаки или нетронутый ужин?

Ну что ж, теперь у нее оставалось время, чтобы побродить по Кембриджу. Она зашла в книжный магазин и купила самый дешевый путеводитель, удержавшись от искушения порыться в книгах – времени у нее не так уж много, надо посмотреть как можно больше. Она положила в сумку пирог с мясом и яблоко, купленные с уличного лотка, и вошла в церковь святой Марии, чтобы присесть и разработать по путеводителю подходящий маршрут прогулки. Затем почти полтора часа она пребывала в счастливом трансе, бродя по этому чудесному городу.

Она увидела Кембридж в самое благоприятное время. Небо было бесконечным океаном голубизны, солнце сияло на нем приглушенно, хотя ему не мешало ни единого облачка. Кроны деревьев во дворах колледжей не были еще тронуты настоящей летней жарой и хранили весеннюю свежесть, расцветив нежно-зелеными узорами древние каменные стены. По реке Кем сновали взад и вперед плоскодонные ялики, распугивая уток, а ниже по течению ивы купали согбенные ветви в темной зелени речной воды.

В свой маршрут Корделия включила все самое интересное. Она медленно прошествовала по всей длине галереи библиотеки Святой Троицы, побывала в Старых школах, посидела в тишине часовни Королевского колледжа, дивясь удивительному таланту архитектора. Что бы там ни писали Мильтон и Вордсворт, а часовня, конечно же, была построена во славу земного владыки, а не во имя Господне. Но разве это делает ее менее прекрасной? Она была и остается прежде всего религиозным зданием. Мог ли атеист спроектировать и построить этот шедевр?

Во время экскурсии Корделия позволила себе и другие маленькие радости. У киоскера, расположившегося у западного выхода из часовни, она купила салфетку с изображением этого прекрасного памятника архитектуры. Повалялась на траве у реки, опустив в воду обе руки. Побродила среди букинистов на рынке и после тщательного расчета купила миниатюрное издание Китса, отпечатанное на индийской бумаге, и нарядное хлопковое платье. Если тепло продержится, ей будет гораздо удобнее ходить по вечерам в нем, чем в джинсах и блузке.

Потом она вернулась к Королевскому колледжу, уселась на скамью, которая тянулась вдоль всей его стены, и принялась за свой простой обед. Ощущение довольства собой и жизнью было нарушено воспоминаниями. В памяти возникли голоса. Первый принадлежал ее отцу:

«Наша маленькая фашистка была воспитана папистами. Это мне многое объясняет. Но как, скажи мне, Делия, как это могло случиться?»

«Ты не помнишь, папа, что они перепутали меня с другой К. Грей, которая была католичкой. Мы с ней сдавали экзамены за начальную школу в один и тот же год. Когда ошибка была обнаружена, они написали тебе и спросили разрешения оставить меня в Конвенте, потому что я к нему уже успела привыкнуть».

На этот запрос он не удосужился ответить. Мать-настоятельница тактично скрыла это тогда от Корделии, и она прожила в Конвенте еще шесть лет – самых спокойных и счастливых в своей жизни. Там она была защищена от бурь внешнего мира. Несмотря на то, что она была неисправимой протестанткой, никто не пытался заставить ее сменить веру. Ее только издали жалели как заблудшую овцу. В Конвенте она поняла, что нет больше нужды скрывать природный ум и сообразительность, которые ее приемные матери воспринимали как угрозу своему авторитету. Она помнила, как сестра Перпетуя сказала как-то:

«Если учеба у тебя и дальше пойдет так же, никаких проблем с экзаменами не будет. А это значит, что через два года мы попробуем устроить тебя в университет. Я думаю – в Кембридж. Почему бы и нет? Я уверена, что у тебя будут отличные шансы получить стипендию».

Однако к тому времени пришел наконец ответ от ее батюшки. Оказалось, что дочь ему все-таки нужна. Поэтому не было никаких экзаменов, никакой стипендии. В шестнадцать лет образование Корделии было закончено, и она стала вести кочевую жизнь поварихи, прачки, посыльного при отце и его товарищах.

И вот теперь неисповедимыми путями и с весьма странной целью она все-таки попала в Кембридж. И город не разочаровал ее. В своих скитаниях она, конечно, попадала и в более красивые места, но ни одно не навевало на нее такого покоя и мира. Ни одно сердце, думала она, не может остаться равнодушным к этому городу, где и камень, и цветы – все так прекрасно. Прекрасно вдвойне, потому что поставлено на службу наукам. И все же, когда она с сожалением поднялась, стряхивая крошки с подола юбки, она вдруг вспомнила цитату из какой-то уже забытой книги. Она прозвучала в ней так отчетливо, словно ее действительно произнес человеческий голос – голос молодого мужчины, чужой и непостижимо знакомый: «И тут постиг я, что дорога в ад может начинаться у врат рая».

* * *

Полицейское управление располагалось в современном и, должно быть, очень удобном здании. В его архитектуре сочетались властность и сдержанное достоинство. Оно должно было внушать посетителям уважение, но не страх. Кабинет сержанта Маскелла, да и он сам полностью вписывались в эту концепцию. Он был на удивление молод и элегантен. Его прямоугольное простое лицо важно несло выражение умудренного опытом человека. У него были длинные волосы, и только тщательная прическа, подумала Корделия, позволяла этой шевелюре находиться в пределах полицейского устава. Он был безукоризненно вежлив, не впадая в галантность, что несколько приободрило ее. Разговор предстоял нелегкий, но ей не хотелось, чтобы с ней беседовали снисходительно, как с капризным ребенком. Иногда бывало полезно поиграть в простодушную и наивную девочку, до крайности любопытную – эту роль частенько пытался навязать ей Берни, – но сейчас она поняла, что сержант Маскелл лучше воспримет серьезную деловитость. Она должна казаться человеком компетентным, но, однако, не слишком. А ее маленькие секреты лучше оставить при себе. В конце концов она пришла сюда, чтобы получить информацию, а не дать ее полиции.

Она коротко объяснила причины своего визита и показала сержанту доверенное письмо сэра Роналда. Он вернул ей письмо, заметив:

– В беседах со мной сэр Роналд никак не дал мне понять, что он не удовлетворен заключением следствия.

– Я не думаю, что проблема в этом. Он и мысли не допускает, что здесь что-то нечисто. Если бы у него были какие-то подозрения, он пришел бы к вам. Я полагаю, им движет чисто научный интерес. Он хочет знать, что заставило его сына покончить с собой, но совершенно справедливо полагает, что не вправе удовлетворять свое любопытство за общественный счет. Я имею в виду, что личные проблемы Марка не входят в сферу ваших интересов, или я не права?

– Мы могли бы ими заняться, если бы к его смерти привел преступный умысел – шантаж, запугивание… Но на это и намека нет.

– Вы лично полностью уверены в том, что это было самоубийство?

Сержант вдруг посмотрел на нее с пристальностью охотничьей собаки, почуявшей добычу.

– А почему вы спрашиваете об этом, мисс Грей?

– Мне показалось, что вы занимались этим делом необычайно дотошно. Я поговорила с мисс Маркленд и прочла газетный отчет о следствии. Вы пригласили эксперта-криминалиста, сделали снимки трупа, прежде чем он был вынут из петли, послали на анализ содержимое кофейной кружки…

– Я вел это дело как случай смерти при невыясненных обстоятельствах. Такие дела требуют особого внимания. На этот раз меры предосторожности оказались излишними, но ведь могло быть и иначе.

– И тем не менее вас что-то беспокоило, что-то казалось не до конца понятным? – настаивала Корделия.

– Да в общем нет. Случай достаточно простой, почти привычный. Самоубийства у нас здесь не редкость. Перед нами молодой человек, который по неизвестным причинам бросил учебу и начал зарабатывать себе на жизнь сам, но не самым легким способом. Вырисовывается характер человека, очень замкнутого, который не доверяет до конца ни друзьям, ни родным. Через три недели после ухода из университета его находят мертвым. Нет никаких признаков борьбы, никакого беспорядка в коттедже. В пишущей машинке он оставляет прощальную записку, очень похожую на другие такие же, которые мне доводилось читать. Странно, конечно, что он побеспокоился уничтожить все свои бумаги, а садовые вилы остались в земле, да и работа в тот день не была закончена. Приготовил ужин, но к нему не притронулся. Но все это ничего не доказывает. Люди часто совершают необъяснимые поступки, тем более – самоубийцы. Поэтому эти детали меня не очень беспокоили. А вот узел…

Он вдруг быстро наклонился и открыл левый нижний ящик своего стола.

– Ну-ка, мисс Грей, покажите мне, как бы вы воспользовались вот этим, чтобы повеситься.

Это был ремень из коричневой кожи, местами потемневший, длиной примерно пять футов и чуть больше дюйма шириной. Один конец был заострен, на другом была закреплена медная пряжка.

– Да-да, это тот самый ремень, – сказал сержант Маскелл.

Корделия ощупала ремень пальцами.

– Прежде всего, – сказала она, – я бы пропустила узкий конец сквозь пряжку, чтобы получилась затягивающаяся петля. Затем, продев в нее голову, я бы встала на табуретку прямо под крюком и протянула бы через него конец ремня. Затем завязала бы двумя узлами и хорошенько дернула, чтобы убедиться, что узел не соскальзывает и что крюк держится в балке крепко. И… оттолкнула бы ногой табуретку.

Сержант открыл папку, лежавшую перед ним на столе, и пододвинул ее к Корделии:

– А теперь взгляните на это, – сказал он.

На снимке, сделанном полицейским фотографом, все было видно необыкновенно отчетливо. Это был узел, который называют беседочным, и завязан он был в футе от крюка.

Сержант Маскелл сказал:

– Я сомневаюсь, чтобы он смог завязать такой узел у себя над головой. Мы пытались, но ни у кого не получилось. Значит, сначала он сделал петлю точно так же, как вы, а потом завязал беседочный узел. Но и это сомнительно. Между пряжкой и узлом осталось буквально несколько дюймов ремня, то есть недостаточно, чтобы просунуть голову в петлю. Следовательно, сделать это можно было единственным способом. Он просунул голову в петлю, затянул ее так, что она плотно охватила шею, потом завязал узел, встал на табуретку, надел узел на крюк и оттолкнул табуретку. Посмотрите сюда, и вы поймете, что я имею в виду.

Он достал из папки еще одну фотографию и быстрым жестом подал ей.

Снимок был жесток и откровенен. Корделия почувствовала, как сердце зашлось у нее в груди. По сравнению с этим ужасом смерть Берни выглядела почти легкой. Она резко наклонилась вперед так, что волосы упали ей на лицо, заслонив его, и усилием воли заставила себя пристально вглядеться в фотографию Марка.

Шея его удлинилась, и носки босых ног, оттянутые, как у танцора, всего лишь на какой-нибудь фут не доставали до пола. Мышцы живота свело, а над ними вздымалась вверх грудная клетка, которая казалась по-птичьи хрупкой. Голова совершенно непостижимым образом полностью легла на правое плечо. Глаза закатились под полузакрытые веки. Язык распух и вывалился изо рта.

Корделия спокойно сказала:

– Да, я вижу, что вы имеете в виду. Между шеей и узлом не более четырех дюймов. А где пряжка?

– Сзади на шее под левым ухом. Здесь в досье есть фотография следа, который она оставила на коже.

Смотреть досье дальше Корделия не стала. «Зачем он показал мне эти фотографии? – подумала она. – Для того чтобы мне стала ясна его мысль, нужды в этом не было. Может быть, он хотел испугать меня и заставить понять, во что я влезла? Или наказать за вмешательство в дела полиции? Продемонстрировать жестокие реальности, с которыми приходится сталкиваться профессионалам, в контрасте с моим дилетантством? Или предупредить? Но о чем? Никаких подозрений у полиции не осталось. Дело закрыто. Может статься, это было сделано со злорадным садизмом человека, который не упустит случая попугать? Сам-то он отдает себе отчет в мотивах своих поступков?»

– Трудно не согласиться, что только так, как вы описали, это и можно было сделать, – сказала Корделия. – Но лишь в том случае, если он сделал это сам. А представьте, что кто-то другой потуже затянул петлю у него на шее, а затем – повесил. Мертвое тело – немалая тяжесть. В таком случае было бы легче сразу завязать узел, а уже потом втаскивать его на табуретку…

– Попросив его предварительно одолжить свой ремень?

– Почему ремень? Убийца мог задушить его проволокой, галстуком… Или в таком случае под бороздой от ремня осталась бы другая, более тонкая и глубокая?

– Патологоанатом пытался обнаружить ее, но там ничего подобного не было.

– Впрочем, есть и другие способы. Полиэтиленовый пакет, например. Знаете, такие тонкие, в которые в магазинах укладывают купленное белье? Накинуть на голову, прижать и держать крепко. Для этой цели годится и женский чулок, и шарф из тонкой материи…

– О, я вижу, из вас получился бы изобретательный убийца, мисс Грей. Да, все это возможно. Но это мог бы сделать только очень сильный мужчина, да и то если бы напал внезапно. Напомню вам, что никаких следов борьбы обнаружено не было.

– И все же вы согласны, что такой вариант не исключен?

– Конечно, но нет абсолютно никаких доказательств, что дело обстояло именно так.

– Представьте, что его сначала усыпили.

– Мне приходила в голову такая мысль. Поэтому-то я и отправил кофе на анализ. Он не был ни отравлен, ни усыплен. Экспертиза засвидетельствовала это.

– Сколько кофе он выпил?

– Всего с полкружки, говорилось в медицинском отчете. И умер практически сразу после этого. Между семью и девятью часами вечера – точнее экспертиза определить не смогла.

– Вам не показалось странным, что он пил кофе перед ужином?

– А что, это запрещено законом? Нам неизвестно, когда он собирался ужинать. И вообще, невозможно констатировать убийство, опираясь только на порядок, в котором человек предпочитает принимать пищу.

– Теперь о записке. Я сомневаюсь, чтобы можно было снять отпечатки пальцев с клавиш пишущей машинки.

– Да, это очень трудно, особенно на такого вида машинках. Мы пытались, но не смогли получить никакого материала, который представлял бы ценность.

– Итак, в конце концов мы пришли к выводу, что это самоубийство.

– В конце концов мне пришлось признать, что я не могу подтвердить доказательствами никакой другой версии.

– Но ведь ваша интуиция что-то вам подсказывала? Один очень опытный коллега главы моего агентства – он старший инспектор в следственном отделе Скотланд-Ярда – всегда следует подсказкам своей интуиции.

– Столичная полиция может себе это позволить. Мы – нет. Если я буду все время следовать интуиции, моя работа не сдвинется с места. Важно ведь не то, что ты подозреваешь, а только то, что можешь доказать.

– Мне можно забрать оригинал записки и ремень?

– Валяйте, только распишитесь за них. Они вряд ли понадобятся кому-то еще.

– Могу я посмотреть записку?

Сержант достал ее из папки и передал Корделии. Она еще раз прочитала про себя слова, которые и так помнила почти наизусть. Еще в первый раз ее поразил высокий смысл поэтического слова, магическое воздействие знаков и символов, выстроенных на бумаге, казалось, единственно возможным образом. Мисс Лиминг прочла эти строки Блейка так, что было очевидно; она осознает их поэтическую природу. На листе бумаги они приобретали еще большую силу.

И в этот момент Корделии бросились в глаза две такие детали, что у нее едва не перехватило дыхание. Первой она не собиралась делиться с сержантом, но не видела никаких причин, чтобы не сказать ему о своем втором наблюдении.

– Марку Кэллендеру приходилось, видимо, часто пользоваться машинкой? Это отпечатано рукой специалиста.

– Не думаю. Если вы приглядитесь внимательнее, то увидите, что одна или две буквы пропечатались слабее, чем остальные. Это указывает, что печатал человек не слишком опытный.

– Заметьте, однако, что слабо пропечатаны одни и те же буквы. Обычно человек, плохо владеющий машинописью, слабее ударяет по клавишам, расположенным по краям клавиатуры. И размещение текста очень профессионально почти до самого конца отрывка. Похоже, тот, кто печатал, понял вдруг, что нужно скрыть свою опытную руку, но времени перепечатать весь текст целиком у него уже не оставалось. Странно и то, что знаки препинания расставлены так точно.

– Весьма вероятно, что перепечатывали прямо из книги. Блейк был у парня в комнате. Вы, конечно, знаете, что это цитата из Блейка?

– Да, знаю. Но если списывали с книги, зачем потом было снова относить ее наверх в спальню?

– Он был очень аккуратным малым.

– Но недостаточно, чтобы вымыть кружку из-под кофе или почистить вилы.

– Это ничего не доказывает. Как я уже сказал, люди часто совершают необъяснимые поступки, прежде чем кончают с собой. Мы знаем, что машинка принадлежала ему и пользовался он ею почти год. Но мы не можем сравнить эту записку с тем, что он печатал раньше, поскольку все свои бумаги он сжег.

Он посмотрел на часы и поднялся из-за стола. Корделия поняла, что беседа окончена. Она быстро написала расписку в получении листа бумаги и ремня, пожала сержанту руку и по-официальному сухо поблагодарила его за помощь. Открывая перед ней дверь своего кабинета, сержант вдруг добавил на прощанье:

– Есть одна занятная подробность, которую вам, возможно, полезно будет знать. Патологоанатом обнаружил тончайший след пурпурно-красной губной помады на его верхней губе.

Глава III

Здание колледжа Нью-Холк, с его византийским декором и стеклянным пологим куполом, похожим на половинку апельсина, почему-то навеяло Корделии аналогию с гаремом. Конечно, владельцем его мог быть только султан очень либеральных взглядов, питающий расположение к ученым девам. Колледж был чересчур красив, чтобы не отвлекать от серьезных занятий. Во всей его архитектуре сквозила женственность, начиная с белого кирпича и кончая несколькими фонтанами, в которых между нежными водяными лилиями сновали золотые рыбки. Корделия стремилась сосредоточить свое внимание целиком на этих архитектурных наблюдениях, чтобы отогнать подступившую робость.

Звонить в деканат она не стала. Там могли пристать с расспросами о цели визита или просто отказать в разрешении на посещение. Она сочла, что лучше будет отправиться прямо в общежитие и положиться на удачу.

Счастье не отвернулось от нее. После двух неудачных попыток узнать, в какой комнате живет Софи Тиллинг, пробегавшая по коридору студентка торопливо бросила через плечо:

– Она не живет в общежитии, но сейчас ее вместе с братом можно найти на лужайке.

По податливому, как мох, газону Корделия вышла из полумрака двора на залитую солнцем лужайку, где расположилась маленькая группа из четырех молодых людей, растянувшихся на теплой траве. В Тиллингах безошибочно можно было узнать брата и сестру. Корделии сразу же показалось, что они словно сошли с портретов работы одного из прерафаэлитов – крупные темноволосые головы, сидящие на несколько коротковатых шеях, прямые носы, капризный изгиб верхних губ. Рядом с их угловатыми фигурами другая девушка вся была воплощенной мягкостью, округлостью форм. Если именно она приезжала навещать Марка, то мисс Маркленд назвала ее красивой с полным основанием. Нежный овал лица, аккуратный носик, небольшой, но красиво очерченный рот, чуть раскосые глаза необычайной голубизны, которые придавали ее внешности неуловимый восточный колорит, несмотря на белизну кожи и длинные светлые волосы. На ней было доходившее до лодыжек платье из розовато-лилового узорчатого хлопка с единственной застежкой на уровне пояса. Плотный лиф облегал полную грудь, сквозь длинный вырез в подоле платья можно было видеть шорты из того же материала. На ее длинных, великолепной формы ногах не было и тени загара. Корделия отметила про себя, что в этих роскошных белых бедрах больше эротики, чем в сотне загорелых тел. Скромная привлекательность Софи Тиллинг совершенно блекла на этом ослепительном фоне.

Четвертый в их компании производил на первый взгляд вполне заурядное впечатление. Это был крепко сбитый молодой человек с бородкой и вившейся мелким бесом шевелюрой. Его голова по форме напоминала пиковую карточную масть. Он лежал на траве рядом с Софи Тиллинг.

Все они, за исключением блондинки, были в потертых джинсах и простых рубашках с открытым воротом.

– Я разыскиваю Хьюго и Софи Тиллинг. Меня зовут Корделия Грей.

Хьюго Тиллинг поднял на нее взгляд:

– «Что ж делать теперь Корделии? Любить без слов».[3]

На что Корделия тут же отозвалась так:

– Люди, которые отпускают шутки по поводу моего имени, спрашивают затем, что поделывают мои сестры. Мне это уже порядком надоело.

– В самом деле? Тогда извините. Хьюго Тиллинг – это я. А это – моя сестра Софи, Изабел де Ластери и Дейви Стивенс.

Дейви Стивенс резко приподнялся и дружелюбно поздоровался. Он смотрел на Корделию пристально и изучающе. Он заинтересовал ее. Первое впечатление внушила ей, должно быть, архитектура колледжа. Она решила, что перед ней молодой «султан» Хьюго с двумя своими фаворитками и капитаном дворцовой стражи. Под этим взглядом впечатление рассеялось. Она начала догадываться, что именно капитан стражи был в этой группе подлинным лидером.

Софи Тиллинг кивнула и сказала:

– День добрый.

Изабел не произнесла ни слова, но лицо ее осветила улыбка столь же бессмысленная, сколь и красивая.

– Присядьте, пожалуйста, – пригласил Хьюго, – и поделитесь с нами той жгучей необходимостью, которая привела вас сюда.

Корделия неловко опустилась на колени, стараясь не испачкать о траву юбку. Странно вот так беседовать с подозреваемыми (впрочем, разве она их в чем-нибудь уже подозревает?), встав перед ними на колени, как кающаяся грешница.

– Я – частный детектив, – сказала она. – Сэр Роналд Кэллендер попросил меня провести расследование причин смерти своего сына.

Эти слова произвели поразительный эффект. Вся группа, которая за секунду до того, небрежно развалясь, расслабленно наслаждалась солнечным днем, мгновенно напряглась и замерла, словно обращенная в камень. А затем почти незаметно для глаза они снова расслабились. Корделии показалось, что она слышит сдавленные вздохи облегчения. Она наблюдала за их лицами. Дейви Стивене был взволнован менее остальных. Он стоял с печальной полуулыбкой, заинтересованный, но не испуганный. Искоса он бросил взгляд на Софи, но она ему не ответила. Они с Хьюго неподвижно смотрели прямо перед собой. Корделия повяла, что Тиллинги тщательно избегают глаз друг друга. Но больше всех была потрясена Изабел. Она охнула, и рука ее взлетела к лицу – так изобразила бы испуг второразрядная провинциальная актриса. С молчаливой мольбой во взоре она повернулась к Хьюго. Побледнела она так, что, казалось, вот-вот упадет в обморок. «Если это заговор, – подумала Корделия, – то я уже знаю, где его наиболее слабое звено».

– Так вы говорите, что Роналд Кэллендер нанял вас, чтобы выяснить, почему умер Марк? – переспросил Хьюго Тиллинг.

– А что, вам это кажется странным?

– По-моему, это совершенно невероятно. Сын мало интересовал отца при жизни. С чего же такая забота сейчас, когда Марка больше нет?

– Почему вы думаете, что сэр Роналд не интересовался сыном?

– Мне так казалось.

– Ну что ж, – сказала Корделия, – допустим, теперь ему это небезразлично, даже если это всего-навсего желание ученого установить истину.

– В таком случае лучше было бы устанавливать ее в микробиологии. Пусть ищет, как растворять пластмассу в морской воде, или чем он там еще занят. К людям нельзя подходить с такими мерками.

– Как вы вообще можете переваривать этого надутого фашиста? – бросил Дейви Стивенс с напускным равнодушием.

Реплика задела многие струны ее памяти. Нарочито простодушно она сказала:

– Я не спрашивала сэра Роналда, какой политической партии он симпатизирует.

Хьюго рассмеялся:

– Дейви не это имел в виду. Назвав его фашистом, он хотел сказать, что Роналд Кэллендер придерживается несколько пещерных взглядов по ряду вопросов. Он считает, например, вполне вероятным, что не все люди созданы равными. Что борьба за всеобщее освобождение не обязательно приведет к счастью человечества, что левые тирании ничем не лучше правых и что, может быть, вовсе не капитализм повинен во всех бедах: от наркомании до опечаток в газетах. Должен оговориться – я не могу утверждать, что Роналд Кэллендер считает именно так, но Дейви в этом уверен.

Дейви швырнул в Хьюго учебником и сказал без тени раздражения:

– Заткнись! От твоих речей несет статьями из «Дейли телеграф». К тому же ты рискуешь наскучить нашей гостье.

Софи Тиллинг спросила вдруг:

– Это сам сэр Роналд предложил вам встретиться с нами?

– Он сказал, что вы друзья Марка. Он видел вас на следствии и похоронах.

Хьюго рассмеялся опять:

– А, так вот, стало быть, как он представляет себе дружбу.

– Но вы ведь там были?

– Да, мы приходили к следователю. Все, кроме Изабел. Она, конечно, украсила бы собой его кабинет, но доверять ее показаниям нельзя. Впрочем, там было довольно скучно. В следственном заключении много совершенно никчемной информации о том, какое прекрасное было у Марка сердце, какие великолепные легкие и совершенно изумительный пищеварительный тракт. Насколько мне позволено судить, Марку было ниспослано свыше жить вечно, если бы он сам не затянул петлю у себя на шее.

– Вы были и на похоронах?

– Да, в здешнем крематории. Очень торжественная церемония. Помимо персонала, присутствовало всего шесть человек: нас трое, Роналд Кэллендер, эта его не то секретарша, не то экономка и старушка в черном, по виду – няня. Ее наряд придал похоронам особую мрачность, подумал я тогда. Вы не поверите, она была настолько похожа на классическую старую добрую нянюшку, что я заподозрил в ней переодетую полицейскую ищейку.

– С чего вы это взяли? Она действительно так выглядела?

– Нет, но ведь и вы не похожи на частного сыщика.

– И вы представления не имеете, кто она такая?

– Нет. Нас ей не представили. Насколько я помню, никто вообще не сказал ни слова. Сэр Роналд надел масочку убитого горем отца. Знаете, из серии: король оплакивает смерть наследника престола.

– А мисс Лиминг?

– Ей была очень к лицу черная вуаль.

– А мне показалось, что она в самом деле глубоко страдала, – сказала Софи.

– Откуда ты можешь знать? И вообще, что это значит – страдания? И как определить их глубину?

Дейви Стивенс легко перекатился на живот и сказал:

– Я тоже заметил, что мисс Лиминг было очень худо. Между прочим, фамилия старушки – Пилбим, по крайней мере так был подписан венок.

Софи усмехнулась:

– Этот жуткий крест из живых роз? Я могла бы догадаться, что он от нее. А почему ты так уверен?

– Потому что я посмотрел, солнышко мое. Парни из крематория сняли венок с гроба и прислонили к стене, и у меня было время взглянуть на прикрепленную к нему карточку. Там было написано: «С искренними соболезнованиями от нянюшки Пилбим».

– Да-да! Теперь я вспомнила, – сказала Софи. – Бедная няня, этот венок стоил ей, вероятно, целого состояния.

– Марк когда-нибудь говорил вам о няне Пилбим? – спросила Корделия.

Они быстро переглянулись. Изабел помотала головой, а Софи сказала:

– Мне – нет.

– Нет, он о ней никогда не упоминал, – сказал Хьюго Тиллинг, – но как мне кажется, я видел ее однажды еще до похорон. Недель шесть назад она пришла к нам в колледж и хотела видеть Марка. У него как раз был день рождения – двадцать один год. Я тогда случайно оказался в приемной у инспектора, и он спросил, у себя ли Марк. Она поднялась к нему в комнату и пробыла там около часа. Я видел, Как она уходила, но ни тогда, ни потом Марк не упоминал о ней в разговорах со мной.

А вскоре после этого, отметила про себя Корделия, он ушел из университета. Связаны ли эти два события между собой? Ниточка тонкая, но нужно проследить, куда она тянется.

Из чистого любопытства, которое даже ей самой показалось неуместным, она спросила:

– А другие цветы были? Ответила за всех Софи:

– Простой букет садовых цветов без всякой карточки. От мисс Лиминг, я думаю. На сэра Роналда это мало похоже.

– Вы были дружны с Марком. Расскажите мне о нем, – попросила Корделия.

Они снова переглянулись, как будто решая, кому говорить. Смущение их было очевидным. Софи Тиллинг обрывала травинки и скатывала их пальцами. Не поднимая взгляда, она сказала:

– Марк был очень замкнутым человеком. Я не уверена, что мы действительно хорошо знали его. Он был мягкий, чувствительный, очень сдержанный и без всяких претензий. Интеллигентный, сообразительный, но не умный. И очень добрый. Он всегда хорошо относился к людям, но никому не навязывался. О себе он был не очень-то высокого мнения, но, кажется, это его не огорчало. Вот и все, по-моему, больше мне сказать о нем нечего.

Внезапно заговорила Изабел, но так тихо, что Корделия с трудом разобрала ее слова:

– Он был очень милый…

Ее перебил изменившийся от злости голос Хьюго:

– Да, он был милый, а теперь он умер. Все! Больше нам нечего сказать о Марке Кэллендере. Никто из нас его не видел с тех пор, как он бросил учебу. Перед тем как уйти, он с нами не проконсультировался и не просил у нас совета, как лучше покончить с собой. Моя сестра совершенно права, он был замкнут в себе. И я от души советую вам не тревожить его прах.

– Послушайте, – ответила ему Корделия, – но вы же сами пришли к следователю, а потом на похороны. Если вы порвали с ним все связи и его судьба вас больше не волновала, к чему было беспокоиться?

– Софи пришла, потому что была когда-то к нему привязана. Дейви пришел за нею вслед. Я отправился туда из любопытства и чтобы отдать последний долг человеку, которого я знал. Пусть мой цинизм не вводит вас в заблуждение – сердце у меня все-таки есть.

Но Корделия настойчиво продолжала:

– Кто-то побывал у него в коттедже в тот вечер, когда он умер. Кто-то пил с ним кофе. И я собираюсь установить, кто это был.

Могло ли ей только показаться, что эти слова вызвали среди них новое волнение. Софи, должно быть, хотела о чем-то ее спросить, но помешал брат:

– Никто из нас там не был. В тот вечер, когда Марка не стало, мы все сидели во втором ряду партера в театре Пинтера. Не знаю, можно ли это проверить. Сомневаюсь, чтобы кассирша сохраняла списки, но я заказывал билеты сам, и она, наверное, узнает меня в лицо. Если этого вам покажется недостаточно, я могу познакомить вас с одним моим приятелем, которому я говорил о нашем намерении отправиться в театр. Другой знакомый наверняка вспомнит, что видел кого-то из нас в фойе во время антракта, еще с одним я, если мне не изменяет память, обсудил пьесу после спектакля. Но все это ничего вам не докажет, потому что я мог со всеми этими людьми сговориться заранее. Поэтому лучше всего будет поверить мне на слово. С какой стати мне обманывать вас? Вечером 26 мая мы все действительно были в театре.

– И вообще, – поддержал его Дейви Стивенс, – пошлите вы куда подальше старика Кэллендера, посоветуйте ему оставить память о своем сыне в покое, а сами займитесь расследованием какой-нибудь незамысловатой кражи.

– Или убийства, – сказал Хьюго Тиллинг.

– В самом деле, почему бы вам не потрудиться над каким-нибудь простеньким убийством?

И словно по команде они вдруг поднялись и начали собирать книги, отряхиваясь от прилипшей к одежде травы. Корделия последовала за ними через двор за ворота колледжа. Так же молча они подошли к белому «рено», припаркованному у тротуара.

– А вам понравилась пьеса? Надеюсь, вы запомнили ее сюжет? – спросила вдруг Корделия, обращаясь прямо к Изабел. Растерянность девушки была настолько очевидна, что Корделии даже стало немного жаль ее.

– Я, конечно… То есть я не уверена… – залепетала Изабел.

Корделия повернулась к Хьюго Тиллингу.

– Вы настаиваете, что ваша подружка была в театре вместе с вами?

Хьюго усаживался в этот момент за руль.

– Моя подружка, как вы изволили ее назвать, – ответил он спокойно, – живет в Кембридже, а не в колледже вместе с остальными студентами. Поэтому, к счастью или к несчастью, трудно сказать, но у нее нет никого, кто помог бы ей более углубленно заняться разговорным английским. Дается он ей с заметным трудом. Поэтому вполне возможно, что не все в пьесе было ей понятно.

Заурчал мотор, машина тронулась с места. В этот момент одно из задних стекол опустилось и Софи Тиллинг порывисто сказала:

– Мы можем еще поговорить о Марке, если вы думаете, что это необходимо. Ему это уже не поможет, но все равно вы можете прийти сегодня во второй половине дня ко мне домой – Норвич-стрит, дом 57. Но не слишком поздно, иначе мы с Дейви уйдем на реку. Если будет желание, можете присоединиться к нам.

Машина набрала скорость, и Корделия проследила за ней, пока она не пропала за поворотом. Хьюго просунул руку через окно и поднял ее в шутовском прощальном жесте, но ни он, ни его друзья не обернулись.

* * *

Чтобы запомнить адрес, Корделия еще раз пробормотала его про себя: Норвич-стрит, 57. Что это, адрес общежития, пансиона или в Кембридже живет ее семья? Ладно, скоро она это узнает. Когда она должна быть там? Прийти чересчур рано – значит показаться навязчивой, но и опаздывать нельзя – она рискует с ними разминуться. Неважно, что заставило Софи Тиллинг сделать это запоздалое приглашение, она не должна теперь терять с ними контакта.

Совесть у них нечиста – это совершенно очевидно. Иначе ее появление не произвело бы на них такого впечатления. Они не хотят, чтобы кто-то вникал в обстоятельства смерти Марка Кэллендера. Чтобы заставить ее бросить это дело, они будут ее убеждать, уговаривать, может быть, даже постараются пристыдить. Остановятся ли они перед угрозой? – подумала Корделия. Но зачем им это? Наиболее вероятная версия: они хотят кого-то выгородить. Но опять-таки – зачем? Убийство – это не мелкое нарушение университетской дисциплины. Конечно, друзья никогда не выдадут вас, если вы поздно ночью проберетесь к себе в спальню через окно, потому что двери уже заперты. Но убийство! Марк был их другом. Некто, кого он знал и кому доверял, задушил его, а потом повесил на крюк, как тряпичную куклу. Представить себе эту картину страшно. Ей вспомнился слегка удивленный печальный взгляд, который бросил на Софи Дейви Стивенс, хладнокровный цинизм Хьюго, участливые, добрые глаза Софи. Если все они – заговорщики, то это поистине чудовищно! А Изабел? Скорее всего выгораживают они именно ее. Да, но Изабел де Ластери никак не могла убить Марка. Достаточно поглядеть на эти покатые плечи, на эти беспомощные, почти прозрачные руки, на пальцы с элегантным маникюром. Нет, если Изабел в этом замешана, то действовала она не одна. Только рослая и очень сильная женщина смогла бы взгромоздить безжизненное тело сначала на табуретку, а затем подтянуть его к крюку.

