Клаудиа Кроуфорд

Любовный квадрат

Audrey La Fehn,

С благодарностью

ПРОЛОГ

ДЖОРДЖИНА

В эротической жизни Лондона Бонд-стрит не заслуживает особого внимания, несмотря на романтические ассоциации, возникающие в вашем мозгу. Свое, всемирно известное, название улица получила не благодаря особе королевской крови, и не в честь Агента «007», Джеймса Бонда, как предполагают некоторые американские туристы. На самом деле все гораздо прозаичнее: в семнадцатом веке жил некий сэр Томас Бонд, чье имя и носит сейчас эта улица.

В любом случае, узкая улочка с рядами магазинов, протянувшаяся от Пикадилли до Оксфорд-стрит, для Джорджины Крейн была синонимом слова «счастье».

Именно на Бонд-стрит, у магазина Эспри более двадцати лет назад она впервые увидела Ника Элбета. В памяти сохранилась каждая деталь той случайной встречи, и сегодня это кружило ей голову. Трудно поверить, что пролетело столько лет, почти половина ее жизни. Многое случилось с ней и Ником, а из-за этого и с Моной и Эми, которые были так тесно связаны с ними в те далекие дни. Сейчас она снова на Бонд-стрит. Это невероятно, восхитительно, может быть, даже, триумфально. Она улыбается своему отражению в витрине магазина Эспри, направляясь к Смитсону, чтобы забрать приглашения на свадьбу.

Она добилась этого. Она ждала, предпринимала различные ходы. Прятала злость, гордость и помалкивала, не доверяясь никому. За эти двадцать лет она стала очень удачливой деловой женщиной, «финансовым магнатом», как писали экономические газеты, патронессой искусств, законодательницей правил и хозяйкой. Абсолютно не реагируя на все предположения, почему она не замужем, терпеливо плела свою паучью сеть и поймала-таки добычу в западню. Ник Элбет, наконец-то, будет ее. Даже сейчас, в роскошном и комфортабельном зале магазина Смитсона слезы пробили броню холодности и самообладания, когда она изучала плотную карточку кремового цвета и водила дрожащими пальцами по тисненым буквам.

Леди Джорджина Крейн и достопочтенный Николас Элбет имеют честь пригласить на их бракосочетание, которое состоится в полдень, 10 июня в церкви Святого Коломба на Понт-стрит в Лондоне.

Пожалуйста, ответьте: Челси Мьюз, Кингз Роуд, Лондон – СВ-3.

– Все удовлетворительно, мадам?

«Удовлетворительно». Ее восторг невозможно описать. «Удовлетворительно» – не то слово для ее триумфа, но оно очень подойдет при отсутствии другого, оно – как молчаливый вопль ликования. Помни, Джорджина, дорогая, всегда предостерегала мама, настоящая леди не выказывает торжество. Но, она может ликовать, правда, только в душе. Объявить всенародный праздник, поднять все флаги – Джорджина и Ник собираются пожениться!

– Достаточно удовлетворительно, благодарю вас.

– Отослать их с рассыльным?

– Нет, спасибо. Меня ожидает машина.

Каллиграф приедет вписать на карточках имена гостей и надписать конверты. Ни у Ника, ни у нее нет родителей и других родственников. Гостями на свадьбе будут друзья, представители финансовой прессы, редакторы журналов, ведущие теленовостей, избранные клиенты и полный состав служащих ее компании, включая всех из штаб-квартиры на Челси Мьюз и продавцов шести лондонских магазинов. Ну, и конечно же, не получится настоящей свадьбы без Моны Девидсон и Эми Хамфриз. Эти две американки в старые времена были без ума от Ника Элбета. Кто бы мог их упрекнуть? Несмышленые девчонки, впервые в Лондоне, и первый англичанин, повстречавшийся им. Сейчас для них он просто юношеское воспоминание, она совершенно уверена. После того хаотического лета обе вернулись в Америку, вышли замуж, обзавелись детьми. Мона развелась, но к нынешнему времени регулярно присылала сообщения о новом персонаже, называемом «Сидней», что звучало довольно забавно.

Предполагалось, Ник будет ждать ее на Бонд-стрит. Его не было и в помине. Этот мужчина абсолютно безнадежен, когда требуется точность. Супердорогие часы не помогли, их у него больше нет.

«Кто-то стащил их», – объяснил Ник. По-видимому, он снял часы в одном из карточных клубов на Фулхем Роуд, они мешали ему. Он, действительно, не мог вспомнить, в каком, именно, но был уверен, что страховка покроет потерю.

Расхаживая взад и вперед, стараясь сдержать раздражение и нетерпение, Джорджина поняла, что просить fiancé[1] отвезти ее домой было романтической и сентиментальной глупостью. Пачка приглашений на их свадьбу лежит у нее на коленях, а они нежно держатся за руки. Сущий вздор, идилия для молоденьких продавщиц. Она никогда не должна просить его заезжать за ней. Она никогда не должна ждать, что он появится вовремя. Если вообще появится. Если ей нужна подобная пунктуальность, надо было выходить замуж за Саймона Лонга. А если хочет быть уверенной, что машина ждет в условленном месте в назначенный час, следует отдать приказ личному шоферу.

Спустя полчаса, под любопытными взглядами управляющего магазина Смитсона, она направилась в сторону Пикадилли, замедлив шаг перед витринами Эспри, священным местом, где впервые положила глаз на Ника Элбета. Свинья! Она пыталась разозлиться, но была слишком счастлива. Обычно в это время такси днем с огнем не сыщешь. Свернув на Пикадилли и яростно протискиваясь сквозь толпу, она, наконец-то, добралась до Грин Парк Отеля. Пятифунтовая банкнота, сунутая расторопному швейцару, позволила получить такси в обход длинной очереди.

Вот и Челси Мьюз, каллиграф уже прибыла, Ник Элбет – нет. Естественно, он должен позвонить и извиниться, что не встретил ее у Смитсона. Он не позвонил. Но, конечно, он помнит о коктейле в испанском посольстве, вернисаже у Хейварда и ужине в компании Шейлы и Фила? Это их первый вечер в городе в качестве жениха и невесты. Где же, черт побери, он может быть?

Каллиграф спросила:

– В Америку только два приглашения? Любопытная корова! Какое ее дело? Почему бы ей не заткнуться и не делать то, за что уплачено, а не задавать идиотские вопросы?

– Почему вы спрашиваете? – она потребовала объяснения.

– Из-за марок. Я надписала адреса миссис Девидсон и миссис Хамфриз и отложила эти конверты для авиапочты. Смогу отправить их по дороге домой.

Устыдившись собственной грубости, Джорджина тепло улыбнулась женщине.

– Очень любезно с вашей стороны позаботиться об этом.

Мона и Эми. Внезапно присутствие старых подруг на их свадьбе с Ником Элбетом показалось ей даже более важным, чем в то время, когда она впервые обдумывала эту идею. Они могут остановиться в ее доме, уже приютившем их однажды, но теперь с комфортом и роскошью, не сравнимыми с ушедшими студенческими деньками. Три подружки будут смеяться, плакать, предаваться воспоминаниям, пить шампанское, посылать за жареной рыбой и чипсами, говорить друг другу, что сейчас они выглядят лучше, чем тогда, болтать о мужчинах вообще и Нике Элбете в частности.

Прежде, чем заклеить конверты, она каждой набросала несколько строчек, приглашая в Лондон в качестве личной гостьи, с оплатой всех расходов, включая перелет первым классом.

«Пожалуйста, скажи «да». Будет ужасно весело, обещаю! Ты нужна мне».

К тому времени, когда появился, напевая, взъерошенный Ник, они уже опоздали на коктейль в испанское посольство и к Хейварду на вернисаж.

– Нужно извиняться перед Шейлой и Филом за отмену ужина? – спросила она.

– Ты хочешь сказать, что не собираешься пилить меня?

Она улыбнулась ему с нежностью, удивившей обоих.

– А почему я должна делать это?

– Я опоздал и надрался.

– Главное, ты здесь. Слезы наполнили его глаза.

– Ты единственная женщина, которая, действительно, когда-либо любила меня. Я обещаю любить тебя всем сердцем всегда, вечно.

Она верила, что он искренен в каждом слове, и в эти мгновения была довольна своей жизнью. Вот только бы исчезло тоскливое предчувствие. В кошмарных снах о приближающейся свадьбе она видела себя Джен Эйр, венчающейся с мистером Рочестером, когда Ричард Мейсон[2] останавливает церемонию. Если что-нибудь непредвиденное помешает ей выйти замуж за Ника Элбета, она хочет, чтобы Мона и Эми были с ней и помогли смягчить этот удар.

Вот для чего нужны друзья.

МОНА

«Трамвай «Желание»,[3] сцена одиннадцатая.

Бланш: Кто бы ты ни был, я всегда зависела от доброты незнакомцев.

Ударение на «незнакомцев»? Мона так много раз повторяла эту строчку, что фраза стала звучать, как тарабарщина. Финальный монолог Бланш так же трудно читать, как и гамлетовское «Быть или не быть». Публика знала его наизусть, встречала как последний вздох поруганной невинности, и повторяла вместе с актрисой.

На вечерней репетиции Билл Нел подбадривал: «Попробуй по-иному, киска. Прибавь выразительности. Еще куча времени для экспериментов». Это его дебют в Нью-Йорке в качестве режиссера и продюссера. С ним она чувствовала себя совершенно раскованно и была благодарна за дружбу, которая возвращала их, спустя двадцать лет, к студенческим дням в Лондоне. Австралиец гордился, что открыл ее вокальные способности на драматических занятиях. Как агент, менеджер, а сейчас и продюсер, он занимался ее карьерой и поддерживал во время личных и профессиональных взлетов и падений.

Как самоназначенный лучший друг, брат, отец и палочка-выручалочка, он провел ее сквозь безумие с Ником Элбетом, брак с Брентом Вильсоном, жестокость Джона Саймона, почти смертельную пластическую операцию. И вот теперь добыл деньги на собственную постановку «Трамвая». Следуя в том же духе, он, возможно, создал для своей протеже нового любовника в лице главного американского «ангела», Сиднея Самуэльса, удалившегося от дел магната, страстного поклонника театра и, к тому же, по воле Провидения, вдовца.

– Я всегда зависела от доброты незнакомцев.

Так лучше? Или, возможно, слишком провинциально?

Роль Бланш Дюбуа была большим шансом для Моны Девидсон вырваться из «мыльных опер» и радио-постановок и, наконец-то, оказаться замеченной, как серьезная актриса.

«Я всегда зависела от доброты…»? Доброта, вот ключ. Внимательно рассматривая себя в зеркале спальни, она упала на пол, сражаясь с невидимой смирительной рубашкой в финальной сцене сумасшествия Бланш. Связанное тело беспомощно извивалось, волосы растрепались, в глазах застыли мольба и паника. Лицо Бланш, ужасающее видение, смотрело на нее из зеркала. Черные ручейки туши струились по белым, как мел, щекам, которые она напудрила, чтобы лучше вжиться в образ. Кроваво-красная дешевая помада умышленно намазана за естественные контуры рта, придавая губам форму лука Купидона.

Призывая все свои эмоциональные силы, Мона медленно изменяла выражение глаз: в них появлялась то животная паника, то благодарная покорность и, наконец, темный омут безумия. Слезы, жгучие и соленые, катились по лицу Моны. Рыдания сотрясали грудь. Она прорвалась сквозь преграды и проникла в самую душу Бланш Дюбуа. До премьеры оставалось всего два месяца репетиций. Все ее будущее зависело от этого спектакля. Она должна быть готова.

Случайный взгляд в зеркало застал ее врасплох. Отражение этой женщины сводило на нет актерскую работу. Кого она обманывает? У нее чертовски цветущий вид; слишком здоровый для Бланш Дюбуа. Та была хрупким листком, подхваченным порывом ветра. Мона же выглядит способной поднять Стенли и размазать его по стенке, если тот откроет рот.

Внезапная подавляющая неуверенность потребовала срочной калорийной поддержки. Она откусила три больших куска от огромной плитки шоколада и доела половину коробки ванильно-шоколадного мороженого, оставшегося после завтрака. В дверь позвонили, мелодичная трель известила о доставленной утренней почте.

Толстая резиновая лента, обмотанная вокруг увесистой связки, внезапно развязалась и, словно управляемая торпеда, выстрелила ей в голову, пролетев в миллиметре от левого глаза. Это Господь пытался привлечь ее внимание. Господь советовал ей стать лучше, пересмотреть приоритеты и решить, какое отношение имеет Бланш Дюбуа к ее детям и Сиднею, занимающему все большее место в жизни Моны. А главное, Бог напоминал, какая удача и счастье, что она жива, здорова, имеет успех, как прекрасно ее существование во вселенском мироздании. Пора прекратить хныкать, что она не Мерил Стрип. Пока.

Освободившись от резиновых пут, почта рассыпалась по столику в холле. «Ну вот, снова все то же», – подумала она, пробегая глазами по ежедневному вороху информационных изданий, их разнообразие и напористость поражали. Каталоги. Журналы. Свободный отдых во Флориде. Фильмы для взрослых. Образцовое питание для домашних любимцев. Предложения для тех, у кого мало времени? Никто не должен напоминать, что ее время ограничено. Ей уже тридцать девять, даже, если по фотографии дают двадцать девять, она все еще надеется добиться, чтобы ее воспринимали серьезно. Как женщину, актрису и, да поможет Господь Бог, мать. Время неумолимо убегает. Сорокалетие не за горами. С новой карьерой и новым мужем она должна совершить переход к солидной зрелости, к более практичному стилю жизни. Она должна подняться, возродиться, как птица-феникс, после страданий Бланш Дюбуа, окруженная продюсерами, нуждающимися в ее услугах. Она должна выйти замуж за Сиднея, хотя он и скучен, нечто вроде вентилятора, потому что… почему? Потому что он любит ее и считает звездой, обожает ее детей, богат, мил и, самое главное, живя скучной жизнью бизнесмена, он ослеплен ее миром и благодарен за возможность приблизиться к нему.

А Ник Элбет – нет.

Ладно, завяжем с Ником Элбетом.

У Моны были дела и поважнее, например, ежемесячный чек от Брента, запаздывающий уже на неделю. Не то, чтобы он ей нужен. Просто, это вопрос „принципа. Чтобы убедиться – она случайно не пропустила чек, снова внимательно просмотрела почту, держа наготове корзину для бумаг.

Последнее письмо казалось похожим на приглашение, но это ни капельки не обмануло ее. Слишком часто была она одурачена толстыми белыми конвертами, надписанными причудливыми буквами со множеством закорючек, которые выглядели как настоящие приглашения на реальные праздники знакомых ей людей.

Выбросим и этот конвертик вместе с нарядной маркой старой веселой Англии. Она швырнула нераспечатанное письмо в корзину поверх всей прочей макулатуры.

Сработал сигнал внутренней связи с консьержкой.

Что еще?

– Да?

– К нам поднимается джентльмен. Сказал, вы знаете, кто он.

Ник Элбет! Имя вспыхнуло в мозгу, как это случалось очень часто. Будет сногсшибательно открыть дверь и увидеть на пороге Ника, как и в прошлый раз, с мерзкой ухмылкой, огромным букетом маргариток и бутылкой шампанского.

– Сидней!.. – реальность заставила отшатнуться. Неуклюже пытаясь обнять, он наступил ей на ногу.

– Прости, пожалуйста.

– Ничего страшного.

– Правда, извини меня, Мона. Я такой неловкий…

– Все нормально. Действительно. Полный порядок. Зачем он здесь? Разве не помнит, что скоро репетиция?

– Машина внизу. Я подумал, тебе понравится, если я заеду за тобой.

– О, Сидней… – Почему она так безумно зла на него? Ведь он поступает именно так, как ей всегда хотелось, чтобы вел себя мужчина – внимательно, заботливо, преданно.

– Ну, конечно… если у тебя нет других планов. Я только думал…

– Ты думал совершенно правильно, Сидней, дорогой. Спасибо, милый.

Так натурально. Просто Сара Бернар.

– Что бы я без тебя делала? Буду готова через полсекунды.

Глубокий вдох, собраться с мыслями, машина закрутилась. Любимая звезда собирается на репетицию: густые рыжевато-коричневые волосы собраны в тугой узел так, что натянулась кожа на скулах, очки в тонкой оправе с тонированными стеклами вместо контактных линз, мешковатый черный свитер, высокий воротник доходит до подбородка, чтобы избежать даже малейшего намека на дряблую шею, ремень затянут на талии, гордо выставляя напоказ результаты действия крема для похудения, «вареные» джинсы – униформа драматической актрисы. Старенькие балетные тапочки уступили место белым кроссовкам с теннисными носками.

Пьеса, косметичка, лимонные жевательные конфетки, витамины, кофеин, записная книжка, ручка и пачка бумажных салфеток заброшены в потрепанный зеленый полиэтиленовый пакет. Она наносит последний штрих, намазывая помадой надутые пухлые губки, и обессиленно направляется к дверям, где ждет Сидней. Она не должна быть такой сукой. Разве бегать за тачками в час пик лучше, чем иметь в своем распоряжении Сиднея и его «Линкольн»? Она поклялась немедленно и впредь стать восхитительной.

– Готова, дорогой.

– Думаю, ты выбросила это по ошибке, – он держал толстый белый конверт с английской маркой. – Выглядит впечатляюще. Из Британии. Может быть, королева Елизавета пригласила тебя на чай.

Раздражение исказило наигранную маску светской леди. Черт бы тебя побрал, Сидней, держись подальше от моей мусорной корзины! Не лезь в мою жизнь!

– Очень любезно с твоей стороны, Сидней, но я уверена, что это не важно.

Она взяла у него конверт и бросила назад в корзину. Он удивленно заморгал и снова достал письмо с доводящей до бешенства самоуверенностью хозяина судьбы, заботящегося о маленькой женщине.

– Тебе разве не любопытно? А вдруг это от твоей подруги Джорджины, о которой ты все время рассказываешь?

– Сидней!

Я убью тебя, Сидней! Я сброшу тебя в шахту лифта. Я возьму себе такси. Мне это, действительно, не надо.

У меня великолепные дети. Мне нельзя так расстрачивать свою энергию. У меня репетиция, черт побери, я могу очиститься. Я могу стать целомудренной. Из-за стрессов бывают морщины. Она глубоко вздохнула и надула щеки как ящерица-варан. У-у-ух! Воздух медленно вырвался наружу.

– Если тебе так любопытно, сам открой, О' кей?

Он ухмыльнулся, наслаждаясь прекрасным, по его мнению, моментом доверительной близости.

– И приз за лучшую женскую роль в спектакле «Трамвай «Желание» присуждается… Мо-не Де-вид-сон! – пауза, а затем крик ликования едва не разорвал ее барабанные перепонки. – Что я тебе говорил? Я был прав! Это от Джорджины! Вот видишь! Она выходит замуж!

Мона тупо уставилась на него.

– Что-о?

Улыбка Сиднея напомнила ей Чеширского Кота,[4] только она ужасно раздражала. Он снисходительно похлопал ее по руке.

– Где ты, дорогая? В стране Дневных Грез? – он помахал перед ней приглашением. – Я был прав. Как я уже сказал, это от твоей старой подруги Джорджины, и она выходит замуж.

– Джорджина?.. Замуж?..

– Так здесь написано, и она хочет, чтобы ты приехала в Лондон к ней на свадьбу, все расходы оплачиваются. Вот это я понимаю, дружба!

Мона назвала бы это прохладным знакомством. Всего неделю назад она звонила Джорджине сказать, что видела картину из ее коллекции в «Харпер Базаар»[5] и сообщить о своем дебюте в роли Бланш.

– Ну вот, хватит про меня. Что у тебя нового, Джорджина? – спросила она тогда.

– Боюсь, ничего существенного.

Типичная британская скрытность. Вот что ей нравится в англичанах. Ничего интересного в жизни не происходит, всего лишь собирается замуж.

– И кто же этот счастливец, Сидней? Министр, профессор из Оксфорда? Он должен что-то из себя представлять, иначе для Джорджины невозможно. Может, мелкопоместный дворянин, солидный банкир, а, возможно, кто-нибудь с громким титулом и родовым замком.

Сидней протянул ей приглашение.

– Тут написано, кто-то достопочтенный.

Имя жениха Джорджины Крейн застряло в ее горле предсмертным хрипом висельника. Николас Элбет. Ни в малейшей степени не достопочтенный.

ЭМИ

Стать бабушкой в тридцать восемь лет не совсем то, о чем мечтала Эми Дин Хамфриз, когда вместе в Лу воспитывала их дочь Сэнди самостоятельной, любящей, яркой и изобразительной. Та хорошо усвоила уроки родителей, но, вопреки ожиданиям Эми, Сэнди после окончания колледжа связалась с Дэном Грейди и после положенных девяти месяцев в ванной комнате, отчего дома произвела на свет прелестную девочку.

Незамужняя, нераскаившаяся и беззаботная Сэнди назвала малышку «Дакота». По двум причинам: в Северной Дакоте она решила расстаться с Дэном и автостопом вернулась во Флориду, а кроме того, в Нью-Йорке Джон Леннон снимал квартиру в «Дакота Хауз» и был убит именно у этого дома.

Сейчас, год спустя, Сэнди продолжила образование, поступив в университет и оставив ребенка на попечение Эми без единого слова обсуждения или извинения. Она просто предположила, что ее мать радостно примет такую ответственность, возможно, даже будет благодарна за это.

За завтраком Эми заняла позицию у кухонного стола.

– Нам надо поговорить.

– О чем, ма? Я тороплюсь. Папа подбросит меня на занятия.

– Дакота твой ребенок, Сэнди. Почему я одна должна заботиться о ней?

Эми вспомнила, как муж и дочь с недоумением посмотрели на нее.

– А что еще тебе надо делать? – спросил Лу.

Она, запинаясь, заговорила, с неохотой раскрывая свой план возвращения в колледж.

– Ну… Я не собиралась становиться нянькой на круглые сутки.

– Ты хочешь, чтобы я оставался дома и сидел с малышкой? – спросил Лу надменно, ощетинившись, как всегда, когда его просили сделать простейшую вещь, например, починить защелку на двери ванной. Она хорошо знала эту песню. Разве не он имеет такую нагрузку в университете, проводя по тридцать часов занятий в неделю, давая дополнительные консультации, курируя десять аспирантов и читая по выходным дням спецкурс по литературе?

Ей захотелось обороняться и стать эгоистичной. Конечно, он не может оставаться дома с малышкой.

– Сэнди завела ребенка. Почему бы ей самой не заботиться о девочке? Или это не логично?

Сарказм не был «коньком» Эми, поэтому ее вопрос произвел слабое впечатление на мужа и дочь. Сэнди беззаботно решила продолжать учебу, словно рождение ребенка является незначительным неудобством, что-то вроде простуды. Ее позиция была проста – Дакота здесь, кто-то должен следить за ней, и это будет не Сэнди. С таким же своевольным упрямством она отказалась наводить порядок в собственной комнате, стирать свои вещи или помогав на кухне.

Она не собиралась сидеть с Дакотой, и именно этот факт не оставлял Эми никакого выбора. Что же, во имя всего святого, ей остается делать? Бросить малышку на весь день в кроватке, отказаться купать, кормить и менять пеленки? Лу и Сэнди правы в одном: чем еще она может заниматься целый день?

Как раз сегодня утром Лу смеялся над тем, что малышка повсюду топает за ней.

– Видишь? Она ходит за тобой, как хвостик. Дакота пошла бы и за Джеком-Потрошителем, если бы думала, что тот даст ей соску.

– Дакота? – внутренняя тревога вырвалась наружу. Она не видела внучку уже довольно долго. – Дакота? – в доме подозрительно тихо. – Черт, маленькая проказница, где ты?

Она осмотрелась кругом в поисках нежного личика феи, хитро улыбающегося из-под овощной корзины или из-за двери кладовки.

– Дакота! – в голосе послышались панические нотки. Смеющийся ребенок на коробке молочной смеси напомнил, что дети иногда исчезают. Лучше бы она играла в прятки, хитрый чертенок. Как раз вчера на прогулке она выскользнула из коляски и побежала через сквер, а бабушка гонялась за ней, пока смеющийся седой мужчина не поймал шалунью.

– Какая у вас восхитительная дочка!

– Внучка! – заявила она, наслаждаясь его недоверием, что у такой молодой и симпатичной женщины, действительно, может быть внучка.

– Дакота! Хватит шутить! Бабушка начинает сердиться!

Боже Милосердный, где она! В голове промелькнули видения смертельной опасности. Электричество. Яд. Ножницы. Пластиковые пакеты. Слава Богу, у Лу нет оружия.

– Дакота! – паника взяла верх. Эми бегала из комнаты в комнату, заглядывая всюду, где была возможность спрятаться годовалому ребенку. На первом этаже ничего. Нет и следа. Наверху она пронеслась по четырем спальням, как ураган.

– Дакота! Когда я доберусь до тебя, пощады не жди, я убью тебя!

Ванная комната. Она помнит, что оставляла дверь открытой, сейчас та закрыта. Слышался шум воды, звук, сводящий с ума… Ее драгоценная малышка утонула. Боже милосердный, нет! Пожалуйста, Господи, нет!

– Дакота?

Дверная ручка повернулась, но дверь не поддалась. Проклятый Лу! Она умоляла его отремонтировать защелку. Слишком занят на ниве просвещения! И где, черт побери, слесарь, которого она вызвала сегодня утром? Если что-нибудь случится с ее обожаемой девочкой, она клянется, что задушит обоих собственными руками и пойдет на электрический стул с улыбкой на лице.

– Дакота! Бабушка приготовила тебе вкусненькое!

В отчаянии она всем телом налегла на дверь, и та вдруг распахнулась. Отвернувшись от наполненной ванны, внучка безмятежно улыбнулась ей.

– Куп, куп, куп…

Облегчение, смешанное с полуобмороком. Явно ожидая одобрения Эми, Дакота бросила в воду утреннюю почту и теперь копировала бабушку, стирающую детские пеленки.

Журналы, рекламные буклеты, каталоги и счета покачивались на поверхности воды, как корабли в штормовом море. К счастью, Дакота была еще недостаточно сильна, чтобы полностью открыть кран. Несмотря ни на что, Эми должна улыбнуться. Любимым занятием Сэнди в возрасте Дакоты было усесться на краю унитаза и весело болтать в воде обутыми ножками. Хорошо, что малыши так очаровательны и милы. Это единственное, что спасает родителей от детоубийства. Таков способ матери-природы защитить человеческий род от вымирания.

Эми собрала промокшую прессу и положила в раковину, взяла Дакоту на руки, закрутила кран и вынула пробку из ванны.

– Куп, куп, куп…

– Дакота! Я заморожу тебя до твоего десятилетия! Лучше, даже, до двадцатилетия…

Она отнесла визжащую внучку в манеж и засунула ей в рот пустышку. «Тюрьма», так называет это место Сэнди – детям нужно позволять передвигаться свободно. Конечно, Сэнди не приходится гоняться за ней.

– О' кей, Дакота. Оставайся здесь и соси свою пустышку как хорошая маленькая девочка. Не упуская шанс вырасти и стать мисс Америка или выйти замуж за мистера Успех.

Сэнди, к тому же, против пустышек. Если Сэнди так озабочена этим, позволим ей сидеть дома!

Крошка Дакота пританцовывала в манеже и играла в «вижу-не-вижу», прикрывая глазки крохотными ладошками. Неотразима. Эми взяла девочку на руки, прижала к себе и вдохнула ее сладкий запах.

– Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя!

Пустышка выпала изо рта Дакоты. Малышка извивалась, чтобы вырваться на свободу.

– Вниз… вниз…

– О нет, не выйдет. Ты уже натворила достаточно для одного утра. Ты останешься здесь и съешь свое печенье, как хорошая маленькая девочка.

Она опустила внучку обратно в манеж и вернулась в ванную высушить почту. «Тайм» превратился в бесформенный ком, напоминавший абстрактную скульптуру из папье-маше. К счастью, ее «Архитектурный Дайджест» и «Глеймор» были упакованы в полиэтиленовые пакеты – гигантские презервативы, как называл их Лу, зная, что это смущает ее. На толстом белом конверте с английской маркой чернила расползлись фиолетовыми пятнами, словно тушь под дождем. Она вытерла их чистым полотенцем. Проклятье, теперь все чернила на полотенце. Что бы это могло быть? Конверт такой плотный, вода, кажется, не проникла внутрь.

Большим и указательным пальцами она вытащила вложенную карточку из влажной оболочки.

Удар от приглашения был внезапным и ощутимым физически. Ноги стали ватными. Сердце бешено колотилось. В ушах раздавался похоронный звон невыносимой утраты. Часть ее души, давно умершая и похороненная в памяти, снова ожила и умерла еще раз. Она опять была молодой и вернулась в маленькую комнатушку в Челси Мьюз, да, в возрасте Сэнди, но без ее искушенности. Юная, смешная, рыдающая под одеялом, чтобы Мона и Джорджина не услышали, она не могла есть несколько дней, когда Ник Элбет сбежал с Лягушкой. Пылающая любовь к Нику Элбету – этим унизительным секретом Эми не поделилась ни с кем. Ни с врачом, в первый год возвращения из Лондона, ни, тем более, с Моной или Джорджиной. Она думала, огонь погас, но, даже от вида его имени стыд и желание заставили гореть щеки, а голова кружилась от оживших воспоминаний.

– Бабуля… ба…

Маленькая Дакота попыталась выкарабкаться из манежа и вскоре была рядом с ней. Казалось, малышка понимает ее горе и, обхватив за ногу, заставляла бабушку отвлечься. Милое крохотное личико, такое серьезное в своей озабоченности, лишь еще больше расстроило сердце Эми.

Эта Джорджина! Как ей удалось завлечь Ника в ловушку спустя столько лет? Никогда ни слова, ни намека. Мона! Она тоже получит приглашение на свадьбу. Мона разгромит все кругом. Мысль об обличительной речи Моны заставила улыбнуться. Так на похоронах случайно услышанная шутка снимает напряжение. Необходимо связаться с Моной, разделить с ней шок, и, тем временем, осмыслить собственное отношение к происходящему.

Она уже почти подняла трубку, чтобы набрать номер, когда раздался телефонный звонок. Мона! Это могла быть только она.

– Мона?

– Боже милостивый, Эми! Ты что, колдунья?

– Я знала, что это ты.

– Ну?..

– Ну?..

– Можешь ты в это поверить?

– Она всегда была стервой. Вспомни время…

Эми не могла продолжать. Голос сорвался в стон.

– О, Мона, я этого не вынесу.

– Я знаю. Все было нормально, когда он бросил нас троих, но сейчас? Ну и нахальство приглашать нас на роль подружек невесты!

– Свидетелей, – Эми была пунктуальна. – В ее записке сказано «свидетели».

– Ну, хорошо, свидетели, – в устах Моны слово прозвучало, словно непристойность. – Подружки невесты, как бы тебе ни хотелось назвать это. Мы слишком стары для этого. Она что, собирается нарядить нас маленькими пастушками, с корзинами роз в руках? Забудь, парнишка!

– И остановиться у нее, Мона, в том доме…

– Так она сможет ткнуть нас носом… Только не меня, благодарю покорно. Я не участвую. Она должна выйти замуж за Ника Элбета без меня!

– А какая наглость, Мона! Предлагать выслать нам билеты на самолет, словно каким-то бедным родственникам!

– Она что же, воображает, будто мы гости напрокат, по вызову? Только потому, что репродукцию ее картины напечатали в «Харпер Базаар»? А кем она себя считает, королевой Елизаветой? Это что, повестка в суд? Как будто нам заняться больше нечем! Забудь!

Тишина на обоих концах провода. Они глотнули сока, не в силах больше демонстрировать природную веселость.

– О, Мона! – боль Эми сказала обо всем. Голос актрисы понизился до шепота.

– Я знаю, Эми. Я тоже.

– И они поженятся в церкви. Какое нахальство. На том и порешили. Они договорились, что вежливо пошлют формальное поздравление и подобающие подарки. «Вращающийся поднос для приправ», – подумала Эми, пытаясь быть остроумной. «Тонну навоза», – подумала Мона, – «ультиматум супружеской паре».

Впереди еще бездна времени, чтобы придумать нечто оригинальное, сейчас апрель, а венчание назначено на первую половину июня.

– Вот так-то, правильно? – подвела итог Мона.

– Великолепно! Мы потратили достаточно времени на Ника Элбета. Давай сменим тему. На свете есть вещи и поважнее.

Тяв, тяв, тяв. Ник Элбет – это, Ник Элбет – то. Она устала слышать его имя.

ГЛАВА 1

ЛОНДОН 1968

Был золотисто-солнечный июньский день, словно предназначенный для романтиков, поэтов и туристов с фотоаппаратами. Две юные девушки в мини юбках и туфлях на толстой подошве ждали своей очереди у дверей студенческого офиса на территории американского посольства. Они непринужденно болтали и были почти одинаково одеты, их можно было принять за подруг детства, но, на самом деле, американки только что встретились. Обе впервые путешествовали за границей, записались на летние курсы в Лондоне и нуждались в жилье.

Мона Девидсон из Нью-Йоркского Бруклина собиралась брать уроки актерского мастерства в Королевской Академии Драматических Искусств. Эми Энн Дин из города Провиденс, штат Род-Айленд, была помешана на спец. семинаре по истории архитектуры.

В качестве социальной услуги для тысяч студентов, приезжающих в Великобританию каждое лето, посольство находило лондонцев, готовых на два-три месяца принять в своем доме американцев. Во-первых, это был жест доброй воли по отношению к молодежи дружественной страны, а во-вторых, что не менее существенно, позволяло получить кое-какие деньги. Сотрудники конторы по размещению студентов относились к работе со всей серьезностью, но, естественно, не могли нести ответственность за то, что могло произойти. Если вы достаточно взрослы для учебы за границей, значит, должны позаботиться о себе сами.

Когда Мона предложила Эми последнюю пластинку жевательной резинки, а Эми поделилась песочным печеньем, выбор был сделан. Они поселятся в одной комнате и проведут лето вместе. Девушки ударили по рукам и поздравили друг друга, когда пришло известие из Калифорнии. Бобби Кеннеди мертв. После восемнадцати часов агонии, слухов и предположений, он, в конце концов, скончался от пули наемного убийцы.

Обе американки заплакали навзрыд и обнялись, соединенные общим горем.

– Я не вынесу этого! – стонала Мона.

– Я тоже! Я уже нанялась на работу, а ты? Мона была озадачена.

– Нанялась?

– На время избирательной компании, глупая! Я договорилась о работе в его команде по подготовке к выборам, начиная с сентября!

Глаза Моны сузились.

– Эй, только не говори мне, что ты республиканка! – она издала мерзкий смешок. – Меня сейчас стошнит.

Эми съежилась от страстности обвинения.

– Кто, я? Ну, черт, я…

Мона нос к носу приблизилась к своей дрожавшей компаньонке.

– Ты имеешь ввиду, что не собиралась голосовать за Бобби на президентских выборах?

– Ну… понимаешь ли… я…, – Эми словно проглотила язык.

– Забудь! – Мона отвернулась, давая ей отставку, – найди себе другую соседку!

– Пожалуйста, Мона…

– Забудь, я сказала! Америка – свободная страна. Голосуй, за кого хочешь.

– Я не могла бы голосовать за Бобби, даже если бы и хотела… и, поверь, я хотела, честно. Я не могу голосовать ни за кого.

– Хочешь сказать, ты слишком глупа, чтобы зарегистрироваться?

– Мне восемнадцать исполнится только в декабре! – Эми собралась с духом и положила руку на плечо Моны. – О'кей?

В порыве раскаяния Мона повернулась и снова обняла подругу.

– Извини, пожалуйста.

Она сама только в апреле стала совершеннолетней. Мона достала из сумки пачку бумажных салфеток.

– Вытри глаза, а то потечет тушь.

– Я не пользуюсь тушью.

Мона решила разрядить обстановку и перешла на поддразнивающий задиристый тон.

– Хочешь сказать, это натуральные ресницы?

– Ну, да…

– Двойные ресницы, как у Элизабет Тейлор?

Эми никогда не думала о своих ресницах в таком плане.

– Я бы убила, чтобы иметь такие!

Эми понимала, что ее дразнят, но была абсолютно неспособна ответить в том же духе.

– Знаешь, сколько времени занимает у меня намазывание туши? Часы. Несколько часов, говорю тебе. А иногда я нечаянно размазываю, и приходится начинать все сначала. А у тебя натуральные? Как ты посмела так подкосить меня? Разве я тебе не подруга?

Эми только и смогла выдавить:

– Да…

Мона улыбнулась. Игра окончена.

– Высморкай «ос.

Эми послушно сделала то, что ей велели.

– Так-то лучше. С тобой все нормально? Эми кивнула.

– Итак, мы друзья, правильно?

Мона протянула свой розовый пальчик, чтобы скрепить их соглашение. Эми воспользовалась подсказкой и подняла мизинец в знак доверия. Они сцепили пальцы и на счет раз-два-три молча качнули руками. Священные узы были установлены.

Мона взяла на себя новую ответственность.

– Все так, а не иначе, Эми. Бобби мертв, но мы-то живы. Как всегда говорит моя старенькая бабуля: «Жизнь продолжается». Верно?

– Верно!

– Мы счастливицы, ты и я, и не должны забывать об этом. На целое лето в Англии! Господи, я знаю ребят, которые отдадут четыре своих зуба, чтобы побывать здесь. Послушай, какие мы везучие, да?

– Да, – Эми уже начинала чувствовать себя лучше.

– Мы должны максимально использовать наш шанс. Прожить каждое мгновение на все сто. Испить все до последней капли. Потому что ничего не известно заранее, верно? Никогда не знаешь, что тебя ждет. Сейчас ты выиграл предварительные выборы в Калифорнии и уверен, что станешь Президентом Соединенных Штатов, а через мгновение, бах! Ты мертв! – ее голос дрожал, а слезы все лились и лились по щекам. – Верно? – она умоляла о поддержке.

– Верно!

У бабушки Эми тоже есть любимая поговорка: «Нет худа без добра». До сегодняшнего дня Эми не очень-то разделяла подобную философию. Но, несмотря на несчастье, она приобрела новую подругу, с которой проведет лето и которая поможет ей, если случится то, чего она боится. Эми никогда в жизни не чувствовала себя так одиноко. Родители стали чужими. До прошлых выходных она считала Лу Хамфриза лучшим другом и будущим мужем. А сейчас вовсе не была уверена, что хочет, чтобы запланированная на ее день рождения помолвка состоялась. Он всегда соглашался с ее взглядами на нормы поведения. Во время их встреч в Гарварде они осторожно занимались любовью, не доводя дело до конца. Но в прошлую субботу, за неделю до ее отъезда в Европу, он переступил черту, не слушая протестов.

– Это доказательство, что ты любишь меня, Эми.

– Ты ведь знаешь, я люблю тебя.

– Тогда зачем ты уезжаешь на три месяца? Что, интересно, я буду делать? Заниматься онанизмом?

Он знал, что она ненавидит подобную вульгарность. И как много значит для нее этот летний семинар.

– Я доверилась тебе. Что, если я беременна?

Он растянул губы в самодовольной уверенной улыбке, которая всегда казалась ей такой успокаивающей.

– Тогда мы поженимся. Просто. Мы поженимся в любом случае, так какая разница?

Разница, как он прекрасно знал, заключалась в плане, заранее продуманном до мелочей. Они закончат учебу, найдут работу, поженятся, решат вопрос с квартирой, съездят в путешествие и только потом заведут детей. Если же она беременна, все изменится. Мона опытна. Осенью она собирается снять квартиру вместе с тремя студентками из Нью-Йоркского университета, тоже будущими актрисами. Если случится худшее, Эми может открыться Моне. Она скажет, что делать.

Мисс Каннер, атташе по культуре в Службе помощи студентам, наклонилась над своей папкой и вскоре триумфально произнесла:

– Вот отличный вариант для вас обеих! Две маленькие спальни в очаровательном доме прямо у Кингз Роуд в Челси.

Мона открыла рот и схватилась за сердце.

– Челси! Сейчас я потеряю сознание!

По сведениям, почерпнутым Моной из статьи для туристов в воскресном номере «Тайме», Карнаби-стрит была местом для покупок, салон Видал Сассуна в Мейфейр – парикамахерская, где вам сделают геометрическую стрижку, в Челси – только Челси – район, где можно жить. Все, что вам нужно сделать, говорилось в газете – это пройти вниз по Кингз Роуд, и вы столкнетесь с такими людьми, как Джон Озборн, Твигги и другими знаменитостями в кофейном баре «Кения» или в пабах типа «Челси Поттер». Держа в памяти эту статью, она надеялась однажды переехать в Челси, и вот теперь мечта так быстро исполнилась!

Предстоящее лето подарило еще одну яркую надежду. В Академии вытравят малейшие следы ее бруклинского акцента. Ходили слухи, что сам Лоуренс Оливье регулярно курирует занятия по драматическому искусству.

– Ты будешь играть Офелию. Он увидит тебя и поймет, что ты в двадцать раз лучше, чем Джин Симмонс! – предсказывала ее мать.

– Только не Офелию, ма!

Это была тема их частых споров, проходивших всегда в традиционном порядке:

– Меня стошнит.

– Офелия была достаточно хороша для меня, и она достаточно хороша для тебя!

Рахиль Давицки в четырнадцать лет играла Офелию в еврейской постановке «Гамлета» и хранила пожелтевшие вырезки из газет, свидетельствующие о ее романтической красоте и таланте.

– Она позволила Гамлету помыкать собою.

– Она не могла помочь себе. Она была влюблена.

– Если любовь делает из тебя сумасшедшую, я не хочу ее. Лучше сыграть леди Макбет.

– Ты слишком молода.

– Порция. Я сыграю ее в сегодняшнем модном наряде – мини-юбке, правильно? Современный адвокат…

– Съешь что-нибудь. Ты худа, как палка!

Ее мать была выдающейся занудой. Борьба Моны с выпуклостями на фигуре стала постоянной проблемой. Она сбросила десять фунтов на грейпфрутовой диете и продолжала «работать» над собой. К тому моменту, когда надо будет играть Порцию, она станет худой и изящной. Оливер ее увидит, и преклонив колено, попросит сняться в его новом фильме. «Ларри, дорогой, если ты настаиваешь… Я отложу дебют на Бродвее до следующего года».

Голос мисс Каннер прорвался в ее фантазии.

– Молодая женщина, которой принадлежит дом, кажется очень милой. Собственно говоря, она не намного старше вас обеих. Печальная история. Родители погибли в аварии. Все, ну почти все имущество перешло правительству в уплату долгов. Бедняжка, единственное, что ей удалось сохранить – это маленький дом, поэтому она решила взять несколько ПГ.

– Что такое ПГ? – спросила Эми.

– Платящие гости. Это способ сказать по-светски, что вы держите пансион.

Условия были хорошими, учитывая месторасположение. Двадцать фунтов в неделю с каждой.

– Разрешается пользоваться кухней и гостиной. Вы сами стираете, покупаете себе еду и, конечно, напитки. Молоко доставляют в дом каждое утро. Вы можете договориться о пользовании телефоном, электричеством и горячей водой. О, и еще одна вещь.

– Привидение? – с надеждой спросила Мона.

– К сожалению, нет центрального отопления, но с другой стороны – сейчас лето.

– По мне, так просто великолепно, – Мона сгорала от нетерпения переехать. Одной ночи в молодежном общежитии было более, чем достаточно.

Мисс Каннер позвонила, чтобы удостовериться – комнаты еще свободны.

– Номер четыре, Челси Мьюз. Вас встретит леди Джорджина Крейн.

– Леди? – на сей раз Мона попыталась сдержать свой восторг, но он был слишком велик. – Погодите, пока об этом узнает моя мать! А тетя Руфь? Да об этом они сообщат каждому в Бруклине! Мой Бог, мы должны делать реверансы или что-нибудь подобное?

Терпение Хелен Каннер часто проходило суровую проверку при общении с американскими студентами, но эта девушка, Мона, заставила ее рассмеяться, несмотря на чувство собственного достоинства, поддерживаемое дипломатами.

– Светские манеры не требуются. Ими вы можете смутить хозяйку. Запомните одну вещь: люди с титулами редко пользуются правом называть себя в соответствии с этикетом. Кроме случаев объявления свадьбы или при заказе столика в ресторане. Возможно, она попросит называть ее без лишней помпы, Джорджиной. Просто будьте такими же милыми, как всегда. Помните, вы представляете Соединенные Штаты Америки, поэтому ведите себя хорошо, оплачивайте счета и… прекрасно проведите лето!

Вдруг обе молодые девушки, даже бойкая Мона, показались трогательно юными и ранимыми. Хелен Каннер проводила их до ворот посольства и объяснила, где сесть на автобус. Она импульсивно обняла своих подопечных.

– Если появятся проблемы, позвоните мне. Даже с картой, полученной от мисс Каннер, найти Челси Мьюз оказалось непросто. Они дважды прошли мимо по узкой подъездной дорожке, не поняв, что уже у цели. Прохожий заметил их растерянность и проявил участие.

– Это как раз позади вас.

Табличка с адресом не только изрядно пострадала от времени, но и была спрятана за деревом.

Челси Мьюз Королевский Округ Кенсингтона и Челси СВ-3

Королевский Округ? Посетительницы переглянулись и улыбнулись. Приключение начинается. Войти в особняк, значит, сделать шаг назад во времени. Это возвращение к булыжным мостовым, газовым уличным фонарям эпохи Шерлока Холмса и игрушечным домикам с ярко выкрашенными деревянными дверями и окнами, утопающими в цветах. Их новое летнее жилище, дом леди Джорджины развеселил девушек канареечно-желтой дверью с черным молотком, вернее, не молотком, а устройством в форме раковины морского моллюска.

– Ну не сказка ли?

– Я боюсь. Что, если мы ей не понравимся?

– Конечно, она полюбит нас! Мы же американки, верно?

– О, Мона, я так рада, что нам не надо демонстрировать светские манеры!

Ярко-желтую дверь открыл не ливрейный лакей и не горничная в переднике и чепце – сама леди Джорджина Крейн встретила их на пороге. Густые блестящие волосы цвета жженого сахара были уложены в красивую прическу, только несколько прядей падали на длинную грациозную шею. В зелено-голубых глазах сверкали золотистые искорки, а темные брови контрастировали с фарфоровой кожей лица. Моне Девидсон показалось, что перед ней сказочная принцесса из любимой детской книжки.

Правда, вместо воздушного муслинового платья и зеленой бархатной накидки это волшебное существо было одето в традиционную современную одежду розовых и яблочно-зеленых тонов: пуловер с кардиганом и клетчатая юбка в складку (до колен, а не мини). Единственные украшения – нитка жемчуга и золотой браслет. «Так элегантно и аристократично», – подумала Мона, внезапно ощутив гротескность собственного яркого и кричащего стиля. Сверхизобилие цвета и форм, копна черных кудрей, которые, казалось, росли свободно и неуправляемо, полные губы, безуспешно уменьшаемые с помощью карандаша телесного цвета, грудь и бедра, от натиска которых почти трещали швы на ее блузке и мини-юбке. Что касается новых супер-мини, о них придется забыть. Она представляет собой возвращение к Рубенсу. Ни при какой погоде ей не удастся носить суперкороткие юбки. Проклятая Твигги, в таком случае! Вид Джорджины расстраивал еще больше, вызывая беспокойные мысли. Мона думает, что кто-нибудь, действительно, позволит ей играть Порцию с ее внешностью? Порция выглядит, как Джорджина. Будет удачей, если ей дадут роль Фальстафа. Ее будущее – радио, где никто не увидит пышных форм. Стать такой, как Джорджина – это уже за пределами мечтаний, нечего и завидовать. Мона может провести сотни лет на диете, делать пластические операции, выпрямлять волосы – все бесполезно. Она никогда не будет выглядеть, как Джорджина. Или говорить, как Джорджина, Господь милосердный, с этим восхитительным акцентом. Ей не следовало приезжать в Англию, все в Академии будут хохотать над ней. Может, стоит притвориться больной и немедленно уехать домой? Мать убьет ее.

– Как мило, что вы пришли, – сказала Джорджина с легкой улыбкой, которая заставила девушек почувствовать себя слонихами в посудной лавке, но, с другой стороны, каким-то образом заверила – все будет в порядке, если они постараются топать поосторожнее.

– Смотрите под ноги, – добавила она, – Боюсь, ковер на лестнице несколько потерся.

Эми тоже чувствовала себя подавленно, хотя и по другим причинам. Она могла бесстрастно оценить неоспоримую красоту английской розы, какой являлась Джорджина Крейн. Она судила об англичанке непредвзято, так как сама обладала стройным длинноногим телом теннисистки, короткой, выбеленной хлорированной водой бассейна, стрижкой пловчихи и дерзким веснушчатым лицом – наследие английских предков. Пока ее тело и волосы были безупречно чистыми, а вес стабильным – кстати, у нее никогда не возникало проблем с весом – она не беспокоилась, как выглядит. Она не завидовала Джорджине и не тосковала по самосовершенствованию.

А вот, что действительно взволновало Эми – это гостиная Джорджины. Райская роскошь по сравнению с практичностью ее родительского дома. Стены увешаны фотографиями и картинами. Мягкий диван и стулья расставлены вокруг старинного низкого столика рядом с камином, закрытым медной решеткой и украшенным сухими цветами. Когда она напишет Лу, то есть, если она напишет Лу, именно это и надо будет описать. Она предпочитала не думать о нем и о последнем уик-энде. Она хотела обсудить этот вопрос с матерью, но подходящий момент так и не представился. Возможно, потом, узнав друг друга поближе, она поговорит об этом с Моной. Если не будет слишком поздно.

– Могу я предложить вам чаю? – Джорджина указала на обитый ситцем диван. – Пожалуйста, располагайтесь поудобнее, пока я принесу поднос.

Эми буквально провалилась в мягкий диван, так, что ее подбородок оказался почти на уровне колен. Увидев ее затруднительное положение, Мона выбрала один из стульев и села на самый краешек, с трудом удерживая равновесие.

Ее внимание привлекла фотография в рамке. Это был удивительно красивый молодой человек в стиле Лесли Ховарда или Питера О'Тула.

– Кто же это, интересно? Может, ее брат? Помни, спрашивать невежливо.

На подносе уместился огромный заварочный чайник, покрытый вязаной салфеткой, кувшин с кипятком, молоко, сахар и тарелка с шоколадным печеньем.

Джорджина наполнила первую чашку с грацией прирожденной аристократки.

– Сахар? – спросила она Эми, ее звенящий голос прекрасный образец салонных манер в копилку Моны.

– Да, пожалуйста, – Эми видела достаточно английских фильмов, чтобы ответить соответственно.

– Белый или демерара? Недоумение.

– Демерара.

Чем бы это ни было.

– Одну или две ложечки?

– Две, пожалуйста.

Коричневый сахар. Теперь она знает. Если кто-нибудь на семинаре предложит ей демерара, она будет в курсе, что это такое. Путешествия чрезвычайно поучительны.

– Молока?

Эми сказала «нет». Теперь очередь Моны.

– С лимоном, пожалуйста.

– О, дорогая, – Джорджина нервно оглянулась, словно ожидала найти лимон где-то рядом. – Я ужасно сожалею. Я, действительно, приношу свои извинения.

Простофиля.

– О нет, пожалуйста. Это я должна извиниться. Когда Мона была смущена, она всегда говорила слишком много. Данный момент не составил исключения. Она пыталась сдержаться, но не смогла.

– Видите ли, у меня русские предки. Польские, точнее. Ну, вернее, скорее, русские. В общем, мы обычно пьем чай, когда не очень хорошо себя чувствуем. Или после еды. В стакане, с лимоном.

– Ах, русский чай. Мы тоже так пьем, – Джорджина была истинно аристократична, смягчая неловкость. – В следующий раз я не забуду о лимоне.

– Это совершенно не важно, действительно. Я не должна была ничего говорить. Действительно, прекрасно и с молоком. Я люблю молоко. Действительно, – она почувствовала, как взмокла спина.

У Эми были свои трудности, она пыталась удержать на колене чашку с блюдцем. Когда Джорджина предложила ей шоколадное печенье, чашка опрокинулась, горячая жидкость потекла по ноге, промочив виниловую туфлю, а печенье, как летающая тарелка, пролетело через всю комнату.

Инстинктивный порыв Моны помочь окончился также плачевно – второй опрокинутой чашкой. Комичность ситуации растопила лед. Девушки расхохотались с нервным облегчением, и Джорджина, еще ребенком научившаяся наливать чай, не глядя на чайник, опрокинула свою чашку.

Годы спустя, когда Мона вспоминала происшедшее и спрашивала подругу, было ли это случайностью или просто жестом вежливости, Джорджина ссылалась на полную потерю памяти.

– Думаю, вы хотите увидеть… – Джорджина искала правильное слово. – Помещения? Да, помещения. Простите. Все это совершенно для меня непривычно. Я не совсем хорошо знаю, как быть хозяйкой пансиона, никогда не принимала ПГ.

Мона бросилась на выручку.

– А мы никогда не были ПГ, правда, Эми? Уверена, мы будем здесь очень счастливы, так ведь, Эми?

Ее эйфория длилась недолго. Сказать, что спальни были маленькими, значит, вспомнить разные старые водевильные шутки. В каждой – узкая кровать, стол, лампа и комод.

– А где туалеты?

– Нет ни одного на этом этаже.

– Куда предполагается вешать одежду?

– За дверью есть крючки.

– Телевизор?

– Только в гостиной.

Мона любила смотреть фильмы в кровати.

– Думаю, я смогу взять телевизор напрокат.

– Боюсь, нет Проводка слишком слаба. Если будет еще один телевизор, все пробки перегорят. Я боюсь, во всем доме нужно переделать систему электричества.

К этому времени Мона хотела, чтобы Джорджина перестала бояться по всякому поводу. Разве она не знала, что американцам нужны туалеты и телевизоры?

И душ. Здесь была только одна ванная комната, маленький туалет, но зато сама ванна, еще довоенная, огромная, с ножками в виде львиных лап. Эми пришла в востор.

– Bay! В нее поместятся сразу два человека!

Джорджина покраснела. «Не такая уж холодная малышка, в конце концов», – отметила Мона, раздумывая, не является ли мужчина с фотографии причиной внезапного румянца.

– А душ?

– О Боже, – Джорджина снова вздохнула. Даже она, казалось, устала говорить «Боюсь, нет».

– О Боже, – эхом повторила Мона. Без душа она просто не могла жить. Утром ей нужно принять душ, чтобы проснуться. Как еще можно вымыть волосы? Нет смысла обманывать самих себя.

– Я боюсь… Ну, я думаю, Эми и я… Джорджина поспешила согласиться.

– Не стоит отрицать, все здесь довольно примитивно. Никогда не бывает достаточно горячей воды. Я знаю, американки проводят полжизни, принимая ванны. И смотря телевизор. Мне очень жаль, действительно.

Две американки согласились, что это очень досадно. Словно для того, чтобы заставить их почувствовать себя лучше, она добавила:

– И боюсь, нет холодильника. Они даже не посмотрели кухню.

– Нет холодильника?

– Я как раз собиралась приобрести. Один друг организует это, точнее, он так говорит, – краска вновь залила ее щеки.

– Ну, если вы действительно скоро получите холодильник, может быть… – Эми задумчиво заглянула в одну из маленьких спален, которая могла бы стать ее. Она напомнила ей комнату Лу в Гарварде, с такой же узкой кроватью. – Комнаты невелики, но они уютные. Как ты думаешь, Мона?

– Нет, не хочу и слышать об этом. Я вижу, вам не будет здесь удобно. Уверена, посольство подберет вам более подходящий вариант.

Эми и Мона неохотно согласились. Куда Эми положит свою теннисную ракетку? А магнитофон и фен? Мона не упомянула, что у нее есть еще пишущая машинка, утюг и складная гладильная доска.

– Спасибо за чай.

При слове «чай» они снова расхохотались.

Спокойствие Челси Мьюз вдруг взорвалось ревом мощного автомобиля, свернувшего на подъездную дорожку и душераздирающим скрипом тормозов. Стук в дверь, и мужской голос прокричал:

– Джорджина!

Он так колотил молотком, что, казалось, возникла реальная угроза желтой двери.

– Джорджина! Сейчас же открой эту чертову дверь, или я вышибу ее!

Две посетительницы застыли на месте, а хозяйка дома бросилась вниз по узкой лестнице. Когда в гостиную донеслись приглушенные звуки любовной возни, девушки переглянулись в благоговейном трепете. Среди тихого шепота и смешков можно было различить слово «американки». В конце концов, приближающиеся шаги возвестили о возвращении заметно возбужденной Джорджины, покрасневшей намного сильнее, чем раньше. Она на ходу придавала рассыпавшейся прическе некое подобие порядка. Высокий, стройный мужчина, шедший позади нее, был явно незнакомцем с фотографии.

– Так, так, так… – он откровенно оценивающе осмотрел визитерок. – И что же мы здесь имеем?

Джорджина шагнула вперед, чтобы познакомить гостей.

– Мисс Девидсон, мисс Дин, позвольте мне представить мистера Ника Элбета.

Моне вспомнился официальный прием из пьесы Шоу «Как важно быть серьезным». В Штатах больше не было необходимости представлять кого-либо друг другу.

– Вы американки? – напыщенно проговорил он, словно это было самое замечательное и необычное явление. – Какое счастье! Добро пожаловать в Лондон!

Ник каждой по очереди потряс руку, что вызвало секундное замешательство. В Америке девушке не пожимают рук.

– Где ты нашла их, Джорджина? Они совершенно восхитительны!

– Вспомни. Я заключила договор с американским посольством. В конечном итоге, это ведь твоя идея!

– И они прислали тебе этих двух прелестниц? Думаю, я пойду и тоже подпишу договор. Мне пришлют таких же?

– О, Ник…

Джорджина, до этого холодная и спокойная, не могла оторвать от Ника руки. Поглаживая лацканы его блейзера, она застенчиво спросила:

– А что случилось с моим новым холодильником?

– Не новым, солнышко. Я никогда не говорил, что он новый. Порядком использованный холодильник, точнее говоря, редко использовавшийся, от того парня, что живет на барже на набережной. Ему просто не нужны эти чертовы аппараты, – и в порядке объяснения гостям Ник добавил: – Предпочитает чистое виски. Без льда.

– Так, когда же мы увидим холодильник?

Ник Элбет полез в карман за серебряным портсигаром и стал тянуть время, выбирая сигарету, затем осторожно вставил ее в мундштук из черепашьего панциря. Дальнейшие поиски его серебряной зажигалки заняли несколько минут, и прежде чем вспыхнул огонек, пришлось пару раз потрясти зажигалкой. Не замечая сосредоточенного внимания, обращенного на него, он осторожно прикурил сигарету, медленно затянулся и только потом ответил:

– Подлец требует с меня еще десять фунтов.

– Но это же абсурдно! Я дала тебе пятнадцать. Конечно, это должно быть достаточно за подержанный холодильник.

– Позже, Джорджина. Нам не следует обсуждать бытовые проблемы при твои новых ПГ. Что они подумают? Не стоит беспокоиться. Холодильник будет здесь завтра, и ты наморозишь столько льда, сколько нужно для всякой там кока-колы, – он одобрительно потрепал Джорджину по щеке. – Умная девочка, что взяла этих американок.

На сей раз Мона поняла – она должна заговорить, хотя и чувствовала, что переплюнула по нахальству собственную мать.

– Ну, видите ли… дело вот в чем. Мы не переезжаем сюда.

Удрученная Джорджина подтвердила заявление Моны унылым кивком.

– Не переезжаете? Чепуха, Джорджина! Это из-за холодильника, так, ведь? Глупый я осел, но не стоит беспокоиться. Холодильник будет здесь завтра, слово чести.

– Ник, пожалуйста. Дело не в нем. Просто, комнаты не подходят. Девушки уже собрались уходить.

Но его было невозможно убедить.

– Они не могут вот так познакомиться и уйти! Не желаю и слышать об этом!

Мона шагнула к двери.

– Мы лучше пойдем.

– Я очень сожалею, – заверила их Джорджина. – Было так приятно поболтать.

– Огромное спасибо за угощение, – ловкое передразнивание Моной выговора Джорджины привело трех девушек к новому взрыву хохота.

Ник был несокрушим.

– Вы не можете уйти прямо сейчас. Это будет слишком неприлично! Я еще не пил чай!

К этому времени чайник уже остыл.

– Солнышко, будь ангелом и принеси нам всем свежую заварку.

Когда Джорджина покорно направилась вниз, Мона поняла, что они почти запуганы.

– Мы, действительно, очень сожалеем. Дом, правда, ужасает, но…

Лукавый взгляд Ника уперся в ее глаза, и мозг Моны отключился. Она не могла придумать, что сказать дальше. Эми закончила ее фразу.

– Он очаровательный. Джорджина великолепна. Но здесь нет душа и…

– Нет душа? Вся проблема в этом? А вы слышали о последних научных открытиях?

Душ, как он объяснил, стал причиной того, что у американок так много сексуальных проблем. Ванна значительно, значительно полезнее для различных женских органов.

– Стоять в душе – это для мужчин. Для женщин изначально свойственно купаться в теплой ароматизированной воде, это приносит настоящую пользу. Мона рассмеялась.

– Ладно, не заливайте.

– Правда! Уверяю вас!

Выработанным движением конспиратора он убедился, что дверь плотно закрыта, и взял обеих за руки. Посадив девушек на диван, он расположился на полу у их ног и положил ладони на коленки юных американок.

Очень важно, чтобы они изменили свое мнение. Для их собственного блага, а также и для блага Джорджины. Он согласен, есть определенные неудобства, но разве будет лучше в какой-нибудь современной многоэтажке, лишенной шарма и исторического своеобразия, только из-за наличия душа? Время, проведенное в доме Джорджины станет незабываемым на всю жизнь. Она, конечно, слишком скромна, чтобы рассказать о себе и своих предках.

– Она потомок титулованного рода, восходящего к царствованию Елизаветы, I: Более того, – здесь он понизил голос, хотя невозможно было услышать его внизу на кухне, – этот дом стоит на месте старого Челси Паласа, дворца, где королева Елизавета потеряла свою невинность, соблазненная Томасом Сеймуром.

– Я видела фильм «Юная Бесс» с Джин Симмонс! – Мона была очарована.

Завороженная Эми ловила каждое слово, хотя и знала, что все это ложь. Ей было все равно. Этому мужчине невозможно сопротивляться.

– Семья Джорджины пережила все политические передряги на протяжении веков, и жизнь была прекрасна до прошлого года.

Оказалось, несчастный случай, убивший родителей, оставил Джорджину и без единого пенни. Аристократичные друзья повернулись к ней спиной. Жених, гвардейский офицер из другого старинного рода, расторгнул помолвку. Мона и Эми были ее единственной надеждой. Они не позволят ей упасть духом.

– Она ведь снова может пойти в американское посольство, не так ли? – предположила Эми.

– Нет, она не сделает этого. Я знаю ее слишком хорошо. Для нее это очень унизительно.

Она так беспокоилась из-за необходимости приема незнакомцев в собственном доме, а вы вдвоем отлично подходите. Только увидев вас вместе, я смог сказать, что все получится прекрасно. Подумайте о веселье, вечеринках, Кингз Роуд… – к финальной части речи его брови нахмурились. – Если вы сейчас уйдете, не знаю; что будет делать Джорджина.

Они услышали шаги на лестнице. Ник Элбет сжал обеих американок в теплом объятии и по очереди поцеловал им руки.

– Пожалуйста, умоляю вас, не дайте ей упасть духом!

Он распахнул дверь гостиной и взял чайный поднос из рук Джорджины.

– Отличные новости, Джорджина, киска! Мона и Эми передумали. В конце концов, они решили остаться.

Вздох облегчения полный слез стал доказательством, что они совершили доброе дело, гуманный акт. Ее решительная верхняя губа не давала им раньше понять, в каком отчаянии она была. Стоя позади Джорджины, чтобы его не было видно, Ник посылал им воздушные поцелуи, беззвучно шевеля губами:

– Благословляю вас, мои ангелы!

Ник поставил поднос и превратил простую процедуру наливания чая в радостную праздничную церемонию. Когда он наполнял чашки, чай почему-то становился крепче, горячее и ароматнее, чем раньше. Счастье Джорджины обволакивало их всех. Мона и Эми вдруг ощутили себя удачливыми и привилегированными.

– Сказать вам кое-что? – отважился Ник.

– Что? – хором отозвались девушки.

– На улице у меня стоит большой автомобиль. Почему бы мне не свозить девчонок за вещами? А потом я приготовлю для всех поесть. Хорошо звучит?

Что бы он ни сказал, звучало здорово. Кто мог противостоять этому мужчине и обещаниям веселья, радости и волшебства, всем тем вещам, ради которых Мона и Эми приехали в Лондон? «Худшее, что может случиться – мы пожалеем о своем выборе», – рассудила Мона. «Не велика беда, верно?» В мыслях Эми Лу Хамфриз и другие гарвардские мужчины были разом посрамлены умом и стильностью Ника Элбета. Ее дурные предчувствия рассеялись. Она приняла верное решение провести лето заграницей.

«Даймлер» 1926 года, с огромными фарами и натуральной кожаной обивкой из лайки добавил очарования в романтическую ауру уединенного особняка. Мона и Эми смело шагнули в волшебное «Зазеркалье» Алисы, в другое пространство, в королевство, от которого Америка находилась невероятно далеко, так же, как и поблекшее несчастье с Бобби Кеннеди. Впереди их ожидало удивительное лето.

Трудно поверить, что они встретились только несколько часов назад, знают друг друга только с сегодняшнего дня. И уже сейчас они в Челси, переезжают к титулованной англичанке, а повезет их за вещами на автомобиле старой марки мужчина, не похожий ни на кого из тех, которых они знали.

Когда огромная машина вырулила на Кингз Роуд, Мона и Эми сцепили руки в восторженном предчувствии грядущего лета.

– Разве он не великолепен? – прошептала Мона. Эми пихнула ее локтем.

– Тише! Он услышит тебя!

ГЛАВА 2

ДЖОРДЖИНА

Свинья! Как он посмел уйти вот так! Как он осмелился бросить ее с грязной чайной посудой и смыться с американками, которые все хихикали и даже раскраснелись в его присутствии. А как быстро сработали их куриные мозги насчет переезда. Убогость ее гостиной и безнадежность положения пронзили сердце болью потери, начавшейся после смерти родителей. Черт их побери, черт побери Ника! Казалось, накопившиеся горе и стыд доведут ее до шока, но все, что Джорджина могла сделать – это держать себя в руках, пока стук входной двери не возвестил об уходе веселой компании. Тогда она разрыдалась.

Умопомрачительная улыбка, которую Ник подарил ей прежде, чем сбежал вниз по ступенькам, была слабым утешением.

– Не беспокойся, дорогая! Это не надолго! Все словно во сне!

Нахал. В горе она споткнулась о чайный столик и разорвала колготки, последнюю пару. Проклятье, что за скотство! Деньги, все свелось к деньгам! Она пнула стол с такой злостью, что одна из ножек подломилась и посуда посыпалась на ковер. Стукнула ногой и по чашкам, вспомнив еще одно унижение – ускоренную распродажу семейного шеффилдского чайного сервиза. Теперь она вынуждена использовать странное собрание различных по стилю чашек и блюдечек, треснувший заварочный чайник и выщербленный кувшин.

Она подняла чайник с мыслью швырнуть его в камин. Верх одержало благоразумие. Это не поможет. Отец всегда проповедовал дисциплину. Она должна стать спокойной и рациональной. Гневом дело не исправишь.