Норвич-стрит оказалась узким проулком с односторонним движением, и поначалу Корделия подъехала к нему не с той стороны. Ей пришлось вернуться обратно до Хиллз-роуд и доехать до четвертого поворота направо. Вдоль Норвич-стрит террасами стояли небольшие кирпичные дома, определенно относившиеся к раннему викторианскому стилю. Улица поднималась вверх. Дома в большинстве своем были аккуратные и ухоженные. Дверь дома номер 57 была выкрашена черной краской. Перед ним оказалось достаточно места, чтобы припарковать «мини». Среди тянувшейся вдоль всей проезжей части вереницы старых машин и мотоциклов белого «рено» Корделия не заметила.

Входную дверь, видимо, не запирали. Корделия позвонила и нерешительно вошла в узкую прихожую. Теперь она поняла, почему фасад показался ей знакомым. С шестилетнего возраста она два года провела в точно таком же викторианском доме на окраине Ромфорда у миссис Гибсон. Воспоминание было таким острым, что даже в этом чистом, хорошо проветренном помещении ее одолел вдруг запах грязного белья, капусты и топленого жира…

Дверь в противоположном конце прихожей была открыта, за ней виднелась залитая солнцем, окрашенная в светлые тона комната. На пороге появилась Софи.

– А, это вы! Заходите. Дэви пошел в колледж за какими-то книгами. На обратном пути обещал купить провизию для пикника. Хотите чаю сейчас, или подождем, пока он вернется? Я как раз заканчиваю гладить.

– Спасибо, давайте лучше подождем.

Корделия присела в кресло и огляделась. Комната действительно была приветливая и уютная, хотя и без претензий на роскошь или богатство. Как ни странно, но одну из стен почти полностью занимала школьная доска. К ней кнопками были прикреплены плакаты, открытки, записки, вырезки из иллюстрированных журналов. Две из них, заметила Корделия, представляли собой две великолепные фотографии обнаженной женской натуры.

– Мне здесь очень нравится, – сказала Корделия. – Это ваш дом?

– Да. Наследство, которое два года назад я получила от покойницы бабушки, я использовала, чтобы купить этот дом. Местные власти дали мне ссуду на ремонт. Боюсь, что Хьюго свою долю наследства просто прокутил. В этом, наверное, и заключается разница между нами.

Софи сложила одеяло, на котором гладила, обмотала провод вокруг утюга и села напротив Корделии.

– Вам понравился мой брат? – спросила она.

– Не особенно. Мне показалось, что со мной он был грубоват.

– Он это не нарочно.

– Тогда это еще хуже. Если грубят не нарочно – значит, грубость у человека в крови.

– На Хьюго всегда словно что-то находит, когда рядом Изабел. Так странно она на него влияет.

– Она была влюблена в Марка Кэллендера?

– Вам придется спросить об этом у нее самой, хотя, честно говоря, мне так не казалось. Они едва были знакомы. Марк был не ее, а моим возлюбленным. Я решила пригласить вас сюда и сама сообщить об этом. Все равно, если вы будете продолжать расспросы в Кембридже, кто-нибудь нашепчет. Я не хочу сказать, что мы с ним жили в этом доме вместе. У него была своя комната в общежитии. Мы были любовниками почти год. Все кончилось сразу после Рождества, когда я встретила Дейви.

– Вы с Марком любили друг друга?

– Не знаю… Секс – это еще не любовь. Марку постоянно было необходимо чувствовать себя влюбленным. А я… Я даже не уверена, что значит это слово – любовь.

Корделия поняла ее. Она тоже не была в этом уверена. В ее жизни мужчин было до сих пор только двое. Сначала Джордж. С ним она спала, потому что он был добр к ней и несчастен. Затем – Карл. Этот был молод, зол и так нравился ей, что для нее было сущим пустяком выразить свою привязанность к нему тем единственным способом, который для него имел значение. К невинности она всегда относилась как к временному неудобству. До появления Джорджа и Карла она была одинока и неопытна, встретив и потеряв их, она не избавилась от одиночества и опыта не приобрела. Ни тот, ни другой не помогли ей, не научили справляться с житейскими проблемами. Но к Карлу она испытывала настоящую нежность. И к лучшему, что он исчез из Рима прежде, чем его объятия начали доставлять ей подлинную радость и могли стать для нее важной частью бытия. Невыносимо думать, что эта странная гимнастика может в один прекрасный день стать ей необходимой.

– Когда я задавала вам этот вопрос, я лишь имела в виду, нравились ли вы друг другу, хорошо ли вам было имеете?

– О, несомненно!

– Тогда почему вы расстались? Поссорились?

– Ничего подобного. С Марком невозможно было поссориться. Это одна из невыносимых черт его характера. Я просто сказала ему, что не хочу с ним больше встречаться, и он принял мое решение совершенно спокойно, словно ничего не случилось. Он и не пытался меня уговаривать. И если вы предположили, что наш разрыв может иметь какое-то отношение к его смерти, то выбросьте это из головы. Не думаю, что кто-нибудь решится на такое из-за меня, и уж конечно, не такой человек, как Марк. Возможно, я была к нему даже больше привязана, чем он ко мне.

– И все-таки, почему вы перестали видеться?

– Наверное, потому, что я все время чувствовала на себе моральный гнет. Нет, Марк не был пуританином или ханжой. Возможно, я это себе внушила. Я не в силах была дотянуться до его стандартов, да, признаться, и не хотела, вам о нем. Это кое-что вам пояснит в характере Марка. Возьмите, к примеру, Гэри Веббера. Давайте я расскажу. Гэри – это неизлечимо больной ребенок. Душевнобольной. Из тех, у кого болезнь принимает агрессивные формы. Марк познакомился с ним и его родителями около года назад. Стоило Марку впервые поговорить с Гэри, как они нашли общий язык. Он вообще ладил с детьми. Затем он начал приходить к ним домой раз в неделю и сидел с Гэри, пока его родители ходили в кино. В последние каникулы он провел с мальчиком две недели, чтобы его папа с мамой могли отдохнуть на берегу моря. Для Вебберов, понимаете ли, невыносима мысль отдать сына в больницу. А вот с Марком они оставляли его более чем охотно. Я иногда заходила туда вечером и видела их вместе. Марк сажал ребенка на колени и готов был качать час подряд. Это был один из способов успокоить мальчика. Из-за Гэри мы часто спорили с ним. Я придерживалась мнения, что Гэри лучше было бы умереть, чем влачить такое существование. Я до сих пор так думаю. Марк, конечно, не соглашался со мной. Помню, я сказала ему: «Так, стало быть, ты допускаешь, что дети должны так страдать только для того, чтобы ты тешился, облегчая их муки?» А Марк ответил: «Хорошо, у кого поднимется рука убить его? У тебя? Видишь, нет! Гэри существует. Существует его семья. Они нуждаются в помощи, и мы можем помочь им. Неважно, что мы при этом чувствуем. Значение имеют только дела, чувства ничего не значат».

– Но ведь на поступки нас толкают чувства, – сказала Корделия.

– О, умоляю вас, хотя бы вы не затевайте этих метафизических дискуссий! Мне столько раз приходилось пережевывать эту бессмысленную жвачку. Готова без спора согласиться с вами, если это необходимо.

Они немного помолчали. Затем Корделия, которой уже самой не хотелось губить хрупкие ростки возникшего между ними доверия, заставила себя все же спросить:

– Почему же Марк покончил с собой? Если, конечно, это было самоубийство…

Ответ Софи прозвучал, как стук закрывающейся двери:

– Он оставил записку.

– Верно, но, как заметил его отец, записка ничего не объясняет. Это отличный образчик высокой литературы, по крайней мере я так думаю, но как оправдание мотивов самоубийства он совершенно не убедителен.

– Следствию записка показалась убедительной.

– Следствию, но не мне. Подумайте сами, Софи! Если человек убивает самого себя, причин может быть только две. Он либо убегает от чего-то, либо стремится к чему-то. В первом есть рациональное зерно. Страдая от непереносимой боли, отчаяния, неизлечимого душевного или физического недуга, человек вправе задуматься: а не лучше ли небытие? Но совершенно не имеет смысла убивать себя в надежде на лучшее существование там, по ту сторону, или чтобы постичь, что такое смерть. Смерть нельзя испытать, я в этом уверена. Можно познать только опыт приготовлений к добровольной смерти, но и это бессмысленно, потому что не будет шансов воспользоваться приобретенным опытом. Если существует что-то вроде загробной жизни, каждый из нас рано или поздно узнает об этом. Если же там ничего нет, жаловаться на обман будет некому. Видите, оказывается, люди, верящие в потустороннее существование, ничем не рискуют. Они одни полностью застрахованы от разочарования.

– Вы ведь успели все это хорошо продумать, не так ли? У тех, кто собирается наложить на себя руки, вряд ли есть время для долгих размышлений. Они действуют скорее всего импульсивно, не сообразуясь со здравым смыслом, не слушая голоса рассудка.

– Марк был импульсивен и безрассуден?

– Я совсем не знала Марка.

– И это после того, как вы были любовниками? Софи посмотрела на нее и воскликнула с болью в голосе:

– Я совсем не знала его! Я только думала, что знаю, но на самом деле он оставался для меня полнейшей загадкой.

Несколько минут прошло в молчании. Прервала его Корделия:

– Вам ведь случалось обедать в Гарфорт-хаусе? Остались какие-нибудь впечатления?

– Еда и вино там просто на удивление, но вас интересует не это, верно? Впрочем, вспоминать особенно не о чем. Сэр Роналд был со мной любезен, то есть в тех случаях, когда вообще замечал мое присутствие. Внимание мисс Лиминг было целиком поглощено царственным гением хозяина, но и она иногда бросала на меня взгляды потенциальной свекрови. Марк весь вечер просидел молча. Думаю, он взял меня туда, чтобы что-то доказать мне или себе самому – трудно сказать. Он сам ни разу потом не вспомнил о том вечере и меня ни о чем не спрашивал. Месяц спустя нас уже пригласили вместе с Хьюго. Тогда-то я и познакомилась с Дейви. Он гостил у сэра Роналда и занимался у него какими-то биологическими исследованиями, будучи еще студентом последнего курса. Так что, если хотите знать, чем дышит Гарфорт-хаус, обращайтесь к нему.

Через пять минут прибыли Хьюго, Изабел и Дейви. Корделия поднялась наверх в ванную и слышала оттуда сначала звук подъехавшей машины, потом – их приглушенные голоса прямо под собой. Корделия включила горячую воду, и газовый нагреватель тут же ожил, загудел. Оставив кран открытым, Корделия выскользнула из ванной и на цыпочках подкралась к лестнице. Ей было стыдно так разбазаривать горячую воду в доме Софи, еще хуже было чувствовать себя предательницей и шпионкой, но она тем не менее спустилась на три ступеньки вниз и прислушалась. Дверь в гостиную задней части дома была открыта. Оттуда доносился высокий, но невыразительный голос Изабел:

– Но если этот человек… этот сэр Роналд платит ей, чтобы она разузнала все про Марка, почему я не могу заплатить ей, чтобы она перестала?

Ей ответил Хьюго, в голосе которого можно было уловить нотки презрения:

– Изабел, душечка, пойми наконец, что не все в этом мире можно купить!

Затем обменялись репликами сестра и брат:

– И вообще, не надо этого делать. Мне она понравилась, – сказала Софи.

– Нам всем она понравилась. Проблема в том, как нам от нее отделаться.

Потом голоса стали неразборчивы. Корделия сумела понять только слова Изабел:

– По-моему, такая работа для женщины совсем не подходит…

Ножка стула проскрежетала по полу. Корделия стрелой метнулась наверх и закрыла кран. Чтобы облегчить свою совесть, она постаралась припомнить, что говорил ей Берни по поводу расследования одного случая супружеской неверности: «Нельзя заниматься этой работой и оставаться джентльменом».

Она еще немного подождала и, когда Хьюго с Изабел удалились, спустилась в гостиную. Софи и Дейви распаковывали сумку с продуктами. Софи улыбнулась ей и сказала:

– Изабел устраивает сегодня вечеринку. У нее дом здесь поблизости, на Пэнтон-стрит. Там, видимо, появится куратор Марка Эдвард Хорсфолл, и мы подумали, что вам будет интересно потолковать с ним. Гости соберутся к восьми, но вы можете сначала прийти сюда. А сейчас мы отправляемся на прогулку. Возьмем напрокат плоскодонку на час-другой. Пойдемте с нами. Вы увидите, что это и в самом деле наиболее приятный способ посмотреть Кембридж.

* * *

Прогулка по реке вспоминалась потом Корделии как серия кратких, но пронзительно отчетливых эпизодов, когда зрение сливалось со всеми другими чувствами, а время па мгновение останавливалось, пока залитый солнцем пейзаж не запечатлевался в ее памяти. Солнце поблескивало в воде, золотило волосы на груди и руках Дейви. Софи, стоя на корме, правила лодкой и время от времени поднимала руку, чтобы смахнуть со лба бисеринки пота.

Когда они проплывали под мостом Силвер-стрит, в борт плоскодонки вцепились чьи-то руки, затем из воды показалась мокрая голова. Оказалось, что это знакомому Софи захотелось искупаться. Под ее протестующие крики он схватил корзинку с провизией и один за другим уплел три бутерброда…

Воздух вибрировал от смеха и оживленных голосов, а покрытые зеленью берега были устланы телами загорающих студентов, подставивших под лучи солнца свои бледные физиономии.

Когда течение усилилось, за шест взялся Дейви, а Корделия и Софи растянулись на подстилках напротив друг друга. Оказавшись на некотором удалении, вести беседу между собой они не могли. Корделия догадалась, что Софи только этого и надо. Время от времени она давала Корделии пояснения, словно хотела подчеркнуть чисто познавательный характер прогулки.

– Здание, напоминающее праздничный торт, которое вы видите вдалеке, это колледж Святого Джона, а это Клэрбридж – один из самых красивых мостов Кембриджа. Его построил Томас Грумбалд в 1639 году. Говорят, за проект он получил всего три шиллинга, представляете?

У Корделии никогда не хватило бы духу перебить эту милую болтовню чем-то вроде: «Признавайтесь, это вы с братом убили вашего любовника?!»

В лодке, скользившей по залитой солнцем реке, такой вопрос казался бы совершенно абсурдным и неуместным. Незаметно для себя она подошла к той черте, когда была готова спокойно признать себя побежденной и отнести все свои подозрения за счет расшатавшихся нервов и желания оправдать деньги, которые собирался заплатить ей сэр Роналд. Она поверила, что Марка Кэллендера убили, потому что хотела поверить. Все, что узнала она об этом ушедшем из жизни человеке, не могло не внушать симпатии и сочувствия: его одиночество, трудолюбие, отчуждение от отца, заброшенность в детстве… Но самое опасное, что она, кажется, начала чувствовать себя призванной отомстить за него.

Поэтому, когда Софи вновь взяла в руки шест, а Дейви осторожно, чтобы не раскачивать лодку, перебрался на нос и растянулся рядом с Корделией, она уже была уверена, что не сможет даже вымолвить имени Марка. И все же неожиданно даже для самой себя, движимая уже не профессиональным, а чисто человеческим любопытством, она вдруг спросила:

– Сэр Роналд хороший ученый?

Дейви взял укороченное весло и стал лениво поводить им по самой поверхности воды.

– Скажем так: он весьма и весьма уважаем в научном мире, – сказал он наконец. – И даже более чем уважаем. Сейчас его лаборатория разрабатывает новые методы использования биологических агентов для оценки степени загрязнения морей и устьев рек. На практике это требует нудной и рутинной работы с растительными и животными микроорганизмами. А в прошлом году они добились хороших результатов, исследуя причины разрушаемости пластмасс. Сам Р. К. ничем особенным не блещет. Впрочем, трудно ожидать блестящих научных идей от человека, которому перевалило за пятьдесят. Его огромное достоинство в умении находить таланты и организовать работу группы в духе этакого научного братства. Один за всех… ну и все такое. Мне этот стиль не по душе. Вообразите, публикуя свои труды, они подписываются не своими именами, а как Исследовательская лаборатория Кэллендера. Я бы никогда не согласился. Свои работы я публикую исключительно для увековечения славного имени Дейвида Форбса Стивенса. Да и чтобы подняться в глазах Софи, конечно же. Тиллингов тянет к удачливым…

– Поэтому вы и не остались там, когда он предложил вам работу?

– Да, и поэтому тоже. Он чересчур щедро платит, но и требует за это непомерно много. Я не хочу быть купленным. Кроме того, мне не нравится напяливать каждый вечер фрак, как мартышка в цирке. Я занимаюсь молекулярной биологией, а не шаманством. Мои папочка с мамочкой воспитали меня добрым методистом, и я не вижу оснований менять свои религиозные убеждения во имя научных взглядов сэра Роналда.

– А что такое Ланн?

– О, этот парень просто их домашнее чудо! Сэр Роналд нашел его в каком-то сиротском приюте, когда ему было пятнадцать лет. Только не спрашивайте меня, как это произошло. Из него вырастили поистине выдающегося лаборанта. Лучшего просто не найти. Не существует на свете прибора или инструмента, которым Ланн не умел бы пользоваться и не знал бы, как за ним ухаживать. Между прочим, пару инструментов он изобрел сам, а сэр Роналд помог ему получить на них патенты. Если во всей лаборатории кто-нибудь и незаменим, то это скорее всего Ланн. И уж на все сто процентов Роналд Кэллендер относится к нему с куда большей теплотой, чем изволил растрачивать па собственного сына. А Ланн, как нетрудно догадаться, просто молится на Р. К., и обоих такие отношения вполне устраивают. Здесь сэру Роналду нужно отдать должное: он умеет окружать себя преданными рабами.

– А что вы скажете о мисс Лиминг? Она – тоже его рабыня?

– Не уверен, что достаточно хорошо знаю ее. Она отвечает за хозяйство и, видимо, как и Ланн, незаменима. У них с Ланном странные отношения на грани любви и ненависти, а может быть, это ненависть чистой воды – я мало разбираюсь в подобных психологических нюансах.

– Откуда же у сэра Роналда деньги, чтобы платить за все это?

– Ваш вопрос сам по себе тянет на миллион. Ходят слухи, что большую часть своего состояния он унаследовал от покойной жены, а потом они с мисс Лиминг очень выгодно вложили эти деньги. Кроме того, он что-то получает за выполнение научных заказов. Хотя все равно это хобби обходится ему в немалые деньги. Пока я жил у него, там говорили, что его работой заинтересовался трест «Уолвингтон». Если заказ будет крупным, а вкладывать деньги в скромные проекты они считают ниже своего достоинства, то проблемы Роналда Кэллендера будут надолго решены. Смерть Марка сильно подпортила ему. Через четыре года Марк должен был получить большое наследство и, как он говорил Софи, почти все деньги собирался отдать отцу.

– С какой стати?

– Бог его знает. Может быть, совесть была неспокойна. Как бы то ни было, он посчитал, что Софи должна знать об этом его решении.

Какие же муки совести Марк собирался успокоить деньгами? – сонно размышляла Корделия. За что он хотел заплатить? За недостаточную любовь к отцу? За то, что не оправдал его надежд? И что будет с этим наследством теперь? Кому оказалась выгодна смерть Марка? Надо будет заглянуть в завещание его деда и выяснить. Но для этого придется вернуться в Лондон. Стоит ли?

Она откинулась назад, подставив лицо под лучи солнца и опустив пальцы в прохладную воду. Несколько капель, сорвавшись с шеста, попали ей в лицо. Она открыла глаза и увидела, что лодка проплывает у самого берега прямо под толстыми нижними ветками нависших над водой деревьев. Дейви что-то говорил, и, по всей видимости, уже долго. Как странно – она совершенно не помнит, о чем речь!

– Человеку не нужно причин, чтобы покончить с собой. Причины нужны, чтобы не делать этого. Это было самоубийство, Корделия. И давайте забудем об этом.

«Должно быть, я вздремнула», – подумала Корделия, потому что он отвечал на вопрос, а она не помнила, как задала его. Но теперь к ней вернулись и другие голоса, звучавшие в ней все громче и настойчивее. Голос сэра Роналда: «Мой сын мертв. Мой сын! И если я каким-то образом виноват в этом, я должен это знать. А если в его смерти повинны другие, я хочу знать, кто и почему». Сержант Маскелл: «Ну-ка, мисс Грей, покажите мне, как бы вы воспользовались вот этим, чтобы повеситься». И ремень… мягкая кожа… Он скользнул тогда между ее пальцев, как живое существо.

Она вдруг так резко села, обхватив руками колени, что лодку сильно качнуло и Софи пришлось ухватиться за свисавшую сверху ветку, чтобы не потерять равновесие. Ее смуглое лицо смотрело на Корделию с немыслимой высоты. Глаза их встретились. Только сейчас до нее дошло, что она действительно готова была опустить руки. Ее размагнитила красота дня, солнце и безмятежность, возникшее дружелюбие к этим людям, и она забыла, зачем она здесь. Эта мысль ужаснула ее, Дейви сказал, что сэр Роналд умеет подбирать людей. Что ж, его выбор остановился и на ней. Это было ее первое дело. Никто и ничто не помешает ей справиться со своей работой.

И она сказала:

– Очень любезно с вашей стороны, что вы взяли меня с собой, но мне не хотелось бы пропустить вечер у Изабел. Мне необходимо переговорить с куратором Марка и, быть может, еще с кем-нибудь, кто знал его. Не пора ли нам поворачивать назад?

Софи посмотрела на Дейви. Тот едва заметно пожал плечами. Не говоря ни слова, Софи с силой уперлась шестом в берег, и лодку начало медленно разворачивать.

* * *

Вечер у Изабел был назначен на восемь часов, но было уже около десяти, когда Корделия, Софи и Дейви добрались наконец туда. Шли пешком, и точного адреса Корделия так и не узнала. Дом ей понравился. Интересно, подумала она, во что обходится наем ее отцу. Это была белая двухэтажная вилла с высокими окнами. Она стояла чуть в стороне от улицы. К входной двери вела небольшая лестница и точно спускалась из гостиной в сад на заднем дворе.

Гостиная была уже набита народом. Оглядев гостей, Корделия могла только порадоваться про себя, что догадалась купить новое платье. Большинство присутствующих переоделись к вечеру, хотя, как отметила про себя Корделия, не всем эта перемена пошла на пользу. Эта публика обожала оригинальничать, и лучше было одеться вульгарно, чем со вкусом, но сдержанно.

Обставлена гостиная была элегантно, хотя и скудно. На всем здесь лежал отпечаток безалаберной непрактичности хозяйки. Сомнительно, подумала Корделия, чтобы тяжелые хрустальные люстры, слишком большие для этой комнаты, были оставлены домовладельцем. Картины тоже наверняка принадлежат самой Изабел. Ни один хозяин, сдающий дом внаем, не оставит на его стенах живопись такого высокого класса. На одной из картин, той, что висела над камином, была изображена девочка, прижимающая к себе щенка. Корделия уставилась на нее в изумлении.

– Но ведь это Ренуар! – невольно вырвалось у нее. Стоявший рядом Хьюго рассмеялся.

– Вы совершенно правы, но не надо делать такие круглые глаза. Это всего-навсего маленький Ренуар. Изабел попросила папочку прислать какой-нибудь пустячок для украшения гостиной. Неужели вы думаете, что в ответ на просьбу любимой дочери он мог прислать дешевую репродукцию?

– А что, Изабел заметила бы разницу?

– Изабел умеет отличать дорогие вещи от дешевых.

Изабел стояла в противоположном конце комнаты и улыбалась, глядя на них. Поймав этот взгляд, Хьюго покорно, словно во сне, побрел к ней и, подойдя, взял ее за руку. На ней было великолепное, сшитое у кого-то из знаменитых портных платье, которое должно было бы казаться неуместным на этой дружеской студенческой вечеринке, но, как ни странно, такого впечатления не было. Просто в сравнении с нарядом Изабел остальные женщины выглядели плохо одетыми, а платье Корделии, расцветка которого показалась ей нежной и неброской при свете дня, можно было назвать почти крикливым.

Корделия была решительно настроена улучить момент для разговора с Изабел наедине, но сейчас поняла, что сделать это будет нелегко. Хьюго крепко вцепился в нее и прогуливался с ней между гостями, положив по-хозяйски руку ей на талию. Он пил не переставая, не забывая наполнять и бокал Изабел. Это оставляло надежду, что чуть позже спиртное возымеет на них действие и можно будет попытаться их разлучить. Тем временем Корделия решила осмотреть дом и, в частности, найти туалет прежде, чем он мог ей понадобиться. На этой вечеринке гостям предоставили самим беспокоиться о таких мелочах.

Корделия поднялась на второй этаж и, пройдя по коридору, легко толкнула дверь самой дальней комнаты. Сильный запах виски ударил ей в нос. Он был настолько мощным, что Корделия инстинктивно проскользнула в комнату и закрыла за собой дверь, словно испугавшись, что запах немедленно расползется по всему дому. В комнате царил неописуемый разгром. На кровати, полуприкрытая пледом, лежала женщина. Ее светлые пряди разметались по подушке. Из одежды на ней была только розовая шелковая комбинация. Корделия подошла ближе и склонилась над ней. Женщина была до бесчувствия пьяна. Она спала, издавая храп и выбрасывая с каждым выдохом, казалось, целые облака перегара.

Доступ к окну преграждал туалетный столик. Стараясь не смотреть на хаотично разбросанные на нем неопрятные обрывки мятых салфеток, на пузырьки и баночки косметики без крышек, на чашки с опитками черного кофе, Корделия слегка отодвинула столик чуть в сторону и открыла окно. Она набрала полные легкие свежего и прохладного воздуха. Внизу по саду привидениями слонялись бледные тени. Оставив окно открытым, она вернулась к постели. Помочь женщине она не могла, лишь укутала ее плотнее пледом.

Корделия вышла в коридор в тот самый момент, когда из соседней двери показалась Изабел. Быстро схватив ее за руку, она силком втащила девушку в спальню. Изабел вскрикнула, но было поздно – Корделия встала, прижав спиной закрытую дверь, и шепотом потребовала:

– Рассказывайте мне все, что вам известно о Марке Кэллендере!

Взгляд голубых глаз метался от двери к окну в поисках пути к бегству.

– Меня там не было, когда он это сделал. – Когда он сделал что? Изабел попятилась к постели, словно безжизненная фигура, растянувшаяся на ней, могла ей чем-то помочь. Неожиданно женщина повернулась на бок и громко застонала. Корделия и Изабел с испугом посмотрели на нее.

– Когда он сделал что? – повторила Корделия, еще более понизив голос.

– Когда Марк покончил с собой. Меня там не было.

– Но вы ведь приезжали туда за несколько дней до этого, не так ли? Вы зашли в дом и сказали, что хотите его видеть. Вы разговаривали с мисс Маркленд. Потом вы сидели в саду и ждали, когда он закончит работу.

Может быть, Корделии это только показалось, но Изабел вдруг расслабилась, словно почувствовав облегчение.

– Я просто заехала повидать его. Адрес мне дали в канцелярии колледжа.

– Вы тоже были его любовницей? – Вопрос прозвучал грубовато, но так лучше, чем спрашивать, спали ли они вместе. Эти эвфемизмы – страшная глупость. К тому же Изабел могла просто не понять ее. По ее красивым, испуганным глазам трудно было определить, все ли в разговоре она улавливает.

– Нет, мы никогда не были любовниками. В тот день он посадил меня в шезлонг, дал книгу и попросил подождать, пока он освободится.

– Какую книгу?

– Не помню, что-то скучное. Я вообще проскучала все время, пока он работал. Потом мы пили с ним чай из смешных таких кружек с голубыми полосками. Потом пошли гулять. Потом поужинали. Марк приготовил салат.

– Ну а дальше?

– Я уехала домой.

Изабел говорила уже совершенно спокойно. Корделия торопилась, потому что с лестницы доносились шаги и звуки голосов.

– А до этого? Когда вы с ним виделись в последний раз до этого?

– За несколько дней до того, как Марк ушел из университета. Мы решили устроить пикник и поехали на моей машине к берегу моря. Только сначала мы остановились в каком-то городке – называется он, по-моему, Сент-Эдмундс, – и Марк зашел к врачу.

– Зачем? Разве он был болен?

– О нет, он не был болен. И вообще он пробыл у доктора совсем недолго. Всего несколько минут. Это был очень бедный дом. Я ждала его в машине, но не у самого дома, а рядом.

– Он не сказал, зачем ходил туда?

– Нет. И я не думаю, что он получил, чего хотел. Сразу после этого он был недолго грустный-грустный, а потом, когда мы доехали до пляжа, снова стал веселым.

И сама она повеселела теперь, улыбаясь Корделии своей приятной, ничего не выражающей улыбкой. «Ее пугает только коттедж, – подумала Корделия. – Она не против поболтать о живом Марке. Для нее невыносима мысль о его смерти. В то же время что-то не похоже, чтобы она о нем очень горевала. Он был ей другом. Он был милый и нравился ей. Однако она легко обходилась и без него».

В дверь постучали. Корделия отступила в сторону, и в комнату вошел Хьюго. Словно не заметив Корделии, он обратился к Изабел:

– Цыпленочек мой, ты, кажется, забыла, что это твоя вечеринка. Ты спускаешься вниз?

– Корделия хотела поговорить со мной о Марке.

– Об этом нетрудно было догадаться. Надеюсь, ты сказала мисс Грей, что ты провела с ним день у моря, потом побывала у него в усадьбе Саммертриз, но что с тех пор ты его не видела?

– Именно это она и сообщила мне, – сказала Корделия. – Причем на превосходном английском языке. Она настолько хорошо им овладела, что не нуждается в услугах переводчиков.

– Не надо иронии, мисс Грей, – сказал Хьюго с улыбкой. – Она вам не идет. Некоторым женщинам ничего другого не остается, как быть ироничными, но не таким красивым, как вы.

Втроем они спустились вниз. Их встретил гул голосов в гостиной.

– Как я поняла, женщина, лежащая в спальне наверху, это компаньонка Изабел? Часто она так напивается? – спросила Корделия.

– Кто, мадемуазель де Конж? В стельку – очень редко. Правда, следует признать, что и абсолютно трезвой ее увидишь не часто.

– Наверное, нужно что-то сделать?

– А что? Что вы можете предложить? Отдать ее в руки этих современных инквизиторов – психиатров? Она ничего нам не сделала, чтобы мы поступили с ней так жестоко. К тому же она маниакально добросовестна, когда не пьет, и слишком тщательно приглядывает за Изабел. Так что ее слабость в известном смысле мне на руку.

– Это, конечно, очень практично с вашей стороны, но вряд ли порядочно, – сурово сказала Корделия.

– Бросьте, мисс Грей… – начал он, но Корделия не стала слушать и скрылась в толпе гостей.

Она раздобыла себе бокал вина и стала медленно перемещаться по комнате, без стеснения прислушиваясь к обрывкам разговоров в надежде уловить имя Марка. Она услышала его только однажды в беседе двух девиц и довольно бесцветного молодого человека. Говорила одна из девушек:

– Софи Тиллинг с замечательной быстротой оправилась от смерти Марка Кэллендера. Вы слышали, что она приезжала в крематорий вместе с Дейви? Это очень похоже на Софи: показать своему нынешнему любовнику, как сгорает предшественник. Наверное, она от этого кейф ловит.

Спутник девушки засмеялся:

– А ее братец прибрал к рукам подружку Марка. Если вы не обнаруживаете в одной девушке сочетания красоты, денег и ума, соглашайтесь хотя бы на первые два компонента…

Они замолкли, а Корделия почувствовала, что у нее горит лицо. Рука с бокалом дрожала. Ей самой было странно обнаружить, что этот разговор задел ее за живое. Странно, что Софи уже успела так ей понравиться. Да, но это, конечно же, часть плана Тиллингов. Если не удалось избавиться от нее иначе, нужно ее очаровать: взять ее в поездку по реке, быть к ней внимательными и добрыми, завоевать ее расположение. И им это удалось. Она на их стороне, по крайней мере что касается этих гнусных сплетников. Впрочем, они не хуже и не лучше обычных гостей на провинциальном коктейле. Сама она никогда не принимала участия в этих сборищах, куда приходят, чтобы напиться и посплетничать, но ей нетрудно было догадаться, что это средоточие снобизма, тщеславия и сексуальной распущенности.

Рядом с собой она увидела Дейви, который нес три бутылки вина. Несомненно, он слышал по меньшей мере обрывок разговора, но тем не менее был в хорошем настроении и улыбался.

– Забавно, до чего же бывшие любовницы Хьюго ненавидят его впоследствии. С Софи все совершенно наоборот. Автомобили и велосипеды мужчин из ее прошлого постоянно можно видеть на Норвич-стрит. Приходя туда, я постоянно обнаруживаю, что один из них сидит в гостиной, лакает мое пиво и плачется Софи, как трудно ему с его новой девушкой.

– А вы возражаете?

– Не возражаю, если только они не пытаются проникнуть дальше гостиной. Вам нравится вечеринка?

– Не особенно.

– Пойдемте, я познакомлю вас с моим приятелем. Он интересовался, кто вы такая.

– Нет, Дейви, извините меня, но мне нужно дождаться мистера Хорсфолла. Я боюсь упустить шанс побеседовать с ним.

Он еще раз улыбнулся ей, на этот раз, как ей показалось, с жалостью, и хотел что-то сказать, но передумал и пошел дальше, прижимая к груди свои бутылки, возгласами предупреждая веселящихся гостей о своем приближении.

Корделия тоже продолжила круиз по комнате, вслушиваясь и присматриваясь. Ее поражала открытая сексуальность этих людей. А она-то думала, что те, кто посвятил себя науке, дышат слишком разреженным воздухом, чтобы поддаваться вожделениям плоти. Теперь ей становилось ясно, что она была не права.

Оказалось также, что она напрасно комплексовала по поводу своего платья. По меньшей мере несколько мужчин пытались приударить за ней. Корделия призналась себе, что с одним из них – молодым историком, умным и ироничным, беседа действительно могла бы получиться увлекательной, и это, несомненно, доставило бы ей удовольствие. По натуре она не была замкнутой, но после шести лет изоляции от людей своего поколения она испугалась шума, подчеркнутой жесткости тона многих из них, двусмысленности разговоров. И потому она твердо сказала себе: ты здесь не для того, чтобы веселиться за счет сэра Роналда. Ни один из потенциальных ухажеров не знал Марка Кэллендера и не проявил интереса к разговору о нем, живом или мертвом. Ей не стоило растрачивать вечер на общение с людьми, которые не могли ей дать полезной информации. Когда начинала возникать опасность, что пустой разговор затянется, она бормотала извинения и либо скрывалась в туалет, либо выскакивала в сад, куда гости удалялись небольшими группами покурить марихуаны. Корделия безошибочно определила это по запаху. Эти не проявляли охоты общаться, и в саду она могла перевести дух, чтобы подступиться к очередному из гостей с одним и тем же вопросом и получить неизбежный ответ:

– Марк Кэллендер? Нет, я не был с ним знаком. Постойте, не он ли бросил учебу, чтобы попробовать простонародной жизни, а потом повесился или что-то в этом роде?

Один раз ей пришлось искать убежища в комнате мадемуазель де Конж, и она увидела, что хозяйку бесцеремонно спихнули на груду разложенных на полу подушек, а кровать используется совсем в других целях.

Появится ли здесь вообще Эдвард Хорсфолл, уже начала сомневаться она. И даже если он придет, побеспокоится ли Хьюго представить их друг другу? Она не видела Тиллингов в толпе разгоряченных, оживленно жестикулирующих людей в гостиной. Когда она окончательно решила, что вечер пропал зря, кто-то взял ее за руку, и она услышала голос Хьюго:

– Познакомьтесь, это Эдвард Хорсфолл. Эдвард, разреши тебе представить мисс Корделию Грей, которая хочет поговорить с тобой о Марке Кэллендере.

Корделия ожидала увидеть пожилого ученого, строгого, но справедливого наставника молодежи. Хорсфоллу едва ли было больше тридцати. Очень высокое и худое, его тело изгибалось, как арбузная корка, причем сходство усиливалось плиссированной желтой рубашкой, которую венчал потрепанный галстук-бабочка.

Ее подсознательная надежда, что, как только они встретятся, Эдвард Хорсфолл охотно бросит все и вся, чтобы заниматься исключительно ею, сразу улетучилась. Его беспокойный взгляд скользил по комнате, поминутно обращаясь к входной двери. Корделия поняла, что он намеренно решил остаться пока в одиночестве, чтобы дождаться кого-то, кто был ему действительно нужен. Он так нервничал, что Корделия принуждена была сказать:

– Я не собираюсь отнимать у вас много времени. Мне нужна лишь кое-какая информация.

Эта реплика напомнила ему о ее существовании.

– Что вы, что вы! С превеликим удовольствием. Что конкретно вас интересует?

– Все, что имеет отношение к Марку. Вы ведь преподавали у него историю? Ему хорошо давался этот предмет?

Вопрос не имел особого значения, но ей показалось, что именно с него следует начать беседу с преподавателем.

– Учить его было более благодарным делом, чем многих других студентов, но, по правде говоря, я не знаю, почему он занялся именно историей. Из него мог бы получиться неплохой естественник.

– Может быть, это был протест против отца?

– Против сэра Роналда? – Он повернулся и протянул руку за бутылкой. – Что вы пьете? Вечеринки у Изабел де Ластери всегда отличает превосходный подбор напитков. Видимо, потому, что занимается этим Хьюго. Ну вот – пива, как всегда, нет.

– А что, Хьюго пива не пьет? – спросила Корделия.

– По крайней мере говорит, что не пьет. Постойте, о чем у нас с вами была речь? Ах да, о протесте против сэра Роналда. Марк сказал мне, что он выбрал историю, потому что мы не сможем понять настоящего, не зная прошлого. Это заурядный штамп, которым будущие студенты обычно пользуются на собеседовании, но, кто знает, Марк мог всерьез в это верить. В действительности справедлива противоположная посылка: мы постигаем прошлое, исходя из знания нашего настоящего.

– И все-таки был ли Марк способным студентом? Мог ли он закончить курс с отличием? – спросила Корделия.

В ее наивном представлении диплом с отличием был чем-то вроде пожизненного свидетельства о наличии ума и таланта. Ей очень хотелось, чтобы право Марка на такое свидетельство было тут же безоговорочно признано.

– Вы путаете две разные вещи. Реальные способности и их официальная оценка необязательно адекватны. Вряд ли Марк потянул бы на отличие. И знаете, почему? Он был способен на весьма смелые и оригинальные идеи, но уходил в них целиком, оставляя все остальное без внимания. Экзаменаторам нравится оригинальность мышления, но прежде им нужно, чтобы вы выложили перед ними набор общепринятых дат и сведений, хотя бы только ради того, чтобы показать свое усердие. Исключительная память и быстрый разборчивый почерк – вот секрет диплома с отличием по истории. А сами-то вы где, между прочим?

По взгляду Корделии можно было понять, что до нее не дошел смысл вопроса.

– В каком вы колледже? – уточнил Эдвард Хорсфолл.

– Ни в каком. Я работаю… частным детективом. Он проглотил эту информацию, не моргнув глазом.

– Мой дядюшка нанял однажды одного вашего коллегу, чтобы выяснить, не изменяет ли ему тетушка с местным дантистом. Так оно и было, и он бы без труда об этом узнал, стоило спросить их самих. А у него получилось, что он не только одновременно потерял жену и хорошего зубного врача, но еще и заплатил за информацию, которую вполне мог получить даром. Этот случай взбудоражил всю семью. Но, право же, я всегда думал, что…

– …что это неженское дело? – закончила за него Корделия.

– Отчего же? Как раз наоборот. Эта работа, как я ее понимаю, требует таких чисто женских качеств, как любопытство и охота влезать в чужие дела.

Его внимание снова начало блуждать. До них донеслись обрывки разговора расположившейся рядом группы:

– …Это наихудший образец так называемого «академического стиля». Полное презрение к логике! Россыпь престижных имен, претензия на глубину, но какие чудовищные грамматические ошибки!..

Послушав эту болтовню несколько секунд, куратор Марка решил, видимо, что она не заслуживает его внимания, и снова снизошел к Корделии:

– Почему Марк Кэллендер так вас интересует?

– Его отец нанял меня, чтобы расследовать причины его смерти. Я надеялась, что вы сможете мне помочь. Может быть, вы помните что-то, что помогло бы понять, почему он был так несчастлив? Настолько, что покончил с собой, я хотела сказать… Он хотя бы объяснил вам, почему оставил учебу?

– Нет. Мы никогда не были настолько близки. Он пришел лишь чисто официально попрощаться. Я пробормотал какие-то фразы сожаления. Мы пожали друг другу руки. Вот и все. Признаюсь, я был смущен. А Марк? Нет. Этого молодого человека смутить было невозможно.

У входной двери возникло движение, и в гостиную протиснулась группа новых гостей. Среди них выделялась высокая темноволосая девушка. Корделия заметила, что Хорсфолл весь подобрался, а в глазах у него появилось то полувызывающее, полуумоляющее выражение, которое Корделии было уже знакомо. Сердце у нее упало. Теперь даже малые крохи информации она получит только при большой удаче. Отчаянно стараясь снова завладеть его вниманием, она сказала:

– Я не уверена, что Марк покончил с собой. Не исключено, что его убили.

Он разговаривал с ней, не сводя глаз с девушки.

– Малоправдоподобно. Кому понадобилось убивать его? Зачем? Личностью он был непримечательной и ни в ком не возбуждал ни малейшей неприязни. Исключением был разве что его собственный отец. Но это не значит, что он это сделал. И прежде всего потому, что в тот вечер, когда умер Марк, сэр Роналд принимал участие в праздничном ужине у нас в колледже. Я сидел рядом с ним за столом. Сын звонил ему туда.

– В какое время это было? – спросила Корделия, готовая вцепиться ему в рукав.

– Вскоре после того, как мы принялись за еду, сколько мне помнится. Бенскин – один из слуг при нашем колледже – подошел к нему и передал записку. Это было между восемью часами и четвертью девятого. Кэллендер исчез минут на десять, а потом вернулся доедать свой суп. Остальным еще не успели подать второе.

– Он не сказал, зачем звонил Марк? Его взволновал звонок?

– Не могу ничего сообщить по этому поводу. Мы вообще не разговаривали с ним в тот вечер. Сэр Роналд не считает нужным растрачивать свое красноречие на столь незначительных персон, как я. А теперь прошу меня извинить…

И он пустился в путь через толпу к предмету своей страсти. Корделия поставила свой бокал и отправилась на поиски Хьюго.

– Послушайте, – сказала она ему, – я хочу переговорить со слугой из вашего колледжа по фамилии Бенскин. Как вы думаете, я смогу найти его сегодня?

Хьюго отставил в сторону бутылку, за которую уже было взялся.

– Скорее всего да. Он живет при колледже. Но вам самой вряд ли удастся вытащить его из берлоги. Если это так срочно, мне придется пойти с вами.

* * *

Привратник колледжа подтвердил, что Бенскин у себя. Ждать его пришлось минут пять, в течение которых Хьюго болтал с привратником, а Корделия развлекалась чтением записок на доске объявлений. Бенскин появился, исполненный достоинства, невозмутимый. Это был седовласый, одетый в форменную одежду старик, с толстокожим лицом, похожим на анемичный апельсин. Он мог бы, подумала Корделия, позировать для рекламы образцового дворецкого, если бы не хитро спрятанное в уголках рта и глазах презрение ко всему сущему.

Корделия дала ему бегло ознакомиться с запиской сэра Роналда и прямо атаковала вопросами. Ходить вокруг да около не имело смысла: она приняла помощь Хьюго, и избавиться от него теперь было невозможно.

– Сэр Роналд попросил меня расследовать обстоятельства смерти своего сына, – начала она.

– Понимаю, мисс.

– Мне сказали, что мистер Марк Кэллендер звонил сюда сэру Роналду во время праздничного ужина в колледже в тот вечер, когда Марк умер, и что именно вы подзывали сэра Роналда к телефону.

– Да, мисс, тогда у меня сложилось впечатление, что звонил Марк Кэллендер. Однако я ошибся.

– Почему вы так решили, мистер Бенскин?

– Мне сказал об этом сам сэр Роналд, когда я встретил его через несколько дней после несчастья с его сыном. Я знаю сэра Роналда с тех пор, как он сам был у нас здесь студентом. Поэтому я счел уместным выразить ему свои соболезнования. Во время нашего короткого разговора я упомянул о телефонном звонке вечером 26 мая, и сэр Роналд сказал мне, что я ошибся, что звонил вовсе не мистер Кэллендер.

– Он сказал, кто это был?

– Сэр Роналд сообщил мне, что это был его лаборант мистер Крис Ланн.

– Вас это удивило? Я имею в виду вашу ошибку.

– Признаю, это несколько удивило меня.

– Вы действительно думаете сейчас, что не расслышали имени?

С лица старика не сходило отрешенное выражение.

– Я не могу допустить мысли, что сэр Роналд не знал, с кем именно он разговаривал.

– А часто случалось, что мистер Кэллендер звонил своему отцу в колледж?

– На моей памяти – ни разу. Но имейте в виду, мисс, что отвечать на телефонные звонки не входит в мои обязанности. Возможно, вам сможет помочь кто-то другой из слуг, но я не думаю, что дальнейшие расспросы принесут какие-либо результаты. К тому же сэру Роналду вряд ли будет приятно узнать, что допросу подверглись слуги колледжа.

– Любые расспросы, которые могут привести нас к истине, отвечают интересам сэра Роналда. Он просил установить обстоятельства смерти сына до мельчайших деталей. Подумайте, мистер Бенскин, может быть, есть еще что-то, о чем вы хотели бы мне сказать?

Это был уже почти крик о помощи, но никакой реакции на него не последовало.

– Мне нечего вам больше сообщить, мисс. Мистер Кэллендер был спокойным и обходительным молодым человеком. Насколько я мог заметить, он был здоров душевно и физически до того самого дня, когда он нас оставил. Его смерть потрясла у нас в колледже всех. Чем еще я могу быть вам полезен, мисс?

Он терпеливо ждал, чтобы его отпустили, и Корделии ничего другого не оставалось. Когда они с Хьюго вышли из колледжа и отправились в обратный путь, Корделия со злостью сказала:

– Этому типу на все наплевать!

– Конечно. Этот старый мошенник работает здесь чуть ли не целую вечность и всякого повидал. Тысяча лет для него как один вечер. За все время я видел Бенскина взволнованным только один раз, когда покончил с собой наш студент – сын герцога. Бенскин полагает, что есть вещи, которых колледж не должен допускать.

– Но он вовсе не ошибся, сказав, что звонил Марк. Все его манеры выдавали это. Он отлично знает, что именно он слышал. Он в этом, конечно, ни за что не признается, но в глубине души уверен, что никакой ошибки не было.

– Он вел себя в точности так. как положено старому слуге. В этом – весь Бенскин, – заметил Хьюго. – Он обожает порассуждать о том, что молодые джентльмены теперь пошли не те, что прежде. Конечно, не те, черт возьми! В излюбленные Бенскином времена джентльмены носили бакенбарды и одевались так, чтобы их с первого взгляда можно было отличить от плебеев. Бенскин с радостью вернул бы эти времена, если бы мог. Честное слово, это просто ходячий анахронизм.

– Да, но при всем том он не глуховат. Я нарочно задавала ему вопросы негромко, и он все прекрасно расслышал. Неужели вы действительно думаете, что в тот раз он ошибся?

– Послушайте, Корделия! Не можете же вы подозревать, что сэр Роналд причастен к смерти сына? Будьте логичны. Надеюсь, вы согласитесь, что всякий убийца, если только он в своем уме, хочет остаться безнаказанным? Сэр Роналд Кэллендер, каким бы дерьмом он ни был, человек, безусловно, умный и расчетливый. Марк мертв, тело его кремировали. Никто и не заговаривал об убийстве. И вот сэр Роналд нанимает вас, чтобы опять все взбаламутить? Зачем ему это, если он хочет что-то скрыть? Ему ведь даже не нужно отводить от себя подозрения. Его никто ни в чем не подозревает.

– Я вовсе не подозреваю его в убийстве сына. Ему неизвестно, почему Марк умер, и он очень хочет это знать.

Поэтому-то я здесь. И все же я не могу понять, почему он солгал об этом телефонном звонке.

– Для этого у него вполне мог быть десяток совершенно невинных поводов. Если Марк решил позвонить ему в колледж, значит, дело было очень срочное. Вполне возможно, что его отец не хочет теперь предавать его огласке, потому что оно могло пролить свет на причины самоубийства сына.

– Тогда зачем было поручать мне расследование этих причин?

– Верно. Вы мудры, как всегда, о прекрасная Корделия! Хорошо, можно я попытаюсь еще раз? Представьте, что Марк попросил его о помощи: срочно приехать или что-то еще, на что добрый папаша ответил отказом. Могу вообразить себе его реакцию: «Ты ведешь себя по меньшей мере странно, Марк. Ты же знаешь, что я ужинаю с ректором. Не могу же я бросить свой бифштекс и кларет только потому, что ты устраиваешь истерики по телефону. Возьми себя в руки сейчас же!» Как бы все это выглядело в суде, а? – Голос Хьюго тут же принял жестко официальный тон: – «Нам не хотелось бы усугубить горе сэра Роналда, но мы все же вынуждены заметить и просим занести это в протокол как достойный сожаления факт, что он предпочел игнорировать столь явный зов о помощи. Если бы он поспешил на выручку сыну, жизнь этого талантливого молодого студента была бы, несомненно, спасена». Насколько я заметил, все самоубийцы в Кембридже оказываются талантливыми и подающими надежды. Интересно, доживу я до того дня, когда в характеристике деканата прочту, что некто покончил с собой как раз вовремя, чтобы избавить власти от необходимости вышвырнуть его из университета за неуспеваемость.

– Марк умер между семью и девятью часами вечера. Этот телефонный звонок – алиби сэра Роналда.

– Сам он вряд ли так считает. Ему не нужно никакое алиби. Если вы знаете, что вы ни при чем и что вас никто ни в чем не подозревает, об алиби вы просто не думаете. Алиби беспокоит только преступника.

– Да, но откуда Марк знал, где ему искать отца? Следователю сэр Роналд сказал, что не разговаривал с сыном больше двух недель.

– А вот это интересный вопрос. Задайте его мисс Лиминг. Или еще лучше – спросите Ланна, в самом ли деле это он звонил в колледж. Кстати, если вы ищете злодея, то лучшей кандидатуры, чем Ланн, вам не найти. Мне этот тип всегда казался зловещим.

– Я не знала, что вы с ним знакомы.

– О, в Кембридже его любая собака знает. Он носится по городу на этом своем ужасном фургоне без окон с такой ожесточенной целеустремленностью, словно ему поручили доставлять в газовые камеры непокорных студентов. Ланна знают все. Улыбается он редко, но уж если улыбается, то так, словно сам себя изнасиловал. На вашем месте я бы этим Ланном занялся основательно.

Они пошли дальше в молчании. Вечерний воздух был теплым и ароматным. Повсюду уже горели огни. На Корделию навалились вдруг одиночество и грусть. Будь Берни жив, они обсуждали бы сейчас обстоятельства дела, удобно устроившись в самом дальнем углу какого-нибудь кембриджского паба, огражденные шумом и облаками табачного дыма от постороннего любопытства. Это был бы негромкий разговор на понятном им одним жаргоне. Им было бы о чем поразмыслить. Например, о личности молодого человека, над изголовьем которого висел шедевр живописи, но который купил тем не менее дешевый журнальчик с вульгарными голыми девицами. Или журнал принадлежал не ему? Тогда как страница из него оказалась в траве у коттеджа? Стоило обсудить причины, заставившие отца солгать о последнем телефонном звонке сына, незаконченную работу в саду и брошенный грязным инструмент, цитату из Блейка, аккуратно отпечатанную на машинке. Они поговорили бы об Изабел, которая явно перепугана, и о Софи, которая безусловно честна, и о Хьюго, которому наверняка что-то известно о смерти Марка. Впервые Корделия почувствовала сомнения в своей способности справиться с этим делом в одиночку. О, если бы рядом был кто-то надежный, кому можно было бы довериться! Она снова подумала о Софи, но нет – она же была возлюбленной Марка, она сестра Хьюго. Софи – лицо заинтересованное. Корделия была одна, но в конце концов ей не привыкать.

На углу Пэнтон-стрит они остановились, и Хьюго спросил:

– Вы вернетесь на вечеринку к Изабел?

– Нет, спасибо. У меня еще есть работа.

– Вы остановились в Кембридже?

«Просто ли вежливым любопытством продиктован этот вопрос?» – подумала про себя Корделия и, сразу сделавшись осторожной, ответила:

– Да, я тут нашла невзрачную, но очень дешевую гостиницу у вокзала.

По-видимому, эта ложь его удовлетворила, и они распрощались. Она вернулась на Норвич-стрит. Малолитражка стояла на месте, прямо против дома номер 57, но сам дом был теперь темен и неприветлив. Его окна смотрели на Корделию холодно и негостеприимно.

* * *

Она так устала к тому времени, когда добралась до коттеджа, что не нашла в себе сил отогнать машину в укрытие и припарковала ее рядом. Садовая калитка скрипнула у нее под рукой. Ночь была темная, и ей пришлось достать из сумки фонарик. Следуя за кружком его света, она обогнула дом и подошла к задней двери. Открыв замок, она ступила внутрь. Свет фонарика, который держала ее усталая рука, причудливо заплясал по дощатому полу. Потом, подчиняясь ее невольному движению, он дернулся вверх и осветил то, что свисало с крюка в потолке. Это был валик с кровати. Верхний его конец туго перетягивала проволока, образуя нечто похожее на голову, на нижний – были напялены брюки Марка, пустые штанины нелепо болтались, одна выше другой. Она стояла, глядя на все это, парализованная ужасом, и до нее донеслось легкое дуновение, словно в открытую дверь прошмыгнуло какое-то невидимое живое существо.

Наверное, она простояла вот так, пригвожденная к месту страхом, всего какие-нибудь секунды, но ей показалось, что прошла вечность, прежде чем она собралась с духом встать на кресло и снять чучело с крюка. Хотя испуг и чувство отвращения все еще владели ею, она не забыла, что нужно обратить внимание на узел, которым была завязана проволока. Это была простая петля. Значит, либо ее зловещий посетитель решил не повторяться, либо просто не знал, как был завязан узел на ремне Марка. Она положила валик на кресло и вышла из коттеджа, чтобы взять пистолет. Поначалу она совсем забыла о нем, но сейчас ей хотелось чувствовать в руке его успокаивающую тяжесть. Выйдя наружу, она остановилась у двери и прислушалась. Сад, как казалось ей теперь, был полон звуков: странных похрустываний, похожих на вздохи шуршаний. На цыпочках добралась она до куста бузины и постояла немного, вслушиваясь, прежде чем решилась повернуться к коттеджу спиной и, вытянув руку, нашарила пистолет. Он оказался на месте. Она облегченно вздохнула и сразу почувствовала себя лучше. Пистолет не был даже заряжен, но для нее это не имело значения. Она поспешила обратно в коттедж, чувствуя, что страх ее отпускает.

Прошло еще около часа, прежде чем она смогла отправиться спать. Сначала она зажгла лампу и с пистолетом в руке обыскала весь коттедж. Затем обследовала окна, и ей сразу стало ясно, каким путем забрались внутрь. Окно, выходившее на задний двор, не имело задвижки, и его легко можно было открыть снаружи. Достав рулон клейкой ленты, она, как учил Берни, отрезала несколько тонких полосок и прикрепила их между рамой и оконным переплетом. Хотя маловероятно, что в коттедж можно было проникнуть через окна, выходившие на улицу, она проделала с ними ту же процедуру. Защитить ее от вторжения извне это не могло, но по крайней мере утром она будет знать о нем.

Она умылась в кухне и поднялась наверх. Дверь спальни не запиралась, поэтому ей пришлось оставить ее слегка приоткрытой и, осторожно определив точку равновесия, поставить на ее верхний край тяжелую крышку от сковородки. Если в дом кто-нибудь влезет, врасплох это ее не застанет. Напомнив себе, что она имеет дело с убийцей, она зарядила пистолет и положила его на столик рядом с кроватью. Затем она осмотрела проволоку. В сущности, это была крепкая многожильная струна длиной около четырех футов, уже не новая, один конец растрепан. Она даже расстроилась, поняв всю безнадежность попыток установить, где эта струна была взята. Тем не менее она навесила на нее ярлык и уложила в чемоданчик. Так же она поступила с ремнем и запиской. Утомление ее было так велико, что даже эта простая работа стоила усилия воли. Потом она положила валик обратно на кровать, справившись с сильным желанием сбросить его на пол и спать без него. Когда она наконец улеглась, ничто – ни страх, ни неудобства – не могли помешать ей заснуть. Всего несколько минут пролежала она, слушая тиканье своих часов, прежде чем провалилась в забытье крепчайшего сна.

Глава IV

Корделию разбудил на следующее утро галдеж птиц и ослепительный солнечный свет нарождающегося великолепного дня. Несколько минут она пролежала, вытянувшись в своем спальном мешке, наслаждаясь покоем. Умывалась она опять в кухне, стоя, как это наверняка делал и Марк, в оцинкованной ванночке из сарая и поливая себя холодной водой, от которой захватывало дух. В простоте деревенской жизни была неизъяснимая прелесть, которая помогала справляться с бытовыми неудобствами. Ни при каких обстоятельствах Корделии не доставило бы удовольствия обливание холодной водой в Лондоне, как не показался бы ей там таким аппетитным запах бекона, поджаренного на керосинке.

Коттедж был буквально весь залит солнцем и стал от этого таким уютным, что Корделия без страха смотрела теперь в будущее, что бы ни готовил ей грядущий день. В умиротворенное солнечное утро даже гостиная казалась не тронутой трагедией Марка Кэллендера. Не верилось, что простой крюк в потолке мог послужить однажды для такой страшной цели. Нереальным казалась и вчерашняя жуткая картина, увиденная в свете карманного фонарика. Даже принятые на ночь предосторожности выглядели глупыми теперь, при свете ясного дня. Она почувствовала это, когда разряжала пистолет и прятала его, стараясь оставаться незамеченной, в том же бузиновом кусте.

Она решила, что первым делом ей нужно постараться разыскать няню Пилбим. Даже если этой женщине ничего не известно о причинах смерти Марка или о том, что побудило его бросить учебу, с ней все равно полезно будет побеседовать о детстве Марка. Ей наверняка известен его характер, как никому другому. Он был ей достаточно дорог, чтобы она приехала к нему на похороны, заказав дорогой венок. Она навещала его в колледже в день его рождения. Возможно, они виделись часто и ей одной он доверял. Матери у него не было, и няня Пилбим могла в известной степени заменять ее.

Въезжая в Кембридж, Корделия размышляла, с чего лучше начать поиски. Вполне вероятно, что няня Пилбим живет где-то в округе. Вряд ли в самом Кембридже, потому что тогда Хьюго Тиллинг встречал бы ее чаще. Из того, что он о ней рассказал, можно заключить, что она стара и скорее всего бедна. Трудно предположить поэтому, что на похороны она могла прибыть издалека. Ясно также, что она не принадлежала к официальной свите плакальщиков из Гарфорт-хауса и не была приглашена сэром Роналдом. По словам Хьюго, никто из присутствующих на похоронах ни словом ни с кем не перемолвился. Не похоже поэтому, что мисс Пилбим была уважаемой всеми хранительницей семейных традиций. Пренебрежение, которое проявил к ней сэр Роналд, встретившись с ней по столь трагическому поводу, заинтриговало Корделию. «Какое же все-таки место занимала няня Пилбим в этой семье?» – думала она.

Если старушка живет поблизости от Кембриджа, то венок она скорее всего заказала в одном из цветочных магазинов города. В деревне такие вещи не продаются. Это был пышный венок, значит, с затратами няня Пилбим решила не считаться и должна была обратиться, по всей вероятности, в крупнейшую цветочную фирму. И почти наверняка сделала она это лично. Пожилые люди имеют обыкновение не перекладывать столь важных дел на других, полагая, что только их персональное присутствие и тщательное перечисление своих пожеланий сможет гарантировать точное выполнение их заказа. Если мисс Пилбим приезжает в Кембридж поездом или на автобусе, то свой выбор она должна была остановить на одном из магазинов центральной части города. Поэтому свои поиски Корделия решила начать, расспросив прохожих: какой хороший цветочный магазин они могли бы ей порекомендовать?

Она уже знала, что Дембридж не создан для автомобилистов. Сверившись с раскладным планом города, она нашла подходящее место для «мини» на стоянке у Паркерз-плейс. Поиски лучше всего вести пешком. Она посмотрела на часы. Только что минуло девять. День она начала неплохо.

Потратив час, она была разочарована. Люди, к которым она обращалась, горели желанием ей помочь, но у них были странные представления о том, что такое хороший цветочный магазин поблизости от центра. По их указке Корделия побывала у нескольких зеленщиков, где можно было купить букет цветов, но не больше, у торговца садовым инвентарем, продававшего рассаду, но не венки, и даже в одном похоронном бюро. В двух настоящих цветочных магазинах о мисс Пилбим не слыхивали и венка для похорон Марка Кэллендера не готовили. Начиная чувствовать усталость от ходьбы и опасаясь уже, что сама идея поисков была несостоятельной, Корделия решила все-таки зайти еще в один магазин, который в похоронном бюро ей рекомендовали как «очень-очень респектабельный». Он оказался дальше от центра, чем Корделия ожидала. Даже тротуары в этом месте казались пропахшими запахами свадеб и похорон, и когда Корделия вошла внутрь, ее встретил влажный и теплый воздух, который чуть ли не комком встал у нее в горле. Цветы были повсюду. Большие зеленые ведра рядами стояли вдоль стен, плотно набитые лилиями, ирисами, гвоздиками. Горшки с цветами обрамляли узкий проход к стойке продавщицы.

В задней части магазина располагалась комната, в которой работали две женщины. Корделия могла наблюдать за ними через открытую дверь. Та из них, что была помоложе, «платиновая» блондинка, выполняла роль подручного палача, сортируя приготовленные к казни пышные розы по размеру и цвету. Ее старшая подруга отрезала головки цветов, протыкала их проволокой и пригвождала к венку в форме сердца. Корделия отвела глаза, чтобы не видеть этого варварства.

Непонятно, откуда за стойкой возникла полногрудая леди в розовом рабочем халате. Корделия обратилась к ней с заготовленной речью:

– Я от сэра Роналда Кэллендера из Гарфорт-хауса. 3 июня состоялась кремация его сына, и их старая няня прислала великолепный венок в форме креста из алых роз. Сэр Роналд хотел написать ей письмо, но, к сожалению, потерял адрес. Фамилия ее – Пилбим.

– Не припоминаю, чтобы мы выполняли подобный заказ к 3 июня.

– Будьте любезны, взгляните все же в регистрационной книге…

Молодая блондинка неожиданно оторвалась от работы и вмешалась в их беседу:

– Ищите фамилию Годдард.

– Не поняла, что ты там говоришь, Ширли? – сказала полногрудая дама довольно раздраженно.

– Я говорю, что ее фамилия Годдард. В карточке на венке было написано «от няни Пилбим», но заказ делала миссис Годдард. От сэра Роналда Кэллендера уже приходила одна леди и расспрашивала о ней. Я нашла для нее запись в книге: миссис Годдард, Лавендер-коттедж в Иклтоне. Крест из алых роз, стоимость – шесть фунтов стерлингов. Посмотрите в книге – сами увидите.

– Спасибо вам огромное, – торопливо сказала Корделия, кивнула на прощание и выскочила из магазина, опасаясь, что сейчас ее спросят о той, другой женщине, приходившей сюда из Гарфорт-хауса. Пусть цветочницы отведут душу и посудачат об этом после ее ухода. Лавендер-коттедж, Иклтон. Она несколько раз повторила про себя этот адрес, пока не оказалась на достаточном расстоянии от магазина, чтобы можно было спокойно остановиться и записать его.

Направляясь быстрым шагом к стоянке, она уже не чувствовала усталости. На карте Иклтон был обозначен как небольшая деревушка на границе графства Эссекс в каких-нибудь десяти милях от Кембриджа. Она будет там всего через полчаса.

Дорога отняла у нее чуть больше времени, чем она рассчитывала, но вскоре она уже въехала на центральную площадь Иклтона с маленькой каменной церковью, которую венчал непропорционально высокий шпиль. Она подумала было заглянуть внутрь церкви, но удержалась от искушения. Кто знает, может быть, как раз сейчас миссис Годдард собирается выйти из дома и отправиться автобусом в Кембридж. Нужно было скорее найти Лавендер-коттедж.

Это оказался не коттедж, а самый настоящий дом из темно-красного кирпича, стоявший в конце Хай-стрит. Звонка не было, ей пришлось постучать в дверь тяжелой медной ручкой в форме львиной головы. Ответ последовал не из Лавендер-коттеджа, а из соседнего домика, откуда появилась крошечная, почти совершенно беззубая старушка в цветастом халате и шлепанцах. На лице ее было изображено неизбывное любопытство ко всему, что происходит на свете.

– Вы к миссис Годдард? – спросила она.

– Да. Не подскажете ли, где ее можно найти?

– Она непременно должна быть сейчас на кладбище. Она всегда ходит туда по утрам в такую хорошую погоду.

– Я только что была у церкви, но никого там не видела.

– Храни вас Боже, мисс! Она вовсе не там. У церкви уже много лет никого не хоронят. Ее старик лежит на кладбище у Хинстон-роуд, и она сама будет там лежать, когда придет срок. Это место нетрудно найти. Идите все время прямо этой же дорогой…

– Спасибо, только сначала мне придется вернуться к церкви, где я оставила свою машину, – сказала Корделия. Она наверняка знала, что старушка будет издали наблюдать за ней, и решила объяснить, почему ей придется пойти в направлении, противоположном указанному. Старушка улыбнулась и закивала головой. Она стояла, опершись на калитку, и смотрела, как Корделия идет обратно по Хай-стрит, непрерывно кивая, отчего ее седой вихор плясал, поблескивая на солнце.

* * *

Кладбище она нашла действительно очень легко. Оставив «мини» прямо на газоне у дорожного указателя, она вернулась на несколько десятков метров назад к железным воротам. Сразу за ними стояла небольшая часовенка, а от нее тянулась аллея, по обе стороны от которой располагались ряды могил. Здесь было очень спокойно. Даже листва деревьев не нарушала тишины шелестом. Только с далекой отсюда железной дороги доносились иногда гудки локомотивов.

Помимо нее, на всем кладбище был только один человек – пожилая женщина, склонившаяся у одной из дальних могил. Корделия медленно пошла по направлению к ней. Понимая всю важность предстоящего разговора, она тем не менее не торопилась его начинать. Она подошла к старушке и остановилась рядом с ней.

Это была невысокого росточка, вся одетая в черное женщина. Ее старомодная соломенная шляпка была пришпилена к волосам огромных размеров булавкой. Она стояла на коленях спиной к Корделии, выставив подошвы давно потерявших первоначальную форму башмаков, из которых ее тощие ноги торчали, как две сухие ветки. Занята она была прополкой травы на могильном холмике. Пальцы сновали быстро, выдергивая микроскопические сорнячки. Рядом с ней стояла круглая корзинка, из которой торчали садовый совок и свернутая трубочкой газета. По временам она сбрасывала в корзинку пучки сорных растений.

Корделия молча разглядывала ее еще минуты две. Наконец старушка закончила свою работу и ладонями бережно поправила траву, поглаживая ее так нежно, словно боялась потревожить прах, лежавший под нею. На каменном надгробии были глубоко вырезаны слова: «Да святится память Чарлза Алберта Годдарда, возлюбленного мужа Анни, почившего 27 августа 1962 года в возрасте 70 лет. Спи спокойно».

Спи спокойно! Стандартная эпитафия для людей этого поколения. Покой всегда был для них пределом роскоши, благословением Божьим.

Откинувшись назад и удовлетворенно разглядывая плоды своего труда, старушка заметила наконец присутствие Корделии. Повернув к ней свое морщинистое лицо, она без тени неудовольствия, что ее потревожили за этим святым для нее обрядом, сказала:

– Камень-то какой чудесный, а?

– Да, я как раз обратила на это внимание.

– А буквы? Посмотрите, какие глубокие. Пришлось потратить уйму денег, но я ни капельки не жалею. Зато это на века. Почти на всех остальных здешних могилах надписи скоро повыветрятся. А что это за кладбище, где нельзя прочитать, кем были покойные, молодыми или старыми умерли, надолго ли жены пережили своих мужей? И какой прок в надгробии, если на нем ничего нельзя прочитать? Может показаться, что надпись поместили слишком высоко, но это только сейчас. Я нарочно попросила их оставить внизу место, чтобы можно было добавить мое имя, когда придет черед. Я даже заплатила им вперед.