Попросту говоря, ей нужны две вещи – Ник Элбет и достаточно бабок, чтобы продержаться несколько месяцев, пока она не найдет способ зарабатывать на жизнь.

Честность принудила ее взглянуть в лицо правде. Это идея Ника взять платящих гостей. Так же, как и туристы, гидом которых он был, американки станут платить ей в долларах, наличными, поэтому информировать налоговый департамент не придется.

– Они уедут раньше, чем ты успеешь опомниться, а кроме того, – он притянул ее ближе и коснулся губами нежной мочки уха Джорджины, – я буду рядом.

Если бы не его настойчивость, она бы до сих пор колебалась и хныкала. Ничего бы не изменилось и, скорее всего, закончилось бы потерей дома. Даже, если пойти на курсы стенографисток, понадобятся месяцы, прежде чем она получит достаточную для работы квалификацию. Итак, Ник абсолютно прав. Но почему, о, почему это должны быть американки? Мама чувствовала отвращение к американцам с их жевательной резинкой и фотоаппаратами, атакующим Британию каждое лето, словно стаи саранчи. Как и королева Виктория, она не обрадовалась бы, обнаружив двух из них в собственном доме.

Фотографии родителей стояли на ночном столике в ее спальне: официальный портрет матери, сделанный придворным фотографом в 1938 году, и фото отца в день, когда он получил погоны летчика и вступил в 601 Экскадрилью. Рамка, которая прежде украшала сцену их помолвки с Питером Уорингом, хранила теперь образ Ника Элбета, стоящего у колеса старинного «Даймлера». Ник решил, что это фото лучше смотрится в гостиной.

«Все словно во сне», – так сказал Ник? Только это совсем не ее сон. Мечта Джорджины – получить его целиком, лишь для себя, заниматься любовью до рассвета. Кроме всего прочего больше не будет их уединенного мирка, созданного для двух влюбленных. С приездом американок закончатся совместные купания в огромной ванне, не будет больше погони друг за другом с влажными полотенцами и сражений подушками на полу гостиной.

Живые картины потерянного наслаждения затуманили ее взгляд. В овальном зеркале она увидела свой заострившийся красный нос и опухшие глаза. Весьма неприглядное зрелище, моя дорогая.

Она мечтала, чтобы зеркало отразило Ника Элбета. Сегодня рано утром, еще в ночной рубашке, она приводила в порядок гостиную, вдруг Ник тихо появился позади нее.

– Ник, дурак! Я думала, ты спишь!

– Не двигайся! – прошептал он, проводя кончиками пальцев вверх по ее рукам, потом по плечам к шее, все выше, пока, в конце концов, не закрыл ладонями все лицо: глаза, нос, рот.

– Ник…

– Не говори. Не двигайся. Если заговоришь или пошевелишься, я перестану.

Нахал. Его пальцы остановились на ее губах и застыли. Она не осмелилась, не посмела говорить. Глаза в зеркале пугали.

– Мне перестать? – довольно холодно спросил Ник. Он остановится, если она захочет. Итак, это ее собственное желание напугало и заставило не отводить глаза от зеркала в бесконечной тревоге ожидания, усиленной диким страхом убийства, умоляя и подчиняясь, пока его пальцы медленно и снисходительно не закончили свое путешествие.

– Не двигайся.

Ник прикоснулся пальцами к уголкам ее рта, словно желая проникнуть внутрь, но вдруг быстро изменил направление движения. Сильные руки скользнули по ее шее. Джорджина невольно запрокинула голову. Тонкий батист ночной рубашки едва ли спасет от этого завораживающего исследования.

– Не двигайся.

Он развязал тонкие бретельки и потянул сорочку вниз, постепенно обнажая грудь, живот, бедра. Когда рубашка упала на пол, Джорджина почувствовала спиной его грудь и поняла, что они оба совершенно обнажены. Глаза Ника продолжали держать ее в плену зеркального отражения, не позволяя сомкнуть веки или отвести взгляд. «Я хочу заглянуть в твою душу», – сказал он, когда они впервые занимались любовью. На этот раз он кивнул, удовлетворенный ее покорностью, и продолжал путешествие по неподвижному женскому телу. Его руки блуждали, то останавливаясь, то снова скользя, словно оценивая стоимость живого товара, пока она не подумала, что должна закричать или потерять сознание. Когда, в конце концов, сама смерть казалась предпочтительнее этого исступления, его быстрые пальцы достигли своей цели, и она ощутила себя завоеванной с двух сторон.

– Не двигайся.

Обморок. Какое-то старомодное слово, «обморок». Слово для барышень. Колени подгибаются, вот-вот вырвется пронзительный крик.

– Джорджина, я хочу, чтобы твои глаза сказали мне, когда. Решать тебе, – его голос был так вежлив, словно он просил передать сыр или бисквит. Что он имеет ввиду, говоря, что решать ей?

– Твое желание – приказ для меня, Джорджина. Решать тебе. Скажешь, когда.

Решать самой? Лгун. Ее желание – приказ для него? Вдруг она поняла. Он довел ее до беспомощного состояния, а теперь требует, чтобы она взяла ответственность за собственное освобождение. Ей решать, когда? Она ему покажет.

– Угадай, ты, ублюдок.

Он засмеялся, довольный ее самонадеянностью, ликующий.

– Сейчас?

– Угадай!

– Сейчас?

Воспоминания о сегодняшнем утре до сих пор пленяли ее. Она закрыла глаза, чтобы оживить финальные моменты их любовной сцены, и в изнеможении опустилась на диван. Когда она снова была в состоянии взглянуть в зеркало, лицо стало похоже на посмертную маску, лишенную всякого цвета. За исключением алого следа укуса на шее. Что, если американки увидят его? Потом она напомнила себе, что это говорит прежняя Джорджина, та, которую Ник Элбет пытался заменить на новую, самоуверенную Джорджину. Ну и что, если они видели синяк? Ясно ведь, они в восторге от пребывания в Лондоне и знакомства с титулованной англичанкой. Она должна помнить об этом, брать банкноты и благодарить за маленькие благодеяния.

Она должна перестать быть глупой. Девушки скоро вернутся. Желтая дверь, собственноручно выкрашенная Ником, распахнется, и на пороге появятся они, две ее американки со всем их американским скарбом, горами новой одежды, как и у всякого американца, в то время, как она может позволить себе лишь несколько трусиков от Маркса и Спаркса. Было приятно решить, что первым делом на их деньги она купит новую ночную рубашку.

Она должна подтянуть чулки, закончить уборку гостиной и привести в порядок маленькие спальни. Она не хотела думать, куда они положат чемоданы, или каким образом в одной небольшой ванной комнате поместятся все дорогие кремы, дезодоранты, румяна, расчески, таблетки и, Бог только знает, что еще, чем пользуются американские девушки, бесконечно ухаживая за своей кожей и волосами. Американки всегда кажутся такими уверенными в себе. Их волосы имеют здоровый блеск и жизненную силу. Складывается впечатление, что они могут сделать макияж прямо в автобусе. Возможно, она чему-нибудь научится у своих гостей.

Гости. Мама всегда напоминала, что необходимо создавать всевозможные удобства для гостей, следить за каждой мелочью: ароматические саше в комодах, дополнительные подушечки для любителей поспать, утренний чай в постель. Но Мона и Эми не гости, они пансионерки. Пансионерки, мамочка, не гости. Если бы ты и папа были более осторожны и не заказали второй графин вина, вы бы не разбились вдребезги и не бросили свое единственное дитя на произвол судьбы.

Ник Элбет тоже бросил ее, оставил одну, смотавшись с американками. Это, конечно, не одно и то же, но она не могла отогнать странное чувство потери и измены. Ник бросил ее одну, уйдя с проклятой притворной улыбочкой, не говоря уже об обеспеченных американках. Кто скажет, вернется ли кто-нибудь из них? Она даже не знает, где живет Ник. У нее нет номера его телефона. Если он решит не возвращаться, она не сможет разыскать его. Он исчезнет из ее жизни также внезапно, как и появился.

Глупая корова. Зная Ника, следует предположить, что они в кабачке «Королевский вяз», уминают яичницу по-шотландски и запивают розовым джином. Конечно, он вернется, почему нет? А потом они будут вместе в ее постели, в объятиях друг друга, в безопасности. Или все не так? Ужасная реальность снова навалилась на нее. Две американки поселятся в ее доме, ее счастье принесено в жертву экономическим соображениям. Не будет больше веселых гонок по гостиной, беготни вверх и вниз, как той ночью, когда он поймал ее на лестнице и взял прямо на ступеньках.

Мама не одобрила бы Ника Элбета. У нее было определенное мнение о бездельниках, американцах и евреях, и вот Джорджина связалась с людьми именно этих трех категорий. Она уверена, Мона – еврейка. Это сразу видно. Извини, мама. Если твоей дочери и суждено выжить, то только благодаря счастливой встрече с Ником Элбетом в тот беспросветный день. Она лежала в постели до полудня. Огромным усилием воли заставила себя встать, одеться и поехать на Бонд-стрит на встречу с дилером аукциона Сотби.

Панорама Грин-парка, открывающаяся со второго этажа автобуса номер 19 немного подняла ее дух. В потрепанной спортивной сумке отца лежали несколько предметов из шеффилдского чайного сервиза, пережившего бомбежки во время войны, бриллиантовые кольца и браслеты, диадема матери, в которой она впервые появилась при дворе еще в тридцатые годы. Драгоценности безнадежно старомодны и вряд ли принесут достаточно денег для уплаты долгов после похорон и расчетов с налоговым управлением. В последнюю минуту она забрала назад мамин жемчуг. Если ее поймают, придется сказать, что, по ее мнению, он фальшивый.

Драгоценности матери должны были перейти к ней после замужества, а потом, через много лет, к ее дочери.

Теперь какой-нибудь проклятый незнакомец завладеет ими, скорее всего, один из этих чертовых американцев. Они повсюду скупают все подряд, включая ночные горшки. В прошлую субботу дилер с Портобелло Роуд рассказал ей, что американцы вывозят в Америку ночные горшки и используют их как чаши для пунша. Мама снисходительно-величественно улыбнулась бы этому.

Продолжая делать домашние дела, Джорджина вспомнила день, когда на Бонд-стрит она встретила Ника Элбета. Это было меньше месяца тому назад. По привычке она свернула с Пикадилли и пошла по левой стороне Бонд-стрит, остановившись на мгновение, чтобы полюбоваться янтарем в витринах Сака Фререса, и заранее предвкушая восторг от магазина Эспри. Это стало маленьким ритуалом, в памяти оживала первая такая экскурсия в четырехлетнем возрасте. Она гордо шагала рядом с бабушкой по Бонд-стрит, потом через Беркли-сквер к кондитерской Гантера за самым лучшим чаем. Приближаясь в тот день к Эспри, Джорджина уловила смутное беспокойство на обычно тихой улице. Стайка чересчур обвешанных украшениями квохчущих куриц в ярких шляпах обступила со всех сторон вялого молодого петушка в великолепном синем блейзере. В этот самый момент солнечный луч упал на Ника Элбета, окутав его золотистым ореолом. Густые светлые волосы заблестели, а голубые глаза прищурились, невольно реагируя на вспышку огонька зажигалки, когда он прикурил сигарету, вставленную в черепаховый мундштук.

Казалось, он стоит там один, несмотря на внимание, которое уделял своим мучительницам. Увидев Джорджину, он подмигнул ей с видом конспиратора, умоляя не судить его по этим монстрам, готовым вот-вот проглотить своего гида целиком.

– Леди… – грациозным движением он взмахнул складным зонтом, словно отбивая нападение туристок. На самом деле театральный жест призывал дам посмотреть на прекрасный образец викторианского стиля. – Магазин Эспри! Я счастлив сообщить вам, что мы прибыли, целы и невредимы. Естественно, нас ждут и, можете быть уверены, примут со всеми подобающими почестями.

Несмотря на его снисходительно-наглую дерзость по отношению к взволнованным туристкам, он показался Джорджине трогательно-печальным, несчастным человеком, заблудившимся среди зыбучих песков. Его необходимо спасти. Скоро она узнает, что это особый талант Ника. Несмотря на собственное безнадежное положение, а возможно, именно из-за него, она инстинктивно почувствовала перемену традиционных ролей. Он стал бедным созданием, она галантной незнакомкой-спасительницей.

Обычно болезненно, до тошноты, застенчивая, на сей раз она поразила саму себя, приветствуя его как старого друга.

– Ну, привет, старик! Что ты делаешь в Лондоне? Говорили, ты играешь в гандбол в Неаполе!

Изумленный этими словами не меньше, чем она сама, он застыл и уставился на удивительную незнакомку. Тогда ее наглость еще больше возросла. Назвался груздем – полезай в кузов!

– Сейчас же иди сюда и поцелуй меня. Уверена, что твои друзья простят тебя.

Она никогда не узнает, что за чертенок тогда вселился в нее. Но впервые после гибели родителей и разрыва помолвки Джорджина почувствовала буйную радость от того, что живет.

– Дорогуша! – он шагнул к ней, ухмыляясь во весь рот. – Невероятное чудо встретить тебя! – едва мучительницы остались за спиной, выражение его лица сменилось на благодарное. Он театрально поцеловал ее в обе щеки и, прижавшись к волосам, провел кончиком языка по уху.

– Ангел.

Ее колени подкосились, что никогда не случалось при встрече с Питером Уорингом, кровь ударила в голову, она почувствовала странную слабость.

От одного воспоминания зазвенело в ушах и сердце затрепетало в груди. «Эротический плен» – именно так Мона Девидсон будет впоследствии описывать воздействие Ника на девушек, Мона, с ее нью-йоркскими словечками.

– Спасибо, что спасли меня от пираний. Еще один укус, и я бы перебил всю компанию.

Пираньи все больше раздражались.

– Пойдем, Ник!

– С подругой увидишься потом!

– Пожалуйста, скажите, что встретимся позже, – прошептал он. – Я получу по двадцать фунтов с каждой из этих Горгон. Почему бы нам не выпить вместе? А потом грандиозно пообедать?

Именно так, мамочка дорогая, все и началось. Он действительно купил бутылку, но о ресторане уже не вспоминал. Два дня они не выходили из маленького дома на Челси Мьюз, открывая дверь только, чтобы забрать молоко. К счастью, в кладовой нашлись кое-какие продукты – чай, еще съедобные бисквиты, яйца, макароны и несколько банок сардин.

Обвязав вокруг пояса две чайные салфетки наподобие набедренной повязки, Ник Элбет доказал, что его способности не ограничиваются только сексом. Чтобы рассмешить ее, он пел непристойные куплеты, чтобы заставить плакать – декламировал стихи Китса и Браунинга. Ник нарядил и ее в одеяние из полотенца, назначил на должность заместителя шеф-повара и посадил наблюдать, как он магически творит таинственные и вкуснейшие блюда, которые впоследствии были доставлены в спальню и съедены в постели.

– Лучше, чем обед в ресторане, – вздохнула она и, как оказалось, очень кстати. На самом деле, он не получил платы с туристок. По договору заплатить ему должно экскурсионное агентство, он это прекрасно знал. Когда, в конце концов, Джорджина с величайшей неохотой сказала, что ему пора уходить, Ник жизнерадостно улыбнулся и одолжил у нее фунт на такси. И хотя ей пришло в голову спросить, как он собирался заказать обед в ресторане, она прикусила язык. К тому времени Джорджина уже была околдована этим мужчиной, дико, страстно влюблена. Естественно, он никогда не предложил вернуть ей долг, мама не позволила бы ей забыть и простить подобный недостаток.

Ревность оказалась новым чувством для Джорджины, совершенно чуждым ей. Она всегда считала, что не позавидует игрушкам других детей или чужой удаче. Когда ее настигла первая болезненная волна ревности, она не поняла происходящего, только почувствовала себя ужасно нездоровой, раздраженной. Жутко болела голова, и лились необъяснимые слезы.

Не стоило обращаться к психиатру, чтобы выяснить причину недомогания и возможное лечение. Придерживаясь строгих принципов, она решила, что ревновать – недостойно. Когда Ник не звонил, хотя обещал, что случалось часто, или когда пропадал, что произошло только однажды, она принимала его извинения и прятала боль.

Действительно, она ненавидела сцены. Старалась избегать разборок, не обращая внимания на его поведение и собственное огорчение. До сегодняшнего дня. Прошло более трех часов, как он ушел со своим идиотским гаремом. Она пропылесосила ковры в гостиной и на лестнице, застелила свежее постельное белье в маленьких спальнях, вымыла и расставила посуду, постоянно прислушиваясь, не приближается ли старый автомобиль.

Когда раздался телефонный звонок, мгновенно предположила – несчастье. Авария!

– Ник?

Это была женщина из американского посольства, интересовавшаяся исходом дела. Рабочий день уже давно кончился. Она, конечно, уже дома, но не может не беспокоиться о двух молодых девушках.

– Они выглядят взрослыми с этим вызывающим макияжем и тому подобным, но на самом деле совсем дети, впервые уехавшие из дома.

Джорджина заверила, что все замечательно, и они переезжают.

– Вы позаботитесь о них, хорошо?

– Конечно, – ответила она, приходя в ярость от участливого голоса женщины.

Джорджина подчинилась неизбежному, заходя так далеко, что даже подумала, есть ли в кладовой продукты для ужина, и вдруг услышала легко узнаваемый рев «Даймлера», извещающий о возвращении бродяг.

– Джорджина! – голос Ника звал ее снизу. – Джорджина, сердце мое! – поцелуй отдавал привкусом розового джина. – Дай мне руку, любимая!

Естественно, они вернулись. Как могла она предположить обратное? Ник явно стал заводилой. У девиц от удовольствия натуральное головокружение.

– Мы купили вам подарок! – сообщила Мона. – Ничего не говорите, хорошо? Будет сюрприз, правда?

Детская радость этой переросшей куколки заставила Джорджину вернуться к недобрым мыслям.

– Позвольте, я помогу вам, девушки.

– Вещи выглядят тяжелее, чем на самом деле, честно, – Мона поторопилась уверить Джорджину, когда они разгрузили багажник.

Эми вступила в общий разговор.

– Не беспокойтесь, Джорджина. Ник говорит, что все будет хорошо.

Что еще? Да кто он такой, чтобы говорить, что все будет хорошо. Это ее дом, а не его. Кем он себя воображает?

– Ник!

Что с ней происходит? Почему она кричит, словно торговка? И вдруг ей стукнуло в голову: конечно, вот-вот должны начаться месячные.

– Защитите меня, девочки! – Ник притворился дрожащим от страха. – Джорджина вышла на тропу войны, потому что мы запоздали, не так ли, дорогая?

Она повернулась к нему спиной.

– Правда, дорогая? – он обнял ее сзади.

Она попыталась стряхнуть его руки. Ник сделал вид, что ничего не заметил и начал поглаживать плечи гордячки.

– Видите, девочки, Джорджина демонстрирует нам холодный прием. Постараюсь согреть ее. Пожалуйста, Джорджина. Прости нас. Это все моя вина. Мы остановились в Сохо, чтобы купить еду, твою самую любимую. Поэтому немного задержались. А потом мы зашли в «Френч паб» за…

– Дай мне угадать. За доброй порцией розового джина? – она почувствовала, что становится сварливой и попыталась поскорее успокоиться. Сарказма она боялась так же, как и ревности. Повернувшись к ним лицом, Джорджина послала Нику преувеличенно страстный воздушный поцелуй, желая сказать, что слова были всего лишь шуткой.

– За вином, дорогая. Бутылка чудесного «Chateau Neuf du Pape» 1965 года, благодаря любезности Моны и Эми. А теперь будь хорошей маленькой мышкой и помоги девушкам устроиться, пока я приготовлю угощение.

Сервированный на больших блюдах ужин годился для великолепного натюрморта. Вареная спаржа в кислом лимонном соусе, куриные грудки в желе с трюфелями, нарезанная прозрачными ломтиками шотландская ветчина, крабы, копченая лососина с укропом, черный русский хлеб, корзиночка малины, кувшин девонширских сливок, кусок сырного пирога, пирожные и четыре бутылки вина.

Ник предложил тост.

– За Мону и Эми, принесших радость – и вкуснейшую еду – в Челси Мьюз. Мона и Эми.

– Добро пожаловать в Лондон, Мона и Эми, – Джорджина чокнулась с каждой по очереди, а потом добавила: – И наша особая благодарность достопочтенному Николасу Элбету. Ура!

Она удивилась, как могло быть ей так плохо полчаса назад и так великолепно сейчас.

– Хорошо сказано, моя дорогая, – без всяких объяснений Ник ловко переставил тарелку Джорджины и свою на поднос и сунул подмышку бутылку вина – Думаю, мы можем исчезнуть и оставить юных леди устраиваться. Пойдем, дорогая.

Ничего не понимая, Джорджина уставилась на него. Что он вытворяет на сей раз?

– Иди за мной, Джорджина!

Американки смотрели на них широко раскрытыми глазами.

– Всем спокойной ночи! – мило улыбнулся Ник.

– Доброй ночи! – хором ответили девушки.

– Бедняжки! – вздохнула Джорджина, закрыв дверь спальни.

– Почему «бедняжки»? Глупые вертихвостки, они имеют денег больше, чем ты и я.

– Думаю, им хотелось поболтать. Может, девушки смущены…

– Смущены? Чем?

– Ты понимаешь – смущены! Они ужасно молоды, ты ведь знаешь.

Он начал раздевать ее.

– Смущены, что мы любовники и не можем сдержать чувств до более подходящего момента?

– О, Ник…, – ее шея и грудь покрылись красными пятнами. – Возможно, это смущает меня.

– Джорджина, если ты, действительно, так стесняешься, я уйду. Очень просто.

– Нет, пожалуйста.

Он усадил ее себе на колени и дал выпить глоток вина.

– Послушай, что я хочу сказать. Это твой дом. Ты сдаешь им две комнаты и позволяешь пользоваться гостиной, кухней, ванной, разрешаешь бродить по всему дому, кроме этой спальни, она – запретная зона.

– Я знаю, дорогой, но…

Он положил ей в рот кусочек ветчины и предложил еще вина.

– Ты боишься, что они услышат нас? Она кивнула.

– Подумай сама, Джорджина. Представь, как полезно для их образования слышать, чем мы занимаемся, и как возбуждающе для нас знать, что они слышат.

Возбуждающе? Да, возбуждающе, но нет, она не может забыть выражение лиц Моны и Эми. Ей слишком хорошо известно сиротское чувство тех, кого бросили. Заниматься любовью сейчас, все равно, что есть роскошный обед, когда изможденные бедняки прижимаются носами к твоему окну.

– Извини, Ник, я не могу.

Мгновение он задумчиво смотрел на нее, потом начал одеваться. Не в силах вынести его уход, Джорджина бросилась в кровать и накрылась одеялом с головой.

– Не будь такой дурой, – его тон был нежным, в противоположность жестким словам, – ты идешь со мной.

Молча, они быстро оделись.

– Куда мы пойдем?

Было уже поздно. В такое время пабы закрываются. Он взял бутылку вина.

– Знаешь, что спросила меня сегодня одна из моих туристок? Она флиртовала со мной. Уверен, ее муж в Кливленде считает женушку чертовски привлекательной. Я привел их к Альберт Мемориалу и пытался увлечь захватывающим любовным романом королевы Виктории и принца Альберта. И в этот момент она заявила, что ей плевать на историю и что единственный англичанин, который ее интересует – это твой покорный слуга, помилуй меня Господь!

– Она была пьяна?

– Только от вожделения. Когда я доставил их на вокзал, она сунула мне в руку записку. Написала, что хочет заняться со мной любовью на ступенях Альберт Мемориала.

Не удивительно, что он ненавидит свою работу.

– Хорошенькая идея.

Он заглянул глубоко в ее глаза, словно обдумывая брошенное вскользь замечание и подыскивая ответ.

– И я так полагаю.

ГЛАВА 3

МОНА

Господь наказывает ее. Она неподвижно лежала на узкой кровати, глядя в потолок, и безнадежно мечтала очутиться в Нью-Йорке. Голова трещала, желудок взбунтовался против непривычной пищи, поданной Ником. Она не хотела шотландской ветчины, плавающей в оливковом масле, с крошечными кусочками черного хлеба. Если уж есть копченую лососину, она бы заказала горбушу на поджаренной хрустящей булочке с плавленым сыром, сладким бермудским луком и пластиком лимона. Вот чего бы она хотела.

Совсем не понравились и крабы, при одной мысли о них затошнило. Ей хотелось гамбургер. Жареного мяса с морем кетчупа. Сэндвич с беконом, помидорами и майонезом. Ей хотелось банановый коктейль с фисташковым мороженым. И еще Теда, одноглазого медвежонка, которого она оставила в прошлом, как жертву на алтаре ее новой взрослой жизни актрисы. Тогда Мона смело распрощалась с детством. А теперь ей хотелось к маме.

Бог наказывает ее за грехи: ложь и зависть. Вранье – это первое. Она рассказывала всякие небылицы сколько себя помнит, маленькие выдумки, остроумные истории, над которыми смеялись взрослые. Но такое! Вся ее поездка в Лондон – обман. Началось это довольно невинно, как раз перед весенними каникулами. Все девчонки собрались поехать в какие-нибудь замечательные места. Эстер – к бабушке и дедушке на Ямайку, на остров Ямайку, а не Ямайку в районе Квинс, где у тети Этель был магазин сладостей. Сильвия – в Голливуд, к кузену Джоэлу, который стал агентом и устроил ей приглашение на кинопробы. Лоис – в Вейл, на горнолыжный курорт, и так далее, у каждой – восхитительные перспективы, в то время, как она… Она провела каникулы с родственниками в Бредли Бич на побережье Джерси.

Это несправедливо. Когда занятия возобновились, и пошли разговоры о планах на лето, Мона небрежно объявила, что собирается в Лондон, на летние курсы Драматической Академии. Вранье, конечно, глупая ложь, рожденная завистью и ужасной потребностью быть особенной. Мона не собиралась обманывать – просто сорвалось с языка. Она даже не писала в Академию узнать, как можно поступить на курсы и сколько это стоит. Если бы девчонки не вытаращили глаза от зависти, она бы быстренько все забыла и послала запрос на летнюю работу в кемпинге на побережье.

Проблема оказалась в том, что представление было слишком хорошо разыграно. Одноклассницы не только поверили, они сбросились, чтобы купить ей подарок – портативный магнитофон. Разве не обалденно? Мона собирается в Лондон! Учиться в Королевской Академии Драматического Искусства! Скоро она сама начнет верить в это, или в возможность как-нибудь добиться такого чуда. Мифы о знаменитостях изобилуют историями об их очаровательных хитростях. Восходящая звезда, приглашенная на роль в вестерне, всегда врет и говорит, что, конечно, умеет ездить верхом. Дебютантка, которая не смогла пробиться на прием к продюсеру, переодевается официанткой на очередной вечеринке, добивается его внимания, получает роль и выигрывает приз Академии киноискусства.

На самом деле Мона не планировала попасть в Лондон. К началу занятий в сентябре она придумает какое-нибудь драматическое объяснение отмены поездки. Но тут Господь решил преподать ей урок. Одна из подружек позвонила к ним домой, подошла мать, и та поздравила Рахиль с удачей Моны. В результате – материнский восторг, предсказание колоссального успеха, билеты на самолет и тысяча долларов на расходы от них с бабушкой.

Вот тогда и надо было признаться. У нее нет причины ехать в Лондон. Страшно подумать, что случится, когда выяснится правда. Ее мать? Бабушка? Девочки, которые сбрасывались на магнитофон и просили передать их восторженные поздравления Ванессе Редгрейв и Джулии Кристи? Она, конечно, попытается поступить в Академию, это понятно, но что они скажут, если ее не примут, и чем ей заниматься два летних месяца? А сейчас, сверх того, возник Ник Элбет. Она чувствовала себя так, словно ее сбил грузовик. Мона никогда не встречала подобного мужчины. Парни, которых она знала, были либо милыми еврейскими мальчиками с соответствующими именами типа Сеймур, Мюрей, Эд, либо американскими парнями со Среднего Запада, обычно, Сонни, Скотти или Бады. Ни один из них не выглядел, не говорил и не произвел на нее такого впечатления, как Ник Элбет.

С первого взгляда на него ее грудь затрепетала. Простые прикосновения на лестнице или когда он помогал ей сесть в машину, возбудили Мону настолько, что она боялась – все заметят ее горящие щеки. Последний удар по нервной системе произошел несколько минут назад: после пожеланий спокойной ночи и счастливых снов Ник и Джорджина, прихватив поднос, скрылись в спальне хозяйки. Перед уходом Ник протянул руку и прижал пальцы к уголкам ее рта.

– Крошки, – объяснил он.

Это походило на электрошок, она почувствовала себя Эльзой Ланчестер, невестой Франкенштейна. Казалось, волосы шевелятся на голове.

Невозможно расслабиться. Она пытается спланировать стратегию поступления в Академию, но не может мыслить логически. В Челси Мьюз слишком тихо. Она не привыкла к такому спокойствию. Ей нужен шум, музыка, телевидение, вой сирен полиции и скорой помощи, громыхание грузовиков, телефонные разговоры, хлопанье дверей, громкие крики, споры, смех, детский плач. Разбитая физически и морально, она пыталась вспомнить разницу во времени между Лондоном и Нью-Йорком, чтобы хоть немного отрегулировать свои внутренние биологические часы. Шесть часов вперед или наоборот? Сейчас дома полдень или полночь?

Эми заперлась в своей комнате. Джорджина и Ник тоже были за закрытой дверью спальни всего в нескольких футах от Моны. Она напрягала слух, хотя ей было стыдно, надеясь уловить звуки их любви, которые только усилят чувство одиночества и заброшенности. Она не ждала такого поворота событий. Перед глазами возникло лицо Бобби Кеннеди. Бедный Бобби. Он тоже не ожидал такого поворота.

Словно ей недостаточно вины за собственное вранье, Мона начала мучиться угрызениями совести еще и за равнодушие к смерти Бобби, за то, что ни одна мысль о нем, ребятах или тете Этель не пришла ей в голову с тех пор, как Ник Элбет вошел в гостиную леди Джорджины. Зависть – вот ее проблема. Она прекрасно знала это. Пыталась бороться, но зависть всегда была рядом. Она не испытывала ненависти к людям, которым завидовала. Но желала им смерти от заразной болезни или пули убийцы. Она просто хотела иметь то же, что они. То же самое, не меньше.

Логика говорила, что завидовать – саморазрушительно. Но это не помогало ее честолюбию. Она завидовала Файе Данауэй, выбранной Уореном Битти на роль в фильме «Бонни и Клайд», или Оливии Хассей, игравшей Джульетту у Дзефирелли, или племяннице Кэтрин Хэпберн, приглашенной на постановку нового фильма со знаменитой тетушкой.

Скрип двери спальни Джорджины заставил Мону выключить настольную лампу. Ее дверь была открыта. Пусть думают, что все спят. В темноте она слышала, как любовники проскользнули мимо ее спальни, потом вниз по лестнице. Каждый звук невероятно усиливался среди абсолютной тишины дома. Хлопнула входная дверь. Открылась и закрылась дверца машины Ника. Мотор заурчал, заглох и, наконец-то, завелся. Колеса зашуршали по гравию. Они уехали. Теперь она завидовала Джорджине, леди Джорджине с ее голубой кровью и аристократичным фарфоровым личиком. Почему не она, Мона, в той машине, вместе с Ником? Почему не она мчится в романтическую неизвестность этой прохладной летней ночью?

– Эми…, – робко позвала Мона. Ей нужно поговорить с кем-нибудь. Эми не ответила. В Нью-Йорке это не остановило бы Мону. В Нью-Йорке она бы колотила в дверь и требовала составить ей компанию. Вместо этого она пробралась в темноте в гостиную. Телефон стоял на столике у камина. Маленькая, испуганная, тоскующая по дому девочка хотела к маме. Телефонистка сказала, что в Нью-Йорке на шесть часов меньше. Отлично. Мама умирает от беспокойства и оживет, услышав дочь. Мона покается в своих грехах и будет молить о мамином прощении. Они обе заплачут, и Мона пообещает вернуться домой ближайшим самолетом.

– Извините. Номер не отвечает.

Не отвечает? Где она, черт побери? Что это за мать? Ходит неизвестно где, когда должна сидеть у телефона, в тревоге ожидая звонка единственной дочери из Лондона, Англии! Невиданно, неслыханно! Никого не волнует, что с ней происходит, верно? Никого не интересует, жива она или мертва.

Мягкая коричневая диванная подушка напомнила о покинутом плюшевом медвежонке. Она обхватила ее руками и понесла в спальню, где, не раздеваясь, упала на кровать и крепко заснула.

– Просыпайся, Золушка!

Она уловила запах Ника, еще не открыв глаза, аромат крепкого дорогого одеколона прочистил туман в голове. Яркий солнечный луч заставил сощуриться.

– Я принес тебе чашку прекрасного чая.

Ник Элбет стоял у ее кровати с маленьким деревянным подносом, его улыбка увяла от испуга при виде попыток Моны подняться.

– Эй, с тобой все в порядке?

– Сколько времени?

– Двенадцатый час. Мы начали беспокоиться. Эми пробовала разбудить тебя перед уходом. Она тоже волновалась. Сказала, что ты уснула в одежде.

Мона не могла сдержать зевоту. Ясное дело, она выглядела, как бегемот. Легла не раздеваясь, не вымыла лицо и не почистила зубы. И вот Ник Элбет видит ее в таком отвратительном состоянии. Это кара господня. А Ник уже не был сексуальным обольстителем из вчерашнего вечера. Он стал почти добродушным и очень заботливым.

– Эми сказала, что ты собираешься сегодня в Академию. Я еду в ту сторону, могу доставить тебя до дверей, если хочешь.

Она так убедительно врала об Академии, что до вчерашнего приступа паники сама почти верила в успех. Слава Богу, что матери не было, когда она позвонила. Мона не могла бы признаться в этом последнем и наихудшем примере собственной подлости единственному человеку, который безоговорочно любил ее. Сегодня утром она ощутила себя прежней Моной с тех пор, как у нее появился неоспоримый талант хитрить, он используется в положительных целях. Она просто покажет в Академии подготовленные сценки и будет настаивать, чтобы ее приняли на летние курсы. Что плохого ей могут сделать? Отправят в Тауэр, отрубят голову?

Она скажет, что звонила из Нью-Йорка, и кто-то разрешил ей приехать, что истратила деньги, заработанные тяжелым трудом официантки и сиделки. Это проймет их.

– Пойдем, – упорствовал Ник.

– Если ты настаиваешь. Мне бы не хотелось отвлекать тебя от дел.

Все, что ей было нужно – это хороший сон. Сегодня она справится со всем. С Ником Элбетом, Академией, с чем угодно! Ночные слезы и депрессия были результатом смешения вина и джина. Она не привыкла к вину. Надо воздерживаться от выпивки, раз это приводит к такому безобразию. У нее идиотский порок, это правда, евреи не умеют пить. Подумать только, до чего ее довело вино! Она разболелась, нафантазировала Бог знает чего о Нике Элбете, превратилась в глупую маленькую плаксу.

Господь наказал ее, простил, а потом дал шанс. Ник не распутник, как она воображала. Нет вопросов, он, конечно, сказочный принц, но, совершенно очевидно – принц Джорджины. Ник просто любезен с ней и Эми ради Джорджины. Он как старший брат, на которого можно положиться.

– Мне зайти с тобой? – предложил Ник, когда «Даймлер» свернул на Говер-стрит. Он что, читает мысли? Почувствовал поднимающуюся в ней панику и внезапный безумный план войти, притвориться заблудившейся туристкой и быстренько смотаться?

– Ты кто, мой отец?

Он поцеловал ее указательный палец и ткнул им в похолодевший нос Моны.

– Невоспитанный ребенок. Веди себя примерно. А теперь иди, пока я не умыкнул тебя в какой-нибудь дешевый отель и не изнасиловал!

Здание оказалось совсем не таким, как она ожидала. Без грандиозных колонн и классического подъезда, украшенного барельефами на шекспировские темы. Дверь была узкой. Еле заметная табличка на ней гласила: Королевская Академия Драматических Искусств. Слева и справа от входа – одинаково непримечательные скульптуры мужчины и женщины, которые, казалось, умирают от скуки. «Британская сдержанность», – решила Мона, сжимая свою папку в потных руках и надеясь, что выглядит, как Джулия Кристи.

В папке лежал текст двух сценок для показа: монолог Молли Блюм и финальная речь Кэт из «Укрощения строптивой». Она вошла, самоуверенно улыбаясь. Маленький холл был пуст, если не считать женщины за высокой конторкой, которая раздраженно закатила глаза при виде Моны и продолжила телефонный разговор на смеси французского и немецкого.

Разница между вызывающей позой Моны и выражением сомнения в глазах показала ее способность играть. Несколько минут женщина продолжала говорить, не реагируя на посетительницу, возможно, надеясь, что та уйдет. В конце концов, она жеманно вздохнула и сказала.

– Не вешайте трубку, кажется, здесь кто-то пришел, – она прикрыла ладонью микрофон и взглянула на Мону, как на назойливую муху.

– Итак?

Выяснилось, что ситуация намного хуже, чем можно было бы предположить. Не играет роли, во что она одета, как выглядит или что умеет. Будь она хоть Сарой Бернар. Факты таковы: сейчас нет летних курсов, а если бы и были, она, как американка, должна за несколько месяцев прислать запрос, а затем пройти прослушивание и собеседование в Нью-Йорке. Совсем немного американцев допускались даже до просмотра, заверила Мону женщина. Еще меньше принимались на учебу. Она швырнула девушке информационную брошюру и анкету, чтобы тут же отвернуться и продолжить разговор по телефону. Приподнятые плечи демонстрировали явное раздражение из-за прерванного разговора.

Мона была так взволнована, что уронила папку.

– Разрешите! – перед ней, словно из-под земли, появился молодой человек. – Не обращайте на нее внимания.

– Все правильно.

– Вы американка? Я-то из Австралии.

– Что же мне теперь, в ладоши хлопать?

– Не городи чепухи. Нам обоим не помешает выпить. Здесь через дорогу есть паб.

Я не пью.

– Тогда коку? Американцы купаются в кока-коле, так ведь?

Его звали Билл Нел. Его дедушка перед войной переселился из Дублина в Квинсленд. Он рано увлекся театром, участвуя в школьных постановках, заучивая наизусть классиков. Прочитав об успехе в Лондоне другого австралийца, Питера Финча, два года работал на рубке сахарного тростника, чтобы скопить на билет в Лондон.

– Потребовалось еще два года для поступления в Академию. Но, в конце концов, я добился. Это были два прекрасных года.

– Я не могу ждать так долго. Я всем рассказала, что еду в Академию Драматического Искусства. Они ждут моего возвращения в сентябре с произношением, как у Гленды Джексон, – она и несколько одноклассников видели Джексон на Бродвее в пьесе «Марат Шаде». – Что мне делать?

Он задумчиво посмотрел на нее.

– У меня, возможно, есть решение. Пути Господни неисповедимы. Тебе можно доверять?

Может, она врунья и халявщица, но, положа руку на сердце, ей можно доверять. Только вопрос в другом. Кто, черт побери, он, и можно ли ему доверять? Беспощадный опыт подсказывал, что любого мужчину, сказавшего «доверься мне», можно автоматически занести в список желающих забраться в твою постель.

С другой стороны, этот парень не кажется сексуальным маньяком. У него тонкие запястья, она, наверняка, сможет размазать его по стенке, если он станет слишком шустрым. Воинственное настроение улучшило ее состояние.

– Что ты предлагаешь?

Оказалось, он во время летних каникул руководит подпольным актерским классом. Это было против академических правил, но он нуждался в деньгах. Сейчас Билл опаздывал на дневное занятие. Если она хочет, может начать сегодня.

– Назовем это приложением к основному курсу в Академии.

Мама предостерегала: никогда не садиться в машину с незнакомцем, никто не узнает, где она. А вдруг внезапно исчезнет и не вернется. Он может быть похитителем, поставщиком белых рабынь. Ее накачают наркотиками и переправят в Турцию или Сирию, заставят делать неприличные вещи и продадут в гарем. Какой-нибудь султан или эмир страстно влюбится в ее белое тело, но, узнав, что она еврейка, предаст публичной казни на центральной площади.

А может, он просто обыкновенный жулик. Отвезет в заброшенный дом, перережет горло, заберет ее кредитную карточку и паспорт. Американские паспорта очень ценятся на черном рынке.

Садиться в машину не пришлось, поэтому сам собой отпал повод для беспокойства. У Билла Нела был мотороллер. Квартира, используемая в качестве студии находилась на верхнем этаже здания в Баттерси, очевидно, старый дом видел лучшие времена.

– Высокие потолки, но не та сторона реки, райончик явно подкачал!

Класс в ожидании беспокойно шумел. Извинения Билла и представление Моны приняли с вялым равнодушием.

– Американка? – спросил кто-то.

– Верно.

Да уж, удивительное открытие.

– Надеюсь, ты не будешь скакать здесь, крича «хай!». Почему вы все, американцы, говорите «хай!»? Звучит как-то по-японски.

Прежде, чем Мона успела придумать язвительный ответ, ей был адресован следующий вопрос.

– А ты, вообще-то, поешь?

– Ну, пою немного. В смысле, я брала уроки и, по правде говоря, играла в любительских спектаклях. Ничего особенного – театрик в Оклахоме, представление так себе, скорее комедия, чем настоящее пение, ну, вы понимаете, что я имею ввиду…, – она снова принялась за свое, о Боже. Слишком много слов, вранье так и лезет изо рта сплошным потоком. Мона едва удержалась, чтобы не крикнуть в отчаянии: «Я просто девчонка, которая не может сказать «нет!».

– Ужасно интересно, – коварно произнес ее инквизитор. – Думаю, ты должно быть, родственница Барбары Стрейзанд. Очень похожа на нее, не правда ли, ребята?

Вся группа мило закивала в ответ, предвкушая полное уничтожение.

– Такой же нос и все остальное. Уверена, это поможет. Везучая. Разве она не ужасно везучая, Билл?

Их руководитель в это время был на крошечной кухне и не слышал теплых слов приветствия. Он вернулся с сервировочным чайным столиком и уловил только последнее замечание. Призвав класс к порядку, Билл сказал:

– Очень везучая, Минерва. А нам ужасно повезло заполучить ее в нашу группу. Она поможет нам сделать правильный американский акцент, когда будем ставить Одетса и Миллера.[6]

К тому времени, когда закончились занятия, и она возвращалась в Челси Мьюз, Мона решила, что ни одна маленькая английская антисемитская сучка впредь не рассердит ее. Кроме того, это правда. У нее, действительно, большой нос. Большой еврейский нос. Если та белобрысая думала, что может вывести Мону из себя, у нее другое мнение на этот счет. Удивительно, но оскорбление подействовало на нервную систему, как адреналин. Когда Билл Нел попросил почитать для класса, она выпалила монолог Молли Блюм, заставив их онеметь.

– Неподражаемо! – Билл открыл рот от изумления. Она им показала, правильно? Надо было спросить у мисс Облезлой Блондинки, знает ли она, что Леопольд Блюм – еврей, и у него ужасно большой нос?

Она нашла Эми и Джорджину в гостиной, доедающими остатки вчерашнего ужина.

– Присоединяйся! – весело позвала Джорджина, покачивая пустым бокалом. – Ник где-то со своими туристками. Так давайте устроим девичник. Эми, дорогая, будь киской, налей Моне вина.

Розовый румянец на щеках Эми говорил, что она уже выпила. Сосредоточенно стараясь удержать бутылку, Эми наполнила стакан для Моны и добавила в свой. Она подняла руку и предложила тост.

– Один за всех, и все за одного! Джорджина, Мона, Эми – три мушкетера!

Мона чокнулась с подругами.

– Три мушкетера из Челси Мьюз!

– За Челси Мьюз! – хором закричали они.

– Подождите! – Мона вскочила на ноги. – Мы не три мушкетера. Это Челси Мьюз, правильно? Значит, кто мы? Три Мьюзкетера! Один за всех, все за одного, давайте выпьем за трех Мьюзкетеров!

– Три Мьюзкетера!

– Леди! – в дверном проеме стоял Ник Элбет. Он взмахнул невидимой шляпой с перьями и сделал изысканный поклон. – Один за всех, и все за одного! Какая восхитительная идея!

Не надо иметь тонкий аналитический ум мудреца, чтобы предположить, что девичник, задуманный Джорджиной, пришлось отложить. Ее реакция на неожиданное возвращение Ника была столь неприкрыто страстной, сколь и смущающей. Когда Эми и Мона поняли намек и ретировались в свои спальни, она даже из вежливости не попыталась остановить их.

В любом случае, Мона устала. Всплеск энергии закончился, силы покинули ее, она сникла, как проколотый воздушный шарик. Был длинный, изматывающий день. Хотя брать уроки у Билла Нела – не то, чем ей следует заниматься, кажется, это единственное, что она может делать. Нужно пойти на компромисс. Она извлечет пользу из его репетиций и от работы со студентами из Академии. Если шутки по поводу ее еврейского носа – часть вступительного взноса в их клуб, пусть будет так. Существует утешительная теория, что люди, нападающие на вас, не уверены в себе и до смерти завидуют вашему очевидному превосходству. Бедная Минерва. Мона не попадется на удочку. Она будет обращаться с Минервой, как жалостливый человек, с терпением и снисходительностью, явление Святой Моны.

Хотя дверь спальни была открыта, Ник Элбет постучал, возвещая о своем присутствии.

– Сегодня утром ты выглядела особенно очаровательно.

Сработал предостерегающий сигнал.

– Спасибо.

– Как все прошло. Какое ему дело?

– Прекрасно. Действительно прекрасно.

– Итак, ты устроилась на свои курсы и тому подобное?

– Все классно-прекрасно.

– Классно-прекрасно?

– Классно-прекрасно, мистер Приставала! Это означает, все нормально!

– Мне не терпится услышать каждую мелочь. Предостерегающий колокольчик еще громче зазвенел в ее ушах.

– Не сегодня, Ник. Я совершенно вымоталась. Первый день и все такое.

– Конечно. Извини меня.

Она ждала его ухода. Он снова волновал ее. Ник – парень Джорджины, так ведь? Почему же он не перестанет донимать ее и не вернется к Джорджине, своей девушке? То, как он смотрел на Мону, только увеличивало внутренний дискомфорт. Он прислонился к дверному косяку и задумчиво вставил маленькую сигару в черепаховый мундштук. Весьма сексуальное действие, за которым последовало мучительно-медленное движение за зажигалкой. Он закурил, глубоко затянулся и задержал дыхание настолько, что Моне показалось, будто дым растворился в его легких. Но потом облачко дыма окутало голову Ника.

– Дело в том, что я остановился на Говер-стрит думал забрать тебя домой.

– Да?

– Горгона в приемной сказала, что я ошибся. Она заявила, что сейчас нет летних курсов.

ГЛАВА 4

ЭМИ

Ну, разве это не слишком? Именно, когда они начали веселиться, когда Эми, Мона и леди Джорджина стали расслабляться и поближе знакомиться друг с другом, когда маленький дом в Челси Мьюз перестал казаться чужим, именно в этот момент ворвался Ник и все испортил.

Три Мьюзкетера? Это идея Моны, она просто сокровище. Погоди-ка, надо рассказать Лу. Вот посмеется. Мальчишкой, он всегда издевался над ее маскарадным костюмом мыши-мушкетера. Они знают друг друга так давно. Эми спрятала на чердак свои старые мушкетерские уши, и однажды Лу сказал, что хотел бы видеть их на ней в брачную ночь, не ночную рубашку с оборочками, а только уши. Эта мысль так смутила Эми, что она выбросила весь костюм.

В любом случае, забудь Лу. Сегодня утром она в телеграмме сообщила ему адрес и номер телефона, добавив сожаление, что не позвонила раньше. Не то, чтобы она действительно сожалела. Просто хотела дать ему понять, что не сходит по нему с ума после случившегося в их последний уик-энд. Несмотря ни на что.

Хотелось рассказать ему так много о знакомстве с Моной, переезде к Джорджине, о впечатлениях первого дня на архитектурном семинаре. Конечно, все это войдет в дневник. Она пропустила вчерашний вечер, но обязательно сделает запись сегодня и, может быть, напишет письмо Лу, если не слишком устанет.

Она, действительно, была так взволнована, когда, вернувшись домой, Джорджина предложила чай. Потом пришла Мона и вдруг получился девичник. Они обменивались впечатлениями и с удовольствием общались. Но внезапно Ник Элбет все испортил. Очевидно, кодекс девичьих правил в Англии такой же, как и дома. Если появляется мужчина, все девичьи планы отменяются или переносятся. Когда бы это ни происходило, Эми удивлялась резкой перемене в поведении девушек. Телефонный звонок или приход мужчины мгновенно превращал закадычную подружку в яростного расчетливого бойца, готового к драке.

Они с Моной сразу поняли намек и хотели удалиться. Ник извинился за испорченную вечеринку, предложив остаться и выпить по стаканчику. Джорджина явно была не в восторге от приглашения, в ее глазах читалась мольба: «Уйдите, ради всего святого!»

Эми так и подмывало отколоть какой-нибудь финт. «Не делай того, чего не сделал бы я!» – так сказал отец в аэропорту, стараясь быть веселым и глядя куда угодно, только не на нее. Но шутливость не в его стиле. Для него жизнь серьезна и проста. Ответственный и преданный семьянин, отец всегда уделял Эми определенное время – помогал делать уроки, учил кататься на велосипеде, на лыжах, управлять парусной лодкой и машиной. Он ждал, что она получит хорошее образование и принесет пользу обществу.

Поездка в аэропорт оставила неприятный осадок. Она никогда не видела отца в таком состоянии, тот вел себя очень странно: резко менял полосу движения, сигналил, ругал других водителей, несколько раз едва не попал в аварию. Они были одни в машине. Мать попрощалась с Эми после завтрака, дав ей свою карточку «Америкен Экспресс» с пятитысячным кредитом в обмен на обещание быть бережливой, благоразумной, вежливой и максимально использовать возможности для получения знаний и приобретения дружеских связей. Более экспансивная, чем муж, она прижала к себе любимого отпрыска и отбросила с лица Эми длинную челку.

– Позволь им увидеть твое прелестное личико, дорогая.

На следующий день родители тоже уезжали в путешествие, и мать предпочла остаться дома, чтобы иметь время собраться. По дороге из Провиденса в аэропорт Кеннеди Эми чувствовала желание отца сказать нечто очень личное. Но лучшее, что он смог придумать, это повторять и повторять в мельчайших подробностях планы ее поездки. Он не хотел, чтобы Эми обманули, и добился в ответ слов «Я знаю, я понимаю, я не забуду, я обещаю» и т. д. и т. п. Эми хотелось попрощаться с обоими родителями дома и сесть в аэропортовский автобус. Или, чтобы Лу предложил приехать из Бостона проводить ее на самолет. Но Лу даже не позвонил пожелать ей удачи.

Слава Богу, рейс не задержали. Если бы самолет не улетел вовремя, а на трансатлантических линиях такое случалось часто, неизвестно, как бы ей удалось выдержать болезненные попытки отца завязать разговор. Когда объявили посадку, он казался взмокшим, словно в лихорадке. Обычно на прощание он крепко обнимал ее и хлопал по плечу. На сей раз, отец отступил на шаг и официально пожал руку. Вымученная улыбка прервала прощальное благословение, последний совет был явно не в его характере: «Не делай того, чего бы не сделал я!»

Проблема в том, что она уже сделала во время последней встречи с Лу Хамфризом. Эми и раньше знала, это случится, но это неправильно, против ее устоявшихся принципов и чувства самоуважения. Ее не убеждало, что во всех книгах и журналах пишут о сексуальной свободе для женщин. Ее воспитали в вере, что женское тело – храм, который нужно беречь от осквернения Она лично считала вульгарным и дешевым принцип «попробовать все до замужества», даже с парнем, уверяющим в любви и являющимся почти женихом.

Она искренне верила – девушка, которая позволила себе такое, автоматически теряет уважение мужчины. Если она стала дешевкой, он имеет полное право расторгнуть помолвку. А если поступит по-джентльменски и женится, уже никогда не будет уважать супругу по-прежнему. Она злилась на саму себя за случившееся. Эми знала, что это произойдет, еще когда согласилась провести выходные с Лу. Не будет «гарвардского» уик-энда в традиционном смысле, для маскировки не предвиделось никакого особенного события. Сосед по комнате уедет домой. Они останутся наедине. Что может быть яснее?

Она влюблена в Лу Хамфриза. Или думала, что влюблена в Лу Хамфриза. Или думала, что должна быть влюблена в Лу Хамфриза, так как они выросли вместе, и он сказал, что влюблен в нее, и они всегда говорили, что поженятся, когда окончат школу. Их родители знакомы. Ее мать одобряла его короткую стрижку, ведь сейчас много ребят ходят с длинными грязными патлами, и радовалась, что он, кажется, не заинтересован в поджоге университета.

Эми пыталась, правда, пыталась, застать мать одну, чтобы обсудить положение вещей до и после рокового уик-энда. Контрацепция, например. Что думает взрослая женщина о таблетках? Или о колпачках? Подходящий момент так и не представился, но, откровенно говоря, мать, наверное, знает не больше нее. Единственный гинеколог, о котором вспомнила Эми, был мамин. Первый и последний ее визит к нему убедил, что этот врач не будет уважать права молодой пациентки. Он в шутку сказал матери, какой Эми «спелый персик», и как она краснела при осмотре. «Завидую счастливцу, которому она достанется».

Эми нашла предлог поехать в Нью-Йорк на выставку по архитектуре, но вместо этого отправилась в гинекологическую клинику, где была снабжена вагинальной диафрагмой. Выходя на многолюдную улицу Манхэттена, девушка задохнулась от стыда. Секс до свадьбы полностью противоречил системе ее жизненных ценностей. Нервы разыгрались, и девушка остановилась в дверях, чтобы взять себя в руки. Ничего не получилось. Эми не хотела раскрепощаться. Она выронила из руки маленький пакет и пошла вниз по шумной улице.

– Леди… леди! Вы что-то уронили!

Добрый самаритянин бросается на помощь блуднице.

Она тайно принесла пакетик домой и закрылась в ванной, пытаясь самостоятельно вставить диафрагму. В клинике это казалось простым. Сейчас так называемая «непахнущая смазка» наполнила ванную предательским ароматом. Слово «вагинальная» вызывало тошноту.

Рука дрожала. Диафрагма жила своей собственной жизнью. Несколько раз она выскальзывала, словно насмехаясь над Эми за ее порочные намерения.

Лежа на узкой кровати в доме Джорджины, Эми вспоминала комнату Лу. Мысль о резиновом колпачке и мерзкой мази до сих пор вызывала содрогание. Вообще, все это «событие» вызывало содрогание. Она не уверена, правильно ли вставила колпачок. Он был таким липким и не желал продвигаться так, как показывали в клинике. Смазка из тюбика испачкала весь пол в ванной. Должно быть Эми переборщила с мазью, потому что та потекла у нее по ногам.

Если она думала, что Лу будет счастлив и взволнован после долгих месяцев уговоров, то тоже ошиблась в этом. Он постоянно спрашивал, уверена ли она. После долгого ощупывания и пыхтения он взгромоздился на нее, сдавив ребра так, что Эми не могла дышать. Бугры на кровати причиняли боль спине. Эми ничего не чувствовала, кроме тяжести его тела, трущегося о ее бедра. Стараясь понять, о чем он говорит, вдруг поняла – Лу ругался. Оргазм, который она так ждала после долгих месяцев петтинга, испытать так и не пришлось.

И это все?

– Ты в порядке? – прохрипел Лу.

Она кивнула и закрыла глаза, надеясь показать удовлетворенную страсть. Он скатился с нее, лег на бок. Живот был влажным и липким, она подумала, чья же вязкая жидкость – его или ее? Если это и есть полная программа, то она предпочитает часы поцелуев и прикосновений, то, что было раньше.

Возвращаясь в Провиденс, Эми чувствовала смущение и одиночество. Не было уверенности, потеряла ли она девственность. Не было уверенности, правильно ли она вставила диафрагму. Лу, казалось, тоже не знал, хотя, судя по его последующему поведению, скорее всего, считал, что все прошло прекрасно. Утром он не ненавидел ее и не был холоден. Пожалуй, он даже полагал, что ее сексуальная капитуляция означает отказ от планов насчет Лондона и решение провести лето с ним.

– Семинар очень важен для меня, Лу.

Важнее, чем я?

– Важен в другом смысле.

Она снова попыталась рассказать об этой уникальной возможности изучить подлинные образцы архитектурной истории, такие, как дом сэра Джона Соана и Особняк Королевы в Гринвиче, спроектированный Иниго Джонсом.[7]

– Ты эгоистичная сука!

Он знал, как она ненавидит подобный язык.

– Ты тоже эгоист! Это важно для меня и моей карьеры.

– Какой карьеры? Я думал, мы собираемся пожениться! Кроме того, тебе не нужно работать. Ты получила все эти трастовые процентные бумаги.

Он отказался спорить дальше. Если Эми стремится поехать в Лондон, пожалуйста. Это ее решение. Но предупредил, что жаркая погода делает его возбудимым и, возможно, он в предстоящие летние месяцы встретит кого-нибудь еще. Она надеялась, так и случится.

Сейчас, лежа одна на узкой кровати в Челси Мьюз, Эми сфокусировала мысли на том, что Лу называл «ее сладким местечком», хотя прекрасно знал – она ненавидит это выражение. Вызывая сексуальные видения, Эми старалась встряхнуть свои чувства, но ничего не ощущала, точно так же как и в тот раз, когда он лежал на ней.

Фригидная. Другие девушки горячие, а она холодная. Эми слушала подобные разговоры, заставляя себя знающе кивать и хвастаться, как хорош Лу. Конечно, он большой, красивый и ведет себя по-хозяйски, поэтому все девушки говорят, какая она везучая и вешаются на него.

Она вспомнила, как в компании девчонки болтали, что, когда они думают о парнях, становятся горячими.

– И влажными! – пропищала Лори Сандерсон, вызвав взрыв хихиканья и краску на лицах.

Желая почувствовать жар, она сконцентрировалась на Лу, стараясь представить его рядом. Она воображала себя в сильных мужских объятиях, рассказывающей ему о первом дне семинара, на котором узнала, что название «Лондон» происходит от сакских слов «Линн Дин», в переводе – «шум водопада».

– Разве не очаровательно?

– Что очаровательно?

Ник Элбет улыбался ей. Взгляд на него сделал то, чего не мог образ Лу Хамфриза: она стала горячей. Она стала влажной. Она напугана чем-то незнакомым.

Застукали на месте преступления! Какого преступления, Эми не знала, но была уверена, что очень постыдного. Семнадцатилетняя привычка демонстрировать хорошие манеры в любой ситуации вдруг испарилась. Она вскочила на ноги, вытолкнула его в коридор и захлопнула дверь.

– Эми! – он тихонько постучался. – Господи, Эми! Прости, если напугал тебя! Пожалуйста, позволь мне извиниться. Это Ник.

Ник. Второе имя дьявола? Она, действительно, должна посмеяться над этим. Или она должна заставить себя смеяться и помнить, что это и есть новый опыт? Первый раз в жизни она далеко от дома. Ник – парень Джорджины. Дом маленький. Дверь осталась открытой. Он услышал ее слова «Разве не очаровательно?» и остановился поболтать.

– Эми? – позвала Джорджина. – Эми, дорогая, можно тебя на секундочку?

Перешептывание в коридоре оборвалось после стука двери, судя по звуку – в спальне Джорджины.

– Входи.

Растерянная Джорджина робко стояла на пороге.

– Ник был груб?

– Ну… нет.

– Я не потерплю грубости в своем доме. Он сделал что-то, обидевшее тебя, Эми?

– Нет, конечно, нет. Просто я испугалась, увидев его. Нужно закрывать дверь.

Выражение лица Джорджины смягчилось.

– Он тоже был напуган. Не мог сообразить, почему ты так захлопнула дверь.

Хорошо, хоть, не понял причину ее состояния.

– Я, должно быть, задремала и удивилась его появлению здесь, вот и все.

– Он просил передать тебе свои извинения.

– Они приняты.

– Мы уходим.

– Желаю хорошо провести время.

– Можно, я посоветую вам с Моной заняться исследованием Кингз Роуд, если нет других планов? Здесь сотни маленьких магазинчиков, кафе, кондитерских…

– И пабов! Скажи им заглянуть в один из них, «Челси Поттер», например! – голос Ника раздался откуда-то из глубины дома. – Две симпатичные пташки, наверняка найдется желающий угостить их.

Мона казалась даже более подавленной, чем Эми.

– Ну, что ты думаешь? Надо добыть продукты и приготовить обед? Мы же имеем право пользоваться кухней.

– Мы должны чего-нибудь поесть. Глаза Моны наполнились слезами.

– Никогда в жизни не буду ничего есть. Никогда!

– Мона! Что случилось? Ты больна?

– Больна, правильно. Больна от того, что толстая, как свинья!

Эми искренне недоумевала.

– Но ты же не толстая. Ты… соблазнительная! Нос Моны покраснел, слезы текли по щекам.

– Что ты понимаешь? У тебя кожа, да кости. Ты родилась с такой фигурой. Ты и Твигги. Никогда в жизни не сидела на диете, правильно! Ты костлявая палка!

– Вот так-так, Мона… Извини.

Не ее вина, что она худая, так почему же надо извиняться? Ее воспитывали быть вежливой и внимательной к другим людям, соблюдать тактичность и щадить чужие чувства. Но извиняться – это не то же самое. Извинения предполагают, что ты сделал неверный шаг, и другой человек должен простить тебя. Она извинялась перед Лу за поездку в Лондон. Она просила прощения у Ника, что захлопнула дверь перед его носом, когда он вошел без приглашения. Теперь она практически умоляет Мону простить за собственную худобу. Если не быть осторожной, это станет привычкой. Можно извиняться всю оставшуюся жизнь.

– Это ты меня извини, Эми. Я не то имела ввиду.

– Ладно, я в действительности имела ввиду то, что сказала. Ты не толстая. Ты соблазнительная, как красотки с картины эпохи Возрождения. Джорджина права. Нам надо исследовать Кингз Роуд и найти маленький ресторанчик. Я угощаю, – отмахнувшись от попытки Мона запротестовать, Эми добавила: – Все нормально. У меня есть деньги.

– О'кей, но ты не можешь выглядеть так.

– Как?

– Твое лицо. Оно же словно голое. Идем со мной.

Кроткая, как овечка, Эми села на край ванны с львиными лапами и отдала свое лицо на милость эксперта по макияжу. Тональный крем цвета слоновой кости, бледно-лиловые губы и щеки, черная подводка по верхнему и нижнему веку, побольше сиреневых теней и несколько штрихов коричневым карандашом, чтобы подчеркнуть естественный изгиб бровей.

– Ты когда-нибудь пользовалась искусственными ресницами?

Эми подавила желание сказать, что она выглядит, как помешанная. Мона была старшей, более опытной и искушенной сестрой. Мона знала о мире намного больше. Может быть, стоит довериться ей, рассказать о Лу, попросить совета?

– Нет…

– Отлично, сегодня вечером, деточка! Закрой глаза и не моргай.

Одобряя хорошую работу, Мона заявила:

– Мы словно с обложки журнала.

В виниловых туфлях, модных колготках, коротеньких платьях и с кучей браслетов, надетых выше локтя, они отправились на свою первую пробу ночной жизни Челси, легендарного Челси разудалых шестидесятых.

Когда они дошли до Кингз Роуд, Эми остановилась в изумлении и взглянула на Мону, ища поддержки. Тротуар был забит толпами людей, которые, казалось, все знают друг друга. Приблизительно одного возраста с Моной и Эми, они имели одну отличительную особенность: в первую минуту было трудно определить разницу между девушками и парнями. У всех длинные волосы, серьги и эксцентричный макияж. Одеты, главным образом, в поношенную английскую униформу или голубые джинсы с ковбойскими сапогами.

Транспорт двигался густым потоком. Красные двухэтажные автобусы величественно покачивались среди моря дряхлых автомобилей с откидным верхом, пассажиры которых вставали и размахивали руками, обращая на себя внимание знакомых.

Эми совершенно оробела. Что они делают? Мона, что мы делаем?

– Грандиозно! – прошептала Мона. – Пошли!

Паб «Челси Потер» был набит людьми, как бочка селедками. Каждый держал в руке стакан, полный до краев, который только чудом удавалось не расплескать.

– Разве не грандиозно? – повторила Мона. – Напоминает метро в час пик.

Бармен по-доброму улыбался, его красное лицо казалось смешным над зеленым свитером с высоким воротом.

– Что предложить вам, мои дорогуши? Мужчина рядом с Моной заказал полпинты[8] горького пива.

– Мне полпинты пива. Эми, а как насчет тебя? Чего она действительно хотела, так это колы, вишневой колы со льдом.

– Мне то же самое. Ладно, горькое пиво.

– Очень интересный вкус, – отметила Эми, ни к кому конкретно не обращаясь.

Мона перенесла свое внимание на мужчину, стоящего рядом.

– Хай!

Тот сделал глоток, прежде, чем признать ее.

– А, американское нашествие.

Мона подпрыгнула от представившейся возможности.

– Меня зовут Мона. Это моя подруга Эми. Мы только вчера приехали в Лондон.

– Очень смело с вашей стороны, – он повернулся к женщине позади себя. – Моя жена. Любимая, иди познакомься с двумя смелыми американками, только вчера прибывшими в Лондон.

– Женатый, черт побери, – прошептала Мона. – Я думала, найду кого-нибудь, кто купит нам ужин.

Эми шепотом ответила:

– Забудь это. Я плачу за ужин. Помнишь?

Вопреки кинофильмам о красивых молодых американках заграницей, ни принц, ни крестьянин не появился из толпы с предложением показать им все окружающее. Темное пиво сразу же после пары глотков ударило Эми в голову. Стакан Моны, как она заметила, тоже почти нетронут.

Пожалуйста, Мона, давай уйдем.

– Если ты настаиваешь.

Если бы Лу был здесь! Они бы не стояли, как две неприкаянные души, раздумывая, где найти ресторан. Без Моны она направилась бы прямо домой. Но Лу, взяв их обеих под руки, новел бы вниз по улице, пока не нашелся бы ресторан. Это мужское дело. Необходимость признаться в этом злила Эми, но это была правда.

– Мы идем сюда, дорогая, – Мона попробовала свой английский акцент.

После толчеи пивной, «Королевская кухня» показалась тихой пещерой с оштукатуренными стенами и деревянными столами. В полумраке мерцали красные огоньки свечей.

– Знаешь, что я действительно хочу? Поджаристую булочку с горбушей под плавленым сыром.

– А я за горячий бутерброд с тунцом.

Меню предлагало жареную картошку, сосиски с пюре, мясной пирог и американский гамбургер.

– На вашем месте я бы не брала гамбургеры, – предостерегла официантка.

– Почему? – поинтересовалась Мона.

– Потому что вы американки, понятно? Был у меня здесь вчера американец. Кричал на все заведение. Сказал, если это американский гамбургер, он съест свою шляпу. Между нами говоря – яичница и чипсы – самое безопасное.

Горячая еда, мягкий свет свечей и сплоченность, которая появляется, когда вы оба находитесь в чужом окружении, успокоили их нервы и подтолкнули к доверительному разговору. Так как Эми хотела поговорить о Лу, начала она с вопроса, не влюблена ли Мона.

– Меня интересует только моя карьера. Но ты ведь влюблена, правда? Что-нибудь слышно от твоего приятеля?

Этот простой вопрос прорвал шлюзы. Все, что случилось в тот уик-энд в Бостоне и, вообще, все вышло наружу.