– Тот крест из роз, что вы прислали на похороны Марка Кэллендера, был очень красив, – сказала Корделия.

– Правда? Вы его видели? Но ведь на похоронах вас не было? Да, венок получился отличный. Прекрасная работа. Бедный мальчик! Это все, что я могла для него сделать.

Теперь она посмотрела на Корделию с интересом.

– Так вы знали мистера Марка? Вы, стало быть, были его девушкой?

– Нет, но я… хорошо его знала. Странно, что он никогда не говорил мне о вас – его старой няне.

– Я не была его няней. Вернее, была, но всего месяц-другой. Он был тогда младенцем и не может помнить этого. Растила я его дорогую матушку.

– И все же вы приезжали к Марку, когда ему исполнился двадцать один год.

– Значит, он рассказал вам об этом? Я была так рада увидеть его после стольких лет, но навязываться ему не хотела. Это было бы неправильно, зная отношение ко мне его отца. Нет, я приехала только потому, что его мать просила меня об этом. Мне нужно было выполнить последнюю волю покойницы. Правда, странно, что мы не встречались с Марком больше двадцати лет, хотя жили совсем рядом? И все равно, я его сразу узнала. Бедный мальчик, он так был похож на свою матушку!

– Расскажите мне об этом, пожалуйста. Только не подумайте, что я спрашиваю из чистого любопытства. Для меня это в самом деле очень важно.

Опершись на ручку корзинки, миссис Годдард с трудом поднялась на ноги. Отряхнув с подола юбки приставшие травинки, она вынула из кармана пару серых нитяных перчаток и натянула их на руки. Вдвоем они медленно пошли назад по аллее.

– Говорите, важно? – переспросила миссис Годдард. – Не знаю, не знаю. Все это теперь дело прошлое. Не сбылись надежды. Сначала она умерла, а теперь – он. Я никому ни о чем не рассказывала, да, собственно, никто и не интересовался.

– Может быть, нам присесть на эту скамейку и поговорить немного?

– Давайте. Домой мне все равно теперь спешить незачем. Никто не ждет. Вы знаете, моя дорогая, я вышла замуж, когда мне было уже пятьдесят три, а по мужу тоскую, словно была влюблена в него со школьной скамьи. Мне говорили, что глупо связываться с мужчиной, когда сама уже в таком возрасте, но, видите ли, мы были подружками с его первой женой. Я знала их больше тридцати лет и подумала, что если мужчина может быть хорошим мужем для одной женщины, сгодится он и для другой. Так я рассудила и оказалась права. Они уселись рядом на скамейку.

– Расскажите мне о его матери, – попросила Корделия.

– В девичестве ее звали мисс Боттли. Эвелин Боттли. Ее мать наняла меня помощницей горничной еще до ее рождения. Тогда у нее был только маленький Хэрри. Он потом стал летчиком и в войну погиб, когда летал бомбить Германию. Его отца это буквально подкосило. Белый свет померк. Для него лучше Хэрри никого в мире не было. Эви он никогда не любил. Может быть, это еще оттого, что ее мать умерла при родах. Люди говорят, что так бывает, но я им не верю. Наоборот, я знавала отцов, которые начинали после этого любить младенцев еще больше. Невинные крошки, как можно их в чем-то винить! Если хотите знать мое мнение, для него это был только предлог, чтобы не заботиться о ребенке.

– Да, – заметила Корделия, – мне тоже был знаком один отец, который воспользовался таким же предлогом. Только винить их в этом нельзя. Насильно мил не будешь. Нельзя заставить человека полюбить.

– Тем печальнее, моя дорогая. Будь по-другому, нам всем было бы намного легче жить в этом мире. Но относиться так к собственному ребенку, это же просто противно природе!

– А она любила отца?

– Как же могла она его любить? Ребенок никогда не будет привязан к человеку, который сам не дает ему любви. Она так и не научилась хотя бы подстраиваться под него или вызывать в нем жалость. Он был видный мужчина с необузданным нравом. Было бы лучше, если бы в дочери ему досталась чертовка, которая не боялась бы его и вертела им как хотела.

– Что же было дальше? Как она познакомилась с сэром Роналдом Кэллендером?

– Тогда он не был еще сэром Роналдом. Был он в то время всего-навсего Ронни Кэллендером, сыном садовника. Мы жили тогда в Хэрроугейте. Знаете, какой это был роскошный дом! Только садовников там работало трое. Было это, конечно, еще до войны. Мистер Боттли работал в Брэдфорде. Торговал шерстью. А Ронни Кэллендер? Я его отлично помню. Веснушчатый юнец, симпатичный такой и очень себе на уме. Да, с головой у него всегда было все в порядке. Он и в школе учился очень хорошо.

– И Эвелин Боттли в него влюбилась?

– Вполне возможно. Никто не знает, что у них там было, пока они были совсем молоденькими. Только потом началась война, и Ронни призвали в армию. Эви тоже не сиделось на месте – она пошла добровольно на медицинскую службу, хотя одному Богу известно, как она сумела пройти медкомиссию. Они встретились в Лондоне, как многие встречались случайно в военное время, и вскоре нам сообщили, что они уже муж и жена.

– И поселились тут поблизости, в окрестностях Кембриджа?

– Нет, сюда они переехали уже после войны. Она какое-то время еще работала в госпитале, его послали служить за границу. Он, что называется, славно повоевал, хотя не пойму, что здесь славного: кровь, убийство людей, плен, побег. Одно слово – герой! Кажется, мистер Боттли должен был гордиться им и примириться с замужеством своей дочери, но не тут-то было. Я думаю, он боялся, что Ронни зарится на его деньги. А что денег у него было много, так это факт. Он, может статься, и был прав, но разве можно винить в этом парня? Как любила говорить мне моя матушка: «Не выходи замуж ради денег, но и за безденежного не выходи». Если человек думает о деньгах, в этом еще нет ничего плохого. Нужно только, чтобы отношения были добрыми.

– Их отношения были добрыми, как вы думаете?

– На него я ничем погрешить не могу, а она от него просто была без ума. После войны он пошел учиться в Кембридж. Ему всегда хотелось стать ученым, а тогда тем, кто воевал, стипендии давали легко. У нее были деньги, которые дал ей отец, и они купили тот дом, где он живет и поныне, чтобы ему не нужно было ютиться в общежитии. Конечно, в то время дом не был таким, как сейчас. Он его здорово переустроил. А тогда они были совсем бедными. У Эвелин даже не было прислуги, кроме меня. Иногда к ним приезжал погостить мистер Боттли. Она всякий раз жутко боялась его визитов. Он, видите ли, мечтал о внуках, а их все не было. Потом мистер Кэллендер закончил университет и пошел работать преподавателем. Правда, ему-то хотелось остаться в Кембридже, но у него ничего не вышло. Сам он всегда говорил, что это потому, что у него не было нужных связей, но я-то думаю, он просто умом для этого не вышел. Это в Хэрроугейте он был первым парнем, а в Кембридже и поумнее его нашлись.

– Потом родился Марк?

– Да, 25 апреля 1951 года, через девять лет после их женитьбы. Мистер Боттли был гак счастлив, когда узнал, что она наконец беременна, что увеличил свои дотации, и они смогли поехать в Тоскану. Моя хозяйка всегда просто обожала Италию, и я думаю, она нарочно хотела, чтобы ребенок родился там. Иначе она вряд ли отправилась бы туда на последнем месяце беременности. Я приехала навестить ее через месяц после того, как она вернулась домой с ребенком, и скажу вам, никогда не встречала я более счастливой женщины. Мальчик был просто прелесть!

– Почему вам пришлось ее навещать? Разве вы не были вместе с ней все это время?

– Нет. Я не видела ее тогда несколько месяцев. В самом начале беременности она неважно себя чувствовала. Я сама заметила, что она нервничает и ей нехорошо. А потом как-то меня вызвал к себе Роналд Кэллендер и сказал, что мои услуги ее больше не удовлетворяют. Я ушам своим не поверила и побежала к ней, но она только пожала мне руку и сказала: «Прости, нянюшка, но я думаю, будет лучше, если ты уйдешь».

У беременных женщин бывают заскоки, а для них обоих этот ребенок был очень важен. Я надеялась, что после родов она снова возьмет меня к себе на работу. Так оно и вышло, только я уже больше у них не жила. Мне пришлось снять квартирку поблизости. Четыре дня в неделю я работала у нее, а остальные – у других леди. Зарабатывала я хорошо, но уж очень скучала по малютке в те дни, когда уходила к другим. А во время беременности я ее почти совсем не видела. Только однажды мы случайно встретились в Кембридже. Она вскоре уже должна была родить. Живот у нее был огромный, и она, бедная, еле его таскала. Сначала она сделала вид, что вроде не узнала меня, но потом передумала и подошла ко мне. «Знаешь, няня, а мы на следующей неделе уезжаем в Италию», – сказала она. «Смотрите, хозяйка, – отвечала я ей, – будьте осторожны, а то родится у вас маленький итальянец». Она рассмеялась и вообще была такая довольная, словно ей не терпится скорее попасть на теплое солнышко.

– А что случилось, когда она вернулась домой?

– Через девять месяцев она умерла. Она вообще всегда была слабенькой, а тут еще подхватила грипп. Я хотела помочь ухаживать за ней, но мистер Кэллендер наотрез отказался. Я, говорит, буду ходить за ней сам. Никого к ней не подпускал. Перед смертью мы с ней всего на несколько минуточек оказались вместе. Тут-то она и попросила меня передать Марку ее молитвенник в тот день, когда ему исполнится двадцать один год. Как сейчас помню ее слова: «Отдай, нянюшка, ему этот молитвенник, когда он станет взрослым. Оберни его и храни. И не забудь этой моей просьбы». – «Что вы, моя милая, – сказала я ей, – как я могу забыть?» А вот потом она сказала мне и вовсе странную вещь: «Ну а если ты забудешь, или сама умрешь раньше этого срока, или он не поймет, тогда так тому и быть. Значит, так Богу угодно».

– Что она имела в виду, как вы думаете?

– Да кто же его теперь знает. Она была очень набожна, бедная мисс Эви. Наверное, даже слишком. Я-то сама всегда думала, что мы сами должны о себе заботиться, сами за себя стоять, а не надеяться все время на Бога, словно у него нет других хлопот, кроме наших. Все так, да только не могла я не выполнить просьбу умирающей. Поэтому, когда Марку исполнился двадцать один год, я разузнала, где он учится, и отправилась его навестить.

– И что же?

– О, мы прекрасно посидели вдвоем! Знаете, а ведь отец вообще никогда не рассказывал ему о матери. Это очень плохо. Сын должен знать, какой была его матушка. Он прямо-таки засыпал меня вопросами. А я-то думала, он все уже давно знает от отца.

Он был очень рад получить тот молитвенник. Вскоре мы снова с ним увиделись. Он приехал ко мне и спросил, как фамилия доктора, который пользовал его мать. Я сказала ему, что это был доктор Глэдвин – у них с мистером Кэллендером никогда не было другого врача. А зря, наверное. У мисс Эви здоровьишко было совсем никудышное. Глэдвину уже тогда перевалило за шестьдесят. Я, правда, не слышала жалоб на него, но сама никогда не была о нем высокого мнения. Пьяницы – люди ненадежные. Теперь уже он, верно, давно как почил в бозе. Но я все-таки дала Марку его адрес, и он его записал. Я угостила Марка чайком, мы еще немного поболтали, и он уехал. Больше я его не видела.

– Кто-нибудь еще знает о молитвеннике?

– Ни одна живая душа. Мисс Лиминг увидела на венке мое имя и узнала у цветочников, как меня найти. Через день после похорон она прикатила сюда, поблагодарила меня, но я сразу поняла, что она чего-то от меня хочет. Если ей и сэру Роналду было так приятно меня видеть, почему ж было не подойти поздороваться со мной по-человечески? Получилось, что я вроде бы явилась туда незваная. Как будто на похороны нужно приглашение!

– Значит, вы ей ничего не сказали? – спросила Корделия.

– Ни ей, ни кому другому, дорогая моя. Даже не знаю, почему я с вами так разоткровенничалась. Нет-нет, ей я не сказала ни слова. Мне она всегда была не по душе. Нет. Не хочу сказать, что у нее с Ронни что-то там было. Нет. По крайней мере пока мисс Эви была жива. Никаких поводов для сплетен, да и жила она в своей квартире в Кембридже, а в их дела не совалась, чего не было, того не было. С мистером Кэллендером она познакомилась, когда после университета он работал преподавателем в школе. Она была там же учительницей английского. Своя лаборатория у него появилась только после смерти мисс Эви.

– Вы хотите сказать, что мисс Лиминг – дипломированный преподаватель английского языка и литературы?

– Конечно. А вы что думали, она закончила курсы секретарей-машинисток? Ей, понятно, пришлось бросить учительство, когда она пошла работать к мистеру Кэллендеру.

– Значит, вы ушли из Гарфорт-хауса, когда умерла миссис Кэллендер, и за ребенком вам ухаживать уже не пришлось?

– Они не хотели, чтобы я оставалась. На первых порах мистер Кэллендер нанял какую-то девчонку из педучилища, а потом, когда мальчик был еще совсем маленький, его отправили в интернат. Отец Марка очень ясно дал мне понять, что я не должна с ним видеться. Я считаю, у родителей есть свои права. Я бы никогда не стала его навещать, зная, что отец этого не одобряет. Это только поставило бы мальчика в неудобное положение. Но что ж теперь говорить об этом. Его больше нет. В полиции сказали, что он наложил на себя руки…

– Я не думаю, что это так, – сказала Корделия.

– Вы и вправду так не думаете? Спасибо, вы очень добры. Только теперь это уже все равно. Извините меня, я лучше пойду домой. К чаю я вас не приглашаю, что-то устала я сегодня. Вы ведь знаете, где меня найти, если что? Так заходите, не стесняйтесь.

Они вышли за ограду кладбища. Прощаясь, миссис Годдард неуклюже потрепала Корделию по плечу и медленно побрела назад к своей деревне. Корделия завела двигатель «мини». За первым же поворотом ее взору открылся железнодорожный переезд. Поезд только что пошел, и перекладины шлагбаумов начали подниматься. Три машины стояли у переезда, и быстрее всех стартовала последняя из них. Обогнав две другие, когда те осторожно перекатывались через рельсы, она стремительно ушла вперед и скрылась из виду. Корделия успела заметить, что это был маленький черный фургон.

Обратный путь до коттеджа больше ничем особенным Корделии не запомнился. Ехала она быстро, пристально наблюдая за дорогой. Она старалась унять поднимающуюся тревогу, сконцентрировав все свое внимание на простейших операциях переключения передач, торможения, разгона. На этот раз она подогнала «мини» прямо к живой изгороди коттеджа, уже не думая прятать машину от посторонних глаз. В коттедже все было по-прежнему, хотя она мысленно готовилась увидеть, что там все перевернуто вверх дном и молитвенник исчез. Она с облегчением обнаружила, что книга в белом переплете стоит на месте среди более высоких и объемистых томов. Корделия раскрыла молитвенник. Трудно сказать, что рассчитывала она в нем обнаружить. Может быть, посвящение? Или записку? Или письмо, вложенное между страницами? Однако единственная надпись, которую там можно было найти, не могла иметь отношения к делу. Нетвердая рука вывела из титульной странице такие слова: «Дорогой Эвелин Мэри по случаю конформации. С любовью от крестной. 5 августа 1934 года».

Корделия потрясла книгу страницами вниз. Нет, из нее не выпало ни листка бумаги. Еще раз перелистала страницы – ничего.

Она присела на кровать разочарованная. Неужели с ней сыграло злую шутку ее воображение, заставив поверить, что во всей этой истории с молитвенником есть нечто необычное? Неужели она построила все это таинственное здание на шатком фундаменте смутных воспоминаний старой женщины, а на самом деле произошло нечто легко объяснимое и понятное – умирающая мать передала дорогую для нее книгу своему сыну? И даже если Корделия была права, с какой стати записка все еще должна быть в книге? Предположим, Марк действительно нашел записку матери между страницами. По прочтении он вполне мог ее уничтожить. А если не он сам, то кто-нибудь другой. Записка, если она вообще существовала, была теперь, наверное, тем серым пеплом, что остался на решетке камина.

Она постаралась стряхнуть с себя апатию. Расследование не окончено. Нужно попытаться найти доктора Глэдвина. Немного подумав, она сунула молитвенник в сумку. Потом она посмотрела на часы – было около часа. Она решила легко перекусить в саду сыром и яблоками, а затем вернуться в Кембридж и посмотреть в библиотеке медицинский справочник.

Меньше чем через час она нашла то, что ей было нужно. В справочнике значился только один доктор Глэдвин, который мог обслуживать миссис Кэллендер, будучи двадцать лет назад семидесятилетним стариком. Звали его Томас Глэдвин, и экзамен на диплом врача он сдал в больнице Святого Томаса в 1904 году. Она тщательно переписала из справочника адрес. Доктор жил в Сент-Эдмундсе! Как сказала ей Изабел, именно в этом городке они с Марком останавливались по дороге к морю.

Значит, день все-таки не зря потрачен. Она идет по следу Марка Кэллендера. Она попросила у библиотекаря карту. Сейчас четверть третьего. Если она поедет через Ньюмаркет, в Сент-Эдмундсе будет примерно через час. Час на беседу с доктором, час на обратную дорогу. В коттедж она вернется, когда не будет еще половины шестого.

Она была уже на подъезде к Ньюмаркету, когда заметила, что черный фургон следует за ней. Он держался на слишком почтительном расстоянии, чтобы можно было разглядеть, кто сидит за рулем, но Корделии чудилось, что это Ланн и что он один. Она прибавила газ, стараясь увеличить дистанцию, но фургон не отстал, а, наоборот, немного приблизился Конечно, Ланн вполне мог направляться в Ньюмаркет по делам сэра Роналда, однако черный силуэт в зеркале заднего вида вселял тревогу и раздражал. Корделия решила избавиться от «хвоста». У шоссе было мало ответвлений, да Корделия и не была знакома с этой местностью. Она решила доехать сначала до Ньюмаркета и там поискать подходящей возможности оторваться от преследователя.

Главная улица, пересекавшая весь город, была забита транспортом, и шансов резко уйти влево или вправо поначалу не было. Только на третьем или четвертом светофоре такая возможность наконец представилась. Черный фургон задержался на предыдущем перекрестке. Когда загорелся зеленый сигнал, Корделия, резко взяв с места, свернула налево, потом еще раз налево, затем – направо. Попетляв минут пять по совершенно незнакомым улицам, она остановилась на одном из перекрестков и подождала. Черный фургон не показывался. Похоже, маневр ей удался. Она выждала еще пять минут, прежде чем решилась вернуться на главную улицу и влиться в поток машин, двигавшихся в восточном направлении. И через полчаса «мини» остановилась перед нужным ей домом. Она мысленно согласилась с Изабел: дом был унылым и запущенным. Неудивительно, что Марк попросил ее подождать в машине неподалеку. Новый «рено» слишком уж бросался бы здесь в глаза. Даже «мини» вызвала любопытство. Кое-где в окнах появились лица, и невесть откуда взявшаяся стайка детишек столпилась рядом с машиной, разглядывая Корделию большими круглыми глазами.

Район вообще был непритязательным, но дом номер четыре был самым мрачным в округе. Садик перед ним густо зарос, а ограда покосилась, доски во многих местах сгнили. Краска на стенах дома облупилась и слезла, но, как заметила Корделия, стекла в окнах первого этажа просто сияли чистотой, и их украшали аккуратные занавески. Ясно было, что в доме есть хозяйка, но ее старания поддерживать порядок не имеют успеха, потому что она слишком стара, чтобы делать тяжелую работу самой, и слишком бедна, чтобы нанять помощников. Корделия посочувствовала ей, но когда на ее стук наконец отозвались, дверь открыла женщина, вид которой сразу же рассеял ростки симпатии. Ее никак не могли вызывать эти жесткие, недоверчивые глаза, зло поджатые губы, тощие руки, скрещенные на груди, чтобы, казалось, стать костлявым барьером, преграждающим путь к любому общению. Возраст ее невозможно было определить на глаз. В стянутых назад в маленький тугой пучок волосах почти не было седины, но лицо избороздили глубокие морщины, а на худой шее вздулись вены и проступали сухожилия. На ней были войлочные тапочки и крикливой расцветки хлопчатобумажный халат.

– Меня зовут Корделия Грей. Не могла бы я побеседовать с доктором Глэдвином? Он дома? Меня интересует одна его давняя пациентка.

– Дома, где же ему еще быть? В саду. Проходите прямо туда.

Запах внутри стоял ужасный: смесь затхлости и кислятины с преобладанием надо всем этим тяжелого аромата морилки от тараканов. Корделия прошла дом насквозь и вышла в сад, избегая заглядывать мимоходом в кухню или гостиную: кто знает, как будет истолковано такое любопытство?

Доктор Глэдвин сидел в кресле с высокой спинкой, которое вынесли на солнце. Никогда не видела Корделия такого дряхлого старика. На нем был теплый тренировочный костюм. Его распухшие ступни были втиснуты в огромные шлепанцы. Колени укрывала вязаная шаль. Руки свисали с подлокотников кресла, словно были слишком тяжелы для хрупких запястий. На продолговатом черепе остались лишь кустики почти бесцветного пуха.

Корделия подошла к нему и негромко окликнула по имени. Ответа не последовало. Тогда она присела около него на корточки и заглянула прямо в глаза.

– Доктор Глэдвин, я хотела поговорить с вами об одной пациентке. Это было много лет назад. Миссис Кэллендер. Помните, миссис Кэллендер из Гарфорт-хауса?

Он не отзывался. «И не отзовется, – обреченно подумала Корделия. – Глупо даже пытаться тормошить его дальше». Миссис Глэдвин стояла рядом с креслом, словно демонстрируя своего супруга изумленной публике.

– Давайте, давайте, – подзуживала она, – спросите его о чем-нибудь еще! У него же все в голове. Было время, он любил талдычить: «Мне нет нужды вести записи. Я могу все держать в голове».

– Что сталось с карточками его больных, когда он перестал практиковать? – спросила Корделия. – Их кто-нибудь забрал у него?

– Я же вам только что сказала: не вел он никаких карточек. А меня спрашивать бесполезно. Тому парню я сказала то же самое, слово в слово. Наш милый доктор был рад жениться на мне, когда ему понадобилась помощница, но дела своих пациентов он со мной не обсуждал. Этика профессии, видите ли! Он мог пропивать все доходы от своей практики и еще толковать о какой-то этике.

Ее просто трясло от злости. Корделия боялась встретиться с ней взглядом. В этот момент ей показалось, что губы старика задвигались. Она склонилась к нему еще ближе, но сумела разобрать только одно слово: «Холодно».

– Мне кажется, он хочет сказать, что замерз. У вас не найдется еще шали обернуть ему плечи?

– Замерз? На такой-то жаре! Бросьте, ему всегда холодно.

– Тогда, может быть, ему принести какое-нибудь одеяло?

– Послушайте, мисс, оставьте его в покое. Или, может быть, вы сами будете ухаживать за ним? Хотела бы я посмотреть, как вам понравится мыть его, как ребенка, менять ему пеленки, просушивать матрац. Я могу принести ему одну шаль, только через пять минут он начнет сдергивать ее с себя. Он сам не знает, чего ему надо.

– Извините, – промямлила Корделия. Ей хотелось спросить еще, приходит ли к ним медсестра из поликлиники для нуждающихся и малообеспеченных семей, не пробовала ли она найти койку в доме для престарелых, но к чему было задавать лишние вопросы? И без того ясно, что эти люди дошли до той степени отчаяния, когда нет сил даже просить о помощи.

– Что ж, простите, что побеспокоила вас.

В сопровождении хозяйки она снова прошла через дом к выходу. Был все же один вопрос, на который Корделия должна была получить ответ.

– Вы упомянули о молодом человеке, который к вам приезжал. Его звали Марк?

– Марк Кэллендер. Он спрашивал про свою матушку. А еще дней через десять у нас побывал еще один посетитель.

– Кто же это был?

– О, настоящий джентльмен! Вошел как к себе домой. Нам он не представился, но я его как будто уже где-то видела. Ему нужен был доктор Глэдвин, и я провела его к нему. День был ветреный, и мы сидели в гостиной. Он подошел к доктору и сказал: «Здравствуй, Глэдвин!» – как будто разговаривал со слугой. Потом он нагнулся и посмотрел ему в лицо. Прямо глаза в глаза. Потом пожелал мне доброго здоровья и ушел. Видите, как мы теперь популярны. Скоро я начну брать за вход сюда плату.

Корделия хотела уже протянуть ей на прощанье руку, но почувствовала, что женщина не хочет, чтобы она сразу уходила. Глядя неподвижно перед собой, та вдруг сказала:

– Этот ваш приятель, тот парень, что приезжал сюда… Он оставил свой адрес, сказал, что может посидеть со стариком, если мне нужна будет передышка. Сказал, что сумеет приготовить ему и себе обед, если понадобится. Мне очень нужно повидать сестру в Хэверхилле в это воскресенье. Передайте ему, что он может приехать, если еще не пропало желание.

Это была капитуляция. Корделии легко было представить, чего стоило ей это с трудом выдавленное сквозь зубы приглашение. В порыве сочувствия она предложила:

– Вместо него в воскресенье могу приехать я. У меня есть машина. Я доберусь сюда быстрее.

Этот день был бы потерян для работы на сэра Роналда, но она и не будет вставлять его в счет. В конце концов даже частный детектив имеет право устроить себе выходной в воскресенье.

– Нет, девушка здесь не годится. Кое-что с ним может проделать только мужчина. Мальчик ему понравился. Я такие вещи чувствую. Скажите ему, что он может приехать.

Корделия посмотрела на нее.

– Он приехал бы, приехал бы непременно, я уверена. Но он не сможет. Он умер.

Миссис Глэдвин не сказала ничего. Корделия протянула руку и дотронулась до ее рукава.

– Извините еще раз, – сказала Корделия. – Теперь мне действительно пора.

Она чуть было не добавила: «Что я могу для вас сделать?», но вовремя удержалась, понимая, что сделать здесь никто ничего не может.

Отъезжая от дома, она все еще могла видеть угрюмую маленькую фигурку в его воротах.

Корделия сама не понимала, что заставило ее остановиться по пути и совершить десятиминутную прогулку по саду аббатства Сент-Эдмундс. Просто она чувствовала, что, прежде чем вернуться в Кембридж, ей необходимо привести в порядок растрепанные чувства, а вид травы и цветов сквозь нормандские ворота был слишком соблазнительной приманкой. Садом она вышла на берег реки. Усевшись у воды, она пять минут погрелась на солнышке. Ей вспомнилось, что нужно занести в блокнот расходы на бензин за два последних дня, и она запустила руку в сумку. Первым она нащупала не блокнот, а молитвенник. Достав его, Корделия глубоко задумалась.

Предположим, я – миссис Кэллендер и хочу передать записку. Послание, которое найдет только Марк, и никто другой. Где бы я ее спрятала? Теперь ответ на этот вопрос казался ей потрясающе простым. Конечно! Он родился 25 апреля. Назвали его именем святого. И здесь, под лучами яркого солнца, отраженного в воде, она увидела то, чего не могла заметить, наспех перелистывая книгу. На угаданной ею странице рядом с призывом не уверовать в ложных кумиров проступали едва заметные иероглифы, такие неотчетливые, что с первого взгляда можно было принять их за дефект бумаги или пятно. Приглядевшись, она обнаружила, что это несколько букв и цифр.

Э.М.К.

А А

14.1.52.

Первые три буквы, само собой, были инициалами его матери. Дата внизу – время написания записки. Верно ведь, по словам миссис Годдард, Эвелин Кэллендер умерла примерно через девять месяцев после рождения сына. Так, осталось выяснить значение двух А. Единственное, что сразу пришло ей в голову, было – Автомобильная ассоциация, но потом она вспомнила о карточке в бумажнике Марка. Ну разумеется! Эти две буквы не что иное, как группа крови. У Марка – Б. У его матери АА. Могла быть только одна причина, зачем ей понадобилось передавать ему эту информацию. Следует срочно установить, какая группа крови у сэра Роналда.

Она готова была издать клич триумфатора, когда мчалась обратно через сад, чтобы как можно скорее сесть за руль «мини». Ей нужно было в Кембридж, и как можно скорее. Она еще не успела вдуматься в смысл своего открытия, если он вообще был. Важно, что теперь у нее была цель, ниточка, за которую можно уцепиться. «Мини» летела пулей – Корделии нужно было попасть в Кембридж до закрытия почты, где, как она помнила, можно было найти список телефонов всех врачей, ныне практикующих в городе и его окрестностях. Когда список был у нее в руках, встала проблема телефона. Откуда звонить, чтобы ей никто не мешал? Телефон был нужен не меньше, чем на час.

Поразмыслив, она поехала на Норвич-стрит.

Софи и Дейви оказались дома и играли в гостиной в шахматы, склонившись над доской так, что почти соприкасались лбами. Они и бровью не повели, когда Корделия попросила разрешения воспользоваться их телефоном, чтобы сделать несколько звонков.

– Давай оставим Корделию одну, Дейви, – сказала Софи. – Доиграем в саду.

Осторожно, чтобы не нарушить позицию, они перенесли доску на садовый столик. Корделия подвинула к телефону кресло и принялась за дело. Список был удручающе длинным. С кого начать, она не знала, но решила, что наиболее вероятны кандидатуры тех врачей, у кого кабинеты в центре города. Если понадобится, она пройдет весь список сверху донизу. Еще один перл мудрости старшего инспектора гласил: «Работа детектива требует терпения и упорства, граничащих с одержимостью». Она вспомнила этот афоризм, набирая первый номер. Должно быть, невыносимо служить под началом такого требовательного и вспыльчивого человека. Впрочем, он уже почти старик. Ему, наверное, лет сорок пять, никак не меньше. Может быть, с возрастом гонора у него поубавилось.

Целый час упорной работы не принес, однако, никаких плодов. На ее звонки неизменно отвечали – у медиков на телефоне всегда кто-нибудь есть. Только вот ответы, которые она слышала от самих врачей, от медсестер или прислуги, тоном спокойным и деловитым или нетерпеливым и раздраженным, – ответы были одинаковыми. Нет, сэр Роналд Кэллендер не входит в число наших пациентов. «Извините за беспокойство, – повторяла Корделия продуманную заранее формулу. – Я, должно быть, не расслышала фамилию доктора».

Еще десять минут, и один из очередных звонков принес ей удачу. Ответила на этот раз жена врача: «Боюсь, вы не туда попали. Семью сэра Роналда обслуживает доктор Янкель».

Ей действительно повезло: доктор Янкель по вполне понятным причинам находился в самом конце ее списка. Чтобы добраться до него, Корделии потребовался бы по меньшей мере еще час. Теперь же оставалось сделать всего один звонок.

Ответила медсестра, и Корделия преподнесла ей еще один кусок заготовленного впрок текста:

– Я звоню по просьбе мисс Лиминг из Гарфорт-хауса. Извините, что приходится вас беспокоить, но не могли бы вы напомнить нам группу крови сэра Роналда Кэллендера? Ему это нужно знать, прежде чем он отправится на конгресс в Хельсинки в начале следующего месяца.

– Минуточку, я посмотрю, – и Корделия услышала звук шагов. Вскоре сестра снова взяла трубку: – У сэра Роналда группа А. И на вашем месте я бы где-нибудь это записала. С месяц назад с тем же вопросом к нам обращался его сын.

– Спасибо, я обязательно запишу, – сказала Корделия и решила рискнуть: – Понимаете, я недавно работаю помощницей мисс Лиминг. В прошлый раз она действительно просила меня записать, но я по глупости забыла об этом. Если она будет звонить, пожалуйста, не говорите ей, что мне пришлось тревожить вас дважды.

В трубке засмеялись, снисходя к неопытности молодых. В конце концов просьба необременительна.

– Не волнуйтесь, я ей ничего не скажу. Рада, что у нее появилась помощница. У вас все здоровы?

– О, у нас все в полном порядке!

Корделия положила трубку. Сквозь окно она видела, что Софи и Дейви закончили партию и укладывают фигуры. Как вовремя справилась она со своим делом! Ответ на вопрос получен, но нужно было непременно проверить информацию, прежде чем делать вывод, что из всего этого следует. Вопрос слишком важный, чтобы она могла полагаться на свои смутные познания в законах наследственности, почерпнутых из пособий по судебной медицине. Дейви, конечно, прекрасно в этом разбирается, и проще всего было бы спросить у него прямо сейчас. Но нет – у него ни о чем спрашивать нельзя. Значит, придется снова отправляться в библиотеку, причем срочно, если она хочет застать ее еще открытой.

Попала она туда как раз вовремя. Библиотекарша уже узнавала ее и, как всегда, была готова помочь. В считанные минуты был найден нужный справочник, и Корделия убедилась в том, в чем и так почти не сомневалась. Если у обоих родителей группы крови А или АА, у их ребенка не может быть группа Б.

* * *

Корделия добралась до коттеджа на пределе душевных сил. Какой был день! Сколько она увидела и узнала! Невозможно было представить, что всего двенадцать часов назад она отправилась на поиски няни Пилбим, лишь смутно надеясь, что старушка, если она ее вообще найдет, расскажет хоть что-нибудь о Марке, его характере, его детстве. Успех воодушевил ее, но мозг ее был слишком истощен сегодня, чтобы распутать узел догадок и предположений, стянувшийся где-то в подсознании. Факты пока были в полном беспорядке. Они никак не хотели складываться в какую-то стройную и единственную версию, которая одновременно объясняла бы все: тайну рождения Марка, страх Изабел, недомолвки Софи и Хьюго, излишнее любопытство мисс Маркленд к коттеджу, смутные подозрения сержанта Маскелла, которыми он не собирался делиться, и все те странные, необъяснимые обстоятельства, что окружали смерть Марка.