– О, Мона! А если я беременна? Что мне придется делать?

– Ты любишь его?

– Я… – она должна признать, что не уверена. – Конечно, я его люблю. Мы договорились о помолвке.

– Ты уверена, что любишь?

– Конечно, я люблю его! – как смеет Мона так переспрашивать и сомневаться? Мона не знает самого главного!

– Тогда почему ты оставила его одного? То же самое сказал Лу.

– Ну, а как насчет моей карьеры?

– Не знаю. Если бы у меня был парень, по которому я бы сходила с ума, никогда бы не оставила его одного больше, чем на пять минут.

До этого момента Эми с удовольствием ела жареную картошку. И вдруг почувствовала, что не может ни жевать, ни глотать. Мона права, Лу прав. Ей нельзя было уезжать. Лу найдет другую девушку. Она побоится делать аборт. Он откажется жениться на ней. У нее родится ребенок, она отдаст его на усыновление, а сама станет монахиней или поступит в Корпус Мира.

– Что мне делать?

– Откровенно?

– Откровенно.

– Забудь Лу. По крайней мере, на лето. Вспомни наш вчерашний разговор. Это шанс для нас обеих расширить жизненный опыт. Пользуйся им, пока можешь. Может быть, завтра мы умрем, как Бобби Кеннеди, правильно?

– Но что, если я беременна?

– Когда у тебя должно начаться?

– 1 июля, 4 – крайний срок.

– День независимости! Если у тебя пойдут месячные, ты свободная женщина!

– А если нет?

Мона задумалась над ответом.

– Мы выкрутимся, О'кей? Ладно, давай поменяем тему. Что ты думаешь о Нике Элбете?

Вопрос застал Эми врасплох. К счастью, в ресторане было слишком темно, чтобы Мона заметила внезапный прилив краски на ее щеках.

– Джорджина совершенно без ума от него, верно? Как ты думаешь? – осмелится ли она сказать Моне, что Ник ее ужасно волнует?

– Ну, – Мона наклонилась к Эми, глаза блестели от желания признаться. – Думаю, он запал на меня! Очень неудобно, учитывая, кто он… Как ты сказала, Ник – парень Джорджины. Но он так на меня смотрит… А сегодня утром настоял отвезти в Академию. Не знаю, просто у меня сумасшедшее предчувствие, что он собирается приставать ко мне… И что тогда мне делать?

– Черт, я тоже не знаю.

Слава Богу, она не посвятила Мону в свой секрет. Хороший пример, почему никогда не следует поддаваться удовольствию довериться кому-то! Это правило никогда не подведет.

– Я же его не завлекала или что-нибудь в этом роде.

– Конечно, нет.

– Я имею ввиду, мы здесь только со вчерашнего дня, правильно?

– Правильно…

– Все равно… У меня чувство: что-нибудь может случиться, а я, естественно, не хочу делать Джорджину несчастной.

– Конечно, нет.

Вернувшись в Челси Мьюз, они обнаружили припаркованный автомобиль Ника, в доме было темно.

– Они вернулись.

Девушки вошли и как можно тише поднялись по узкой лестнице. В конце концов, Эми стало легче. Разговор с Моной расставил все по местам. Она, должно быть, влюблена в Лу, но не так сильно, как думала, иначе никогда бы не оставила его ради лета заграницей. Если она, в самом деле, беременна, это окончательно выяснится к четвертому июля, тогда и надо будет принять решение. А пока нет причин для беспокойства. Что касается Ника Элбета, он действительно возбуждал в ней сексуальные чувства, и это пугало ее достаточно сильно, чтобы поклясться впредь избегать его и провести, по крайней мере, следующие две недели, сконцентрировавшись на истории британской архитектуры.

Шепотом пожелали друг другу спокойной ночи. Мона исчезла в своей спальне, Эми – в своей, где ее ждал приятный сюрприз. В записке Джорджины говорилось, что звонил Лу. Судя по словам Джорджины, он был отчаянно печален, что потерял ее. Просил не звонить ему, так как собрался в плавание. Через несколько дней постарается снова связаться с Лондоном. Записка заканчивалась: «Он скучает по тебе и шлет свою любовь!»

Эми поцеловала листок и рухнула на кровать, прижимая к груди драгоценный клочок бумаги. Лу любит ее! Она поставила все на карту и выиграла! Разлука действительно, углубила чувства! Все будет прекрасно! Скрип открывающейся двери приглушенные голоса заставили ее снова вскочить на ноги. Джорджина и Ник. Напряженно прислушиваясь, Эми уловила лишь слова Ника: «Доброй ночи. Позвоню тебе».

Она закрыла дверь и повернула ключ. Мона может думать, что Ник запал на нее. Но его взгляд, когда сегодня вечером он стоял у кровати Эми, продолжал держать ее в напряжении и заставлял чувствовать какую-то вину. Впредь она будет избегать двусмысленностей. Затаив дыхание, Эми слушала звук шагов. Ей показалось? Он остановился у ее двери. Ручка медленно повернулась.

– Эми? Ты спишь? Мы слышали, что вы пришли. Просто хочу удостовериться, что ты нашла записку, – дверная ручка снова повернулась. – Ну, хорошо.

Когда шаги удалились, она глубоко вздохнула. Сердце так колотилось, будто она без разминки пробежала милю. Звуки замерли в тишине ночи. Входная желтая дверь, выкрашенная Ником для Джорджины, открылась и закрылась.

Она выключила настольную лампу и подошла к окну. Двор выглядел как на картинке, на шоколадной коробке. Постройки девятнадцатого века и старинная мостовая озарялись светом фонарей в викторианском стиле. Она зачарованно смотрела, как Ник обходит автомобиль и прислоняется к дверце, доставая свою маленькую сигару. Ритуал с мундштуком тщательно проделан, щелкнула зажигалка, он глубоко, чувственно, затянулся и неожиданно посмотрел на ее окно.

В панике она отпрыгнула назад, снова задыхаясь. Что, если он видел ее? Она слушала звук заводящейся машины, которая увезет его.

– Не включай свет!

Ник был в спальне Эми, улыбаясь ей. С грацией и ловкостью кошки он забрался на крышу «Даймлера» и проскользнул в окно. Ник взял лицо девушки в свои руки.

– Джорджина хотела, чтобы я извинился.

– Извинился? – у нее кружилась голова. Это пиво. Дело в том, что оно гораздо крепче, чем она думала.

– Извинился за вторжение в твою комнату без приглашения, тем самым, расстроив тебя, – его губы ласкали веки Эми. – Птенчик. Я ни за что на свете не огорчу тебя.

ГЛАВА 5

ДЖОРДЖИНА

Абсолютное счастье! Она одна в доме. Мона и Эми ушли на занятия. Пик уехал на двухдневную экскурсию в Стрэтфорд-на-Эйвоне с группой старух с голубыми волосами. Из Канзаса, так он сказал, а может быть, из Айдахо или Айовы, все эти проклятые названия звучат почти одинаково. Она безумно тосковала и скучала по нему, но ощущала полнейшее счастье от возможности принадлежать самой себе, сидеть в халате, хотя давно пробило полдень, и смаковать вторую чашку кофе, улыбаясь своим мыслям в пустой гостиной.

Через две недели после приезда американок миленькая шутка Моны о трех Мьюзкетерах стала модной. Ник был так очарован, что рассказал о ней приятелю из газеты, и в «Ивнинг Стандард» появилась прелестная фотография трех девушек с подписью «Молодые красавицы из Челси собрались вместе, как три Мьюзкетера».

Действительно, великолепная выдумка. «Бедной дорогуше Джорджине» стали звонить старые друзья, уверяя, что давно хотели набрать ее номер, и были в ярости на себя, что не сделали этого раньше. Но теперь, увидев снимок в вечерней газете, они снова отметили ее прекрасную форму. И почему она со своими американками не заходит на чай?

Потом на эту историю клюнули несколько модных девиц-репортеров, решив написать статьи для «Космополитен» и «Сплетника». Они поинтересовались, планируют ли Мьюзкетеры какие-нибудь скандальные мероприятия? Предоставьте это Моне. С быстротой молнии та объявила, что три Мьюзкетера проводят первый ежегодный пикник и танцы, посвященные Дню Независимости четвертого июля. В программе хот-доги и воздушная кукуруза. Праздник посвящается англо-американской дружбе.

– Великолепная идея! – воскликнул Ник. – Умница, Мона! Так ведь, Джорджина?

Ее проклятая ревность.

– Никто не спросил, что думаю я! В конце концов, это ведь мой дом, не правда ли?

Мона могла бы обсудить все с ней, прежде, чем сообщать всему свету.

– Джорджина! Не порти веселье! – проворчал Ник необычно суровым тоном.

Американки выглядели ужасно смущенными, оказавшись причиной ссоры влюбленных.

– Это просто предложение, – смутилась Мона.

– Ну что ты, – отступила Джорджина. – Просто восхитительная идея. Пикник в честь четвертого июля! Замечательно.

– Тебе не придется ничего делать, – заверила ее Мона.

– Я приготовлю бостонские печеные бобы и салат из капусты, – включилась в разговор Эми. – И мы попросим ту женщину из посольства достать нам настоящие булочки для хот-догов.

– И соус.

– И горчицу.

– И кислую капусту.

– И взбитые сливки, тонну взбитых сливок! – прокричала Джорджина.

– Взбитые сливки на хот-доги? – удивилась Мона.

Все расхохотались, и Джорджина вздохнула с облегчением – неприятная размолвка с Ником замялась. Когда бы Ник ни впадал в повелительный тон, она чувствовала приступ страха, смешанный с приливом сексуального возбуждения. Ей все равно, чем вызван строгий тон – игривым ли поддразниванием или жестким требованием. Она закрывала рот и делала, как ей говорил возлюбленный. Дело в том, что, по совершенно необъяснимым причинам, она полностью доверяла Нику. Другими словами, была счастлива, принимая его советы и суждения.

Принять американских студенток – его идея, и теперь в ее кармане завелись деньги. Еще одно предложение Ника – потратить часть этих денег на себя: новая прическа от Видал Сассуна, давно необходимый маникюр и, по настоянию Ника, ужасно вульгарный лак на ногах, ведь он так любит целовать ее пальчики на ногах!

«О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая!»[9] – пропел вполголоса Ник тем благоговейным тоном, который использовал, когда отдавал должное отдельным частям ее тела.

Она только вскользь знакома с «Песнь Песней Соломона». Как и во многих других ситуациях, он еще раз удивил ее эрудицией, декламируя все наизусть.

Даже простое присутствие Ника рядом заставляло вспыхивать ее щеки. Ясно, такой же эффект производил он и на двух американок. Бедные овечки. Не то, чтобы она порицала их. Особенно Мона становилась сама не своя при одном взгляде на Ника. Он знал это и мог быть очень язвительным, например, проводил пальцем по ее позвоночнику, Приговаривая: «Выпрямись, Мона! Нельзя стать великой актрисой, если все время сутулишься».

В другой вечер он спросил Мону о ее драматических курсах и ролях, которые ей дают.

Та немного смутилась.

– Не смейтесь, я играю Джульетту. Джульетта! Бедная дорогуша Мона! Конечно, она абсолютно не подходит для Джульетты. О чем они там, помилуй Господи, думали, давая эту нежную хрупкую роль дерзкой нью-йоркской еврейке, которая плюнет тебе в лицо, если что-нибудь будет не по ней? Ник Элбет не согласился.

– Американцы не уверены в себе – все, от Президента в Белом доме до секретарши. Все американцы неуверенны в себе. Это от того, что мы позволили им отделиться в 1776 году.[10] Но американцы не могут быть англичанами, как бы они ни старались. Они могут покупать одежду в Лондоне, изучать язык в британских университетах. Они могут брать в супруги титулованных английских особ и жить в Глостершире с собаками, лошадьми и вышколенной прислугой. Но ничего не изменится. Они не могут стать англичанами, что бы ни предпринимали. Итак, все мы только позволяем им вращаться среди нас и щедро платить за подобную привилегию. Поэтому надо делать максимум возможного, чтобы они чувствовали себя комфортно.

Для иллюстрации он уговорил Мону позволить ему играть вместе с ней роль Ромео в сцене на балконе, конечно, опять зная текст наизусть. Участие Ника оказалось столь гипнотическим, что в один, особенно напряженный момент, Мона, которая больше походила на капитана женской баскетбольной команды, превратилась в трепетную, истомившуюся от любви юную девственницу на пороге женского счастья.

– Здорово! – воскликнула Эми, когда Мона-Джульетта разрыдалась от избытка эмоций.

– Действительно, здорово! Отлично сделано! – поздравил Ник Мону после сцены – Что нам сейчас нужно, так это вино.

Вскоре после переезда в Челси Мьюз Эми решила заполнить кладовку продуктами, называя это «своим маленьким вкладом» в домашнее хозяйство. Когда она, наполнив бокалы, предложила бисквитное печенье и сыр-бри, Джорджина порадовалась, что Эми, кажется, снова стала прежней. Несколько дней она была бледной и замкнутой, скорее всего, скучая по своему жениху, и до вечера занималась на архитектурном семинаре. В тихом омуте черти водятся. Эми мало рассказывала о личной жизни, Джорджине, по крайней мере. Возможно, она получила пылкое письмо из Америки, или, что еще лучше, с кем-то познакомилась. Джорджина предпочитала думать о благотворной силе новой любви. Отлично, если Эми встретила кого-нибудь здесь, в Англии, мужчину, который снова зажег свет в ее глазах.

Послеполуденное солнце затопило теплом гостиную Джорджины. Она знала, что должна одеться и заняться ежедневными хлопотами, но казалось невозможным пошевелиться, разбить хрупкую оболочку счастья. Она не могла не возвращаться снова и снова к воспоминаниям об объятиях Ника, не думать о своем блаженстве. Она наслаждалась неповторимым вкусом крепкого кофе, сваренного из свежемолотых зерен, жирными сливками, хрустящими тостами, датским маслом и малиновым вареньем. «Дейли Телеграф» и утренняя почта валялись на полу. И всюду – цветы, цветы, цветы. Корзины цветов, вазы, горшки с цветами, где только можно.

Во время безнадежных недель после аварии с родителями, она свела к минимуму все свои расходы. Невозможность покупать цветы была наихудшим лишением. Отсутствие цветов заставляло чувствовать бедность больше, чем отсутствие новой одежды. Случались дни такого черного уныния, что она предпочитала питаться вареными яйцами и суповыми концентратами, выкраивая несколько пенни на букетик цветов.

Ник! Она прочитала статью о случаях оживления жертв аварий «поцелуем жизни». Она была жертвой несчастья, и Ник воскресил ее своими поцелуями! Эта мысль развеселила, хотя влияние Ника простиралось дальше области секса. Его напористость, несомненно, служила для ее собственного блага. Он сам наблюдал за изменением прически возлюбленной, обсуждая различные варианты со стилистом, словно она там не присутствовала, по-разному переплетая блестящие белокурые пряди, пока не воскликнул: «Да! Боже правый, получилось!» Профессор Хиггинс[11] поздравил стилиста, выбор был сделан без консультации с ней.

«Мы избавимся от этого облика старой девы», – вот все, что он сказал. Результат оказался ошеломляющим, она ловила себя на том, что заглядывается на свое отражение в зеркале и витринах магазинов, постоянно дотрагиваясь до волос, будто желая убедиться, что они все еще на месте.

Ник провел и другие изменения, в частности, в сфере ее нижнего белья. Он выбросил все колготки и купил ей пояс и чулки. По его выражению, колготки – изобретение дьявола. На протяжении столетий женщины никогда не носили колготок, вплоть до девятнадцатого века, и к чему привело это нововведение? Война, революция и полнейший хаос. У него была теория, что женские интимные места должны свободно дышать, плотное обтягивание трикотажем приводит к размножению микробов и болезням. Потом, таким же невозмутимым тоном, каким говорил бы о крикете, он объяснил, что во время тоскливых экскурсий с голубоволосыми старухами ему доставляет наслаждение представлять Джорджину в этом поясе и мечтать о блаженстве забраться под ее юбку, лаская соблазнительные прелести.

Ник! Она откинулась назад, распластавшись на софе так же, как в ту ночь в Альберт Мемориале, вспоминая каждую подробность. Они почти не разговаривали в то короткое время, пока добрались от Челси до Кенсингтона. Когда он припарковал машину в тенистом глухом переулке за Королевским Альберт Холлом, она подумала: он делал это' раньше. Ник не искал дорогу, он прямо свернул в узкий проулок, затемненный деревьями. Несомненно, он бывал здесь.

Джорджина вспомнила, как в его объятиях подумала, что он направлялся именно к этой укромной беседке в самом сердце Кенсингтона, защищенной от взглядов, но с пульсирующим шумом уличного движения где-то в стороне. Он шел именно к этому месту, где они займутся любовью и будут счастливы.

Страх, что их обнаружат, вскоре улетучился из-за атмосферы интимности, которую создал Ник. Она покраснела, вспомнив, что не он, а именно она стянула с себя трусики, и поняла, почему, готовясь к выходу из дома, он настоял, чтобы она надела юбку, а не брюки. Преимущества ношения пояса оказались бесспорными.

Как только она снова устроилась на мягком кожаном сиденье, Ник открыл дверцу машины. Подъем, мисс. Куда мы идем?

– Молчи, Джорджина, делай, что тебе говорят.

Он достал из багажника старый клетчатый плед.

– Ник?.. – она остановилась рядом с ним.

– Молчи! – он сильно прижал ее к машине, наклонился вниз и провел руками по внутренней стороне бедер, внезапно остановившись у критической черты.

– Мне остановиться прямо здесь?

Подонок.

– Ты хочешь меня, Джорджина?

Она смогла только застонать.

– Тогда перестань занудствовать и делай, как я говорю!

Словно воры в ночи, они молча обогнули темнеющий Королевский Альберт Холл, дождались перерыва в потоке машин и перебежали Кенсингтон Роуд. Над ними мрачно возвышался Альберт Мемориал, воплощавший в себе дань памяти королевы Виктории любимому супругу, чья смерть в возрасте сорока двух лет сделала ее убитой горем непреклонной затворницей в постоянном трауре на протяжении оставшихся сорока лет правления. Джорджина всегда думала, что это уж слишком, но с появлением в своей жизни Ника Элбета смогла понять боль королевы.

– Когда я был ребенком, любовник моей матери развлекался тем, что говорил мне, будто Альберт Мемориал назван в мою честь, ведь мое второе имя Альберт. Двух или трехлетний малыш, я верил ему. Было страшным шоком узнать, что он обманывал меня, и памятник назван в честь него.

Он указал на четырнадцатифутовую статую принца Альберта, неясно вырисовывающуюся высоко над ними.

– Пойдем.

С четырех сторон мемориал окружали мраморные ступени. Выбрав наиболее удаленную от Кенсингтон Роуд лестницу, Ник поднялся на самый верх и расстелил плед. Воспоминание об этом первом из многих последующих посещений памятника, возобновили ноющую боль от синяков на спине, появившихся после лежания на мраморных ступенях.

– Сердце мое, что это?

Слишком захваченная потрясающим моментом, она не хотела говорить ему раньше, надеясь, что слезы боли будут приняты за слезы радости.

– Ступени…

Он отнес ее на покрытый травой склон.

– Почему ты не сказала мне?

Триумф и почтение соединились в ее легкомысленном ответе.

– Ты сказал мне молчать! Делать, как мне говорят! Это случилось после того, как довольно внезапно она осознала силу в подчинении, в позволении Нику думать, что он ее господин и учитель. А тем временем она могла медленно, но верно манипулировать им.

С тех пор, всецело преданный и нежный, он стал обращаться с ней, как с фарфоровой. Прошлым вечером, например, нашел время позвонить из Стретфорда-на-Эйвоне. Чтобы прикоснуться к руке, как он сказал. Чтобы привлечь ее сострадание к ужасу его положения.

– Представь, дорогая, – жаловался Ник перед отъездом. – Представь себе прекрасный летний вечер в обществе восьми визгливых старых ведьм, требующих постоянного внимания!

– Бедняжка, – посочувствовала она. – Лучше, если бы ты смело встречал это. Все американки обожают тебя. Эми становится пунцовой и суетливой, когда ты входишь в комнату, а Мона вскидывает голову, как упрямая кобылица, притворяясь, что не замечает тебя.

– Перестань толкать мою ногу, Джорджина.

– Они, действительно, весьма милы, очень молоды и неопытны, как сказал бы ты. Итак, веди себя хорошо, дорогой. Обещаешь?

– Если обещаешь ждать меня, когда я вернусь в Лондон.

Конечно, она будет ждать его. Никогда не была она так счастлива, так оптимистически настроена насчет будущего и их возможного брака. Допивая кофе, она больше всего хотела услышать его голос, но, по рассеянности, он забыл сказать, где остановится с группой. Естественно, нельзя надеяться застать их в гостинице. Без сомнения, они отправились на экскурсию, и закупают тоннами шекспировские сувениры. Все равно, было бы забавно оставить сообщение у портье, чтобы придать Нику мужества для обратной дороги.

Тем не менее, нужно подумать и о другом. Первый ежегодный англо-американский пикник трех Мьюзкетеров должен состояться почти через неделю. Ее задание на сегодня – купить листы красной, белой и голубой бумаги, чтобы вечером Эми сделала приглашения. Моне поручено составить список гостей. Втроем они планируют все закончить и завтра отослать приглашения. Она благодарна, что сегодняшний вечер будет занят. Работа отвлечет от тоски по Нику.

Она надела одно из новых шифоновых платьев от Бибы, взяла чековую книжку, которую не использовала со дня гибели родителей, и уже собиралась выйти за покупками, когда раздался стук дверного молотка.

«Странно», – подумала Джорджина. Звонок работал нормально. Молоток, в действительности, был лишь для украшения. Только один человек предпочитал пользоваться им, и этот человек – Ник Элбет, к тому же, только в шаловливом настроении. Мог ли он вернуться из Стрэтфорда раньше, чтобы удивить ее? Она помчалась вниз по узкой лестнице.

– Ник, дорогой! Это ты?

– Это Роксана!

Женский голос с легким французским акцентом. Джорджина открыла дверь.

– Кто, вы сказали?

– Кузина Ника, конечно, Роксана Д'Орсанвиль. Кузина? Ник никогда не упоминал о кузине.

– Я Джорджина Крейн. Чем могу помочь?

Шок от этой встречи на пороге собственного дома усилился от удивительного сходства девушки с Ником Элбетом. Его лицо весело улыбалось ей, обрамленное короткими взъерошенными волосами цвета льна. Его голубые глаза, тонкие черты и такая же маленькая сигара в черепаховом мундштуке. Одетая в бледно-желтый шелк, с платком от Диора, перекинутом через плечо, и сумкой из того же модного дома, девушка протянула Джорджине сверток.

– Весьма рада, что вы дома. Я раздумывала, каким образом пропихну это через отверстие для почты. Приятно познакомиться, должна признаться! Джорджина стояла в сомнении.

– Но что это?

– Халат Ника, конечно. Идиотская неловкость с апельсиновым джемом. Слишком липко, чтобы положить в сумку. Попросил меня привезти его сюда.

– Привезти?..

– Из Стрэтфорда, конечно. Бедный Шекспир, должно быть, перевернулся в могиле. Вы себе не представляете этот сорт людей!

Джорджина попыталась обрести голос, хорошие манеры и все такое.

– Вы, наверное, думаете, что я невоспитанна. Пожалуйста, зайдите на бокал вина или чашечку кофе.

– Спасибо за приглашение, но я тороплюсь в аэропорт. Мой отец ждет меня в Каннах, – она словно расческой провела пальцами с супершикарным маникюром по густым волосам. Торопливый элегантный жест. Быстро повернувшись, девушка направилась к дороге, где ждал шофер, готовый открыть дверцу «Роллс-Ройса». После нескольких шагов она внезапно остановилась, словно что-то забыла.

– Джорджина… еще одна вещь.

Несмотря на то, что всего несколько мгновений назад Джорджина изящно отвернулась, сейчас она неуклюже прижимала к животу проклятый сверток, с ужасом сознавая, что выглядит неряшливо и глупо.

– Да, Роксана?

– Ник так много говорил мне о вас, – бесполезная претензия на умение перещеголять других.

– И знаете, что я думаю, Джорджина?

– Не могу даже представить.

Роксана Д'Орсанвиль великодушно улыбнулась словно давай корзину еды бедняку, заслуживающему награду.

– Я всем сердцем согласна с Ником. Вы просто супер!

Царственный взмах руки, и она удалилась.

ГЛАВА 6

МОНА

Трудно сосредоточиться, когда Ник смотрит. Он не только подвез ее до квартиры Билла Нела, что вошло в привычку, но на сей раз настоял подняться наверх вместе с ней.

– Он убьет меня. Предполагается, что никто не знает об этом.

Не беспокойся.

– Пожалуйста, Ник. Я не должна была говорить тебе. Я обещала никому не рассказывать. Билла выгонят из Академии.

– Не волнуйся, киска. Скажу, что я продюсер из Вест-энда.

Билл и члены его нелегальной группы отреагировали на появление Ника, словно на полицейскую облаву. Пьесы исчезли в сумках и за спинами учеников, как будто были контрабандой. Парочка голубых крепко сцепила руки, готовая встретить команду автоматчиков. Только внушительная Минерва, сидящая на полу, скрестив ноги, церемонно чистила апельсин и казалась невозмутимой.

– Мона…, – Билл Нел приветствовал ее традиционным объятием. – А это…

– Николас Элбет, Билл. Счастлив познакомиться. Пожалуйста, не сердитесь на Мону. Она меня не приглашала. Я сам настоял на приходе. Будьте уверены, со мной ваш секрет сохранится в тайне.

А какой здесь секрет? – горловой голос Минервы напомнил Моне Джоан Гринвуд в фильме «Человек в белом костюме». Она ободрала кожуру апельсина за несколько секунд и холодно уставилась на Ника. Ее умелые пальцы ловко отделили одну дольку и сжали спелую мякоть, позволив соку капать несколько мучительных мгновений на нижнюю губу. Потом она бросила кусочек апельсина в рот и смачно облизала губы.

Минерва сбавила ядовитый тон с тех пор, как Мона и Мьюзкетеры появились в «Ивнинг Стандард». Весь класс, включая Билла, стал относиться к Моне с большим уважением, но она все еще беспокоилась о своем произношении.

Атака явно развеселила Ника.

– Моя дорогая. Если бы мне поручили разболтать секрет, значит, это больше не тайна, не так ли?

Переключив внимание на Билла Нела, он произнес:

– Меня интересует Мона Девидсон. Я верю, что у нее задатки настоящей звезды. В ней есть нечто непостижимое, что превосходит красоту…

Минерва пренебрежительно прыснула, нечаянно выплюнув остатки пережеванного апельсина. В ответ Ник осторожно взял ее за руку и поднял на ноги. Медленно повернув девушку вокруг оси, словно партнершу по танцу, он прокомментировал:

– Прелестна. Прекрасна со всех сторон. Классическая английская красота.

Маска цинизма Минервы осталась нетронутой, хотя глаза приветствовали похвалу.

– Мона…

О Боже, что Ник собирается делать? Она могла поклясться, он что-то замышляет. Мелькнул безумный взгляд изобретательного гения, который появлялся, когда Ник был готов совершить какое-нибудь сумасшествие.

– Встаньте, пожалуйста, рядом.

Как он мог сделать с ней это, так унизить перед другими? Она доверилась ему, рассказала, какой безобразной чувствует себя в сравнении с английскими красавицами, особенно, этой Минервой.

– Вот так. Я представитель консорциума, который будет продюсировать пьесу в Вест-энде следующей весной.

Каждый мускул в каждом теле напрягся в молчаливом внимании.

– Мы пока еще не набираем труппу, но моя работа будет состоять в создании чего-нибудь свежего и творчески оригинального. Привнести дух современности в классику. Вот, например, мы обдумываем футуристическую постановку «Гамлета», бессмертная пьеса в XXI веке. Пройдет пятьдесят лет. Как мы будем выглядеть? Как одеваться? Посмотрите на этих двух молодых девушек. Кто из них должна играть Офелию? Класс неловко заерзал. Никто не ответил.

– Ну, давайте, все вы! Конечно, Минерва. Она выглядит подходяще. Ее лицо и фигура – прекрасный образец классической Офелии, обреченной девственницы, которую мы любим жалеть. Но к следующему столетию Офелией будет…, – он взял за руку свою агонизирующую протеже. – Мона Девидсон!

Грязный обманщик! По секрету она рассказала ему, что ее мать играла Офелию в еврейской постановке, и как сильно мать – и бабушка, и вся чертова еврейская родня – верила в ее талант и ждала, что она сыграет вместе с Оливье, если не сразу этим летом, то когда-нибудь, очень скоро.

Мона приготовилась к хору насмешек, но одногруппники были просто зачарованы. Ник Элбет загипнотизировал их так же, как гипнотизировал каждого встречного. Все, включая Минерву, особенно Билл Нел, согласно закивали, когда Ник продолжил:

– Мы говорим о постановке «Гамлета» в нетронутом виде. Не изменим ни слова. Это будет современная интерпретация, нюансы пьесы и подбор актеров отразят ее направленность в будущее. И Мона Девидсон станет Офелией, которой свет еще не видывал.

«Можешь сказать это еще раз», – подумала Мона. Через мгновение они поймут, что он надул их и разорвут его на кусочки.

– Мона Девидсон будет произносить слова Офелии, но как жесткая и воинственная женщина, которая предпочитает терпеть садистское отношение к ней Гамлета, потому что он единственный мужчина, который может заставить ее прийти, – здесь послышался легкий вздох изумления, но Ник не подал виду, что заметил его. – Потом, когда он убивает ее отца и притесняет свою мать, Офелия решает, что единственный возможный способ свершить месть – это убить себя. Но ее самоубийство – смелый, агрессивный акт, а не слабость глупой девушки. Она знает, брат убьет Гамлета за нее. В своей финальной сцене Офелия Моны кричит и бушует, она – боец, властительница, жертвующая своей жизнью ради жестокой цели, а не из-за сентиментальности.

По серьезным лицам слушателей стало ясно, что они принадлежат Нику, всецело захваченные картинами его воображения и желающие быть частью всего этого.

– Подумайте, что вы сможете сделать с «Венецианским купцом!»

Билл пылал от энтузиазма. Минерва – в меньшей степени.

– Спокойно. Мона будет чудесна, не так ли? Мона попалась на это.

– Ты действительно так думаешь, Минерва? Я всегда хотела сыграть Порцию.

Приняв уничижительную позу, которую Мона прекрасно знала и боялась, Минерва вытащила черепаховый мундштук изо рта Ника и сделала подчеркнуто глубокую затяжку.

– Нет, я имею ввиду Шейлока. Думаю, Мона будет незабываема в роли еврея.

Взгляд Ника придал Моне стойкости. Она сдержала спазм в желудке. В голову пришло несколько саркастических замечаний, например, что Лесли Ховард и Клэр Блюм – евреи, а ее тетушка Ребекка как две капли воды похожа на королеву Елизавету.

Вместо этого она рассмеялась, убедительный искренний хохот сотрясал все тело, заразив неподдельным весельем и остальных.

– О, Минерва! У тебя потрясающее чувство юмора! Правда, Ник?

– Да, действительно, Мона, – он мягко усмехнулся, словно она с честью выдержала испытание после его обучения. Взмахнув рукой в прощальном привете, Ник сделал вид, что уходит. – Билл, мои извинения. Я слишком надолго задержал урок. Мона говорит, вы великолепны. Как-нибудь надо встретиться за ланчем в моем клубе.

Биллу не составило труда уговорить Ника остаться. Моне было трудно сосредоточиться, когда он наблюдал за ней, но в глубине, души по реакции группы она знала – ее сегодняшняя импровизация – самое лучшее, что когда-нибудь делала.

После окончания занятий Ник еще раз привлек всеобщее внимание.

– Я уверен, вы слышали, что Мона – одна из трех Мьюзкетеров?

Он знал, что они все видели статью в «Ивнинг Стан-дард». Мона рассказывала, как одногруппники стали более уважительно относиться к ней, чем в первый день, когда Билл привел ее на занятия.

– Итак, три Мьюзкетера наносят удар: пикник в честь четвертого июля. И Мона хочет, чтобы я пригласил всех вас!

Как завести друзей среди яркой театральной братии? Пригласить на вечеринку с морем еды и выпивки. И очаровательным продюсером, конечно. Почему она раньше не подумала об этом?

Выйдя на улицу, все, кроме Минервы, медленно разошлись. Мона уселась на переднее сиденье «Даймлера», а Ник, тем временем, возился у багажника, укладывая свои вещи.

– Осмелюсь заявить, что знаю этот маленький кабриолет, – Минерва стояла на тротуаре в обвинительной позе детсадовской воспитательницы.

– Весьма забавно, не так ли? – Ник ответил бодрым приятельским голосом, которым всегда говорил с Джорджиной. Этакий детский разговор сквозь сжатые зубы, превосходный язык для посвященных.

«Чего лезет эта гадюка Минерва? – удивлялась Мона. – Неужели не видит, что Нику не интересно, и он отвечает только из вежливости?»

– Я думала, она принадлежит Роксане Д'Орсанвиль. Как-то она подбросила меня в Лондон после ужасно тоскливой вечеринки в Уилтшире. Я бы всюду узнала эту машину.

Ник ничуть не смутился.

– Пять баллов, Минерва. Как ты наблюдательна.

Конечно, это машина Роксаны. Она одолжила ее на лето, пока развлекается на юге Франции. Триумф Минервы был очевиден.

– Очень удобно для вас.

Она флиртует с ним, вот что она делает, заигрывает, проявляя их британскую твердолобость. Завела короткий разговор, чтобы превратить его с сексуальную беседу, не дав Моне возможности присоединиться к болтовне, заставляя задыхаться от ревности.

Ник ухудшил положение, предложив подвезти Минерву.

– Подбросить тебя куда-нибудь?

«Как насчет того, чтобы подбросить ее с Лондонского моста?» – подумала Мона, придвигаясь ближе к водительскому сиденью, словно сооружая преграду между Ником и самозванкой.

Минерва еще больше испортила дело, отклонив приглашение Ника.

– Огромное спасибо. У меня за углом своя крохотуля, – она послала мимолетный поцелуй Моне, но ее прощание было явной провокацией.

– Четвертого июля, вы сказали?

– Именно так.

Подлец! Вот для чего он пригласил всю группу! Чтобы заполучить Минерву.

Та протянула Нику свою визитку.

– Позвоните мне, напомните о времени. Я безнадежно все забываю.

Маневрируя в плотном дневном потоке машин, Ник улыбался сам себе. Так, будто Моны здесь нет, и он один со своими похотливыми мыслями. Мона ничего не понимала. Только сегодня утром он сказал, что договорился с другом и покажет ей домик на барже у набережной Челси. «Мы сможем побыть там одни, только ты и я, полюбоваться рекой. Я так много хочу тебе сказать. Наедине».

Она все знала наперед. Он пригласил ее в дом друга не для того, чтобы обсуждать теорию относительности или рецепт фаршированного гуся бабушки Девидсон (которого она готовила в последний уик-энд). Ник хотел ее – она знала это с первого вечера, когда с Эми приехала в Челси Мьюз, и теперь они будут заниматься любовью.

Он был совершенно без ума от нее, так и сказал перед квартирой Билла. «Одурманен!» У Моны тоже крыша поехала из-за Ника, вот почему она не могла понять его игры с Минервой прямо у нее под носом.

Не имея сил говорить о Минерве, что называется, «себе дороже», она спросила:

– А кто такая эта Роксана? Ты ей, должно быть, очень нравишься, раз она дала тебе свою машину.

– Мона, киска. Если ты хочешь что-нибудь узнать, спроси меня. Не ходи вокруг да около. Роксана д'Орсанвиль – моя кузина. Мы выросли вместе. Друзья говорят, что мы похожи, как близнецы. Действительно, замечательная девушка. Ну, да ты сама увидишь.

– Я?

– Конечно. Четвертого июля.

Что он о себе воображает? Кто дал ему право приглашать людей? Вечеринку устраивают три Мьюзкетера! Эми предложила оплатить все, она – богатенький Буратино. Интересно, употребляют ли в Британии слово «хамло».

– Почти на месте, дорогая.

Его рука на ее бедре сняла все раздражение. Поездка вдоль набережной Челси безумно напомнила Моне переправу на Стейтен Айленд, бьющий в лицо влажный ветер, волосы, залепившие глаза. Необъяснимым образом ее волновали названия мостов. Как, например, мосты через Ист Ривер в Нью-Йорке, которые никогда не теряли своей привлекательности: Манхэттен Бридж, Вильям-сбург Бридж, Бруклин Бридж, Врата Ада, Триборо, Белый Камень.

В сравнении с ними лондонские мосты, как игрушки от Ф. А. О. Шварца. Темза – узкая река, и мосты не изгибаются высоко над водой.

Пронеслись по Челси Бридж, следующий – Альберт Бридж.

– Знаю, знаю, не надо мне говорить. Он назван в твою честь, также, как и Альберт Мемориал.

Она поддразнивала Ника. В собственном голосе ей слышались нежность и влюбленность. Боже, она сходит с ума по этому парню.

Они доехали до вереницы барж, покачивающихся в маленькой бухте, примыкающей к Челси Аллее.

Выйдя из машины, Ник направился вдоль прогибающихся сходных мостиков к тому, что для Моны выглядело, как иллюстрация из детской книги. Розово-белый пряничный домик примостился на огромной плоской барже. Она ждала, что в доме Ник раздавит ее в своих объятиях. Вместо этого он усадил девушку и взял за руки, по очереди поднося каждую к губам и нежно целуя.

– Я влюбился в тебя, ты знаешь.

Она ожидала совсем другого. Мона не была абсолютно уверена, чего ждала, но явно не такое простое заявление. Она считала, что он собирается трахнуть ее. Иначе ни один парень не беспокоился бы об организации уединенной встречи, к тому же в таком месте! Каким романтичным он может быть!

Ник поцеловал ее волосы и веки. Глаза Моны закрылись, она в эйфории ждала момента, когда почувствует его губы на своих.

Но он лишь прошептал:

– Открой глаза, Мона!

Лицо Ника изменилось. Больше не было того мужчины, который так нахально врал студентам о своем положении в театральном мире или так откровенно флиртовал с Минервой. Этот Ник выглядел по-мальчишески трогательным и робким, в глазах читалось жгучее желание и, одновременно, ранимость.

– Я отвечаю за то, что сказал, Мона. Я люблю тебя, и, если не ошибаюсь, ты любишь меня. Ты любишь меня? Скажи. Скажи мне сейчас.

Это трюк? Вот-вот появится скрытая камера? «Улыбайтесь!» Как может этот сногсшибательный красавец любить пухлую еврейскую девушку с большим носом, когда вокруг такие, как Джорджина и Минерва?

– Скажи мне, Мона. Я настаиваю, чтобы ты сказала.

– Да. Я люблю тебя, Ник.

– Ради Бога, не плачь!

Она плакала. Соль казалась такой вкусной, ведь он, в конце концов поцеловал ее.

– Как анчоусы, – произнесла она.

– Анчоусы? Ты сказала анчоусы?

– Да. Соленые, как анчоусы. Соленые поцелуи. Он крепче обхватил ее, ликующе хохоча.

– Мы никогда не соскучимся! Анчоусы!

Кружа Мону в тесной комнате, Ник направился к софе, раздел ее и себя и, устроившись на мягком ложе, натянул на них вязаное покрывало.

Некоторое время спустя он спросил: Я первый, Мона? Ты что, смеешься?

Он был первым относительно некоторых вещей, которые она проделала с ним впервые, но, естественно, не первым ее любовником. Хотя, назвать парней, которых она знала в Нью-Йорке, «любовниками», было бы шуткой, как, например, молотую печенку сравнить с французским паштетом. Она не девственница, но под его чутким руководством скоро станет сексуальной бомбочкой.

Он сдернул покрывало и стал перед ней на колени, обводя руками контуры ее обнаженного тела.

– Ты не толстая. Чтобы я никогда не слышал слово «толстая» Ты соблазнительная. Великолепная. Именно так должна выглядеть женщина. Не гладильная доска.

Как Твигги?

Твигги? – он недовольно фыркнул. – Патология. Не за что зацепиться. Не к чему прижаться мужчине, когда он занимается любовью с девушкой, которую обожает, – он упал на нее с радостным криком. – Ты не принадлежишь этим проклятым мини-юбкам и виниловым ботинкам. Такая грудь. Такие бедра. Моя дорогая, ты принадлежишь гарему султана. Шифон. Бархат. Шелковые подушки. Ароматизированные ванны.

Прижимающееся к ней горячее мужское тело внезапно напряглось. Одновременно она поняла причину Без сомнения, голос леди Джорджины Крейн выкрикивал его имя.

Ник? Ник Элбет! Ты здесь?

Ник приоткрыл занавеску, чтобы выглянуть наружу.

Проклятье! Это Джорджина! Подонок!

– Ты хочешь сказать, что привозил сюда и ее? Мужчины дерьмо. Она кинулась за одеждой. Что она скажет? Как, черт подери, ей выбраться отсюда? Через окно? Может, скользнуть в реку и держаться за борт баржи до наступления темноты, как в одном старом вестерне о Диком Западе?

Он обернулся к ней с яростью, напугавшей Мону.

– Я не привозил Джорджину сюда! Это не дом свиданий! Она, наверное, увидела машину.

Вот в чем дело. Взглянув через окно, Мона увидела предательский «Даймлер» рядом с набережной. Не нужно вывешивать другого объявления со словами: «Ник Элбет здесь». Присутствие «Даймлера» говорило само за себя.

Он видел, как Джорджина неуверенно остановилась у перекидного мостика. Здесь было по меньшей мере пятьдесят домиков. Разве могла она подойти к каждой барже? Более того, ее пыл явно угас. Запал, появившийся при виде «Даймлера», испарился. Из своего укрытия Ник наблюдал колебания Джорджины. Она будто хотела крикнуть еще раз, но бросила вокруг себя смущенный взгляд и пошла обратно к машине, где нацарапала записку. Напоследок пробежав глазами по качавшимся на реке домам, Джорджина исчезла в направлении Олд-Черт Стрит.

– Конечно! Как я забыл! Ужасно глупо! – Ник облегченно вздохнул. – Джорджина говорила, что собирается по делам на антикварный рынок. Это как раз по дороге. Она, наверное, решила прогуляться.

Тем не менее, Мона была в глубоком шоке.

– Что, если бы она нашла нас?

– Она бы не нашла.

– Знаю, однако, если бы?

– Я уже сказал, что никогда не приводил ее сюда. Как она могла обвинить его в подобных вещах? Она со своим несносным языком вечно вляпается.

– Извини, Ник. Я просто подумала…

– Ты просто подумала глупость.

– Я так виновата.

– Боже правый, в чем?

– Я лгала. Я чувствую вину за ложь.

– Глупый ребенок. Я вру все время. Это единственный способ сделать жизнь сносной. Если ты лжешь достаточно много, вранье становится правдой.

– Звучит, как цитата из Адольфа Гитлера.

– Перестань занудствовать. Вина, вина, вина. Еврейская болезнь. У меня была одна подружка-еврейка. Даже хуже, чем ты. Чувствовала себя виноватой по любому поводу. Ты должна избавиться от этого комплекса, Мона.

– Но я кажусь себе такой… ужасной. Не виноватой, а ужасной. Я соврала матери об Академии. Я даже лгала Джорджине и Эми. Они думают, что у меня каждый день занятия в Академии. А теперь я чувствую себя… ужасно, действительно, ужасно по поводу тебя. Боже, что скажет Джорджина, когда узнает о нас!

– Я не принадлежу Джорджине.

– Ну…

– Ну, что? Ходишь кругами?

– Ты принадлежишь мне?

– Нет, еще нет, во всяком случае. Но позволь мне сказать кое-что. Ты американка, а за Америкой – будущее. Британия – это прошлое. Британия кончилась, она вырождается. Эти английские девушки, которым ты завидуешь, эти английские красавицы – Джорджина, Минерва – подумай об этом, все они выглядят одинаково. Скроены по одной мерке, из одного материала, и он, к тому же, непрочный, разрушающийся. Ты не знаешь собственной силы, Мона. Эти девушки, все, которых ты видишь в журналах мод и прочих светских изданиях, как выродившиеся пудели, у них дурная кровь. Ты? Ты великолепная дворняжка, уличный боец. Ты из следующей волны, разве не видишь? Перестань терять время, боготворя Оливье и иже с ним. Будущее – это «Битлз», энергия рабочего класса, который плюет на манеры… и чувство вины! Когда я заглядываю в будущее, вижу Мону Девидсон, и вот, где я хочу быть.

И было продолжение. Они снова занимались любовью, но уже более неторопливо и чувственно. Он сказал, что им будет хорошо вместе. Что, на самом деле, у него нет амбиций продюсировать пьесы, и он совсем не уверен в ее таланте актрисы.

Они сохранят свои отношения в секрете, нет нужды сейчас причинять боль Джорджине. Он обожает Джорджину, нет вопросов. Она начала выбираться из ямы и устраивать свою жизнь. Антиквариат, например. Девушка знает в этом толк, потому что выросла среди подобных вещей. Идея приобрести ларек на рынке антиквариата – хороший способ стартовать. Она придумала посещать маленькие деревенские базарчики в отдаленных местах, покупать там дешево и продавать дороже здесь.

– Но…

– Что, но?

Мона не смогла сдержаться.

– Разве она не надеется выйти за тебя замуж? Ник поджал губы – недовольный школьный учитель.

– Если это ее надежда, я должен в подходящий момент вывести Джорджину из заблуждения.

– И когда же это случится?

Взрыв смеха напугал Мону.

– Что произошло с твоим чувством вины? Хочешь, чтобы мы прямо сейчас вернулись в Челси Мьюз и рассказали ей о нашей помолвке?

Стыд сменил вину. Она не может быть такой бессердечной.

– Конечно, нет.

В возрастающем безумстве ее счастья нет места жестокости. Джорджина, как он сказал, с каждым днем становится все более независимой. После появления очерка о трех Мьюзкетерах разные «потерявшиеся» друзья принялись звонить и посылать записки, включая этого гада, Питера какого-то, который бросил ее. Джорджина налаживает свою жизнь. Ник прав. Скоро ей не потребуется его; поддержка.

– Ладно, ну, что мы будем делать сейчас? – он надвигался на нее с явными эротическими намерениями.

Выскользнув из его объятий, она начала одеваться.

– У меня отличная идея. Моя бабушка только что прислала мне чек. Поедем к Харродсу и что-нибудь купим!

Трудно поверить, это слишком хорошо, чтобы быть правдой, но, кажется, он действительно захвачен ею.

__ Вот, примерь, – он достал из кармана пестрый платок и повязал его вокруг ее головы.

__ Цыганский стиль. Ты моя дикая, необузданная цыганочка.

Опьянение, которое Мона при этом чувствовала, позже было приравнено к восторгу от появления на сцене перед притихшей публикой. В настоящий момент она обожаемая звезда их любовной пьесы. Счастье переполняло Мону. Она подобна мчащемуся товарному поезду. Невозможно притормозить. Да поможет Бог тому, кто окажется на ее пути.

ГЛАВА 7

ЭМИ

Девять секунд удовольствия,

Девять месяцев боли,

Девять дней в клинике —

И на свет появляется Полли.

С печалью Эми вспомнила, как вместе со своими маленькими подружками хихикала от собственной смелости, распевая «грязные» куплеты. Они играли в мяч на школьном дворе и повторяли непристойные песенки, услышанные от старших ребят. В том возрасте и в то время (могло ли такое быть всего лишь десять лет назад?) они даже не знали, откуда берутся дети.

Сегодня Эми знает, откуда появляются младенцы. Она беременна. Она уверена в этом. Число, отмеченное в календаре как последний срок, уже прошло. Ее грудь налилась и отяжелела, угрожая «перелиться» через чашечки бюстгальтера. Живот надулся. Ноги отекали и болели. Последние несколько дней ее подташнивало. Вопросов нет – беременна.

Возможно, это семейное. Матери было только девятнадцать, когда родилась Эми. Однажды в детстве она подслушала разговор взрослых. Гостивший родственник пошутил о поспешной свадьбе, но его быстро заставили замолчать. Хотя ее родители знали друг друга с трех лет и в семейном альбоме хранились фотографии, где они стоят рука об руку на пикниках и днях рождения, Эми, действительно, родилась через семь месяцев после свадьбы совершенно здоровенькой, в отличие от большинства недоношенных детей (но никто и никогда не упоминал об этом).

Она никому не рассказывала о своем затруднительном положении. Возможно, перелет через океан сбил ее менструальный цикл. Но, если она действительно беременна, они с Лу могут просто ускорить свадьбу. Аборт исключается. Не по религиозным или политическим причинам, а потому что он незаконен. В Америке, а не в Британии. Конечно, еще есть, время, чтобы обсудить эту проблему с Моной и Джорджиной.

По мере приближения праздничного пикника в маленьком особняке все больше развивались бурная деятельность. Эми не была уверена, как Мона и Джорджина отреагируют на ее крепнущую дружбу с Ником. Однако, надеялась, что они поймут особые отношения, появившиеся в ночь, когда он влез в ее окно.

Ник назвал Эми «птенчиком». «Слишком рано ты вылетела из гнезда», – заметил он. «Слишком молода, чтобы защититься от ястребов и стервятников, поджидающих жертву». Вскоре она со смешанными чувствами поняла – Ник не собирается вонзать в нее когти. Наоборот, он уселся, скрестив ноги, на полу в крошечной комнате и пригласил ее присоединиться. Они сидели напротив друг друга, как на церемонии заклинания у северо-американских индейцев, и шептались, словно шаловливые дети.

Он сказал, что хотел поговорить с ней о своих проблемах. Американцы очень разные, невозможно ткнуть пальцем в человека и заявить: «Это американец». Но его голубоволосые старухи совершенно ненавистны – такие требовательные, такие жадные.

– Может быть, они наверстывают за потерянную молодость. Им не повезло, как Моне и мне, поехать заграницу, пока были молоды.

– Своими вопросами они сводят меня с ума.

– О, успокойся, Ник. Если бы они были крутыми двадцатилетними девочками из колледжа, разве их вопросы сводили бы тебя с ума?

Эми удивилась собственной проницательности. В Нике Элбете кроется нечто необъяснимое, что заставляет ее мыслить с непривычной ясностью.

– Возможно, ты права, птенчик. Никто не должен осуждать истощенных людей за стремление получить что-либо. Включая и меня.

– Ты? Истощенный? – она была изумлена.

– Ну, возможно, не истощенный. Скорее голодный. Изголодавшийся по жизни среди роскоши, по столу, установленному конфетами.

– Ты имеешь ввиду богатую жену? – Эми снова поразилась, на сей раз собственной прямоте. На самом деле, она была богата и будет еще богаче к сорока годам.

– Или богатую покровительницу, – рассмеялся Ник, и рассказал, как одна из голубоволосых леди предложила усыновить его. – Мне принять предложение, птенчик?

– Ты серьезно? – в ее протесте выразился спонтанный упрек.

– Конечно, не серьезно. Как можно быть серьезным в таких вещах? – он погладил ее щеку и задумчиво посмотрел в глаза. – Ты ведь высоконравственный птенчик, правда? Ты не позволишь мне свернуть с прямой дорожки, не так ли? Возможно, ты даже спасешь мою жизнь!

Казалось, в своих мыслях он унесся очень далеко, хотя еще не ушел из комнаты.

– Надеюсь, ты понимаешь, у меня к тебе особая нежность. Может, это одна из немногих искренних симпатий в моей жизни. Обещай, что будешь думать обо мне, как о друге. Я твой друг, это правда. Если тебе будет плохо, ты должна прийти ко мне. Обещаешь?

– Обещаю.

Собравшись уходить тем же путем, что и пришел, через окно, Ник сказал:

– Что-то тревожит тебя, что-то серьезное. Я прав? Она кивнула.

– Эми, ты можешь доверять мне. Позволь помочь тебе.

Не зная, что ответить, она снова кивнула.

– Ты классная, намного лучше, чем кажешься. Перебросив ногу через подоконник, он пропел:

– Да здравствует бело-красно-синий флаг!

Только после его ухода Эми поняла, что он не сжал ее в горячих объятиях, как рисовалось в ее воображении, когда Ник появился в окне. Ей не часто снились сны, но этой ночью – да. Самые прекрасные фантазии стали почти реальными во сне, словно кадры из домашнего киноархива, запечатлевшие незабываемые события: их свадьба, медовый месяц, рождение первенца, обед с ее семьей, восхитительный дом, совместное мытье машины. Эми полирует хромированные детали. Ник целует ее.

– Эми! Эми Дин!

Лежа в объятиях Ника Элбета, она слышит свое имя словно издалека. Кто может звать ее? Разве они не знают, что она спит со своим мужем, и ей не нужно мешать?

– Эми! Ради Бога, открой дверь!

Яростный стук, наконец, проник в ее сон и пробудил сознание. Судя по косым солнечным лучам, падающим через окно, уже утро, и притом позднее. Она одна на своей узкой кровати в доме номер 4 в Челси Мьюз. И, самое главное, она должна встретиться с группой у Вестминстерской Колонны, чтобы отправиться в Хэмптонский дворец.

Джорджина и Мона поздоровались с ней с явным облегчением. Она, должно быть, заболела, предположила Джорджина. Или умерла, добавила Мона. Они ужасно беспокоились! Еще минута, и сломали бы дверь!

– Я… я прошу прощения! – только и смогла вымолвить Эми.

Между тем, у нее в запасе только сорок минут, чтобы принять душ, одеться и домчаться из Челси в Вестминстер. Она уже изучила свой маршрут в метро и не была одной из тех отвратительных туристок с предательской картой в руках. Эми знала, что станция «Слоан Сквер» в трех остановках от Вестмистера на линии «Виктория», и тайно торжествовала по поводу своих новоприобретенных знаний.

Несмотря на дурные предчувствия по поводу беременности, разговор с Ником Элбетом укрепил ее дух. Если она в положении, это скоро выяснится, но теперь у нее нет абсолютной уверенности в свадьбе с Лу Хамфризом. Чтобы вспомнить, как он выглядит, ей пришлось посмотреть на его фотографию в бумажнике.

Если бы он больше интересовался тем, что увлекает ее. Она хотела бы поделиться с Лу своими новыми знаниями. Эми написала длинное письмо, целиком посвященное сэру Вильяму Бейну, который вел семинар, и вложила в конверт список всех исторических мест, предполагаемых для посещения, и темы архитектурных обсуждений. Письмо заняло три машинописных страницы. Отослав его, она подумала – Лу только вскользь пробежит глазами ее длинные описания. Она могла бы сберечь свою энергию. Не стоит писать письма, надо ограничиться открытками. Он, пока что, написал всего лишь один раз из Кейпа. Открытка, написанная в баре, содержала простое признание: «Выпиваю в одиночестве, хочу, чтобы ты была рядом и показала мне дорогу домой!»

Несмотря на это, она должна признать, ей хотелось, чтобы он был с нею на экскурсии в Хэмптонский дворец. Он увидел бы, что история архитектуры вовсе не скучна. Как и многие знаменитые британские дома, дворец богат легендами о скандалах и интригах. Лу, наверное, скучал бы от перечисления дат и архитектурных стилей, но ему понравился бы способ, которым Генрих VIII приручил кардинала Волей. Король подарил ему дворец со всем богатством в обмен на благожелательное отношение церкви. Как если бы сегодня человек, работающий на могущественного босса, преподнес ему загородный дом в обмен на продление контракта.

Современная параллель выглядит слабовато, не выдерживает сравнения. Сегодняшний шикарный дом состоит из пятнадцати, возможно, двадцати комнат, если это один из коттеджей в Ньюпорте, построенных Вандербильдтами и им подобными. Во времена Генриха VIII Хэмптонский дворец насчитывал тысячи комнат и три сотни кроватей под шелковыми балдахинами! Один этот факт заставил бы Лу навострить уши. Его не заинтересовало бы простое упоминание, что лондонский Тауэр является свидетелем правления множества английских королей и королев. Эми надо перестать обманывать себя насчет Лу Хамфриза. Он добрый, умный человек. Он стал бы ей отличным мужем в широком смысле этого слова. Но, если бы он был в Англии и на борту этого милого теплоходика сидел бы напротив нее, она уверена, он бы все испортил. Он скучал бы и был нетерпелив. Искал, над чем или кем посмеяться. Увидев водосточную трубу в виде фантастической фигуры, что свойственно постройкам в готическом стиле, сказал бы, что она похожа на его отца. Если бы сэр Вильям предложил задавать вопросы, какой идиотский вопрос задал бы Лу, притворяясь серьезным! Эми содрогнулась от одной мысли об этом.

Лу непременно перерастает это, она уверена. Более того, большинство семейных пар имеют различные интересы и занимаются хобби независимо друг от друга. К тому же, она не уверена, что хочет всерьез посвятить себя карьере. Ее тайные амбиции стать историком архитектуры еще один секрет, который она упрямо хранит. Как и возможную беременность. Если она ждет ребенка, планы о карьере, конечно, можно выкинуть на свалку.

Домашнее хозяйство и малыш, естественно, не помешают ей читать, особенно работы Николаса Певзнера. Он сказал, что архитектура является результатом соединения расчета и личных желаний.

Есть вещи, о которых она хочет поговорить с Лу. Возможно, после этой поездки они смогут поговорить о более серьезном. Конечно, если она не беременна – в этом случае разговоры будут крутиться вокруг свадьбы и дома. В сравнении с английскими королевами и знаменитыми Куртизанками, которые жили, любили и умирали в Хэмптонском дворце, ее дилемма весьма банальна. Ей лестно думать, что Лу Хамфриз, возможно, хочет обезглавить ее, как Анну Болейн,[12] но не может, не правда ли? До некоторой степени правила изменились.

Вспомнив школьный миф, что обильная доза джина может прервать беременность, Эми во время ланча выпила три двойных порции джина с тоником и всю обратную дорогу в Вестминстер мучилась от боли в желудке. Но, если это сработает, недомогание стоит результата. Воображение рисовало картину выкидыша. Несколько посещений туалета, увы, доказали тщетность надежд.

Перед вечеринкой четвертого июля, которая состоится всего через пару дней, у Эми масса дел. Два события в один день. К четвертому числу у нее будет всего лишь два дня задержки. Времени достаточно, чтобы три Мьюзкетера встретились на закрытом заседании. А пока она выбросит из головы Лу, ребенка и Ника Элбета.

Мона и Джорджина предоставили ей составление меню. В дополнение к сосискам с бобами, кукурузе, яичнице, гамбургерам и жареным цыплятам она планировала приготовить свою знаменитую запеканку из тунца с лапшой и картофельные чипсы. В универмаге Харродса продается импортное мороженое в вафельных стаканчиках. Первым пунктом в ее списке дел значилось узнать, где можно заказать несколько больших упаковок шоколадного, ванильного и клубничного мороженого.

На празднике будут призы для тех, кто назовет первые тринадцать американских штатов. Так как «Боже, храни королеву» и «Моя страна – это ты» имеют один мотив, Эми собиралась предложить начать вечеринку с сердечного исполнения обоих гимнов. Чтобы не забыть, она добавила в список пункт о необходимости отпечатать и размножить тексты.

Ник Элбет узнает, что она более взрослая, чем ему кажется. Интересно, что подумают родители, если она пригласит его на Рауд-Айленд? В двух вещах можно быть уверенной: Ник, безусловно, очарует их и, во-вторых, искренне насладится видами особняков миллионеров в Ньюпорте. Мысли Эми перескакивали с одного на другое. Это действие джина, а может, тоска по дому. Если будет малыш, она попросит Ника Элбета сделать ее честной женщиной.

После сообщения о ее браке и материнстве Лу Хам-фриз станет чахнуть и умрет от горя, прямо, как в песне из раннего американского фольклора. А она спляшет на его могиле.

ГЛАВА 8

ЧЕТВЕРТОЕ ИЮЛЯ

Они рисковали с погодой, но выиграли. Был зенит лета, теплого и сухого. Две американки удивились, открыв, что Британские острова расположены так далеко на севере, на одной параллели с Ньюфаундледом, если взглянуть на карту. В этот прекрасный июльский вечер было светло до десяти.

Мона и Эми пропустили занятие. Ник передал группу голубоволосых леди другому гиду с условием, что тот приведет старушек на пикник, который станет для них кульминационным сюрпризом сегодняшней экскурсии, правда, за дополнительные пять фунтов с каждой персоны.

– Ты неисправим, – засмеялась Джорджина.

– Так перестань исправлять его! – в голосе Моны послышалась грубоватая резкость, прорвалась раздражительность, которую она так старалась скрыть. Джорджина слепа? Неужели не видит, что Ник не влюблен в нее?

К шести часам они вчетвером оборудовали мощеную площадку перед домом Джорджины в американский буфет, который можно увидеть на любом пляже или морском курорте. Длинный дощатый стол, покрытый белыми, красными и синими салфетками был – завален грудами красных, белых и синих бумажных тарелок, стаканов и пластмассовых приборов. На одном конце стояла старомодная оловянная крюшонница, найденная Джорджиной на антикварном рынке, наполненная кубиками льда и бутылками с прохладительными напитками. На другом конце – бочонок легкого пива, доставленный из паба «Кингз Роуд». Стол был заставлен огромными мисками с картофельными чипсами, кукурузой и арахисом в скорлупе. На очень большом подносе располагались американские приправы: майонез «Хельман С», горчица для хот-догов, кетчуп «Хейнз», четыре сорта острого соуса.

Под присмотром Эми на кухне ждали своей очереди блюда с печеными яйцами, жареными цыплятами, капустным салатом. Полуготовые сосиски и гамбургеры будут заложены на печку-гриль в последнюю очередь, когда придет основная масса гостей.

Ожидаемое количество участников пикника варьировалось ежеминутно. Они бессистемно приглашали всех, кого вспоминали, включая некоторых ближайших друзей Джорджины по прежним временам, коллег Эми и Моны по курсам, сотрудников американского посольства и приятелей Ника, которых он считал забавными. По странному капризу Мона послала приглашение королеве Елизавете и принцу Филиппу.

– Какого черта. Они могли бы и появиться. Посетить пикник, посвященный дню независимости было бы неплохо для создания общественного резонанса. И для туризма, правильно? – объяснила она пребывающей в сомнении Джорджине. – Попытка – не пытка. Может же у них оказаться свободным этот вечер, правильно?

Ее Величество и королевский супруг им ответили, точнее говоря, секретарь прислал записку на тисненой бумаге Букингемского дворца. Ее Величество и Герцог Эдинбургский желают поблагодарить мисс Девидсон за любезное приглашение.

– Как вам это нравится, ребятки? – возликовала Мона. – Дворец!

– Ты имеешь ввиду, они придут на пикник? – Эми пила молоко. Всегда практичная, она рассудила – если беременна, молоко очень полезно.

– Не насмехайся – раздражение Джорджины было направлено скорее на Ника, чем на выкрутасы Моны. Ник не был с ней прошлой ночью, и она едва сдерживалась, чтобы не потребовать объяснений.

– Ну, Мона, не держи нас в неизвестности! Нам нужно доставить трон, чтобы королеве было на чем присесть, пока она будет есть хотдог?

Мона пыталась продлить ожидание, хотя все ее мысли были о Нике Элбете. В записке, просунутой под дверь сегодня утром, говорилось, что он должен сказать ей нечто важное. Сегодня вечером. После пикника.

– Ладно, сейчас. Дайте посмотреть. А, да. Так, так. О'кей. Ля-ля-ля. Спасибо мне за любезное приглашение, но… ах, да, вот…, – она ангельски улыбнулась. – Вы действительно хотите услышать остальное? – поймав ложку, которую в нее запустила Эми, Мона продолжила чтение. – Но…, – она опустила уголки рта, чтобы изобразить глубокое разочарование, как учил ее Билл Нел. – Ее Величество и Его Королевское Высочество искренне сожалеют, что предыдущие обязательства не позволяют принять это приглашение.

– Quel surprise![13] – фыркнула Джорджина.

Ник обещал прийти пораньше, договориться о последних мелочах и проверить готовность к празднику. Джорджина удержалась от вопросов о его кузине Роксане Д'Орсанвиль. Когда он вернулся из Срэтфорда, она упомянула странное возвращение халата. «Ужасно мило со стороны Роксаны, не так ли?» – был единственный ответ. У нее не хватило смелости спросить, что делала его кузина в Стрэтфорде.

Мона проигнорировала сарказм.

– Поехали дальше, «Ее Величество передает наилучшие пожелания в этот прекрасный праздник. Королевская семья знает о глубоких культурных связях и традиционных отношениях добрососедства между двумя нашими государствами. И мероприятия такого рода, как ваш пикник в честь Четвертого июля, укрепляют и развивают дружбу. Искренне ваш…» Я не могу разобрать подпись… Секретарь Ее Величества Королевы Елизаветы II. Проклятье, не могу прочитать фамилию.

– Они делают это специально. Разборчивые подписи там не в ходу.

– Что не в ходу? – как всегда бесшумно, Ник Элбет появился в гостиной, произведя различной степени разрушения в душе каждой из девушек.

– Ты выглядишь потрясающе! – заметила Джорджина, наливая кофе в чистую чашку, которую принесла из кухни в ожидании его прихода. При виде Ника она страстно пожелала иметь волшебную палочку, чтобы взмахом заставить испариться двух американок.

Мона показала ему письмо из Букингемского дворца и попыталась взглядом передать секретное послание. Увидимся позже, нечестная рожа, через мгновение, врун и бездельник. Только одна черная точка омрачала сегодняшний пикник. Билл Нел, Минерва и остальные члены группы поверили, что Ник продюсирует пьесу. Они придут сюда в полном составе. Она уверена, сегодня Ник справится с этой проблемой и надеялась, что к моменту, когда они узнают правду, лето уже закончится, и Мона будет дома, в Нью-Йорке.

А Эми серьезно взглянула на него поверх своего стакана с молоком. Когда она поставила его, Ник сказал:

– У тебя белые усики.

– Это мой новый образ.

– Птенчик взрослее, чем говорит. Или она испугалась, и ее волосы поседели. С тобой что-нибудь стряслось, Эми?

Коварный. Этот мужчина такой коварный. Он способен спросить, начались ли у нее месячные прямо перед Моной и Джорджиной, а те и не успеют ничего сообразить.

– Нет. Ничего.

Вскоре маленький дом и вся округа наполнились волшебным духом лихорадочного возбуждения. Вчетвером они были хорошо смазанным колесом: Ник – ступица, три девушки – спицы, связанны с ним, но равномерно удаленные друг от друга.

К пикнику все было готово. По предложению Моны Джорджина пригласила окрестных жителей.

– Таким образом они не смогут жаловаться на шум, – пояснила Мона.

– Умница!

Тайные намерения Моны прояснились, когда она стала стучать в двери ближайших домой и просить одолжить стулья, салатницы, подносы и полки в холодильниках. Джорджина, которую приучили никогда не просить незнакомых людей ни о чем, даже не справляться о времени, в удивлении наблюдала, как соседи, обычно сохраняющие такое постное выражение лица, чуть не поубивали друг друга в спешке стать гостями праздника.

Когда Эми вернулась после набега на универмаг со ста девяносто двумя воздушными шариками красного, белого и синего цветов, призванными символизировать количество лет американской независимости, они сформировали собственную команду надувальщиков. Готовые шары поступали в распоряжение Джорджины и Ника, и те привязывали их над дверными проемами, на крыше, в окнах, над столом и даже на капоте «Даймлера».

Американский и британский флажки украсили центр праздничного стола. Ник протянул из дома длинный электропровод и установил во дворе граммофон. Джорджина вынесла коробку с пластинками, хранившуюся под лестницей. «Мой отец любил марши» – весело сказала она, несмотря на грустное напоминание.

Три Мьюзкетера очень позабавились над идеей одеться в стиле сексуально-женственных Атоса, Портоса и Арамиса, но решили, что это уж слишком. Они остановились на красном, белом и синем. Предложение Эми одеться, как персонажи плаката «Дух 1776» было отвергнуто. Джорджина и Ник не знали знаменитого американского плаката, а Мона поинтересовалась, кто сможет сыграть маленького барабанщика.

Чувства Эми были задеты.

– Никто не обращает внимания на то, что я хочу сказать! Я – единственная настоящая американка здесь! – Янки из Новой Англии защищала свое наследие.

– Так что мне от этого? – внучка иммигрантов почувствовала холодный ветер предрассудков.

– Моя семья находилась в Америке в 1776 году. Я знаю, как праздновать четвертое июля!

– Ладно, моя семья прибыла в гавань Нью-Йорка четвертого июля, так что расскажи мне, как отмечать День Независимости.

Очевидность этой лжи была ясна каждому. Тем более, что Мона начала хохотать над своей наглостью и обняла Эми.

– Я прошу прощения. Не сердись, – она почувствовала, что Эми дрожит. Подхватила простуду? Должно быть, что-то не так, Эми никогда не выходила из себя до такой степени.

– Я тоже прошу прощения.

– Ты хорошо себя чувствуешь? Эми заметила взгляд Ника.

– Я буду в порядке. Просто было столько волнений. Думаю, мне нужно проветриться.

– Я тоже пойду, – предложил Ник. – Все уже приготовлено. Гости начнут приезжать не раньше, чем через час.

– Нет, я…, – она посмотрела на Джорджину, словно прося разрешения.

– Идите вдвоем. После напряженной работы Эми мы хотим, чтобы она насладилась вечеринкой.

В молчании они шли по улицам тихой части Челси. Сейчас идеальная возможность сделать свое предложение. Она беременна. Сомнений больше нет. Ник говорил о желании жить в Америке и иметь обеспеченную покровительницу. Эми богата и будет богатеть год от года. Как он отнесется к идее сделать ее честной женщиной, в то время, как она сделает его счастливым мужчиной?

Она ничего не смогла произнести.

– Я делаю вывод, что ничего не случилось.

Эми только жалобно покачала головой. Ник опустил руку в карман.

Думаю, это наверняка болезнь, – он открыл маленькую серебряную коробочку и достал две белые таблетки. – Ты сможешь проглотить их без воды?

Девушка кивнула.

– Они помогут, обещаю.

Она сжала губы и отрицательно покачала головой.

– Эми?

Та вызывающе взглянула на Ника, одновременно недоумевая, почему сердится на него. Беременность – не его вина.

Ты доверяешь мне?

Она неохотно кивнула.

– Закрой глаза и открой рот, – Ник положил таблетки ей на язык. – Даю гарантию, это решит проблему, – он коротко обнял Эми. – Милый птенчик. Ты покинула гнездо довольно рановато.

Они вернулись в тот момент, когда телевизионная бригада Би-Би-Си устанавливала камеры. Несколько приятелей Ника с Флит-стрит[14] тоже появились. Гремела музыка. Звуки «Веселого янки» и «Властвуй, Британия» рикошетом отскакивали от стен маленьких домов. Откуда ни возьмись появилась шумная компания и сейчас же ринулась в пляс. Мощеный двор превратился в площадку разудалого голливудского шоу.

Вечеринка началась. Дух празднества возбудил трех его хозяек. Забыв все проблемы, они светились от наслаждения своим праздником. Каждая прекрасно выглядела и знала это, каждая находилась в гармонии с двумя другими, каждая приветствовала гостей и общалась с прессой, так, словно камера и всеобщее внимание – обычное явление для их повседневной жизни.

Опыт работы Ника гидом послужил только для увеличения его природного магического шарма. «Ник! Ник, старина!» Сердечные возгласы мужчин. «Ник! Ник, дорогой!» Заигрывающие капризные восклицания женщин, требующих своих «чмок-чмок».

Мона была рада Биллу Нелу и другим ученикам актерского класса, кроме Минервы. Она вообще не была рада приходу Минервы, и еще меньше обрадовалась, увидев, что та искала и нашла Ника. Мона делала все, зависящее от нее, чтобы подавить нарастающий приступ ярости. Смешавшись с толпой, состоящей из друзей из американского посольства, товарищей Эми по семинару, приятелей Джорджины (которые выглядели так, словно только что сошли со страниц светской хроники журнала «Татлер»), она повсюду искала глазами Ника.

Минерва прилипла к Нику, как банный лист, но, казалось, он совершенно не против. Мона не могла вынести этого. Минерва шептала Нику на ушко. Минерва давала Нику глотнуть из своего стакана и вытирала его рот своими пальцами. Мона должна сделать что-нибудь или напиться.

– Съешь сосиску, Минерва – Мона предложила бумажную тарелку девушке. Булочка была слишком мала для своего содержимого. Сосиска, розовая и жирная, торчала наружу с одного конца, и Мона сунула ее в рот Минерве. Та выплюнула «угощение».

– Не будь непристойной.

– Непристойной? Это словно подходит тебе, Минерва. Я была просто дружелюбна.

– Что здесь происходит? – Джорджина появилась рядом с Ником, позади нее – фоторепортер, его лицо выражало предвкушение скандала.

– Ничего, Джорджина, – заверил Ник. – Минерва уронила тарелку. Мона беспокоилась, что кто-нибудь поскользнется и упадет.

– Минерва? Какая Минерва? Не думаю, что мы когда-нибудь встречались.

Мона поняла, что Джорджина приняла все за чистую монету и предъявляла свои права. Мона уверяла себя, будто Джорджина не рассчитывает на Ника. Так сказал ей сам Ник. Но теперь ясно – он не рассказал о них Джорджине. Еще нет. Ей стало жаль Джорджину. Она не могла представить, как та себя чувствует.

Минерва не была запугана ни на йоту. Она одарила Джорджину презрительным взглядом, который Мона решила запомнить для своей дальнейшей карьеры актрисы. Никто не выражал презрение и высокомерие так же хорошо, как британцы.

– Сожалею, дорогуша. Мы совершенно определенно не встречались и не будем встречаться сейчас! – Минерва оттолкнула Джорджину в сторону. Перед тем, как раствориться в толпе, она сказала Нику:

– Где ты нашел этих невыразимо вульгарных девиц? Позвони, если сможешь оторваться. Мой номер есть в справочнике.

Реакция Ника ограничилась пожатием плечами.

– Глупая сучка.

«Ух-ох», – подумала Мона. – «Сейчас начнется».

Она бы предпочла, чтобы Джорджина ушла раньше, чем Ник выскажется в ее адрес.

– Что касается тебя, Мона, ты должна признать, это было весьма нелепо.

– Что? – Мона знала, что ей не удастся улизнуть с невинным видом, но в любом случае, попыталась.

– А что я?

– Ник? – спасение пришло от подруги. Эми выглядела взволнованной. – Какая-то девушка просила найти тебя. «Tris imporant»,[15] заявила она. Твоя кузина, Роксана.

– О, да… Хорошо, что она смогла выбраться, – Ник развел руки в стороны, словно собираясь обнять всех троих. – Я хочу, чтобы вы все познакомились с ней.

Джорджина боялась, что упадет, краска сошла с ее лица.

– Ты забыл, Ник. Я уже знакома с ней. Твой халат?

– Конечно, ждите здесь.

Мона и Эми вновь переживали за свою подругу. Как только Ник исчез в толпе, личные страсти каждой на время были забыты.

– Что это?

– Что случилось?

– Роксана!

– Его кузина?

– Она была в Стрэтфорде-на-Эйвоне, когда Ник тоже был в Стрэтфорде-на-Эйвоне. Он что-то пролил на халат. Роксана привезла его сюда. Она сама объяснила мне, что была с Ником.

– Но он заявил, что она его кузина! – запротестовала Эми.

– Знаю, и она сказал мне то же самое.

– Но ты не думаешь, что они кузены, правильно? Джорджина переводила взгляд с одной на другую, беспомощная в своем несчастье.

– Я не могу даже думать об этом.

– Думать о чем? – Ник вырос перед Джорджиной с обычной для него способностью появляться внезапно.

Заметив, что подруга слишком измучена, чтобы отвечать, Мона попыталась найти подходящее объяснение.

– О конкурсе. Мы должны объявить победителя, но не имели возможности прочитать ответы претендентов.

Еще в начале вечера Эми раздала бумагу и карандаши. Заданием было перечислить тринадцать первоначальных американских штатов. Победитель получит бутылку шампанского.

Ревность Джорджины оказалась столь болезненной, что она не смогла посмотреть Нику в глаза. Вместо этого она попросила девушек пойти с ней в дом. Коробка с ответами находилась на кухне.

– Следи, чтобы все были счастливы, Ник. Мы вернемся через минуту.

Просмотр записок отвлек их от дальнейших споров о кузине Ника.

– Послушайте это. Чикаго – один из тринадцати штатов! – смех Моны был притворным. Она вспомнила выпад Минервы о «Даймлере». Она могла бы тогда убить и Минерву, и кузину, как бы ее там ни звали, хоть и Роксаной.

– Отличный ответ! Все тринадцать штатов!

Идея конкурса принадлежала Эми, и она была рада найти победителя. Большинство других участников решили превратить соревнование в шутку, написав абсурдные названия типа «Ниагарский водопад» и «Голливуд».

– Как раз вовремя! – Ник ждал их у буфета. – Могу я огласить результаты?

Не дожидаясь их согласия, он вскочил на уже почти пустой стол.

– Гей, гей, гей! Прекрасные леди и галантные джентльмены! В сто девяносто вторую годовщину измены, совершенной против Матери Англии неблагодарными северо-американскими штатами – эта измена более широко известна, как Декларация Независимости – я счастлив объявить от имени трех Мьюзкетеров…

Свист и улюлюканье со стороны гостей.

– …имя победителя, нашелся кстати, только один человек, который смог назвать все тринадцать штатов.

И этот человек… Билл Нел! Австралиец, представьте себе!

Пока Джорджина и Мона вручали Биллу бутылку шампанского, Ник Элбет воспользовался моментом, чтобы шепнуть на ухо Эми Дин коротенькую фразу: «Встреть меня в полночь у Альберт Мемориала!»

Помогая Джорджине отнести граммофон наверх в гостиную, он прошептал и ей: «Встреть меня в полночь у Альберт Мемориала».

Разыскав Мону, собирающую пустые подносы, он в третий раз повторил приглашение: «Встреть меня в полночь у Альберт Мемориала».

К десяти часам летний вечер, в конце концов, уступил дорогу летней ночи. Репортеры упаковались и отбыли на следующее светское мероприятие. Некоторые гости задержались, чтобы съесть последний кусочек и выпить последний глоток шампанского или виски. Наконец, веселая компания самых стойких гуляк скрылась из виду, унося с собой гирлянду красных, белых и синих шаров.

Три Мьюзкетера приступили к уборке в настроении спокойного размышления. Вечеринка имела громадный успех, заверили они друг друга. По молчаливому согласию девушки дружно работали, чтобы закончить дела как можно скорее. Пока еще никто не знал, что у них есть секрет. Притворяясь поглощенной приведением дома в порядок, каждая пыталась придумать, как выскользнуть незамеченной, чтобы встретиться с Ником.

– Я почти падаю. Утро вечера мудренее, не так ли? – Мона симулировала зевок, который заставил бы Билла Нела гордиться своей ученицей. Она боялась, что две другие захотят присесть и обсудить вечеринку. Уже начало двенадцатого, не так уж много времени, чтобы притвориться спящей и выбраться из дома.

В любом случае, споров не было. Эми и Джорджина мгновенно бросили дела – как школьницы, услышавшие звонок на перемену, подумала Мона – и торопливо пожелали друг другу спокойной ночи. Вскоре дом погрузился в темноту. За каждой из трех спален безумно нетерпеливая молодая женщина готовилась к тайному рандеву.

ГЛАВА 9

ПОЛНОЧЬ

Горячее нетерпение пассажирок подгоняло каждое из трех такси, мчавшееся мягкой летней ночью по направлению к Альберт Мемориалу. Несмотря на поздний час, прекрасная погода выманила на улицу множество людей. Одни выгуливали собак, другие просто бродили рука об руку, наслаждаясь чудесным теплом.

Врожденная застенчивость заставила Джорджину выйти из машины рядом с многоквартирным домом. Она боялась оказаться слишком приметной, покинув такси прямо у Альберт Мемориала. Водитель, возможно, захочет узнать, что она собирается делать там посреди ночи, хотя, это, конечно, и не его дело.

О Боже, из-за чего она волнуется? Нужно контролировать свои эмоции. Ник Элбет хочет видеть ее. В месте, памятном для них обоих. В месте сладостных воспоминаний, в уединении, которое невозможно в Челси Мьюз с болтающимися там американками. В мозгу прокручивались все возможные причины для этой встречи. Вдруг, он хочет, чтобы они все сбежали вместе? Сегодня ночью? Чтобы пожениться? В безумной спешке тайного ухода она все же вспомнила о паспорте и взяла его с собой, на всякий случай.

Было без нескольких минут двенадцать. Она пробиралась по затененной стороне мемориала, укрываясь за любым выступом от случайного взгляда.

– Ник?

Страстная надежда, что он возникнет из темноты и обнимет ее, быстро разрушилась. Она одна, ждет. По непонятной причине Джорджина вспомнила строчку из «Разбойника» Альфреда Нойса: «Я приду к тебе по лунному лучу, даже если ад преградит дорогу». Ожидание – вот настоящий ад.

Подход Моны к побегу из дома базировался на лекции по режиссерскому мастерству визуального обмана, которую она однажды посетила в Нью-Йорке. Сравнимая с техникой, используемой магами, идея состояла в отвлечении внимания от реально происходящего. Действуя в этом духе, после того, как все трое закрыли двери спален, Мона распахнула свою и, притворно спотыкаясь, пошла по коридору. «Не бойтесь, это я! Чертовски хочется пить! Иду вниз выпить чего-нибудь!» – прокричала она, не обращаясь ни к кому конкретно.

Ее тяжелые шаги вниз по лестнице разбудили бы и мертвого. Громкий звон стаканов и бутылок, чертыхание, и она протопала обратно в комнату, хлопнув напоследок дверью. «Извините за беспокойство!»

Как потом выяснилось, ее представление оказалось абсолютно ненужным. Когда несколько секунд спустя она осторожно выскользнула в коридор с туфлями в руках и прокралась вниз по лестнице, Мона еще не знала, что Джорджина и Эми уже ушли. Эми выбралась через окно, Ник доказал доступность и легкость этого пути.

Вспомнив, как Ник стал на крышу «Даймлера», чтобы добраться до окна, она, перед «отходом ко сну», как бы случайно поставила один из столов под окно. Это будет легкий прыжок, она уверена, самое большее – десять футов, и, возможно, удар приведет к столь желанным последствиям. Таблетки Ника все еще не подействовали.

Случайное такси, пойманное в их тихом районе, теперь мчалось вдоль элегантных улиц и площадей.

– Вы уверены, что вам нужен Альберт Мемориал? – спросил водитель. – В это время суток?

– Я кое с кем встречаюсь.

– Отлично, мадам.

Мадам. Ей нравится, как британцы называют женщин – «мадам». Мадам Элбет, если позволите.

Ник был самым волнующим мужчиной среди всех, когда-либо встреченных ею. Более того, он беспокоился о том, что происходит с ней, не так ли? Если нет, тогда зачем доставал эти дефицитные таблетки?

На часах Эми было пять минут первого. Она опоздала.

Возможно, он ушел, обидевшись, что она не пришла? Ник? Она не может просто стоять здесь, как дурочка. Две лестницы вели к самому памятнику – огромному богато украшенному постаменту с гигантской статуей принца Альберта. У подножия монумента темнели трудноразличимые фигуры. Ник? Он ли притаился в тени памятника?

Она взбежала по ступеням и бросилась к мраморной стене, от которой отделилась фигура.

– Ник! О, Ник, я здесь!

Мона Девидсон шагнула навстречу.

– Какого черта ты здесь делаешь? Ошеломленная, Эми отскочила назад и непременно покатилась бы вниз по гранитной лестнице, если бы Мона не поддержала ее под руку.

– Кто тебе сказал, что я буду здесь? – потребовала объяснений Мона. – Ты шпионила за мной и Ником? Говори, ты, маленькая дрянь, или я вытрясу из тебя всю душу!

В подтверждение своих намерений Мона прижала руки Эми к ее худенькому телу и стала безжалостно трясти бедняжку с такой невероятной силой, что Эми подумала – ее шея непременно сломается.

– Пожалуйста… Мона… не надо… Ты делаешь мне больно! Мона! Перестань! Мне больно! Ради всего святого, Мона, прекрати!

Послышался звук торопливых шагов, крики, и кто-то попытался разнять их. Столкновение трех тел закончилось падением на травянистый склон. Живой клубок из брыкающихся ног и рук покатился вниз, пока Джорджина не выбралась из тугого сплетения. Она опрокинулась спиной на траву и буквально зарычала от ярости.

– Он не мог сделать этого! Он не мог поступить так!

Тяжело дыша от переполнявших ее чувств, Мона произнесла:

– Он сделал.

Эми лежала лицом вниз и вдыхала свежий запах травы, пытаясь восстановить душевное равновесие.

– О мой Бог, ты в порядке? – на взгляд Моны Эми была похожа на тряпичную куклу с оторванными руками и ногами. Я сделала тебе больно? Мой Бог!

– Со мной все в порядке, – самая юная из подруг села, подтянув колени к груди. С недоумением она произнесла:

– Вы имеете ввиду, что Ник назначил здесь свидание нам троим? Но зачем?

– Может быть, он грабит сейчас дом, – предположила Мона.

Джорджина сухо рассмеялась.

– Там нечего красть.

– Тогда, черт побери, зачем?

В этот самый момент ответ стал ясен. На дороге послышался знакомый шум «Даймлера», потом скрип тормозов и настойчивый длинный гудок. Ник Элбет выскочил из машины с пакетом в руке и положил свою ношу на нижнюю ступень. Он тут же вернулся к автомобилю и умчался так быстро, что никто не успел и глазом моргнуть.

– Осторожно! Возможно, это бомба! – прокричала Мона, когда они поползли вниз по склону. В пакете оказались три бокала, двухлитровая бутылка шампанского и записка, адресованная трем девушкам. «Простите за мелодраму. Роксана и я летим во Францию, чтобы пожениться. Я уверен, вы все согласитесь, что я «прожорливый» ухажер с эксцентрично-абсурдным чувством юмора, и смиренно прошу вас поднять тост за мое новое предприятие в знак особой памяти о товарищеских отношениях, родившихся между нами в Челси Мьюз. Я буду думать о каждой из вас с любовью и желаю исполнения всех ваших сердечных желаний. Как всегда и навечно, Ник Элбет».

– Дерьмо! – крикнула Мона.

– Пожалуйста, Мона! – Эми ненавидела подобные выражения.

– Это наше шампанское, – запротестовала Джорджина. – Или, точнее, Эми.

Эми заказала две большие бутылки шампанского «Вдова Клико» в винной лавке, расположенной в начале их улицы. Эта – одна из них, судя по бирке магазина.

– Сукин сын! – взорвалась Эми.

– Пожалуйста, Эми! – Мона замахала руками, словно вот-вот была готова упасть в обморок. – Твой язык!

Джорджина также замахала руками в притворном шоке.

– Мы леди! Вы знаете, мы не можем поддерживать подобный разговор!

В своем депрессивном состоянии Эми не воспринимала юмор.

– Но почему? Я не понимаю!

«Как можно быть такой наивной?» – подумала Мона и произнесла:

– Ты хочешь, чтобы я разложила тебе все по полочкам?

Это замечание вызвало рыдание Эми и суровый взгляд Джорджины.

– Как ты смеешь говорить ей такое? У бедняжки разбито сердце! Она зациклилась на Нике! Любой увидит это!

– Ах, так? Ну, ладно, у меня тоже разбито сердце! Ник и я… ну, мы должны были рассказать тебе, и он обещал сам сделать это… Ник и я собирались пожениться!

В обычно прохладных голубых глазах Джорджины вспыхнуло пламя.

– Врунья! – она залепила Моне крепкую пощечину и толкнула на землю. – Ник Элбет любит меня! Он собирался жениться на мне! Он…

Ее вспышка гнева была прервана Моной, с диким остервенением обхватившей колени соперницы. Две девушки сцепились, брыкаясь, колотя друг друга, выдирая волосы.

Их крики и проклятия выявили богатый словарный запас, о владении которым до этого момента невозможно было даже предположить. Несколько мгновений Эми смотрела на них в смущенном неверии, пока, в конце концов, не попыталась разнять.

– Прекратите! Перестаньте, я сказала! Бесполезно.

Все ее тело болело, ноги отяжелели, желудок сжимался от спазмов. Наконец Эми применила остававшуюся в нормальном состоянии верхнюю часть своего тела и растащила девушек в разные стороны.

– Господи, помоги мне! Я разорву тебя на части, ты, маленькая потаскушка! – Джорджина размахивала руками в яростной попытке достать соперницу.

– Да кто ты такая? Ты, со своим фальшивым говором аристократичной мямли! Мраморные зубки! Я покажу тебе мрамор! Я выбью тебе их все до одного!

Эми Дин из достойного старинного американского рода, с детства приученная к вежливости и внешним приличиям, старалась быть строгой.

– Вы, двое! Хватит, достаточно!

Снова никакого результата! Девушки тяжело дышали, собираясь с силами для следующего раунда.

– Сука!

– Шлюха!

И тут Эми потеряла терпение.

– Прекратите, ё…

Так же, как и они, Эми была ошеломлена тем, что сорвалось у нее с языка.

– Эми! Джорджина, ты слышала, что она сказала?

Широкая улыбка стерла ярость с лица Моны. Джорджина тоже отступила и с удивлением уставилась на юную американку.

– Эми! Как ты могла! Я шокирована! Придется сообщить властям!

Мгновенно бешеное побоище закончилось объятиями, смехом и неловкими извинениями. В такси, мчавшем их домой, в Челси Мьюз, Мона сказала:

– Если бы знали, могли бы сэкономить деньги, приехав к мемориалу в одной машине.

Женская дружба может начаться множеством способов. Она развивается и расцветает по огромному количеству причин, главным образом, связанных с выгодой, удобством или еще более эгоистичными потребностями. Необходимость выжить в мире, управляемом мужчинами, приводит к крепким отношениям. Агрессивность, зависть, подлость и сексуальные желания тоже играют свою роль. Обстоятельства, плюс личные, нередко постыдные цели, расширяют спектр возможных ситуаций.

Маленькие девочки, которые ломают игрушки друг друга на детской площадке, повзрослев, часто становятся сердечными приятельницами и, как говорится, дружат до гробовой доски. Скороспелые Лолиты, сражающиеся за прыщавого мальчишку, позднее живут в одной комнате университетского общежития и вместе корпят над дипломными работами. Женщины, зубами и ногтями вырывающие у сослуживиц возможность профессионального роста или социальные преимущества, с воловьим упрямством впрягутся в одно ярмо, когда возникнет угроза со стороны пришлых конкуренток.

Для Джорджины Крейн, Моны Девидсон и Эми Дин настоящая дружба началась в ту ночь у Альберт Мемориала и развивалась в дальнейшем из-за одинаковой злости на Ника Элбета. Они поддержали друг друга в ранние часы наступившего утра. Слишком эмоционально взвинченные, чтобы спать, они сбились кучкой в гостиной Джорджины.

– О Боже, что я буду теперь делать! – простонала хозяйка, заламывая руки.

Мона поспешно направилась в спальню Джорджины и вернулась с фотографией Ника Элбета.

– Забудь его. Разорви это, выброси на помойку, где ему самое место.

Джорджина положила рамку со снимком на колени, стеклом вниз.

– Это же моя жизнь, я о ней говорю! Как я буду существовать? Вы обе знаете, как будете жить. У вас есть поддержка семьи. Вы учитесь, чтобы сделать карьеру. У меня нет ничего. Ни образования. Ни перспектив. Я всегда думала, что выйду замуж и буду жить где-нибудь в деревне, растить детей и розы. Все, что у меня есть – этот дом. Замечательно иметь вас в качестве платящих гостей. В мой карман попадают кое-какие деньги. Но дом слишком мал, и невозможно держать пансион круглый год. Никто не будет так мил и дорог мне, как вы.

Она открыла, что ее планы на будущее были связаны с Ником Элбетом.

– Он собирался открыть собственное туристическое агентство, специализирующееся на программах для людей с конкретными интересами, например, живописью или сельским хозяйством, или историей. Я хотела работать с ним. Он сказал, все американцы, только не ужасные голубоволосые леди, все американцы… Мы рассчитывали сделать на этом огромное состояние.

– Ты подала мне идею! – Мона вскочила на ноги. – Джорджина, оставайся на месте, Эми, идем со мной!

Оставшись одна с фотографией Ника, Джорджина погладила дрожащими пальцами стекло над снимком. Она уверена, Ник любит ее. Он бросил ее, чтобы жениться на Роксане, но это не значит, что перестал любить. Должна быть причина. Еще не конец присутствию Ника Элбета в ее жизни, только лишь временный перерыв. Он не может находиться вдалеке от нее, так же, как она не может перестать любить его. Они принадлежат друг другу. Услышав шаги Моны и Эми, она засунула фотографию за ряд книг на полке.

Мона тащила, а Эми толкала сзади старый деревянный сундук, извлеченный из-под лестницы. Накануне, когда Эми сказала, что им нужна патриотическая музыка, Джорджина вспомнила об отцовской коллекции старых граммофонных пластинок.

Теперь Мона радостно улыбалась Джорджине, указывая на большой ящик.

– Здесь куча вещей, Джорджина, вещи, которые ты сможешь продать, правильно, Эми? Например, это боа из перьев.

Порывшись в сундуке, Эми извлекла на свет узкое розовое боа и уложила вокруг своей шеи.

– Оп-ля!

– Вы обе безумны, – возразила Джорджина. – Это все не имеет ценности, годится лишь для костюмированных вечеринок. Гора старья.

– Не старья, Джорджина, старинных вещей! Предметов старины! Взгляни! Перья, кружева, веера. Только посмотри!

Длинные лайковые перчатки. Сумки из крокодиловой кожи. Фотокамера. Обувная коробка от Фортнума и Мейсона, набитая трубками и мундштуками.

– Они остались от отца и деда. Эксперты сказали, что эти трубки не имеют ценности.

– Это вещи другой эпохи, вот что это! – Мона наклонила сундук, выгребая все содержимое на пол. Бинокли, лорнеты, украшенные эмалью и росписью коробочки для пилюль, вышитая сумочка для носовых платков и дамский дорожный несессер с бутылочками и флаконами для туалетных принадлежностей.

– И маникюрный набор! – Эми открыла футляр с тонкими, отточенными инструментами.

– Слоновая кость. Из маминого приданого. Она никогда не пользовалась им, терпеть не могла заниматься пустяками.

Последней появилась лилово-розовая картонка с этикеткой «Дом Шанель, Париж». Устилавшая коробку папиросная бумага источала тонкий аромат медового месяца во Франции. Сначала здесь лежал костюм матери Джорджины, но в дальнейшем она стала хранить в этой коробке свои книжечки для записи танцев на торжественных приемах, меню из ресторанов «Савой» и «Риц», семейную коллекцию почтовых открыток с видами Европы, отправленных во время путешествий еще до первой мировой войны, и набор сувениров с надписью «Большой тур, 1913».

Джорджина не видела причин для энтузиазма.

– Я не получу больше двух-трех фунтов на церковном благотворительном базаре.

– Правильно, – согласилась Мона. – Но ты не пойдешь на дешевую распродажу. Ты отнесешь это в антикварную лавку в Челси твоим друзьям. Или еще лучше, на Портобелло Роуд! Все ходят на Портобелло Роуд. Туристы. Звезды кино. Манекенщицы. Шикарное местечко для появления в субботнее утро, не так ли?

Джорджина со злостью вскочила на ноги.

– Ты, должно быть, сошла с ума!

– Это грандиозная идея, Джорджина! – Эми, как и Мона, была ужасно взволнована открывающимися возможностями. – Будет очень забавно, честно! Я ходила на Портобелло! Там просто классно!

Ни одна из американок не понимала глубины отвращения Джорджины.

– Мне? Мне торговать с лотка, как оборванке из трущоб? Что, если друзья увидят меня? Что я скажу?

Мона изо всех сил постаралась подражать манере разговора Барбары Стрейзанд.

– Что ты скажешь, дорогуша? – потом добавила с интонацией всезнайки. – Ты скажешь: «Для вас, милочка, у меня особая цена».

Джорджина расхохоталась вопреки самой себе. Мона и Эми сошли с ума. Она могла представить вытягивающиеся лица прежних приятельниц. Сара. Патрисия. Корнелия. Анабель. Где они были, когда Джорджина нуждалась в них? Почему нужно бояться, что они подумают? Ник называл их «леди с постоянными запорами», настаивая, что они похожи на больных с кишечной непроходимостью.

– Но я не могу просто прийти на Портобелло Роуд и сказать: «А вот и я!» Нужна лицензия, я уверена. Ларек. Нельзя просто разложить товар и заорать: «Всем, всем, всем! Бегите сюда и покупайте одеяние маленького принца Чарли!»

Она объяснила, что в Англии существует древний миф, обычно рассказываемый на деревенских праздниках и ярмарках, о каком-то торговце, неожиданно появляющемся с вышитыми детскими чепчиком и сорочкой, которые были на ссыльном принце во время его крещения и пропали триста лет назад.

Но Мона не слушала. Она составляла список.

– Нам потребуются ярлычки для разметки цен. Квитанционная книжка для записи всех продаж. Сумки для упаковки вещей. Разменная мелочь, множество монет и однофунтовых банкнот, – она облизывала кончик карандаша и непроизвольно вспомнила свою бабушку Давицки, которая работала в магазине, когда Мона была малышкой, и профессора Бенсона (на самом деле Бернштейна), который советовал будущим актерам находить единственный жест, позволяющий открыть весь характер персонажа.

В одной из импровизаций Мона показывала богачку, занимающую видное положение в обществе и стыдившуюся своего происхождения из гетто. Облизывание карандаша разоблачало ее, выдало секрет, беспощадно высмеивало притворство разбогатевшей выскочки. Именно эта находка заслужила редкую похвалу профессора Бенсона.

– Используйте то, что имеете, – повторял он классу, теперь она сказала это Джорджине.

– И еще нам нужна вывеска. «Лавка предметов старины леди Джорджины». Правильно?

Прежде, чем ответить, Джорджина хорошенько обдумала предложение Моны.

– Более уместно написать: «Лучшее из британской старины, владелица леди Джорджина Крейн».

Спазмы в желудке Эми усиливались с каждой минутой. Она старалась не обращать на них внимания и мысленно молила небо, чтобы таблетки Ника сработали. Пожалуйста, Господи, прости меня за то, что я спала с Лу Хамфризом! Прости за похотливые мысли о Нике Элбете и желание выйти за него замуж! Она признавалась себе, что всего лишь хотела отца для неродившегося младенца. Но Бога обмануть нельзя. Бог знает, что ей хочется Ника Элбета для самой себя из-за ощущений, которые он вызывал в ней, из-за уверенности, что ни один другой мужчина не заставит ее чувствовать тот же восторг.

Несколько раз Эми выходила из гостиной в слабой надежде, что кровотечение начинается. Только прежние болевые спазмы внизу живота. Это, конечно, не родовые муки, так ведь? Немногое, что было ей известно на эту тему, подсказывало – пятинедельный плод размером с изюминку.

– Ну, что ты скажешь, Джорджина? Мы будем рядом с тобой. Ты будешь сногсшибательна, верно? – Мона нуждалась в отвлечении внимания, хватит раздумывать о Нике Элбете и крушении ее планов. По крайней мере, его бегство с возлюбленной отведет от нее подозрения Билла Нела и группы. У мужчины медовый месяц, верно? Любые планы о постановке пьесы, естественно, откладываются до его возвращения, если он вернется. Во всяком случае, к тому времени Мона давно будет в Нью-Йорке.

Несмотря на незаконность курсов Билла, она научилась многому в актерском ремесле и узнала о своей способности копировать чужие манеры. Более того, Билл сказал, что ее голос обладает специфическими способностями, запоминающимся тембром. Один его приятель из рекламного агентства проводит на следующей неделе прослушивание для озвучивания коммерческих роликов. Билл рекомендовал ее на одну из ролей. Американский кофейник носится по британскому супермаркету в поисках лучшего сорта кофе.

Минерва может кусать себе локти. Одна Мона подходит для работы. Она чертовски хорошо передает американский акцент, правильно?

– Поговорим об этом завтра, – Джорджина указала на часы на каминной полке. – Половина пятого. Я устала, как старая кляча.

«Лучшее из британской старины» – великолепная идея. Благословение Моне. И дорогой Эми, конечно. Обессиленная, она все же прикинула в уме возможность посетить базары в городках, расположенных в нескольких часах езды от Лондона. Если затея удастся, содержимое сундука быстро разойдется. Английская сельская местность обеспечит средства к существованию, а может быть, и весьма безбедное будущее, точно так же, как обогатила ее семью в прошлом.

Одна в комнате, которая была свидетелем их страсти с Ником Элбетом, Джорджина обнаружила, что, как всегда, не может выразить свои чувства словами. Как и множество англичанок ее класса, она прибегла к помощи литературы. «В постели мы смеялись, в постели и рыдали». Самуэль Джонсон написал это в восемнадцатом веке. «Рожденные в кровати, в кровати мы умрем». Не ее. Еще нет. Джорджина стукнула подушкой по половине кровати Ника с такой силой, что швы затрещали, выпустив на волю облако перьев.

Она не собиралась умирать из-за любви к Нику Элбету. Она будет жить и богатеть, и вернет его назад, неважно, что придется сделать для этого и сколько потребуется времени. В любом случае, завтра первым делом она должна сменить замок на входной двери. Мерзавец увез ее ключ.

Тишина окутала дом. Для каждой из этих опустошенных женщин рана, нанесенная Ником Элбетом, запомнится надолго. Она будет болеть и гноиться многие дни и недели. Чтобы излечиться, потребуется долгий срок, если вообще это удастся. Каждая должна найти собственное средство для выздоровления.

Пока Джорджина погружалась в беспокойный сон, прижимая к груди подушку Ника, Мона достала текст кофейной рекламы, данный ей Биллом Нелом для заучивания. Выкинуть Ника Элбета. Самое главное – ее карьера.

Эми Дин свернулась калачиком в положении зародыша, пытаясь облегчить спазмы и немного отдохнуть. Когда боль утихла, и тело наконец расслабилось, она позволила себе думать о Нике Элбете. Эми слышала о мужчинах, доводящих женщин до безумия, мужчинах типа Порфирио Рубероса и Али-хана, но до Ника Элбета не встречала подобных. Мысль о таком исступленном восторге испугала.

Глаза закрылись, и Эми продолжала воображать, что лежит на узкой 'кровати с Ником Элбетом, постель такая же неудобная, как и Лу Хамфриза, но Ник занимается любовью с такой страстью, какой не было у Лу, да и никогда не будет. Простой взгляд Ника гораздо более волнует, чем неуклюжие, жадные руки Лу.

В последний момент, перед тем, как уснуть, Эми увидела себя в объятиях Ника. Он баюкал ее, как малышку, и называл «своим птенчиком». Теплая влага медленно потекла по бедрам. Не глядя, она поняла, что долгожданное свершилось. Ей не хотелось расставаться с прекрасным видением, и еще несколько мгновений Эми ощущала себя в руках Ника. Потом вернулась к реальности, встала и отправилась в ванную.

Она закончит семинар. Вернется в колледж. Обручится с Лу Хамфризом. Все, как планировалось для методичной, продуктивной жизни.

ГЛАВА 10

ЧУДЕСНОЕ АНГЛИЙСКОЕ ЛЕТО

Ник Элбет уехал, но не был забыт. На следующий день газеты обсуждали две истории: веселый пикник в честь Дня Независимости, данный леди Джорджиной Крейн и ее американскими гостьями, и побег богатейшей наследницы из высшего общества Роксаны Д'Орсанвиль с бывшим гвардейским офицером Николасом Элбетом.

Газетные сообщения об этих событиях варьировались в соответствии с политикой редакции и уровнем читателей. Репортажи имели мало общего с действительностью. В светской жизни наблюдалось общее затишье, и газетчики с Флит-стрит накинулись на историю о побеге с неистовостью, обычно приберегаемой для сплетен о королевских эскападах, рок-звездах и членах Парламента.

Когда Вильям Хики из «Дейли Экспресс» заметил, что редакционный фотограф в начале вечера снял Ника Элбета жующим сосиску в восхитительной компании Джорджины, Моны и Эми, а потом сфотографировал его и Роксану, поднимающимися на борт ее двухместного спортивного самолета в аэропорту «Гэтвик», он поместил снимки рядом и снабдил подписью: «Он успевает везде».

«Дейли Мейл» напечатала заслуживающие сравнения кадры под заголовком «Попался!», радостно сообщив, что в день побега с Роксаной его застукали заигрывающим с трагической леди Джорджиной, чьи родители недавно погибли в автомобильной катастрофе, и с ее прелестными американскими гостьями.

Дневные газеты продолжили разоблачение роли Ника Элбета в трех, по крайней мере, случаях измены молодым девицам. Мать одной заявила, что он больше не допускается в приличное общество и на танцы. Некий аноним заклеймил Ника, как «хама и домашнего мародера», и пожалел, что дуэли запрещены законом, не то он проткнул бы Ника шпагой.

Не желая, чтобы скандал затих, корреспонденты в Париже, Каннах и Монте-Карло пробирались по дымоходам, переодевались официантами и наводили подзорные трубы на те места, где по слухам могла появиться беглая парочка. Сообщалось, что оскорбленный отец Роксаны, барон Д'Орсанвиль, лишил ее наследства и приостановил выплату денежного содержания, составлявшего сто тысяч фунтов в год. В другой статье говорилось, что мать Роксаны, английская барменша, теперь вышедшая замуж за арабского князя, подарила молодоженам квартиру на острове Сен-Луи, яхту, которой не пользовалась, и сто тысяч фунтов, чтобы компенсировать жестокость барона.

Обитательницы маленького дома в Челси Мьюз жадно читали каждое слово в каждой статье. В последующие дни они сами стали в некоторой степени знамениты. Репортеры снова и снова приходили в особняк, фотографировали их и писали всяческие инсинуации, предполагая, что девушки знают продолжение истории, но поклялись хранить секрет.

Внимание прессы обернулось выгодой для всех троих. Джорджина любезно объявила о планах открытия лавки «Лучшее из британской старины» на Портобелло Роуд, а в газете написали, будто она сказала, что все ее друзья ищут старинные буфеты и сундуки. Мона назвала себя представительницей нового поколения американских актрис. Обращена к классике, но стремится к современному воплощению. Ее мечта? Сыграть Порцию в мини-юбке, с музыкой «Битлз» и «Роллинг Стоунз» для оформления спектакля. Вдохновленная собственным остроумием, она заявила: «Возьмите Шейлока. В рок-версии «Купца» он сможет исполнить одну из песен Леннона».

Эми удовлетворилась высказыванием, что восхищена английской историей и архитектурой, пояснив, почему это важно для американцев. Разочарованный репортер решил, что это слишком скучно и написал, будто девушка упрекает британцев в разрешении Америке отделиться в 1776 году.

В следующее воскресенье история Ника и Роксаны достигла головокружительного успеха с появлением снимков, на которых молодожены загорают обнаженными на палубе яхты, а апофеозом стали свадебные фотографии любовников, одетых в соответствующие белые платье и смокинг, когда они обмениваются клятвами перед мэром Кап-Ферре.

– Хватит уже! Я опаздываю на занятия, – Мона словно случайно уронила бутерброд маслом на газету. – Извините за это.

Фраза становилась самой любимой в британском лексиконе Моны. Англичане так умны, одна фраза на все случаи жизни. Извините за это. Она войдет в обиход в Нью-Йорке.

– Не о чем беспокоиться, – заверила Джорджина. – Думаю, мы все на грани того же.

В доказательство она достала серебряную ложечку из вазочки с апельсиновым джемом и размазала липкую массу по ухмыляющимся самодовольным рожам свеже-поженившейся парочки. – Действительно, соответствующие белые наряды.

– Один парень на семинаре сказал, что слышал, будто они родные брат и сестра, – сказала Эми.

– Может, Роксана и его «сестра» по блату! – Мона подхватила идею. – Это все равно инцест, Джорджина?

– Идите к черту обе! Не видите, пытаюсь подготовиться к встрече с управляющим моего банка. Попытаемся единственный раз поговорить без упоминания о Нике Элбете?

Перед этим, наливая кофе, она сказала, что долго размышляла о Нике и всех газетных статьях.

– Мне пришла мысль, я должна поблагодарить Ника. Если бы не он, у меня не было бы таких подруг, как вы, и банковский управляющий не ждал бы меня сегодня утром.

Газетные сообщения о «Лучшем из британской старины» раздули до невероятных размеров еще не осуществленную идею. Женские журналы просили провести выставку. Позвонила дама из Сиренчестера и рассказала, что делает недорогие копии драгоценностей викторианской эпохи и нуждается в торговой точке в Лондоне. Управляющий из универмага Харродза предложил встречу, чтобы обсудить возможность преобразования «Лавки старины», в «Отдел подарков».

Подготовка к беседе в банке потребовала всей энергии и самообладания Джорджины. Дополнительной поддержкой в прошении о займе и большом превышении кредита служила комбинация из ее имени, ее идеи и внимания прессы после дезертирства Ника Элбета. Мона и Эми проследили за ее представительским имиджем: чудесные волосы, которые Ник так любил видеть распущенными, собраны в тугой узел, кремовое шелковое платье, тупоносые туфли в тон, жемчуг ее матери и изящные золотые серьги. Она готова представить красно-бело-синюю папку, красиво разрисованную Эми в стиле британского флага с черной надписью: «Лучшее из британской старины, владелица леди Джорджина Крейн». Внутри – простое заявление о намерениях, раскрывающее ее скромные для начала планы о продаже вещей других эпох.

– Не подержанных! – предостерегла Мона. – Вещей других эпох!

Управляющему банком не требовалось долгих убеждений. Когда доложили о ее приходе, он вышел, чтобы лично проводить Джорджину в кабинет. Газетные вырезки о ней были нарочито разложены на столе так, что девушка сразу же их увидела.

– «Лучшее из британской старины», э? Очень забавно. А теперь, что могу сделать для вас?

Оказалось, он встречался с ее родителями много лет назад, и был действительно очень опечален этой трагедией. Сострадательно положив руку на колено Джорджины, он с заиканием признался, что был безумно влюблен в ее мать.

Вечером, когда Мона и Эми вернулись с занятий, Джорджина вышла к ним со счастливой новостью.

– Беспроцентный заем на две тысячи фунтов, деньги на бочке! И еще тысяча фунтов кредита!

Но она не раскрыла причину этого удивительного везения. Когда банкир послал за ее финансовыми документами, Джорджина была уверена, что на счету не более сорока или пятидесяти фунтов, это удерживало ее от пользования кредитной карточкой.

– М-м-м, понятно. Как интересно.

Недоумевая о причине его удивления, и в уверенности, что не получит разрешения превысить кредит, она задержала дыхание и ждала полного провала.

– Персона, назвавшаяся Николасом Элбетом…

Пресвятой Боже, Ник! Что могло случиться? Он нашел ее чековую книжку и скомпрометировал ее имя? Мерзавец! Устроить полуночную шутку – одно дело, но если он испортил ее репутацию перед банком, она самолично поймает и убьет его.

Аи contraire, mon cher,[16] согласно сообщению, на ее счет был осуществлен международный банковский перевод на сумму пятьсот фунтов из бюро «Америкэн Экспресс» в Монте-Карло.

– Не тот ли самый, – управляющий порылся среди вырезок на столе, – сбежавший малый?

В поисках оправдания Джорджина сказала:

– Как любезно с его стороны. Среди всех волнений он вспомнил свое обещание помочь моему новому предприятию.

Адрес, куда она могла бы написать Нику Элбету, не сообщался. Информацию о пяти сотнях фунтов Джорджина оставила при себе.

Мона и Эми поздравили ее и, подкрепившись черным кофе с шоколадным печеньем, принялись за устройство в следующую субботу дебюта Джорджины в качестве торгового дилера на Портобелло Роуд.

У обоих девушек тоже был свой собственный секрет. Когда Мона приехала на занятия, Билл отдал письмо, адресованное ей через него. Бегло просмотрев написанное, словно все это представляло незначительный интерес, она ждала момента остаться одной, чтобы жадно изучить каждое слово. Суть письма состояла в том, что Ник буквально скучает по ней, и что ей нужно напряженно работать и стать знаменитой актрисой. Билл Нел говорил ему, что у нее есть соответствующие задатки. Последняя фраза бросалась в глаза: «Пожалуйста, не выбрасывай меня из своей жизни, пришли мне нью-йоркский адрес!» Для уверенности, что письмо не потеряется или не попадет по ошибке в чужие руки, она засунула его под резинку колготок, где кожей ощущала драгоценную бумагу.

Эми получила телефонное сообщение из американского посольства. Адресованное ей письмо прибыло с дипломатической почтой из Парижа с указанием вручить его мисс Дин лично. Ник чувствовал себя жутко виноватым, но считал необходимым рассказать ей, что таблетки, которые он дал, были простым аспирином. Ник надеялся, что сила ее убежденности сработала, и она будет держать с ним связь.

– Новое домашнее правило, – возвестила Джорджина. – Имя Ника Элбета с этого времени и впредь находится под запретом! Согласны?

Она протянула вперед правую руку. Мона накрыла ее своей ладонью.

– Согласна!

Эми положила наверх свою и отозвалась эхом:

– Согласна!

Мона добавила цветистый поскриптум:

– Один за всех и все за одного! И никто за Николаса Элбета!

В соблюдение клятвы имя Ника Элбета никогда не упоминалось в течение оставшихся недель их совместного лета. Но его влияние на их жизнь продолжалось. Реклама, порожденная побегом, не только способствовала новой карьере Джорджины, но и освещала отраженным светом Мону и Эми.

Билл Нел опасался, что его подпольный драматический курс будет разоблачен, и его вышвырнут из Академии. Но после разговора с Ником, решил больше не быть заложником консервативных устоев., Он молод, талантлив. Преодолел путь из Австралии. Теперь пришло время двигаться в Нью-Йорк. Актерская работа как таковая потеряла свою привлекательность. Занимаясь со студентами в течение многих недель, Билл увидел свое будущее в качестве агента, менеджера и, со временем, продюсера. Он мог распознать талант, развить его. Например, Мона Девидсон. Девушка явно имела врожденные способности. Нечто, чему нельзя выучиться.

Благодаря австралийскому другу в лондонском рекламном агентстве, он организовал прослушивание для коммерческого кофейного ролика. Теперь друга переводили в нью-йоркский офис агентства, и он предложил, чтобы Билл оторвал наконец-то свою задницу и тоже поехал.

Между Биллом и Моной развивалась особая близость, основанная на взаимном восхищении и эмоциональной потребности. Они могли позволить себе, склонившись друг к другу, раскрыть сердечные тайны: он – о гомосексуальных похождениях в районе станции метро «Покадилли», она – о страстном желании тела Ника Элбета и разнообразных ужасных несчастьях, которые, по ее мнению, должны свалиться на Роксану.

– Не думай о Роксане. Он женился на ней ради денег. Ты будешь звездой. Ник еще пожалеет. Он бросит ее и на коленях приползет к тебе.

Образ Ника Элбета, на коленях молящего о потерянной любви, утешил Мону. Она обнаружила, что может бесконечно говорить о нем Биллу, обсуждать вещи, о которых было бы неловко рассказать женщинам, тем более, Джорджине и Эми. Мона предполагала, что они обе знают о ее любовной связи с Ником. Чтобы пощадить чувства Джорджины, она подбросила идею, будто так же, как и Эми, втюрилась в него, поэтому и пришла на встречу у Альберт Мемориала.

У Моны не было абсолютной уверенности, знает ли Джорджина правду. Ник предал всех трех девушек. Сейчас не время для взаимных обвинений. Пришла пора сплотиться, сомкнуть ряды и окопаться. Для Моны любое обсуждение Ника в доме в Челси Мьюз было рискованным. Она беспокоилась, что может забыться и выдать себя.

Беседы с Биллом Нелом стали отдушиной, единственной возможностью сохранить в глубине ее сознания ощущения о прикосновении, вкусе и запахе Ника до того дня в конце июля, когда она поднялась на борт самолета, летящего в Нью-Йорк.

Мужчина в соседнем кресле являлся физическим антиподом Ника. Когда она пришла, он уже почти заснул, привалившись к окну. Густые темные волосы обрамляли дубленое загорелое лицо. В сравнении со скульптурной элегантностью Ника, его черты были почти примитивны: широкие брови, горбатый нос, большие губы. Ему бы не мешало побриться. От него исходил соленый запах. Не сексуально соленый – запах океана. Вяжущий, как от анчоусов или супа из моллюсков.

Отпуск под парусами, предположила Мона. Он возвращался домой с греческих островов или откуда-нибудь еще в этом же роде, а в аэропорту «Хитроу» у него была пересадка. Закатанные рукава поношенной хлопчатобумажной рубашки открывали мускулистые коричневые предплечья и на удивление тонкие, красивой формы кисти. Концертирующий пианист или хирург, по крайней мере, ее матери понравится это. Белые парусиновые брюки выглядели так, словно он прыгнул в них в воду, а потом они высохли прямо на теле, приведя бедра в напряженное положение. Его щиколотки были голыми, ремешки сандалий развязаны.

Она устроилась в кресле, плотно прижав свою руку к его на общем подлокотнике. Не пробуждаясь, он вытянулся и скинул узкие сандалии. Ступни незнакомца оказались такими же длинными, загорелыми и красиво худыми, как и его кисти. Другим движением он перебросил ногу за ногу, коснувшись ее своей пяткой. Мона почувствовала внезапное непреодолимое желание пощекотать языком ступню незнакомца.

Этот порыв испугал ее. Она чокнутая, что ли? Правильно, именно это она должна делать – начать лизать пятки мужчине! Нику Элбету нравилось это. Но он ведь был ее любовником и мог попросить сделать все, чего хотел. Этот мужчина – незнакомец. У него закрыты глаза, и Мона даже не знает, какого они цвета, хотя можно предположить, что карие. Или национальность.

Только потому, что самолет американский, нельзя считать его американцем, верно? Именно это она должна делать – лизать пятки какому-то иностранцу. Пошлите за парнем с привычками шлюхи!

Чтобы развлечься, она посмотрела на тяжелый золотой браслет. На пластине гравировка: Б-Р-Е-Н-Т. Это имя или фамилия? Если фамилия, то с таким носом он должен быть евреем, чья семья поменяла фамилию, приехав в Штаты. А если это имя, он мог оказаться кем угодно. Мужчины, имеющие имена, звучащие как фамилии, или дополнительные словечки типа «младший» и порядковые номера, представляли угрозу.

Когда даже при взлете он не проснулся, любопытство взяло в ней верх. Уголок его вещевого мешка торчал из-под переднего сидения. Она наклонилась, умело притворяясь ищущей что-то в собственной сумке, и подтолкнула рюкзак, чтобы увидеть багажный ярлык.

– Имя – Брент Вильсон. О'кей? Сукин сын! Она попыталась выкрутиться.

– Я… я просто кое-что ищу. Извините, что разбудила вас.

– Я не спал. Я всегда притворяюсь спящим, пока не пойму, кто сидит рядом. Я наблюдал за вами с момента вашего прихода.

Некоторым людям весьма везет.

– И…?

Он повернулся к ней и улыбнулся, сверкнули поразительно карие глаза с янтарными крапинками.

И ожидается долгое путешествие через Атлантику.

– Ну и..?

– Ну и мы, наверное, познакомимся.

Перед отъездом в Нью-Йорк Мона чувствовала моральную обязанность помочь Эми выбраться из депрессии. Она не сознавала глубину влюбленности Эми в Ника. Бедный ребенок был полностью опустошен. Ощущая ответственность за привод Эми в Челси Мьюз в тот первый день, Мона старалась походить на старшую сестру. Эми юна, Эми красива, Эми слишком хороша, чтобы позволить какой-то крысе, типа Ника Элбета, проглотить ее.

Жизнь коротка. В море еще великое множество рыбок. Например, парень, который ведет семинар. Вильям, так что ли? «Я видела его на пикнике. Он, определенно, неравнодушен к тебе».

Если призадуматься, кажется, сэр Вильям, действительно обращает на Эми слишком много внимания. На самом деле, однажды он спросил, не хочет ли Эми посмотреть его архитектурные руины.

– Где?

– Фактически, в моей квартире. Тяжкий вздох.

Все знали, что он женат и живет с супругой и детьми в деревне. Он говорил об этом достаточно часто. Она отклонила приглашение, если это приглашение. Английское чувство юмора от нее ускользало. Возможно, он просто старается быть милым. Он, по меньшей мере, вдвое старше, а может, и больше. Возможно, ему сорок пять.

– Я не интересуюсь другими мужчинами. Я помолвлена или, во всяком случае, получила предложение о помолвке от Лу Хамфриза.

Мона не собиралась отступать.

– Когда ты последний раз слышала о нем? Я что-то не видела писем от Лу. И не слышала телефонных звонков, правильно?

– Это не твое дело, Мона! У нас с Лу взаимопонимание. Мы официально объявим о помолвке на Рождество, и точка.

– Тогда почему же он не пишет и не звонит? Какая-то нестыковочка, правильно?

Вступилась Джорджина.

– Оставь ее, Мона. Она поступает, как считает нужным.

– А я думаю, что ей нужно завести связь с Вильямом. Любая связь с англичанином дает хороший опыт.

Он был не тем англичанином. Ника Элбета, вот кого она хотела.

– Мне не интересно, ты, слышишь? Я люблю Лу.

Мы собираемся пожениться. Думаю, что могу позвонить ему прямо сейчас. А вы обе, любопытные варвары, можете послушать, если хотите.

Раздалось несколько гудков перед тем, как сняли трубку. Девичий голос сказал:

– Убежище Лу Хамфриза. Говорит секретарь. Могу я узнать, кто звонит?

Рядом с наблюдающими Джорджиной и Моной, Эми разыграла спокойствие.

– Это Эми Дин из Лондона.

После взрыва хохота голос проговорил:

– Я передам ему сообщение, как только он застегнет штаны!

Отбой. Эми призвала все свое самообладание и продолжила разговор.

– В отъезде до следующей недели? Какая досада. Пожалуйста, передайте, что я звонила.

Несколько дней спустя она приняла приглашение сэра Вильяма. Квартира совершенно не отражала его вкусов в архитектуре и дизайне. Это была бедная квадратная комната, минимально меблированная потертой софой и двумя стульями, обитыми индийским ситцем. Единственное окно занавешено темной шторой, торшер опасно наклонился, на полке стоял электрический чайник. Через открытую дверь были видны унитаз и раковина.

– Добро пожаловать в западню страсти, моя дорогая.

Хорошие манеры удержали ее от мгновенного ухода. В конце концов, этот мужчина был знаменитым специалистом, по крайней мере, так говорилось в брошюре. День близится к вечеру. Она взрослая женщина. Она согласилась с предложением о дружеской выпивке. И сможет контролировать ситуацию. Или надо было оставаться дома в Провиденсе. Западня страсти? До какой банальности можно дойти? Ему бы еще начать теребить напомаженные усики.

Приход сюда – явная ошибка. Эми чувствовала себя очень неудобно. Квартира крайне безобразна. У нее предчувствие трудного разговора. Она выпьет только один бокал и уйдет.

– Яблочного сидра?

На кувшине приклеена фотография огромного красного яблока.

– Он крепкий? Предпочитаю что-нибудь безалкогольное.

Вильям заверил, что это свежий деревенский продукт, всего лишь сок, выжатый из свежих яблок.

Очень вкусно. Она хотела пить. За время, меньшее, чем она могла предположить, хозяин повалил ее на софу, но даже во внезапном состоянии опьянения, Эми чувствовала отвратительный запах. Так мог вонять гниющий мусор. Или дохлая кошка.

– Я хочу тебя! Я хочу тебя!

– Ну, а я не хочу вас!

Она хотела лишь выбраться отсюда. Чтобы кто-нибудь спас ее. Ник Элбет? У него медовый месяц. Лу Хамфриз? Все это случилось из-за Лу. Из-за злости, что он позволил какой-то девице отвечать по телефону, когда почти помолвлен с ней.

– Я знаю, ты хочешь меня! Отвечай! Я чувствую, как ты хочешь меня! Скажи, что хочешь меня, скажи!

С силой настоящего атлета Эми оттолкнула его и вскочила на ноги. Сидр ударил в голову. Вильям наступал на нее, держа в руках свой галстук.

– Я привяжу тебя и заставлю, заставлю выполнять мои приказания! Это то, чего хотят женщины, то, чего они заслуживают, мерзкие маленькие создания!

Каким-то образом ему удалось связать ее запястья галстуком, но потом, после глубокого вдоха, который прояснил ее создание, Эми ударила обезумевшего насильника в пах коленом и стукнула связанными руками по колену.

В такси она размышляла, как быстро удастся улететь в Бостон. Ник Элбет прав. Она, на самом деле, птенец. Она еще не готова к большим полетам. Ей нужна безопасность гнезда и постоянное ощущение семейного единства, заботы и любви.

Она не должна винить Лу за его поведение, это ее ошибка. Она покинула жениха ради какой-то романтической мечты о карьере по британской истории и архитектуре. Эми ждала, что каждый, включая сэра Вильяма, будет предан этому предмету, и страстно желала, чтобы ее приняли в их веселую компанию. А ей, всего лишь показали несколько исторических домов, которые можно было прекрасно осмотреть самой, прочитали несколько лекций по уже известному ей материалу, и продемонстрировали старый галстук, которым она предпочла бы лишить чувств обнаглевшего хозяина.

Она принадлежит Лу. Ее будущее рядом с ним. Эми так и скажет ему, как только самолет доставит ее к нему. А если девица откроет дверь, она позаботится и об этом.

Джорджине по-настоящему недоставало ее американок. Дом в Челси Мьюз стал без них таким пустым и тихим. С деньгами, полученными от выручки в лавке, и планами усовершенствования дела, она открыла в себе врожденный коммерческий талант. Она была рада Моне и Эми не только из-за составленной ими товарищеской компании, но и за возможность обсудить приемлемые для американских туристов условия отдыха.

Тем не менее, одним сентябрьским днем, когда Ник Элбет заглянул на огонек, Джорджина отметила, что жизнь в доме без гостей имеет очевидные преимущества.

ГЛАВА 11

МОНА

Решения, решения…

Билл Нел сказал, что если она хочет сделать рывок от озвучивания к съемкам камерой, то должна изменить форму носа. За годы, прошедшие после их встречи в Лондоне, он более чем укрепил свою веру в уникальные свойства голоса Моны. Оказалось, она великолепна в специализированной области радио– и телерекламы, обладая сверхестественной способностью говорить любыми голосами, от несмышленого малыша до восьмидесятилетней старухи, от, ворчливой домохозяйки до жеманной шлюхи, и озвучивать неодушевленные предметы типа витаминов, замороженных обедов, унитазов, а в одном, особенно доходном ролике – полярного медведя, приглашающего посетить Аляску.

По мере расширения репертуара рос и спрос на ее услуги. Талант к диалектному говору обеспечил немало контрактов с региональными заказчиками. Она воспроизводила не только различные манеры американского произношения, но и быстро научилась подделывать французский, немецкий и испанский акценты для рекламы международных товаров – прохладительных напитков и электронной техники.

Сногсшибательно, что она добилась успеха и с британским произношением, отлично переняв английскую манеру разговора. Ливерпульский акцент взяла у «Битлз». Ее великолепный светский тон беседы сквозь сжатые зубы основывался на общении с Джорджиной и Ником и заработал массу благоприятных отзывов за воплощение британской аристократичности с тонким юмором.

Денежки текли, суммы, остававшиеся после вычета налогов, были почти неприличными. Довольно часто ее мысли обращались к словам Джеймса Дина в «Великане», когда заработала его нефтяная скважина: «Я богатый мальчик!» Да, она почти богатая девочка и старается действовать благоразумно. И быть благодарной. Она, видимо, круглая идиотка, если не очень счастлива от подобной судьбы. И, возможно, полная свинья, что несчастна во всем остальном.

Когда бы она ни завела разговор о страстном желании настоящей актерской роли, мать всегда обрывала напоминанием, подходящим для капризных детей. «По улицам бродят тысячи актрис. Истощенные до смерти. Работающие официантками. Мойщицами машин. И даже хуже! (обе понимали, что это значит). Благодари Господа за то, что ты имеешь!»

И она, действительно, благодарила Бога, но хотела сыграть Порцию или Бланш, любую из киноролей Ширли Маклейн или, в конце концов, Барбары Стрейзанд.

– Барбаре Стрейзанд не нужна операция на носу, ты согласна?

Это был постоянный аргумент Билла.

– Камера любит Барбару Стрейзанд. Этого, Мона, ты не можешь отрицать. Тебя камера не любит. Ты ей нравишься, но это не любовь. В таком деле нет гарантий. Ты должна выкинуть идею сниматься с таким носом в качестве Моны Девидсон.

Мона слышала еще об одной причине, по которой Барбара Стрейзанд не сделала пластическую операцию – она ужасно боялась за свой голос. Голос Моны, возможно, не сравнится с этим голосом, но ведь он ее хлеб, правильно? Ее золотой гусь, которого не стоит убивать.

Решения, решения… Мона приняла еще одно решение. Билл Нел, ее менеджер, агент, советчик и лучший в мире друг, был единственным человеком, которому она могла довериться, поплакаться в жилетку. Отец Моны умер, и хотя мать с молчаливым неодобрением отнеслась к идее дочери, она все-таки попросила Билла быть посаженным отцом на ее свадьбе с Брентом Вильсоном.

Именно к Биллу прибежала Мона посреди ночи, когда Брент дал ей по носу, крича:

– Прекрати вечно ныть об операции! Хочешь изменить нос? Так получай же!

Три месяца назад, после того, как она обнаружила следы губной помады на рубашке Брента, Билл терпеливо объяснил ей все перепетии развода и был даже посредником Брента, умолявшего Мону о прощении. Но она решила довести развод до конца и вдруг узнала, что беременна. Через несколько минут после получения результата анализа, из Провиденса позвонила Эми Хам-фриз, чтобы пригласить их с Брентом на первый день рождения своей дочери Сэнди.

Решения, решения… Сделать аборт? Еще есть время, она на втором месяце. Аборты теперь легальны. Но нет, как она сможет сделать аборт? Нет. Развестись с Брентом и одной растить малыша? Брент ведет себя тошнотворно. Образцовый муж: красивый, загорелый, со сверкающими белыми зубами. Тупой. Прошло много времени, пока она поняла, что он просто дурак, деревенщина высшего разряда.

Ему повезло с работой в семейной страховой компании. Его главной обязанностью было ходить на ланчи и много улыбаться. Интересы ограничивались спортом (заниматься и смотреть), шатанием по барам и ресторанам и коллекционированием порнографических журналов.

Не надо было рассказывать Эми о беременности, это не телефонный разговор, но она выпалила новость единственной подруге, уже ставшей матерью. Восторг Эми оказался заразительным. Иметь ребенка – самая чудесная вещь на свете. Под смех и шутки Мона осознала, что эта, весьма ординарная новость о самом обыкновенном событии, случающемся с каждой женщиной, произведет на друзей и семью большее впечатление, чем все ее фантастические контракты или двухэтажная квартира, купленная возле Центрального Парка.

Решения, решения…

Почему все сразу на нее свалилось? Ей всего лишь двадцать один! Почему Мона должна решать, разводиться ли, иметь ли ребенка, заниматься озвучиванием, какими обоями оклеить гостевую спальню, которая, возможно, станет детской, если она решит идти вперед и родить? Если…

– Поцелуй тетушку Мону! Будь хорошей девочкой. Тетушка Мона собирается завести такую же, как ты, сладкую малышку! – Эми на день привезла Сэнди из Провиденса. Лу приехал на неделю раньше на «мясной рынок», как он это называл. – Он считает, что находится в выгодном положении. В наши дни очень немногие идут в сферу образования. Уолл-стрит, реклама, средства коммуникации – вот где в ходу большие деньги. Лу получает степень магистра гуманитарных наук. Большие университеты послали своих представителей вербовать выпускников. Многие гарантируют, что Лу сможет преподавать и одновременно работать над докторской диссертацией.

«Мясным рынком» был ряд гостеприимных апартаментов в «Рузвельт Отеле», где представители различных школ высшего образования проводили собеседование с отобранными кандидатами. Карьера в сфере образования привлекла Лу Хамфриза из-за хорошей жизни, полной перспектив, с минимумом ответственности и среди молодых людей, особенно девушек, вдали от стрессов конкурирующего делового мира.

Деньги не были стимулом, но и предложенные оклады не обижали. Лу располагал скромным доходом от наследства, а Эми вообще была богата. Свадебным подарком от ее родителей оказался чек на изрядную сумму для приобретения их первого дома. Основную часть наследства Эми получит в сороковой день рождения. У Лу есть жена, есть Сэнди, и легкая работа на выбор. Пусть другие парни ломают шеи на Уолл-стрит и Мэдисон Авеню. Ему это не надо.

– О, Эми! Она великолепна! – маленькая копия Эми прижалась к Моне, вцепившись крошечными ручонками в складки платья. – Но где гарантия, что у меня будет девочка? Вот чего я хочу – маленькую девочку!

Высказавшись, Мона поняла, что это правда.

– Если будет мальчик, можешь отдать его мне!

– О нет, ты его не получишь. «Девять секунд удовольствия…»

«Девять месяцев боли…» Вместе они пропели:

– «Девять дней в клинике,

И на свет появляется Полли»!

– Два дня в клинике, – засмеялась Эми. Она прижала дочку к себе. – И на свет появилась моя маленькая Сэнди. Моя красавица Сэнди!

– О'кей, О'кей. Ты меня уломала.

Облегчение Эми было очевидным. Теперь стала понятна настоящая причина ее визита в Нью-Йорк. Разговор Моны об аборте привел Эми в ужас.

– Я привезла тебе целый мешок детской одежды.

– Ах, Эми…

Гостья как раз вывалила содержимое большой матерчатой сумки на кровать Моны – желтые, голубые, розовые, белые вещицы для младенца, крохотные комбинезончики, костюмчики для сна, слюнявчики, ботиночки, чепчики, погремушки, одеяльца и целый зверинец из ягнят, котят, китов, щенков и медвежат.

– Не беспокойся о плюшевом медведе. У Сэнди есть свой медвежонок. Одного достаточно.

– Но, Эми…

– Что, но?

– Мне по карману купить детское приданое! Никаких обносков для ее ребенка.

В Эми крепко засела традиционная бережливость выходцев из Новой Англии.

– Используй то, что под рукою и не ищи себе другого!

– Так мило с твоей стороны! Но… почему не отдать это в благотворительный фонд?

Эми была ужасно обижена.

– Детскую одежду Сэнди чужакам? Ты издеваешься? Вещи прелестны. И ты не отдашь их чужим, а передашь родственникам и друзьям.

Мона подняла розовый махровый костюмчик, вышитый крохотными цветочками.

– Что, если будет мальчик? Мальчик не сможет это носить!

– Откуда он узнает?

– О, Эми! Разве ты не понимаешь? Я просто бешусь! Я хочу все закупить в детском отделе у Сакса!