Чтобы отвлечься от одолевших мыслей, Корделия занялась домашними хлопотами. Она помыла пол в кухне, сложила дрова в камин так, чтобы огонь легко можно было разжечь, если следующий вечер окажется прохладным, приготовила себе омлет с грибами и съела его, сидя за тем же столом, где, как она догадывалась, имел обыкновение ужинать и он. Потом она принесла пистолет из тайника и положила рядом с постелью. Заднюю дверь коттеджа она тщательно заперла, задернула шторы на окне, проверив, на месте ли кусочки ленты. Экспериментом с крышкой от сковороды она заниматься не стала. Сейчас ей это показалось по-детски бессмысленным. Она зажгла свечу и подошла к полке у окна, чтобы выбрать какую-нибудь книгу. Наступила тихая, безветренная ночь. Пламя свечи горело ровно в неподвижном воздухе. Темнота еще не сгустилась. Тишину в саду нарушали только отдаленные звуки проезжавших где-то машин да вскрики ночной птицы. Внезапно в сумраке у калитки возникла смутная фигура. Это была мисс Маркленд. Она стояла в нерешительности, взявшись за щеколду, словно раздумывая, входить ли в сад. Корделия отскочила в сторону, прижавшись спиной к стене. Похожий на тень силуэт был так неподвижен, словно женщина почувствовала, что за ней наблюдают, и застыла на месте, как застигнутое врасплох животное. Через пару минут она повернулась и исчезла за деревьями. Стряхнув с себя напряжение, Корделия взяла с полки книгу и залезла с ней в спальный мешок. Минут двадцать спустя она задула свечу и вытянулась, готовая к медленному погружению в благословенный сон…

Была еще ночь, когда, неловко повернувшись, она проснулась, мгновенно открыв глаза в полумраке комнаты. Она слышала тиканье своих часов и различала рядом на столике треугольный силуэт пистолета и цилиндр фонарика. Она лежала и вслушивалась в ночь. Корделии так редко приходилось бодрствовать в предрассветные часы, что она неизменно испытывала перед этим временем ребяческую робость. Это не был страх, но безотчетная и умиротворенная готовность ко всему – хорошему и плохому.

Она не сразу поняла, что же в действительности разбудило ее. В коттедж пожаловали гости. Видимо, сквозь чуткий сон она услышала звук подъехавшего автомобиля. Теперь она уже явственно слышала скрип ворот, легкие шаги, как шуршание маленького зверька в траве, чей-то неясный шепот. Она выбралась из мешка и подкралась к окну. Марк не удосужился помыть стекла окон, выходивших на фасад; то ли времени не хватило, то ли ему нравилось, что через них проникает лишь мягкий, размытый солнечный свет. С отчаянной быстротой Корделия принялась тереть пальцем по годами копившейся пыли. Когда палец почувствовал холодную поверхность стекла, оно предательски скрипнуло. В тишине звук получился по-настоящему пронзительным, и Корделия испугалась, что он выдаст ее. Сквозь узкую полоску очищенного стекла она выглянула в сад.

«Рено» почти полностью скрывала живая изгородь, но она все же отчетливо видела переднюю часть капота и два оранжевых круга горящих подфарников. На Изабел был какой-то длинный наряд, рядом с ней Хьюго казался абсолютно черной тенью, но когда он повернулся, мелькнул белый клин сорочки. На обоих были вечерние туалеты. Они медленно подошли к передней двери, о чем-то у нее посовещались и побрели к углу коттеджа.

Схватив фонарик, Корделия быстро спустилась по лестнице, неслышно перебирая босыми ногами, и поспешно отперла заднюю дверь. Ключ в замке повернулся легко и беззвучно. Не осмеливаясь даже дышать, она попятилась назад в глубокую тень у подножия лестницы. И как раз вовремя. Дверь открылась, и в гостиную проник бледноватый свет. Она услышала голос Хьюго:

– Подожди, я зажгу спичку.

Вспыхнувший огонек озарил на мгновение два мрачно озабоченных лица, сверкнул в огромных испуганных глазах Изабел и погас. Хьюго сдавленно чертыхнулся, и следующая спичка чиркнула о коробок. На этот раз он поднял спичку над головой. Ее свет сделал видимыми столб, потолочные балки и человека, затаившегося у лестницы. Хьюго вздрогнул, и спичка погасла. Коттедж немедленно огласился истошным криком Изабел.

– Какого черта! Кто здесь? – воскликнул Хьюго. Корделия включила фонарик и сделала шаг вперед.

– Всего-навсего я, Корделия. Не пугайтесь.

Но Изабел ничего не слышала, оглушенная собственными воплями. Крик ее достиг невероятной мощи, и Корделия начала опасаться, что он долетит до Марклендов. Хьюго прервал его, мягко закрыв Изабел рот ладонью. Последовали мгновения полной тишины, а потом Изабел обмякла и осела в объятиях Хьюго, вздрагивая от рыданий.

Он резко повернулся к Корделии:

– Зачем, черт побери, вам это понадобилось?!

– Что именно?

– Прятаться и пугать ее. И вообще, что вы здесь делаете?

– Я могла бы задать вам тот же вопрос.

– Мы заехали, чтобы забрать Антонелло, которого Изабел одолжила Марку на время. И потом, я хочу попробовать излечить ее от безотчетного ужаса, который внушает ей это место. Мы были на вечере в Питт-клубе и решили заехать сюда на обратном пути. Теперь ясно, что это была дурацкая затея. Здесь есть что-нибудь выпить?

– Только пиво.

– О Боже, Корделия, поищите! Ей сейчас нужно что-то покрепче.

– Крепкого ничего нет, но я могу приготовить кофе. А вы растопите пока камин. Там все готово.

Она положила фонарик на стол и зажгла керосиновую лампу, прикрутив фитиль пониже. Изабел она усадила в кресло у камина.

Девушку пробирала дрожь. Корделия принесла один из свитеров Марка и набросила ей на плечи. Заботами Хьюго огонь начинал разгораться. Корделия перешла в кухню, чтобы заняться кофе, и положила фонарик на подоконник так, чтобы он освещал плиту. Она разожгла одну из конфорок, взяла с полки банку с кофе, две кружки с голубой каймой и чашку для себя. Там же нашлось немного сахара. Из гостиной доносился голос Хьюго: взволнованный, утешающий, убеждающий – и односложные ответы Изабел. Не дожидаясь, пока кофе настоится, Корделия разлила его по чашкам и на металлическом подносе с изображением Эдинбургского замка принесла в гостиную. Дрова уже занялись, и в камине весело гудел огонь.

Наклонившись, чтобы размешать сахар в своей чашке, Корделия заметила, что по верхнему полену, спасаясь от огня, бежит крошечный жучок. Взяв прутик, Корделия приставила его к полену, чтобы открыть ему путь к спасению. Но это движение перепугало насекомое еще больше. Оно повернулось и побежало еще быстрее навстречу губительному пламени.

Тепло камина и ароматный кофе – вряд ли подозреваемых в убийстве допрашивали когда-нибудь в таком комфорте. Даже страх Изабел рассеялся, и она казалась теперь совершенно спокойной.

Корделия обратилась к Хьюго:

– Вы сказали, что на Изабел это место наводит ужас. Почему?

– Она очень чувствительная девушка. У нее не такие крепкие нервы, как у вас.

«У красивой женщины не может не быть крепких нервов, – подумала про себя Корделия. – Иначе ей было бы слишком трудно жить» Но она видела, что ничего не добьется, пытаясь рассеять иллюзии Хьюго. В его глазах красота была хрупкой и беззащитной. Чувствительность Изабел необходимо было оберегать. А сильные личности позаботятся о себе сами.

– Если верить вам, она только однажды здесь бывала раньше. В этой комнате умер Марк, но только не пытайтесь меня убедить, что она так переживает его смерть. Оба вы что-то знаете, и будет лучше, если вы расскажете мне об этом сейчас. В противном случае мне придется сообщить сэру Роналду, что вы, она и ваша сестра каким-то образом причастны к смерти Марка. А уж сэр Роналд решит, обращаться ли ему в полицию. Вы можете себе представить Изабел на допросе у следователя? Я – с трудом.

Произнося эту маленькую речь, Корделия была сама себе омерзительна: беспочвенное обвинение плюс пустая угроза. Она была готова к тому, что Хьюго обольет ее в ответ презрением. Но он, однако, лишь посмотрел на нее долгим испытующим взглядом, словно обдумывал нечто большее, нежели реальность опасности.

– Неужели вы не можете поверить мне на слово, – сказал он наконец, – что Марк действительно умер от своих рук, что новое вмешательство в это дело полиции принесет горе его отцу, друзьям, всем, а пользы от этого не будет никакой?

– Нет, Хьюго, не могу.

– Хорошо, мы вам все расскажем, но вы должны дать слово, что дальше вас это не пойдет.

– Я обещаю лишь, что постараюсь поверить вашим словам.

– Рассказывай, Хьюго! – воскликнула вдруг Изабел. – Какая теперь разница!

– Рассказывайте. Выбора у вас нет.

– Похоже, что так, – согласился Хьюго, поставил свою кружку на стол и посмотрел на огонь.

– Я уже говорил вам, – начал он, – что в тот вечер, когда умер Марк, мы все – Изабел, Софи, Дейви и я – были в театре. Как вы, вероятно, догадываетесь – это правда только на три четверти. Когда я позвонил, чтобы заказать билеты, у них оставалось только три свободных места. Было решено, что в театр пойдут те, у кого больше шансов получить удовольствие от спектакля. Изабел ходит в театр не столько пьесу посмотреть, сколько себя показать. К тому же ей скучно на представлениях, где меньше пятидесяти действующих лиц. Короче, без билета осталась она. Покинутая своим нынешним любовником, она с полным правом решила поискать утешения у потенциального.

– Марк не был моим любовником, – вмешалась Изабел.

– Я знаю. Марк по натуре был романтиком. Для того чтобы лечь с девушкой в постель, ему необходимо было убедиться в глубине взаимного духовного влечения. Жуткий жаргон, правда? Мой батюшка обожал подобные бессмысленные фразы. Но Марк относился к этому очень серьезно. Секс не приносил ему удовольствия, пока он не внушал себе, что влюблен и любим. Как я понимаю, их с Изабел чувства не успели достичь нужной глубины, достаточного, простите, эмоционального накала. Но это, конечно же, было только вопросом времени. Что касается Изабел, то в ее отношении Марк был так же способен на самообман, как и все остальные.

Тон Хьюго становился резким, в его словах улавливалась ревность.

Поэтому Изабел еще раз повторила, как мать, уговаривающая капризного ребенка:

– Марк не был моим любовником, Хьюго.

– Я именно об этом твержу. Бедняга Марк! Променял плоть на дух и в результате не получил ничего.

– И все-таки, что же произошло в тот вечер? Корделия обращалась к Изабел, но ответил ей Хьюго:

– Изабел приехала сюда вскоре после половины восьмого. Шторы на окне с задней стороны коттеджа были плотно задернуты, а с противоположной стороны окна вообще непроницаемы. Но дверь оказалась не заперта. Она вошла. Марк был уже мертв. Его тело висело на этом самом крюке. Вот только выглядел он не так, каким нашла его на следующее утро мисс Маркленд.

Он повернулся к Изабел:

– Расскажи сама.

Она колебалась, и Хьюго, наклонившись к ней, легко поцеловал ее губы.

– Давай рассказывай. В жизни есть неприятные вещи, от которых тебя не уберегут все папочкины деньги, и это одна из них.

* * *

Взгляд Изабел обежал все углы комнаты, словно она хотела убедиться, что они действительно здесь одни. Белки ее волшебных глаз казались красноватыми в отраженном свете камина. Она склонилась к Корделии, словно деревенская сплетница, которая собирается поведать соседке подробности из личной жизни общих знакомых. Было видно, что ее испуг прошел окончательно. Она легко впадала в панику, бурно выражала свои чувства, но и продолжалось все это недолго – ее легко было утешить. Она хранила свою тайну, пока так ей велел Хьюго, а теперь рада была облегчить душу. Вероятно, инстинкт подсказывал ей, что стоит рассказать кому-нибудь эту историю, и она не будет уже причиной стольких страхов.

– Я решила заехать к Марку, – сказала она, – и, может быть, поужинать с ним. Мадемуазель де Конж плохо себя чувствовала, Хьюго и Софи пошли в театр. Мне было жутко скучно. Я сразу пошла к задней двери, потому что Марк предупредил меня, что дверь с фасада не открывается. Сначала я думала, что увижу его в саду, но там никого не было, только его ботинки валялись у входа. Я не постучала, потому что хотела сделать Марку сюрприз.

Она запнулась и опустила взгляд на пустую кружку, которую продолжала держать в руках.

– А дальше? – нетерпеливо спросила ее Корделия.

– Дальше? Я увидела его. Он висел вот здесь на ремне, и я сразу поняла, что он мертв. Корделия, как это было ужасно! Он был одет, как женщина. Черный бюстгальтер и черные кружевные панталоны. Больше ничего. А его лицо! Он накрасил себе губы, как клоун! Это было так страшно, но и смешно тоже. Мне хотелось смеяться и орать от страха одновременно. Он не был похож на Марка. Он вообще не был похож на человека. А на столе лежали три картинки. Нехорошие картинки, Корделия. С голыми женщинами.

Широко раскрытыми глазами она смотрела прямо в глаза Корделии – испуганные, непонимающие.

– Не надо так это воспринимать, Корделия, – сказал Хьюго. – Конечно, неприятно даже думать об этом, не то что видеть. Только в этом нет ничего сверхъестественного. Такое случается. Это, пожалуй, самое безобидное из всех сексуальных извращений. Он занимался этим один, никому не причиняя вреда. И, конечно, он не собирался кончать самоубийством. Это был несчастный случай. Должно быть, пряжка ремня соскользнула, и петля затянулась…

– Не верю, – сказала Корделия.

– Я так и думал, что вы не поверите, но это правда, Корделия. Пойдемте позвоним Софи. Она подтвердит рассказ Изабел.

– Мне нет нужды в подтверждениях слов Изабел. Здесь мне все ясно. Я хотела сказать, что я все равно не верю, что Марк покончил с собой.

Она сразу поняла, что это была ошибка. Ей нельзя было раскрывать своих подозрений. Но было уже поздно, а у нее оставались вопросы, на которые она хотела получить ответы. Она увидела, как Хьюго мрачно усмехнулся, видя такое упрямство. Уловила она и едва заметную смену в его настроении. Что это было: раздражение, страх, разочарование? Следующий вопрос она задала прямо Изабел:

– Вы сказали, что дверь не была заперта. А ключа вы не видели случайно?

– Он был в замке с внутренней стороны двери. Я заметила его, когда выходила.

– А шторы?

– Они, как и сейчас, закрывали окно.

– А помаду вы видели?

– Какую помаду, Корделия?

– Ту, которой были накрашены губы Марка. Она не могла быть в карманах его джинсов, полиция бы ее нашла. Так где же она была? На столе вы ее не заметили?

– На столе не было ничего, кроме картинок.

– Какого цвета была помада?

– Пурпурного. Старушечий цвет. Сейчас такой никто не пользуется.

– А белье? Вы можете мне его описать?

– Да, конечно! Вещи были от «Маркса и Спенсера». Я узнала их.

– Вы имеете в виду, что узнали именно эти вещи, потому что они были ваши?

– Ну что вы, нет! Конечно, не мои. Я не ношу черного белья. Но они были того же типа, который я обычно покупаю. У меня все белье из магазинов «Маркса и Спенсера».

Как хорошо, подумала Корделия, что хотя бы в этих вопросах на компетентность этой девушки можно положиться. Даже в момент величайшего испуга она заметила, какое было белье. И если она говорит, что не видела помады, то скорее всего она и не могла ее видеть.

– Вы ничего не трогали? Не прикасались к Марку, чтобы убедиться, что он мертв?

Изабел была шокирована:

– Я просто не могла до него дотронуться! Я ни к чему не прикасалась. Я и так знала, что он уже мертв.

В разговор вмешался Хьюго:

– Респектабельный, законопослушный гражданин в таком случае побежал бы к ближайшему телефону, чтобы позвонить в полицию. К счастью, Изабел не из того теста. Инстинкт привел ее ко мне. Она дождалась, пока кончился спектакль, и встретила нас у выхода из театра. Когда мы вышли, она мерила шагами туда-сюда противоположную сторону тротуара. Дейви, Софи и я приехали сюда вместе с ней на ее «рено». Мы только заскочили на Норвич-стрит, чтобы взять фотоаппарат Дейви и вспышку.

– Зачем?

– Идея была моя. Поскольку мы не хотели, чтобы сэр Роналд и все остальные узнали, как умер Марк, нам пришло в голову разыграть самоубийство. План состоял в том, чтобы переодеть его в собственную одежду, снять с лица косметику и оставить так, чтобы его обнаружил кто-то другой. До того, чтобы сфабриковать предсмертную записку, мы не додумались. Эта блестящая деталь – плод чужого замысла. Камеру мы захватили, чтобы сфотографировать Марка, каким мы его нашли. Нам не было известно, есть ли закон, запрещающий инсценировать самоубийства, но он наверняка существует. На случай неприятностей нам нужно было хоть какое-то доказательство. Все мы по-своему любили Марка, но не до такой степени, чтобы рисковать сесть на скамью подсудимых по обвинению в убийстве. Впрочем, наши добрые намерения пропали втуне. Кто-то успел побывать здесь до нас.

– Расскажите мне об этом подробно.

– Особенно и рассказывать нечего. Мы оставили девушек в машине. Изабел потому, что она и так уже видела предостаточно, Софи – чтобы не оставлять Изабел в одиночестве. Кроме того, нам показалось, что будет непочтительно по отношению к Марку, если мы разрешим Софи увидеть его в таком виде. Как вам нравится такая трогательная щепетильность?

Когда мы вошли, оказалось, что делать нам здесь уже нечего. Мы обнаружили тело Марка и обстановку в точности такими, как их описала следователю мисс Маркленд. Дверь была не заперта, шторы задернуты. На Марке не было ничего, кроме его старых джинсов. На столе не осталось и следа этих пошлых картинок, а с его лица была тщательно стерта помада. Только теперь из пишущей машинки торчала записка, а на каминной решетке лежала кучка пепла. Загадочный посетитель поработал на славу. Нам оставалось только вздохнуть с облегчением. Нам не хотелось здесь задерживаться – в любую минуту мог появиться кто-нибудь из тех же Марклендов и застать нас. Конечно, дело было среди глубокой ночи, но ведь и ночь выдалась необычная. За несколько часов у него в коттедже побывало, должно быть, больше посетителей, чем за все время, что он здесь жил: сначала Изабел, потом неизвестный самаритянин, затем вся наша компания.

«Нет, – подумала Корделия, – кто-то побывал здесь еще до Изабел. И это был убийца Марка».

– Кто-то сыграл со мной глупую шутку прошлым вечером. Когда я вернулась сюда после вечеринки у вас, на этом крюке висел диванный валик. Не ваши ли это проделки?

Если удивление Хьюго было притворным, то он был более искусным актером, чем Корделия могла предположить.

– Конечно же, не мои! Я вообще думал, что вы живете в Кембридже. И потом, зачем это мне?

– Чтобы отпугнуть меня от этого дела.

– А вас можно отпугнуть? Держу пари, что нет. Мы всего лишь хотели убедить вас, что в деле Марка Кэллендера нечего расследовать. Между тем такая злая шутка могла только подстегнуть ваши поиски. Можете быть уверены, вас хотел напугать кто-то другой. И наиболее вероятно предположение, что это был тот, кто побывал здесь после нас.

– Понимаю. Кто-то решил рискнуть ради Марка. Ему – или ей – не хотелось, видимо, чтобы я рыскала здесь. Но только проще было избавиться от меня, сказав мне правду.

– Может быть, он не знал, можно ли вам доверять? Кстати, а что вы собираетесь делать? Вернетесь в город?

Он хотел, чтобы вопрос прозвучал небрежно, но в голосе его Корделия уловила волнение.

– Да, наверное, – ответила она. – Только сначала мне нужно будет повидать сэра Роналда.

– И что вы ему скажете?

– О, не волнуйтесь за меня. Я найду, что ему сказать.

Когда Хьюго и Изабел уехали, на востоке уже порозовело небо и птицы неумолчным гвалтом возвестили наступление нового утра. Картину Антонелло они увезли с собой, что отозвалось в душе Корделии щемящим сожалением, словно из коттеджа ушло что-то важное, какая-то частичка жизни Марка. Сняв полотно со стены, Изабел с серьезным видом профессионала внимательно оглядела его, прежде чем небрежно сунуть под мышку. Корделии подумалось, что эта девушка одинаково щедро готова делиться и вещами и друзьями, но только при условии, что их забирают лишь на время и вернут по первому требованию в том же состоянии, в каком взяли. Стоя у ворот, Корделия взглядом проводила «рено», за рулем которого сидел Хьюго, и чувствовала себя как хозяйка, которой с трудом удалось выпроводить последних засидевшихся гостей.

Гостиная показалась ей теперь пустой и холодной. Огонь в камине медленно угасал. Она поспешно подбросила в него остававшиеся дрова и, наклонившись, раздула пламя. Затем она принялась бесцельно бродить по комнате из угла в угол. Хотя усталость после бессонной ночи давала себя знать, она была слишком возбуждена, чтобы отправляться спать. Да и не утомление тяжким грузом давило ей сердце. Впервые она по-настоящему поняла, что ей безумно страшно. Зло реально существовало и незримо присутствовало прямо здесь, в этой комнате. Это было что-то более сильное, нежели жестокость, подлость или алчность. Зло! Корделия не сомневалась больше, что Марка убили. И с какой дьявольской расчетливостью это было сделано! Если бы Изабел дала показания, никто бы не поверил, что Марк покончил с собой. Дело было бы списано как несчастный случай. Корделии не было нужды справляться с учебником по судебной медицине, чтобы знать, как восприняла бы подобный случай полиция. Верно сказал Хьюго – такое случается не так уж редко. Между прочим, он, сын психиатра, мог слышать или читать об этом. Кому еще могла прийти в голову такая идея? Наверное, любому достаточно умудренному опытом человеку. Только это не мог быть Хьюго. У него есть алиби. Ей была противна сама мысль, что Дэви или Софи могли совершить такое. И все же, насколько типично было для них захватить с собой фотоаппарат. Эти люди эгоистичны даже в сострадании. Неужели Хьюго и Дэви могли бы стоять вот здесь, рядом с телом Марка, и деловито обсуждать диафрагму и выдержку, чтобы хорошо вышла фотография, которую они хотели заготовить на всякий случай для своего оправдания?

Она пошла на кухню, чтобы приготовить себе чай и избавиться от неприятного чувства при виде крюка в потолке. Первое время она вообще едва ли обращала на него внимание, но теперь он притягивал ее взгляд, словно загадочный фетиш Честное слово, ей казалось, что он за одну ночь немного увеличился в размерах и продолжает расти. Изменилось ее отношение и к самой гостиной. Теперь для нее это уже было не святилище, а лобное место, где стены помнят стоны казненных. Даже ясный утренний свет, чудилось ей, источал зло.

Дожидаясь, пока вскипит вода в чайнике, она заставила себя сосредоточиться на делах начинавшегося дня. Строить теории все еще преждевременно. Мозг ее слишком воспален ужасом, чтобы рационально обработать новую информацию. Рассказ Изабел ничего не прояснил, а, наоборот, еще больше все запутал. Есть, однако, конкретные факты, которые ей предстоит установить. Она будет действовать по намеченной прежде программе. Сегодня она отправится в Лондон, чтобы ознакомиться с дедушкиным завещанием.

Нужно было убить еще по меньшей мере часа два, прежде чем отправляться на станцию. Она решила ехать в Лондон поездом, оставив машину на привокзальной площади, подумав, что так будет и быстрее и проще. Немного досадно уезжать в столицу, тогда как ключ к тайне явно где-то здесь поблизости, но уж по крайней мере на этот раз ей было ничуть не жаль расстаться с коттеджем. Не находя себе места, она слонялась сначала по комнатам, потом по саду. Наконец, когда отчаянье и страх навалились на нее с новой силой, она взялась за лопату и завершила грядку, начатую Марком. При этом у нее не было уверенности, что она поступает правильно – незавершенная работа была одним из фактов, имевших отношение к смерти Марка. Впрочем, это заметили другие, тот же сержант Маскелл, – и они смогут подтвердить, что дело было брошено внезапно.

Физический труд подействовал на нее успокаивающе, и она копала еще целый час, прежде чем аккуратно протерла лопату и поставила ее в сарай.

Наконец наступило время отправляться. В семь часов по радио передали прогноз погоды, обещавший сильные грозы и ливневые дожди на юго-востоке страны. Поэтому она надела костюм – самую теплую свою вещь. Она не носила его со времени смерти Берни и обнаружила, что юбка болтается в поясе. Значит, она похудела. Поразмыслив немного, она достала ремень Марка и дважды обмотала его вокруг талии. Никакого отвращения к затянувшемуся вокруг нее куску кожи у Корделии не было. Ни одна из его вещей не могла вызывать у нее страха. Наоборот, надев ремень, она почувствовала себя увереннее, словно это был волшебный талисман.

Глава V

Гроза действительно разразилась, не успела Корделия выйти из автобуса напротив Сомерсет-хауса. Сверкнула молния, и под оглушительный раскат грома она опрометью кинулась через просторный внутренний двор, но, как ни торопилась, ливень застиг ее на полпути к входной двери. С шумом распахнув ее, Корделия встала на пороге и со смехом принялась отряхиваться. Двое мужчин, стоявших у стойки выдачи, посмотрели на нее с улыбкой, а пожилая служительница с неудовольствием постучала предостерегающе пальцем по своему столу. Корделия сняла жакет, встряхнула его и повесила на спинку одного из стульев. Волосы ей пришлось слегка просушить носовым платком.

Когда дошла ее очередь, Корделии объяснили, как отыскать то, что ей нужно. Сначала ей предстояло найти номер завещания в каталоге – одном из множества толстенных фолиантов. Индекс включал в себя первые буквы фамилии завещателя, а также год, когда документ был передан на хранение в архив Сомерсет-хауса. После того, как номер найден, из хранилища доставляли оригинал завещания, с которым можно было ознакомиться за двадцать пенсов.

Не зная, когда умер Джордж Боттли, Корделия была в затруднении, с чего начать поиски. Она рассудила, что завещание было составлено уже после рождения Марка, поскольку дед оставил внуку немалые деньги. Но в то же время изрядная сумма была оставлена им дочери. По ее смерти деньги перешли к Роналду Кэллендеру. Логично, стало быть, предположить, что мистер Боттли умер раньше дочери, иначе текст завещания был бы изменен. Поэтому Корделия решила начать с 1951 года – года рождения Марка.

Ее догадка оказалась верной. Джордж Алберт Боттли, владелец усадьбы Стоунгейт Лодж, умер 26 июля 1951 года, ровно через три месяца и один день после рождения своего внука и всего через три недели, как составил и подписал свое завещание. Интересно, подумала Корделия, он скончался скоропостижно или это была последняя воля умирающего человека, который знал, что обречен? Из документа следовало, что он оставил состояние без малого в три четверти миллиона фунтов стерлингов. На чем он сделал такие огромные деньги? Неужели только на торговле шерстью?

Джордж Боттли не понравился Корделии еще по рассказу няни Пилбим. Впечатление не изменилось и после того, как она прочла его завещание. Она опасалась, что документ окажется длинным и слишком сложным для ее разумения. Ничего подобного – он был краток и предельно ясен. Мистер Боттли распорядился, чтобы все его имущество было распродано, поскольку он не хотел «семейных свар из-за дорогих безделушек». Скромные суммы были завещаны слугам, но, как заметила Корделия, в завещании не был упомянут садовник. Половину основной части своего состояния он оставлял своей дочери исключительно потому, что «она наконец показала, что в ней есть хоть что-то от нормальной женщины». Другая половина доставалась его возлюбленному внуку Марку Кэллендеру по достижении им двадцатипятилетия, потому что к тому времени «либо он сам научится тратить деньги с умом, либо станет достаточно самостоятельным, чтобы никто не мог им манипулировать». Проценты с капитала распределялись между несколькими дальними родственниками. Условие было таким: в случае смерти каждого из них доля покойного делилась поровну между остальными. Завещатель пребывал в уверенности, что таким образом те, кого он облагодетельствовал, будут хранить неизменный интерес к состоянию здоровья друг друга и постараются отличаться хотя бы долгожительством, если уж судьбе не было угодно наградить их другими отличиями. Если Марк умрет, не достигнув двадцати пяти лет, говорилось в завещании, его доля капитала должна была оставаться в банке до тех пор, пока не почиют в бозе все, кто получает проценты с него. Затем деньги передавались благотворительным фондам по приложенному списку. Корделии бросилось в глаза, что выбор мистера Боттли остановился на тех из них, которые умели с толком распоряжаться финансами. Его, видимо, совершенно не волновало, смогут ли его деньги помочь кому-то из нуждающихся. Он просто-напросто попросил своего адвоката составить для него список наиболее надежных и преуспевающих благотворительных организаций. Они-то и упоминались в завещании.

Странный все-таки это был документ. Мистер Боттли ничего не оставил зятю, но совершенно не подумал о том, что дочь, не отличавшаяся крепким здоровьем, может умереть, оставив свое состояние мужу. В известном смысле это было завещание игрока, и Корделия еще раз подумала, как же все-таки мистер Боттли сколотил такой крупный капитал? Впрочем, если не считать нескольких циничных ремарок, завещание нельзя было назвать ни несправедливым, ни скупым. В отличие от некоторых других толстосумов мистер Боттли не пытался даже из могилы контролировать свои деньги, чтобы ни одно пенни не попало в руки неугодных ему людей. Дочь и внук получили свои доли наследства без всяких оговорок. Корделии стало совершенно ясно: смерть Марка никому не могла принести материальных выгод, кроме нескольких благотворительных фондов.

Она занесла в записную книжку основные положения завещания, но не потому, что опасалась что-то забыть. Просто Берни всегда настаивал на скрупулезном ведении документации. Затем в страничку расходов были занесены двадцать пенсов за пользование архивом, стоимость проезда от Кембриджа до Лондона и обратно плюс билет на автобус.

Гроза оказалась бурной, но недолгой. Когда Корделия вышла на улицу, летнее солнце уже почти совсем просушило асфальт. Она решила, что возьмет с сэра Роналда плату только за половину этого дня, а остальную его часть проведет в Лондоне. В конторе ее могла ждать почта и – кто знает – новая работа.

Скоро она выяснила, что делать этого не стоило. В конторе было еще более неуютно и мрачно, чем в последний раз. Спертый воздух отдавал кислятиной, и это особенно чувствовалось после свежести только что омытых ливнем улиц города. На мебели лежал толстый слой пыли, а пятно на ковре приобрело кирпичный оттенок и пугало даже больше, чем сначала, когда было ярко-красным. В почтовом ящике не оказалось ничего, кроме последнего предупреждения о неуплате за свет. Корделия выписала чек за электричество, протерла мебель и сделала еще одну неудачную попытку отмыть ковер. Потом она заперла офис и пешком побрела к Трафальгарской площади. Может быть, в Национальной галерее к ней вернется душевное равновесие?

К коттеджу она подъехала около восьми часов вечера. Она оставила «мини» в укрытии и подошла к дому. Уходя утром, она тщательно заперла дверь и наклеила на окно с наружной стороны тончайшую полоску клейкой ленты. Если в ее отсутствие здесь кто-то побывал, она сразу же узнает об этом. Но нет, лента была на месте. Корделия подумала, не достать ли пистолет из тайника, но решила, что это можно будет сделать и позже. Она проголодалась и первым делом хотела приготовить ужин. Нашарив в сумке ключ, она наклонилась, чтобы вставить его в замочную скважину. Ей казалось, что опасность может подстеречь ее только внутри, и потому нападение стало для нее полнейшей неожиданностью. Она все еще ничего не понимала, когда ее накрыло откуда-то сверху одеяло, а на шее начала затягиваться веревка, прижимая к ее лицу удушливую шерстяную маску. Она судорожно схватила ртом воздух, но в груди уже растекалась тупая боль, и она потеряла сознание…

Освобождение было еще более неожиданным, чем нападение, и оказалось еще страшнее. Одеяло с нее резко стянули. Она успела лишь на секунду увидеть небо, просвечивающее сквозь листву, и тут же почувствовала, что летит, проваливается куда-то в холод и мрак. Она словно еще раз увидела все свои ночные кошмары, все страхи, которых натерпелась в детстве. И тут ее тело рухнуло в воду. Ледяной холод вцепился в нее тысячью пальцев. Инстинктивно в момент погружения она закрыла рот. Отчаянно барахтаясь руками и ногами, она сумела выбраться на поверхность, встряхнула головой и посмотрела вверх. Черный туннель, простиравшийся над нею, венчался кругом света, похожим на диск луны. Она в ужасе наблюдала, как тяжелая крышка медленно наползала на колодец. Луна сначала ополовинилась, потом превратилась в ущербный месяц, а затем все – она видела только восемь узеньких светлых полосок.

В отчаянии она вытягивала в воде ноги, пытаясь нащупать дно. Это ей не удалось. Только не паниковать, твердила она себе, шаря руками по стенам в поисках хоть какого-то выступа. Но нет, стены колодца были с безукоризненной аккуратностью выложены из кирпича. Это была цилиндрическая могила, гладкая и скользкая.

Внезапно она почувствовала, что страх уступил место злости. Она ни за что не станет погибать в этом омерзительном месте. Колодец глубокий, но узкий – всего около метра в диаметре. Если сохранить присутствие духа, можно попробовать подняться вверх, упираясь в стену ногами и плечами.

Каким-то чудом она ни разу не ударилась о стены при падении, и на ней не было ни царапины. Она жива и в полном сознании – это главное. Сколько она себя помнит, ей приходилось выбираться из всевозможных переделок. Выберется и на этот раз.

Опрокинувшись на спину, она плечами уперлась в стену и развела руки, чтобы локти попали в стыки между кирпичами. Потом, сбросив туфли, ступнями уперлась в противоположную стену, и тут же заметила, что один из кирпичей у поверхности воды едва заметно выступает. Она вцепилась в него согнутыми кончиками пальцев ног, и так у нее появилась пусть неверная, но такая необходимая для начала подъема опора. Воспользовавшись ею, она смогла вытянуть тело из воды и дать хотя бы секундный отдых спине и бедрам.

Затем она начала медленный подъем, сначала порывисто переставляя крошечными шажками ноги, а потом спиной и плечами подтягивая на какой-то дюйм вверх все тело. Она не сводила глаз с изгиба противоположной стены, стараясь не смотреть ни вниз, ни вверх, отмечая свое продвижение по ширине каждого кирпича. Шло время. У нее не было возможности взглянуть на часы Берни, хотя в замкнутом пространстве они стучали неестественно громко. Ноги ее уже болели почти нестерпимо, быстро пропитавшаяся кровью блузка липла к спине. Усилием воли она заставляла себя не думать о холодной бездне под собой или об узких, но постепенно приближающихся полосках света над головой. Чтобы выжить, всю энергию нужно было направить на каждый новый вершок подъема, с какой бы болью он ни давался.