– Если внуки королевы Англии могут донашивать одежду старших братьев, смогут и твои. У меня еще приготовлены колыбелька и прогулочная коляска.

Упоминание об Англии сблизило их. Лето в Челси стало основой дружбы. По молчаливому уговору они никогда не говорили о Нике Элбете, а вспоминали только дом в Челси Мьюз, неудобство спален, странность английской пищи и забавы трех молодых девушек.

– Ты говорила Джорджине о малыше?

– Пока нет.

Мона не говорила даже своей матери, убеждая себя, что еще есть время для принятия решения.

Неделю спустя, описывая ситуацию Нику Элбету, она сказала:

– Тогда я и решила оставить ребенка. Сэнди сидела на кровати и бросала детские вещички себе на голову. «Вот чего я хочу, – подумала я, – ребенка. Ребенок сделает меня полноценной.»

Что касается решения о продолжении работы с таким носом, то это единственное, что она умеет делать. Ник Элбет считал все претензии к ее носу неприличными. Она великолепная чувственная средиземноморская женщина. Пусть эти идиоты вспомнят носы Клеопатры и Нефертити.

Нет смысла говорить с ним. Или с Эми, по той же причине. Эми так любит ее, что никогда на свете не сможет представить унижение, которое чувствует Мона, когда Билл Нел предлагает ее на какую-нибудь кинороль, а режиссеры почтительны к ее репутации и слащаво-вежливы в своих искренних соболезнования, что она «не совсем то».

И дело не в отсутствии профессионализма. После возвращения из Англии она педантично посещала занятия по постановке голоса, сценическому движению, фехтованию, балету и джазовому пению. Она похудела до соблазнительного 46-размера и подверглась болезненной электроэпиляции, опробовала все секреты искусства макияжа, включая наложение темной пудры на боковые стороны носа и более светлой на центральную часть. В определенной степени это срабатывало на фотографиях, с правильной постановкой света и хорошей ретушью. При киносъемке все ее хитрости были заметны и выглядели жалко.

Решения, решения…

Как становится скучно! Мона не обращала внимания на гостью. Эми на шесть месяцев моложе и до сих пор смотрится, как подросток из дома в Челси, и вот, пожалуйста, первая вышла замуж и родила ребенка.

– Хватит обо мне и моих проблемах. Расскажи мне, Эми, как ты? Жалеешь о брошенной карьере?

Эми обвила руками Сэнди и прижалась щекой к макушке дочки.

– Не с этой маленькой шалуньей! Хотя стараюсь быть в курсе, подписываюсь на «Архитектурный дайджест» и «Историческое наследие». Я вернусь к работе на днях, – она рассмеялась. – Когда Сэнди поступит в колледж.

– А Лу? Он ведет себя достойно, я надеюсь?

Эми с любовью запустила пальцы в шелковистые кудри дочки.

– Мы живем прекрасно, Мона, честно. Давно женатая пара. Когда он решит, где будет работать, мы сможем переехать в наш собственный дом, только втроем. Все будет прекрасно.

Обе женщины с лаской и сочувствием посмотрели друг другу в глаза. Мону ошеломила мысль, что нежность и неосуществленные мечты во взгляде Эми, старавшейся улыбаться убедительно, абсолютно схожи с выражением ее собственных глаз. Однажды Мона застала себя врасплох, неожиданно взглянув в зеркало.

– Не пропадай, крошка, – сказала Эми, когда для них с Сэнди пришло время уезжать.

– Ты тоже, – Мона обняла подругу. Правила хорошего тона заставили добавить: – Желаю тебе счастья.

Решения, решения… Некогда от них передохнуть. Ликвидируешь одну проблему, другая тут же сваливается тебе на голову.

Телефон прервал ее размышления. Билл Нел по поводу рекламы африканских сафари.

– Как тебе нравится мысль быть мамой-жирафой с жирафятами и приглашать американских матерей привезти своих детей в Серенгети?[17]

С еврейским акцентом? От матери к матери? Ой, вей! Но Билл Нел не оценил ее националистичных настроений.

– Я думала, у жирафов нет голосовых связок.

– Этот факт значительно облегчит твою работу, дорогая, теперь согласна?

Мона знала все слишком хорошо. Даже, если она так ненавидит играть жирафов и мягкое мороженое, то выбора все равно нет.

– Какой акцент они хотят? Французский? Итальянский? Русский? Звучит, как заказ гарнира в ресторане, правда?

– Они знают твои возможности, но пока не решили.

– Я думаю, русский. Я сыграю ее, как русскую шпионку, переодетую жирафой. Тебе нравится?

Его голос смягчился.

– Мне нравишься ты, Мона, и хочется добывать тебе роли, которые ты заслуживаешь. А пока попадаются жирафы, ты должна брать деньги и бежать! Я люблю тебя, дорогая! Подумай об этом.

Играть жирафу. Это то самое? Премия Клио за лучшее исполнение жирафы? Она обвела глазами свою двухэтажную квартиру и опустила взгляд на едва увеличившийся живот. Ars gratia artis,[18] все это хорошо и прекрасно. Но по дороге в банк она будет тихонько посмеиваться, заполнять каминную полку статуэтками Клио и совершенствовать свое актерское мастерство.

ГЛАВА 12

ЭМИ

Сегодня четвертая годовщина ее свадьбы. Лу поздравил, потому что ему напомнила мать Эми. Рано утром он вложил в руку спящей жены открытку, купленную тещей, и отправился играть в теннис.

Скоро, слишком скоро для Элеоноры Дин ее дочь покинет маленький домик для гостей, в котором жили новобрачные, и где родилась малышка Меллисанд. Отдел образования направляет Лу в университет Фордхама в Нью-Йорке. Через несколько недель маленькая семья переедет из комфортабельного и безопасного городка по соседству с Провиденсом в грязный и криминальный Манхэттен.

– Как насчет дома, который твой отец и я готовы купить для вас?

Эми объяснила, что академическая жизнь подобна армейской – вечные переезды. Лу предполагает пробыть в Нью-Йорке только два или три года, а потом перебраться в другой университет.

– Тогда мы и купим собственный дом.

– Но Нью-Йорк! Крысы! Тараканы! Уличная преступность!

– Не беспокойся, мама. Там живет Мона. Я была в ее квартире. Крыс нет, тараканов нет. Вид из окна на Центральный Парк, будто смотришь с вертолета. Сэнди полюбит его. Качели. Песочницы. Детский зоопарк. Морские львы, музей естественной истории.

– Хорошо…если этого хочет Лу.

Да, мама. Именно так хочет сделать Лу. Вся жизнь за четыре года их брака соответствовала только желаниям Лу. Житейская мудрость супруги, изложенная матерью Эми в свадебный вечер, была прямой и краткой.

«Помни, чтобы брак получился удачным, твой муж должен быть всегда на первом месте». Возможно, это уже не модно, но Эми приняла близко к сердцу нравоучения матери. В отличие от многих знакомых девушек, которые ненавидели своих матерей, она искренне обожала Элеонору. На праздничных посиделках стало традицией вспоминать, как Эми, будучи еще совсем малышкой, хотела, когда вырастет, быть мамочкой.

Между ними никогда не случались перепалки, Эми всегда была послушной и вела себя примерно. Такая хорошая девочка! С ностальгией рассматривая семейный альбом, Эми заметила, что постоянно взглядом обращалась к матери за одобрением. И получала его. До последнего времени.

Первый случай неодобрения произошел тихим будничным утром. У Лу не было занятий до обеда. Он растянулся на тахте, читая спортивное обозрение, рядом на полу стоял пакет с картофельными чипсами. Элеонора зашла на чашку кофе.

Эми посадила извивающуюся Сэнди к отцу на живот.

– Поцелуй папочку. Попроси его остаться с тобой, пока я сбегаю в библиотеку.

Лу взбеленился, как разъяренный гиппопотам.

– Разве ты не видишь, я читаю!

– Только на нескольку минут, самое большее – на полчаса. Я иду в библиотеку.

– Снова та статья?

На университетском вечере они разговорились с редактором «Род-Айлендского исторического обозрения». На вопрос о ее увлечениях, Эми упомянула об истории и архитектуре. Тогда он сказал, что ищет автора для очерка о «Взломщиках», об особняке Вандербильдтов в Ньюпорте.

– Да, снова та статья. Это мой первый шанс сделать что-нибудь. Я думала, ты сможешь, пока дома, одним глазом следить за Сэнди.

– Это твоя обязанность. Разве не так, Элеонора? Мать Эми приняла его сторону.

– Лу прав, дорогая. Я отпустила бы тебя, если бы не записалась в косметический салон. Библиотека никуда не денется, ты сможешь пойти в другой раз.

Лу отбросил газету с мученическим вздохом святой терпимости, который стал обычным в присутствии Элеоноры.

– Думаю, мне надо принять душ.

Подняв пакет с чипсами, он исчез из комнаты.

Эми повернулась к матери за сочувствием женщины и жены и была изумлена, обнаружив выражение неодобрения на лице Элеоноры.

– Ты хочешь потерять мужа? Эми застыла ошарашенная.

– Как ты думаешь, каким образом я удерживала твоего отца все эти годы?

Эми всегда считала своих родителей счастливой, хорошо совместимой парой.

– Кстати, эта ситуация напомнила мне поговорить с тобой кое о чем другом.

– Да, мама.

– То лето в Лондоне. Помнишь?

– Конечно, помню. А что?

Возможно, матери позвонил Ник Элбет, рассказать о надуманной беременности? Или сэр Вильям? Мог ли он написать о настоящей причине ее отъезда из Лондона до окончания семинара?

– Именно то, юная леди. Твой муж рассказал мне, как умолял тебя не уезжать тогда в Лондон. Он хотел, чтобы ты провела лето с ним. Твой жених! Мужчина, с которым ты была обручена!

– В то время мы еще не были обручены.

– Но вы договорились о помолвке! Ты могла потерять его тогда и, действуя подобным образом, можешь потерять сейчас.

Оставив с ним Сэнди и дойдя до библиотеки? Тем не менее, мысль потерять Лу испугала Эми. Очень важно иметь стабильное положение. Ее напугал рассказ Моны о разводе с Брентом, а больше всего испугало противостояние с матерью, потому что означало конец доверительным отношениям, которые были до сих пор. С этого момента Элеонора будет видеть ее только в тех ролях, которые Эми выберет сама для себя. Несмотря на развитие женского освободительного движения, она оставалась верной ценностям и обязанностям, которые, безусловно, считала лучшими и самыми безопасными.

Однажды, два года назад Ник позвонил по телефону, номер которого Эми послала ему вместе с домашним адресом в ответ на его записку из Монте-Карло, в которой он желал ей всего наилучшего.

– Извини, что мы с Роксаной не смогли приехать на свадьбу.

Эми отправила ему приглашение, чтобы дать знать о своем замужестве.

Счастье было полным?

Роксана с друзьями находится в Кейпе, а он едет на машине через всю новую Англию, чтобы присоединиться к ней, и будет рад остановиться в Провиденсе выпить чашечку чаю с Эми.

– Вижу, ты привела с собой телохранителя! – Ник выглядел еще более ослепительным, чем раньше, особенно в сравнении с людьми за соседними столиками. – Ты до сих пор опасаешься, что я соблазню тебя?

Это Меллисанд Хамфриз, известная, как Сэнди. Отец тот же? Да, совершенно верно. На сей раз аспирин не потребовался? А был ли это, в действительности, аспирин? Ник серьезно взглянул на нее. Ты повзрослела, птенчик.

– Так, да или нет?

Он тянул время, зажигая маленькую сигару в знакомом черепаховом мундштуке.

Какое это имеет значение?

В тот день она взяла с собой Сэнди. Сегодня она возьмет ее с собой в библиотеку. Эми начала учить Сэнди читать, пора познакомить ее с прелестями детского читального зала.

Вернувшись к концу дня домой, Лу спросил об ее успехах.

Где?

Ты чертовски хорошо знаешь, где! В библиотеке. Ведь ты взяла Сэнди с собой. Она перевернула там все вверх дном?

– Она читала сказки.

– Так как ты преуспела с Вандербильдтами?

– Прекрасно.

– Узнала, что хотела, о «Взломщиках»?

– Более или менее.

– Ладно… Жаль, что у нас не будет времени съездить в Ньюпорт до отъезда в Нью-Йорк.

– Все нормально. Это не нужно.

– Но как же твоя статья?

– Я бывала в этом особняке тысячу раз еще ребенком, потом в старших классах. Мне надо было только почитать об архитектурных деталях.

Лу Хамфриз знал, что вел себя неправильно, отказавшись посидеть с Сэнди, пока Эми сходила бы в библиотеку. Но он не мог признаться в этом, тем более, обсуждать свою ошибку. Очевидно, этот случай все еще сидел у него в голове спустя несколько месяцев после их переезда в квартиру на Риверсайд Драйв, выходящую окнами на Гудзон.

Эми была приглашена к Моне на смотрины малыша. Она уже оделась и приготовилась к выходу, положив в сумку перевязанную белыми лентами голубую коробку от Тиффани, когда зазвонил телефон.

– Мануэла заболела, сеньора Хамфриз.

Это звонила мать няньки Сэнди. Ее дочь не сможет прийти сегодня днем. Она сожалеет.

– Но не так, как сожалею я! – прошипела Эми, сдерживая желание оторвать трубку или даже швырнуть аппарат об стену.

– Проблема? – крикнул Лу из маленького кабинета, где возился со своей стереосистемой. Не получив ответа, он нашел Эми в спальне, понуро сидящей на кровати.

– В чем дело? Твоя мать?

– Мануэла. Она заболела, – Эми скинула туфли.

– Ты имеешь в виду, она не сможет сегодня прийти и присмотреть за Сэнди?

Он произнес это, как обвинение. Словно Эми сделала что-то не так.

– Все нормально. Я не пойду на смотрины, Мона поймет. Отведу Сэнди в парк. Возвращайся к своим занятиям.

Она еще не договорила, а ее муж опустился на пол и надел туфли ей на ноги. Какой-то сказочный принц.

– Отвести мою маленькую девочку в парк – мое занятие, а твое – отправиться к Моне и ударить по шампанскому.

– О, дорогой! – Эми была взволнована, как подросток перед первым свиданием. – Спасибо, дорогой! Сэнди сойдет с ума! Выйти погулять с большим красивым папочкой!

– Замолчи и уходи! Или я передумаю.

– О, Лу! – Эми почувствовала, что краснеет. Может, все, действительно, станет лучше теперь, когда у них собственный дом.

Лу проводил ее до лифта.

– Обещаешь мне одну вещь?

– Что?

– Когда девчонки сядут за стол, скажи, какой я грандиозный любовник!

Румянец вспыхнул опять. Лицо горело, но она старалась оставаться спокойной.

– Обещаю. Они никогда не поверят мне, но я обещаю. Но и ты должен кое-что обещать.

– О'кей. Что я буду тискать тебя, пока твои глаза не вылезут из орбит?

Лу знал ее неприязнь к подобным разговорам.

– Я серьезно. Хочу, чтобы ты не спускал с Сэнди глаз. Она двигается со скоростью света. Зазеваешься на секунду, а ее и след простыл!

– Ни о чем не волнуйся. Развлекайся. Привет Моне!

На празднике обязанностью Эми было быстро разворачивать подарки и демонстрировать их, называя имя дарителя. Ее традиционные серебряные чашечка и детская ложечка вызвали аплодисменты других гостей. Но скоро она поняла, что, в основном, преподносились шутливые безделушки: резиновый коврик со множеством сосков «для ползания по полу и одновременно для питания», ползунки с дырками и вышивкой «закрыто на ремонт». Эми утешала себя тем, что ее подарок – навечно и будет передаваться в семье Моны по наследству.

Она очень радовалась, что пришла. Здорово сидеть на полу в компании женщин со стаканом в руке и стрелкой на колготках, которой не было при выходе из дома. Черт с ней! Эми засунула ноготь под распустившуюся петлю и сделала хуже, но это только заставило ее чувствовать себя еще лучше.

Когда одна из подруг-актрис Моны призвала к вниманию, Эми подалась вперед вместе с другими. Все взгляды были прикованы к магнитофону над их головами.

– У меня здесь, к вашему удовольствию, эксклюзивный материал о том, как наша новоиспеченная мать впервые после рождения малыша дала себе волю в сексе!

Среди возгласов одобрения и веселого хохота Эми наивно спросила:

– Как вы смогли записать то, чего не было? Мона хлопнула ее по плечу.

– Все нормально, леди. Она не так слабоумна, как кажется. Это шампанское, – опустившись на пол рядом с подругой, Мона прошептала:

– Это прикол. Только послушай.

– Позвольте описать сцену, прежде, чем я включу пленку, – продолжила актриса. – Темная грозовая ночь. Мона снова в форме – во всех смыслах – и вернулась в свою спальню" с новым, красивым, требовательным и мощным любовником! Вот как это звучало!

С похотливым жестом она включила магнитофон. Раздался голос Моны, полный восторженного недоверия, экстаза и благодарности.

– О Боже! Посмотрите на это… Не могу поверить… Как раз то, что я хотела… Как вы догадались… Дерьмо, я не могу открыть эту проклятую вещицу… Откройте скорее, я не могу больше ждать! разорвите узел… Ради Бога, не свинячьте вокруг… О, какой цвет!

Потребовалось несколько минут, чтобы до Эми дошло – актриса записала реакцию Моны на подарки малышу. Она хохотала вместе со всеми, веселясь на всю катушку, когда в комнату ворвался Лу.

– Сэнди! Я потерял ее на детской площадке!

ГЛАВА 13

ЛОНДОН, 1982

Самоосмеяние. Мир от души веселился, издеваясь над британцами, но еще больше наслаждались британцы, издеваясь над собой. Свидетельство тому – успех английских пародийно-сатирических сериалов. Колкости и ядовитые шутки, взятые из английских программ, постоянно включались в американскую телерекламу. Очень часто туристы из Штатов восхищенно говорили Джорджине, как они обожают британское чувство юмора.

Не успела моргнуть глазом, как оказалось, что прошло уже больше десяти лет. Появились новые налоговые законы и бухгалтер посоветовал учредить отдельные компании для каждого из направлений ее деятельности, но все под крышей «Британская Старина, LTD». Первоначальная идея выпуска недорогих подделок под украшения королевских сокровищниц, известных, как «Драгоценности Короны», стремительно набирала обороты, превзойдя все коммерческие ожидания. Успех этих изделий под маркой «Безделушки Клоуна» подтолкнул Джорджину к решению вложить деньги в производство других таких же фарсовых подделок. Фужеры из пластмассы вместо хрустальных бокалов, полиэтиленовые пакеты с надписью «Хорридз» вместо настоящих зеленых из универмага «Харродз». Все эти товары распродавались, как горячие булочки.

Джорджина сохранила первый ларек на Портобелло Роуд и как талисман, и потому что он значился в старых справочниках, которыми еще пользовались иностранные туристы. Впечатленная примером Ричарда Брамсона, владельца сети антикварных лавок, она открыла свои магазины «Лучшее из Британской Старины» в трех районах Лондона, а также в Манчестере, Ливерпуле, Эдинбурге и Бате. Следующими в ее повестке дня были аэропорты, для начала «Гэтвик», так как ожидался наплыв путешественников из Европы и других регионов.

Эми Хамфриз должна приехать в Лондон. Англия – первый этап их летнего турне по восьми странам. Лу использовал право каждого американского профессора раз в семь лет иметь год, свободный от лекций, и решил свозить Эми и Сэнди за границу перед их переездом в Вашингтон. Эми понравилось жить в Нью-Йорке, они с Моной стали близкими подругами. Из ее писем Джорджина чувствовала нежелание паковать вещи и перебираться в незнакомое место, где нужно все начинать сначала.

Эгоистичный грубиян! Джорджина только однажды встречалась с Лу Хамфризом. Это было пять лет назад, сразу после того кошмара с Сэнди на детской площадке. Эми такая преданная малютка. Единственный намек на ее нежелание переезжать из Нью-Йорка состоял в тоскливом замечании, что ей будет недоставать Моны и радости, которую они с Сэнди получали от общения с детьми Моны.

Джорджина предложила. им остановиться в Челси Мьюз. «Ты не узнаешь дом». Хотя она уже давно могла позволить себе что-нибудь побольше и гораздо фешенебельнее в любом престижном районе Лондона, ей не хотелось порывать со старыми корнями. Поэтому вначале она приобрела два соседних дома и превратила три особняка в единый комплекс со всеми современными удобствами. Позднее она увеличила количество своих домов по соседству, а квартиры напротив ее владений переделала под офисы дочерних компаний, соединив их компьютерной и телефонной связью с товарным складом в Велвин-Гарден-Сити. Чтобы обеспечить то, что американцы называют «культурой труда», она устроила клуб здоровья с сауной, душевыми и тренажерным залом. Это позволит всем держаться в форме, в том числе, и ей. В результате текучесть кадров в ее фирме стала, практически, нулевой.

После ремонта у нее появились отдельные апартаменты для гостей, обустроенные со всевозможными удобствами. Эми, бедная дорогуша, вначале приняла приглашение, но потом была вынуждена перезвонить – Лу имел другие договоренности и предпочел следовать им. У Джорджины не хватило смелости сказать Эми, что их гостиница расположена на ужасной улице рядом с Паддингтонским вокзалом. Достаточно скоро она узнает об этом сама, бедная малышка.

Вместо того, чтобы послать за ними в аэропорт автомобиль, Джорджина решила поехать лично. Эми, кажется, нужна подруга, и это ее первый визит в Лондон после того лета. Джорджина гордилась своими достижениями. В интервью прессе и речи на недавнем вручении призов «Женщины в Коммерции» она всегда упоминала советы и поддержку своих американских подруг. Она надеялась, что Эми очень понравится старинный «Седан-де-Виль-Роллс» с его открытым шоферским сиденьем и цветочными вазочками по обеим сторонам пассажирских сидений.

По правде говоря, Джорджина чувствовала себя покровительственно по отношению к Эми. И, по правде говоря, ей хотелось произвести впечатление на ее пещерного муженька. Эми, возможно, забыла, но Джорджина помнит ее письмо из Бостона через несколько недель после возвращения в Америку. В переводе на простой язык, этот Лу заставлял Эми есть дерьмо. Он наказывал ее за смелость провести лето в Англии, в то время, как «его светлость» желала иметь ее рядом с собой. Самым ужасным было то, что в конце концов, Эми сообщила об их помолвке, так как Лу простил ее.

С тех пор, судя по письмам Эми, во всем наблюдалось абсолютное счастье. Но не по мнению Моны. Кошмарная история с исчезновением Сэнди в парке вывела Мону из себя. Позвонив в Лондон поблагодарить Джорджину за подарок малышу, Мона обрушила волну негодования на безответственность Лу. «Ребенка могли убить! Или изнасиловать! Или снять в каком-нибудь порнофильме! А мерзавец пытался свалить вину на Эми! Представляешь?» Воспоминание об этом случае все еще терзает сердце.

План Джорджины был прост. Она заберет их из аэропорта, отвезет в мрачный отель, выбранный Лу и, очаровав герра доктора, профессора Хамфриза, упросит его позволить Эми провести один день наедине с Джорджиной в память о добрых старых временах.

А пока она позаботится о выполнении экстраординарного заказа, прибывшего с утренней почтой из Техаса. От женщины, встречу с которой в магазине на Кингз Роуд Джорджина припоминала смутно. Инстинкт подсказывал, что та – техасская миллионерша, самоуверенная дама, заказавшая достаточно товаров, чтобы открыть небольшой магазин. Она торгует в розницу, что ли?

«Продавать эти вещицы незнакомцам? Ни за какие коврижки! Они для праздничных сюрпризов, когда друзья придут на пикник». Техасское гостеприимство.

Напоследок дама приобрела еще и реставрированную телефонную будку красного цвета, которую Джорджина купила на стройплощадке, где та лежала на боку, покрытая грязью. Когда достопочтенный предмет снабдили ярлыком «Продано» и талоном для отправки на корабле в Штаты, по крайней мере, полдюжины американских туристов потребовали прислать им такую же будку. «Она великолепна для патио[19] или плошадки бассейна!»

Кое-какая детективная работа навела на маленькую фабрику, выпускающую новые красные телефонные будки. Снова повинуясь своим инстинктам, Джорджина заказала пятьдесят, выложив наличные для получения большей скидки. Товар должен быть упакован для перевозки по морю, так, на всякий случай. Рискованное предприятие окупилось даже больше и лучше, чем она могла мечтать.

Дама из Далласа написала, что друзья считают ее телефонную будку такой же классной, как и аппарат для подслушивания. Она просила Джорджину раздобыть еще дюжину или штук пятнадцать, чтобы подарить их знакомым на Рождество. Для ускорения дела экстравагантная особа прилагала подписанный бланк чека на Лондонское отделение Техасского банка. «Просто впишите сумму, дорогуша, я доверяю вам. Вы приедете к нам, а?»

Если такое возможно, когда Техас приезжает в «Лондонскую «Британскую старину», интересно, что же будет, если «Британская старина» появится в Техасе. Судя по всему, техасцы оставляют стодолларовые чаевые. Отправившись со своей коммерцией в Америку, ей нужно просто оставить в стороне Нью-Йорк и устремиться прямехонько в Даллас. Там ее ждет чертовское везение. Все, что Джорджина должна сделать, это использовать свое имя – Леди, и Техас – ее.

– Ты уверена, что не отравила его, Джорджина? – Эми старалась выглядеть озабоченной внезапным приступом гастрита, который заставил Лу стонать и блевать в ванной комнате их гостиничного номера. В своем ужасном положении он был даже рад остаться один и благодарен, что у Эми есть возможность увести Сэнди.

Эми почувствовала безумное облегчение, увидев желтую дверь. Лу обращался с ней, как со слабоумной, будто она не способна без него проехать по Лондону. Проклятье, разве он не понимает, что она жила в Лондоне целое лето? Это его первое путешествие, и что же он делает? Он блюет. Эми изо всех сил постаралась сохранить серьезное лицо.

– Сэнди… здесь жили твоя мамочка и тетя Мона еще до того, как ты родилась! Поторопись на лестнице, дорогая. Наверху тебя ждет приятный сюрприз.

– О, Джорджина, не надо!

– Конечно, надо! Ты одна из моих старейших и лучших подруг.

Джорджина убедилась, что Эми все такая же, высокая и худая, с прежней естественной грацией, белокурой коротко стриженой головкой и безупречной кожей. Но, тем не менее, что-то было совершенно не так. Пока Сэнди открывала подарки, Джорджина наливала кофе, болтая обо всем, через что ей пришлось пройти во время монументальной перестройки дома.

Утверждение, будто Эми выглядит, как прежде, не соответствовало истине. Эта тридцатидвухлетняя женщина, жена и мать, похожа на собственную, выцветшую на солнце фотографию. Она кажется поблекшей. При ближайшем рассмотрении в волосах видна седина. Стройная фигура словно усохла. Былая величавая новоанглийская сдержанность стала какой-то извиняющейся, слишком беспокойной в стремлении угодить.

– Эми, дорогая, ну расскажи мне о супружеской жизни. Мона в разводе, я была слишком занята. Ты единственная у нас замужем. Расскажи, каково быть преподавательской женой.

Первым делом Эми поведала, как она счастлива. Как повезло ей с мужем в лице Лу Хамфриза, как блестяще выглядит его будущее, как она горда его успехами, как взволнована предстоящим переездом в Вашингтон.

– О, а я думала, что ты без ума от Нью-Йорка.

– Да, правильно, я люблю Нью-Йорк. Но Вашингтон дает такие перспективы!

– Мона будет скучать по тебе.

– Мона?.. – Эми казалась удивленной.

– Мона. Я звонила ей, чтобы поболтать. Она сказала, что у нее разбито сердце из-за вашего переезда. Для нее это как потеря сестры.

– Мона так сказала? – Эми разразилась слезами.

– Что случилось? Что я сказала не так?

Несчастье хлынуло из Эми рекой боли. Лу говорит, что Мона плохая подруга, она только использует Эми и оказывает на нее дурное влияние, так как развелась и постоянно норовит залезть кому-нибудь в штаны. «Он сказал мне это ради моего же благополучия, потому что ненавидит, когда меня обманывают подобным образом. И главной причиной поиска новой работы стала необходимость увезти нас из Нью-Йорка. Это город не для семей. Слишком много насилия. Не место, чтобы растить Сэнди».

Джорджине все стало ясно.

– Ты уверена, что он до сих пор не злится на Мону?

– Злится?

Джорджине хотелось встряхнуть ее.

Да, злится, черт побери! Из-за случая с Сэнди!

– Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю! Мона мне все рассказала!

– Это была моя вина!

Джорджина не верила своим ушам.

– Ты хочешь сказать, что Лу взял ребенка на игровую площадку, потерял из виду, и это была твоя вина? Объясни, прежде, чем я сойду с ума!

Эми ссутулилась, опустила голову, ее голос стал едва слышен.

– Я должна была пришить бирки с ее именем на одежду. Если бы я была хорошей матерью, то так бы и сделала. Всем было бы понятно, кто она такая, и нам бы не пришлось потратить полночи на поиски.

Ей промыли мозги! Джорджина читала о промывании мозгов заключенным. Подонок заставил Эми думать, что она некомпетентная идиотка! Мона рассказывала, как Лу ворвался на праздник, обезумевший от страха, не имевший представления, что предпринять. У него даже не хватило ума позвонить в полицию, как сразу же это сделала Мона. Они втроем вернулись на площадку, где еще играли несколько детей. Это были ребята постарше, маленькие уже ушли. Эми показала фотографию Сэнди, которую носила в бумажнике, но никто не видел эту девочку.

Полиция прочесывала заросли деревьев и кустарников, выкрикивая ими ребенка. Машина с громкоговорителем медленно объезжала прилегающие улицы, спрашивая, не видел ли кто-нибудь трехлетнюю девочку по имени Сэнди.

От Лу не было никакой помощи, рассказывала Мона. Он только болтался под ногами, давая советы полицейским и угрожая убить всякого, кто дотронется до его маленькой девочки. Когда стемнело, включили поисковые прожектора. Дежурный офицер велел им возвращаться домой. Как только появятся любые новости, он сейчас же даст знать. На самом деле, полицейский хотел избавиться от Лу, и конечно, как только они подошли к подъезду дома, с противоположной стороны к ним бросилась малышка Сэнди. Ее вела молодая женщина. Оказалось, она воспитательница в частном детском саду. Девушка привела своих подопечных на игровую площадку, а когда пришло время возвращаться, не заметила лишнюю девочку. Фактически, она не обращала на это внимания, пока родители не разобрали остальных детей. Только тогда воспитательница поняла, что малышка не из ее группы.

Сэнди знала свое имя, но не могла произнести «Хамфриз». Расспросы не дали результата. Девушка пыталась выяснить, где живет Сэнди, но та не знала адреса. Тогда малышка взяла воспитательницу за руку и повела по улице. Они уже подходили к дому, когда девочка увидела родителей и побежала к ним.

Джорджина погладила ладонь подруги.

– Ты всегда находила оправдания для Лу. Разве не понятно, что происходит на самом деле? Мона сказала, Лу обвинял и ее. Если бы она не пригласила тебя на празднество, ты не уклонилась бы от обязанностей матери!

Эми защищала мужа.

– Лу был рассержен. Он не понимал, что говорит!

– Тогда, возможно, и нет. Но позднее понимал, и все же пытался порицать Мону и тебя за свою глупость.

Эми вскочила.

– Я не позволю тебе говорить в таком тоне о моем муже! Я счастливая женщина! Я имею все, что хочу! Мужа! Ребенка! Дом!

– Ладно. Не будем заводиться. Давай сменим тему. Спасибо, что прислала свою статью. Она великолепна.

Джорджина воздержалась от вопроса, что об этом думал Лу. Если он вообще что-то думал. Эми написала очаровательную работу об архитектурной истории Риверсайд Драйв. От раннего периода создания манхэттенской дороги вдоль реки Гудзон до настоящего времени: особняки, церкви и большие многоквартирные дома.

– Благодарю.

Тупик. Впервые в жизни Джорджина не знала, что сказать. Когда Ник Элбет утром этого дня звонил из Парижа, она рассказала ему о приезде Эми. «Птенчик? Передай ей мою любовь».

Эми Хамфриз не одобрит телефонную связь с Ником, тем более, любовную. Лучше воздержаться от малейшего намека на их отношения. Они были осторожны, чрезвычайно осторожны. Настолько, что никто не подозревал об этом.

То, что начиналось как слишком короткий день счастливых воспоминаний, пришло к унылому застою. Если бы Эми была хоть чуть-чуть другой, Джорджина нашла бы изящный выход. Но это Эми. Нельзя бросить ее в таком ужасном положении.

У меня еще один сюрприз! – радостно возвестила Джорджина. – Я веду нас всех на преображение к Видал Сассуну! Это касается и моей бесценной малютки Меллисанд.

Игнорируя протесты Эми, она приказала секретарю прислать машину. Потом, находчиво сославшись на необходимость собраться, из своей спальни позвонила в салон и записалась на прием. Новая краска «Блонд-лимон» отлично подойдет Эми. Чем больше Джорджина думала об этом, тем решительнее настраивалась заставить Эми воспрянуть духом.

Доброе дело сделано, можно с чистой совестью поехать с Ником на несколько дней в Париж. Ее персонал убежден, что она совершает один из своих частых рейдов по антикварным лавкам Монмартра. В последнюю поездку она приобрела уникальную коробку пластинок Ноэла Коуарда[20] в нетронутых бумажных упаковках. Вместо того, чтобы продать граммофонные диски коллекционерам, она поместила их в рамки и развесила с двух сторон от великолепного снимка Коуарда. На фотографии он был запечатлен в наиболее элегантный период своего декаденства.

Ник? Париж? Все только по линии бизнеса.

ГЛАВА 14

НЬЮ-ЙОРК, 1986

Грубый удар Джона Саймона, «Палача» Бродвея, убедил Мону, что у нее нет выбора. Если она хочет играть ведущие роли, то должна подвергнуться пластической операции. Нужно сопротивляться настойчивым уверениям матери, будто Мона красива такая, какая есть, и собственному суеверному страху, что Господь расквитается с ней за вмешательство в дела природы. Хирург чихнет, скальпель соскользнет, и ее следующей ролью будет Квазимодо из «Собора Парижской Богоматери».

После пятнадцати лет в Нью-Йорке Билл Нел стал продюсером, его первая работа – возобновление бродвейской постановки «Частная жизнь» по пьесе Ноэла Коуарда. Он сомневался, что роль хрупкой, неистовой Аманды можно доверить американской актрисе, но уникальное воспроизведение Моной произношения лондонского высшего света убедило Билла взять ее.

«Восхитительно! Сама Герти Лоуренс не сделала бы лучше!» – совершенно искренне восхищался Билл Моной после генеральной репетиции. Она прекрасно двигалась, словно крадущаяся пантера. У нее была сногсшибательная стройная фигура, соблазнительность которой подчеркивалась костюмом в стиле двадцатых годов. Более того, ее голос и комедийный дар заставили собравшихся на предварительный просмотр выразить свое одобрение долго несмолкавшей овацией.

Но не Джона Саймона. Невезение состояло в том, что официальный бродвейский критик съел несвежую устрицу. Саймон, поклонник Ноэла Коуарда, согласился заменить заболевшего коллегу.

На следующий день театралы прочли в газетах, что пьеса выдержала испытание временем. Декорации, режиссура и туалеты исполнителей были просто великолепны. Игра, и особенно, произношение Моны Девидсон оказались прекрасными. За исключением одного фатального изъяна. «Есть нечто ужасное в том, что некрасивая женщина преподносит себя в качестве неистовой красавицы. Это настолько неубедительно, самонадеянно и нечестно, что вызывает в чувствительном зрителе не только отвращение, но и моральное возмущение».

– Подонок! Вошь – кричал Билл Нел, пытаясь утешить ее. – Все знают, что он настоящий убийца!

Мона вспомнила, как одна актриса, оскорбленная отзывом на свою игру, завлекла Джона Саймона в ресторан и вывернула ему на голову миску спагетти. Мона предпочла бы ударить его в сердце острой, как стилет, шляпной булавкой бабушки Давицки. Вместо этого она позвонила хирургу по пластическим операциям и договорилась об изменении формы носа.

Приняв это решение, Мона ругала себя, что ждала так долго. Ей тридцать пять лет, явно многовато для ролей инженю[21]*. Она ненавидит Калифорнию, там холодно и сыро, и вообще, Голливуд – дурацкое место. Мона – нью-йоркская актриса, одна из тесно сплоченной группы, та, что играет третьестепенные роли в мыльных операх, делает рекламу и пытается выступать достойно на сценах бродвейских и других театров. Волна симпатий к Моне, вызванная грубостью Саймона, вознаграждала за обиду. Сыпались письма и звонки. Брент позвонил из своего нового офиса в Филадельфии. Ему сообщили дети.

– Мона, ты хочешь, чтобы я нанял человека побить его?

– Нет. Брент. Я хочу, чтобы ты выслал деньги для детей, которые ты задолжал за два года.

– О, это. Я вот звоню посочувствовать, а ты снова о деньгах!

Не добившись от него ничего толкового, она передала трубку детям.

– Скажите ему, что вы голодные и ходите босиком.

Оказалось, хирург занят на восемь месяцев вперед. По слухам, он делал по несколько операций в день. Все эти двойные подбородки, шишки и бугры, мешки и морщины.

Так началась изнурительная работа по выбору персонально рекомендованных хирургов, беседы с ними на предмет их профессиональной деятельности и отношения к клиентам. Ей пришло в голову, что вся ее жизнь – бесконечная череда прослушиваний. Друзья, муж, любовники, прислуга, адвокаты, парикмахеры, постоянно поиск правильного выбора. Во всех областях жизни она искала выгоду и последовательность. За исключением матери, Джорджины, Эми и, конечно, детей, единственным надежным человеком в ее жизни был Билл Нел, и Мона знала – ей чертовски повезло, что встретилась с ним.

По мере приближения даты страшной процедуры у Моны появился юмор висельника. «Билл, почему бы тебе не попросить Джона Саймона подбросить меня на своем лимузине? Тогда мы сможем заявить, что он довел меня до пластической операции!»

Все уверяли, что в операции нет ничего страшного. Словно почистить зубы. Ничего. Мона представляла, как королева Мария Шотландская готовилась к казни. Лишиться головы – это покруче, чем сделать пластическую операцию, верно? Отсутствие головы больше, чем любой нос влияет на внешность. Полная смена.

Вечером, накануне отъезда в частную клинику, Мона отослала детей к друзьям. «Я хочу побыть одна», – сказала она с интонацией Греты Гарбо. Вымоет волосы, сделает маску для лица и спокойно подготовит себя к предстоящему суровому испытанию.

Был допущен только Билл Нел.

– Не волнуйся, дорогая! Я буду рядом, когда ты проснешься. Что мне принести тебе? Куриный бульон? Шоколадное мороженое?

– «То немногое, что я лю-юблю!» – протянула Мона, подражая Джулии Эндрюс в «Звуках музыки».

– Будь серьезной. Что ты хочешь? Я все сделаю. Слезы наполнили ее глаза.

– Настоящую роль в настоящей пьесе. Вот единственное, чего я хочу, Билл.

После его ухода она растянулась на огромной кровати. Ее последний любовник сравнил постель с летным полем. Мона солгала Биллу и себе. Было еще одно желание – Ник Элбет. Ах, если бы только он был здесь, крепко обнимая ее, заставляя смеяться, а потом кричать от удовольствия и наслаждения.

Ее слова, да Богу в уши: зазвонил телефон. На другом конце провода Ник сказал, что они с Роксаной только что прилетели и поселились в ее семейных апартаментах в отеле «Плаза». Роксана ушла в оздоровительный клуб на массаж и тренировку.

– Благодарю Господа, что застал тебя, Мона! Надо увидеться, сладкая! Натягивай панталончики и приходи на часок в «Шерри».

Мужчине явно нравится жить, подвергаясь опасности. Бар «Шерри» как раз через дорогу от отеля «Плаза». Что, если Лягушка с приятельницами из клуба решат там выпить?

Она собиралась провести вечер дома, не хочется одеваться, не хочется говорить ему, почему.

– Знаешь что? Как насчет поездки ко мне на такси?

– Через пять минут не слишком быстро?

В течение полных боли последующих недель она вспоминала его визит со смешанными чувствами счастья и боли. Это возвращало ее в тот счастливый час в его объятиях. Потом приходил глубокий, освежающий сон, который давал ей силы и желание выжить.

Когда отошел наркоз, улыбающаяся медсестра спросила:

– Как вы себя чувствуете?

– Как будто меня сбил грузовик.

Тугая повязка ухудшала зрение. Все, от грудной клетки до макушки, болело и ныло. Это не маленькая встряска типа похода к дантисту. Это как роды. Никто не сказал ей правду, не предупредил. Пришлось познать все на собственном опыте.

Медсестра продолжала понимающе улыбаться. Конечно, Мона чувствует себя не очень удобно. Это пройдет. Сегодня ей можно пить соки и смотреть телевизор. Завтра повязку снимут. «Но помните, некоторое время вы будете опухшей и, возможно, день-два продержатся черные круги вокруг глаз».

Ночью она просыпалась, крича от боли, и металась в бреду. В явной панике медсестра позвонила врачу. Когда тот прибыл в пижаме и пальто, улыбка не появилась на его лице. Через пару минут машина скорой помощи мчала Мону в Синайский госпиталь, в блок интенсивной реанимации.

Неделю она находилась между жизнью и смертью, вопрос состоял в том, кто окажется сильнее – Мона Девидсон или тяжелая инфекция, проникшая в кровь и атакующая жизненно важные органы. Первое, что она услышала, возвращаясь, наконец, из темноты, был голос Билла Нела, лишенного телесной оболочки.

– Никогда не бойся, любимая. Мы предъявим иск этому чертову шарлатану на десять миллионов долларов.

Мона начала медленно сознавать присутствие на лице чего-то непривычного. Повязка? Маска, скрывающая ее уродство? Она не хотела десять миллионов долларов. Она хотела быть красивой. Это нечестно, все женщины, рожденные с идеальными носами никогда не задумывались о своем счастье. Джорджина и Эми, вот два примера. И девушки, которых Мона видела каждый день и хотела поколотить, потому что они не знали своих преимуществ. Официантки, кассирши и уборщицы в забегаловках «Макдональдс». Занимающиеся идиотской, лакейской работой. Разве они не смотрелись в зеркало, хоть однажды? Разве они не понимают, что имеют?

Туман начал рассеиваться, словно утром в Сан-Франциско. Взгляд постепенно сфокусировался на цветах, корзинах с фруктами, открытках с добрыми пожеланиями и огромном медведе с разведенными в стороны лапами. Наконец-то она видит и слышит. Настолько, чтобы сыграть Хелен Келлер. Темные пятна у другого конца кровати материализовались в Билла Нела и мать. Он говорил, мать – нет.

Женщина, давшая ей жизнь и всегда утверждавшая, что больше всего на свете хочет видеть Мону бродвейской звездой, стояла с мрачным лицом и скрещенными на груди руками. Мона увидела выражение ярости и решила запомнить его и использовать на сцене. Она долго и твердо смотрела в лицо матери, и наконец поняла отразившуюся на нем смесь горя, страха, беспокойства, боли, злости и откровенного упрека.

Мона солгала матери, не сказала об операции. Наврала, что собирается отдохнуть несколько дней на оздоровительном курорте в Монтауке. Она так ждала момента, когда покажет матери свой фабрично-новый нос.

Матери не нужно говорить ни единого слова. Мона и так знала, что та думает. Господь наказывает ее за попытку быть такой, какой она не являлась, выглядеть, как некто другой.

– Эй, ма. Это я. Не узнаешь меня?

Слезы потекли по лицу старой женщины. Когда она бросилась к дочери и покрыла поцелуями ее руки, Мону поразило, что тонкое, с мелкими чертами лицо матери украшает короткий, прямой, даже самоуверенный носик, имеющий обыкновение задираться, когда Рахиль смеется. Еще одна, которая, даже, если захочет, не сможет понять, каково было Моне. Хотя она и не захочет.

– Ма? Что ты думаешь? Я смогу когда-нибудь показаться на людях без мешка на голове?

Было даже некоторым удовольствием чувствовать тело матери, содрогающееся от спазмов хохота. До тех пор, пока Мона не поняла, что никто, ни Билл Нел, ни мать, не ответили на ее вопрос.

ГЛАВА 15

ЭМИ

Первый раз в жизни Эми чувствовала себя настоящей блондинкой. Обычно женщины семьи Дин не красили волосы. Летом они под предлогом необходимости смыть остатки шампуня использовали для последнего ополаскивания лимонный сок или уксус, а потом с влажными волосами садились во дворе под палящие лучи, чтобы солнце закончило работу. Когда Эми училась в старших классах, появилась мода использовать пиво и майонез в качестве последнего ополаскивателя, что придавало прическе воздушность, а волосам золотистый оттенок.

– Обалденно! – восхищенно протянула Джорджина, когда Эми и Сэнди встретили ее в кондитерской Брауна. – Ты тоже, Сэнди, киска.

В свои тринадцать лет девочка была воплощением Лолиты. Молодежный стилист посоветовал придать ее своенравным кудрям приглаженный вид, но аура нарождающейся сексуальности, окружающая Сэнди, явно нервировала его. Несколько раз уронив расческу и ножницы, он сконфуженно ретировался. Мистер Эрик, парикмахер Джорджины, закончил работу над прической Сэнди, когда удовлетворился тем, что сотворил с Эми.

– Сколько ей сейчас, Эми? Не могу сообразить.

– Тринадцать, переходящие в тридцать, – ответила Эми со смешанным чувством гордости и страха матери, которая только начинает понимать, как она беспомощна.

– Эми, когда Лу увидит тебя, он сойдет с ума. Дело сделано. Двое мужчин зашептались, когда они с Сэнди вошли к Брауну. Люди за соседними столиками откровенно поворачивали головы, чтобы лучше ее рассмотреть.

Джорджина развеселилась.

– Они думают, что ты принцесса Диана.

– Да, ма! Ты действительно выглядишь, как она, правда!

Румянец и опущенные ресницы Эми только увеличили сходство.

– Если бы Ник Элбет мог увидеть тебя!

– Ник Элбет? Боже всемогущий, Джорджина. Это имя из прошлого. Он все еще женат на богатой наследнице?

– Лягушке?

Глаза Сэнди заблестели.

– Он женился на лягушке?

– Это грубое слово обозначает того, кто родился во Франции. Его нельзя повторять, Сэнди, дорогая. Это ужасное оскорбление.

Из духа противоречия или действительно желая того, Сэнди сказала:

– Я хочу быть лягушкой.

Имя Ника Элбета было забыто так же быстро, как и внезапно упомянуто. Вскоре для Эми и Сэнди пришло время возвращаться в гостиницу.

– Эми, ты выглядишь немного странно. Только не говори мне, что у тебя тоже побаливает животик.

Желудок Эми был, действительно, не в порядке, но не из-за съеденного. Она страшилась реакции Лу на ее волосы. Предполагалось, что преподавательские жены не должны модно выглядеть. Большинство знакомых дам словно перенеслись из пятидесятых годов. Они носили мрачные, бесформенные блузки, прямые юбки, не делали макияж и, в большинстве случаев, сами подстригали себе волосы.

Эми могла не беспокоиться, Лу Хамфриз был так поглощен собственной персоной, что три дня не замечал изменений. Они уже приехали на юг Франции и остановились в гостинице «Негреско». Первый день включил в себя посещение виллы Пикассо и ланч в легендарном ресторане «Colombie D'Or» в Сан-Поль-де-Вэнс. Там, на широкой террасе, с которой открывалась чарующая панорама гор и моря, Лу, не советуясь ни с кем, сделал заказ, и вдруг осознал изменения во внешности Эми.

– Зачем ты носишь солнечные очки, подняв их на голову?

Сэнди копировала мать. Ее очки тоже были на макушке.

– Очки либо защищают глаза от солнца, либо ты снимаешь их, Эми. Ты не должна обращать на себя внимание. Ты пытаешься выглядеть, как кинозвезда.

Эми смиренно сняла очки. Сэнди, поступив так же, хотела заработать одобрение отца.

– Не ты, солнышко. На маленькой девочке это смотрится прелестно.

– Я не маленькая девочка.

– Для меня ты моя маленькая девочка и выглядишь очаровательно с солнечными очками на голове. Но не твоя мама… – он похлопал руку жены, словно заверяя, что она снова пользуется его расположением. – Твоя мама хороша такая, как есть.

Он обратил на жену внимание, будто для дальнейшего успокоения.

– Видишь, какая она белокурая на солнце? Разве не чудесно, как солнце выявляет настоящий цвет?

– Но…

Эми видела, что дочь вот-вот проболтается.

– Сэнди!

Они договорились не упоминать о визите в салон Видал Сассуна. Женский секрет, разделенный только с тетей Джорджиной. Папе не понравится, что тетя Джорджина тратилась на них, он любит оплачивать все семейные расходы.

– Ма-ма!

– Вы, двое, что происходит? Сэнди, позволь папе узнать.

Единственная дочка Эми скосила глаза на мать, словно говоря, что она сожалеет, но должна ответить на вопрос папы. Только Сэнди прикрыла глаза, искусно изображая полнейшую невинность, и открыла рот, как над ними раздался безошибочно узнаваемый голос.

– Птенчик? Это правда, ты?

Ник Элбет потрепал Эми по белокурым волосам, будто она была ребенком. Он чудесным образом выглядел моложе, чем при их последней встрече почти тринадцать лет назад. Белые шорты и тельняшка подчеркивали стройное тело, отлично загоревшее и пропитавшееся солью от жизни на море и солнце. Рядом с ним в таких же шортах и майке стоял его близнец – худой, загорелый, стройный. Единственным свидетельством, что это женщина, были ее драгоценности. Кольцо с рубинами и изумрудами на одной руке уравновешивалось бриллиантовым браслетом на другой. Браслет был знаменит тем, что Роксана приказала убрать застежку и плотно закрепить его вокруг запястья, чтобы он не соскользнул во время ныряния с яхты.

– Это мой муж, Лу Хамфриз, и моя дочь Меллисанд, также известная, как Сэнди. Дорогой, это Ник Элбет.

– Счастлив встрече с вами. Это моя жена, Роксана, – представил жену Ник.

Роксана уклонилась от приветствия.

– Нас ждут.

Возможно, из-за белокурых волос или подбадривающего присутствия Ника Элбета, но какой бы ни была причина, обычно застенчивая Эми Дин Хамфриз проигнорировала довольно оскорбительное невнимание и смело протянула руку.

– Так мило снова увидеть вас, Роксана.

– Снова? – подобное нахальство нельзя вынести.

– В Челси Мьюз. Лето 1968 года. Наш пикник в честь Дня Независимости. Помните?

– Это просто слишком скучно.

Ее грубый уход ни в малейшей степени не волновал Ника.

– Зачем вы здесь тратите время? Неважно. Сейчас у меня нет ни минуты. Пойдемте завтра с нами на яхте. Гавань Монте-Карло, в полдень. Нельзя не найти нас. «Роксана»! Белая, с черной отделкой. Будьте там!

Муж Эми онемел, вилка с кусочком помидора застыла на полпути ко рту. Наконец, он обрел голос.

– Наглость! Давать нам приказы! Да кем он себя считает!

– Он классный, ма! Как ты познакомилась с ним?

– О, просто он был одним из тех, кого тетя Мона и я встретили в то лето в Лондоне.

– Парень… – Сэнди мечтательно закрыла глаза. – Когда мне исполнится восемнадцать, можно я одна поеду в Лондон?

Лу многозначительно-хмуро взглянул на Эми.

– Хорошие девочки из приличных семей не ездят одни в Лондон или еще куда-нибудь.

– О, папа, пожалуйста!

– Впереди еще пять лет. Тогда и поговорим об этом. Сэнди не собиралась отступать.

– Мы можем поговорить об этом завтра на яхте.

– Какой яхте? Мы не пойдем ни на какую яхту!

– Но, папа! Он пригласил нас!

– Только то, что кто-то приглашает тебя, не означает необходимость соглашаться.

– Но, папа, пожалуйста!

Обычно Сэнди могла водить Лу вокруг своего маленького пальчика. Чтобы не допустить этого на сей раз, Эми не примкнула к мольбам дочери. Даже после всех лет семейной жизни были вещи, которых она не знала о своем муже. Но в одном она была уверена в любом случае – можно стопроцентно рассчитывать на его руководящую натуру, заставляющую Лу поступать противоположно ее желаниям.

Мысль о плавании с Ником, Роксаной и Бог знает с кем еще наполнила ее страхом. Ник может сказать что-нибудь о Челси Мьюз и таблетках, которые дал ей. Неважно, был ли то аспирин или нет. Она никогда не рассказывала Лу, как испугалась, что беременна после их первого сексуального столкновения до ее отъезда в Лондон.

Нынче браки распадаются и по гораздо менее значительным причинам. Все знакомые либо одиноки, либо разводятся. Эми не позволит, чтобы это случилось с ней. Ей необходима стабильность – дом, муж и семейная жизнь. Скоро Сэнди поступит в колледж и со временем встретит приятного молодого человека, выйдет замуж. Семья и преемственность поколений – самые важные вещи в жизни Эми.

Встреча с Ником Элбетом в его естественном окружении – юг Франции, яхта, Роксана и ее драгоценности – навсегда стерла томительные сожаления, иногда возникавшие в душе Эми о поспешном бегстве в Штаты после кошмарного опыта с сэром Вильямом. Раньше ей казалось, что, возможно, было бы лучше остаться в Лондоне или провести некоторое время в Париже и Риме. Теперь она видит, что навсегда осталась бы туристкой. Эми никогда не состыкуется и не будет чувствовать себя комфортно с людьми типа Ника Элбета и Роксаны, или даже с Джорджиной.

– Ты видела, как та женщина смотрела на меня? – спросил Лу, когда они возвращались в «Негреско». – Она смотрела, будто собиралась съесть меня с вкусным сметанным соусом на обед.

Роксана, заигрывающая с Лу? Это смешно, чистое тщеславие, но Эми постаралась сохранить серьезное лицо.

– Вот почему я не хотел принимать приглашение твоего друга, милая. На яхте ужасно тесно. Я не хочу, чтобы она приставала ко мне. Надеюсь, ты не против.

Эми сказала, что будет вежливо просто остановиться на следующее утро у бухты в Монте-Карло, а потом отправиться на экскурсию во дворец и посетить могилу принцессы Грейс. Когда они вернутся домой, она расскажет Моне и Джорджине интересную историю о мужчине, которого ни одна из них не видела с той памятной ночи у Альберт Мемориала.

«Роксаны» не оказалось в гавани Монте-Карло. Хозяин причала сказал, что яхта ушла с ранним отливом.

– Ну, я предполагаю, что Роксана побоялась находиться на борту рядом со мной. Испугалась того, что могло случиться, – весело заявил Лу. Его эго торжествовало, он обнял жену и дочь. – Хай, мне достались две самые красивые женщины на всем свете!

Лу Хамфриз никогда не показывал чувства на публике. Свободная любовь детей-цветов, хиппи, раздражала его. Можно винить средиземноморское солнце, буйство красок и смешение ароматов цветов, цикория и чеснока в примитивной ревности, разбуженной очёвидным вниманием Ника Элбета к его жене. Какой бы ни была причина, Лу испугал Эми, прижав к себе так сильно, что она ощутила его возбуждение. Он зарылся лицом в ее волосы, губы нашли маленькое ухо.

– Я забыл, какая ты белокурая, моя красавица-блондинка.

Его порыв был настолько силен, что, когда он впился в рот Эми сладострастным поцелуем, Сэнди бросилась к ним и в восторге обхватила руками обоих родителей, а несколько зевак даже зааплодировали.

Эми не думала о Нике Элбете многие годы. Простое упоминание о нем в разговоре в Джорджиной вызвало такие же, как в юности, эротические чувства. Днем, оставшись одна с Лу в запертой комнате с опущенными жалюзи, Эми раздумывала, что сделало ее такой горячей. Не вчерашняя ли короткая встреча? А если так, как долго будет длиться это возбуждение?

Когда они вернутся домой, Эми намеревается следовать вдвойне секретному плану. Станет красить волосы и позволять себе сексуальные мысли о Нике Элбете так часто, насколько необходимо, чтобы сохранять их брак в живом состоянии.

Среди открыток, посланных Эми из Портофино, были две с одинаковым текстом для Джорджины и Моны: «Отгадай, кого я встретила на Ривьере?» Отправка подобных посланий заставила ее почувствовать себя дамой из высшего общества, даже, если только en passant.[22]

ГЛАВА 16

ДЖОРДЖИНА

«Брак, заключенный на небесах», так представила это пресса. Когда первые сведения и фотографии стали появляться в газетах, Джорджина недоумевала: «Они что, выжили из ума?» Ее заявления типа «Без комментариев», «Абсолютная чепуха» и «Только друзья» давали лишь больше поводов для сплетен. Она начала понимать чувства леди Дианы Спенсер после того, как поползли слухи, что принц Чарльз сделал ей предложение, и помолвка скоро будет объявлена официально.

Для Джорджины первый и «эксклюзивный материал» из «достоверных источников», сообщавший о ее скором бракосочетании с новым премьер-министром, показался совершенно идиотским. Но, озабоченная необходимостью поддерживать связи с общественностью, она тонко и очаровательно использовала слухи. Заявить прямо, что Саймон Лонг является третьесортным кавалером и напыщенным индюком, а идея замужества с ним тошнотворна, значит, оскорбить главу правительства. Одаренные богатым воображением репортеры могли даже расценить это, как намек на его возможно необычную сексуальную ориентацию.

Вся история началась довольно невинно, на скромном обеде в Британской Торговой Ассоциации. Удачливые молодые предприниматели, в том числе и Джорджина, были приглашены на неофициальную встречу с премьер-министром, чтобы поделиться некоторыми идеями об улучшении экономики Британии. Естественно, что их сфотографировали вместе. Газета «Райнешел таймс» только что назвала Джорджину Женщиной Года и предсказывала ей большое будущее в мире бизнеса. Принцесса Уэльская нанесла «незапланированный» визит в магазин «Британская Старина» на Кингз Роуд, где заранее предупрежденная Джорджина лично вручила Ее Высочеству огромный мешок презервативов для предстоящего благотворительного аукциона в фонд борьбы со СПИДом.

Саймон Лонг был ничейный дурак. Холостяк в свои сорок шесть, он посвятил жизнь политике и дальнейшему возвеличиванию Британии. Партийная карьера довела его до наивысшего поста. Став премьер-министром, он решил, что следующим доказательством его приверженности традиционным ценностям и благополучию страны будет женитьба, позволяющая обрести не только верного друга, но и помощницу.

Их истинные отношения некоторое время были скрыты от всех. Но скоро ухаживание, которое вначале, действительно, являлось только сплетней, стало правдой, вернее, полуправдой, способствующей очень хорошему настроению. Тихий ужин в удаленном от людных дорог деревенском ресторанчике превратился в сенсацию для первых полос лондонских газет. То ли владелец ресторана, то ли пресс-секретарь Лонга дали частную информацию репортерам. Джорджина считала все это игрой и забавой. Они оба свободны. Хорошо смотрятся вместе на фотографиях. Наблюдение за действиями королевской семьи дало ей бесценный урок: пусть средства массовой информации думают, что используют тебя, в то время, как на самом деле ты используешь их!

Вскоре Саймон и леди «Британская Старина» стали появляться вместе. По протоколу никто не смог бы пригласить их, как пару, но секретарь премьер-министра был изобретателен. Банкеты, концерты, дипломатические приемы и светские рауты довольно быстро позволили им стать членами утонченных и привилегированных кругов Букингемского дворца.

Одним из наиболее романтических нюансов было то, что в течение первых безмятежных недель они очень мало времени проводили наедине. Это напоминало Джорджине прочитанные истории о звездах старого кино, которые на свои юбилеи давали интервью о том, как безумно счастливы были вместе. Но надо признать, чем, больше времени она проводила с Саймоном Лонгом, тем больше он ей нравился. Лонг имел старомодные хорошие манеры, был знаком с законами экономики и бизнеса. И, насколько могла судить Джорджина, был настоящим джентльменом. Он пылко верил в парламентскую систему и в попытку возродить ныне умирающий дух превосходства британского качества, который однажды сделала английские товары и услуги престижными для всего мира.

Вначале это радовало ее, в дальнейшем начало беспокоить. Саймон никогда не пытался, по выражению Моны, трахнуть ее. Между ними не было проблесков страсти, по крайней мере, с ее стороны. Возникла бы ужасная неловкость, если бы Лонг вздумал соблазнить Джорджину. В тех случаях, когда он подвозил ее в Челси Мьюз на своем старинном «ХКЕ-120», охрана и пресса, как обычно, находились рядом. Она воображала, что Лонг мог бы официально пожелать ей спокойной ночи, а позже вернуться в одиночестве пешком или на такси.

На его месте Джорджина именно так бы и поступила, но женщины всегда более изобретательны, чем мужчины. Однако, отбросив эгоизм в сторону, надо сказать, что ситуация и в таком виде очень мила. Как заявила Джорджина одному писателю, требовавшему подтверждения слухов о ее тайной помолвке, она замужем за своим бизнесом. Успех – окончательное удовлетворение.

– Он лучше секса?

– Комментариев не будет.

В ее жизни нет потребности в мужчине, так, во всяком случае, сказала она Нику Элбету спустя месяц после начала дружбы с Саймоном. Вначале ревность Ника доставляла удовольствие. Ник никогда раньше не реагировал на других мужчин, возникающих на ее пути, и он едва ли мог требовать верности. Но Саймон Лонг был птицей иного полета.

Последний раз Джорджина видела Ника, когда он в пьяной ярости без предупреждения явился в Челси Мьюз.

– Я знаю, этот ублюдок здесь! – орал он, направляя бампер своего мини-«Метро» прямо в желтую дверь, пока не затрещали петли и не включилась сигнализация.

– Я не потерплю этого, Ник! – приказным тоном заявила Джорджина, стоя перед ним босиком, в тонкой, как паутинка, ночной рубашке.

– Где он?!

– Тебе повезло, что его здесь нет! Я была бы вынуждена вызвать полицию и сдать тебя.

– Я люблю тебя, Джорджина! Я не позволю тебе выйти за него замуж!

– То, что я делаю или не делаю, не твоя забота, – сказав это, она поверила сама себе.

– Джорджина, но мы любим друг друга! Мы принадлежим друг другу. Я хочу жениться на тебе.

Она взглянула на Ника и внезапно совершенно искренне подумала, что ужасно устала от всего этого безобразия.

– У тебя есть жена, Ник.

– Я получу развод, обещаю! Действительно, можно найти способ аннулировать брак.

– Хорошо. Тогда мы сможем пригласить Папу Римского на нашу свадьбу.

– Пожалуйста, дорогая. Я заклинаю тебя. Обещай, что не выкинешь какой-нибудь трюк. Ты не можешь выйти за этого тупого педанта. Я не позволю тебе!

– Убирайся, Ник! Я не желаю больше видеть тебя!

– Но, Джорджина, дорогая!

– Убирайся! На этот раз я искренне хочу этого! Она смотрела, как Ник рванул машину к выезду на дорогу. Сказав последние слова, Джорджина поняла, что, действительно это имела ввиду. Ты надоел мне, Ник Элбет. Если Саймон Лонг попросит выйти за него замуж, именно так она поступит.

Последние новости о Нике пришли с газетными сообщениями и фотографиями Ника и Роксаны на международном турнире по поло в Аргентине и с загадочными открытками, посланными из различных точек Южной Америки. В фирменном конверте роскошного отеля в Рио-де-Жанейро лежали скомканные вырезки из португальских, испанских и французских газет со снимками Джорджины и Саймона. И никакой записки. Боже, до какого идиотизма можно докатиться!

Вечером, накануне Рождества, когда Саймон Лонг предложил ей руку и сердце, поблизости не было дурацких фотографов. Подаренное им кольцо оказалось точным дубликатом того, что преподнес Диане принц Чарльз – огромный овальный сапфир, окруженный четырнадцатью бриллиантами, был укреплен на восемнадцати каратах белого золота. Сделанное королевским ювелиром, оно стоило более тридцати тысяч фунтов. Джорджина знала это кольцо так хорошо не только из-за интереса к королевской семье, но и потому, что превосходная подделка обручального кольца принцессы Ди стала постоянным бестселлером в магазинах «Британская Старина» и с ходу распродавалась по пятьдесят фунтов за штуку.

Ответить можно традиционным клише.

– Это так внезапно, Саймон. Я не знаю, что и сказать.

– «Да!» Простое «да» будет прекрасно.

Его предложение правда было внезапным, и она, действительно, не знала, как ответить. Возможности пугали ее разум. Она – монооркестр, причем, просто превосходный. Так много лет единственной целью в ее погоне за мужем был Ник Элбет. Так много лет он являлся для нее нестерпимым желанием, утоляемым ненадолго во время их встреч, но никогда не удовлетворенным полностью.

Осознание, что она может жить без Ника и чувствовать себя при этом превосходно, пришло к ней, когда в ее жизни появился Саймон. Реально глядя на ситуацию, она сделала вывод, что провела всю сознательную жизнь, около двадцати лет, в одиночестве, независимая женщина, которой не с кем поговорить, кроме себя самой. Возможность делать именно то, что хочет, когда и как того желает дал ей успех.

Замужество будет означать абсолютные перемены. Разделять с ним спальню, тратя время не только на романтические разговоры. Приспосабливаться к его графику, его привычкам, его потребностям. Думать о себе, скорее, как о части «мы», чем просто «я». Принять обязанности жены премьер-министра в добавление к собственным хозяйским заботам. Переехать на Даунинг-стрит, 10, о Господи, и быть взорванной террористами!

С другой стороны, многое приобреталось. Брак с Саймоном поставит ее на солидное, заметное место в высших эшелонах власти, с постоянным и мгновенным допуском во внутренние дела правительства, в банковские и коммерческие сферы, ко всевозможным средствам коммуникации. Она часто думала о создании собственного телевизионного шоу под названием «Леди Старина». В противоположность скучным программам об антиквариате, туда приглашались бы простые люди с просьбой приносить предметы старины семейного наследия и странные вещицы, найденные в сундуках, по типу тех, которые положили начало ее предприятию. Группа экспертов оценивала бы принесенное, а она расспрашивала бы гостей об их судьбах и историях, связанных с фамильными сокровищами. В финале предполагался громкий аукцион, абсолютная противоположность торгов у Сотби, а публика в студии выступала бы в качестве покупателей.

У жены премьер-министра наверняка не будет проблем с получением эфирного времени. За последние двадцать лет Джорджина отлично узнала, как манипулировать средствами массовой информации. Со времен памятного июльского пикника, устроенного тремя Мьюзкетерами, она создавала бесконечное развлечение для прессы, включая теперешнюю дружбу с Саймоном. Джорджина была уверена, что если бы рядом с Саймоном Лонгом везде и всюду появлялась менее известная женщина, внимание газет к его персоне уменьшилось бы, по крайней мере, вдвое. Это прекрасно знали и его высокопоставленные сторонники.

– Я, конечно, ужасно горда этим предложением. Почему этот идиот не поцелует ее? Почему он просто стоит здесь и дрожит? Как может она думать о замужестве с мужчиной, с которым не была в постели?

– Я обожаю вас, Джорджина!

Его пыл, прорвавшийся сквозь сдержанность, выразился в неуклюжем, страстном объятии. Искренность его намерений тронула сердце Джорджины, но, если принимать решение, оно должно определиться в ее спальне. Мужчина, возбуждающий ее, как Ник Элбет, не встретится никогда, но ничего подобного она и не ожидала от Саймона.

Джорджина была приятно удивлена и совершенно не разочарована. Саймон был нежен и внимателен, а его действия весьма компетентны. Он следовал ее руководству без тени смущения или подавленности. Более того, его тело было приятным на ощупь, хорошо пахло, и. когда, в конце концов, они уснули, Саймон ласково прижался к ней и не храпел.

За завтраком Саймон повторил свое предложение. Как ей известно, он приглашен провести новогодний уик-энд с королевской семьей в Сандрингеме. Если Джорджина согласится на помолвку, тогда он лично сообщит Ее Величеству счастливую новость и испросит позволения для своей нареченной сопровождать его.

– Подумайте об этом, Джорджина! Какая прекрасная возможность начать новый год! Скажите, что выйдете за меня, дорогая!

Искушение казалось почти непреодолимым, но она устояла. Что делало ее удачливой в бизнесе, так это врожденная способность заглядывать по ту сторону принимаемых решений. Она не могла поспешно судить о том, что навсегда изменит жизнь. Возможно, даже разрушит ее.

– Вы сбили меня с ног, Саймон. Мне нужно немного времени, чтобы подумать обо всем.

– Сколько времени?

– Когда вы вернетесь в Лондон? На следующий день после Нового года? Тогда и будет готов мой ответ.

– Обещаете?

– Обещаю.

Саймон вложил коробочку с кольцом в ее ладонь.

– Наденете ли вы это, пока меня не будет?

Если она согласится выйти за него, то не такое кольцо она хочет. Разве он не понимает, что для жены премьер-министра является дурным тоном носить обручальное кольцо, скопированное с украшения будущей королевы Англии. Она опустила коробочку в его карман.

– Позаботьтесь о нем вместо меня. Я такая глупая гусыня, что могу потерять.

Закрыв за ним дверь, она прислонилась к косяку. «Глупая гусыня?» Зачем, черт побери, называть себя глупой гусыней? Не представление ли это себя в роли жены, сюсюкающей глупышки? Ее инстинкт, как всегда, прав. Ей нужно время подумать.

В течение недели между Рождеством и Новым Годом Лондон был пустынен. Джорджина закрыла офисы и предоставила всем семидневные каникулы. Сверкающий белоснежный покров опустился на Челси Мьюз после снежной бури. Глядя из окна спальни на мощеный двор и газовые фонари, которые словно с гордым достоинством охраняли ее крошечное королевство, она задумалась, станет ли это Рождество последним в доме на Челси Мьюз, или оно ознаменует конец одной главы ее жизни, а Новый Год даст начало новой.

Помимо личной перестройки, необходимо прикинуть и финансовые соображения. Одно очевидно – она вдвое богаче Саймона. Позвонив в загородный дом своего адвоката и не сообщив имя будущего мужа, попросила его приехать с предбрачным договором. Джорджина почти не знакома с британскими законами о правах собственности между супругами. Что ее, то ее, и у нее нет желания рисковать тем, что было построено за эти годы.

Насколько она могла судить, единственный доход Саймона составляла зарплата в пятьдесят тысяч фунтов в год, получаемая на должности премьер-министра. Были, конечно, и привилегии, но они не так уж велики.

Что, если партия провалится на следующих выборах? Что тогда? Придется ли ей в таком случае придумывать ему работу и проводить долгие часы, утешая его самолюбие?

Эгоистичная сука? Конечно. Она потратила годы, учась быть именно такой. Известность – просто глазурь на пироге. Джорджина – героиня, потому что удачлива. Позволь пойти всему наперекосяк, позволь пирогу начать подгорать, и улыбающиеся шакалы разорвут тебя на куски и сожрут заживо.

К тридцать первому декабря она чувствовала себя отдохнувшей и расслабленной благодаря нескольким дням потакания собственным слабостям – чтению старых журналов мод, на которые обычно не хватает времени, просмотру телепередач, поглощению вкусной холодной еды и сваливанию грязной посуды в раковину.

Саймон позвонил днем. Из Сандрингема.

– Ее Величество только что спросила, как поживает та восхитительная молодая женщина, которую я представил ей на последнем приеме. Так я подумал, не позвонить ли тебе, узнать нечто для рассказа Ее Величеству.

– Ах, Саймон… мы договорились… после Нового года.

– Как скажешь, дорогая. Я позвоню в полночь. На следующий год мы встретим новогодний праздник вместе.

Его звонок вывел Джорджину из приятного оцепенения, разрушив планы устроиться уютно в любимом старом фланелевом халате и тапочках из лисьего меха, подаренных Моной. Возбужденная, с бьющей через край энергией, она натянула голубые американские джинсы, техасские ковбойские сапоги и новый свитер, который продавался в ее магазинах и произвел впечатление разорвавшейся бомбы. Надев сверху старый кожаный плащ, туго затянутый в талии, и повязав поверх наспех расчесанных волос звездно-полосатый шарф а-ля бродяга, Джорджина вышла в зимний сумрак.

Нежданные слезы обожгли глаза. Удачливая девчонка. Снег уже перестал, но последние мягкие хлопья еще кружились в воздухе, вызывая радостное настроение. Вприпрыжку она побежала к реке. Было только начало шестого, но уже опускалась темнота. Серовато-розовый туман делал Темзу и здания на противоположном берегу странно нереальными.

Это ее маленькая часть мира, ее Лондон. Дик Виттингтон приехал в Лондон мальчишкой, без гроша в кармане и стал лорд-мэром. Джорджина тоже начинала с практически пустого места. Конечно, будет в лучших британских традициях, если она выйдет замуж за премьер-министра.

Джорджина поспешно возвращалась домой, в голове роились планы о предстоящей свадьбе. Где ее делать? В Вестминстерском Аббатстве? В соборе Святого Павла? На Трафальгарской площади? В отделе записей гражданского состояния района Челси? На станции метро «Пикадилли»? В маленькой деревенской церкви? Испытывая головокружение от возможностей, она свернула в Челси Мьюз в состоянии высшего возбуждения. Все мысли были в порядке.

Джорджина не заметила съежившегося человека на пороге своего дома, пока тот не шагнул вперед, небритый, воняющий перегаром, с мутными глазами.

– Счастливого Нового года, сердце мое! – Ник Элбет наступил на шнурок ботинка и навалился на Джорджину. – Я бросил ее! Ты выйдешь за меня?

Зловонное дыхание не остановило Джорджину от долгого поцелуя в тубы. Она затащила его в дом, раздела и выкупала, как младенца. Ник уснул раньше, чем она закончила взбивать подушки и укрыла его одеялом.

Джорджина крепко спала в кресле-качалке с журналом на коленях, когда телефонный звонок привел ее в ужас. Какой чертов дурак трезвонит среди ночи? Словно пьяная, она попыталась сфокусировать взгляд на часах. Полночь. Ее осенило: Саймон звонит пожелать ей счастливого Нового года и счастливой новой жизни с ним.

Неповоротливая фигура Ника Элбета потянулась, но он не проснулся. Джорджина притаилась, словно Саймон мог услышать ее движения по телефонным проводам. В конце концов, звонки прекратились только для того, чтобы снова начаться через минуту. Саймон не мог согласиться с ее отсутствием. Он, должно быть, предполагал, что телефонистка в Сандрингеме набрала неправильный номер.

Вначале, чувствуя вину при мысли о его нетерпении в ожидании ответа, Джорджина постепенно перешла от угрызений совести к ярости, когда Саймон настойчиво заставлял телефон звонить, звонить и звонить! Он что, больной? Зачем держать трубку столько времени? Разве непонятно, что могут быть только две причины, по которым телефон не отвечает? Либо ее нет дома, либо она дома, но не хочет поднимать трубку.

Наконец, Саймон сдался. Утром он снова попытается дозвониться, Джорджина уверена в этом. Поэтому у нее будет немного времени, чтобы придумать тактичный способ окончательно разочаровать его.

ГЛАВА 17

МОНА

Кровать. Самое любимое место, самое надежное и потайное. Ее библиотека. Экспериментальная сексуальная лаборатория, гимнастическая площадка, кинотеатр, репетиционный зал, бар, кафе-мороженое, салон красоты, синагога для уединенной молитвы.

Сейчас – это ее тюрьма. Мона прошла путь от одного из мушкетеров Дюма до «Человека в железной маске», героя романа того же автора.

Трудно поверить, что тонюсенькая хирургическая нить могла стать причиной такого разрушения. Инфекция, со злобной поспешностью распространившаяся в ее крови, казалось, торжествует победу. Пластическая операция прошла успешно, но пациент умирает. Во всяком случае, она будет хорошо смотреться в открытом гробу.

Как в настоящей мыльной опере, больная желает жить. Она, возможно, ужасно обезображена, но все еще мечтает поймать своего хирурга и бросить его под копыта бешеному быку.

Эта картина мести поддерживала ее в течение многих недель пребывания в больнице и после переезда домой, когда завершилась последняя восстановительная операция. «Железная» маска из хирургических шин и бинтов позволяла есть и говорить. Но, так как очки не помещались поверх повязок, было трудно читать. Болтать по телефону тоже стало проблемой. Попробовав позвонить в первый раз, она случайно ударила себя трубкой по носу и впала в панику, убежденная, что все сломала.

Мона хотела ходить, но боялась упасть или наткнуться на что-нибудь и снова оказаться в том кошмаре. Но дела, кажется, идут на поправку. Завтра она поедет в госпиталь снять маску, дай Бог, в последний раз.

– Я ничего не обещаю, – сказал доктор Минков на последнем осмотре. – Но все заживает прекрасно, даже лучше и быстрее, чем я ожидал.

– Крепкая крестьянская порода, – ответила Мона в манере Марии Успенской. Первая после операции попытка пошутить являлась добрым знаком скорого выздоровления.

Отдых, твердили все, только отдых. Выполнять такой наказ было не трудно. Целый день до возвращения детей из школы она дремала или смотрела телевизор. Поначалу Мона думала, что они злятся на нее из-за случившегося, эгоистичные маленькие выродки, пока до нее не дошло, что дети до безумия напуганы.

В первый день пребывания дома она очнулась от сна, ощутив, что Мелисса массажирует ей руки.

– Ма, кожа такая сухая. Помазать кремом?

– Как насчет того, чтобы сделать бедной старенькой матери маникюр? – таким образом она предлагала дочери мир. Мона часто бранила девочку за слишком большое внимание ногтям, вместо занятий музыкой или уборки собственной комнаты.

– Если сделаешь работу хорошо, я позволю тебе заняться моим педикюром.

Склонившись над руками матери, Мелисса между делом спросила:

– Эй, ма, кто такой Ник?

– Ник?

Он звонил или заходил?

Желая казаться ревнивой, Мелисса надула губы.

– Ты все время звала Ника. «Ник, дорогой… Ник, ты нужен мне!» Как ты могла не вспомнить меня или Грега? Мы ведь твои дети, правда? И были очень обижены.

Билл Нел молча сидел в углу спальни, это был его регулярный ежедневный визит. Он ухмыльнулся за спиной Мелиссы, словно говоря: «Ну-ка, расскажи детям о своем отношении к этому Нику, Мона, дорогая!»

– Я тоже был оскорблен. Как ты могла не звать меня? «Билл, дорогой… Билл, ты нужен мне!»

– Вы оба просто невозможны!

– Отвечай на вопрос. Кто такой Ник? – потребовала Мелисса.

Мона почувствовала возрождение прежнего боевого духа, еще один хороший знак.

– Мне, должно быть, снился тот обалденный сон о Мике Джаггере. «Мик… Ты нужен мне! Ми-и-ик!»

– О, ма…

– Потому что я не могу не получить…

– У-дов-лет-во-ре-ни-я! – Мелисса присоединилась к завыванию.

Для Билла Мона подделала произношение Маргарет Тэтчер:

– Я пыталась, я пыталась, и я, правда, действительно, на самом деле, пыталась… – она вызывающе завра-щала бедрами и растянула губы в преувеличенной самодовольной улыбке Мика Джаггера.

– Ма! Ты смущаешь Билла!

В этот момент младший сын ворвался в спальню, размахивая бейсбольной битой и дожевывая кусок пиццы.

– Хай, ма!

Мона предпочла подавить поднимающуюся материнскую ярость на десятилетнего сына, испачкавшего грязью стеганое атласное одеяло.

– Хай, парень. Веселишься в парке?

– Папа передает привет…

Папа? Брент задержал алименты больше, чем на шесть месяцев. Согласно Договору о разводе он имеет право видеть детей один вечер в неделю, один уик-энд в месяц и на Рождество или Пасху, это было дружески согласовано обоими родителями. В течение пяти лет после развода он женился во второй раз и переехал в Филадельфию. Его встречи с Мелиссой и Грегом были такими же нерегулярными, как и выплаты алиментов.

Адвокат настоятельно советовал ей отказаться от этих денег. Мона не желала, несмотря на собственные значительные доходы. Мелисса и Грег – его дети. Она настаивала, чтобы Брент разделял затраты на их жизнь, обучение в школе, отдых в летнем лагере, а также вкладывал средства в трастовый фонд для оплаты их высшего образования.

Но бывший муж Моны после развода стал неуловим. Гонорары ее адвоката, поддерживающего связь с Брентом, были почти равны бюджету страны третьего мира. Но Мона была уверена в двух вещах. Она не позволит Бренту увильнуть от этой обязанности и никогда не станет говорить о нем пренебрежительно в присутствии детей.

Развод сам по себе оказался ударом для малышей. Мона хотела, чтобы они получили настолько много отцовского внимания, насколько Брент мог дать, не отнимая их преданность матери.

– Ты рассказал ему о случившемся?

По профессиональным и личным мотивам Мона хотела, по возможности, сохранить в секрете пластическую операцию. Слухи распространяются, как пожар. Везде полным-полно претендентов на озвучивание, только и дожидающихся сплетни о том, что Мона Девидсон больна, потеряла голос, подавилась куриной косточкой, страдает раком горла, перерезала себе глотку! Бог знает, какие поползут истории. Правда, рекламные агентства любят ее. Они уверены, что могут рассчитывать на уникальное и запоминающееся качество ее работы, но должны защищать свои интересы. Они платят шести– и семизначные суммы гонораров, которые должны быть оправданы. Если просочатся слухи, агентства, возможно, не захотят рисковать такими деньгами, подписывая контракт с актрисой, которая не сможет рекламировать товар.

Пока Билл решает эту проблему. Большинство ее договорных обязательств, взятых до операции, были спланированы с учетом восстановительного периода. Но пролетело уже более трех месяцев, и ее работодатели начинали беспокоиться. Именно сейчас Билл Нел доказал свой блестящий талант менеджера. Характерный голос Моны за кадром обеспечивал потребителю эмоциональную непрерывность восприятия, так почему бы агентствам не изменить визуальное представление товаров, подогнав их под ранее записанный голос?

Проблема в том, чтобы сохранить в строжайшем секрете подобную операцию, чем меньше людей знают об этом, тем лучше.

– Так ты рассказал папе? – повторила Мона. Грег включил телевизор и уселся по-турецки на пол, все его внимание было обращено только на экран.

– Что рассказал?

Зачем она, по его мнению, носит эту дурацкую повязку на голове? Но, поймав предостерегающий взгляд Билла, спустила все на тормозах. Лучше не делать из этого великое событие.

– Так как он, Грег?

Сын обернулся, услышав свое имя, телевизор орал, как сумасшедший.

– Кто как?

– Твой отец! Мелисса засмеялась.

– Не трогай его. Он космический кадет.

– Папа нормально. Дал мне сто долларов. Мелисса перестала смеяться.

– А как же я?

Младший брат порылся в кармане и вытащил две стодолларовые банкноты.

– Ах, да. Вот твои.

Билл заметил напряжение на лице Моны.

– Ребята, быстренько ушли. Маме нужно отдохнуть.

Дети неохотно, подчинились. Как только они вышли, Мона взорвалась.

– Сукин сын! Он зажимает детские алименты – я ничего не говорю, оплачиваю все счета. Потом приходит и осыпает их деньгами. Их герой. Черт подери! Я отволоку его в суд. Звони адвокатам.

– Не сейчас, милая. У тебя есть вещи и поважнее, – Билл подвинул стул поближе к кровати.

– Ты имеешь в виду иск?

Адвокаты хирурга предлагали значительную сумму, чтобы избежать судебного разбирательства.

– Думаю, тебе надо взять деньги и смотаться.

Ее адвокаты хотели, чтобы она еще потянула время.

– Мона, зачем продлевать агонию?

– Хочу заставить страдать этого подонка.

– Ты единственная, кто будет страдать. Подлец знает, что делает. Он дал указания страховой компании уплатить за ущерб. Если ты не согласишься, будешь вынуждена пройти медицинское обследование, давать показания под присягой и еще Бог знает, что. И спустя месяц, а возможно, и год в суде, ты можешь остаться ни с чем.

– Неважно. Я хочу, чтобы эту свинью выкинули из Американской медицинской ассоциации. Не хочу, чтобы произошедшее со мной, случилось еще с кем-нибудь. Меня не волнуют его чертовы деньги.

Билл Нел взял ее руку.

– Не делай эту ошибку.

Мона с тревогой взглянула на него.

– Пока беспокоиться еще рано, но…

– Но что?

– Но я был вынужден отклонить два новых предложения. Они хотели тебя. Съемки будут идти несколько недель. У них еще не составлен график и маркетинговые планы. Они разочарованы, ужасно, глубоко разочарованы, но…

– Это шоу-бизнес, правильно? Билл сжал ее руку.

– Возьми деньги и забудь о случившемся. Послушай меня. Твой голос прекрасен. Лучше, чем когда-либо.

Накануне они развлекались, делая пробные записи. Мона должна согласиться, чудесное качество звука все еще присутствовало.

Завтра снимут повязку. В случившемся несчастье ей очень повезло, что доктор Джером Минков, один из нью-йоркских ведущих специалистов по восстановительной хирургии, дежурил в госпитале, когда ее привезли в реанимацию. Мону преследовали рассказы об операциях по ампутации груди. Неужели ей отрежут нос? Неужели она будет ходить с дыркой на лице, как на картинках, изображающих случаи на войне?

Доктор Минков был довольно прямолинеен в обращении с больными. Косметическая хирургия ради тщеславных целей его не интересовала, он оставил эту область другим компетентным хирургам. Его особое внимание привлекали врожденные дефекты, а также жертвы несчастных случаев, автомобильных аварий, пожаров, бандитских нападений.

– Откровенно говоря, я бы не взялся за ваше дело, если бы не увидел вас в реанимации, – Минков осторожно подбирал слова. – Казалось, вас избили. Неэтично поднимать вопрос о профессиональных навыках другого хирурга, но мне интересно знать, как вы выбрали именно того врача, если он, действительно, имеет лицензию.

Со стыдом Мона произнесла:

– Я прочитала о нем в журнале.

Молчаливый скептицизм Минкова заставил ее защищаться.

– Вы не понимаете. Я актриса. Мне необходимо быть фотогеничной. Я должна иметь лицо!

Мона сознательно не сказала матери, когда снимут повязку. Без сомнения, Рахиль Давицки не виновата, что ее ярость, даже контролируемая, создает невыносимое напряжение. В ту же минуту, когда она входит в тюрьму своей дочери, нервная система Моны не выдерживает накала. Падают кофейные чашки, разливаются лекарства, в горле у Моны начинает першить, начинается кашель, от которого едва не лопаются бинты.

Почему ты не послушалась меня? Этот вопрос отражается в каждой черточке еще красивого лица Рахиль. Она великолепная актриса, во всех смыслах дисциплинированный, собранный исполнитель, объект подражания для Моны. Рахиль никогда не расслабляется, Рахиль всегда в форме. Противница традиционной роли охающей еврейской матери, она не пилила дочь, как это обычно бывает. Ее оружие – упреки, печальные и терпеливые напоминания о результатах решений, принятых Моной вопреки воле матери.

Вскоре после возвращения из Лондона Мона бросила нью-йоркскую Школу драмы. Билл Нел находил ей столько работы, что она не видела больше смысла в учебе ради будущего, а предпочла уже сейчас начать карьеру. «Озвучивание? Что это за актерство?» В возрасте Моны Рахиль играла Хедду Габлер.

Три года спустя Мона вышла замуж за Брента Вильсона. Хорошие девочки не живут с мужчинами, за которых не вышли замуж. Интересно, что сказала бы Рахиль, если бы узнала о Нике Элбете и штучках, которые они проделывали на заднем сиденье такси. Для Рахиль жизнь Моны с Брентом являлась грехом. А брак с иноверцем был просто оскорблением перед небом и памятью отца Моны. Согласие, выдавленное из груди Рахиль, казалось чем-то невероятным. Она была рада, что отец не дожил до такого позора.

С упрямством постоянно обиженной женщины, Рахиль не восприняла развод как триумф правоты над совершенной ошибкой. Для нее это было очередным провалом Моны. Что касается детей, Рахиль большей частью держала при себе собственное мнение. Когда она говорила: «В мое время все было по-другому!», ее дочь всем сердцем соглашалась и меняла тему разговора.

Мона пыталась установить определенные правила. Рахиль не должна приходить без предварительного звонка. Рахиль не покупает одежду детям, пока не заберет назад то, что им не нравится. Рахиль не влезает в финансовые и сердечные дела Моны. Дочь дала понять, что уважает мнение матери и попросит совета, когда сочтет нужным. Рахиль называла Билла Нела «гомиком», и это только укрепило решение Моны не позволять матери вмешиваться в свою жизнь.

Соблюдая эти правила, две женщины довольно долго наслаждались отношениями взаимной любви и товарищества, разговаривали по телефону, иногда встречались за ланчем, водили детей на концерты и в кино. Все шло прекрасно, пока Мона не решила переделать нос, не обсудив это с Рахиль.

«Не пускайте ее сюда!» – умоляла Мона доктора Минкова после первого визита матери в госпиталь. «Она сводит меня с ума!»

Лишенная возможности видеться, Рахиль писала письма, распекая свою дочь, и звонила каждые пять минут, несмотря на предупреждение Моны, что она не может говорить по телефону.

Когда доктор Минков позволил Моне вернуться домой, Рахиль объявила о своем переезде к дочери. Уступая мольбам Моны, врач еще раз пришел на помощь. Он сказал миссис Девидсон, что больничный режим должен неукоснительно соблюдаться и дома. Абсолютный покой, никаких разговоров, короткие визиты, только отдых и расслабление.

– Вы понимаете, мадам?

Рахиль была женщиной, подчиняющейся мнению врача. После встречи с доктором Минковым, она вслух поинтересовалась, почему Мона не могла выйти замуж за подобного мужчину.

Мона знала, что мать опечалится, обнаружив дочь без бинтов и повязок, снятых без ее ведома. Для Моны это был вопрос, чьи чувства предпочесть. Если не рассказать матери, расстроится Рахиль. Если посвятить мать в это дело, расстроится она сама. Выбор очевиден.

Лимузин Билла Нела ждал, чтобы отвезти ее в Синайский госпиталь.

– О, Билл, это совсем не нужно. Мы могли бы доехать на такси.

– Глупости. Ты звезда. А звезды путешествуют стильно.

Доктор Минков был до ужаса флегматичен. Мона почти слышала барабанную дробь, рев труб и пиликанье скрипок, когда блестящий хирург снимал последние бинты. Музыка в ее сердце звучала все громче, пока она наблюдала за выражением его лица, предвестником хороших новостей, которое должно разбить тревогу ожидания.

– Вот.

В ее сознании мелькнул образ Джоан Крауфорд в фильме «Лицо женщины». Она видела эту картину на фестивале фильмов Крауфорд. Предполагалось, что Конрад Вейдт играет гада, а Мелвин Дуглас – отличного парня, но она сбежала бы с Конрадом Вейдтом. Доктор Минков – отличный парень. Он спас ее лицо, а возможно, и жизнь. Так почему же она думает о Нике Элбете и прикидывает, через сколько времени сможет вполне уверенно предстать перед ним.

– Хотите взглянуть в зеркало?

Разыгралось ли ее воображение, или она действительно засекла гаснущий отблеск улыбки на лице доктора?

Билл Нел улыбался широко и радостно. Она глубоко вздохнула и посмотрела в зеркало.

Это была Мона Девидсон в полном порядке.

– Можно потрогать?

– Давайте.

Она осторожно коснулась носа.

– Ощущение, будто он настоящий.

– Он и есть настоящий. Какое-то время нос может быть слишком чувствительным.

Облегчение тотчас сменилось критической оценкой. Ее нос выглядит, как блин. У него нет формы. Нет определенности. Структура кожи отличается от остальной кожи на лице. Он похож на ком сырой глины, которому нужно придать форму и высушить. Но она, конечно, не смогла произнести подобные вещи.

– Он будет… Сколько потребуется времени, пока это станет выглядеть, как нос?

– Мона, дорогая! Доктор Минков спас твою жизнь! – Билл Нел был смущен ее неблагодарностью.

– Я знаю. Извините. Я эгоистичная скотина. Простите меня. Но, пожалуйста, доктор Минков, скажите, я буду когда-нибудь фотогеничной?

– Ваш нос будет выглядеть лучше, чем сейчас. Возможно, это не нос кинозвезды. Но он человеческий, нормальный.

Вмешался Билл Нел.

– И помни, дорогая, твой голос божественен. Я мгновенно предоставлю тебе работу!

– Можно начать завтра утром, если она пожелает.

– Но не перед камерой, правильно? Я прошла через все это и, тем не менее, не в состоянии работать перед камерой, правильно?

Терпение доктора Минкова истощилось.

– Через несколько месяцев опухоль совершенно спадет. Форма носа, естественно, будет улучшаться. Заверяю, люди не вздрогнут при виде вас. Потом, если захотите, я дам направление к косметическому хирургу, моему коллеге. Он, возможно, усовершенствует контуры вашего носа. Откровенно говоря, я думаю, вы очень удачно отделались, – он открыл дверь смотрового кабинета.

Билл Нел вышел за ним.

– Простите ее, доктор. Она многое пережила. Мы оба благодарны вам за все. Уверяю, мы будем благословлять вас всю жизнь.

Мона не собиралась смягчаться.

– Конечно, мы пригласим его на нашу свадьбу!

– Какую свадьбу? Не говори мне, что выйдешь замуж за него! – материнский радар Рахиль Давицки принял сигнал в комнате ожидания. Когда утром она позвонила дочери, Грег ответил, что Мона у доктора, снимает повязку.

Шок был настолько велик, что прошло несколько секунд, прежде, чем Рахиль поняла, что лицо дочери свободно от бинтов.

– О, Мона, моя schoene maidele! Моя красивая девочка! Благодарю тебя, Господи! Благодарю тебя!

ГЛАВА 18

ЭМИ

Комната ее дочери выглядела, как после землетрясения. Сердце Эми разбивало такое пренебрежительное отношение к ее труду. Когда Лу принял приглашение на профессорскую должность в университете имени Джорджа Вашингтона, она решила сама обставить их дом в Джоржтауне. Он станет пристанищем для них на долгое, долгое время. Хотя комнаты невелики, они пропорциональны и спланированы в лучших старых традициях Севера. При выборе мебели и обивок она не стремилась копировать и превратить дом в колониальный вильямсбургский особняк, но хотела использовать прошлое в современной интерпретации.

– Классно, ма, – это было единственной реакцией Сэнди на розовые с цветочками обои, белые шторы и муслиновое покрывало на кровати. Еще не достигнув пятнадцатилетия, Сэнди уже имела манеры изнывающей от скуки куртизанки и привычку умышленно инфантильной неряхи. Толстый кремовый ковер, предназначенный для легких ножек принцессы, был заляпан косметикой, едой, красками, на нем валялись обломки каких-то минералов, фломастеры, скрепки, кнопки и другие предметы, которые обычно используют за письменным столом. Сэнди предпочитала работать на полу.

Последним ударом для Эми стала обложка журнала «Безумный», приклепленнная на стене, словно спальня была заводской раздевалкой или чем-то в этом роде. Картинка изображала знаменитую ухмылку Альфреда Неймана с весьма конструктивным лозунгом восьмидесятых: «Ну что, опасаешься меня?»

Да, Эми беспокоится! У нее было болезненное предчувствие с тех пор, как она посадила Сэнди в Нью-Йоркский поезд. Тетя Мона и дети встречали ее на вокзале с грандиозными планами на уик-энд. Для двенадцатилетней Мелиссы и десятилетнего Грега Сэнди была героиней, рок-звездой, кумиром и волшебницей одновременно.

Поездка Сэнди в Нью-Йорк стала следствием события, произошедшего около месяца назад, когда Эми позвонила обезумевшая Мона.

– Я не хочу беспокоить тебя, Эми, но мои ребята находятся в каком-то мотеле под Вашингтоном. Они не могут точно сказать, где. Этот сукин сын, мой бывший муж, бросил их! Он взял их в Вашингтон в первый раз после развода. Только папочка и дети. Они так волновались, так радовались, всю неделю «папа то, папа се», можешь вообразить! Так вот, Брент привез с собой подружку, задница! Слава Богу, что я была дома! Зазвонил телефон, Мелисса. Они сидят одни в комнате этого блядского мотеля… Ой, извини, Эми.

Мона знала, что Эми ненавидит подобные ругательства.

– Все нормально. Какой у них номер?

Сэнди поехала с ней за детьми. Вернувшись домой, Сэнди более чем хорошо управилась с ситуацией. Она развила бурную деятельность, разогрела пиццу, приготовила настоящий торт из мороженого, включила свой магнитофон, расстелила на полу спальни перины и одеяла, чтобы спать всем вместе.

Не удивительно, что дети обожали ее. Глядя на них, Эми думала, не лишила ли она свою единственную дочку любви братьев и сестер. Но Лу решил – достаточно одного ребенка. Эми хотела бы иметь еще детей, однако, как всегда, уступила желаниям мужа.

Не удивительно, что потом, когда тетя Мона позвонила поблагодарить Хамфризов и спросить Сэнди насчет пожеланий о подарке ко дню рождения, мгновенным ответом Сэнди было желание поехать в Нью-Йорк. Эми запротестовала, это будет обременительно для подруги. Мона заверила, что это для нее удовольствие, а Мелисса и Грег без ума от предвкушения подобной радости. Лу поддержал дочь, Эми пора перестать относиться к Сэнди, как к младенцу. Девочке пятнадцать. Лет сто назад она могла бы быть уже замужем и иметь собственных детей. «И умереть в тридцать», – подумала Эми, но не произнесла вслух.

Дело не в том, что она относилась к Сэнди, как к малышке. Эми просто ужасалась собственной несостоятельности перед лицом не по годам вольного поведения дочери. Она не рассказала Лу, что обнаружила их девочку с парнем из школы, валяющихся совершенно голыми в кровати Сэнди. Музыка ревела так громко, что детки не услышали, как она вернулась домой. Сэнди клялась, будто мальчик дал ей сигарету с марихуаной, а она не знала, что делает, но никогда в жизни не сделает это снова, и заставила Эми пообещать на Библии не рассказывать отцу.

«Ну что, опасаешься меня?» – поддразнивала улыбка, когда Эми разгребала беспорядок и собирала грязное белье Сэнди на полу в ванной и под кроватью.

Всегда ранняя пташка, Эми любила заниматься домашними делами до того, как встанет Лу. Фотоальбом Сэнди лежал на маленьком белом кресле-качалке вместе с ее плюшевым медведем. Эми приостановилась, чтобы посмотреть, как росла ее дочь от пищащего комочка до шаловливой баловницы, через периоды выпавших зубов, острых коленок, первого велосипеда, школьных театральных постановок. Последние снимки сделаны во время недавнего визита Мелиссы и Грега.

Выступили слезы. Лу прав, она обращается с Сэнди, как с малышкой. Эми скучала по ней. Прошло меньше двадцати четырех часов, а дом уже кажется невыносимо пустым и тихим. В этот момент она отдала бы все, чтобы услышать голос Сэнди или найти следы ее накрашенных губ на коробке с апельсиновым соком.

Как и договаривались, Мона звонком сообщила о благополучном прибытии Сэнди. Они собираются на радиостанцию, а потом в новый музыкальный магазин в Гринвич-Виллидж.

– Эми, я встал!

Голос ее хозяина. Слово «хозяин» заставляло женщин, подобных Моне, ломать ногти. Мужчины не являются расой хозяев. Эми знает это, но теоретическое знание никакого значения не имеет. Ей нравится, как звучит это слово, если только не при посторонних. После шестнадцати лет замужества она все еще любит возбуждающее ожидание пробуждения ее повелителя и хозяина. Потом она прислушивается к шуму воды в душе и стуку двери ванной комнаты – сигнал, что пора класть бекон на сковородку, разбивать яйца, положить в тостер пластики английского хлеба и ошпарить кипятком кофейную чашку.

Эми цеплялась за эти ежедневные подтверждения своего счастья. И предпочитает игнорировать необъясненные опоздания мужа домой, как, например, вчера вечером, когда он знал, что Сэнди в отъезде, а Эми одна, ждет его возвращения. Когда Лу наконец-то пришел домой, его раскаяние успокоило расстроенные нервы Эми, а его пыл компенсировал состояние опьянения.

Лу допивал вторую чашку кофе, когда раздался телефонный звонок.

– Сэнди!

Они бросились к телефону, Лу выиграл.

– Сэнди? Ты хорошо ведешь себя, солнышко?

Эми услышала голос Моны..

– Лу, это Мона. Черт побери, как ты там?

– Скучаю по моей маленькой девочке. Дай ей трубку.

– Я… не хочу будить ее. Дети не спали полночи. Они не так давно улеглись.

– Ты уверена? Не будет и крошечного привета любимому папочке?

– Ты же не хочешь прервать сон Спящей Красавицы, не правда ли?

– Дело в том, что я ухожу через пару минут, – Лу вдруг понял, что это новость для Эми. – Ни секунды отдыха. Суббота или не суббота, как только глава департамента назначает встречу, надо спешить! В любом случае, передай моей маленькой девочке огромный поцелуй, когда она проснется. Вот Эми.

Казалось, Лу обрадовался возможности не объясняться с женой по поводу конференции утром в субботу. И Эми была рада звонку Моны. Подруга гораздо более опытна, чем она сама. Может быть, Мона даст совет. Больше спросить некого. Ее матери, кажется, хочется слышать только, что вое прекрасно. Элеонора интересуется лишь тем, как Эми распоряжается деньгами.

– Мона? – она увидела, как Лу подхватил свой портфель и вышел за дверь: отличный момент для конфиденциальной беседы.

– Лу может подслушать нас?

– Может ли Лу…?

Зачем, ради всего святого, она спрашивает об этом?

– Отвечай, черт побери! Лу все еще там?

– Ну, нет. Он только что вышел, – сигнал тревоги, наконец-то включился. Где ее мозги? – Что случилось? Это Сэнди? Скажи мне, Мона! С Сэнди все в порядке?

О чем она не хотела сообщать Лу?

– Я не знаю! – никогда раньше Эми не слышала плач Моны. – Я не знаю, что делать!

Среди ночи Сэнди тайком удрала из квартиры Моны.

– Куда она пошла?

– Если бы я знала, я бы помчалась и вернула ее! – Мона огрызнулась и тут же извинилась. – Я сожалею, Эми, это не твоя вина.

– Так считаешь ты. Подожди, пока Лу узнает.

– Нет, он не должен знать. Я просто думала, у тебя могут возникнуть предположения. Какой-нибудь друг. Ей кто-нибудь пишет? Звонит?

Прошло два года, как они переехали в Вашингтон. Сэнди никогда не упоминала кого-то конкретно.

– Думаю, я прямо сейчас лучше вылечу к вам.

– Нет, Эми, дай мне несколько часов. Я чувствую, что должна отвечать за это.

– Это не твоя вина.

– Она была на моем попечении.

– Я отправляюсь следующим рейсом.

– Нет, Эми, я должна была сказать тебе обо всем.

– Ты имеешь ввиду, что должна была рассказать о пластической операции, и как ты едва не умерла? – это вырвалось нечаянно, она не собиралась затрагивать эту тему. Эми узнала об этом, когда дети Моны неумышленно проболтались. Они, очевидно, думали, что Эми все известно, включая факт предстоящей операции, которая состоится приблизительно через шесть месяцев.

К счастью, Эми была наедине с Мелиссой и Грегом после их спасения из мотеля. Она всплакнула, вспомнив, что они с Моной не виделись почти два года. Время летит так быстро! Именно тогда Мелисса сказала, что мама собирается продать свою двухэтажную квартиру из-за необходимости оплачивать счета врача. Мелисса также поклялась никогда снова не видеться и не говорить с отцом, не потому, что он оставил их с Грегом в мотеле одних, а потому, что он задолжал Моне алиментов на тысячи долларов.

– Мы должны урезать расходы, – мрачно сообщила она Эми.

– Ваша мама необыкновенно талантлива, по-настоящему талантлива. Вот увидите, в один прекрасный день она станет знаменитой кинозвездой.

– Когда сделает новый нос, – торжественно изрек Грег.

Теперь тяжелый вздох послышался на том конце провода.

– Я знаю, надо было сказать тебе.

– Извини, Мона. Я сожалею, что упомянула об этом. Я уважаю твое право на личную жизнь. Послушай, мы обсудим все, когда я приеду.

– Нет, Эми, пожалуйста!

В трубке послышался шум голосов, стук падающего на пол телефона. Мона снова прижала трубку к уху.

– Успокойся, Эми, Сэнди вернулась!

– Дай мне поговорить с ней.

– Она побежала в ванную. Я думаю, ей плохо.

– Я ей покажу, что такое плохо! – настал черед Эми плакать.

– Не бери в голову. Послушай, я перезвоню тебе, о'кей?

– Может, мне приехать и забрать ее? Наверное, мы не должны доверять ей и позволить возвращаться одной.

– Расслабься. Ты же не хочешь, чтобы Лу знал об этом, так ведь? Пусть это будет нашим маленьким секретом. И поверь мне, когда она выйдет из ванной, я прочту ей грандиозную нотацию, выскажу ей пару-тройку вещей, которых не может позволить себе мать.

Опасность миновала, Эми стала снова защищать свое дитя.

– Что ты имеешь ввиду? Тот факт, что у тебя двое детей, а у меня один ребенок, не означает твоего превосходства в вопросах воспитания.

– О ребенке по имени Меллисанд Хамфриз я знаю больше, чем ее мать.

– Что это значит?

– О'кей, ты спросила сама. Я случайно услышала беседу, которую твоя дочь проводила с моей. Они вдвоем были в моей гардеробной и примеряли драгоценности. И знаешь, что твоя очаровательная дочурка рассказывала моей?

Эми попыталась свести все к шутке.

– О, ты имеешь ввиду, как я застукала ее с мальчиком?

– Не-ет, она, наверное, оставила эту историю на другой раз. У тебя сейчас волосы встанут дыбом. Я слышала, как Сэнди говорила моей дочери об оральном сексе.

– Что?!

– Мне надо объяснить, что это такое?

– Конечно, нет. Послушай, об этом пишут во всех журналах. Сэнди просто рисуется.

– Да-а? Ладно, она даже рассказывала моей маленькой девочке о калорийности спермы!

– Она что?

Вдруг комичность этого заявления заставила обеих женщин истерично расхохотаться.

– Правда, Эми! Клянусь! Я не могла поверить собственным ушам!

– Я должна поговорить с ней после возвращения.

– Ты должна кое-чему научиться.

– И ч т о, ты предполагаешь, это должно быть?

– Посмотри на вещи реально, Эми!

– Я знаю, ты думаешь, что я спала только с одним мужчиной. Так вот, позволь мне сообщить кое-какие новости. Я гораздо опытнее, чем тебе кажется. У меня было несколько любовников.

Это ложь, но возможно, и не совсем. Она испытала неутоленное желание. После шестнадцати лет брака с мужчиной, который думает обмануть ее субботними конференциями, и с пятнадцатилетней дочерью, знающей об оральном сексе больше, чем она сама, неутолимая жажда звучит слишком мягко. Страстное желание единственного мужчины, которого она хотела, очень особенного мужчины в ее жизни.

– Только не рискуй своим браком, малышка! – с начала их дружбы в Лондоне Мона всегда принимала роль старшей мудрой сестры.

Долго сдерживаемое негодование Эми поведением Л у прорвалось наружу.

– Если ты можешь развестись, я тоже могу!

– Послушай, Эми, твоя дочка только что вышла из ванной. Я лучше соображу завтрак. Только не предпринимай ничего в спешке, по крайней мере, пока я не позвоню тебе позже, о'кей? Развод – не забава. Тебе тридцать шесть. Ты ведь никогда по-настоящему не считала, верно? Ты будешь тратить все свое время и энергию на выколачивание алиментов для ребенка.

– У меня есть деньги. Мне не понадобятся алименты. Ты в разводе, Джорджина никогда не была замужем, у вас обеих прекрасные карьеры. Почему у меня не может быть собственной карьеры?

Мона сменила тему.

– В последнее время ты что-нибудь слышала о Джорджине?

Уже годы Эми ничего не слышала о Джорджине и чувствовала себя отвергнутой.

– Нет, а ты?

– Ни слова. Может, она влюбилась.

Каждая высказала горячую надежду, что Джорджина, наконец-то, нашла достойного мужчину.

И даже не упомянули имени незабываемого воспоминания, мужчины, которого обе любили и потеряли в то далекое лето в Челси.

ГЛАВА 19

ДЖОРДЖИНА

– К вам женщина, Джорджина, – обычно невозмутимая Дебора, выглядела, словно подавилась невидимой костью.

Джорджину пронзила мысль, что Дебора заходит в ее кабинет объявить посетителя весьма редко, если не сказать иногда, она связывается по внутреннему переговорному устройству. В эти дни, конечно же, может что-нибудь случиться. Вломится смелый налетчик? Здесь ее драгоценности, те, что на ней, не больше. Они не хранят много наличных денег. Компьютер и другое оборудование настолько громоздки, что займут целый вагон. По словам парней из охраны, особняк, имеющий один единственный вход и выход, является сам по себе защитой, ловушкой, которая захлопнется при первом же сигнале тревоги.

Или, может, это похитители? Ирландская революционная армия возьмет ее в заложники? После недавней волны статей о ее растущей империи Джорджину забросали злобными письмами. Как ей рассказывали, подобную корреспонденцию постоянно получают рок-звезды, политики и члены королевской семьи. Некоторые, большей частью женщины, писали о разрекламированном газетами их романе с Саймоном Лонгом. Одна обвинила ее в использовании премьер-министра в качестве ступени к успеху.

В другом письме, написанном карандашом на разлинованной бумаге, вдова преклонного возраста, получающая пенсию по старости, высказалась, что Джорджина виновата в падении правительства. Ее аргументы? Дело женщины – поддерживать своего мужчину. Когда слухи о предстоящей помолвке были официально и очаровательно опровергнуты ими обоими, низкопробная пресса получила почву для обвинения Джорджины в разрушении чувств и сердца Саймона Лонга, и, в конечном счете, леди Крейн уничтожила его желание управлять страной. Письмо заканчивалось страшным пророчеством, что Британия катится в пропасть. Коммунисты и евреи возьмут верх, и все это – вина Джорджины.

Она лениво раздумывала, нужно ли усилить персональную охрану, нанять телохранителя. Любой знает, как найти ее. Здесь, в Челси Мьюз, Джорджина является настоящей приманкой.

– Дебора, вы знаете, я не принимаю по утрам. Так я никогда не управлюсь с делами. Попросите ее условиться о встрече.

Обычно собранная и четко выражающая свои мысли Дебора замялась.

– Я с-сказала ей, что наши правила запрещают курить и попросила п-потушить сигарету и… – она запнулась.

– И?..

– Ну, на самом деле это не сигарета, а настоящая маленькая сигара…

– И?..

Интуиция подсказала Джорджине, что это может быть только один человек. Прошло шесть месяцев с тех пор, как Ник Элбет появился на ее пороге. Интересно, что задержало Лягушку так надолго?

– Она погасила ее о мой стол и опрокинула чашку с кофе прямо на новый ковер.

Никто не знал о Нике. Джорджина решила, что это будет лучше для них обоих.

– Возможно, неудовлетворенная клиентка? Дверь кабинета распахнулась.

– Я пришла забрать своего мужа.

Лягушка. Это было неизбежно, она догадывалась.

– Мне упаковать его в подарочную обертку, или желаете съесть его здесь?

Ошибка, глупая шутка и ужасная ошибка. Если бы Джорджина глянула повнимательней, то поняла бы, что Роксана полубольна. Нельзя игнорировать пистолет, выхваченный из стеганой сумочки от Шанель.

– Где он?

– Уберите пистолет, Роксана, Ника здесь нет. Понятия не имею, где он.

– Лгунья! Чертова лгунья! Он мой! Я убью тебя прежде, чем позволю завладеть им! – пистолет опустился дулом вниз, словно ее запястье ослабело.

Позади нежданной гостьи Дебора бесшумно двигалась к двери с очевидным намерением позвать на помощь, чего Джорджина хотела меньше всего. Полиция, репортеры, сумасшедшая, размахивающая оружием и обвиняющая ее в краже мужа? Не совсем подходящий образ, благодарю покорно.

– Дебора, все в порядке, ситуация под контролем. Не нужно беспокоиться.

– Но, Джорджина…

– Думаю, что сейчас необходимо, так это чашечка хорошего чая.

Роксана презрительно выругалась.

– Чай? Милая чашечка чая? Поросячья моча! Вот, в чем беда англичан! Принесите мне коньяку!

– Отличная идея. Налейте два бокала, Дебора, дорогая, если вас не затруднит. И помните…

Дебора замерла на пороге.

– …ни слова, Дебора. Никому. Понятно?

– Понятно.

Роксана уселась на стул для посетителей, держа перед собой пистолет обеими руками. Серебристое дуло было направлено в грудь Джорджины.

– Даю тебе пять секунд сказать, где он.

Обычно в этот час Ник заканчивал утренний заплыв в бассейн и присоединялся к остальным для групповой терапии. Маленькая частная клиника на южном побережье рядом с Брайтоном была миниатюрной копией центра Бетти Форд в Калифорнии. По заключению команды врачей, обследовавших Ника, невероятное чудо, что он был все еще жив. Его печень сморщилась и почернела, как испорченный грецкий орех, почки почти отказали. Функционирование легких не поддавалось логическому объяснению.

Слишком ослабевший и больной, чтобы сопротивляться, он боролся за последние крохи самоуважения, снова и снова повторяя шутку, что вернется в Челси Мьюз «прежним Ником». До того, как кто-нибудь заметил, что в ее доме гость, Джорджина тихо организовала его прием под вымышленным именем в санаторий на побережье и успевала навещать возлюбленного еженедельно. В начале прогресса не наблюдалось. Врачи не понимали, почему, пока Ник не впал в коллапс от отказа почек. Тогда выяснилось, что выпивку и наркотики ему передавал крошечный, как мышь, человечек, представлявшийся его кузеном.

Комбинация из почти полного отказа жизненно важных органов и угрозы Джорджины бросить его, стала достаточной причиной для основательной встряски. После шести месяцев врачи и психотерапевты согласились, что его здоровье восстановлено, и вскоре Ник будет в приемлемой форме, чтобы покинуть клинику. Приехав к нему в предыдущий уик-энд, Джорджина была счастлива. Ее сердце запело, когда он появился перед ней, выглядевший, как прежде. Высокий и снова элегантно самоуверенный, Ник был по-мальчишески худощав. Отеки спали, тонкие черты лица подчеркивали поэтичность голубых глаз и волнистую непокорность волос.

Когда-то дедушка учил Джорджину, что лучший способ остановить змею от нападения – это сохранять спокойствие и неотрывно смотреть ей в глаза. Сейчас, находясь лицом к лицу с Роксаной, она видела, что сходство француженки с Ником действительно потрясающе, как в тех дурных снах, когда люди перевоплощаются в других людей. Почему-то пистолет не испугал Джорджину так, как это сходство. Вероятнее всего, он не заряжен, хотя никогда нельзя сказать наверняка.

Зачем она рискует верить, что в пистолете нет патронов? Что привлекательного в наблюдении за дулом пистолета в руках умственно ненормальной женщины? Возможно, опасность. Контроль. Мона Девидсон прислала ей статью из журнала о преуспевающих женщинах. Суть исследования состояла в том, что удачливые в делах женщины стремятся не столько к деньгам, сколько к контролю. Они жаждут контролировать собственные жизни и жизни других людей, включая своих любовников.

– Предупреждаю, Джорджи на. Я даю тебе пять секунд сказать, где Ник.

Именно в этот момент вернулась Дебора с двумя бокалами лучшего бренди Джорджины.

– Спасибо, Дебора. Можете идти.

Роксана взяла бокал одной рукой, а другой продолжала держать пистолет, нацеленный на хозяйку кабинета. Не отрывая от нее взгляда, француженка одним глотком выпила бренди.

– Неплохо. Не хорошо, но и не плохо.

– Очень любезно с вашей стороны.

– Хватит болтать. Я сказала, пять секунд. Один… два… три…

Звонок личного телефона Джорджины прервал отсчет. Очень немногие люди знали этот номер, Ник Элбет один из них. Испугавшись, что звонит Ник, что он выбрал абсолютно неподходящий момент для разговора, Джорджина не подняла трубку.

– Почему ты не отвечаешь на звонок? Ты что, туга на ухо?

– Я не хотела казаться грубой, Роксана. Дебора снимет трубку.

Дебора, конечно же, не может подключиться к частной линии Джорджины. Боже, сделай так, чтобы он перестал звонить!

Джорджина молила, совершенно забыв, что после шести сигналов включится автоответчик.

– Дорогая? – безошибочно узнаваемая медлительная речь Ника Элбета. Его голос разносился через громкоговоритель. – Какого черта тебя нет на месте, когда я звоню? Ах ты, непослушная моя. Но неважно. Хорошие новости, любимая. Я только что вышел на свободу. Успеваю на поезд из Брайтона. Увидимся за ланчем. Прими к сведению, я чертовски изголодался!

При звуках голоса Ника обе женщины привстали и замерли, как парализованные, как замороженные существа в Музее Ледникового периода, пока Роксана не прицелилась в игрушечного медведя в натуральную величину, которого Джорджина нарядила в тренировочный костюм из своего магазина. Она выстрелила ему прямо между глаз и взглянула на часы.

– Время ланча, Джорджина?

Роксана опустилась на свой стул, откинулась на спинку и закинула ногу за ногу, словно устраиваясь для милой светской беседы.

– Садись, Джорджина, дорогая. Ты тоже можешь посидеть удобно, пока мы ждем. О чем поболтаем? Об одежде? Ты была на показах коллекций этого года?

Одежда? Чертова баба держит ее под прицелом, а любые сомнения по поводу наличия пуль или умения Роксаны метко стрелять совершенно рассеяны дырой в голове медведя. Но все зашло слишком далеко, чтобы вызывать полицию. Да это и невозможно, так как она сама отослала Дебору и приказала той молчать.

Подсчитывая время, необходимое Нику, чтобы добраться до брайтонского вокзала, около часа в поезде и минут двадцать на такси от лондонской станции до Челси, Джорджина приготовилась к добрым двум часам ожидания. Одежда? Это такая же хорошая тема, как и любая другая. Она подумала, так, должно быть, чувствовали себя заложники в течение первых минут плена. Юмор террористки с оружием. Ну ладно, побеседуем.

– Нет, я не выбралась в Париж в этом году. Роксана бросила критический взгляд на свою пленницу.

– Оно и заметно.

Джорджина предпочла не обижаться. То, что она называла своей рабочей униформой, состояло из шелковой рубашки, брюк и замшевых ботиночек. Дюжины таких ансамблей всех цветов с подобранными в тон жилетами и кашемировыми кардиганами хранились в ее шкафах. Комфортность – определяющий фактор. Если она обедала не дома или шла на важную встречу, единственное, что приходилось сделать, это пройти в ее личные апартаменты и переодеться во что-нибудь более впечатляющее.

Джорджина решила воспользоваться лестью.

– Я завидую вам, Роксана. Вы выглядите божественно. Неоспоримо французское качество в искусстве моды. Но, понимаете ли, у меня другая проблема. Сейчас, входя в правление Британской торговой ассоциации, я вынуждена носить английские вещи. От Белинды Бельвиль, Джаспера Конрана, Джин Мьюир, – она слегка пожала плечами. – Не совсем посредственно, конечно, но и не роскошь.

Это именно то, что надо – заставить ее чувствовать превосходство.

– Pauvre petite![23] – посочувствовала Роксана.

– Вы знаете, – Джорджина бесстыдно подлизывалась. – Я всегда завидовала вашему чувству стиля. Естественный, натуральный шик. Это врожденное, я думаю. У вас, наверное, были подгузники от лучших модельеров.

Победная улыбка Джорджины была встречена явным непониманием, Лягушка, возможно, и говорила по-английски отлично, но ирония и остроумные шутки были за пределами ее знания языка.

– Подгузники и пеленки являлись заботой няни Паттерсон. У меня была няня шотландка, конечно.

– Безусловно.

Обе не знали, что сказать, разговор зашел в тупик. Прошло лишь четверть часа. Каким образом Джорджина может поддерживать спокойствие этой женщины, или даже, усыпить ее бдительность и сдать охране? Главное, придумать что-нибудь, пока не приехал Ник и не попался в ловушку.

– Роксана!

– Джорджина! – француженка намеренно издевательски передразнила ее.

Очередной раз Джорджина предпочла не реагировать на провокацию.

– Сейчас едва ли время и место, но…

– Но, что?

Годы и опыт научили Джорджину одной простой истине – никогда невозможно переборщить с восхищением или бесстыдными комплиментами. Чем больше «это» соперницы, тем жаднее та к похвалам и одобрению.

– Но, дело в том, что я подумала, раз уж, все равно, мы сидим здесь и ждем… – она отступила. Это не сработает. Никто не может быть таким тупым.

– Глупая сучка! Говори, что ты имеешь ввиду!

– Ладно. Я подумала, не могли бы вы дать мне несколько советов. О волосах, например. Я ненавижу делать тугой узел на затылке. Он старит меня лет на сто.

Теперь пришла очередь Роксаны уверять, что Джорджина выглядит просто чудесно.

– Да такая прическа ужасно старит тебя. Спасибо, Роксана. Как любезно. Попробуем другое направление. Коньяк?

Джорджина подняла свой пустой бокал и перевернула его кверху дном.

– Quel domage![24]

– Боже милосердный! Ты что, демонстрируешь свой школьный французский? Твое произношение отвратительно. Людей вешали и за меньшие провинности.

– Я только подумала, что нам надо налить себе еще по стаканчику.

Роксана явно попалась.

– Где ты прячешь бутылку? Что за очаровашка!

– Бар с напитками в приемной. Попросить Дебору принести графин?

Очко выиграно. Сейчас вопрос, позволит ли Роксана своей жажде спиртного затмить риск подобной ситуации. Джорджина – ее пленница. Ник Элбет в пути. Ей нужно только сторожить Джорджину, пока не появится ее ветреный муженек. И что потом? Пристрелить их обоих? Это новая и ужасающая мысль. «Жена убивает мужа и любовницу». До скуки знакомо. Она была идиоткой, не позволив Деборе вызвать полицию. «Защищая чью-то репутацию». Такая надпись будет божественно смотреться на ее надгробном камне.

– Мне позвонить? Я действительно пропустила бы рюмочку.

Роксана вскочила на ноги, размахивая пистолетом.

– Дотронешься до звонка сигнализации, я прострелю тебе башку.

– Можно попросить принести коньяк к двери. Вы откроете ее сами и возьмете графин.

– Она вызовет полицию!

– Почему ты так думаешь?

– Ты подашь ей сигнал. Она увидит пистолет. Ты украла моего мужа, черт тебя побери! Во Франции я убила бы тебя, и любой суд вынес бы оправдательный приговор.

– Дебора не видела пистолет. У нее нет причин вызывать полицию.

– Она же не идиотка! Понимает, что происходит разборка!

– Это еще не причина для вызова легавых. Роксана волновалась.

– Мне нужно выпить, прежде, чем встречусь с этим подонком. Alors, cherie,[25] только без глупостей. Скажи ей принести графин. Ты подойдешь к двери. Я буду за дверью, она не сможет увидеть меня. С пистолетом, нацеленным в твою голову.

Дебора ответила мгновенно, она, видимо, замерла над селектором.

– Графин бренди?

– Графин бренди, – повторила Джорджина, мечтая придумать какой-нибудь способ сообщить Деборе, чтобы та отослала Ника в дом на другой стороне улицы, куда угодно, лишь бы подальше от Лягушки.

– Все в порядке? – спросила Дебора несколько минут спустя, пытаясь заглянуть через плечо Джорджины в кабинет. Она передала хозяйке серебряный поднос с графином.

К затылку Джорджины было прижато дуло пистолета.

– Конечно.

Мало радости в подобных упражнениях. Но, по крайней мере, обреченная жертва выпьет бренди. Последняя надежда состояла в том, что Роксана не сможет выдержать предложенный темп выпивки. По прихоти судьбы Джорджина почти не пьянела. Талант, полезный в бизнесе. Она могла перепить любого за столом во время идиотских мероприятий братания с партнерами. Это ужасно впечатляло владельцев фабрик, производящих для нее товары, управляющего банком, ссудившего ей ту первую тысячу фунтов, несметное число представителей страховых компаний и просто богатеев. Смешно, но правда, если бы она не умела так пить, то не смогла бы так хорошо вести дела, свой бизнес.

– Налить?

– Что ты пытаешься сделать, напоить меня?

– Я могу отлить назад.

– Глупая сучка! Твой английский такой литературный.

Бренди пошло хорошо.

Роксана старалась пить маленькими глотками, но это был не ее стиль – слишком медленно. Она жадно осушила бокал одним глотком. Воцарилась угрожающая тишина. Джорджина налила по второму бокалу. В фильмах всегда под рукой оказываются ядовитые пилюли, чтобы вовремя подмешать их в напитки. Ей нужно не забыть запасти несколько в маленькой позолоченной коробочке, которая обычно стоит рядом с фотографией Ника. К счастью, кожаная рамка потрескалась, и она отдала ее в ремонт. Сам снимок лежал сейчас в ящике комода, судьбоносный факт, который, возможно, спас ей жизнь. Фотография Ника на письменном столе могла заставить Роксану переступить черту. Дырка появилась бы не в голове игрушечного медведя, а во лбу Джорджины.

Ожидание начинало тяготить. Она и так всегда гипер-активна, а бренди еще усилило ее потребность в действии. Джорджина чувствовала себя лучше, когда занималась сразу несколькими делами. Часто ей было трудно сидеть спокойно. Разговаривая по телефону, диктуя деловые письма, она расхаживала по кабинету, делала приседания или крутила велотренажер в соседней комнате.

Когда она сидела тихо и неподвижно, беспокойство становилось непереносимым. Ей показалось, или, действительно, веки Роксаны начали тяжелеть, а пистолет медленно опускаться? Двух женщин разделяет письменный стол. Она могла бы соскользнуть под него и выбить снизу оружие из руки Роксаны. Или встать невзначай и потянуться всем телом. Если это не возбудит подозрений, можно зевнуть и обойти вокруг стола, будто бы разминая ноги. Если все еще не последует враждебная реакция, она украдкой подберется к своей добыче и внезапно обрушится на нее.

– Джорджина! – голос Ника донесся откуда-то издалека. Возможно ли это? Поезд не мог прибыть так быстро!

– Ник? Это Ник! – лицо Роксаны исказилось от вновь вспыхнувшей ярости. Она сконцентрировала всю злость на пистолете, заняв свою прежнюю позицию за дверью. Тело сжалось для нападения.

– Джорджина!

Были слышны попытки Деборы остановить его.

– Джорджина, дорогая! – дверь распахнулась. – Я не мог ждать этот чертов поезд и нанял машину. Нежданный гость, – он ввалился в кабинет, раскинув руки. – Дорогая, я…

Роксана вышла из-за двери и преградили ему дорогу.

– Да, мой милый. Твоя дорогая именно здесь дожидается тебя.

На мгновение Ник Элбет лишился дара речи. Слезы потекли по лицу Роксаны. Пистолет дрожал в ее руке.

– Я люблю тебя! Я не позволю тебе уйти! Мы принадлежим друг другу! С детства! Помнишь? Близнецы. Все говорили, что мы похожи, как близнецы. Мы и есть одно целое, – она направила пистолет на Джорджину. – Я не позволю этой английской шлюхе увести тебя! Я убью вас обоих!

– Рокси! Cherie! – Лицо Ника излучало любовь и заботу.

Недоверие смешалось с надеждой. Роксана колебалась и, как говорится, сдалась на милость победителя. Ник схватил ее за запястья, заставив бросить оружие.

Джорджина отбросила пистолет в сторону и попыталась помочь Нику усмирить брыкающуюся, извивающуюся, вопящую женщину.

– Ник, заставь ее замолчать! Нам только полиции здесь не хватало!

– Роксана, пожалуйста! Ты заводишь сама себя! – попытка урезонить Лягушку привела лишь к тому, что она заорала еще громче и истеричнее.

Дебора постучала в дверь.

– Джорджина!

– Ради Бога, Ник! Сделай что-нибудь!

– Извини, cherie.

Точный удар в челюсть, и крики прекратились. Роксана навалилась на Ника.

– Помоги мне, дорогая.

Вместе они уложили ее на кушетку. «Почему эта мерзавка должна была все испортить?» – подумала Джорджина.

Она достала пистолет из-под стола, куда забросила его несколько минут тому назад.

– Может, нам сфабриковать самоубийство? Мы могли бы выстрелить ей в голову и вложить пистолет в ее же руку! Выкинуть ее из нашей жизни раз и навсегда!

Стоя так близко к Нику, Джорджина почувствовала опять то, что ощущала все эти годы, начиная с их первой встречи на Бонд Стрит – потрясающее головокружение и отчаянную потребность в этом мужчине.

Ник взял пистолет.

– Почему бы и нет? – он поднес дуло к левому виску своей жены. – Ошибка. Она не левша.

Возможно ли, чтобы Ник говорил это серьезно?

– Ты свихнулся? – запротестовала Джорджина. Ник позволил ей забрать пистолет и запереть его в ящике стола.

– Свихнулся из-за тебя, мой ангел! Не могу ждать другого момента! – говоря это, он распахнул дверь кабинета и крикнул Деборе: – Леди Джорджина просит не беспокоить!

Поворот ключа, и они повисли друг на друге, раздирая завязки, застежки, и, в конце концов, упали на пол. Их страсть подогревалась долгой разлукой и присутствием общего врага.

– Тебе лучше уйти, – неохотно сказала Джорджина.

– А что с ней? – прошло полчаса. Роксана все еще была без сознания.

– Я позабочусь об этом. Ты знаешь, куда позвонить ее отцу?

Ник дал ей парижский номер.

Будь осторожна. Он ненавидит меня. Говорит, что я разрушил жизнь его милой невинной дочурки. Он может оказаться чудовищем.

Страсти улеглись и Джорджина снова начала мыслить логично. Собрав волосы в узел на затылке, она, казалось, восстановила свою сообразительность и решительность.

– Я скажу ему, что она ворвалась в мой кабинет, размахивая пистолетом, потом выстрелила, но промахнулась.

– Она отличный стрелок, ее папочка не купится на это.

– В своем, ужасно возбужденном состоянии, она промазала, и пуля пробила моего медведя, это доказательство ее нападения. Я скажу, что боролась с ней за пистолет и случайно ударила в челюсть.

– Дорогая, ты восхитительна! Но как насчет меня? Что ты скажешь обо мне?

– О тебе не будет сказано ни слова. Я просто посоветую ему послать кого-нибудь за дочерью, чтобы вернуть ее во Францию. Объясню, что решила не информировать власти об этом прискорбном инциденте, дабы защитить как свое, так и его доброе имя.

– Блестяще! Но она непременно расскажет папочке, что я был здесь!

– Я стану полностью отрицать это. Предположу, что ее рассудок слегка помутился. Больное воображение. Обвинила меня в краже мужа. Посоветую ради нее самой и репутации семьи направить Роксану к психиатру.

– Блестяще, – повторил Ник. – Позволь мне взять ключ.

– Какой ключ?

– От дома, конечно. Я буду ждать тебя, вымытый и напомаженный, пока ты не отделаешься от нее. Зная папашу, он примчится сам на личном реактивном самолете.

– Ты, верно, шутишь?

Неужели он действительно думает, что может болтаться поблизости, пока она улаживает эту деликатную ситуацию? Более чем вероятно, Роксана очнется после звонка барону, и Джорджине придется искать способ занимать безумную даму до передачи на попечение семьи. Из всех вариантов, кажется, лучше всего провести Роксану из конторы домой, доказав, что там нет и следа ее дражайшего муженька, и убедить во временном умопомрачении.

– Может, наркотическое опьянение? – спросила Джорджина.

– Таблетки плюс запой. Барона не надо будет убеждать. В прошлом году она, абсолютно голая, с пронзительными криками бегала по «Отель де Пари» в Монте-Карло. Папаша заплатил всем бешеные деньги: персоналу гостиницы, гостям, даже случайному фотографу, который мог бы связаться с «Пари-Матч» и другими газетами.

Роксана потянулась, словно пробуждаясь, но потом снова захрапела.

– Ник, уйди, пожалуйста. Не хочу, чтобы ты был здесь во время разговора с Парижем.

– Куда мне пойти?

Ее нервы напряжены до предела. Что с ним случилось? Все должна делать она?

– Придумай сам. Сходи в кино. Музей. В продовольственный отдел универмага Харродза! Паспорт при тебе?

– Я всегда хожу с паспортом на случай, если какая-нибудь милашка пригласит меня за границу.

Джорджина не была расположена шутить.

– Это именно то, что нам надо сделать. Насколько всем известно, ты здесь не был. Тебя нельзя проследить по записям в клинике, так как там использовалось вымышленное имя.

– А как насчет Деборы?

– Дебора не знает тебя, не видела тебя, точка. Теперь иди!

– Мне нужны деньги.

– Конечно.

– Когда мне позвонить?

– Возможно, лучше не звонить. Встретимся позже.

– Где?

Джорджина напряженно размышляла. У Симпсона? Да, у Симпсона.

– Будь у магазина Симпсона ровно в восемь вечера, я помашу тебе. Мы поедем на побережье. В Дувр, я думаю. Паром работает допоздна. Рядом с Кале есть чудесная маленькая гостиница. Ты первым отправишься через пролив, я присоединюсь к тебе через день-два. Потом придумаем, как быть дальше.

– Что бы я без тебя делал, Джорджина!

– Дурак!

– Ровно в восемь у Симпсона!

Как она и предсказывала, барон поверил всему, и уже к вечеру был в Челси Мьюз. К тому времени Роксана полностью пришла в себя. Что не предполагала Джорджина, так это полного отказа своей соперницы сдвинуться с места. Джорджина терпеливо объяснила, что отец Роксаны едет за ней и любезно предложила пройти в свои апартаменты, где Роксана сможет освежиться.

– Где Ник?

– Ника здесь нет, Роксана. Вы придумали это.

– Он ударил меня и сбил с ног.

– Вы упали, Роксана, и ударились подбородком о мой стол.

– Где мой пистолет?

– Какой пистолет?

– Мой пистолет! – она указала на гигантского плюшевого медведя. – Как еще в его голове могла появиться такая дырка?

Надо обращаться с ней, как с избалованным ребенком, каковым она и являлась на самом деле.

– Поймите, Роксана. Мы обе выпили лишнего. Вы спорили со мной. Вы подумали, будто Ник здесь. Вы потеряли равновесие и ударились об стол. Почему бы нам теперь не перейти улицу и удобно устроиться в доме, выпив по чашечке хорошего чая?

На лице Роксаны отразилось презрение.

– Нет! Да пошла ты!