Неожиданно ноги соскользнули по стене, и она съехала метра на полтора вниз, прежде чем сумела затормозить и остановиться. Ее затрясло в беззвучных рыданиях от боли и жалости к себе. Потребовалось время, чтобы к ней вернулось мужество и можно было возобновить восхождение. Иногда ей попадались небольшие уступчики, дававшие возможность вытянуть ноги и отдохнуть. И тут же возникал соблазн вот так и остаться в относительном покое и безопасности. Ей приходилось невероятным волевым усилием заставлять себя продолжать мучительное движение вверх.

Казалось, она карабкалась так уже несколько часов, выталкивая себя, как плод из материнской утробы. Снаружи начало темнеть, и полоски света в деревянной крышке потускнели, хотя были теперь немного шире. Корделия убеждала себя, что подъем на самом деле не так уж сложен. Мрак и одиночество – вот отчего он кажется таким трудным. Если бы это была школьная эстафета с преодолением препятствий, она наверняка легко взобралась бы по такой трубе.

Именно в тот момент, когда вопреки самовнушению Корделия поняла, что без посторонней помощи ей не выбраться, она заметила путь к спасению. Меньше чем в метре над нею находилась последняя перекладина короткой и узкой деревянной лестницы. Сначала она решила, что это ей привиделось. Она ненадолго закрыла глаза, потом открыла, но лестница была на месте, смутно виднеясь при скудном освещении. Еще до того, как она протянула к ней свою слабеющую руку, она знала, что даже до нижней ступеньки ей не достать. Лестница могла спасти ей жизнь, но она знала, что сил добраться до нее уже не осталось.

И тут она вспомнила про ремень. Рука упала на пояс, нащупав тяжелую медную пряжку. Она расстегнула ее и стянула с пояса мягкую кожаную змею. Тщательно прицелившись, Корделия метнула конец ремня с пряжкой в сторону лестницы. Три раза металл глухо звякал о деревянную перекладину, но только с четвертой попытки ремень оказался переброшенным через ступеньку. Она поймала пряжку и продела в нее другой конец, чтобы получилась крепкая петля. Она робко дернула ремень, потом еще раз – сильнее. Ее охватило радостное предчувствие, и она уже собирала силы для последней и решающей попытки, когда прогнившая ступенька с едва слышным треском отломилась и в каком-нибудь сантиметре от ее головы упала вниз. Казалось, прошло не меньше минуты, прежде чем донесся всплеск воды.

Корделия расстегнула пряжку и возобновила попытки. Следующая ступенька располагалась тридцатью сантиметрами выше, и забрасывать ремень было намного труднее. Даже такое небольшое усилие давалось ей сейчас с трудом. Она поняла, что надо набраться терпения. Она сбилась со счета, сколько было попыток, пока пряжка не перелетела наконец через перекладину. С трудом застегнув ремень, Корделия поняла, что следующей ступеньки ей уже не достать.

К счастью, эта перекладина выдержала ее тяжесть. Она лишь смутно помнила последние минуты подъема, когда сначала встала на лестницу, а затем накрепко привязалась ремнем к ее стойкам. Теперь она была в безопасности; падение ей больше не угрожало. На некоторое время она позволила себе впасть в забытье, но затем ее разгоряченный мозг снова начал работать. Она догадывалась, что, если никто не придет на выручку, шансов сдвинуть изнутри тяжеленную деревянную крышку у нее не будет никаких. Более того, чем сильнее она в нее будет упираться, тем больше риск сорваться вниз вместе с лестницей. А помощь теперь может прийти лишь на следующий день. О том, что она может не подоспеть вовсе, Корделия старалась не думать. Рано или поздно кто-нибудь должен здесь появиться. Привязанной в этом положении она может рассчитывать протянуть несколько дней. Даже если она лишится чувств, все равно остается надежда, что ее достанут отсюда живой. Мисс Маркленд знает, что она все еще в коттедже – там остались ее вещи. Мисс Маркленд непременно догадается заглянуть сюда.

Она принялась размышлять о том, как можно было бы подать наружу сигнал о себе. Между деревянными блоками, из которых была сколочена крышка, оставалась узкая щель. В нее можно что-нибудь подсунуть. Но что? Впрочем, теперь все равно придется дождаться утра. Необходимо расслабиться, поспать и спокойно ждать вызволения.

Но не успела еще эта мысль промелькнуть у нее в голове, как всем ее существом начал овладевать ужас, подобного которому она еще не испытывала. Ее не успеют спасти. Крадучись под покровом темноты, к колодцу придет не кто иной, как ее убийца. Он непременно должен вернуться – таков его план. Нападение, которое поначалу показалось ей совершенно бессмысленной жестокостью, на самом деле было тщательно продуманным. Все будет выглядеть как несчастный случай. Нынешней ночью убийца вернется, чтобы снять крышку с колодца. Затем, может быть, через несколько дней в сад забредет мисс Маркленд и увидит, что случилось. И никто никогда не сможет доказать, что Корделия не свалилась в колодец по неосторожности. Она очень живо помнила слова сержанта Маскелла: «Важно ведь не то, что ты подозреваешь, а только то, что можешь доказать». Да и будут ли они, подозрения-то? Случай всем покажется элементарным. Молодая, порывистая, чересчур любопытная девушка жила в коттедже без разрешения хозяев. Она, по всей видимости, решила обследовать колодец. Открыть простой навесной замок для нее не составило труда. Затем она сдвинула крышку и спустилась по лестнице, как вдруг последняя ступенька подломилась под ней. На перекладинах лестницы будут найдены только ее собственные отпечатки пальцев, если их вообще сочтут нужным снимать. В коттедже никого нет, и потому убийца вряд ли будет кем-либо замечен. И она ничего, ничего не может предпринять. Оставалось только сидеть здесь и ждать, когда послышатся тяжелые шаги, прерывистое дыхание, а потом отодвинется крышка и покажется лицо.

Испытав до дна свой безграничный ужас перед всем этим, Корделия оставила всякую надежду. Она молила теперь только об одном: чтобы сознание поскорее покинуло ее. Ей не хотелось теперь знать, кто придет, чтобы добить ее. Она не унизится до мольбы о пощаде. Она знала: человек, который повесил Марка, не ведает жалости.

Небо не вняло ее мольбам, и она находилась в полном сознании, когда крышка медленно поползла в сторону. В колодец проникло немного света. Щель расширялась, и тут она услышала голос – низкий, трепещущий от страха голос женщины:

– Корделия!

Она подняла голову. У края колодца на коленях сидела мисс Маркленд. И в ее глазах Корделия увидела зеркальное отражение собственного ужаса.

Десять минут спустя Корделия полулежала в кресле у камина в коттедже. Она чувствовала боль во всем теле и не могла сдержать крупной нервной дрожи. Блузка присохла к ране на спине, и она не могла шевельнуться, чтобы не причинить себе новых мучений. Мисс Маркленд ушла в кухню, и через некоторое время оттуда донесся аромат кофе. Ее возня и этот приятный запах могли бы подействовать на Корделию умиротворяюще, но только не сейчас. Сейчас ей во что бы то ни стало нужно было остаться одной. Убийца вернется. Ему необходимо вернуться. Она должна быть там и встретить его.

Мисс Маркленд принесла две кружки и втиснула одну из них в нетвердую руку Корделии. Потом она поднялась наверх, принесла один из свитеров Марка и набросила ей на плечи. Ее испуг уже прошел, но она тоже вся трепетала от возбуждения, как девица, решившая впервые отдаться мужчине. Присев напротив Корделии, она испытующе посмотрела на нее:

– Как это случилось? Вы должны рассказать мне. Как ни странно, способность соображать не оставила Корделию.

– Право, не знаю, – ответила она. – Я ничего не помню до того момента, как упала в воду. Я решила осмотреть колодец и свалилась в него.

– А как же крышка! Крышка-то была на месте.

– Да, кто-то, должно быть, задвинул ее.

– Зачем? Да и кто мог сюда забрести?

– Не знаю, – с нажимом сказала Корделия и добавила уже более мягко: – Вы спасли мне жизнь. Как вы вообще заметили, что что-то неладно?

– Я пришла к коттеджу, чтобы посмотреть, здесь ли вы еще. Гляжу – вас не видно. Подошла к колодцу – спотыкаюсь о кусок какой-то веревки. Потом заметила, что крышка вроде бы лежит не на месте и замок сбит.

– Вы спасли мне жизнь, – повторила Корделия, – но сейчас прошу вас – уходите. Пожалуйста! Со мной все в порядке, честное слово.

– Посмотрите, как вы слабы! Нет, я не могу вас бросить одну. К тому же может вернуться тот негодяй, который задвинул крышку. Как же я могу вас бросить, зная, что поблизости бродит какой-то мерзавец, а вы здесь совершенно одна?

– Мне ничто не угрожает, уверяю вас. К тому же у меня есть пистолет. Все, что мне необходимо, – это отдых и покой. Прошу вас, не надо обо мне беспокоиться. Пожалуйста!

Корделия сама поразилась, до чего истерично прозвучала эта фраза.

Но мисс Маркленд, казалось, ее не слышала. Она вдруг рухнула перед Корделией на колени и высоким, срывающимся голосом выпалила сокровенную историю, как ее четырехлетний сын непостижимым образом сумел пробраться сквозь густую живую изгородь, свалился в колодец и утонул. Корделию жег взгляд ее безумных глаз. Все это, разумеется, фантазии. Женщина просто сошла с ума! А если это правда, то настолько жуткая, что Корделия не желает ее слышать! Когда-нибудь потом она вспомнит все до последнего слова и содрогнется от ужаса и сострадания, думая о несчастном малыше, нашедшем смерть в ледяном мраке колодца. Она всем существом ощутит кошмар его агонии, вспомнив, через что прошла сама. Но только не сейчас.

В поспешном потоке слов Корделия уловила вдруг нотки облегчения. Мисс Маркленд спешила излить свою душу, думая, что имеет на это право. И наступила секунда, когда Корделия не могла больше этого выносить.

– Простите, простите меня! – закричала она. – Вы спасли мне жизнь, и я в долгу перед вами. Но я не могу слышать всего этого! Мне нужно остаться одной. Пожалуйста, уходите!

До конца дней своих будет помнить Корделия искаженное болью лицо этой женщины, ее молчаливый уход. Не было слышно ни ее шагов, ни стука закрывшейся двери. Корделия просто поняла, что осталась одна. Ее больше не трясло, хотя озноб не проходил. Она поднялась наверх, чтобы надеть брюки и свитер. Нужно было торопиться. Взяв патроны и фонарик, она вышла из коттеджа. Пистолет был на месте. Она зарядила его и, затаившись в кустах, стала ждать.

В темноте она не могла разглядеть стрелок своих часов, но прошло не менее получаса, прежде чем донесся звук, которого она дожидалась. По деревенской улице проезжала машина. Звук мотора сначала усиливался, но потом стал затихать. Автомобиль проехал мимо, не остановившись. Странно, ночью здесь никто не ездит. Кто бы это мог быть? Она так вцепилась в пистолет, что у нее заныли пальцы, и ей пришлось переложить его в другую руку.

И снова она ждала. Медленно тянулись минуты. Тишину нарушали только трели одинокого сверчка, спрятавшегося где-то в траве. И снова донесся до нее звук мотора. На этот раз он был слабее и затих, так и не приблизившись. Кто-то остановил машину вдалеке от коттеджа.

Она снова взяла пистолет в правую руку. Сердце стучало так бешено, что могло, казалось, выдать ее присутствие. Слегка скрипнули ворота, хотя это могло ей только померещиться. Зато вполне отчетливо слышала она теперь шаги, приближавшиеся от коттеджа. И почти сразу она увидела его – грузноватый, широкоплечий силуэт. В руке он нес ее сумку. Это встревожило Корделию. Как могла она совершенно забыть о ней? Сейчас ей было совершенно ясно, зачем он ее взял. Он должен был обыскать сумку, но потом вернуть, чтобы она была найдена в колодце.

Он шел, стараясь ступать как можно мягче, карикатурно размахивая своими длинными руками. Подойдя к краю колодца, он огляделся по сторонам, и в белках его глав блеснул лунный свет. Затем он наклонился и стал шарить по траве в поисках веревки. Мисс Маркленд оставила ее у колодца, но он, видимо, заметил, что лежит она не так, как прежде, потому что, взяв ее в руки, он стоял некоторое время, о чем-то в нерешительности раздумывая. Корделия старалась дышать как можно тише. Ей казалось невероятным, что он не слышит, не замечает, не чует ее присутствия. Он был так похож на хищника, и ей трудно было поверить, что он не обладает животным инстинктом обнаруживать врага даже в полнейшей темноте. Сейчас он снова наклонился и продернул конец веревки сквозь стальное кольцо.

Корделия осторожно вышла из своего укрытия. Пистолет она держала твердо и прямо, как учил Берни. Она знала, что стрелять не будет, но, без сомнения, испытывала в этот момент именно то чувство, которое толкает на убийства.

– Здравствуйте, мистер Ланн, – сказала она громко.

Она не знала, успел ли Ланн заметить пистолет, но, когда он повернулся и его лицо осветила снова вышедшая ненадолго из-за облаков луна, на нем она прочла ненависть, отчаяние и панический ужас. Он хрипло вскрикнул, швырнул сумку на землю и кинулся напролом через сад. Корделия бросилась за ним, сама не зная зачем, понимая только, что должна добраться до Гарфорт-хауса раньше, чем он. Стрелять она все-таки не стала.

У него было преимущество перед нею. Выскочив за ворота, она увидела, что он оставил фургон метрах в пятидесяти в стороне, причем двигатель не заглушил. Бежать за ним не имело смысла. Догнать его можно было только на машине. И Корделия поспешила к ней, роясь на ходу в сумке, которую успела подобрать. Молитвенник и записная книжка пропали, однако ключи оказались на месте. Когда «мини» выехала задним ходом на дорогу, Корделия увидела задние габаритные огни фургона в самом конце улицы. Она не знала, какую скорость Ланн мог из своей машины выжать, но сомневалась, чтобы она бегала быстрее ее малолитражки. Вдавив педаль акселератора до отказа, Корделия бросила «мини» в погоню. Ланн вел машину быстро, и дистанция между ними не уменьшалась. Они мчались уже по шоссе, и где-то недалеко впереди должен быть поворот на Кембридж. На огромной скорости они приближались к перекрестку.

Почти перед самой развилкой дорога круто уходила влево, и фургон исчез из поля зрения Корделии. Страшный удар донесся до нее, когда сама она еще не успела подъехать к перекрестку. От грохота содрогнулось все вокруг. Корделия вцепилась руками в руль и резко затормозила. Остановив «мини», она бегом бросилась к перекрестку. Когда он открылся перед нею, она увидела прежде всего огромный автопоезд, вокруг которого мелькали тени людей. Маленький фургон влетел ему под передний мост, как игрушечный. Пахло бензином, где-то кричала женщина, к месту происшествия съезжались автомобили. Корделия подошла к грузовику. Водитель его по-прежнему сидел за рулем, глядя в одну точку перед собой. Люди что-то кричали ему, размахивали руками, но он не шевелился.

– У него шок, – сказал кто-то. – Нужно вытащить его наружу.

Трое мужчин подошли к кабине и с кряхтением взяли шофера на руки. Он, казалось, превратился в манекен: колени поджаты, руки согнуты в локтях и вытянуты вперед, словно все еще держат руль.

Самая большая группа собралась у фургона. Корделия подошла к ним и спросила:

– Водитель погиб?

– Ну а как вы думаете? – ответили ей. Потом какая-то женщина сказала:

– Кто-нибудь догадался вызвать «скорую»?

– Да, тот парень на «кортине» отправился к ближайшему телефону.

Рядом остановилась еще одна машина. Из нее вышел мужчина, который энергично проложил себе путь сквозь толпу:

– Пропустите меня. Я врач.

Пробившись к фургону, он оглянулся и сказал, обращаясь к Корделии, потому, видимо, что она стояла к нему ближе всех:

– Если вы, девушка, не были свидетелем аварии, вам лучше отправляться своей дорогой. И всех остальных прошу отойти в сторону. Вам тут делать нечего. И, пожалуйста, потушите сигареты.

Корделия медленно побрела к «мини», тщательно выставляя ноги, как выздоровевшая после долгой болезни, которая снова учится ходить. Она медленно объехала место происшествия по заросшей травой обочине. Издали донеслись звуки сирен. Когда она сворачивала с главного шоссе, зеркальце заднего вида окрасилось вдруг в красный цвет. Оглянувшись, она увидела, что над дорогой встал столб пламени. Доктор опоздал со своим предостережением. Фургон взорвался. Теперь для Ланна не осталось никакой надежды, если она вообще была когда-нибудь.

Корделия осознавала, что едет неизвестно куда и ведет машину словно во сне. Обгонявшие ее автомобили сигналили, водители вертели у виска пальцами, поэтому она решила остановиться чуть в стороне от дороги и выключила зажигание. Руки ее дрожали, ладони были увлажнены потом. Она вытерла их платком и положила руки на колени с таким чувством, словно они ей больше не принадлежали. Она едва ли заметила, как рядом остановилась машина. В окошке «мини» появилось лицо. Голос мужчины звучал развязно, но нервно. От него разило спиртным.

– Техника подвела, а? Что у вас тут стряслось?

– Ничего. Просто остановилась, чтобы немного отдохнуть.

– Ну, такая милая девушка не должна отдыхать одна…

Он уже взялся за ручку двери, и потому Корделия, не теряя времени, достала из сумки пистолет. Она сунула ствол прямо в нагловатое лицо.

– Пистолет заряжен, учтите. Если не уберетесь, буду стрелять.

Угроза прозвучала настолько жестко, что у нее самой мурашки побежали по спине. С отвисшей от удивления челюстью мужчина попятился.

– Прошу меня извинить. Это, конечно, моя ошибка. Не хотел вас обидеть. Извините.

Корделия дождалась, пока его машина скроется из виду. Затем завела двигатель, но тут же поняла, что вести машину не в силах, и снова заглушила его. Откинувшись на сиденье, она, неимоверно усталая, понеслась куда-то в блаженном потоке, которому не могла и не хотела сопротивляться. Голова ее упала на грудь, и она заснула.

Глава VI

Корделия спала крепко, но недолго. Она не знала, что разбудило ее: фары встречной машины или же ее подсознание само отмерило полчаса отдыха как необходимый ей минимум.

Остаток пути она проделала как новичок за рулем, вперив взгляд в дорогу и крепко вцепившись в руль. И вот наконец перед ней были высокие ажурные ворота Гарфорт-хауса. Она выскочила из машины, моля Бога, чтобы они не оказались на замке. Ей повезло, и задвижка, хотя и устрашающе тяжелая с виду, легко поддалась. Ворота бесшумно распахнулись.

Она припарковала «мини» чуть в стороне от дома, в окнах которого не было ни огонька. Светилась только открытая дверь прихожей. Корделия не стала звонить. С пистолетом в руке она вошла. Здесь царили те же запахи роз и лаванды, которые встретили ее в первый раз.

Она стояла посреди просторной прихожей. Ее слегка покачивало. Рука с пистолетом вяло опустилась.

К ней подошла откуда-то вдруг появившаяся мисс Лиминг и мягко взяла у нее пистолет. Корделия заметила это только потому, что рука не ощущала больше его тяжести. Плевать. Она все равно не сможет пустить его в ход. Ей это стало понятно в тот момент, когда Ланн в страхе убегал от нее.

– Вам некого бояться в этом доме, – сказала мисс Лиминг.

– Мне нужно поговорить с сэром Роналдом. Где он?

– У себя в кабинете.

Он сидел за письменным столом и что-то надиктовывал в микрофон стоявшего рядом магнитофона. Увидев Корделию, он выключил его, а потом встал, подошел к стене, чтобы вынуть вилку из розетки. Они сидели друг против Друга. Сэр Роналд скрестил пальцы в круге света, который отбрасывала настольная лампа, и посмотрел на Корделию.

– Мне только что сообщили, что погиб Крис Ланн, – сказал он. – Это был лучший лаборант из всех, с кем мне приходилось работать. Я взял его из сиротского приюта пятнадцать лет назад. Своих родителей он не знал. Это был трудный подросток, которого уже взяла на заметку полиция. Школа ему не дала ничего. У меня же он стал прекрасным натуралистом. Если бы он получил образование, он мог превзойти даже меня.

– Тогда почему же вы не дали ему возможности учиться?

– Потому что он был мне полезнее в роли лаборанта. Я сказал, что из него мог бы получиться выдающийся ученый. Однако я могу найти десятки подающих надежды молодых ученых, а вот второго такого лаборанта, как Ланн, мне не найти. Он творил с инструментами просто чудеса.

Он смотрел на Корделию без всякого интереса.

– Вы, как я понимаю, приехали, чтобы уведомить меня о своих выводах? Только уже очень поздно, и я страшно устал. Давайте отложим это на завтра.

– Нет! – сказала она. – Хотя я тоже устала, я хочу покончить с этим делом сегодня и сейчас же.

Не глядя на нее, он взял со стола нож для бумаг из черного дерева и стал балансировать им на кончике пальца.

– Тогда, может быть, вы скажете мне, почему покончил с собой мой сын? У вас наверняка есть что сказать.

Не могли же вы вот так ворваться среди ночи в мой дом без достаточно веской причины?

– Ваш сын вовсе не покончил с собой. Он был убит. Убит человеком, которого он хорошо знал, кого беспрепятственно впустил к себе в коттедж и кто пришел, хорошо подготовившись заранее. Марка сначала задушили, а потом повесили на крюке его собственным ремнем. Убийца накрасил ему губы помадой, напялил на него женское нижнее белье и разбросал по столу листы из порнографического журнала. Все это должно было выглядеть как случайная смерть во время, скажем так, сексуального эксперимента. Такое случается не так уж редко.

На минуту воцарилась пауза. Затем сэр Роналд совершенно спокойно спросил:

– И кто же это сделал, как вы считаете, мисс Грей?

– Вы сами. Это вы убили своего сына.

– И по какой же, интересно знать, причине?

У него был тон экзаменатора, задающего студенту каверзные вопросы.

– Потому что он дознался, что ваша жена не была его матерью и что деньги, оставленные дедом ей и ему, были получены путем мошенничества. Потому что он не хотел ни дня пользоваться бесчестными деньгами и отказался от причитавшейся ему через четыре года доли наследства. Вы опасались, что дело может приобрести огласку. И как раз в то время, когда вы собирались получить выгодный заказ. На карту было поставлено будущее вашей лаборатории. Этого вы не могли допустить.

– А кто же снова переодел его, стер помаду и отпечатал за него предсмертную записку?

– Полагаю, что мне это известно, но вам я не скажу. Вы ведь на самом деле наняли меня, чтобы я выведала именно это. Только это вас по-настоящему волновало. Сына вы убили собственноручно. У вас даже было заготовлено на всякий случай алиби. Вы сделали так, чтобы Ланн позвонил в колледж и назвался вашим сыном. Он был единственным человеком, на которого вы могли положиться во всем. Хотя не думаю, чтобы вы сказали ему всю правду. Он ведь был всего-навсего вашим лаборантом. Он не задавал лишних вопросов, а делал то, что вы ему велели. И даже если бы он догадался, вам все равно ничто не угрожало, так ведь? Правда, алиби вы не осмелились воспользоваться, потому что вам не было известно, когда в точности было обнаружено тело Марка. Если кто-то нашел его и симулировал самоубийство до звонка Ланна, ваше алиби разлетелось бы в пух и прах, а это всегда опасно. Поэтому вы постарались найти повод поговорить с Бенскином и уладить это. Вы сказали ему правду, что вам звонил Крис Ланн. А уж тот-то непременно подтвердил бы ваши слова. Впрочем, это не имело большого значения. Даже если бы Бенскин заговорил, ему бы все равно никто не поверил.

– Верно, и точно так же никто не поверит вам. Вы сделали все, чтобы честно отработать свой гонорар, мисс Грей. Ваша версия превосходна. Правдоподобны даже некоторые детали. Но только вы, я надеюсь, отлично понимаете, что ни один следователь не воспримет этого всерьез. К несчастью, вам не удалось в свое время взять показания у Ланна. А теперь он мертв, погиб в автомобильной катастрофе.

– Знаю. Сегодня он покушался на мою жизнь. А еще раньше хотел напугать меня, чтобы я бросила расследование. Зачем? Он что, начал подозревать истину?

– Если он пытался вас убить, то превысил свои полномочия. Ему было приказано всего лишь присматривать за вами. Я нанял вас для того, чтобы вы уделили свое время исключительно моему делу, и мне хотелось быть уверенным, что вы добросовестно выполняете мои условия. В известном смысле я могу быть вами доволен, только не надо выносить плоды вашего воображения за пределы этой комнаты. Судьи сурово карают клеветников. У вас ведь совершенно нет доказательств. Тело моей жены было кремировано. Никто и ничто не докажет, что Марк не был ее сыном.

– Да, вы специально навестили доктора Глэдвина и убедились, что он слишком дряхл, чтобы помнить или тем более дать показания. Стоило ли беспокоиться? Он и так вряд ли что-нибудь подозревал. Вы потому и выбрали его врачом для своей жены, что он был стар и некомпетентен. И все же у меня есть одно небольшое доказательство. Его, кстати, собирался доставить вам Ланн.

– Вам должно быть известно, что Ланн сгорел в своем фургоне. Вы должны были лучше беречь свои доказательства, мисс Грей.

– Но остается еще женское нижнее белье. В магазине могут припомнить, кто купил эти вещи, особенно если то был мужчина.

– Многие мужчины покупают белье в подарок своим женщинам. И вообще, если бы я готовил такое убийство, покупка белья волновала бы меня меньше всего. Продавщица в крупном универмаге, где всегда полно народу, вряд ли запомнит какую-то отдельную покупку. К тому же мужчина мог слегка изменить свою внешность. Неужели вы в самом деле полагаете, что она запомнила одно из тысяч лиц, прошедших перед нею в тот день, а было это уже несколько недель назад? И даже если запомнит, это все равно ничего не значит, если у вас нет вещей, о которых идет речь. Можете не сомневаться в одном, мисс Грей, если бы мне нужно было кого-то убить, я бы сделал это так, чтобы меня никогда не смогли уличить в этом. Если даже полиция узнает, в каком виде был первоначально найден Марк, а она вполне может проведать об этом, поскольку, как я вас понял, это знаем не только мы двое, они только убедятся в том, что мой сын покончил с собой. Смерть Марка была необходима и в отличие от большинства смертей послужила разумной цели. Человеческие существа испытывают непреодолимую тягу к самопожертвованию. Люди гибнут по причине и без. Умирают за такие бессмысленные абстракции, как патриотизм, справедливость или мир. Они готовы идти на гибель во имя чужих идеалов, подчиняясь чужой воле. Вы, например, наверняка готовы были бы отдать жизнь для спасения ребенка или если бы ваша смерть помогла найти средство от рака.

– Мне хочется верить, что могла бы. Но только я хотела бы, чтобы решение принимала я сама, а не вы или кто-то другой.

– Несомненно! Так вы получите необходимое моральное удовлетворение. Но что это изменит? И не говорите мне, что мои исследования не стоят единственной человеческой жизни. Не лицемерьте. Вы просто не в состоянии оценить научную ценность моей работы. И какая вам разница, как умер Марк? Вы даже не слышали о нем, пока не оказались в Гарфорт-хаусе.

– Для Гэри Веббера есть разница, – ответила Корделия.

– И ради того, чтобы Гэри Вебберу было с кем поиграть, я должен терять все, ради чего трудился столько лет?

Он вдруг посмотрел Корделии прямо в глаза и быстро спросил:

– Что с вами? Вы больны?

– Нет, я совершенно здорова. Я знала, что права, чувствовала, что мне удалось установить истину, но мне казалось невероятным, что в одном человеке может быть столько зла.

– Если вы были способны вообразить все это, я вполне мог это сделать. Вы еще не постигли эту особенность рода человеческого. Как раз здесь зарыт ключ к разгадке того, что вы называете злом в людях.

Корделия не могла больше выносить его циничных теорий.

– Но тогда какой же смысл бороться за более совершенный мир, если люди, в нем живущие, не смогут любить друг друга! – воскликнула она.

Эта реплика не на шутку разозлила его.

– Любовь! Ни одним словом так не разбрасываются, как этим. А между тем каждый понимает его по-своему. Вы, например, что под ним подразумеваете? Что люди должны научиться существовать вместе, проявляя заботу о благе ближнего? Но об этом печется закон. Или вы вкладываете в это слово христианский смысл? Тогда изучайте историю, и вы увидите, к какому ужасу, к какому насилию и ненависти неизменно приводила человечество религия любви. Или, быть может, вы трактуете любовь как страстную привязанность одного человека к другому? Это было бы очень по-женски. Но только любая страстная привязанность кончается ревностью и порабощением. Любовь даже более разрушительна, чем ненависть. Поэтому, если вы ищете, чему посвятить свою жизнь, посвятите ее какой-нибудь идее, но только не любви.

– Вы должны были оставить ему жизнь! Деньги для него ничего не значили. Он сумел бы понять, что вас толкнуло на подлог, и молчал бы.

– Вы так полагаете? А как сумел бы он – да и я сам – объяснить через четыре года отказ от крупного наследства? Люди, которые находятся в плену у собственной совести, всегда опасны. Мой сын был обожавшим самокопание чистоплюем. Как я мог поставить в зависимость от него дело своей жизни?

– Теперь вы поставили его в зависимость от меня, сэр Роналд.

– Ошибаетесь. Я ни от кого не завишу. Свидетелей нашего разговора нет. Вы не посмеете передать его содержание кому-либо за пределами этого дома. А если осмелитесь, я вынужден буду вас уничтожить. Я сделаю так, что вы уже никогда не найдете себе работу, мисс Грей. Для начала я задавлю ваше жалкое агентство. Судя по тому, что рассказывала мне мисс Лиминг, это будет нетрудно. Клевета вам дорого обойдется. Помните об этом, если вам захочется развязать язык. И зарубите себе на носу вот еще что: вы можете повредить только себе самой и памяти Марка. Причинить вред мне вам не удастся.

* * *

Корделия не могла знать, какую часть их беседы слышала мисс Лиминг, долго ли стояла она за дверью. Она только увидела теперь, как стройная фигура в длинном красном халате беззвучно пересекла комнату, не сводя глаз с сидящего за столом человека. Руки ее сжимали рукоятку пистолета. Корделия наблюдала за ней, парализованная ужасом. Она знала, что должно сейчас произойти. Прошли, наверное, какие-нибудь три секунды, но они тянулись для нее очень долго. У нее было время закричать, предупредить, а быть может, броситься вперед и вырвать пистолет из этих сведенных судорогой рук, но она не сделала ничего. Сэр Роналд тоже не издал ни звука. Он только слегка приподнялся в своем кресле и в последний момент обратил взгляд к Корделии, словно взывал к состраданию.

Это была казнь, совершенная с ритуальной размеренностью и спокойствием. Пуля вошла ему в голову за правым ухом. Тело его дернулось, плечи сначала поднялись, а потом стали опадать, как плавящийся воск, и сэр Роналд распластался по столу, мгновенно превратившись в нечто неодушевленное, в вещь. «Как Берни, – подумала Корделия, – как отец».

– Он убил моего сына, – сказала мисс Лиминг.

– Вашего сына?

– Конечно. Марк был нашим с ним сыном. Я думала, вы догадались об этом.

Она стояла с пистолетом в руке, глядя сквозь окно в темноту ночи. Было очень тихо. В дом не проникало ни малейшего звука.

– Он был прав, когда говорил, что ему ничто не угрожает, – сказала мисс Лиминг. – Доказательств действительно нет никаких.

– Тогда как же вы решились пойти на убийство, если даже не были уверены в его виновности! – воскликнула Корделия в ужасе.

Свободной рукой мисс Лиминг достала из кармана своего халата маленький золоченый цилиндрик и бросила его на стол. Прокатившись по полированной поверхности, он замер перед изумленной Корделией.

– Моя губная помада, – объяснила мисс Лиминг. – Я нашла ее несколько минут назад в кармане его смокинга, который он не надевал с того самого ужина в колледже. Очень похоже на Роналда – у него была привычка машинально запихивать себе в карманы всякие мелкие предметы.

Корделия ни секунды не сомневалась, что Роналд Кэллендер – убийца, но сейчас ей снова хотелось еще и еще раз убедиться, что ошибки не было.

– Но ведь помаду могли ему подсунуть. Это мог сделать тот же Ланн.

– Ланн не мог убить Марка по той простой причине, что провел тот вечер в моей постели. Он выходил от меня всего на пять минут в начале девятого, чтобы позвонить по телефону.

– Неужели вы любили Криса Ланна!

– Только не надо так смотреть на меня! В своей жизни я любила только одного человека и только что сама убила его. Не говорите о вещах, в которых вы ни черта не смыслите. Любовь не имела никакого отношения к тому, что нам с Ланном было нужно друг от друга.

Обе замолчали. Корделия первой пришла в себя и спросила:

– В доме есть кто-нибудь еще?

– Нет. Прислуга в Лондоне. В лаборатории тоже никто не работает сегодня. Вам лучше будет позвонить в полицию, – сказала мисс Лиминг с усталым безразличием.

– Вы хотите, чтобы я это сделала?

– Какая теперь разница?

– Разница в том, – возразила Корделия горячо, – чтобы не угодить за решетку. Неужели вы хотите, чтобы в суде всплыла правда? Может быть, вам угодно, чтобы все узнали, как умер ваш сын и кто убил его?

– Нет, конечно! Но, Бога ради, скажите мне тогда, что нужно делать.

– Прежде всего нам нужно довериться друг другу и действовать быстро и продуманно.

С этими словами Корделия достала носовой платок, набросила его на пистолет и вынула оружие из руки мисс Лиминг, положив его на стол. Затем она взялась за тонкое запястье женщины и, преодолевая ее инстинктивное сопротивление, заставила ее прикоснуться живой трепещущей рукой к холодной и беспомощной ладони покойника.

– На руке стрелявшего должны остаться крупинки пороха. Я не очень хорошо в этом разбираюсь, но полиция наверняка проведет экспертизу. Теперь пойдите помойте руки и принесите мне пару тонких перчаток. Скорее!

Мисс Лиминг молча вышла. Оставшись в одиночестве, Корделия еще раз посмотрела на мертвеца и поняла, что не ощущает ровным счетом ничего: ни ненависти, ни злости, ни жалости. Она подошла к открытому окну и выглянула наружу с видом гостя, которого оставили ждать хозяев в гостиной незнакомого дома.

Постояв немного в нерешительности, овеваемая волнами воздуха теплой ночи, насыщенного ароматом роз, Корделия вспомнила вдруг о «деле Клэндонов». Ей рассказывал о нем Берни. Миссис Клэндон убила мужа выстрелом в голову. Пуля вошла за правым ухом. Женщина решила разыграть самоубийство, но подвело ее то, что она оставила на курке пистолета отпечаток его указательного пальца. Он не был левшой, и следствие без труда доказало, что покончить с собой он мог, только нажав на спуск большим пальцем правой руки. Миссис Клэндон пришлось в конце концов во всем сознаться. «Какова была ее участь, Берни?» – спросила Корделия. «Если бы не попытка инсценировать самоубийство, она отделалась бы обвинением в непредумышленном убийстве. Судьи поначалу были настроены к ней доброжелательно – им не очень по душе пришлись некоторые дурные привычки ее супруга, о которых рассказали свидетели».

Мисс Лиминг не сможет отделаться непредумышленным убийством, не пересказав во всех деталях историю Марка.

Она уже ворвалась в комнату и протянула Корделии пару нитяных перчаток.

– Вам, наверное, лучше будет подождать меня в холле, – сказала ей Корделия. – То, чего вы не увидите, вам не придется потом забывать. Куда вы направлялись, когда встретили меня в прихожей?

– Налить себе на сон грядущий стаканчик виски.

– Вот и отлично. Теперь предположим, вы встретили меня еще раз, когда я уже выходила из кабинета. Пойдите налейте виски и оставьте стаканчик на столике в холле. Полицейские обучены обращать внимание на такие детали.

Когда мисс Лиминг снова вышла, Корделия взяла в руки пистолет. Поразительно, какое отвращение вызывал в ней теперь этот холодный кусок металла. Странно, что совсем недавно она воспринимала его как безобидную игрушку. Она тщательно протерла его, устраняя отпечатки пальцев мисс Лиминг. Затем она взяла его в свою руку. Это ее оружие. Полиции покажется странным, если вместе с отпечатками пальцев покойного на нем не найдут ее собственных. Затем она снова положила пистолет на стол и надела перчатки. Это было самое трудное. Держа пистолет кончиками пальцев, она вложила его в руку мертвеца так, чтобы пальцы обхватили рукоятку сзади, а большой лег на курок, и плотно прижала каждый из них. Затем она отпустила пистолет, и он с глухим стуком упал на ковер. Стянув с себя перчатки, она вышла в холл, где ее ждала мисс Лиминг.

– Положите перчатки на место, – сказала Корделия. – Полиции они не должны попасться на глаза.

Мисс Лиминг ушла, но почти тут же вернулась.

– Дальше мы должны разыграть ситуацию так, как все могло быть на самом деле. Вы встречаете меня, когда я выхожу из кабинета. У сэра Роналда я пробыла минуты две, не больше. Вы ставите виски на столик и провожаете меня к двери. И вы говорите мне… Что вы могли бы мне сказать?

– Вы получили свои деньги?

– Прекрасно! «Нет, – отвечаю я. – За деньгами мне велено приезжать завтра. Мне очень жаль, что расследование не увенчалось успехом. Я только что сказала сэру Роналду, что отказываюсь продолжать работу».

– Это ваше право, мисс Грей. Лично мне эта затея казалась глупой с самого начала.

В тот момент, когда они выходили на улицу, мисс Лиминг вдруг резко повернулась к Корделии и сказала взволнованным, но своим нормальным голосом:

– Вам лучше будет знать, что это я первой обнаружила Марка и инсценировала самоубийство. Он звонил мне в тот день и просил приехать, но я не смогла выбраться раньше девяти. Мне мешал Ланн – не хотелось, чтобы он знал об этом.

– Но разве вам не пришло в голову, когда вы увидели Марка, что он умер при подозрительных обстоятельствах? Дверь не была заперта, хотя шторы задернуты. И помада была ваша.

– Нет, я ни о чем не догадывалась до этой ночи. Боюсь, что все мы в наше время слишком много знаем о сексе. Я поверила в то, что увидела. Это было ужасно, но я знала, что мне надо делать. Я страшно торопилась, потому что все время боялась, вдруг кто-нибудь придет. Лицо ему я отмыла своим носовым платком, смоченным водой из крана на кухне. Мне казалось, что помада никогда не отойдет. Потом я сняла с него эти ужасные тряпки и натянула джинсы. Они валялись тут же, на спинке кресла. С ботинками я возиться не стала, мне показалось, что это не так уж важно. Хуже всего было с запиской. Поразмыслив, я вспомнила, что у него наверняка где-то в коттедже есть Блейк, а та цитата, что пришла мне на память, показалась мне куда более убедительным предсмертным посланием, чем обычные в таких случаях слова. Пишущая машинка так стучала, что я умирала от страха – вдруг услышат. Марк вел что-то вроде дневника. Времени прочитать его у меня не было, и я сожгла его в камине. Уходя, я свернула в узел белье и журнальные страницы, которые потом уничтожила в инсенераторе в нашей лаборатории.

– Одну из картинок вы обронили в саду. Да и помаду с его лица вам полностью стереть не удалось.

– Вот, значит, как вы догадались?

Корделия помедлила с ответом. При всех обстоятельствах она не должна впутывать сюда Изабел.

– Я, конечно, не была уверена, что именно вы первой нашли его, но считала это вполне вероятным. Вы с самого начала были против расследования обстоятельств смерти Марка. Вы изучали английскую литературу в Кембридже и легко могли найти нужную вам цитату из Блейка. И потом – вы опытная машинистка, а записка это выдает вопреки вашим стараниям изобразить обратное. И, наконец, когда я в первый раз приехала сюда, вы процитировали пассаж из Блейка наизусть и полностью. Записка была чуть короче. Это я заметила, когда в полицейском участке мне ее показали. Это уже прямо указывало на вас.

Они подошли к машине Корделии.

– Все, мы не можем больше терять времени. Пора звонить в полицию. Кто-нибудь мог слышать выстрел?

– Вряд ли. Мы живем на некотором отдалении от остальных домов деревни. Итак, сейчас мы должны его услышать?

– Да, – ответила Корделия и после паузы прибавила: – Что это за странный звук донесся из дома? Неужели выстрел?

– Не может быть. Должно быть, выхлоп автомобиля. Мисс Лиминг говорила, как плохая актриса – слова получались стертыми и неубедительными. Но самое главное, что они произнесены, что она их запомнит.

– Но на улице ни одной машины. И звук определенно исходил из дома.

Переглянувшись, они бегом бросились обратно в дом. Первой в кабинет вошла мисс Лиминг, Корделия следовала за ней.

– Его убили! – воскликнула мисс Лиминг. – Нужно позвонить в полицию.

– Нет, это не то! Вы этого не должны говорить. У вас и в мыслях этого не должно быть. Вы подходите ближе к телу и говорите: «Он застрелился. Нужно позвонить в полицию».

Мисс Лиминг равнодушно посмотрела на труп своего бывшего возлюбленного, а потом оглядела комнату и, забыв о своей роли, спросила:

– А что вы здесь без меня делали? Наверное, остались отпечатки пальцев?

– Пусть это вас не волнует – я приняла меры. Запомните только: вам не было известно, что когда я первый раз приезжала в Гарфорт-хаус, у меня был пистолет. Вы не знали также, что сэр Рональд забрал его у меня. Вы вообще не подозревали о его существовании до этого момента. Вы встретили меня сегодня, проводили в кабинет сэра Роналда, а потом встретили опять минуты через две, когда я от него выходила. Мы вместе с вами дошли до моей машины. О чем мы разговаривали, вы, я надеюсь, запомнили. Потом мы услышали выстрел и побежали сюда. Все остальное забудьте напрочь. Когда они начнут задавать вам вопросы, ничего не сочиняйте, не бойтесь сказать, что чего-то не помните. А теперь звоните в кембриджскую полицию.

* * *

Через три минуты они уже стояли вместе на пороге дома в ожидании приезда полицейских.

– Когда они будут здесь, нам лучше ни о чем больше с вами не разговаривать и не проявлять интереса друг к другу. Они могут заподозрить убийство, только если им покажется, что мы в сговоре. А с какой стати нам вступать в сговор, если мы едва знаем друг друга и даже не особенно друг другу нравимся?

Она права, подумала Корделия. Они не нравятся друг другу. Ей самой было бы безразлично, если бы в тюрьму угодила какая-то мисс Лиминг. Другое дело – мать Марка. И она не могла допустить, чтобы правда о его смерти когда-нибудь стала достоянием гласности. Ее решимость сохранить эту тайну даже ей самой казалась необъяснимой. Ему-то самому теперь уже все равно, да и при жизни его, похоже, не очень волновало, что о нем думают другие. Но сэр Роналд надругался над ним уже после смерти, хотел предать его позору и презрению или в лучшем случае – унизительной жалости. Нет, видит Бог, она не желала смерти Роналда Кэллендера и не смогла бы сама спустить курок. Только раз уж он теперь мертв, она не желает быть инструментом, с помощью которого будет наказана женщина, убившая его. Напротив, для нее теперь вопрос принципа, чтобы мисс Лиминг не понесла наказания. Вглядываясь в темень безлунной летней ночи, Корделия постаралась раз и навсегда убедить себя в справедливости того, что она делает. Ей хотелось быть уверенной, что никогда потом не будут терзать ее угрызения совести и раскаянье.

– Вам, должно быть, нужно еще о многом меня расспросить, – сказала мисс Лиминг. – Я не возражаю, вы имеете право знать все. Предлагаю встретиться в часовне Королевского колледжа после вечерней молитвы в первое воскресенье после окончания следствия. Наша случайная встреча там никому не покажется подозрительной. То есть, конечно, если мы обе все еще будем на свободе.

Корделия с любопытством наблюдала, как мисс Лиминг снова берет на себя роль лидера.

– Мы будем на свободе, если не потеряем голову, – сказала она.

После недолгой паузы мисс Лиминг заметила:

– Однако они не торопятся. Мне кажется, они уже вполне могли бы добраться сюда.

– Ничего, теперь уже ждать недолго.

Мисс Лиминг вдруг рассмеялась и сказала с горечью:

– Собственно, чего нам бояться? Большое дело, околпачить нескольких мужчин!

Сначала они услышали сирены, а чуть позже огни полицейских машин залили все вокруг. Затем свет несколько померк, это кортеж остановился перед домом. Темные фигуры отделились от автомобилей и решительно направились к женщинам. Прихожая наполнилась вдруг здоровыми, уверенными в себе мужчинами. Некоторые из них были в штатском. В поисках опоры Корделия вынуждена была облокотиться о стену. Деловито встретила полицейских и провела их в кабинет мисс Лиминг.

Двое полицейских в форме остались в холле. Они негромко переговаривались, не обращая на Корделию никакого внимания. Их коллеги в кабинете воспользовались, видимо, телефоном, потому что спустя какое-то время прибыли еще машины, еще люди. Появился судебный врач, которого можно было узнать по саквояжу еще до того, как его приветствовали:

– Привет медицине! Проходите сюда, пожалуйста. Сколько раз слышал он, должно быть, эти слова! Он мельком бросил на Корделию любопытный взгляд, шествуя через прихожую, – приземистый, взъерошенный толстячок с лицом недовольным и сморщенным, как у ребенка, которого разбудили среди ночи. Вслед за ним приехал фотограф с камерой, кофром и треногой, а потом – специалист по снятию отпечатков пальцев и еще два сотрудника в штатском. Стало быть, отметила Корделия, вспоминая уроки Берни, дело будет расследоваться как смерть при невыясненных обстоятельствах. Все правильно. Обстоятельства действительно не могут не казаться странными.

Хозяин дома был мертв, а сам дом наполнился жизнью. Полицейские не шептались, а говорили в полный голос, не смущаясь присутствием покойника. Это были профессионалы, занимающиеся знакомой работой по установленным правилам и процедуре. Они привыкли к виду насильственной смерти и не испытывали трепета перед мертвыми. Этот человек, пока он еще дышал, был важной персоной. Сейчас он ею быть перестал, но все равно еще может причинить им неприятности. Поэтому они будут вести это дело чуть более тщательно, с чуть большим тактом, чем обычно, но все-таки для них это рядовое дело – не более того.

Корделия сидела в кресле, стоявшем в углу прихожей, и ждала. Ею овладела невероятная усталость. Хотелось ей сейчас только одного: спать. Она едва ли заметила, как через холл прошли мисс Лиминг и высокий мужчина в плаще. Впрочем, и они совершенно не обратили внимания на маленькую фигурку в свитере с чужого плеча, дремавшую в кресле. Корделия отчаянно боролась со сном. Она знала, что скажет им. Только бы они теперь быстрее допросили ее и позволили отправиться спать.

Но за нею пришли только после того, как закончил свою работу фотограф и были сняты отпечатки пальцев. Лицо следователя не запечатлелось у нее в памяти. Потом она могла вспомнить только его голос – холодный и бесстрастный. Он протянул ей навстречу ладонь с развернутым носовым платком, на котором лежал пистолет:

– Вам знакомо это оружие, мисс Грей?

– Кажется, да. По-моему, это мой пистолет.

– Но вы не уверены?

– Это должен быть мой пистолет, если только у сэра Роналда не было своего той же марки. Он забрал его у меня четыре или пять дней назад в мой первый приезд сюда и обещал вернуть его завтра, когда я должна была прийти за причитающимся мне гонораром.

– Значит, вы здесь всего во второй раз?

– Да.

– А до этого вам приходилось когда-нибудь встречаться с мисс Лиминг или сэром Роналдом Кэллендером?

– Нет. Я познакомилась с ними, только когда сэр Роналд послал за мной и попросил поработать для него.

Следователь ушел. Корделия откинулась на спинку кресла и снова ненадолго задремала. Вскоре появился другой офицер в штатском, но на этот раз с ним был полицейский, который делал записи. Ей снова задавали вопросы. Корделия выложила перед ними заготовленную версию. Застенографировав ее ответы, оба, не говоря больше ни слова, удалились.

Она опять отключилась ненадолго. Разбудил ее склонившийся над ней полицейский.

– Мисс Лиминг готовит на кухне чай. Может быть, вы пойдете ей помочь? Все-таки какое-то занятие.

Сейчас они будут выносить труп, отметила про себя Корделия, и спросила:

– А где в этом доме кухня?

Она заметила, как глаза его блеснули.

– Вы не знаете? Ах, да, конечно, вы же сами чужая в этом доме, не так ли? Кухня вот там, – указал он ей направление рукой.

Кухня располагалась в задней части дома. Здесь пахло специями, оливковым маслом, томатным соусом, и все это навевало ей воспоминания о вечерах, проведенных когда-то с отцом в итальянских ресторанах. Электрический чайник уже шумел. Мисс Лиминг доставала из огромного буфета чашки. Здесь неотлучно дежурил полицейский – женщины не должны были оставаться наедине.

– Могу я чем-нибудь помочь? – спросила Корделия.

– Достаньте бисквиты из той жестянки и выложите их, пожалуйста, на поднос. Молоко – в холодильнике, – сказала мисс Лиминг, не глядя на нее.

Они вынесли подносы в холл, где их тут же окружили проголодавшиеся полицейские. Корделия взяла чашку чая для себя и снова уселась в кресло. С улицы было слышно, как подъехала еще одна машина, и в прихожую вошла средних лет дама, которую сопровождал офицер в форменной куртке и фуражке.

Сквозь пелену дремы Корделия услышала ее высокий, несколько жеманный голос:

– Ах, Элиза, дорогая! Это просто чудовищно! Ты будешь ночевать у нас сегодня. Нет-нет, я настаиваю. Где здесь старший инспектор?

– Нет, Марджори, эти люди так добры ко мне.

– Ничего, отдай им ключи, пусть запрут дом, когда закончат работу. Не можешь же ты оставаться здесь одна до утра!

Даму кому-то представили, и после недолгих препирательств, в которых постоянно доминировал, взлетая над остальными, ее голос, она вместе с мисс Лиминг отправилась наверх. Минут через пять они спустились. Мисс Лиминг была в плаще и несла небольшой чемоданчик. Они вышли на улицу в сопровождении шофера и одного из детективов. На Корделию никто из них даже не взглянул.

Прошло еще немного времени, и к Корделии, поигрывая ключами, подошел инспектор.

– Нам пора запирать дом, – сказал он. – Можете отправляться домой, мисс Грей. Вы по-прежнему будете жить в коттедже?

– Да, еще несколько дней, если, конечно, майор Маркленд позволит.

– У вас очень утомленный вид. Один из моих людей доставит вас туда в вашей машине. Завтра мне понадобятся ваши письменные показания. Не могли бы вы приехать к нам в участок, как только позавтракаете? Вы ведь знаете, где он находится?

– Знаю.

Первой от Гарфорт-хауса отъехала патрульная машина, за ней следовала «мини». Полицейский вел крохотную малолитражку быстро, почти не снижая скорости на виражах, отчего голова Корделии беспомощно болталась по спинке кресла. По временам ее прижимало к теплому плечу спутника. Они ехали незнакомой дорогой, и потому Корделия сначала никак не могла понять, почему они вдруг остановились и где находятся. Не сразу узнала она высокую, зловеще нависающую над улицей живую изгородь и покосившиеся ворота. Да, это было ее временное жилище.

Полицейский пересел в свою машину и укатил, попрощавшись. Корделии стоило некоторого труда приотворить ржавые, заросшие травой ворота и протиснуться в них. Пришлось повозиться и с замком, но это была последняя ее проблема. Не нужно было прятать револьвер и проверять, не открывали ли в ее отсутствие окна. Каждый вечер из тех, что Корделия провела в коттедже, она возвращалась сюда измотанная донельзя, но ни разу не чувствовала такой смертельной усталости, как сейчас. Подобно лунатику, поднялась она наверх и, не в силах даже забраться внутрь спального мешка, заползла под него, и сознание ее мгновенно выключилось…

И вот началось следствие, такое же неторопливое и формальное, как и разбирательство по делу о смерти Берни, хотя разница все же была. В тот раз в зале не было никого, кроме нескольких праздных зевак. Теперь почти все скамьи были заняты публикой, его коллегами и друзьями с хмурыми, но исполненными торжественной почтительности лицами. И вообще вся атмосфера заседания, сдержанные перешептывания юристов, их озабоченный вид – все это говорило о том, что происходит событие незаурядное.

Мисс Лиминг, рядом с которой, как сразу поняла Корделия, сидел ее адвокат, была чрезвычайно бледна. На ней был тот же строгий серый костюм, что и во время их первой встречи, только теперь ансамбль дополняли небольшая черная шляпка, черные перчатки и черный шифоновый шарф. Две женщины старались не смотреть друг на друга. Корделия нашла свободное местечко в конце одной из скамей и пристроилась на нем.

Первой давала показания мисс Лиминг. Она сбилась, произнося присягу, и ее поверенный беспокойно заерзал, но больше она не давала ему поводов для беспокойства, Она подтвердила, что сэра Роналда повергла в депрессию смерть сына, и, как она догадывалась, он винил себя за то, что не проявлял к нему должной чуткости. По его просьбе она лично встретилась с мисс Грей, частным детективом, и привезла ее в Гарфорт-хаус. Мисс Лиминг сказала, что лично она была против расследования. По ее мнению, оно было совершенно бессмысленным и могло только разбередить раны сэра Роналда. Она не знала, что мисс Грей располагает пистолетом и что сэр Роналд взял его у нее. При первой их встрече она, мисс Лиминг, не все время была вместе с ними. В частности, пока сэр Роналд показывал гостье комнату сына, ей пришлось по просьбе мисс Грей отправиться на поиски фотографии Марка Кэллендера.

Следователь мягко попросил ее рассказать о том времени, когда умер сэр Роналд.

Мисс Лиминг сказала, что Корделия Грей прибыла, чтобы доложить сэру Роналду о ходе расследования, примерно в половине одиннадцатого. Она встретилась с ней в холле и сказала, что уже поздновато для бесед, но мисс Грей настаивала и была препровождена в кабинет сэра Роналда. Мисс Лиминг показалось, что они едва ли пробыли вместе больше двух минут. Когда девушка вышла из кабинета, мисс Лиминг проводила ее до машины, обменявшись с ней несколькими фразами. Мисс Грей сказала ей, что сэр Роналд просил приехать за деньгами назавтра. О пистолете вообще не упоминалось.

Буквально за полчаса до этого сэру Роналду позвонили из полиции и сообщили, что в автомобильной катастрофе погиб его лаборант Кристофер Ланн. Она не сказала об этом мисс Грей до ее встречи с сэром Роналдом. Ей это и в голову не пришло. Да и когда? Девушка прямиком прошла в кабинет.

Потом, когда они обе стояли у машины, до них вдруг донесся звук выстрела. Мисс Лиминг сначала подумала, что это выхлоп проезжающей мимо машины, но она почти сразу поняла, что звук исходил из дома. Они вместе бросились назад и обнаружили сэра Роналда распластавшимся на столе. Пистолет лежал рядом с ним на полу.

Нет, сэр Роналд никогда не давал оснований думать, что он может покончить с собой. Ей показалось, что его поразила неожиданная гибель мистера Ланна, но это только ее впечатление. Сэр Роналд умел скрывать свои эмоции. В последнее время он очень много работал, а со времени смерти сына был сам не свой. Мисс Лиминг никогда и мысли не допускала, что он способен добровольно уйти из жизни.

После нее вызвали полицейских свидетелей, профессиональных и компетентных, но глядя на которых, нельзя было избавиться от мысли, насколько им это все не в новинку. Они все это уже видели и еще не раз увидят.

За ними последовал патологоанатом, который долго распространялся о повреждениях, причиненных пулей головному мозгу покойного.

– Из показаний полиции нам известно, что на курке пистолета был найден отпечаток большого пальца убитого, а также размытый отпечаток ладони на задней части рукоятки. Что вы думаете об этом? – спросил его следователь.

Слегка удивленный, что ему вообще задают подобный вопрос, врач ответил, что, по всей видимости, сэр Роналд держал пистолет таким образом, чтобы было удобно спустить курок большим пальцем правой руки. Если принимать во внимание, куда вошла пуля, это выглядит вполне естественным.

Последней вызвали Корделию и дали присягнуть на Библии. Пока она рассказывала свою часть этой истории, следователь не перебивал ее. Она заметила, что судьи слегка озадачены, но слушают ее не без сочувствия. Наконец-то ей хоть где-то пригодился легкий провинциальный акцент, который она подсознательно приобрела за шесть лет, проведенных в Конвенте. На ней был ее единственный деловой костюм, поверх головы она повязала тонкий черный платок. Только бы не забыть, что к следователю нужно обращаться, прибавляя «сэр».

После того, как она более или менее точно повторила версию мисс Лиминг, следователь сказал:

– А теперь, мисс Грей, потрудитесь рассказать нам о том, что непосредственно предшествовало смерти сэра Роналда Кэллендера.

– Я решила, сэр, что не могу больше продолжать ведение этого дела. Мне ничего не удалось установить, и я не сомневалась, что дальнейшее расследование ни к чему не приведет. Я жила эти дни в коттедже, где провел последние недели своей жизни Марк Кэллендер, и мне стало казаться, что я поступаю неправильно, вмешиваясь в его личную жизнь, а тем более – за деньги. Под воздействием этого настроения я отправилась к сэру Роналду, чтобы, не откладывая, уведомить его о своем решении. Я знала, что уже поздно, по мне так хотелось уже на следующее утро быть в Лондоне. Мисс Лиминг, которую я встретила в холле, провела меня к нему в кабинет.

– Расскажите суду, какое впечатление произвел на вас сэр Роналд.

– Мне он показался усталым и рассеянным. Я постаралась объяснить ему, почему, по моему мнению, нет смысла продолжать расследование, но не уверена, что он меня внимательно слушал. Он сказал, чтобы я приехала за вознаграждением на следующее утро, но я возразила, что вознаграждения не приму – только компенсацию моих издержек, и попросила вернуть пистолет. В ответ он лишь рукой махнул: «Завтра, мисс Грей, все – завтра».

– И вы ушли?

– Да, сэр. Мисс Лиминг проводила меня до машины, и я уже собиралась сесть за руль, когда прозвучал выстрел.

– Вам попадался на глаза пистолет, когда вы были в кабинете сэра Роналда?

– Нет, сэр.

– Он ничего не говорил вам о гибели мистера Ланна, ничем не дал понять, что намеревается покончить с собой?

– Нет, сэр.

– А теперь, – сказал следователь, не глядя на Корделию, – объясните, пожалуйста, суду, каким образом ваш пистолет оказался у мистера Кэллендера.

Это было самое сложное, поэтому Корделия тщательно отрепетировала свой ответ. Кембриджская полиция работала скрупулезно. Они задавали одни и те же вопросы по нескольку раз. Поэтому надо было иметь продуманную версию, как пистолет попал к сэру Роналду. Размышляя над нею, она вспомнила еще одну догму Далглиша в изложении Берни: «Лгать следует только по необходимости, в правде – огромная сила. Этому нас учит пример самых искушенных преступников, которые попадались не потому, что лгали в главном, а потому, что продолжали лгать по мелочам там, где вполне можно было без вреда для себя сказать правду».

– Прежде этот пистолет принадлежал мистеру Прайду, моему компаньону, – сказала она. – Когда он покончил с собой, я догадалась, что в его намерения входило завещать свое оружие мне. Именно поэтому он вскрыл себе вены, а не застрелился, хотя это было бы легче.

Следователь бросил на нее острый взгляд.

– Вы были вместе с ним, когда он покончил с собой? – спросил он.

– Нет, сэр, но это я обнаружила его труп.

По залу пронеслись сочувствующие возгласы. Зал был на ее стороне.

– Вам известно, что на пистолет не было разрешения?

– Нет, сэр, хотя я и подозревала, что он, возможно, и не зарегистрирован. Я взяла его с собой, потому что не хотела оставлять его у себя в офисе, и вообще – с ним я чувствовала себя спокойней. Окончив это дело, я собиралась проверить, есть ли на него разрешение. Мне как-то не верилось, что придется когда-нибудь этим пистолетом воспользоваться. Он даже не казался мне чем-то смертоносным. Просто это было мое первое самостоятельное дело, и раз уж Берни мне оставил пистолет, я решила взять его с собой.

– Понятно, – сказал следователь, и Корделия подумала, что он, по всей видимости, действительно понял ее, и судьи тоже. И получилось так именно потому, что она говорила им пусть и странную, но правду. Теперь, когда ей предстояло пуститься в обман, оставалось надеяться, что они по-прежнему будут ей верить.

– Теперь мы хотим услышать от вас, как все-таки ваш пистолет попал к сэру Роналду.

– Это случилось в мой первый приезд в Гарфорт-хаус, когда сэр Роналд показывал мне комнату своего сына. Ему было известно, что в своем агентстве я и хозяин, и единственный сотрудник. Поэтому он просил меня, не слишком ли это трудная и опасная работа для девушки. Я сказала, что ничего не боюсь, потому что у меня есть оружие. Узнав, что пистолет у меня с собой, он тут же потребовал, чтобы я отдала его ему. Сказал, что не может поручать свое дело человеку, который представляет потенциальную опасность для окружающих и для самого себя. Он не в состоянии взять на себя такую ответственность – это его собственные слова. И я отдала ему пистолет и патроны.

– И что же он сделал с пистолетом?

Этот вопрос она предвидела. Ясно, что сэр Роналд не мог спуститься с пистолетом вниз. В таком случае мисс Лиминг не могла не заметить его. Сказать, что он сунул пистолет в ящик стола Марка, было рискованно, она не помнила в точности, как выглядел этот стол, были ли там ящики. Поэтому она сказала:

– Сэр Роналд вышел ненадолго из комнаты и вернулся уже без пистолета. А потом мы сразу же спустились вместе с ним вниз.

– И в следующий раз вы увидели его только на полу рядом с телом сэра Роналда?

– Именно так, сэр.

Поскольку Корделия была последним свидетелем, вскоре жюри удалилось на совещание и через некоторое время вернулось, чтобы огласить свое заключение. Оно состояло в том, что покойный совершил самоубийство, хотя, отмечали судьи, почему он это сделал, осталось неясным. Председательствующий произнес под конец неизбежную филиппику против огнестрельного оружия. Из пистолета, проинформировал он собравшихся, можно убить человека. Из его выступления следовало также, что незарегистрированное оружие было в этом смысле особенно опасно. Закончив, он поднялся, и вместе с ним – весь зал.

Присутствующие разбились на несколько групп и вполголоса беседовали между собой. Мисс Лиминг тоже была взята в кольцо. Корделия видела, как ей пожимают руку, приносят соболезнования. Теперь Корделии уже казалось странной сама мысль, что мисс Лиминг могли в чем-то заподозрить. Сама она стояла в стороне от всех, малолетняя правонарушительница. Она знала, что ей еще предъявят обвинение в незаконном ношении оружия. Правда, накажут ее очень мягко, если накажут вообще. Но до конца дней своих будет носить она ярлык той самой девушки, чья глупость и неосторожность привели к гибели величайшего английского ученого.

Верно сказал Хьюго, все самоубийцы в Кембридже оказывались блестящими учеными. А уж смерть Роналда Кэллендера возвысит его до разряда гениев.

Никем не замеченная, она вышла из здания суда на Маркет-хилл. На улице ее поджидал Хьюго. Он пошел с ней рядом.

– Как все прошло? Должен признаться, не могу избавиться от впечатления, что смерть так и следует за вами по пятам.

– Все прошло хорошо. Только дело обстоит как раз наоборот – кажется, это я следую за смертью.

– Он действительно застрелился?

– Да.

– И из вашего пистолета?

– Слушайте, вы бы обо всем прекрасно узнали, если бы присутствовали на заседании. Что-то я вас не заметила в зале.

– Я опоздал. У нас был зачет. Только, знаете ли, слухами земля полнится. Впрочем, вас это не должно беспокоить. Сэр Роналд не был такой уж важной персоной, как думали многие в Кембридже.

– А где Изабел? – спросила Корделия.

– Теперь уже, наверное, дома в Лионе. Папочка обрушился вчера как снег на голову и обнаружил, что зря платит деньги ее компаньонке. Он заключил, что его дражайшая дочь получает от Кембриджа слишком мало, а может быть, чересчур много – смотря как судить. Не стоит о ней беспокоиться. С Изабел сейчас полный порядок. Даже если нашей полиции придет в голову – хотя с чего бы? – отправиться во Францию, чтобы допросить ее, папуля оградит ее батальоном адвокатов. Он сейчас не в том настроении, чтобы терпеть приставания англичан.

– А вы сами? Если вас спросят, как умер Марк, вы, я надеюсь, не скажете правду?

– Ну а вы как думаете? Мне совершенно не хочется ставить Софи, Деви и себя в идиотское положение.

– Вам жаль, что Изабел уехала?

– Жаль, конечно. Красота приводит ум в смятение, смещает привычные понятия здравого смысла. Я так и не смог свыкнуться с тем, что Изабел – это всего лишь добрая, но ленивая и глупая баба. Мне казалось, что женщина настолько красивая должна обладать каким-то потусторонним интуитивным пониманием жизни, какой-то богоданной мудростью, которая выше любого книжного ума. Всякий раз, когда она открывала изысканный ротик, я ожидал, что мир вокруг меня сейчас озарится. Право, всю свою жизнь я мог бы провести, просто глядя на нее в ожидании пророческого слова. Но она говорила все больше о тряпках.

– Бедный Хьюго!

– Не надо жалеть меня. Не думайте, что я несчастлив. Секрет довольства жизнью состоит в том, чтобы никогда не позволять себе вожделеть к чему-то, чего вам заведомо никогда не заполучить. Кстати, почему бы вам не задержаться на недельку в Кембридже? Я бы показал вам город по-настоящему.

– Нет, Хьюго, спасибо, но мне необходимо вернуться в Лондон.

У нее была только одна причина остаться в Кембридже. Она доживет в коттедже до воскресной встречи с мисс Лиминг. Потом в деле Марка Кэллендера можно будет окончательно поставить точку.

* * *

Мисс Лиминг вышла из церкви одной из последних. Поскольку за ними никто не наблюдал, ее возглас удивления при виде Корделии оказался излишней предосторожностью. Они выбрались из густого потока людей и, свернув в узкую боковую улочку, медленно побрели по ней. Корделия ждала, чтобы мисс Лиминг начала разговор первой, но ее вопрос оказался неожиданным:

– Вы думаете, что справитесь?

Заметив недоумение Корделии, она добавила:

– Я имею в виду ваше сыскное агентство. Думаете, вам удастся его вытянуть?

– Буду стараться. Это единственное, что я умею. Она не собиралась объяснять мисс Лиминг причины своей верности памяти Берни. Ей бы самой сначала в этом разобраться!

– Ваши издержки слишком велики.

– Вы имеете в виду контору и «мини»? – спросила Корделия.

– При вашей работе я не вижу, как один человек может зарабатывать достаточно, чтобы за все это платить. Вы же не можете сидеть в конторе, принимать клиентов, писать и рассылать письма и одновременно заниматься расследованиями? А помощники вам не по карману.

– Пока – нет. Я подумываю об установке телефонного автоответчика. Он запишет все заказы, хотя, конечно, клиенты предпочитают обсуждать свои дела с глазу на глаз. Если бы мне только удалось покрывать за счет клиентов свои личные расходы, тогда любой гонорар можно пустить на оплату остального.

– Если только гонорары у вас вообще будут.

На это возразить было нечего, и они какое-то время шли молча. Потом мисс Лиминг сказала:

– По крайней мере я оплачу издержки нашего дела. Это поможет вам уплатить штраф за незаконное ношение оружия. Этим сейчас занимается мой поверенный. Думаю, вскоре вы получите чек.

– Я не хочу брать денег за это расследование.

– Мне это понятно. Я помню, что вы говорили Роналду о своих принципах. Строго говоря, вам ничего и не причитается. И все-таки может показаться подозрительным, если вы откажетесь от денег. Поэтому вам лучше их взять. Как вам кажется, тридцати фунтов будет достаточно?

– Спасибо, вполне.

Дойдя до угла улицы, они свернули к Кингс-бридж.

– Мне следует, наверное, быть теперь вам благодарной по гроб жизни, – сказала мисс Лиминг. – Для меня это несколько унизительно, и, скажу честно, мне это чувство не по душе.

– Так избавьтесь от него. Я думала о Марке, а вовсе не о вас, когда пошла на это.

– А мне-то казалось, что вы действуете во имя справедливости или какой-нибудь другой абстрактной идеи.

– Нет, абстракции мне безразличны, я делала это для конкретного человека, вернее – его памяти.