Воинственно сцепив руки, она неподвижно замерла на стуле. Ее глаза впились в Джорджину. Она просидела так почти три часа, по мнению Джорджины, явный симптом безумия. Ни одно нормальное человеческое существо не может выдержать подобное напряжение. Джорджина уже едва держалась, когда шуршание шин «Роллс-Ройса» по мостовой известило о прибытии барона Д’Орсанвиль.

Хотя Джорджина никогда не встречалась с бароном, ей попадались его фотографии в колонках светской хроники. Теперь она увидела, что барон чрезвычайно привлекателен, гораздо интереснее, чем на снимках – стройный, аристократичный и с аурой врожденной власти, которую никогда нельзя купить или просто изображать. Джорджина вспомнила, что во времена побега его дочери один неопытный журналист подхватил слух, будто Ник Элбет является, на самом деле, незаконным сыном барона от тайной связи с титулованной англичанкой. Позднее от приятелей с Флит-стрит она узнала, что Д'Орсанвиль грозил судом за клевету, после чего репортер был отправлен в Австралию, а сплетни быстро стихли.

Джорджина поднялась поприветствовать его.

– Надеюсь, ваша поездка была приятной. Он предпочел игнорировать ее существование.

– Роксана?

Яблочко от яблони… Роксана вела себя так, словно отца здесь не было.

– Роксана! Я с тобой разговариваю!

Повелительным жестом он вызвал из приемной своих сопровождающих. Те бесцеремонно подняли Роксану на ноги и взяли под руки.

И только после этого барон отстраненно взглянул на Джорджину, словно она была крестьянкой с его фермы.

– Merci, madame.[26]

– Allendeg, monsieur,[27] – Джорджина показала ему пистолет Роксаны. – Опасная игрушка. Вы, возможно, хотите держать его вне пределов досягаемости вашей дочери?

К половине восьмого она сделала все необходимые приготовления для поездки Ника во Францию: заказ на ночной паром из Дувра, французские франки, одежду и последние журналы. Выезжая из Челси Мьюз, у нее было неприятное чувство, что за ней наблюдают. Смешно, но добравшись до Пикадилли, она проехала мимо магазина Симпсона и покрутилась по узким улочкам Сохо, прежде, чем вернуться к месту встречи перед знаменитым лондонским магазином.

В тот день универмаг не работал. Только несколько человек, по-видимому, туристы, рассматривали витрины и бродили под искусно декорированными тентами. Ника Элбета среди них не было. Восемь часов плавно перешли в девять. Ника нет. Где он может быть? Спит в каком-нибудь кинотеатре? Пьет в ближайшем пабе, разрушая результаты шести месяцев, проведенных в клинике? Знакомое болезненное ощущение стало волнами накатываться на нее. Идиотка. Для сильной женщины она чертовски глупа. Всю жизнь терпит этот бич, позволяет негодяю трепать себе нервы, убивать ее. Хватит. Ник Элбет растворился Бог знает где или с кем. Он сделал ей любезность, спасибо большое. Она завязала с ним. Навсегда.

Внезапно Джорджина обезумела от голода. Весь этот сумасшедший день у нее крошки во рту не было. Сейчас она могла бы съесть лошадь. Проклятый Ник! Если бы он был здесь, можно было бы пойти в его самый любимый на всем свете ресторан Симпсона на набережной, съели бы ростбиф и нью-йоркский пудинг. Набережная! Паника охватила ее. Ник ждет у Симптона на набережной, пока она, четрова дура, ждала его у Симпсона на Пикадилли.

Джорджина проклинала себя, что не установила в машине телефон, отклонив эту идею, как слишком мещанскую. Пожалуйста! Она обращалась к богам всех известных религий. Пожалуйста, пусть он будет там! На душе скребли кошки. Поток автолюбителей словно специально препятствовал ей, она по дюйму продвигалась по Трафальгарской площади в сторону набережной.

– Джорджина! Слава Богу! Я думал, что-то случилось!

Случилось чудо. Ник Элбет собственной персоной ждет ее на тротуаре, забыв о своей, обычно небрежной манере поведения. Он даже не попытался скрыть радость и облегчение от ее прихода.

– Дорогой. Ты не поверишь. Я ждала у Симпсона на Пикадилли.

– Прямо как в фильме «Вдали от безумной толпы», когда Фанни Робин ждала сержанта Троя не у той церкви и потеряла его навсегда!

– Но мы нашли друг друга, Ник, и будем жить-поживать долго и счастливо!

Джорджина шутила только наполовину.

Хотя они и соблазнились ужином у Симпсона, в добавление ко всему купили жареной рыбы, чипсов и булочек с джемом для поддержания сил во время путешествия в Дувр. Никогда еда не была такой вкусной.

Все еще ощущая теплые поцелуи на своих губах и резкий соленый ветер с пролива, она мечтала оказаться на борту парома рядом с Ником. Наблюдая, как он медленно уплывает в темноту, Джорджина вдруг почувствовала дурноту. Только сейчас она заметила двух мужчин на верхней палубе. В сознании всплыли те же лица в ее офисе. Именно эти люди сопровождали отца Роксаны в Челси Мьюз.

ГЛАВА 20

МОНА

Воскресенье у Фрика.

Утром Билл Нел отвез Мону, Грега и Мелиссу в «Плазу» на поздний завтрак. Затем они прошлись по Пятой Авеню, посмотрели книги на лотках уличных торговцев и оставили детей в зоопарке, перед тем, как продолжить прогулку в особняке сталелитейного магната Генри Клэяф Фрика, построенного в Стиле Людовика XVI. Дом предназначался для жизни, но, главным образом, должен был стать местом хранения коллекций мебели, скульптур и картин. Будучи точным и аккуратным человеком, Фрик в своем завещании отметил, что оставляет особняк в качестве главного жилища любимой жене. После ее смерти дом со всеми сокровищами передавался в дар будущим поколениям. Он стал общественным музеем.

Мона знала, что Билл Нел очень предусмотрителен. Он спланировал эту воскресную экскурсию, как элегантный и вдохновляющий способ подготовить ее к завтрашнему прослушиванию. Отель «Плаза», великолепие Центрального парка, величие домов на Пятой Авеню со швейцарами у дверей, одетыми, как опереточные генералы, и под занавес визит в особняк Фрика, где, по обыкновению, Мона засмотрелась на портреты леди Гамильтон.

– Не удивительно, что лорд Нельсон втюрился в нее. Ну разве она не великолепна?

– Как сказать.

– Что ты имеешь ввиду? Я бы отдала мои зубы мудрости, лишь бы выглядеть, как она.

Билл застонал. Старая история. Навязчивая идея Моны о своей внешности. Он терпеливый человек и любит Мону. Сейчас у нее трудный период, поэтому он предпочитает не обострять ситуацию.

– Это зависит от того, чью точку зрения ты выбираешь. Эмма в исполнении Вивьен Ли была захватывающе красива: стройная, изысканная, неповторимая. Эмма Гленды Джексон – более исторически точна: неряшливая, крикливая, вульгарная особа, которая могла обставить по части выпивки самого Нельсона и без смущения рыгать за столом!

Вглядываясь в пастельные, романтические тона портрета кисти Ромни, Мона вздохнула.

– Я предпочитаю версию Вивьен Ли. Почему я не родилась с ее внешностью? Вместо…

Она обернулась к Биллу. Тот терпеливо провел рядом с ней все эти месяцы выздоровления, его уверения постоянны и непоколебимы. Ее нос выглядит прекрасно. Возможно, это не тот нос, который она хотела, но он выглядит прекрасно. Завтрашнее прослушивание состоится для самой большой, дорогостоящей и длительной рекламной кампании в истории телевидения. Это озвучивание, в котором у Моны шесть разных персонажей. Они будут петь секстетом, точнее, Мона запишет все шесть партий, а компьютер затем гармонично сведет их.

– Я знаю, ты ненавидишь, когда я говорю так, но ничего не могу поделать с собой. Я схожу с ума из-за того, что хочу выглядеть, как Вивьен Ли, вместо… – Мона поискала сравнение. – Вместо горбуна из «Собора Парижской богоматери».

Даже она рассмеялась, когда Билл изобразил Чарльза Лотона в роли урода. Подняв одно плечо, он искоса смотрел на нее, ужасно при этом гримасничая.

– Ты абсолютно права. Именно так ты и выглядишь.

– О'кей, о'кей, я прекращаю! Ты прав. Я работаю. Это больше, чем могут сказать многие актрисы. Я везучий парень.

Именно это Мона должна постоянно напоминать себе. Счастливица, имеет деньги для оплаты доктора и больничных счетов. Она знала, что косметическая хирургия не покрывается медицинской страховкой, так как не считается жизненно необходимой. И так достаточно красива. Мона понимает это. Чего она не может вынести, так это стоимости исправления ошибки. Началось с безумной платы за скорую, доставившую ее в госпиталь, потом тысячи и тысячи долларов за срочную операцию, пребывание в госпитале, плюс счета за анализы, лекарства и тому подобное.

Словно этого мало, Брент совершенно перестал высылать чеки на содержание детей, используя, как оправдание инцидент в Вашингтоне. Он угрожал вызвать Мону и Эми Хамфриз в суд за похищение Мелиссы и Грега из мотеля и нанесение ему эмоциональной травмы из-за исчезновения детей. К тому же, они ущемили родительские права отца.

Дерьмо, ее адвокат согласился на его условия, но это не предотвратило требований Брента по сокращению алиментов, бумаги на месяцы застряли в суде. Пока Мона лежала в постели с требованием по возможности меньше разговаривать и «беречь» лицо, она совершила ошибку, отвечая не телефонные звонки. Отец ее детей проинформировал бывшую жену, что предпочитает отдавать деньги своим адвокатам, а не ей.

Решив защищать чувства сына и дочери, Мона сказала им, что у папы денежные проблемы.

– Поэтому он бросил нас в Вашингтоне? – спросила Мелисса.

– Нам придется ходить в общественную школу? – запаниковал Грег.

Она заверила их, что не следует беспокоиться. Ее финансовые накопления и вклады, возможно, и исчерпались, но кое-что еще осталось. Люди из рекламных агентств вопили о необходимости ее услуг. Все скоро нормализуется. Единственное, что придется продать, это квартира. Такая роскошь стала ей не по карману.

Ее актерская карьера может закончиться завтра, буквально, завтра, если дело с прослушиванием не выгорит. Брокер из конторы по продаже недвижимости обещал, что квартира уйдет за семьсот пятьдесят тысяч, почти вдвое больше, чем платила она. Мона получит налоговую скидку, если купит меньшую квартиру для сдачи в наем, а для себя и детей снимет другое жилье.

Таким образом, что бы ни случилось, у нее будут деньги, плюс доход. Вместо борьбы с Брентом, легче выбросить его из их жизни. Мона устала приукрашивать ситуацию, чтобы пощадить чувства детей. Реальность состоит в том, что их отец – дерьмо. Не все мужчины – дерьмо, но пришло время им узнать правду об этом конкретном человеке. Детям придется решить дилемму – либо иметь такого дерьмового отца, либо навсегда от него избавиться.

Билл Нел для них гораздо больше отец, чем когда-либо был Брент. Не говоря о заботе, преданности и любви к ней. Мона не знает, как пережила бы без него весь этот операционный кошмар. Последние месяцы сблизили их, как никогда прежде. Билл всегда хранил в секрете свою личную жизнь. Хотя она слышала о его соседе по квартире, Билл всегда появлялся один на всех светских мероприятиях и деловых вечеринках.

С появлением угрозы СПИДа Мона забеспокоилась о его образе жизни, раздумывая, посещает ли он бары для голубых, публичные бани, или еще Бог знает что. Их любимая привычка целовать друг друга в губы начала волновать Мону. Вдруг он инфицирован? Может ли Билл передать вирус ей? Или детям? Но никогда ни словом, ни поступком не выказала своего страха.

Неделю назад Билл сказал:

– Думаю я должен сказать тебе кое-что, о чем ты, возможно, догадываешься. Я живу не один. Мы были вместе много лет. Преданные любовники, по крайней мере, я был преданным. Не думаю, что мы инфицированы, но, ради безопасности, больше никаких поцелуев в губы.

– О, Билл. Я полностью доверяю тебе.

– Я знаю. Дело не в этом. Мы не знаем, что, черт побери, происходит. Разговоры о жидких субстанциях организма. Что это значит? Слюна? Сопли? – он грубовато рассмеялся. – Я люблю тебя, Мона. И знаю, ты любишь меня. Не хочу, чтобы ты боялась пускать меня в дом.

– Я люблю тебя. Ты единственный человек, с которым я могу поговорить по душам.

Мона рассказала ему, как вышла замуж за Брента из-за депрессии после расставания с Ником тем летом в Лондоне. Она обсуждала с ним Ника и свою неспособность забыть этого мужчину даже спустя столько лет. Билл помнил его по встречам в Лондоне и как-то признался:

– Я сам почти влюбился в него в тот день, когда он заявился в студию вместе с тобой!

В понедельник утром позвонил агент по недвижимости. Вчера днем, пока их не было дома, он показывал квартиру. Первыми с серьезным предложением позвонили немолодые супруги. Мона постучала по дереву. Удача не пришла одна, Бог троицу любит. Чарли Гордон, нью-йоркский визажист номер один, приехал сделать ей прическу и макияж. Она, конечно, идет не на съемку, а на озвучивание, просто Мона испытывала недоверие к своему недоделанному носу.

Она сама отлично умела краситься, но у Чарли был талант делать так, чтобы глаза казались в два раза больше естественного размера, а кожа выглядела бархатистой, словно грудь девственницы, как он выражался.

Мона хотела сразить всех наповал, когда они с Биллом войдут в студию. Чтобы не осталось сомнений в ее триумфальном возвращении в строй.

– Что вы можете сделать с моим носом, Чарли?

То, что тот сотворил, было второй грандиозной удачей. Сияющее лицо Билла доказало искренность его слов о потрясающем великолепии.

– Ради Бога, не плачь! Ты размажешь тушь! Третьей удачей стало само прослушивание.

– Ты уверен, что мне не надо надеть чадру? – прошептала Мона Биллу, когда их вели в студию.

– Заткнись. У тебя должны быть игривые мысли. Помни, что я всегда говорю тебе: пусть они обкакаются от твоего голоса.

Получение работы было хорошей новостью, на следующий день Билл займется улаживанием мелочей.

Плохой новостью стала оценка состояния ее носа косметическим хирургом, рекомендованным доктором Минковым. Тот прочитал отчет Минкова и посмотрел послеоперационные рентгеновские снимки всех этапов выздоровления прежде, чем принять ее лично.

– Сожалею, что вынужден вас разочаровать. Заражение крови сильно повлияло на внутренние структуры. Доктор Минков добился для вас превосходного результата. Мой совет – оставить все, как есть. Не могу рекомендовать дальнейшие рискованные операции. Мона была в ярости.

– Минков послал меня к нему с определенной целью! Он считает всех женщин больными нарциссизмом! Разве они понимают? Посмотри на меня, Билл!

Они стояли на улице у здания госпиталя и ждали зеленого сигнала светофора. Водитель грузовика высунулся из кабины.

– Эй, Билл! Делай, что говорит леди! Посмотри на нее! Она просто великолепна!

– Поняла, Мона? Ты великолепна.

– Мы найдем другого врача.

– Мы найдем такси.

– Куда едем? – спросила она, когда они поймали машину.

– В Даунтаун. Некоторое время оба молчали.

– Билл?

– Это я. Просто твой Билл.

– Ты злишься на меня?

– Откровенно? – никакого шутливого тона, он был совершенно серьезен.

– Откровенно.

– Я хочу, чтобы ты выбросила из головы эту проблему с носом. Я разговаривал с доктором Минковым. Он послал тебя к доктору Ли только потому, что ты была ужасно надоедлива. Минков абсолютно против следующего хирургического вмешательства. Твой нос может провалиться! Доктор Ли просто подтвердил это. Что ты хочешь делать, продолжать поиски врача, пока не наткнешься на еще одного шарлатана? Твой нос прекрасен. Полностью пригоден, – Билл попытался ухмыльнуться. – Издеваться не над чем!

– О'кей. Я послушаюсь тебя.

Взглянув через плечо таксиста, Мона увидела себя в зеркальце бокового обзора. Хорошенькая, ох, такая хорошенькая! Она слишком стара, чтобы играть Марию.

И не только это, Мона ведь не умеет петь. Но гей-гей, подобное обстоятельство никогда не останавливало Лорен Бэколл от участия в мюзиклах. Билл прав. Нос не великолепен, но она привыкает к нему. Мона поймала взгляд водителя. Тот подмигнул и сделал ей знак.

– Обещаешь? Не отправишься к какому-нибудь мяснику?

– Обещаю. Кроме того, ты просто спас мою судьбу. А теперь куда мы направляемся? Скажи.

– Это сюрприз.

– Ник? Мы встречаемся с Ником?

Вскоре после ее повторной операции в госпитале Ник позвонил ей домой и узнал от матери о случившемся. В последующие недели он с небольшими интервалами связывался с Биллом из различных мест – Шри-Ланки, Мадагаскара, ЮАР – пока Мона не оказалась вне опасности.

– Мы едем ко мне. Думаю, пришло время тебе встретиться с Ричардом.

Мона почувствовала разочарование. Но и это хорошо. Если она действительно умна, то никогда не увидится еще раз с Ником Элбетом. И найдет нового милого мужчину.

Приехали в Вест-Виллидж. Рука об руку они поднялись по застланной ковровой дорожкой лестнице в дом викторианского стиля. На первой площадке Мона обняла Билла за плечи.

– Спасибо, Билл! Спасибо, что ты такой замечательный друг! Что дал мне жизнь. Если бы не ты, у меня не было бы карьеры… или носа! Обещаю перестать ныть и показывать мои маленькие клыки!

– И такие миленькие клыки! – Билл любовно потрепал ее по щеке, и они продолжили подъем. – Драгоценно само восхождение. У нас весь верхний этаж, обычно отводящийся слугам. Мы пристроили террасу, которая выходит на внутренний дворик.

Интересно, как Ричард зарабатывает на жизнь? Но лучше не спрашивать. Терпение. Она узнает все довольно скоро.

– Ричард? Я до-о-ма!

Аромат цветов, смешанный с запахом лимонной полироли для мебели, тяжелые дубовые и мраморные столешницы, шторы с бахромой и темные обои – все напоминало атмосферу произведений Генри Джеймса.[28] Идея! Ей не нужно быть слишком хорошенькой, чтобы сыграть Катрин Слопер из «Наследницы». Надо намекнуть об этом Биллу, можно сделать постановку в каком-нибудь театре, только не на Бродвее, где уже прописался Джон Саймон.

– Ричард?

Билл тащил ее за собой, хотя Мона притормаживала, чтобы рассмотреть сотни вещиц, заслуживающих внимания.

– О Боже, Ричард!

Она нашла Билла на террасе. На мраморном полу было нацарапано: «Прости!» Билл перегнулся через витые железные перила, словно устремляясь к бездыханному телу, распростертому на зеленой траве.

ГЛАВА 21

ЭМИ

Она настояла, чтобы сфотографировать их перед отъездом на теннисный корт. Одетые в форму, выдержанную в одном стиле, они выглядели скорее, как брат и сестра, чем отец и дочь. По всеобщему мнению – симпатичная американская семья. Лу гордился тем, что носит шорты того же размера, что и в студенческие годы. Сэнди унаследовала от отца сильную подачу и прекрасную координацию движений, и совершенно не ценила юношеские мысли Эми за победы в легкой атлетике и плавании.

Эми старалась не раздражаться из-за этого. Девочки-подростки и их матери часто бывают врагами – так утверждают многие. Поведение Сэнди в доме Моны расширило трещину, несмотря на обещание Эми сохранить инцидент в секрете, не рассказывая о случившемся отцу. То, что она сдержала слово не изменило позицию Сэнди, как надеялась Эми, напротив, эта яркая шестнадцатилетняя девица была откровенной задирой. Она садилась Лу на колени, обвивала шею руками, называла самым красивым и умным отцом во всем мире и объявляла себя навечно «папиной девочкой».

Эми не смогла не рассмеяться, когда вспомнила неоднократно повторяемую фразу Моны Девидсон: «Так кем меня представляют? Фаршированной гусыней?» Эми читала о подобных ситуациях в журналах, и вдруг это произошло с ней. Шеф-повар, мойщица посуды, до недавнего времени шофер, пока Сэнди не получила собственный автомобиль. Эми выбрала роль домохозяйки, супруги и матери. «Моя карьера» – напомнила она себе. Будет более, чем достаточно, если ее станут ценить.

Профессиональная деятельность Эми свелась к эмоциональной и прочей поддержке всего, что составляло интересы мужа и дочери, без ответного внимания к ее делам.

Это обычное субботнее утро было отличным примером. Лу и Сэнди участвовали в ежегодном теннисном турнире для отцов и дочерей. Эми постаралась разделить с ними их увлеченность. Накануне вечером она погладила форму, приготовила завтрак с высоким содержанием протеина и упаковала термос с охлажденным апельсиновым соком и бутылку минеральной воды.

По случаю ей удалось купить суперкрепкую заколку для волос, подарок Сэнди, носившей «конский хвост». Эми положила заколку и открытку на стол рядом с тарелкой Сэнди. После того, как ее дочь и муж снизошли до позирования для пары снимков «Полароидом», а потом забрались в машину, она вернулась на кухню и нашла свой подарок на полу. Небрежный ребенок.

Она попыталась приукрасить ситуацию, поправила себя Эми. Грубая, неблагодарная молодая женщина, и уже совсем не ребенок.

Эми дошла до точки, когда уже больше не могла не обращать внимания на их поведение. Возможно, она виновата, что позволила этому безобразию длиться так долго. Слишком долго Эми предпочитала скрывать задетые чувства. Семья по типу «папа знает лучше» не является настоящим коллективом. Этим утром, например, ее не пригласили на теннисный турнир. Другие матери будут там, болея за своих любимых. Она подумала, что могла сделать вид, будто едет с ними. Как бы они поступили, выкинули бы ее из машины? Но Эми чувствовала их желание побыть вдвоем, без старой мамаши, путающейся под ногами. Заботясь о них, предугадывая каждую потребность, она ждала приглашения, которое так и не поступило.

Успокаивая себя, Эми подумала, что рада свободному утру. Она не рассказывала о работе, которую писала для пешеходной экскурсии по Джоржтауну. Всего неделю назад организовался благотворительный фонд в помощь бездомным, образованный несколькими местными женщинами. Приглашенная присоединиться к комитету, она вызвалась собрать материал по истории Джорджтауна и его архитектуре. Основными объектами внимания должны стать три дома, в которых жила Джеки Кеннеди до и после ее трехлетнего пребывания в Белом доме.

Скрупулезная в своих изысканиях, Эми лично посетила маленький дом в Дент-Плейс, который в 1964 году перед переездом в Белый Дом был арендован на шесть месяцев самим Джеком Кеннеди, и одиннадцатикомнатный особняк на N-стрит, одолженный Джеки и детям Аверелом Харриманом после убийства Президента. Третья «остановка Джеки» прямо через дорогу от дома Харримана. Это в колониальном стиле четырнадцати-комнатный особняк красного кирпича, где жили молодая вдова и ее дети, пока безжалостные толпы любителей достопримечательностей не вынудили их переехать в Нью-Йорк.

По крайней мере, в комитете оценили Эми. При подписке на экскурсию сборы превысили намеченную сумму благодаря самой идее. Все хотели увидеть, где жила Джеки. После такого успеха возникли планы отправить целый автобус экскурсантов в дом Джефферсона[29] в Вирджинии. Эми необходимо написать комментарии об истории и архитектурных особенностях Монтичелло и его окрестностей.

Когда Эми рассказала Лу о джорджтаунской экскурсии, тот спросил, ради кого это делается, и громко расхохотался, услышав ответ.

– Для бездомных? Ты, наверное, смеешься!

– Что смешного в помощи бездомным?

– Взять ораву зажравшихся матрон на прогулку по виллам миллионеров ради покупки орехового масла и булочек для бездомных! И тебе не кажется, что это уморительно?

Во время отсутствия в доме мужа и дочери, Эми устроилась на кухне и написала комментарии для экскурсии. Она начитала их на магнитофон Сэнди и удовлетворенно вздохнула, прослушав пленку. Неплохо.

Когда вернутся Лу и Сэнди, надо бы не спрашивать их о результатах матча, дать им дозу их собственного лекарства, показать, что у нее, кроме них, есть и другие заботы.

– Так что случилось? Как вы играли?

Эми не могла не поинтересоваться, ведь это ее семья.

– Грандиозно. Тебе надо было поехать туда. Женщины спрашивали, где ты. Разве тебе не интересно посмотреть, как мы играем? – Лу снял свитер и бросил его на стул в кухне. – Можешь что-нибудь сделать с рукавами? Они протерлись на локтях. Просто купи мне новый свитер.

Эми услышала, как Сэнди поднялась в свою комнату и швырнула обувь в угол. Дочь промчалась мимо нее, не сказав ни слова.

– Ита-а-ак?.. – спросила Эми мужа.

– Ита-а-ак? Что ита-а-ак?

– Вы выиграли?

– Конечно, выиграли. Почему ты сомневалась? Мы вышли в четвертьфинал, в следующий уик-энд и постараемся снова выиграть.

Зачем ворчать на нее? Или Лу пытается завязать ссору?

– Что ребята хотят на ланч? Есть холодный ростбиф, салат из тунца. Могу испечь блины. Мама прислала из Вермонта кленовый сироп.

Лу стоял к ней спиной.

– Просто приготовь нам несколько сэндвичей и, может быть, суп в термосе. Мы съедим это в дороге.

В дороге? Какой дороге? – Куда вы собрались?

– О, разве я не сказал тебе? Я решил взять Сэнди в маленькое путешествие в Джейнсвил.

– Джейнсвил? Джорджия? Это сотни миль!

– Нет. Джейнсвил, Флорида.

– Это же еще дальше!

– Я слышал, что это великолепный университетский город. Просто хочу посмотреть. Ходят разговоры о новой кафедре для меня. Место красит человека.

– За сколько вы доберетесь туда?

– Восемь, может, десять часов. Но все нормально.

У меня нет занятий в понедельник, а для Сэнди не страшно пропустить день в школе.

– Почему ты не сообщил мне раньше? Я бы уже собралась и была готова ехать.

Лу шарил по холодильнику, снова повернувшись к ней спиной.

– Ну, дело в том, Эми…

Теперь она поняла, ее не приглашали.

– Дело в чем, Лу?

– Ну, дело в том, что Сэнди и я мечтали о веселом маленьком путешествии только для нас двоих. Ты понимаешь, отец и дочь поближе узнают друг друга.

Лу, конечно, забыл, что на неделе они говорили о поездке на побережье Мериленда в рыбный ресторанчик.

– Кроме того… – ее муж оторвался от исследования. холодильника и взглянул на Эми с победной полуулыбкой абсолютной искренности, которая заставляла студенток чувствовать нечто особенное… – мы знаем, как важна тебе эта экскурсионная деятельность. Мы думаем, ты будешь рада поработать над своими комментариями без необходимости заботиться о нас.

Скрыв гордость и не показав злость, Эми начала делать бутерброды, когда в явном нетерпении Сэнди ворвалась на кухню.

– Оставь это, ма. Папа знает грандиозные места, где можно поесть.

Машина Сэнди скрылась за поворотом, Лу сидел за рулем и помахал ей на прощание. Эми лениво подумала, как они почувствуют себя, если по возвращении найдут сгоревший дом без самой мамы. Раздосадуются, без сомнения. Если бы она подожгла дом, это послужило бы им хорошим уроком. Эми постоянно читала, что восьмидесятые годы стали десятилетием под лозунгом «Я!» Наверное, она единственный человек из всех Соединенных Штатов, который не ставит на первое место собственное «я».

Но, по меньшей мере, Эми заботилась о своих волосах. Джорджина побеспокоилась об этом. После заграничного турне Эми ждало письмо, Джорджина попросила мастера по окраске из салона Видал Сассуна написать формулу красителя. «Отнеси своему парикмахеру. Если возникнут вопросы, пусть позвонят к Сассуну. Буду ужасно огорчена, если ты позволишь делу заглохнуть».

Эми не дала заглохнуть начинанию. Ее волосы ужасны, да, наверняка, ужасны, потому что она могла стоять на голове или свистеть до посинения, чтобы привлечь к себе внимание домашних, но не получила ни единого комплимента.

Она хотела бы походить на Джорджину. Такую уравновешенную. Такую уверенную. Англичанка писала ей довольно регулярно. Не письма, конечно, ничего пространного и длинного, просто короткие светские записки, набросанные на голубой тонюсенькой бумаге, так любимой Джорджиной, совершенно неразборчивым почерком, что вынуждало Эми часами расшифровывать ее письма. Когда ребенком Эми училась писать, главным критерием была ясность. Однажды, во время обсуждения с Моной почерка Джорджины, американская подруга сказала ей, что английские аристократы берут специальные уроки по письму, получая самые высокие оценки за наименьшую разборчивость почерка.

Светские письма Джорджины никогда не содержали ничего личного. Когда англичанка не подтвердила получение открытки Этуш с юга Франции, Эми задумалась, неужели после стольких лет Джорджина все еще питает слабость к Нику Элбету. Она надеялась, что упоминание о Нике расстроило Джорджину. Может, она решила никогда не выходить замуж, чтобы не рисковать обжечься вновь?

Неужели браки выходят из моды? Так пишут в журналах. После почти семнадцати лет замужества она все еще задумывалась, не совершила ли ошибку, выйдя замуж вообще, и в частности – за Лу Хамфриза? Эти мысли печалили Эми. К сожалению, их не с кем обсудить. Может быть, это кризис жизни, о котором она столько читала? Ирония состояла в том, что в поисках ответов образованная начитанная женщина должна обращаться к популярным журналам.

Ей только тридцать шесть. Но взгляд в будущее заставляет ее чувствовать себя старой, потрепанной и побежденной. Несколько недель назад она забавлялась идеей завести малыша. Ее биологические часы еще не сбиваются с хода. Эми наслаждалась первой беременностью, но поддалась убеждению Лу, что одного ребенка вполне достаточно. Это было шестнадцать лет назад, когда они переезжали с места на место. Сейчас – другое дело. Она набралась смелости и подняла этот вопрос.

– Беременность доставляет тебе большое удовольствие? Не успеешь оглянуться, как тебе исполнится сорок!

– Многие женщины рожают в тридцать семь или сорок. Я в великолепной форме. Это будет пустяк.

Не в ее силах родить ребенка, который расстроит Лу. Из-за наследства, которое перейдет к ней в сороковой день рождения.

– Тогда мы будем вольны делать, что захотим.

Мы! Слово все еще вертелось на языке. Это ее деньги, не так ли? В это мгновение прекрасного субботнего утра, сидя в доме, купленном на ее средства, предвкушая одинокий уик-энд, в то время, как муж и дочь упорхнули рука об руку даже без поцелуя на прощание, Эми была наполовину готова собрать сумку и уйти. Естественно, не поджигая дом.

Но это нехорошо. Куда она пойдет? Эми любит свой дом. Ей нравится Джорджтаун. Будучи до конца честной, нужно признать, что ей нравится быть женой и матерью. Если бы только муж и дочь чувствовали то же по отношению к ней! В одном Лу прав: сейчас есть возможность доработать комментарии по «Туру Джеки». Она начитывала на магнитофон последний абзац, когда зазвонил телефон.

– Эми, любимая? – голос, который невозможно сравнить ни с каким другим. – Это Ник.

Ник Элбет?

Хорошие манеры, как езда на велосипеде – однажды научишься, никогда не забудешь. Они и победили.

– Как мило слышать тебя! Как дела?

– Абсолютно обалденно! А как ты?

– Прекрасно, – даже, если бы Эми умирала от чумы, все равно нужно сказать «прекрасно», и задать следующий вопрос: – А как твоя жена?

– Великолепно, как всегда. А твой муж? Лу, не так ли, и тот восхитительный ребенок?

– У них тоже все великолепно.

– Ну, тогда… Я думал, что мог бы зайти с бутылочкой шампанского, как извинение за бегство от вас в Монте-Карло. Вы, должно быть, расстроились, когда не нашли нас в гавани.

Эми решила солгать.

– Дело в том, что это нам надо извиняться перед тобой. Что-то случилось, и мы так и не приехали в порт.

Смех Ника сказал ей, что он не верит.

– Ну, ладно, тогда что мне делать с этим шампанским? Почему бы, все-таки, не выпить его?

Снова хорошие манеры.

– Будет очень приятно снова встретиться с твоей женой.

Недоверчивый смех заставил рассмеяться и Эми. Роксана не оставила сомнений в своем презрении к американцам. Не очень-то хочется видеть ее снова.

– Честно говоря, я сам по себе. Роксана и ее отец уехали к друзьям в Вирджинию. Охота на лис в этот день и в этом веке!

– Отвратительные люди преследуют несъедобных животных, как говорил Оскар Уальд.

– Браво. Леди хорошо начитана. Когда мне зайти?

Первый раз она почувствовала себя абсолютно безрассудной и свободной от ответственности. За какой срок? За годы? С тех пор, как вышла замуж? С того лета в Лондоне? Никакой домашней работы. Никакой готовки. Никакого желания убрать комнату Сэнди или вымыть холодильник.

– А что, если прямо сейчас?

Эми подождет до его прихода, чтобы сказать об отъезде мужа и дочери. Тогда, вообще, не надо говорить ему ни о чем. Пора поумнеть хоть сейчас и придумать что-нибудь получше для numera una.[30] Она достала соленые фисташки, маслины, открыла баночку копченых устриц и расставила закуску на своем любимом китайском подносе. В одном правы журналы: хорошая хозяйка всегда имеет в запасе какой-нибудь деликатес для неожиданных гостей.

В честь такого случая Эми переоделась, вплоть до нижнего белья, вдруг пожалев, что у нее нет черного кружевного пояса для чулок и бюстгальтера покроя «Анжелика». Почему журналы не советуют хозяйкам иметь в запасе комплект сексуального белья для неожиданных гостей? Может, они так и делают, а она не замечала. Эми никогда не пользовалась парфюмерией, пришлось покопаться на туалетном столике Сэнди и найти ароматический крем, который дочь описывала как «декадентский». «Ма, он сводит парней с ума».

Когда раздался звонок, Эми выглянула из окна второго этажа, чтобы незаметно посмотреть на Ника. Она была рада двум вещам: что только вчера посетила салон красоты и покрасила волосы по формуле Джорджины и никогда до сих пор не решилась изменить мужу.

– Птенчик, – позвал ее Ник.

Птенец готов вылететь из гнезда.

ГЛАВА 22

ДЖОРДЖИНА

«Несчастный и больной от старой страсти!» Всю обратную дорогу из Дувра в Лондон в голове вертелись слова ее любимого поэта. Она вспомнила, что в школе заставляли учить Эрнста Доусона, и они считали его желающим себя и отвратительно сентиментальным. Зачем, черт побери, ему надо ныть, ныть и ныть, купаться в унижении и явно наслаждаться каждым безжалостным моментом этого унижения.

Джорджина смотрела на себя в зеркало заднего вида. «Именно этим вы и занимаетесь, мисс!» – отчитала Джорджина сама себя тоном классной дамы. Для. нее не было больше сомнений – к этому времени громилы Д'Орсанвиля уже загнали Ника в угол. Как породистый, дорогой пес, сбежавший из дома, он был пойм», чтобы быть возвращенным хозяевам.

Теперь она почти уверена, как будут развиваться события, пока Ник не прибудет в гостиницу. Пытаясь отправить его в Кале на рассвете. Следующий этап бегства будет зависеть от того, когда открываются агентства по найму машин. От Кале до гостиницы час езды. Джорджина хотела, чтобы Ник позвонил ей из Кале сообщить о благополучной переправе.

– Не глупи, дорогая, я позвоню из гостиницы.

Вернувшись в Челси Мьюз, одна в постели, которую должна была разделить с Ником, Джорджина застыла в опустошении. Она не могла спать. Большая порция виски, обычно помогавшая отключиться, не возымела никакого эффекта. Веки не закрывались, словно приклеенные каким-то мучителем-садистом. Ее добровольно выбранным мучителем был Ник. Джорджина не могла отделаться от чувства роковой обреченности. Если этот эпизод научит ее чему-нибудь, то только тому, что она и так понимает уже многие годы, но отказывается признать: Ник Элбет – ее гибель, гнилое яблоко, которое нужно выбросить, прежде, чем наваждение полностью разрушит ее жизнь.

Его пристрастие к алкоголю и наркотикам – детская забава в сравнении с ее привязанностью к нему. Как ей освободится от безумного наваждения? Существует ли клиника, где вылечат сексуальную и эмоциональную потребность, которая только усиливалась все эти годы с их первой встречи на Бонд-стрит?

Провалившись, наконец, в хаотический сон, она проснулась от бьющего в глаза света. Забыла задернуть шторы. Сколько времени? Почти десять. Хотя Ник еще не мог добраться до гостиницы, Джорджина, тем не менее, решила позвонить. «Non, madame. Мсье не прибыл». В стремлении сделать хоть что-нибудь, она позвонила на паромную станцию в Кале и получила номера ближайших бюро по аренде машин. «Non, madame, мсье Элбе здесь не появлялся». О Боже, судя по их голосам, они защищают его! Принимают ее за жену, охотящуюся за блудным мужем! Франция традиционно защищает муж-«V. Пробуя более деловой подход, она объяснила, что секретаршей мсье, и у нее для мсье сообщение rtant.[31]

К полудню Джорджина смирилась с неизбежным. Третий звонок в гостиницу подтвердил ее подозрения. Д'Орсанвили вернули свою собственность. Сейчас Ник уже дома, с Роксаной, с новым поводком на шее, если в ночной темноте его не сбросили с парома. Пусть бы и сбросили, тогда, наконец-то, со всем было бы покончено и завязано навсегда.

У нее не было способа узнать, что случилось. Не могла же она звонить во французскую полицию? Что она скажет? Что ее любовника похитила жена из важного семейства Д'Орсанвилей? Рискованно нанять и частного детектива. Флит-стрит хорошо платит за приватную информацию. Она, Ник и Д'Орсанвили – великолепная добыча для нечистоплотных писак. Разве не придут они в восторг от истории «Леди Старина» из Челси и плейбое, являющимся зятем французского миллиардера?

Если в Ла-Манше не обнаружат труп мужчины, ей придется признать, что Ник снова пригрет на груди Д'Орсанвилей. В их особняке на Буа-де-Булонь? На вилле в Провансе? В доме, окна которого выходят на гавань Монте-Карло? На яхте, в альпийском шале, на личном острове в Эгейском море? Неважно. Какая ей разница. Джорджина обманывала себя достаточно долго. У Ника мораль проститутки, его можно купить. Она знает его. Ей тоже хотелось купить его, но Лягушка бесконечно богаче.

Джорджина – деловая женщина. Пора списать потери. Она забудет Ника и займется своей жизнью. У нее нет сожалений о Саймоне Лонге. Время подтвердило, что у нее было правильное мнение о нем. История бывшего премьер-министра закончилась в Техасе, в объятиях наследницы скотоводческого ранчо. Еще одна из тех техасских дамочек. Откуда они берутся? Типичная представительница тех, кто регулярно высаживается на Британские острова, эта богачка могла позволить себе купить, все, что ей нравится.

Эта мысль отрезвила Джорджину. Она вела себя точно так же по отношению к Нику Элбету, пытаясь выманить его из сетей Лягушки обещаниями обеспеченной жизни. Но в одном Джорджина уверена: Ник Элбет действительно обожает ее. Между ними существует неподдельное родство душ, хотя их взаимное притяжение недостаточно, чтобы забрать его у Роксаны, тем не менее оно есть. Джорджина должна разрубить связующие нити или навсегда остаться в ожидании телефонных звонков.

Джорджина разорвала фотографии и письма Ника, отнесла на благотворительный церковный базар его халат, туалетные принадлежности и другие личные вещи, и поехала на несколько дней в Энтон Холл заняться здоровьем и внешним видом. Она сказала Деборе, что работала слишком напряженно, ей нужен перерыв для подготовки к предстоящим переменам.

Интернациональный консорциум предполагает вывести ее на рынки Америки и Японии.

Телевизионщики хотят, чтобы Джорджина снялась в первой передаче сериала о женщинах и успехе.

Помощник Саймона Лонга когда-то спрашивал, не думает ли она выдвинуть свою кандидатуру в Парламент, предложив обсудить этот вопрос за обедом. Если Мэгги Тэтчер может сделать это, почему бы и ей не попробовать?

– И не забудьте, что магазин в Беверли-Хилз просит сотню решеток для раскладки тостов! – Дебора пыталась развеселить ее. – Американцы любят решетки для тостов. Они кладут между железными прутиками счета, письма и Бог знает, что еще.

– Мы разберемся с этим, когда я вернусь. Постоянная занятость помогает держать себя в руках.

День переполнен встречами, каминная полка завалена приглашениями на светские и культурные мероприятия. У нее мало или совсем нет времени размышлять о Нике Элбете. К моменту отхода ко сну силы и желание думать о любви заканчиваются, Джорджина проваливается в глубокий, обволакивающий сон.

К тридцати шести годам ее красота окончательно созрела. Алебастровая кожа, блестящие медные волосы, регулярно приводимые в порядок в салоне Сассуна. Фигура – подтянутая и гибкая, поддерживаемая заботами личного тренера и повара, который готовит обеды персоналу фирмы.

Однажды утром, через шесть месяцев после безумной поездки в Дувр, Джорджина закрыла глаза и попыталась представить себе лицо Ника. Черты расплывались. Позже, днем, потягивая кофе и рассматривая новый номер «Вог», она обратила внимание на фото красивого молодого парижанина на балу, и вдруг поняла, что это Ник. Чувствуя себя, как человек, которому сказали, что он вылечился от рака, Джорджина посетила вернисаж в новой модной галерее, одетая, как Диана-Охотница, чтобы сражать наповал.

Молодые люди представляли собой великолепную интернациональную смесь из оттенков кожи, фигур и запахов. Джорджина выбрала мадридца с гордой осанкой тореадора и глазами, затененными ресницами, как на портретах Модильяни. Они приехали в Челси Мьюз и только начали устраиваться поудобнее, как зазвонил личный телефон. Это был Жан-Пьер из Парижа. Его голос звучал чрезвычайно странно, словно кто-то дышал ему в затылок. Что происходит? Он пойман на воровстве в большом универмаге? Жан-Пьер, ее наиболее ценный представитель на континенте, работал по скупке предметов старины и имел гениальный нюх на уникальные экземпляры.

Джорджина встретилась с ним пятнадцать лет назад во время первой поездки за антиквариатом. Их отношения были таковы, что он мог звонить в любой час дня и ночи, если выходил на след чего-нибудь экстраординарного и нуждался в наличных деньгах.

Ош, Жан-Пьер?

Какое сокровище нашел он на этот раз?

Друг, работающий в отеле «Риц, убирал хранилище в подвале и едва не выбросил размокший, заплесневелый картонный ящик, как вдруг заметил едва различимые буквы «СП.СШ.». Собственность правительства Соединенных Штатов.

Что внутри? Золото? Ночные тапочки Элеонор Рузвельт? Нечто, за что их могут арестовать?

– Флаги. Сотни американских флагов.

– Я немного разочарована. Думаешь, люди будут покупать их?

Новый знакомый, жаждущий стать любовником, старался поторопить Джорджину, медленно сбрасывая с себя одежду. Придется успокоить его воздушным поцелуем. Бизнес есть бизнес.

Жан-Пьер понизил голос, словно боясь шпионов.

– Потому что они времен Второй мировой войны, подлинные. На них только сорок восемь звезд. А сейчас их на флагах пятьдесят. Полотнища как раз подходящего размера, чтобы шить из них твои пиджаки новых фасонов.

– Сколько денег тебе нужно? Я сделаю перевод завтра утром.

Есть одна проблема. Его друг – американец, эмигрант, женатый на француженке. Он боится властей, американских и французских. Продать нечто, ему не принадлежащее, одно дело. Но переслать через границу – совсем другое. Он боится, что его посадят в тюрьму или депортируют.

Американец согласился на единственный вариант. Джорджина должна приехать лично с пятью сотнями долларов и передать их в назначенном месте в обмен на картонную коробку.

Жан-Пьер уладил вопросы с американцем, и Джорджина была рада согласиться.

– Завтра днем подойдет?

Будет ужасно весело. Уже сто лет она не была в Париже. Тем временем, в ее спальне некто терпеливо восторгался собственным отражением в огромном зеркале.

Жан-Пьер ждал Джорджину в аэропорту на своем трофейном «Ситроене», черном автомобиле в стиле фильмов Рене Клера.

Ты собираешься завязать мне глаза?

Капли пота выступили на его лице. Руками, похожими на медвежьи лапищи, Жан-Пьер вцепился в руль, как будто они совершали побег. Во что она вляпалась? Как мог ящик, забитый, возможно, контрабандными флагами США времен Второй мировой войны, потерянный и забытый более сорока лет назад, довести Жан-Пьера до такого нервного состояния? Если бы Джорджина не имела с ним дела в течение пятнадцати лет, то просто остановила бы машину и вышла.

Здание выглядело довольно обычно.

– DeunieMe etage. Numero Din.[32]

– Ты не пойдешь со мной?

– Если никто не присутствует при сделке, никто не сможет и заложить продавца, oui?

– Жан-Пьер, я доверяю тебе. Я жду тебя здесь.

Я слишком стара для продажи в гарем.

– Джорджина… – он приподнял плечи и ладони, знакомый жест для выражения галлами своей невинности.

Она дошла до двери под номером десять на третьем этаже и постучала. И только тогда возникла мысль, что это может быть похищение террористами. Арабы, израильтяне, Ирландская революционная армия? В мире происходят странные вещи. Если с улицы исчез британский бизнесмен, то почему такое не может случиться с британской деловой женщиной? Джорджина повернулась и побежала к лестнице, но вдруг услышала безошибочно узнаваемый голос, растягивающий английские слова.

– Джорджина! Дорогая! Куда, черт побери, ты направляешься?

На пороге с сияющей улыбкой протягивал руки Ник Элбет. Она остановилась на полушаге и прежде, чем успела запротестовать, Ник притянул ее к себе. Загорелое лицо озарялось белозубой улыбкой и сиянием голубых глаз.

– Солнышко, позволь мне объяснить.

Откуда только взялись силы, чтобы освободиться от его соблазнительных объятий. Она вырвалась.

– Отвали и иди к черту!

Ник попытался удержать ее, Джорджина извернулась и ударила его коленом в пах. Когда она вылетела на улицу, Жан-Пьер был заметно удивлен, увидев ее так скоро.

– Cherie…

Он выскочил из машины и бросился к ней.

– В чем дело? Что случилось?

Джорджина оттолкнула его.

– Отвали и ты!

– Джорджина, пожалуйста! Он сказал, что это срочно! Жизнь или смерть!

В этот момент к ним подбежал Ник.

– Пожалуйста, Джорджина! Умоляю тебя! Позволь мне объяснить!

От злости у нее потекло из носа. Это разъярило еще больше.

Ник предложил свой платок. Один из тех, что продают в табачной лавке. Они специально производятся из простого хлопка и используются теми, кто нюхает табак.

– Специальная тряпочка для сопливых девочек!

Этому шалуну, как всегда, невозможно сопротивляться. Злость еще не испарилась, но Джорджина поняла, что излечилась. Она не будет больше мучиться от страсти к нему. Было нечто трогательное в его попытках очаровать.

– К чему эта идиотская история об американских флагах? И зачем я должна была мчаться сюда из Лондона? Если хотел сообщить что-то, почему не послал открытку? Мог бы купить с видом Эйфелевой башни.

– Пожалуйста, поднимись наверх и дай мне объясниться.

Джорджина поборола возбуждение, усилившееся от подобной перспективы.

– Успокойся, мое сердечко. Это твой maison d' amour,[33] куда ты приводишь своих подружек? Не очень шикарное местечко, верно?

Ник помрачнел.

– Жан-Пьер любезно одолжил мне свою квартиру, чтобы мы могли спокойно поговорить вдали от любопытных глаз.

Квартира Жан-Пьера. Конечно. Как могла она быть такой грубой.

– Жан-Пьер… Надо извиниться.

Тот галантно поклонился. Они compains,[34] не так ли? Жан-Пьер снова вернулся в машину, а Джорджина и Ник поднялись в квартиру.

– Но здесь, же действительно американские флаги! – воскликнула Джорджина, открыв коробку. Несмотря на годы сырости, содержимое сохранилось в отличном состоянии. Она по локоть засунула руку в ящик.

– Какое счастье! Какая радость! Сказочно чудесно! Я сделаю чертовски удачную покупку!

Но к чему все эти интриги? Почему нельзя было просто переслать деньги, а Жан-Пьер, как обычно, отправил бы товар?

– Боюсь, это моя идея, – сказал Ник. – Я забежал к Жан-Пьеру как раз после находки его друга и внезапно придумал все это. Жан-Пьер – безнадежный романтик и согласился помочь. Дело в том, что мне нужно поговорить с тобой.

– Действительно? Не могу даже представить, зачем. Прошло всего лишь шесть месяцев, как я отправила тебя на дуврском пароме.

– Достаточно давно, уверяю. Фактически, я был пленником Д'Орсанвилей. Двое их головорезов поймали меня на пароме и привезли в Париж. Потом Роксана исполнила свой коронный номер с самоубийством. Она делала это сотни раз, но теперь у нее почти получилось. Барон пригрозил, что, если она умрет, он будет пытать и мучить меня, а потом убьет и скормит мое тело своим догам по маленьким кусочкам.

Джорджина осознала новое чувство. Ей было скучно. Грустные и трагические сказки Ника больше не трогали ее.

– А как это связано со мной?

– Я прошу у тебя помощи. Я вижу, ты не хочешь моего возвращения, и не виню тебя. Но во имя того, что было между нами, или просто из доброты, я умоляю помочь мне. Ты единственный человек на всем белом свете, кому я могу доверять.

– Почему ты не соберешься и не уедешь?

– У них есть материал против меня. Я взял деньги. Кое-что из драгоценностей Роксаны. У меня нет ни гроша, Джорджина. Я совершил плохую сделку. У меня нет работы. Единственное, для чего я был хорош, это те экскурсии с голубоволосыми старухами. Я превратился в жиголо! У меня нет даже карманных денег! Они, конечно, поймали меня. Заставили подписать признание. Роксана все еще хочет меня, не могу понять, почему. Если я уеду, они нашлют на меня жандармов. Ты когда-нибудь видела французскую тюрьму изнутри?

– Что я могу сделать? После твоего последнего побега из дома я вылечила тебя, а они тебя снова выкрали.

Среди американских флагов лежал сверток из коричневой бумаги.

– Я хочу, чтобы ты сохранила это для меня.

– О, нет, нет, ничего подобного, профессор Хиггинс.

– О чем ты говоришь?

– Теперь ты просишь меня заняться контрабандой. Чего? Наркотиков? Бриллиантов? Ты знаешь, как выглядит изнутри британская тюрьма?

– Совершенно другое. Как ты могла даже подумать о таком?

План Ника был так же прост, как и хитер. Шантаж, который освободит его от другого шантажа, делающего пленником. Милашка Роксана погрязла в подпольном мире сексуальных экспериментов и извращений.

– В свертке набор кассет. Я хочу, чтобы ты сохранила их в безопасном месте, пока я не буду готов выкупить свою свободу – эти пленники в обмен на мое признание и свидетельство о разводе. Вот почему мне надо было увидеть тебя. Я не рискнул написать или позвонить, ведь ты могла рвать письма и бросать трубку. Кроме того, я думаю, они прослушивают мой телефон. Ты сделаешь это для меня?

Вернувшись в Челси Мьюз через несколько часов, Джорджина поняла, какой была безмозглой идиоткой. Таможенники едва взглянули на американские флаги и пропустили ее. Но, если бы они нечаянно обнаружили коричневый сверток и изучили его содержимое, ее могли бы задержать за провоз в страну явной порнографии.

С минуты на минуту приедет ее мадридец. Перед вылетом в Лондон она купила ему великолепный галстук от Эрме. Ей доставляло удовольствие делать подарки мужчинам – это давало чувство власти. Джорджина обнаружила, что предпочитает дарить, а не получать презенты, за исключением таких вещей, как цветы и шампанское. Она предпочитает сама выбирать себе одежду и драгоценности.

Услышав шум приближающегося такси с мадридцем, она засунула сверток Ника в шкаф за полотенца. Хотя Джорджина могла сказать, что больше не влюблена в Ника Элбета, факт, который, нужно честно признать, состоял в том, что он все еще может крутить ею вокруг своего мизинца.

ГЛАВА 23

МОНА

Теперь ее очередь. Билл Нел был рядом в течение долгих и пугающих месяцев болезни, терпеливый во время вспышек раздражения, не считающийся со своим временем, заботливый и ласковый, когда позволял ей наслаждаться жалостью к себе. И фигурально, и буквально, он держал Мону за руку и шаг за шагом провел через весь путь выздоровления, был готов спасти при первых признаках ее капитуляции перед несчастьями.

Теперь Мона должна стать стабилизирующей силой в его постоянных колебаниях между приступами гнева и вины. Все больше убеждаясь в неизбежности самоубийства, она несколько утешалась тем, что находилась рядом с Биллом, когда он увидел тело. Мона пережила вместе с ним кошмар вызова полиции, скорой, поездку в морг, вскрытие и кремацию Ричарда, который, во время своих постоянных депрессий часто упоминал эти этапы, сопутствующие смерти.

В ту первую ужасную ночь Мона настояла, чтобы Билл поехал к ней домой.

– Ты не можешь остаться один в той квартире. Будешь спать в комнате Мелиссы, а она устроится со мной.

Его состояние зомби заставило Мону собраться и быть сильной. В такси Билл прислонился к ней в полном изнеможении. Она гладила его по волосам, как ребенка.

– Я так сожалею, Билл. Так сожалею, дорогой.

– Он не должен был делать это. Новое лекарство помогало. Врач сказал мне.

Благородная ярость росла в ней.

– Эти подонки в Вашингтоне. Они могут отправить человека на Луну, но не могут тратить деньги на исследования по СПИДу!

– СПИД? – Билл выпрямился и, взяв Мону за плечи, повернул к себе. – Ты такая же, как все остальные! Почему ты автоматически решила, что у него был СПИД? Только из-за того, что Ричард – голубой? Что, если бы он был обыкновенным? Что, если бы он был таким же, как твой друг Ник Элбет или экс-муженек? Что, если бы они выпрыгнули из окна? Ты бы подумала: «Бедняги, они, наверное, заразились СПИДом, поэтому и прыгнули?»

Мона была подавлена. Она думала, что у нее нет предубеждений, но первое, что пришло ей в голову – у Ричарда СПИД.

– Я извиняюсь, Билл. Я очень сожалею. Ты прав. Прости меня. Пожалуйста…

Он вжался в угол заднего сиденья и закрыл глаза.

– Прости меня. Я знаю, ты не участвуешь в травле гомосексуалистов, ты была и так достаточно солидарна со мной. Просто у Ричарда начался довольно плохой период и без осуждения людей, думающих, что он вирусоноситель.

Билл встретил красивого молодого дизайнера в первую неделю после приезда в Нью-Йорк из Лондона. С тех пор они жили вместе и годы были счастливы, пока Ричард не стал подвергаться приступам депрессии. Лекарственная терапия помогала лишь на время, но потом он возвращался в еще более ужасное, мрачное, почти коматозное состояние. Ситуация усложнялась тем, что Ричард страдал боязнью толпы и мучился даже от необходимости встречаться с врачом или психотерапевтом.

По иронии судьбы Билл совсем недавно нашел психотерапевта, который согласился приходить к ним в квартиру.

– Это уже начинало помогать. Ричард, определенно, выходил из кризиса. Только вчера он сказал, что хочет снова видеть людей. «Мону», – попросил он. Ричард молился за тебя, ты знаешь. Он любил слушать о прежних деньках в Лондоне, любил, когда во время телепередачи на экране появлялась реклама, а я объяснял, что ты – говорящая булочка.

– Или говорящий унитаз!

– Он немного ревновал к тебе, ты знаешь. «Мона то, Мона се»!

– О, Билл. Это все моя вина. Он мгновенно раскаялся.

– Не будь такой дурочкой. Конечно, нет. Я не имел это ввиду. Нет. Действительно, он несколько раз просил пригласить тебя. Первого гостя за пять лет. Психотерапевт предупреждал меня, что это слишком быстро. Мне надо было послушаться, но Ричард был так счастлив, так переполнен планами о чаепитии на террасе. Я не мог разочаровать его, верно?

– Конечно, не мог.

– А потом… Когда я позвонил и сказал: «Ставь чайник, мы идем», его голос был таким приподнятым. Казалось, он готов. Я не должен был позволить ему заговорить меня. Он не был готов.

В последующие недели, помогая Биллу, Мона помогла сама себе. Для каждого из них работа оказалась Великим Целителем. День Билла начинался с завтрака в семь утра и пролетал с сумасшедшей скоростью через встречи с киноагентами, телевизионщиками и бродвейскими продюсерами. У него вошло в привычку ужинать с Моной и детьми у нее в квартире. Они обсуждали дневные события, даже, если провели почти весь день вместе. Случайное предложение Билла помочь детям с домашними заданиями стало частью вечернего ритуала. Иногда вечером у него бывали деловые встречи, но чаще они с Моной устраивались перед телевизором уютно и по-домашнему.

Прямо, как давно женатая пара, так, по крайней мере, представлялись Моне семейные пары. Смотреть телевизор в удобстве и согласии. Никаких подколок. Никакого сарказма или укоряющего молчания. Ее брак с Брентом длился недостаточно долго, чтобы узнать, как, в конечном счете, все бывает. Билл предпочитал не говорить о Ричарде. Прошло несколько месяцев, а Моне казалось, будто они с Биллом живут вместе уже многие годы.

Не совсем вместе. Она иногда напоминала это себе.

Существовала еще одна маленькая загвоздка – секс. До поры до времени Мона может жить без этого. До поры до времени она даже более счастлива без этого. До поры до времени приятное присутствие Билла было всем тем, в чем она нуждалась и чего хотела. Неудачная операция и месяцы медленного выздоровления заставили ее защищать свое тело, и особенно, лицо. Проще говоря, Мона боялась повредить нос. В такси она держала руку у лица, готовая прикрыть его в случае опасности. Невозможно заниматься любовью, ежесекундно пугаясь, что твой нос отвалится. Она так и представляла себя вопящей в самый ответственный момент: «Осторожней с моим носом!»

Но природа берет свое. Ее сексометр становился все теплее, хотя и не такой бешено горячий, как в последнюю ночь с Ником. Пока ее устраивал «статус кво», крепкая основа для строительства следующего этапа жизни.

Как и предсказывал доктор Минков, нос медленно приходил в приемлемую форму. Ничего такого, что вызвало бы зависть Мишель Прайфер или Кэндис Берген, но сносно. Врач отменил мазь: опухоль спала. Неохотно она согласилась забыть о дальнейших пластических операциях. Мону убедили, что риск слишком велик, а возможный выигрыш слишком мал. Она могла не пройти через эту пытку снова. Чтобы увериться, что никогда не согласится передумать, Мона раздобыла где-то иллюстрированную брошюру с фотографией женщины, чей нос был ужасающе разъеден раком. Взгляда на этот страшный снимок будет достаточно для отказа от дальнейших попыток.

Когда Мона купила видеокамеру, чтобы снять день рождения Грега, Билл сказал:

– Почему мы не подумали об этом раньше?

В душе все еще актер и режиссер, он провел всю неделю, снимая Мону с разнообразными прическами, макияжем и нарядами. В доме, на улице, на шумных проспектах Манхэттена и в Центральном парке. Даже катались на пароме, где он снимал ее на верхней палубе, с летящими по ветру волосами на фоне Статуи Свободы.

Позже, в своем офисе, Билл сказал:

– Это военная операция. Мы просмотрим эти пленки, словно Мона, которую ты увидишь, незнакомка. Мы будем изучать ее со всех сторон, пока решим, как лучше всего оформить для съемок на кинокамеру.

– Я не могу смотреть! – Мона повернулась спиной, дрожа от волнения, как в начале своей работы на телевидении, когда пробы были кошмаром. Смущенные режиссеры восхищались ее голосом, а в несоответствии визуального образа обвиняли неправильное освещение или плохой макияж. Она притворялась, что с профессиональной точки зрения это неважно. Спасибо Господу Богу за голос. На свете ведь миллионы голодающих актрис, верно?

Хотя они находились в конференц-зале офиса Билла только вдвоем, Мона не могла перенести унижение увидеть себя на экране и заранее знать, как Билл будет разочарован. Он схватил ее за плечи, как в тот день в такси, когда она думала, что Ричард покончил с собой из-за СПИДа. В его глазах не было теплоты.

– Хватит, Мона. Я потратил недели, снимая тебя, а сейчас ты ведешь себя, как испорченный ребенок. Если ты не можешь работать со мной, чтобы сделать себя продаваемой, тогда…

– Продаваемой? Я что, товар?

– Да, совершенно верно, ты товар.

– Пошел ты к черту! Я актриса!

– Правильно, дорогая мисс Редгрейв. Я видел все фильмы с вашим участием.

– Ублюдок! Я брошу эту работу! И получу место в универмаге Блюмингдейла!

– Они не возьмут тебя. Ты не умеешь считать.

– Я ни минуты больше не хочу этого переносить!

– Нет, ты можешь! Ты должна! А если ты не можешь, я бросаю тебя! И тогда ты распрекрасно можешь найти себе другого менеджера!

– У тебя куча договоров на рекламную работу с моим участием, не так ли?

– Засунь себе эту кучу знаешь куда!

Вчера они взяли напрокат кассету с фильмом «Мужчина, который пришел к обеду» с Монти Вулли в роли Шеридана Уайтсайда. Чтобы показать перемену своего настроения и пойти на примирение, Мона схватилась за воображаемую бороду и произнесла его любимую фразу:

– Меня сейчас стошнит.

– Хорошая девочка! Все образуется. Вот увидишь, – Билл включил кассету. – Я сделаю из тебя звезду.

После первого потрясения, испытанного ею, при виде своего лица крупным планом, она не смогла взглянуть на себя критически. Силы и химикаты, использованные на выпрямление ее черных волос были затрачены впустую. Парик, похожий на естественно вьющиеся волосы Моны, смотрелся лучше.

– Ты видишь, дорогая? Можешь забыть о своих химических выпрямителях. Я знаю, ты в тайне хочешь походить на Джейн Сеймус с прямыми патлами до задницы, но у тебя ничего не получится.

– Да, – ответила Мона с сожалением.

– Идиотка! Я имею ввиду, что ты выглядишь, как Мона Девидсон. Ты похожа на себя! Верь мне, увидишь, что я прав.

Так и вышло, он был прав. Ее вьющиеся от природы волосы удивительно подчеркивали глаза и чудесно улучшали форму носа. Более темный, абрикосовый тон грима и пудры и яркий, клюквенный цвет помады скрадывали скулы и линию подбородка.

– Абрикос и клюква? Я ощущаю себя фруктовым салатом.

Он поцеловал ее пальцы.

– Ты выглядишь абсолютно съедобной.

– Я постараюсь не разочаровывать тебя.

– И не разочаруешь.

Она и не подвела. Билл Нел руководил каждым ее шагом на пути к новому этапу карьеры. Мона перешла от озвучивания к съемкам в рекламных сериалах о низкокалорийных салатах, в которых играла различных женщин, требующих секретный рецепт. После этого играла среднестатистическую путешественницу, которая искала случай почувствовать себя миллиардершей, пытающейся приготовить обед во время забастовки слуг, и мать невесты, старающейся припрятать для себя свадебные подарки из серебра.

К следующему году, благодаря искусному управлению делами, Билл устроил для Моны маленькие, но колоритные роли в популярных телевизионных драмах. Перед каждым появлением на экране Билл заставлял ее писать личные записки лучшим критикам с просьбой посмотреть. Он нанял сотрудников наиболее престижного агентства по созданию общественного мнения, чтобы писать газетные заметки и брать интервью.

Дети наслаждались растущей известностью матери. Одноклассники смотрели ее сериалы и просили автографы. Успеваемость детей в школе улучшилась, а сами они стали ласковее и послушнее, чем когда-либо. Эми позвонила поздравить подругу, у нее оказались и собственные новости. Лу перевозил их в Джейнсвил, Флорида, где он стал главой новой кафедры университета. Все это звучало как-то невесело.

– В чем дело, Эми? Скажи мне, я твоя подруга, помнишь?

– Ничего. Просто я должна все упаковать, продать дом. Я ощущаю себя женой военного.

– Я думала, ты любишь Джорджтаун.

– Я действительно люблю Джорджтаун.

– И увлечена его культурной жизнью, правильно? Что же будет с твоими экскурсиями? «Тур Джеки», не так ли? Как он шел?

– Прекрасно. Как я предполагаю, – голос Эми звучал ужасно глухо и забито.

– Почему ты «предполагаешь»? Эми, что-то угнетает тебя? Ради Бога, расскажи?

– Лу заявил, что все это смешно, кучка глупых женщин ведет других глупых женщин на экскурсию по домам богачей с целью собрать деньги для людей, у которых вообще нет домов.

Лу Хамфриз – напыщенный осел. Джорджина отозвалась точно так же после визита Хамфризов в Лондон. Она позвонила Моне сказать пару приветственных слов и поделиться беспокойством насчет подруги.

– Эми – запуганный кролик, муж поманит, и она прыгает. Эми до сих пор – самый лучший человечек на всем свете, Мона. Но она сломлена. Потеряла интерес к своей внешности. Она спокойно позволяет волосам седеть, но я прекратила это. Отвела Эми и ее дочку с повадками Лолиты в салон Сассуна. Два часа спустя – сногсшибательная блондинка. Такая, какой мы ее встретили впервые! А эта свинья, ее муж, даже ничего не заметил. Она дала мне слово, что будет поддерживать цвет волос и прическу. О да, чуть не забыла. Угадай, на кого она наткнулась на юге Франции?

Мона догадалась, о ком идет речь по тону Джорджины. Легкомыслие, прикрывающее старую незатянувшуюся рану по имени Ник Элбет.

– Не могу представить. Кого?

– Ника Элбета и его мадам жену!

– Вот дерьмо! Это имя из прошлого. Как он?

– Не могу сказать. Эми прислала открытку из Монако и написала только, что они случайно встретились с Ником и Роксаной.

– Ах, так…

Мона отбросила новость в сторону, словно не представляющую особого интереса. Прошло больше года с ее последней встречи с Ником вечером перед роковой операцией. Позже Билл сообщил ей о частых телефонных звонках Ника, пока она была в опасности, и его радости после сообщения, что все нормально. С тех пор Мона не слышала о нем и решила больше не страдать по этому поводу.

– Что ты думаешь о Сэнди?

– Малышка приводит в шок. Не завидую Эми.

Мона тоже. Но она не могла заставить себя поговорить откровенно со старой подругой. Она так и не рассказала Эми всего, что произошло в тот уик-энд, когда Сэнди приехала в Нью-Йорк. Побега из квартиры среди ночи вполне достаточно. Она могла быть ограблена, изнасилована или убита. Мона предпочла не обращать внимания на эффект, который произвел на ее дочь рассказ Сэнди об оральном сексе. Мелисса была до того расстроена, что отказалась посещать танцы или подходить к телефонной будке, если кто-нибудь из мальчиков из школы находился там. Только совсем недавно, устроившись с Мелиссой в закусочной Кларка с гамбургерами и перцем чили, Мона оказалась в состоянии вызвать дочь на откровенную беседу об этом. Казалось, разговор снял большую тяжесть с плеч ее девочки.

– Когда я выйду замуж, мне надо будет делать это?