Они взошли на мост и остановились, облокотившись о перила и глядя на бегущую внизу воду. Поблизости никого не было, и мисс Лиминг сказала:

– Беременность, знаете ли, очень нетрудно симулировать. Нужен лишь свободный корсет, в который можно натолкать чего-нибудь мягкого. Конечно, для женщины это унизительно, а для бесплодной женщины – просто оскорбительно. Но трудностей, повторяю, никаких, особенно если за женщиной никто не наблюдает постоянно. За Эвелин такого присмотра не было. Она всегда была человеком застенчивым и нелюдимым. Всем, кто ее знал, казалось естественным, что во время беременности она избегает людей. В Гарфорт-хаусе не толкались подруги и знакомые, которые рассказывали бы ей об ужасах родов или поглаживали бы по животику. Нам пришлось, разумеется, избавиться от этой назойливой дуры – няни Пилбим. Роналд был рад, что фальшивая беременность дает ему такой повод. Его ведь просто трясло, когда с ним разговаривали, словно он все тот же Ронни Кэллендер, сопливый школяр из Хэрроугейта.

– Мисс Годдард сказала мне, что Марк был очень похож на свою мать, – заметила Корделия.

– Вполне в ее духе. Эта старуха столь же глупа, сколь и сентиментальна.

Корделия молчала, и после небольшой паузы мисс Лиминг продолжила свой рассказ:

– Я обнаружила, что беременна от Роналда примерно в то же время, когда лондонские врачи подтвердили то, о чем все мы уже догадывались, – что Эвелин не способна иметь детей, Я хотела оставить ребенка. Роналд мечтал о сыне, а отец Эвелин просто сдвинулся, настолько ему нужен был внук. Он готов был расстаться с полумиллионом, только бы иметь его. План был прост. Я ушла с учительской работы и укрылась в Лондоне, а Эвелин объявила отцу, что Бог услышал его молитвы и она наконец беременна. Ни Роналда, ни меня абсолютно не тревожила совесть из-за того, что мы обманываем Джорджа Боттли. Это был хам, недалекий и эгоистичный, который не мог себе представить, что кто-то способен обойтись без его назойливых советов и наставлений. Он сам платил за то, что его обманывали. На имя Эвелин посыпались чеки и письма с руководящими указаниями: как следить за своим здоровьем, у каких врачей консультироваться, как и где отдыхать. Мистер Боттли знал, как любит Эвелин Италию, и поездки туда стали частью нашего плана. Мы трое должны были раз в два месяца встречаться в Лондоне и летать оттуда в Пизу. Роналд снимал небольшую виллу в окрестностях Флоренции, и, как только мы туда прибывали, я становилась миссис Эвелин, а она – мною. У нас была только приходящая прислуга, которая скоро к нам привыкла, как и тамошний врач, которого мы пригласили следить за протеканием моей беременности. Местным жителям льстило, что английская леди настолько влюблена в их страну, что приезжает в Италию раз за разом, несмотря на свое положение.

– Но как же могла она выносить все это? – спросила Корделия. – Каково было ей там вместе с вами, зная, что вы носите его ребенка?

– Она пошла на это, потому что любила Роналда и не хотела потерять его. Она не была особенно привлекательна и понимала, что никому не будет нужна, если Роналд уйдет от нее. Она даже к отцу не смогла бы вернуться. К тому же у нас была для нее приманка. Ребенок должен был достаться ей. Если бы она отказалась, Роналд подал бы на развод, чтобы жениться на мне.

– Я бы на ее месте сама ушла от мужа и пошла бы… Не знаю, да хоть полы мыть!

– Не все одарены природой достаточно, чтобы мыть полы, равно как не все так строги в вопросах морали. Эвелин была глубоко религиозна, а значит – привыкла заниматься самообманом. Она убедила себя, что все это делалось для блага ребенка.

– А ее отец? Он что-нибудь подозревал?

– Он презирал слабость и глупость дочери и потому представить себе не мог, что она способна его обмануть. Он так хотел иметь внука! Ему и в голову не приходило, что это может быть не ее ребенок. К тому же у него было письмо врача. В третий приезд в Италию мы сказали доктору Сартори, что отца миссис Эвелин беспокоит, достаточно ли хорошую медицинскую помощь получает она за границей. И он поспешно написал ему что-то вроде отчета о протекании беременности его дочери. За две недели до предполагаемых родов мы отправились во Флоренцию, где и родился Марк. У нас хватило предусмотрительности сказать мистеру Боттли, что до родов еще далеко, и потому нам легко было сделать вид, что мальчик родился немного недоношенным, а преждевременные роды застали нас врасплох, и мы не успели вернуться в Англию. Туда мы приехали лишь некоторое время спустя с ребенком и официальным свидетельством о его рождении.

– А через девять месяцев Эвелин не стало?

– Он не убивал ее, если вы об этом подумали. Он не такое чудовище, как вы себе воображаете, по крайней мере – не был тогда. Но в известном смысле и он, и я повинны в ее смерти. Ей нужен был хороший врач, а не вечно полупьяный Глэдвин. Только мы все трое смертельно боялись, что опытный доктор сразу поймет, что Эвелин на самом деле никогда не рожала. Причем она опасалась этого даже больше, чем мы. Она сама настаивала, чтобы других врачей не приглашали. Понимаете, она полюбила мальчика. Потом она умерла, и мы решили, что теперь тайна никогда не откроется.

– Перед смертью она успела оставить тайное послание для Марка – всего лишь несколько значков в своем молитвеннике, но так он мог узнать ее группу крови.

– Да, мы понимали, что здесь кроется опасность. Роналд брал кровь на анализ у нас троих. Однако после смерти Эвелин нам уже нечего было больше беспокоиться.

Наступила затяжная пауза. К мосту с противоположной стороны приближалась маленькая группа туристов.

– Как ни печально, – сказала мисс Лиминг, – но Роналд никогда не любил сына. Дед его обожал, что верно, то верно. Половину своего состояния он сразу отвалил Эвелин, а потом эти деньги автоматически отошли к ее мужу. Другую половину должен был получить Марк по достижении двадцатипятилетия. Но нет, Роналд не любил Марка и мне запрещал. Я издали наблюдала, как он растет и взрослеет, но проявлять свою любовь к нему мне не давали. Я связала для него множество свитеров. Бедный Марк думал, наверное, что я чокнутая – странная женщина, неудачница, без которой его отец не мог обойтись, но на которой никогда бы не женился.

– Кое-какие его вещи остались в коттедже. Что мне с ними делать?

– Отдайте кому-нибудь, кто в них может нуждаться.

– Хорошо, а как быть с его книгами?

– Избавьтесь и от них как-нибудь. Я больше в том коттедже не появлюсь. Распорядитесь всем сами, пожалуйста.

Туристы подошли теперь совсем близко к ним, но не обращали на двух женщин никакого внимания, поглощенные собственной болтовней. Мисс Лиминг достала из кармана небольшой конверт и протянула его Корделии.

– Здесь я написала краткое признание. Ни слова ни о Марке, ни о том, чем закончилось ваше расследование. Это заявление, что я застрелила Роналда Кэллендера сразу же после того, как вы от него вышли, а потом принудила вас поддержать версию о его самоубийстве. Положите это в надежное место. Кто знает, может быть, когда-нибудь этот листок бумаги сможет вам пригодиться.

Корделия не стала вскрывать конверт.

– Поздно, – сказала она. – Если вы сожалели о том, что сделано, нужно было признаться раньше.

– Ни о чем я не сожалела. Я и теперь рада, что мы поступили именно так. Только подумайте, вдруг следствие будет возобновлено?

– Но ведь дело закрыто! Об этом говорилось в следственном заключении.

– Не забывайте, что у Роналда были очень влиятельные друзья. Они обладают властью и время от времени любят ею пользоваться хотя бы только ради того, чтобы убедиться в своем могуществе.

– Следствие они возобновить не могут. Если не ошибаюсь, вердикт можно теперь отменить только указом парламента.

– Да, но они могут начать задавать вопросы. Начнут нашептывать здесь и там, пока не раздуют это дело вновь. Такие уж это люди.

– У вас огонька не найдется? – спросила вдруг Корделия.

Не говоря ни слова, мисс Лиминг открыла сумку и протянула Корделии элегантную серебристую зажигалку. Корделия не курила, и зажигалка сработала в ее руке только с третьего раза. Она слегка перегнулась через ограждение и подожгла уголок конверта.

В ярком солнечном свете огонек зажигалки был почти невидим. Бумага быстро занялась, и когда пламя стало подбираться к ее пальцам, Корделия их разжала, и конверт, описав спираль, окунулся в реку.

– Ваш возлюбленный застрелился, – сказала Корделия, – и это единственное, что нам с вами следует навсегда запомнить.

* * *

Обратно они возвращались молча. Корделия оставила «мини» на стоянке прямо у ограды часовни, «ровер» мисс Лиминг был припаркован дальше по улице. Она пожала Корделии руку и попрощалась так небрежно, словно обе жили в Кембридже и встречались чуть не каждый день. «Встретимся ли мы когда-нибудь еще раз?» – думала Корделия, глядя ей вслед. Ей трудно было осознать, что они и виделись-то всего четыре раза. Между ними практически не было ничего общего, и в то же время они без колебаний вручили свои судьбы в руки друг друга. Бывали мгновения, когда их общая тайна потрясала Корделию своей огромностью, но случалось это все реже и реже. Со временем она перестанет казаться ей такой уж важной. Жизнь будет продолжать свое течение. Конечно, совсем такие вещи не забываются. И может быть, когда-нибудь, натолкнувшись друг на друга в фойе театра или в ресторане и все вдруг вспомнив, они с недоумением будут думать: неужели все это случилось с нами на самом деле? Уже сейчас, всего через четыре дня после окончания расследования, смерть Роналда Кэллендера начинала в сознании Корделии занимать какую-то нишу в пусть и недалеком, но прошлом.

Теперь не было ничего, что удерживало бы ее в коттедже. Она сделала там тщательную уборку, хотя знала, что туда никто не войдет, может быть, много месяцев. Она наведалась в сарай и снова встала перед проблемой, что делать с кастрюлей и бутылкой с прокисшим молоком. Сначала ею овладел порыв спустить все это в унитаз. Но все-таки это были доказательства. Ей они не понадобятся, но разве это основание их уничтожать? Поэтому в конце концов она решила прежде сфотографировать оба этих предмета с их содержимым, установив их на кухонном столике. Эта операция ей самой казалась бессмысленной и даже странной, и она была рада, когда дело было закончено. Под конец она тщательно вымыла бутылку и кастрюлю и поставила в шкаф.

В последнюю очередь она собрала свою сумку, снаряжение и вместе с вещами Марка уложила в багажник «мини». При этом она вспомнила неожиданно о докторе Глэдвине – вот кому могли действительно пригодиться теплые шерстяные свитеры! Но нет – подобный жест имел право сделать только сам Марк.

Она заперла дверь и положила ключ под большой камень рядом с ней. Ей не хотелось встречаться вновь с мисс Маркленд или с кем-то еще из этой семьи. Вернувшись в Лондон, она напишет им письмо с изъявлением признательности и объяснит, где найти ключ. Отъезжая от коттеджа, она не оглянулась. Дело Марка Кэллендера было окончено.

Глава VII

На следующее утро она пришла к себе в контору ровно в девять. С того дня в Лондоне установилась необыкновенная жара, и, когда она открыла окно, дуновение теплого воздуха подняло со стола облачко пыли. Ее ждало только одно письмо в удлиненном конверте с адресом адвокатов сэра Роналда Кэллендера:

«Уважаемая леди! – говорилось в нем. – К сему прилагается чек на 30 фунтов стерлингов в качестве компенсации издержек, произведенных Вами при расследовании по поручению сэра Роналда Кэллендера обстоятельств смерти его сына, Марка. Если сумма Вас устраивает, подпишите и вышлите нам, пожалуйста, квитанцию в ее получении».

Что ж, как верно сказала мисс Лиминг, это поможет ей уплатить штраф. На оставшиеся у нее деньги она может содержать агентство еще месяц. А потом, если заказов больше не будет, придется снова становиться стенографисткой и искать временную работу. Об этой перспективе она подумала без всякого энтузиазма.

Усевшись за машинку в предбаннике, она решила распечатать двадцать рекламных писем, которые нужно было разослать последним из лондонских юристов и адвокатов, значившихся в их списке. Текст навел на нее удручающую тоску. Составил его Берни, исчеркав и скомкав листов десять бумаги, и тогда он показался им обоим вполне приемлемым. Теперь, после смерти Берни и расследования дела Марка Кэллендера, на многие вещи она смотрела иначе. Помпезные фразы о «профессиональных услугах высочайшего класса» и «опытных детективах при умеренных расценках» казались ей сейчас не только глупостью чистой воды, но и глупостью опасной. Она силилась вспомнить, нет ли в административном кодексе пункта, карающего за введение клиентов в заблуждение. Впрочем, что касается умеренных расценок и гарантии сохранения тайны, то это святая истина. Как жаль, подумала Корделия, что она не может взять рекомендательное письмо от мисс Лиминг: «Создаем фальшивые алиби, помогаем убийцам уйти от ответа со стопроцентной гарантией, за лжесвидетельство – отдельная плата по двойному тарифу!»

Хотя телефон зазвонил негромко, она вздрогнула. В конторе стояла такая тишина, что как-то не верилось, что сюда могут позвонить. Она несколько секунд с суеверным страхом смотрела на аппарат, прежде чем сняла трубку.

Голос звучал спокойно и уверенно. В нем не было ни тени угрозы, но Корделии показалось зловещим каждое слово:

– Это мисс Корделия Грей? Вас беспокоят из Нового Скотленд-Ярда. Не могли бы вы найти время, чтобы заглянуть к нам сегодня во второй половине дня? Комиссар Далглиш хочет с вами встретиться.

* * *

Десять дней спустя Корделию вызвали в Новый Скотленд-Ярд уже в третий раз. Этот железобетонный бастион на Виктория-стрит был ей теперь хорошо знаком, но все же, входя в него, она по-прежнему чувствовала, что оставляет снаружи какую-то частичку самой себя, как оставляют обувь при входе в мечеть.

Личность комиссара Далглиша не наложила на его кабинет почти никакого отпечатка. Здесь рядами стояли книги, но все это были справочники и своды законов, сборники парламентских указов и словари. Единственным украшением стен была огромная акварель с пейзажем лондонской набережной в серых и охряных тонах. Как и в первые два ее визита, на его столе в вазе стоял букет цветов – настоящих садовых роз, а не магазинных, лишенных всякого аромата и как будто неживых.

Хотя Берни немало почерпнул у этого человека, он никогда не описывал Корделии его внешность, а поскольку рассказы о нем и так наскучили ей до смерти, сама она не просила об этом. Портрет, который она себе воображала, был полной противоположностью этому высокому, суховатому человеку, который при первой встрече поднялся и протянул ей через стол руку. Ему было за сорок, но она представляла его себе еще старше. Брюнет, очень рослый и узкий в кости, а ей рисовался блондин с кряжистой, плотной фигурой. Разговаривал он с ней как с ровней, не делая скидок ни на ее пол, ни на возраст. Его участливый тон расслаблял, и Корделия вынуждена была все время напоминать себе, что перед нею человек холодный и жестокий – ведь это он так бесчеловечно обошелся с Берни!

Наедине они никогда не оставались. Каждый раз сбоку у стола сидела женщина в полицейской форме, которая была представлена ей как сержант Манниринг. Она вела протокол.

Хорошо, что перед первой встречей у Корделии было время обдумать тактику поведения. Она понимала, что опасно скрывать факты, которые легко проверить. Поэтому она решила рассказать, если ее попросят об этом, что она расспрашивала о Марке Тиллингов и его куратора, что встречалась с миссис Годдард и навещала доктора Глэдвина. Утаить она собиралась покушение на свою жизнь и посещение архива в Сомерсет-хаусе. И конечно, она сразу же определила ключевые факты, рассказывать о которых нельзя было ни в коем случае: убийство Роналда Кэллендера, послание в молитвеннике, подлинные обстоятельства смерти Марка. Ей нельзя давать вовлечь себя в обсуждение этого расследования, нельзя много рассказывать о себе самой, своей жизни, работе, планах. Она помнила слова Берни. «Как ни печально, но в этой стране невозможно заставить человека говорить, если он сам не захочет. Полицию спасает только то, что большинство людей просто не в состоянии держать язык за зубами. И чем образованнее, тем легче. Эти так и рвутся показать, до чего они умные. И как только вы заставили такого говорить о деле, пусть даже в самых общих чертах, считайте, что он у вас в руках». Помнила она и тот совет, который сама дала мисс Лиминг, – ничего не сочинять, не придумывать, не бояться сказать, что чего-то не помнишь.

– Вы уже позаботились об адвокате? – Этим вопросом начал на этот раз их беседу комиссар.

– У меня нет адвоката.

– Юридическое общество может снабдить вас списком наиболее надежных и опытных из них. На вашем месте я бы серьезно подумал об этом.

– Но ведь мне придется ему заплатить, так ведь? Да и зачем мне адвокат, если все, что я вам говорю, – правда?

– Поверьте моему опыту, как только люди начинают говорить правду, у них, как правило, и появляется необходимость в адвокате.

– Я все время говорила вам правду. С какой стати мне вас обманывать?

Этот чисто риторический вопрос был ошибкой. Комиссар ответил на него так серьезно, словно она и в самом деле не понимала этого:

– Вы можете врать, чтобы выгородить себя, хотя это кажется мне маловероятным, или кого-то другого. Вами может руководить при этом любовь, страх или чувство справедливости. Каждого из людей, которые имеют отношение к этому делу, вы знали очень недолго. Поэтому любовь отпадает. Запугать вас, насколько я могу судить, тоже не так-то легко. Остается чувство справедливости. А стоит его ложно истолковать, мисс Грей, как это становится крайне опасно.

Ее допрашивали не в первый раз. Кембриджская полиция хорошо знала свое дело. Но впервые перед ней сидел человек, который знал. Знал, что она лжет, что Марк Кэллендер вовсе не покончил с собой, знал – чувствовала Корделия с нарастающей безнадежностью – все, что только можно было знать. Ей необходимо стряхнуть с себя это чувство. Он ведь ни в чем не может быть уверен. У него нет ни одного серьезного доказательства. Нет и не будет. Только два человека могли сказать ему правду: она сама и мисс Лиминг. Что касается ее, она ничего не скажет. Он может навалиться на нее всей мощью своей безупречной логики, истратить все свое терпение, всю свою хитрость – она не заговорит. А в этой стране невозможно заставить человека говорить против его воли.

Не дождавшись ее ответа, комиссар продолжал:

– Ну что ж, давайте вспомним, к чему мы с вами пришли. В результате предпринятого вами расследования вы заподозрили, что Марк Кэллендер мог быть убит. Мне вы не хотели признаться в этом, но совершенно ясно высказали свои подозрения в разговоре с сержантом Маскеллом из кембриджской полиции. Потом вы разыскали няню матери Марка и узнали от нее кое-что о его детстве, семейной жизни Кэллендеров, смерти миссис Эвелин Кэллендер. Оттуда вы направились навестить доктора Глэдвина, у которого когда-то наблюдалась миссис Кэллендер. Затем с помощью элементарного трюка вам удалось установить группу крови сэра Роналда. Зачем? Причина может быть только одна: вы заподозрили, что Марк не был сыном собственных родителей. Затем вы отправились в Сомерсет-хаус и ознакомились с завещанием мистера Джорджа Боттли. Логичный ход. Я бы действовал так же. Если подозреваешь, что совершено убийство, установи в первую очередь, кому оно могло быть выгодно.

Значит, им известно про Сомерсет-хаус и звонок доктору Янкелю! Что ж, этого и следовало ожидать. По крайней мере ей сделали комплимент: она поступила, как поступил бы опытный следователь.

Корделия продолжала хранить молчание.

– Вы забыли упомянуть о своем падении в колодец, – сказал комиссар. – Я узнал об этом от мисс Маркленд.

– О, это получилось случайно. Я смутно помню, как это произошло. Должно быть, я решила обследовать колодец и чересчур перегнулась через край.

– А вот я не думаю, что это был несчастный случай, мисс Грей. Вы не смогли бы сдвинуть крышку без помощи веревки. Хотя веревка там, конечно, была – на нее наступила мисс Маркленд, когда подошла к колодцу. Но только она лежала в стороне и была аккуратно свернута. Вряд ли вы стали бы отвязывать ее, прежде чем заглянуть в колодец.

– Не знаю. Я плохо помню этот момент. Я действительно пришла в себя, только когда упала в воду. И вообще я не понимаю, какое все это может иметь отношение к смерти Роналда Кэллендера?

– Связь может быть самая прямая. Если вас пытались убить, а я полагаю, что так оно и было, то убийцей мог быть некто из Гарфорт-хауса.

– Почему?

– Потому что покушение, весьма вероятно, было связано с вашим расследованием. Вы стали для кого-то опасны. Убийство – дело серьезное. Профессионал никогда не пойдет на него, если не будет абсолютно уверен, что другого выхода нет. А начинающие преступники и вовсе крайне редко совершают предумышленные убийства. Таким образом вы, мисс Грей, должны были представлять для кого-то смертельную угрозу. Крышку задвинули после вашего падения. Вы не могли провалиться сквозь нее. Корделия упорно молчала.

– Мисс Маркленд сказала мне, – продолжал он, – что не хотела оставлять вас одну после того, как вы были спасены. Вы, однако, настаивали, чтобы она ушла, и сказали, что вам нечего бояться, потому что у вас есть оружие.

Корделия сама удивилась, до чего обидело ее это маленькое предательство. Но разве могла она в чем-то винить мисс Маркленд? Комиссар наверняка сумел подобрать к ней ключик. Он вполне мог убедить ее, что своей откровенностью она только поможет Корделии. Что ж, теперь она чувствует себя вправе ответить мисс Маркленд тем же. И по меньшей мере эта часть ее показаний будет чистейшей правдой.

– Я придумала это, чтобы избавиться от нее. Она навязывалась мне с какой-то жуткой историей о том, как ее незаконнорожденный сын свалился в колодец и утонул. Поймите, я только что чудом спаслась сама. В тот момент я просто не в состоянии была это выслушивать. Я соврала ей про пистолет, чтобы она ушла. Я не просила ее исповедоваться передо мной.

– А может быть, вы все-таки хотели отделаться от нее по другой причине? Разве вы не догадывались, что убийца вернется позже вечером и отодвинет крышку колодца, чтобы ваша смерть выглядела как несчастный случай?

– Если бы я предполагала хотя бы малейшую опасность, я бы на коленях умоляла ее взять меня к себе в дом. В этом случае я бы ни за что не осталась в коттедже безоружная.

– Вот этому, мисс Грей, я охотно верю. Вы ни за что не остались бы в коттедже одна на ночь глядя, не будь при вас пистолета.

Впервые Корделии стало по-настоящему страшно. Все это уже не игра. Это еще было похоже на игру в кембриджской полиции. Хотя там одна из сторон даже не подозревала, что играет. Теперь все было пугающе серьезно. Если он заставит ее сказать правду, она сядет в тюрьму. Ее признают соучастницей. Сколько лет полагается тем, кто покрывает убийц? Она читала где-то, что в камерах Холлоуэ страшно воняет. У нее отберут одежду и посадят под замок. Говорят, оттуда выпускают досрочно за хорошее поведение, но только как можно быть хорошим в тюрьме? А что с ней будет потом, когда она выйдет на свободу? Кто возьмет ее на работу? Разве может быть действительно свободным тот, на кого навсегда навесили ярлык: преступник?

Она волновалась за мисс Лиминг. Где она сейчас? Спросить у Далглиша она не осмеливалась – имя мисс Лиминг в их разговоре вообще едва ли упоминалось. Быть может, как раз в это время ее тоже допрашивают в одной из соседних комнат. Сумеет ли она устоять? Устроят ли им очную ставку? Вдруг прямо сейчас распахнется дверь и введут мисс Лиминг – жалкую, сломленную, растерянную. Ведь это же их обычная тактика. Они допрашивают подозреваемых по отдельности, пока не расколется самый слабый из них. Кто же из них двоих окажется слабее?

В голосе комиссара ей теперь начали мерещиться нотки сочувствия:

– У нас имеются свидетельские показания о том, что в тот вечер пистолет находился у вас. Один водитель заметил припаркованную у обочины машину примерно в трех милях от Гарфорт-хауса, и когда он остановился, чтобы спросить, не нужна ли помощь, молодая женщина прогнала его, пригрозив пистолетом.

Корделии живо вспомнился тот момент, когда свежесть и покой летней ночи были нарушены его омерзительным горячим дыханием.

– Этот человек был нетрезв. Его, наверное, остановила полиция, чтобы проверить на индикаторе, и тогда он наплел эти небылицы. Не знаю, чего он хотел добиться, но только он соврал. Повторяю еще раз, пистолет забрал у меня сэр Роналд.

– Боюсь, он будет настаивать на своих показаниях. Вас он еще не опознал, а вот вашу машину описал довольно точно. По его словам, он остановился, потому что решил, что у вас поломка и требуется помощь, а вы не поняли его и вынули оружие.

– Уверяю вас, я отлично поняла, чего он хотел. Но никаким пистолетом я ему не грозила.

– Что вы ему сказали?

– Убирайтесь, а то буду стрелять.

– Без пистолета это была бы пустая угроза.

– Естественно, но на него она подействовала.

– Так что же произошло на самом деле?

– У меня под рукой был гаечный ключ, и когда он полез ко мне в машину, я сунула его прямо ему в нос. Нужно было вообще ничего не соображать, чтобы принять гаечный ключ за пистолет.

Он ведь действительно плохо соображал. Единственный свидетель, который видел в ее руках пистолет, был нетрезв. Она знала, что это ее маленькая победа. Она подавила возникшее на мгновение желание слегка изменить свою версию. Нет, Берни был прав, она вовремя вспомнила его совет – то есть совет самого комиссара: «Цепляйтесь за свои первоначальные показания. Ничто не действует на судей лучше, чем постоянство».

Комиссар опять что-то говорил. Ей приходилось делать усилие, чтобы следить за его рассуждениями. Ею овладевала усталость – она плохо спала последнее время.

– Полагаю, что в ночь своей гибели Крисс Ланн наведывался именно к вам. Как еще он мог оказаться на той дороге? Один из свидетелей аварии говорит, что его фургончик вылетел на перекресток так, словно сам дьявол гнался за ним. Кто-то его преследовал. Не вы ли, мисс Грей?

– Я уже говорила вам, что направлялась в то время к сэру Роналду.

– В такой-то час и в такой спешке?

– Мне необходимо было срочно уведомить его, что я прекращаю работу. Я не могла ждать.

– И все-таки вы ждали. Вы заснули прямо в машине и приехали в Гарфорт-хаус только через час после того, как вас видели на месте столкновения.

– Мне пришлось остановиться. Я так устала, что вести машину было просто небезопасно.

– Верно. Но вы знали также, что теперь можете спать спокойно. Тот, кого вы боялись, был мертв. Верно?

Корделия не ответила. В комнате повисло тягостное молчание. Больше всего ей хотелось сейчас иметь человека, с которым можно было бы обсудить убийство сэра Роналда Кэллендера. Берни тут не годился бы. Моральная дилемма, лежавшая в основе этого преступления, для него не значила бы ничего. Он бы отмел ее в сторону, чтобы она не мешала ему сопоставлять очевидные в его понимании факты. Вот комиссар был способен ее понять. Она легко могла себе вообразить разговор по душам с ним. Сэр Роналд сказал, что любовь разрушительнее ненависти. Неужели Далглиш исповедует эту же мрачную философию?

Ей очень хотелось спросить его об этом. Но здесь-то и подстерегала ее главная опасность. Нет, нужно давить в себе порыв довериться ему. Интересно, он догадывается, что она сейчас чувствует? Может быть, это тоже всего лишь уловка, метод допроса?

В дверь постучали. Вошел констебль и передал комиссару записку. Пока он читал ее, в комнате стояла тишина. Корделия следила за его лицом. Оно было серьезно и не выдавало никаких эмоций. Он еще долго молча смотрел на этот листок бумаги после того, как вник в его немногословное содержание.

– Это об одной вашей знакомой, – сказал он наконец. – Мисс Лиминг… Два дня назад она погибла в автомобильной катастрофе у побережья к югу от Амалфи. Здесь сообщается, что ее опознали.

От ужаса и одновременно неимоверного облегчения Корделия почувствовала настоящий приступ тошноты. Она стиснула пальцы, ее затрясло в ознобе, на лбу выступила холодная испарина. Ей и в голову не приходило, что он мог ее обмануть. Она считала его человеком безжалостным и расчетливым, но почему-то была уверена, что лгать он не способен.

– Я могу идти домой? – спросила она едва слышно.

– Да. Я не вижу причин дольше вас здесь задерживать.

– Она не убивала сэра Роналда. Он забрал у меня пистолет. Забрал…

Ком встал у нее в горле, и слова не шли.

– Это я уже слышал, – сказал комиссар. – Вряд ли стоит все это повторять.

– Когда я теперь должна к вам явиться?

– Вам нет смысла сюда возвращаться. Разве что вы передумаете и захотите дать новые показания. А пока – все.

Итак, она одержала победу! Она свободна! Она в безопасности, и теперь, когда мисс Лиминг не стало, ее безопасность зависит только от нее самой. Ей даже не нужно вновь приходить сюда, в этот ужасный дом. Облегчение пришло так неожиданно, так невероятно, что она не могла больше этого выносить и разрыдалась – бурно, не в силах сдерживаться. Она смутно слышала участливые охи сержанта Маннеринг, прижимая к лицу белый носовой платок, который протянул ей комиссар. Даже в этом состоянии она понимала, как странно, что горюет она не о себе, а о бедняге Берни. И, оторвав от пахнущего свежестью платка распухшее от слез лицо, она бросила комиссару Далглишу самый нелепый из упреков:

– Вы его уволили, а потом даже не поинтересовались, как он перебивается… Даже на похороны не пришли!

Он перенес свой стул и сел с ней рядом. Ей подали стакан воды – она только сейчас заметила, что ее мучает жажда. Выслушав ее, комиссар сказал:

– Я очень сожалею о вашем друге. Мне как-то не приходило в голову, что вашим партнером мог быть тот самый Берни Прайд, который когда-то у меня работал. Скажу вам больше – к стыду своему, я совершенно забыл о его существовании. Знай я о том, что вы с ним были как-то связаны, дело могло получить другой оборот. Может быть, хотя бы это послужило вам утешением?

– Вы вышвырнули его на улицу. Единственное, о чем он в жизни мечтал, – это быть детективом. Вы лишили его такой возможности.

– Боюсь, что кадровая политика нашего управления несколько сложнее, чем вы себе представляете. Вы правы только в том, что он действительно вполне мог остаться на работе в полиции. В любом подразделении, кроме моего. Детектива из него не вышло.

– Неужели он был так плох?

– Представьте, да. Правда, сейчас я невольно начинаю думать, что я мог его недооценивать.

Корделия повернулась, чтобы отдать ему пустой стакан, и их взгляды встретились. Она слабо улыбнулась. Как жаль, что этих слов комиссара не мог слышать Берни!

* * *

Всего через полчаса комиссар Далглиш сидел в кабинете заместителя министра. Эти два человека относились друг к другу с неприязнью, но только один из них знал об этом, и как раз тот, кому было на это плевать. Далглиш доложил об исходе дела четко, логично, не заглядывая в свои записи. Такова была его привычка, и шеф скрепя сердце признавал, что эта манера ему импонирует.

– Я надеюсь, вы поймете, сэр, – закончил свое сообщение Далглиш, – почему я предлагаю ничего этого не вносить в официальный отчет. Настоящих доказательств у нас нет. А интуиция, как любил говаривать Берни Прайд, отменный слуга, но скверный хозяин. Господи, как он доставал нас своими банальностями! И это при том, что он не был глуп или полностью лишен способностей. Просто у него все валилось из рук, все рассыпалось в прах, даже идеи. Зато память у него была как учебник по истории криминалистики. Вы помните дело об убийстве Клэндона, сэр? Кажется, это было в 1954 году?

– Вы считаете, я должен помнить такие вещи?

– Нет, сэр, жаль только, что о нем не вспомнил вовремя я.

– Я не совсем понимаю, о чем вы толкуете, Адам. Вижу я только вот что. Вы подозревали, что сэр Роналд Кэллендер убил своего сына. Сэр Роналд мертв. Вы предполагали, что Кристофер Ланн покушался на жизнь Корделии Грей. Ланн мертв. Далее вы заподозрили Элизабет Лиминг в убийстве сэра Роналда. Мисс Лиминг погибла.

– Боюсь, что так, сэр.

– Ну и оставьте все как есть. Вчера нашему министру звонил Хью Тиллинг – психиатр с мировым именем. Он просто вне себя, его детей допрашивали в связи с делом Марка Кэллендера. Если вам угодно, я могу объяснить мистеру Тиллингу, в чем состоят обязанности каждого гражданина перед обществом. Но только даст ли нам что-нибудь дальнейший допрос его отпрысков?

– Вряд ли.

– Как, видимо, не стоит беспокоить и небезызвестного месье по поводу той молодой француженки, которая навещала Марка Кэллендера в его жилище?

– Да, сэр, не стоит. Есть только один человек, который может сказать нам всю правду, но она устоит перед любым допросом. В отличие от большинства преступников она лишена всякого, даже подсознательного чувства вины.

– Так что же мне доложить министру?

– Передайте ему, что у нас нет оснований пересматривать заключение следствия.

* * *

В конторе на Кингли-стрит все было по-прежнему, с той лишь разницей, что перед дверью Корделию ждал посетитель – средних лет мужчина с маленькими бегающими глазками на мясистом лице.

– Мисс Грей? А я уже почти что решил махнуть на вас рукой. Моя фамилия – Филдинг. Я шел по улице, увидел вашу вывеску и подумал, что это как раз то, что мне нужно.

Он оглядел Корделию острым беспокойным взглядом.

– А вы, знаете ли, не очень-то похожи на частного сыщика, – подытожил он свои наблюдения.

– Я могу быть вам чем-нибудь полезна? – спросила Корделия.

Мужчина потоптался на месте.

– Это по поводу дамы моего сердца, – сказал он. – Мне кажется, она завела себе кого-то на стороне. А в таких делах всякий предпочтет полную ясность. Вы меня понимаете?

– Понимаю, мистер Филдинг, – ответила Корделия, поворачивая ключ в замке. – Проходите, пожалуйста.

Примечания

1

Прайд (англ. – pride) – гордость.

2

Перевод А. Я. Сергеева.

3

Шекспир У. Король Лир. Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник

Content

Филис Дороти Джеймс
Неженское дело

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Примечания