– Нет, если не хочешь, – заверила Мона. Мелисса все еще слишком мала.

– Ты поэтому прогнала папу?

Мона решила уклониться от этой темы.

– Я не прогоняла папу. Это было взаимное решение расстаться.

– А он говорит не так. Он сказал, что ты получала слишком много за свою работу, начала зазнаваться и дала ему от ворот поворот, а потом стала жить со своим ублюдским менеджером.

– Мелисса! Как ты смеешь так говорить о Билле!

– Это не я говорю. Так сказал папа. Я просто передаю, что он говорил. Я люблю Билла.

– И я тоже.

По правде говоря, Мона никогда не была более счастлива. Она вспомнила о последнем субботнем вечере с удовольствием, настоящим удовольствием. Детей не было дома. Они с Биллом заказали кучу японской еды из хорошего ресторана и по коробке ванильного и шоколадного мороженого.

Билл слышал разговоры о повторной съемке фильма «Касабланка» и взял напрокат кассету с классическим оригиналом.

– Я хочу просмотреть его, прежде чем предлагать тебя на роль.

– Какую роль? Рика?

Не мог же он думать о роли Илзы. Ингрид Бергман восстанет из гроба и сделает из нее котлету.

– Если ты настаиваешь на очернении себя, давай, вообще, оставим эту тему.

– Прав, как всегда. Я прошу прощения. Ты, действительно, думаешь, что я смогу играть мисс Илзу?

– Не мисс Илзу Ингрида Бергмана. Более современную Илзу. Американку, захваченную в ловушку в Париже нацистским нашествием. Женщину с неприятным прошлым, такую же грубую, или, даже еще хуже, чем Рик, до тех пор… та-та!

– Пока не влюбляется в него, правильно?

– Именно так говорит продюсер.

– Но кому нужна я? Почему они не возьмут звезду с именем?

– Потому что, моя сладкая, главное – история Рика. Они делают ставку на Рика и пригласят кого-нибудь типа Майкла Дугласа или Гаррисона Форда. Это значит, роль Илзы должна обойтись дешевле.

– Дешевле? Это для меня, парень, – Мона покачала перед собой воображаемой сумкой в стиле уличного бродяги. – Все говорят это – Мона Девидсон дешевая.

У них вошло в привычку смотреть телевизор, набросав огромных подушек на гигантскую кровать Моны и устроившись между ними со всеми удобствами, поставив перед собой миски с едой. Мона, как всегда, плакала во время речи Рика, когда тот отсылает Илзу с Лолом Хенридом. Повернувшись к Биллу, она увидела, что он уснул.

Бедный малыш, он так устал. Мона осторожно убрала поднос и приглушила свет. Пусть поспит. Немного. При взгляде на Билла волна нежности затопила ее. Она легла рядом, прикасаясь к нему спиной. Пока дрема обволакивала Мону, ей подумалось, как они совместимы, как глубоко связаны их жизни и карьеры, партнеры в лучшем смысле слова.

Неплохая картина, за исключением секса. Любовь без секса – новый тип отношений, в заглавных ролях Мона Девидсон и Вильям Нел. Интересно, могли уничтожить ее либидо все эти медицинские препараты, которые она принимала последние два года? Для проверки она обратила свою память к Нику Элбету, воспроизводя свои ощущения в наиболее эротичные моменты их близости. Мона была наполовину разочарована и наполовину успокоена, обнаружив, что мысли о нем не вызывают больше головокружения.

Последнее, что она почувствовала, было прикосновение Билла, прижавшегося к ней. Именно так Мелисса нашла их утром, когда ворвалась в спальню Моны с воскресными газетами: – двое взрослых людей, совершенно одетых, спящих, как младенцы.

Могла ли Мелисса быть источником информации для Брента с его отвратительными замечаниями? Мона знала свою дочь, в ней не было подлости, но она все еще маленькая болтушка, и встретив отца в прошлое воскресенье, возможно, проговорилась, сама того не желая. Не то, чтобы Мону беспокоило то, что подумает или скажет Брент. У них с Биллом все хорошо, настолько хорошо, что она, пока Билл гостит в Австралии, всерьез размышляла о совместном будущем.

Билл много лет не был дома, с тех пор, как уехал из Мельбурна, чтобы стать актером в Лондоне. Его отец умер, мать болела. Кроме семейных дел выявились возможности театральных постановок. Необходимо все разузнать, так как австралийские продюсеры имели средства для финансирования. Он ведь австралиец. Нет причины, по которой Билл не смог бы тоже стать продюсером.

В течение шести недель его отсутствия Мона очень серьезно думала об их будущем и возможности товарищеского брака. Ричард был единственной настоящей любовью Билла, и тот поклялся никогда больше не заводить нового любовника. В среде шоу-бизнеса было полно браков между гетеросексуальными актрисами и гомосексуальными или бисексуальными мужчинами. Они долго профессионально работали вместе, сохраняя взаимную привязанность и уважение к личной жизни друг друга. Билл сказал, что недавнее открытие любовной связи Лоуренса Оливье и Денни Кайе было шокирующим, но совсем не удивительным.

Когда вечером, накануне возвращения Билла, позвонил Ник Элбет, отчаянно мечтающий встретиться с ней, у Моны не возникло ни малейшего желания видеть его. Голос по телефону и появившееся в воображении тело Ника не заставили ее сходить с ума или, вернее, даже не взволновали. Более того, Мона хотела избежать любой возможности встретиться с ним. Ник не должен мутить ей воду. Завтра вечером она планировала привезти домой Билла Нела и сделать ему предложение формально узаконить их отношения, совершив бракосочетание.

Когда-то ее восхитил тот факт, что Ник, находясь в Вашингтоне, хотел примчаться в Нью-Йорк на ужин с ней. Но не сейчас. Не после этих двух лет. Она уже не та, прежняя Мона, а новая усовершенствованная, и у нее нет времени на забавы и игры. В нетерпении поскорее увидеть Билла, она решила встретить его самолет на арендованном лимузине.

– Билл! Сюда!

– Мона, дорогая! Как мило! – рядом с ним стоял коренастый молодой человек в широкополой шляпе и с гитарой за спиной. – Иди познакомься с Джеймсом! Я уговорил его остаться со мной на следующие сто пятьдесят лет!

На обратном пути в Манхэттен Билл рассказал другие хорошие новости. Синдикат австралийских и американских импрессарио расширяет сеть гастролирующих театров на огромных территориях Австралии и Соединенных Штатов. Идея состоит в создании постановок знаменитых пьес небольшими сборными труппами.

– Они просят меня поставить «Трамвай «Желание», и если премьера пройдет успешно, привезти спектакль в Австралию. И знаешь, кто будет играть Бланш?

Сидя между Биллом и его новой любовью, потягивая ледяное шампанское, которым собиралась отпраздновать свой предстоящий брак, Мона едва смогла понять триумфальное восклицание Билла.

– Мона Девидсон!

Когда она отвезла их с Джеймсом в Гринвич-Виллидж, Билл сказал:

– Почти забыл. Сегодня вечером мы ужинаем с одним из спонсоров. Американец по имени Сидней, или что-то в этом роде. Мы заберем тебя через час, любимая, – он бросил застенчивый взгляд на Джеймса. – Не давай нам больше времени. Мона, дорогая, одень что-нибудь черное и облегающее, этот Сидней – нормальный мужик и при деньгах.

Лимузин уже тронулся, когда Билл постучал в стекло. Она нажала кнопку и оно плавно опустилось.

– Да, Билл.

Пожалуйста, Господи, не дай ему спросить, что я думаю о его новом любовнике.

– Мона, любимая, я просто хочу, чтобы ты знала, как восхитительно выглядишь. Доверься мне, твоя Бланш Бюбуа покорит Нью-Йорк и весь мир!

ГЛАВА 24

ЭМИ

Она проснулась раньше обычного, чтобы иметь побольше времени для подготовки. За шесть месяцев жизни в Джейнсвиле, Эми завела много друзей среди жен преподавателей Флоридского университета. Ее пригласили в Литературный клуб, и сегодня очередь Эми принимать дома президента и шесть других членов клуба.

Они настаивали, чтобы не было ничего особенного. Почему женщины всегда так говорят? Просто сэндвичи с ветчиной и чай со льдом. А вопрос в том, как представить себя в выгодном свете без рисовки? Чтобы это «ничего особенного» не было оскорбительным? Хуже всего было то, что Эми не знала, кто из них вегетарианец, кто не ест сахар, соль, молоко, масло или сыр, а кто предпочитает травяной чай, минеральную воду или лимонад.

На ее вкус лучший ланч состоит из салата с тунцом, приготовленного с луком, сельдереем и майонезом в большом количестве, поджаристых тостов, капустного салата и шоколадного десерта с кофейным мороженым.

Как выход из ситуации, Эми решила сервировать шведский стол. Салат из тунца. Яйца под майонезом. Два салата из зелени и широкий выбор приправ. Гуака-моле[35] она приготовила накануне вечером. Нарезанные кружочками помидоры. Свежий хлеб и круглые булочки она купит позже. Ассорти из свежих фруктов, нарезанных и разложенных на кусках льда как раз перед приходом гостей. Горячие и холодные напитки всех видов. И домашние шоколадные пирожные с орехами, которые гости могли есть или не есть, это их дело.

Эми скучала по Джорджтаунской компании. Несмотря на насмешки Лу, «Тур Джеки» имел большой успех и продолжался даже после ее отъезда. Эми надеялась, что работа в литературном клубе будет оценена и приведет к новым связям. Она попыталась вовлечь Сэнди. «Забудь об этом, ма». Дочка была слишком занята выпускными экзаменами и планированием летнего отдыха перед началом занятий осенью в колледже.

Эми лениво подумала, почему Сэнди до сих пор не вышла, как обычно, на кухню, пошатываясь, с полузакрытыми со сна глазами, ощупью пробираясь к холодильнику за коробкой апельсинового сока, половину которой она выпивала залпом.

Наверное, ее вымотали все эти вечерние пикники, гулянки до зари и бурные прощания, решила Эми. Можно подумать, что она живет в Джейнсвиле всю жизнь. Очень быстро после приезда Сэнди знала в школе всех, везде ходила и была избрана «Самой Популярной Девочкой» старших классов.

Услышав шаги Лу, Эми налила ему сок и поставила воду для кофе. Он любил ледяной апельсиновый сок и свежий, крепкий кофе.

– Доброе утро, дорогой!

– Ты снова делала это!

Сделала что? Положила туалетную бумагу слишком далеко? Надо контролировать себя.

– В чем дело, дорогой?

Лу расстроен из-за того, что лысеет. Она читала в одной статье о понимании, которое должна демонстрировать супруга, когда муж начинает лысеть.

– Сэнди!

– Она спит, дорогой. Занятия уже закончились, помнишь?

Он громко проговорил, медленно и четко артикулируя:

– Сэн-ди не спит! Она уш-ла! Ее кро-вать не смя-та!

– Почему ты так волнуешься из-за этого? Она, наверное, у одной из своих подруг.

Лу сунул ей под нос записку.

– Твоя дочь сбежала!

Ее дочь? Что случилось с его дочерью? Их дочерью?

– Ты, как всегда, прав, Лу. Сэнди сбежала.

Эми чувствовала себя поставленной перед свершившимся фактом. Сэнди – яркая, симпатичная и себе на уме. Никто не останавливал ее, и она всегда делала то, что хотела. Эми начала осознавать это о своей дочери где-то с ее двенадцатилетнего возраста. Она уговаривала себя, что Сэнди позаботится о себе – предохранится от беременности и венерических болезней, она ведь пользовалась и противозачаточными таблетками и презервативами! Или, по крайней мере, так говорила матери. Эми не могла узнать, правда ли это или подростковое хвастовство.

Лу махал запиской Сэнди перед лицом Эми.

– Она не написала, с кем убежала! Ты не знаешь? Что ты за мать? – муж обратил внимание на стол, где Эми начала приготовления к ланчу. – Что это, черт побери? – он стукнул тыльной стороной ладони по разложенным продуктам.

– Я говорила тебе прошлым вечером. На ланч придет литературный комитет.

– Я предполагаю, и вино тоже будет! Что на Тебя нашло в последнее время? Ты думаешь, мы купаемся в деньгах?

Не мы, она. Она одна имеет деньги, эта тема все чаще и чаще поднималась Лу по мере приближения ее сорокового дня рождения.

– Я думала, мы говорим о Сэнди. Хочешь, чтобы я позвонила в полицию?

– Ты в своем уме? Чтобы полиция перевернула все вверх дном? Что подумают люди?

Эми налила себе чашку суперкрепкого кофе и макнула в него шоколадное печенье.

– Они подумают, что мы беспокоимся о местонахождении нашей дочери.

– Ты в своем уме? Мы знаем, где она! Сэнди сбежала с каким-то парнем!

– Тогда все в порядке. Мы просто подождем, пока она не даст о себе знать.

– Это все твоя вина, Эми!

Ей давно было интересно, когда Лу заговорит об этом.

– Ты имеешь ввиду Сент-Августин, конечно.

Три недели назад она и две преподавательские жены отправились в исторический городок, самое старое испанское поселение в Северной Америке. Эми приняла приглашение только потому, что Сэнди с друзьями собралась на рок-концерт в Джексонвиль, а Лу вел воскресный семинар. То, что Сэнди и ее друзья оказались на мели, когда в Джексонвиле сломалась их машина, тоже, как обычно, по логике ее мужа, было виной Эми.

– Ты должна была находиться дома, чтобы ответить по телефону! – горячился Лу.

– Сэнди просто прекрасно выкрутилась, – Эми вспомнила свое возвращение из Сент-Августина. Сэнди достаточно часто пользовалась кредитной карточкой матери, чтобы запомнить номер и убедить милого владельца мастерской позволить сделать ремонт в долг.

– Дашь мне знать, как только услышишь что-нибудь от нее.

– Конечно.

Лу осмотрел кухню.

– Ты ведь отменишь ланч, не так ли?

– Почему? Ты ведь не отменяешь свои занятия? Каков повод? Кроме того, для тебя, возможно, это сюрприз, но я умею одновременно подавать ланч и отвечать на телефонные звонки.

– Что на тебя нашло, Эми? Уже несколько недель ты странно активна!

Не недель. Месяцев. Занятия любовью с Ником Элбетом определенно показали ей, что Эми потеряла в своем браке. Совершенно ясно, ее дочь знает о сексе больше, чем она. Вернее, знала до внезапного появления Ника в Вашингтоне. Сэнди носила на груди концепцию своей жизненной философии, на ее любимой футболке написано: «Пользуйся этим, иначе потеряешь!» Казалось, Сэнди родилась, зная, как позаботиться о себе.

Уважая собственное сексуальное образование, Эми нуждалась в инструктаже с глазу на глаз. Ник Элбет доказал, что является вдохновенным учителем, а она – способной и ответственной ученицей.

– Как обалденно увидеть тебя, птенчик! Как божественно, что позволила мне приехать!

Ник – это нечто. Черная водолазка и белые льняные брюки, которые на других смотрелись бы весьма заурядно, его делали похожим на модель с обложки модного журнала. Для эффекта остановившись в дверях, он поддразнил:

– Ты собираешься пригласить меня войти?

Ник поцеловал кончик указательного пальца и дотронулся им до ее носа, старый и нежный жест.

– Малышка.

Не уклоняясь и не отступая, Эми стояла на своем.

– Я не твоя малышка. Я замужняя женщина со взрослой дочерью, если ты не заметил.

– Я заметил.

– Моя дочь…

– Я заметил тебя, как ты чертовски хорошо знаешь, в тот день в Сент-Поле. Как ты думаешь, почему в то утро мы так рано покинули Монте-Карло? Я не мог доверять сам себе.

Ник врет, не краснея. Или это флирт? Эми не знала, как заигрывают. У нее не было такого инстинкта, как у Сэнди. Сэнди с колыбели умела флиртовать. Эми постарается ответить любезно.

– А сейчас ты можешь доверять себе?

– Touche.[36] Птенчик вырос, – он налил себе шампанского. – И теперь очарователен, должен добавить. Надеюсь, муж ценит тебя.

– Мне придется спросить его, когда он вернется.

– И когда это будет?

– Завтра попозже. А когда Роксана с отцом вернутся из Вирджинии?

– Завтра попозже.

Принять или отвергнуть этот подарок судьбы – ее выбор. Все фантазии были прекрасны. Станут ли они реальностью, зависит от нее.

– Ну, тогда у нас куча времени.

Он не набросился на нее. «Куча времени»…

– Не хочешь ли прогуляться? Джорджтаун напоминает мне Челси.

Успокоенные знанием, что у них, действительно, уйма времени, они рука об руку бродили по субботним улицам. Эми рассказала ему о «Туре Джеки» и показала различные дома, которые посетят экскурсанты.

– Умная девочка. Расскажи мне еще.

Скоро они шли, обвив друг друга руками за талии, как гуляют любовники в Париже или вдоль Круазетт в Ницце. Эми ощущала соприкосновения их бедер. Его рука соскользнула с ее плеча под край рукава, где пальцы Ника нашли нежную округлость груди. Она жаждала остановиться и броситься в его объятия, поцеловать в губы прямо здесь, на улице Джорджтауна среди бела дня. Но уже научилась понимать нюансы обольщения и возбуждающую силу тревожного ожидания.

На обратном пути к дому Ник сказал:

– Ответь мне, только серьезно, есть ли что-нибудь, что ты всегда очень хотела сделать, но никогда не решалась.

– Ты имеешь ввиду, типа кражи в магазине?

Сэнди украла косметический набор в универмаге, выдвинув теорию, что они (то есть хозяева магазина) – мошенники, так как просили восемь долларов за какой-то идиотский карандаш для глаз. Ее гнев на дочь был смешан с подсознательной завистью. Даже будучи подростком Эми никогда не решилась украсть что-либо. Она молила небо, чтобы Сэнди переросла это прежде, чем будет поймана.

Ник обвил ее руками, его лицо почти касалось ее лица.

– Ты знаешь, что я говорю не о воровстве в магазине. И имею ввиду нечто безумное или глупое, нечто удивительное для Лу.

– Ну… – Эми почувствовала, что краснеет, и пыталась высвободиться.

– Расскажи мне!

– Ты будешь смеяться.

Долгий поцелуй захватил Эми, несколько часов болтовни, гуляния и питья шампанского закончились, наконец, тихой мольбой.

– Расскажи мне, – прошептал Ник.

Она видела это в фильмах, люди заходят под душ прямо в одежде, и думала, что это плохой пример для зрителей. Ее новоанглийская бережливость всегда напоминала, что одежда дорогая, особенно, обувь. Это так же неправильно, как прыгать в бассейн на светском приеме. Идея была такой безрассудной, но такой соблазнительной.

Настал ее день быть безрассудной, Ник слушал и урчал от удовольствия. Он обхватил ее одной рукой, а другой сжал бутылку шампанского и увлек ее наверх. Хотя ванная комната была старая, с декоративной резьбой, душевая кабина – новая, установленная Эми в качестве подарка ко дню рождения Лу.

– Входите, мисс.

Горячая вода хлынула из встроенных с трех сторон разбрызгивателей.

– Мои часы! – Эми схватилась за ремешок.

– Неважно.

Крепко сжав ее руками, он толкнул Эми под душ вместе с собой, часами и всем прочим.

– Ник! – она пронзительно вскрикнула, вода лилась по волосам и лицу, промочив их обоих насквозь. – Твоя одежда! Ты испортишь одежду!

– Неважно.

Промокшая тонкая рубашка и джинсы прилипли к ее телу. Эми ощущала каждую клеточку своей кожи, словно была голой, и каждую часть тела Ника через его одежду. Они боролись под низвергающимися со всех сторон струями воды.

– Нет!

– Да.

Он сдернул с нее рубашку и поцеловал грудь.

– Я приведу тебя в порядок!

С неведомой ей доселе силой Эми рванула кверху его водолазку, стянула и бросила за дверь душа, нимало не беспокоясь, где та приземлится. Они закончили раздевание друг друга в духе сражения, которое сменилось нежным ликованием, когда они мыли друг друга с ласковой осторожностью.

– Сердце мое.

Ник был рядом с ней, сзади, спереди, под ней, пока наконец не уменьшил напор воды, оставив только теплые мягкие струи.

– Весенний дождь, – сказал он, нежно прижав спиной к стенке кабинки, и они закончили то, что начали так много лет назад в Челси.

Потом он завернул ее в огромное махровое полотенце Лу, еще один подарок ко дню рождения, и отнес в постель. Казалось естественным, что этот обнаженный мужчина находится в ее спальне. Лу не поддерживал идею наготы без всякого повода даже в отношениях между супругами. Скряга Лу.

Ник Элбет развернул полотенце и уложил обнаженную Эми на покрывало, купленное на десятую годовщину свадьбы. Шторы задернуты, свет приглушен. Эми подумала о «Герцогине Альба» Франсиско Гойи. Она и Лу видели обе картины в мадридском музее «Прадо», маха полностью одетая и обнаженная.

– Дай мне посмотреть на тебя.

В этом был секрет Ника. Он любил женщин и позволял им знать это. Женщины интуитивно понимали его чувства. Они хотели от него больше, чем он мог дать, понятия честности и ответственности не входили в его обязательства, по крайней мере, одновременно.

Он положил одну подушку под Эми, другую рядом, разглядывая полученный эффект, пока не был удовлетворен.

– Почитать тебе Элиота?

«Любовная песня Альфреда Пруфрока» слетела с губ Ника, невыносимо печальная, но потрясающая силой страсти и потери. Его руки ласкали ее в другом, странном измерении отстраненной чувственности. Ее плоть стала совершенно новой страной желания. «Я отмеривал свою жизнь кофейными ложечками». Эта фраза заставила ее дрожать от сострадания. «Я видел момент вспышки собственного величия». Это объясняет так много. И когда Ник склонился к ее ступням и провел пальцами вдоль ног, бедра Эми раздвинулись в ответ на его причиняющий муку нетерпения вопрос.

– Осмелюсь ли я съесть персик?

Муж и дочь вернулись после полуночи в воскресенье. Одна в доме с раннего вечера, Эми тщательно ликвидировала все следы ее визитера. Лу говорил, что они могут приехать поздно, и их не нужно ждать. В одиннадцать она легла в постель со своими записями относительно «Тура Джеки», но не могла сосредоточиться. Не могла и спать. Что, если Лу заметит свежие простыни? Она никогда не меняла белье в выходные дни. Что, если ему потребуются старые кроссовки, которые она отдала Нику, потому что его ботинки были все еще мокрыми?

А как насчет неприятной возможности того, что ее муж захочет заняться любовью – таким редким явлением в последние месяцы? Он явно заметит некоторые изменения. Она, конечно, не уверена в этом, но рисковать нельзя. Угрызения совести мучили Эми. Она совершила адюльтер. Ее муж и дочь, суть всей жизни, были на пути домой, в ее дом, их дом, дом семьи, который она подвергала опасности из-за своего распутного поведения.

Уход Ника, казалось, пробудил ее совесть. Та ныла, как больной зуб. Эми предала свои принципы и брак. Она не сможет жить с этой тяжестью и должна рассказать Лу. Без подробностей, он, возможно, и не поверит им. Но она будет вынуждена рассказать о соблазнении Ника.

Когда путешественники, наконец, вернулись, и Лу объявил об их переезде в Джейнсвил, естественно, без такой ерунды, как обсуждение с ней этого вопроса, Эми изменила свое предыдущее решение.

Ее ли вина, что Сэнди сбежала. Может быть, да, но не по причине, высказанной Лу. Виной и ошибкой была трусость. Когда другие женщины ее возраста выбрали свободу и использовали свой шанс, Эми предпочла безопасность в том, что считала устойчивым браком, оказывала липовые услуги бездомным и занималась псевдолитературной деятельностью. Ее вина в избегании соблазнов, искушений, приключений и – о, да – ошибок, глупых, идиотских ошибок, которые научили бы ее правде жизни и любви. Она могла бы передать этот опыт дочери. Эми не обманывала себя тем, что стала бы сердечной подружкой Сэнди. Юные девушки и их матери являются естественными врагами. Но она могла бы рассказать дочери о своем первом опыте с противозачаточной диафрагмой, о желании поскорее выбросить ненавистный предмет. Ее вина в том, что не попыталась наладить некоторые женские связи с маленькой девочкой, которая сейчас уже женщина.

Почти двухгодичной давности уик-энд с Ником Элбетом оставил в ней глубокое чувство упущенных возможностей в прошлом и постоянную надежду на будущее, к которому она еще не готова. Если бы не Ник Элбет, Эми никогда не узнала бы, что теряет, и на какие высоты и глубины страсти способна. Честно говоря, она завидовала умению Сэнди уйти, не оглянувшись.

Литературному комитету понравилась ее идея шведского стола. На запланированных поэтических чтениях Эми вызвалась читать «Любовную песню Альфреда Пруфрока». Сэнди не позвонила. Когда гости, наконец-то ушли, Эми убрала со стола и привела в порядок кухню. Звонка все еще нет. Бегущая вода, как обычно, напомнила о том, как Ник раздевал ее в душевой кабинке. Звонок Лу прервал черед воспоминаний. Резкий вопрос «Что-нибудь новое?» и такое же грубое разъединение, когда она ответила отрицательно.

Эми задумалась, что бы случилось, если бы она рассказала Лу об уик-энде с Ником Элбетом и объявила о решении вернуться в колледж для получения степени по истории архитектуры. И о желании развестись.

Она провела остаток дня за чтением книги «Очень хороший вкус» о расцвете и упадке английской архитектуры, пока не пришло время приниматься за ужин. Так как Лу явно был болезненно обеспокоен ситуацией с Сэнди, она решила приготовить нечто, по-настоящему, особенное.

ГЛАВА 25

ДЖОРДЖИНА

– Роберто!

Джорджина неожиданно вернулась домой и обнаружила мадридца, роющимся в ящиках стола в маленьком кабинете, расположенном за гардеробной. Он не услышал ее приближения, потому что слушал плейер с последними модными записями, кроме того, толстый ковер приглушал шаги.

Хотя дом был напротив делового комплекса Джорджины, она редко возвращалась раньше конца рабочего дня.

Это утро стало исключением. Она решила, что для встречи с банкирами в Сити драгоценности, надетые сейчас, не достаточно роскошны. Она поняла, что с этими парнями из Сити должна придерживаться двух противоположных крайностей в одежде. Однажды, когда те пришли к ней в офис, Дебора провела их в комнату отдыха. Джорджина была в желтом спортивном костюме, подходящих по цвету кроссовках фирмы «Рибок», волосы перевязаны платком от Эрме. Она приветствовала их со своего велотренажера, на котором и провела всю беседу. «Это поддерживает мою форму, джентльмены. Уверена, вы понимаете».

Сегодня Джорджина идет на их территорию продолжить дискуссию о планах своей экспансии на континент. Ее идея состояла в том, чтобы открыть безналоговые магазины на обоих берегах Ла-Манша и в трех парижских аэропортах. Прося три миллиона фунтов, она будет нуждаться в самоуверенности, которую ей всегда придавали украшения с изумрудами. Ее «рабочие изумруды», как назвала их одна из журналисток в недавней статье. Не слишком кричащие, просто маленькие сережки и брошь в форме леопарда на лацкане подчеркнут, что она занимается важным делом.

Обнаружить Роберто дома было для нее таким же сюрпризом, как и для него. Год, проведенный вместе, свидетельствовал о довольно-таки приятных отношениях. Он соответствовал ее требованиям любовника и сопровождающего лица, был значительнее, чем можно было предположить, судя по внешности и манерам. Роберто говорил по-французски и по-итальянски так же хорошо, как и на родном испанском, его английский улучшился до нормального разговорного, к тому же, в нем открылся неожиданный талант к торговле и рекламе товаров.

Чтобы оправдать еженедельные выплаты, Джорджина провела его в приказе как консультанта. Щекотливая ситуация, заметил ей бухгалтер. Налоговый департамент может использовать это в качестве предлога для ревизии всех документов и отчетности. «Поставьте его работать. Неважно, кем».

Предложение оказалось дельным. Джорджина направила Роберто в отделение «Ковент-Гарден»[37]*. Все пошло прекрасно, словно рыбку бросили в воду. Туристы, особенно женщины, просто обожали его, ведь Роберто мог флиртовать с ними на четырех языках. Продажи сейчас же увеличились. Джорджину забавляло думать, что она, возможно, в чем-то ошибалась. Парикмахер Барбары Стрейзанд стал крупным кинопродюсером. И Роберто может стать ценным приобретением для ее планируемого завоевания мира.

Он, конечно, просил выйти за него замуж. На какое-то время соблазненная этой идеей, она передумала, посмотрев телевизионную версию биографии королевы Елизаветы I. Королева-девственница никогда не выходила замуж, потому что знала о невозможности разделения власти. Есть у тебя власть или нет – вот основополагающая истина. Каким-то образом, она, тем не менее, помогла Роберто получить разрешение на работу.

– Роберто! – повторила Джорджина, сорвав наушники с его головы. Тот вздернулся, словно в него выстрелили.

– Джорджина!

– Что ты здесь делаешь? Почему ты не в Ковент Гарден?

Роберто был так ошарашен, что не мог говорить.

– Что ты ищешь? Я недостаточно плачу тебе? Ты не найдешь здесь драгоценностей или денег. Все в сейфе. Ты же знаешь. Что это?

Красная кожаная папка в единственном экземпляре была приготовлена ее доверенными бухгалтерами и подписана «Только для вас лично». Это полный анализ структуры ее компании, долги, налоговые обязательства, сделки и предположения о будущей прибыли. Секретная информация. Детальный разбор бухгалтерии с указанием слабых и незащищенных мест.

Если бы Джорджина вышла на рынок Европейского Экономического сообщества, а потом и на североамериканский, то, наверное, захотела бы большего, чем ссуды. Она, возможно, захочет продавать акции своей компании. Содержимое красной папки могло быть для кого-то весьма полезным.

– Отвечай мне, ты, свинья! Что ты делаешь с этим? Кто тебе платит?

Продавшийся однажды, всегда будет продажным. Почему она удивлена? Роберто выставил себя на продажу, Джорджина платила ему за услуги, разве не так? Вопрос в том, кто заплатил больше.

Она выудила это из него. Отменила встречу с банкирами, приказала Деборе не беспокоить, а потом направила все свои силы на запугивание мужчины, который всего лишь несколько часов тому назад будил ее поцелуями.

– Если не расскажешь мне все, я имею ввиду абсолютно все, я позвоню в полицию и обвиню тебя в ограблении, словесном оскорблении, угрозе физического насилия и еще во всем, что только смогу придумать!

Все началось несколько недель тому назад. Молодой француз пришел в магазин Ковент-Гарден и потратил больше тысячи фунтов. Джорджина вспомнила, что слышала об этой покупке, тысяча фунтов наличными.

При подобных благоприятных обстоятельствах Генри пригласил Роберто на бутылочку вина.

Последовало несколько случайных встреч. Генри заходил во время перерыва, и предлагал отправиться в место, где подают испанские блюда. Отец Генри тоже находился в Лондоне, так много слышал от сына о его новом друге, что захотел встретиться с ним.

– Я не должен был соглашаться! – Роберто разрыдался. – Я думал, он хочет стать моим другом. Не так уж много мужчин хотят стать моими друзьями. Ты можешь это понять?

На самом деле, Джорджина никогда не задумывалась, но сейчас рассудила, что в этом есть смысл. Другие мужчины сторонятся наемных жиголо. Их разделяет барьер. Мужчины не могут хвастаться своими победами перед теми, кто использует секс, чтобы пользоваться успехом у женщин.

Молодой человек оказался простаком.

– Успокойся, Роберто, – она налила им обоим бренди. – Расскажи, что случилось дальше.

В один из дней к ним присоединился отец Генри, величественный старый джентльмен, un grand seigneur,[38] и после многочисленных знаков внимания, отослал Генри.

– Так мсье барон и я смогли поговорить.

Ее осенило. Отец Лягушки, барон Д'Орсанвиль! Попутно Джорджина позавидовала Роксане. Ее отец сделает для дочери все, что угодно. Очевидно, похитить Ника было недостаточно. Теперь, наверное, Д'Орсанвиль намерен разрушить ее компанию.

– Сколько он заплатил тебе? Еще больше слез. Отвратительно.

– Говори, или отправишься за решетку.

– Пять тысяч фунтов.

– Ты бы продал меня за пять тысяч фунтов! Роберто бросился к ее ногам.

– Пожалуйста, guerida[39]

– Ты получил деньги?

– Еще нет.

– Ни сколько?

– Нет, пока не принесу документы. Роберто даже глупее, чем она думала.

– Встань. Барон сказал, какие документы?

– Важные документы. Списки названий банков, счета и цифры, активы и пассивы. Он спросил, знаю ли я, каков твой бизнес-план. Джорджина, барон не злой. Он хвалил тебя.

– О, правда? Как мило.

На лице Роберто появилась благодарная улыбка. Сарказм не дошел до него.

– Да. Он сказал, что ты блестящая деловая женщина, а в Париже прошел слух, что ты будешь продавать акции. У него большой капитал для инвестиций, но он хочет быть уверенным в твоей компании. Ему нужно знать, насколько надежна фирма, когда ты начнешь распространять свои акции.

Джорджина хранила некоторое количество денег в коробке из-под тампонов «Тампакс» на верхней полке шкафа в гардеробной комнате, полагая, что ни один вор, особенно, мужчина, не подумает заглянуть туда. Мужчины держатся подальше от тампонов. Она дала Роберто десять пятидесятифунтовых банкнот.

– Сделаешь в точности так, как я скажу. Когда ты встречаешься с ним?

– Завтра.

– Скажешь, что девушки в конторе сходят с ума, так как леди Джорджина заставляет работать до изнеможения для подготовки очень важного… «документа», так барон это называет? Очень важный бизнес-план, который она должна представить своим банкирам и адвокатам на следующей неделе. А ты достанешь для него копию, как только все будет готово.

Роберто был в недоумении.

– Ты хочешь, чтобы я отдал ему документы?

Нет смысла объяснять истинные намерения. Лучше, чтобы Роберто остался совершенно непосвященным в ее план. Джорджина подделает все цифры в отчетах, перепрограммирует компьютерные распечатки. Все это, конечно, пустое злобствование с ее стороны. Она может только предполагать, какие интриги Д'Орсанвиль пустит в ход, когда просочится информация о ее плане продажи акций.

Лучший для нее выход – ничего не делать, ничего не говорить, ничего не объявлять. Она единственный владелец своих компаний леди Джорджины Крейн. Пусть барон строит свои гнусные планы покупки контрольного пакета акций, в конечном итоге он обнаружит, что ничего не продано.

– Ты встречал зятя барона?

– Только его дочь. Tres chic.[40]

– А ее мужа?

– Нет. Она звонила ему и требовала, чтобы он присоединился к нам за ланчем.

– И..?

– Она была очень раздражена. Сказала, что увидит его в квартире.

По крайней мере, у Ника была какая-то честь. Или деликатность? Он не хотел стать свидетелем предательства ее любовника.

– Квартира. В Лондоне?

– На Итон-сквер.

Это было слишком хорошо для правды.

– Я думаю, что у тебя нет номера телефона?

При доле везения трубку снимет Ник Элбет. Но когда Джорджина уже подошла к телефону, ее пронзило беспокойство. Сверток, данный ей Ником, все еще в бельевом шкафу, куда она спрятала его?

– Роберто? Барон или его дочь не упоминали о пакете, который должен быть у меня?

Пока тот тряс головой в еще более глубоком недоумении, Джорджина, затаив дыхание просунула руку за полотенца. Сверток там, веревка все так же туго перетягивает бумагу. Она подняла трубку и набрала номер.

– Ник? Это ты?

Она узнала его голос, несмотря на французскую речь.

– Какой номер вам нужен?

– Подъедь в Челси Мьюз. Я буду ждать тебя дома.

– Извините, мадам. Боюсь, вы ошиблись номером. Джорджина отослала Роберто на работу в магазин.

– Делай в точности, как я тебе сказала. Если выполнишь все хорошо, следующий магазин, который открою, запишу на твое имя.

Если мадридец поверит в это, то заслуживает своего будущего разочарования. Пятьсот фунтов поддержат его, пока он не найдет новый источник дохода. Возможно, Ник сможет порекомендовать его Лягушке.

Неожиданно захотев чего-нибудь острого или соленого, она съела почти полную банку маринованных огурчиков за то короткое время, потребовавшееся Нику Элбету для поездки с Итон-сквер до Челси Мьюз. Он приехал на такси и появился, неся на руках собачку в бриллиантовом ошейнике.

– От Эспри? – спросила Джорджина.

Ник Элбет слишком нервничал, чтобы оценить упоминание места их первой встречи или найти что-нибудь смешное в ее реплике.

– В чем дело, Джорджина? Предполагается, что я выгуливаю эту чертову собаку.

– Что ты имеешь ввиду, спрашивая, в чем дело? Это ты исчез с лица земли.

– А ты была терпеливой Пенелопой, ожидающей меня все это время? Я знаю все о тебе и твоем игрушечном мальчике-испанце.

– Это вовсе не секрет.

Ник сделал искусное шоу из простого действия – взгляда на часы.

– Ты позвала меня сюда. Зачем?

– Ты знал, что твой тесть пытается погубить меня? Ник вяло улыбнулся.

– Звучит, как в викторианском романе.

– Д'Орсанвиль подкупил Роберто украсть мои личные бумаги, чтобы взять контроль над компанией, когда я начну распродажу акций.

– Когда ты узнала?

– Утром. Перед тем, как позвонить тебе.

– Ублюдок, – Ник медленно покачал головой. – Он обещал оставить тебя в покое!

– Ты обсуждаешь меня с отцом твоей жены!

– Разве ты не понимаешь? Он угрожал убить тебя!

– Это ни капли не забавно. Слезы наполнили его глаза.

– Ты не слушаешь меня. Он преследует ее. Мне надо повторить это по буквам? Физически. Он физически владеет Роксаной – Ник опустил глаза, не в силах встретиться взглядом с Джорджиной, и добавил: – И мной. Он точно так же овладевает и мной.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Черт подери, Джорджина! Какой тупой можно быть! Слухи – правда! Барон – мой отец! Роксана – моя сводная сестра! Вот почему мы так похожи. Мы одинаковые. Мы худшие половины друг друга. А он – наихудший из всех!

Любая другая женщина упала бы в обморок от такого признания. Джорджина не принадлежала к этому числу женщин.

– Когда ты догадался об этом? Или знал всегда? Ник поклялся, что не подозревал правду до дня, предшествующего его появлению в Челси на пороге ее дома на Новый год. Его родители встретили Д'Орсанвилей, когда отец после войны был офицером английской военной миссии в Париже. Когда Нику исполнилось два года, отец погиб на охоте. Мать жила несколько лет в Париже, а потом возвратилась в Девоншир. С раннего детства Ник проводил многие месяцы с Д'Орсанвилями, в их замке на Луаре или на яхте в Средиземном море.

– «Две горошины в стручке», так нас называли. Мы любили друг друга Джорджина, с дикой страстью невинных детей. До того дня, пока не открыли, что барон подсматривает за нами в специальное отверстие! Он отослал меня в мою комнату, а сам остался с ней и запер дверь.

Роксана никогда не рассказывала мне, что произошло. Помню, в то время я был всего лишь одиннадцати или двенадцатилетним мальчишкой. Я предпочел думать, что отец просто сделал ей страшный нагоняй. Потом он отослал меня обратно в Англию, в школу. Я не видел Роксану до того лета.

– До лета, когда ты разрушил мою жизнь?

– Ты льстишь мне, Джорджина.

– В действительности, ты спас мою жизнь. Если бы не ты, я никогда не приняла бы Мону и Эми, никогда не стала бы всемирно знаменитым дилером старинных вещей. В Челси Мьюз ты оставил три разбитых сердца.

Ник взял ее за руку.

– Ты такая сдержанная, такая контролирующая свои эмоции, Джорджина! Я знаю, тебе трудно понять, что значит быть захваченным ураганом желания. Захваченным вихрем удовольствий, еды, выпивки… и денег, конечно же, денег Роксаны, а потом оказаться снова вне этого, пока… – он резко остановился. – Ты помнишь фильм «Красные туфли»?

– Мойра Шерер.

– Я чувствую себя, как она. Я чувствую, что буду танцевать все быстрее и быстрее, пока не умру.

– А потом?

Потом началось действительно кошмарное существование. Роксана рассказала Нику о том дне, когда барон увидел их детские забавы. С тех пор она и ее отец стали любовниками. Роксана вскоре перестала считать их брак препятствием прежним отношениям с отцом.

– Почему ты не ушел?

– К тому времени? О Боже, Джорджина, к тому времени я был на крючке.

– Хорошая жизнь?

– Я имею ввиду на крючке! Чистейший кокаин. Лучшие коньяки. И море. Вот что, действительно, привязало меня. Случалось, на многие недели. Через Средиземное море, к греческим островам, Александрии, – Ник закрыл глаза, чтобы насладиться воспоминаниями. – Я совершенно забыл себя ради жизни одними лишь ощущениями.

Одну вещь Джорджина должна была узнать.

– Ты когда-нибудь любил меня?

– Я всегда любил тебя, – Ник сказал это, как простой факт, словно не могло возникнуть вопроса о правдивости такого заявления.

– Тогда почему я ничего не слышала о тебе?

– В Париже ты дала ясно понять, что не хочешь больше видеть меня. А я продолжал смотреть на твое фото с премьер-министром и, позднее, на снимки в газетах с этим испанишкой.

– Как насчет свертка, данного мне на хранение? Он нахмурился.

– Я надеялся, что ты не будешь упоминать это.

– Что ты имеешь ввиду?

– Ты открывала его?

– Конечно, нет.

– Возьми его. Откроем вместе.

Видеокассеты и фотографии.

– Не думаю, что мне хочется смотреть их, – сказала Джорджина.

– Ты должна взглянуть. Тогда ты поймешь, какую жизнь я вел.

– Ты там есть?

– Нет. Не на этих. Эти я украл, чтобы шантажировать Роксану ради получения развода. Она смеялась, говорила, что это ее частная жизнь.

– А барон есть на каких-нибудь пленках?

– Не на этих.

– А на других? Где они?

– В квартире.

– На Итон-сквер? Отлично. Достань их и принеси мне.

Неделю спустя после инструктажа Джорджины Роберто назначил барону встречу в квартире на Итон-сквер.

– Скажи ему, что он должен быть один.

Когда французский аристократ открыл дверь, Джорджина произнесла:

– Я думаю, мы встречались, когда Роксана заходила на чай в Челси Мьюз. Где видеомагнитофон?

Вместо «рабочих изумрудов», которые приберегались для встречи с банкирами, она надела жемчуг герцогини Винсдорской, за который заплатила на аукционе больше, чем принцесса Уэльская и Элизабет Тейлор. Это украшение придавало ей смелость высказать свое предложение. Копии пленок лежат в банковском сейфе. Если с ней случится нечто непредвиденное, даны указания передать кассеты средствам массовой информации.

В обмен на сохранение неприкосновенности личной жизни его семьи и репутации родового имени, барон организует тихий развод или аннулирование брака Роксаны и Ника Элбета.

– Любой, наиболее подходящий для вас вариант.

Барон принял поражение с аристократическим изяществом, предложив Джорджине бокал вина, чтобы скрепить договор.

– Простите за вопрос, но мне очень интересно, зачем женщине вашего достоинства нужно доходить до подобных крайностей ради мужчины столь ничтожного характера?

Ей это тоже было интересно.

ГЛАВА 26

МОНА

Рахиль Давицки.

– Мона, ты сошла с ума?

Телефонная связь с Тель-Авивом была до отвращения ясной. Ее мать находится за девять тысяч миль, сводя с ума израильтян, но ее голос звучит, словно она дома, в пределах физической досягаемости ворчливого недовольства.

– Это возможность, которую я так долго ждала.

Зачем Мона продолжает это делать? Не было причины звонить в Израиль. Она могла бы подождать возвращения Рахиль. Все равно, осталось бы еще два месяца для различных доводов и артистических советов перед выходом спектакля.

– Такая возможность! Возможность быть заживо кремированной этим нацистским критиком! Еврейская девочка из Бруклина играет Бланш Дюбуа? Ты напрашиваешься на это, и ты это получишь!

– Мама, дорогая, я актриса. Актриса играет роль. Джессика Тэнди играла Бланш. Она англичанка, ма. Вивьен Ли? Англичанка! Если они могут играть Бланш, то и я могу. Пожалуйста, не приводи мне никаких доводов. Я позвонила рассказать тебе новости. Думала, ты будешь гордиться мной.

– Кто говорит, что я не горжусь тобой? Я абсолютно горда тобой. Твой отец тоже бы гордился, царствие ему небесное.

Разговаривать с Рахиль, все равно, что учить пингвина танцевать.

– О'кей, ма. Должна бежать. Не бери с собой какую-нибудь одервеневшую мацу.

– Подожди минутку. Поговори со мной. А что с Калифорнией? Какую роль ты собираешься играть? Я думала, ты хочешь стать кинозвездой.

– Я и хочу стать кинозвездой, – терпеливо произнесла Мона. – После «Трамвая «Желание», после того, как покажу всем, на что способна.

– Далеко-далеко от Бродвея? Ты не начинающая девочка, Мона. Кто бросит все и побежит на авеню Д?

– На премьеру Билл закажет автобусы.

– Так, когда вы поженитесь? Что мешает делу? Еще один пример добровольного самоуничтожения.

В один из редких моментов материнско-дочерней откровенности, Мона поведала свой план соединения с Биллом Нелом в качестве артистической пары, как Джулия Эндрюз и Блейк Эдварде.

Вечером того же дня, когда Билл вернулся из Австралии с Джеймсом, она написала в своем дневнике: «Жизнь проходит мимо меня. Скоро я останусь далеко позади. Я – Эмма Бовари, когда карета промчалась мимо без остановки. Я – Скарлетт О'Хара, глядящая вслед уходящему Ретту с порога Тары. Я – Эстер Прайн с веревкой на шее. Я – Бланш Дюбуа, всегда зависящая от доброты незнакомцев».

«Незнакомцами» в данном случае были австралийские богатеи Билла и американский спонсор Сидней Как-его-Там. Грандиозные планы Билла о съемках будущих фильмов потускнели по экономическим причинам. Сейчас консорциум предполагает ограничиться постановкой «Трамвая «Желание» в театре размером со шлюпку, со свободным правом гастролировать по Азии и Австралии и созданием в конце турне видеоверсии.

Если они не решат, что Мона недостаточно симпатична. Ее проблема – комплекс Венеры, а не патологическая зависть к пенису. Женщины не хотят быть мужчинами, они хотят быть великолепными. Единственный раз она испытала зависть к мужскому члену, когда была одета в облегающие джинсы, отчаянно хотела писать, но на сотни миль в округе не было туалета.

Из всей этой кутерьмы она получила, по крайней мере, одно важное преимущество – Сидней Как-его-Там, с мешком денег, романтическим желанием стоять за кулисами, когда идет «его» пьеса, и горящим взглядом при виде Моны Девидсон. Для него это была любовь с первого взгляда. Мона видела, как это случилось. Вот мужчина, который понравится любой матери: надежный, состоятельный, с милым мальчишеским шиком, чистыми ногтями, в скучных, но начищенных ботинках с нестоптанными каблуками. Застенчивая улыбка, желание услужить, готовность подать пальто и вызвать такси. Будет ли это следующий мистер Правильный Выбор? Она напомнила себе, что ко всему прочему, является матерью. С тех пор, как силы Билла были переброшены в другую сторону, нет никого, кто бы починил велосипед Мелиссы, сменил воду в аквариуме Грега или отвел детей покататься на коньках в Рокфеллер-центр.

Что касается лично ее, он ждал и был благодарен за мимолетный добрый взгляд, став прилежным льстецом, потворствующим ее величественной потребности в бумажной салфетке, или Млечном Пути. Казалось, Сидней рассматривает ее личность как нечто священное. Инвестирование постановки Билла давало ему право называть себя продюсером, но он не допускал, что это позволяет целовать в ушко и щупать руками – неотъемлемая часть традиционного театрального ритуала. Когда при переходе через дорогу Мона подавала ему руку, Сидней вел ее так, словно она сделана из стекла. Когда ему позволялось помочь надеть ей плащ, Мона ощущала затылком его теплое дыхание, но не больше, никаких, даже малейших вольностей.

Мужчина относится к ней с почтительностью, достойной звезды, которой она хотела стать. Он не был возбуждающим. Остроумным? Совершенно искренне сказал, что купил «Плейбой» ради статьи на экономическую тему. Когда начались репетиции, Мона поняла, что его представление об опасной жизни состоит в покупке мясных пирожков в кафетерии, гарантии мгновенного пищевого отравления, судя по убеждению святой Сади, то есть его матери. Где бы они ни были, он каждый вечер звонил Сади в Бока-Ратон.

Главным, что Мона имела против него, была уникальная способность Сиднея раздражать ее. Традиционные мясные пирожки, например. Если они были в меню, Мона узнавала об этом по его игривой мальчишеской улыбке, когда он, как обычно, спрашивал официанта: «Вы уверены, что с ними все в порядке?»

В первый день репетиции полным составом трупы они отправились по Великому Пирожковому Пути в кафетерий рядом с театральным залом. Мясной пирог, казалось, источал благоухание. Ведомая дьяволом, Мона замычала в предэкстазном восторге. «Лучший мясной пирог, который я когда-либо пробовала!» Извиняясь, что слишком напряжена, чтобы есть, она перевалила Сиднею свою порцию, от души желая ему смертельного приступа пищевого отравления.

Триумф быстро уступил место угрызениям совести. Остаток дня Мона наблюдала за ним, ожидая признаков коллапса. У мужчины был железный желудок. «Великолепный мясной пирог!» – услышала она его разговор с Биллом. «Мона и я ели эту вкуснятину за ланчем!»

В Сиднее воплотились худшие черты поклонника-энтузиаста. Его неустанная лесть начинала сводить с ума. Она ничего не могла обсудить с ним, позитивное или негативное. Для него было прекрасно все, что бы ни сказала Мона. Он просто любяще улыбался, хуже, чем любяще, идиотски. Если она икнула, чудесно. Если пукнула, прекрасно. Если послала на три буквы, что однажды случилось, когда ее терпение лопнуло, он еще шире улыбнулся очаровательной вульгарной возлюбленной. «Мона, только ты сможешь выйти сухой из воды».

Сидней был прямой противоположностью Брента, который из принципа не одобрял все, что она делала. Мона неверно истолковала недовольство Брента, рассматривая его как заботу о ее благополучии и дальнейшем совершенствовании в качестве актрисы. Вначале он был терпелив в своем презрении к ее одежде, волосам, уму, таланту, относительному успеху в работе и привычке к содовой и ванильному мороженому среди ночи. «Очень низкий класс. Совершеннейшее гетто».

Мона, конечно, знала, как выискивать подобных мужиков. Отвратительное поведение Брента с Грегом и Мелиссой в Вашингтоне, когда он оставил их одних в мотеле, пока развлекался со своей Козочкой-на-неделю, доказало, что что-то не в порядке.

В начале ее карьеры по озвучиванию рекламы его презрение к амбициям Моны росло прямо пропорционально ее успеху.

– Посмотри. Ты купаешься в деньгах, но не имеешь того, что нужно, чтобы стать звездой.

– Когда мы встретились, ты говорил совсем другое. Считал, что у меня все качества звезды.

Брент был высоким, мощным незнакомцем с длинными ногами, красивыми руками и великолепными зубами, и сидел рядом с ней в самолете, уносящем ее домой из Лондона. Ее сердце было искромсано Ником Элбетом, а надежды на карьеру высоки благодаря Биллу Нелу.

– Я просто старался забраться тебе под юбку.

Это именно то, чего он добился в приятной темноте ночи. Брент опустил подлокотники трех свободных в их ряду кресел и предложил расслабиться.

– Ты сказал, что я выгляжу печальной и нуждаюсь в крепких объятиях.

– Это сработало, не так ли?

– Ты сказал, что я пылаю ярким, драгоценным огнем.

– Уолтер Патер. Гарантированная заводка, срабатывает всякий раз, особенно с девицами, имеющими свободное художественное образование.

Если Бог любви покинул ее, Бог Успеха улыбался, по крайней мере, одной стороной рта. Замеченные Биллом Нелом особенности ее голоса чудесно подошли для коммерческой рекламы на радио и телевидении.

В особом мире озвучивания Мона Девидсон стала первой. Когда она, наконец, решила, что достаточно финансово независима, то сменила замки и подала на развод. Хотя она утверждала, что не нуждается в деньгах и не хочет получать алименты на детей, ее адвокат настоял на противоположном.

Говоря о детях, нужно признать, что ей чертовски повезло. Добрые ребята. Хорошие оценки. Милые характеры. Никаких наркотиков. Никакой гульбы, как у дочки бедной старушки Эми. Трудно представить Эми бабушкой. С типичной новоанглийской сдержанностью приняла Эми побег Сэнди и последующую за ним беременность. Мона так и не узнала, предлагала ли Эми своей дочери аборт. Следующей новостью из Флориды стало письмо с фотографией малышки. «Скажи привет Дакоте! С любовью, бабушка».

Оглядываясь назад, можно сказать, что Эми сделала все не так уж плохо. Она единственная из трех Мьюзкетеров вела нормальную жизнь. Профессор, конечно, из породы умников. Но Мона вспомнила, каким отвратительным он был в тот день, когда Сэнди потерялась в парке. Обвинял Эми, хотя только сам нес ответственность за свой поступок. «Не сердись на Лу, Мона. Он был до смерти напуган; – извинялась Эми, преданная, понимающая жена».

– Сидней подходит тебе, дорогая Мона. Почему ты не перестанешь мучить его? Дай ему шанс.

Билл закончил просматривать свои записи. Он обнял ее с нежностью, накопленной за все годы, проведенные вместе.

– И, Мона…

– Да, Билл?

– Помни, ты актриса. Прекрасная актриса. Пусть это станет для тебя главным.

– А разве это не так? Я знаю, что всегда ставила работу на первое место.

– Забудь о всяких там Никах Элбетах. Не трать на них драгоценную энергию. Оставь ее для искусства, для твоих зрителей.

Этим вечером она пошла в квартиру к Сиднею. Еще раз влезем в эту шкуру, дорогие друзья! Вдовец уже пять лет, он, очевидно, был ограничен в сексуальном опыте, но все еще хотел. Когда Мона устала от его неумелого обращения, то прямо сказала, чего хочет и как это сделать. «Классная дама в будуаре», в главных ролях Мона Девидсон и Сидней, Раб Любви. Он оказался одним из тех мужчин, что выглядят лучше без одежды. Всю жизнь он ждал женщину типа Моны, которая взяла бы его за руку и научила всему. Сидней страстно благодарил ее за любовь к нему и клялся в вечной преданности.

– Билл говорит, ты сможешь стать самой яркой звездой наших времен. У меня есть время и деньги, чтобы увидеть это.

Именно то, что ей нужно было услышать от мужчины, который представлял подходящую для нее партию на данном этапе жизни. Чтобы прорваться с ролью Бланш, Мона нуждалась в абсолютной и полной самопоглощенности, вере в свою способность сделать бросок от мыльных опер и коммерческих реклам к классической и современной драме. Она сделает это. Когда Бланш потрясет всех, сыграет Порцию и Селию Соплстоун, а потом, через несколько лет, королеву Гертруду, которая с мыслью о кровосмешении хватается за член собственного сына, выражающего соболезнования. Увы, мой бедный Гамлет, я хорошо это знаю!

Все пришло одновременно. Ее жизнь была в порядке. Билл записывал на видео все репетиции, поэтому они с Сиднеем могли просматривать их каждый вечер. Спустя какое-то время Мона смогла беспристрастно смотреть на актрису, играющую Бланш, и видеть свои ошибки, зная, как их исправить.

Если бы дедушка Давицки был жив! Как бы он гордился! Он мог бы еще здравствовать в свои девяносто, которые исполнились бы ему к этому времени. Дедушка умер, когда ей было пять, но Мона помнит, как он ставил ее на обеденный стол читать детские стишки, сопровождая их экстравагантными жестами. Он бы купил сухих абрикосов, они съели бы лакомство на его любимой скамейке на Риверсайд Драйв, а дедушка тем временем рассказывая бы семейные предания о своих молодых деньках, о роли Томашевского в Еврейском театре в Ист-Сайде.

Иммигрантский Ист-Сайд был теперь облагороженным районом Ист-Виллидж. Вместо роли еврейской мамаши с неблагодарными детьми или крикливой Kurveh, осужденной страдать за свои грехи, Мона сыграет трагическую героиню драмы двадцатого века.

Гардероб будет совершенно другим. Сидней сказал ей тратить, сколько нужно, неважно, сколько. Наряды, которые выпадут из убогого сундука Бланш Дюбуа, должны быть пикантны в своей поблекшей претенциозности на великолепие. В одном маленьком магазинчике Мона нашла белый костюм и блузу из органди, которые точно соответствовали описанию Уильямса. Именно в такой одежде Бланш приехала на Елисейские Поля. Костюм производил ужасающее впечатление. Пластмассовые серьги и ожерелье из искусственного жемчуга, белая соломенная шляпа, украшенная фестонами и красными вишнями, белые туфли на толстой подошве с ремешками на щиколотках. Теперь она готова к первому выходу.

Мона жила, словно солнце в собственной Вселенной, поэтому приглашение на свадьбу Джорджины стало сногсшибательным ударом. Она успешно вычеркнула Ника Элбета из своего сознания и заменила Сиднеем, сконцентрировавшись на том, что доставляло ей удовольствие, и отгородившись от остального. Ей нравилось, как Сидней массировал ей шею, пока она не засыпала, и его безоговорочное желание бежать в круглосуточный супермаркет в любое время ночи в любую погоду, чтобы только принести ей любимых сэндвичей.

Единственная проблема состояла в том, что Сидней – не Ник Элбет, и никогда не будет им. Мысль, что Джорджина заарканила Ника после стольких лет, наполнила Мону болезненной завистью и возродила воспоминания, которые, казалось, были забыты навсегда. Конечно, она не поедет на свадьбу. Зачем быть лишней в чьем-то кино? У нее есть дела и поважнее. Мона рада, что Эми чувствует то же самое. Ее голос в трубке дрожал. Она была младшей в их компании. Ее помешательство на Нике так выпирало сквозь новоанглийскую сдержанность. Они согласились друг с другом, что Джорджина просто обнаглела, предлагая им быть свидетельницами и оплачивая авиабилеты, словно бедным родственникам.

Потом договорились, что пошлют формальные поздравления и соответствующие подарки.

В тот самый день, когда репетировали большое соблазнение-изнасилование в конце десятой сцены, Мона не могла справиться с собой. Она думала о Нике. Когда Стенли нес Бланш в постель и рычал: «Мы начнем это свидание друг с другом с самого начала», спрессованная сексуальная злость Моны взорвалась и перешла в неистовство дикого конфликта, внезапно перенесенного на партнера по сцене, совершенно невольно ставшего объектом-заместителем.

Все смотрящие открыли рот от изумления. Билл Нел пронзительно закричал:

– Занавес! Отличная работа, детки!

Мона и актер, игравший Стенли Ковальского, лежали изможденные и потрепанные, его рот кровоточил в том месте, куда она ударила. Мона промокнула ранку бумажной салфеткой.

– Извини за это.

Этот удар был его первым опытом игры на сцене.

– Если такое происходит на репетиции, что ты собираешься делать на премьере?

Думать о Нике. И дать представление всей ее жизни.

ГЛАВА 27

ЭМИ

Ее мир рухнул. Она чувствовала себя в ловушке, как муха в янтаре, мертвая мошка в красивой оболочке, кто-то восхищается ею, другие завидуют, а родители одобряют издалека. Когда Эми осмелилась размышлять об этом, то поняла, что превратилась в окостеневший образец культурного идеала пятидесятых годов: жена, мать, домохозяйка, знающая, щедрая, привлекательная и совершенно лишенная индивидуальности.

Приглашение на свадьбу разрушило хрупкую лакированную оболочку ее рутинного существования. Джорджина сделала свою судьбу, построила деловую империю, использовав шанс, заставила события развиваться нужным ей образом, и теперь у нее есть Ник Элбет. Так же и Мона. Той хватило сил выгнать Брента, когда их брак незаладился, выстоять после осложнений с пластической операцией, и теперь в Нью-Йорке она играет главную роль в «Травмае «Желание» и рассказывает Эми о влюбленном в нее вдовце-миллионере.

– Я ненавижу свою жизнь! – звук собственного голоса испугал ее, но она продолжала кричать. – Я ненавижу Лу! Ненавижу Сэнди! Ненавижу Джейнсвил! Ненавижу Флориду! Ненавижу этот дом! Ненавижу Ника Элбета! Я ненавижу…

Уголком глаза Эми увидела внучку, стоящую на пороге кухни с прижатым к груди плюшевым медведем. Глаза, огромные, как блюдца, маленькое личико сморщилось. Эми подбежала к ней и покрыла щечки поцелуями.

– Не тебя, дорогая, не тебя, мое драгоценное дитя. Бабушка любит тебя. Бабушка любит каждый твой пальчик.

– Сок?

Эми непроизвольно рассмеялась. Дети сегодня говорят «сок» раньше, чем учатся произносить слово «мама». Налив сок и передав любимую кружку Дакоты в ее маленькие пухлые ручонки, Эми немного успокоилась, но не могла смягчить разъедающее сердце чувство потери, утраченных возможностей и тоскливого сожаления. В то лето ей не нужно было так торопиться домой, надо было остаться в Лондоне, попутешествовать по Англии, возможно, съездить в Париж. И в Италию, и в Грецию. Во все остальные прекрасные места.

Она не должна была позволять Нику Элбету запугать ее. Эми могла встретить и других мужчин. Не надо было так идиотски торопиться замуж за Лу Хамфриза. Если бы она тогда осталась за границей, то не была бы сейчас скучной профессорской женой. В ее распоряжении имелась бы вся Европа – катание на лыжах в Кицбюхеле, уик-энды в Копенгагене или на Дордоне, купание в…

Телефон прервал ее путешествие в грезах.

– Что еще?

– Эми, это ты?

– Мона! О Господи, извини, что так сразу на тебя накинулась! Должно быть, нервы пошаливают.

Они разговаривали всего несколько дней назад. Что случилось? Отменили свадьбу?

– Твой голос звучит не очень-то радостно. Все в порядке?

– Все прекрасно. Просто немного устала, я думаю… Должно быть…

– Конечно, конечно, нервы. Мне надоело говорить о нервах. Послушай…

– Я слушаю, – агрессивность Моны всегда заставляла Эми улыбаться.

– Я тут подумала. Ты ведь одна из моих самых старых и дорогих подруг, верно?

– Конечно!

– Поэтому ты должна приехать в Нью-Йорк на премьеру.

– Но…

– Я знаю, ты говорила мне, что Лу принимает экзамены. Но, эй, ты ведь уже большая девочка. Ты можешь сама перейти улицу, верно? Так приезжай в Нью-Йорк. Остановишься у меня. Сидней и я защитим тебя от грабителей. Будет классно. Тебе нужен перерыв, согласна? Семья сможет пережить без тебя несколько дней.

– Я не знаю…

– Кроме того, я хочу посадить тебя рядом с моим любимым критиком.

– Ты имеешь ввиду того, который написал те ужасные вещи?

– Чего я хочу, так это, чтобы ты обалдела от моей игры и только вздыхала: «Разве она не восхитительна?»

– О, Мона, – подруга знала, какой застенчивой была Эми.

– Я всего лишь поддразниваю, малышка. Итак, договорились, хорошо? Ты приезжаешь в Нью-Йорк.

– Я подумаю.

Ей придется сделать большее, чем подумать об этом. «Это» – не просто посещение на несколько дней Нью-Йорка. Это случилось в тот самый момент, когда Эми Дин Хамфриз решила уйти из дома. Не навсегда, возможно, но и не на несколько дней премьеры Моны. Месяц или около того, достаточно времени, чтобы изменить перспективы, постичь что-то новое, может быть, «найти себя», как рекомендуют все эти книги по аутотренингу.

Следующая, более дерзкая мысль пронзила сознание. Боясь потерять смелость, Эми перезвонила Моне.

– Ты едешь! Хорошая девочка!

– Ты сказала, что время гастролей будет ограничено?

– Правильно. Две грандиозные недели.

– Хорошо. Время подходит отлично. Потом мы сможем полететь в Лондон на свадьбу!

– Эми, дорогая, ты поражаешь меня!

– Я поражаю саму себя! – ее колени дрожали. Мона оседлала своего любимого конька.

– Это будет продолжением прекрасной дружбы. Здесь ждут тебя, малыш! Чао-какао!

Первый раз в жизни Эми ощущала радость планирования чего-то подлого. Премьера Моны через два месяца. Она будет молчать, а за несколько дней просто скажет Лу, что собирается в Нью-Йорк на грандиозный дебют Моны. Это именно то, что заслуживает он и Сэнди. Потом, когда они как следует помучаются с Дакотой, домашним хозяйством и приготовлением еды, Эми сообщит им, что собирается поехать с Моной на свадьбу Джорджины.

Она попыталась представить лицо Лу после получения новостей. Эми этим утром проснулась как обычно раньше мужа. Он спал на спине и, казалось, видел сон. Она поняла вдруг, что Лу выглядит ужасно самодовольным. Даже во сне он был так горд собой, что ей захотелось ударить его кулаком. Тем не менее, Эми напомнила себе, что Лу – ее муж, и она должна приложить все усилия для спасения брака.

Казалось, утро прошло так давно и растаяло вдалеке. Теперь, когда ее поступок остался позади, Эми с трудом верила, что это произошло на самом деле. Мечтая, как делала часто, об уик-энде с Ником Элбетом, она решила дождаться, пока муж пойдет принимать душ и удивить его своим появлением. Обнаженной, конечно. Раздевание под водой – это уж слишком для Лу.

– Хочешь, чтобы я потерла тебе спину, милый? – Эми открыла стеклянную дверь и стала позади него.

– Ты с ума сошла? – Лу в ярости оглянулся на нее. – Что на тебя нашло? Забила голову всяким дерьмом, вычитанным в «Космополитене!»

Он вытолкнул ее из душевой кабины, но она успела заметить след укуса на его бедре. Сейчас, приняв решение, Эми едва верила, что предпочла проигнорировать унижение изгнания из душа, и приготовила завтрак, словно ничего не произошло.

Она должна посмотреть в лицо правде. Лу становился все более и более беззаботным по поводу своих внебрачных связей. Несколько месяцев назад, когда они повезли Сэнди в ресторан на ужин в честь ее дня рождения, он предложил одну из своих студенток в качестве няни для Дакоты, некую «Милашку-Энн». Королева красоты студенческого городка пришла в длинном спортивном свитере, на котором были изображены сладострастные губы и слова:

Профессор Хамфриз научил меня всему, что я знаю.

Если Эми думала, что ее дочь будет смущена, то ошибалась. Сэнди считала, что это просто классно. В ресторане, лучшем в городке, ужин постоянно прерывался шествием студенток, останавливавшихся возле их столика и томно произносивших: «Хай, профессор!» Некоторые знали и Сэнди, но ни одна не подала виду, что заметила присутствие Эми, кивнув или хотя бы бросив на нее взгляд.

Сэнди сияла от дочерней гордости.

– Разве не классно, ма?

Всегда хороший игрок, понимающая жена, Эми тянула свой охлажденный ананасовый коктейль и старалась придать глазам выражение высокой оценки.

– Без сомнения, твой отец – самый красивый профессор во всем университете.

– Спасибо, бабуля, – Лу поцеловал ее в щеку, но Эми заметила, что его взгляд остановился на другом столике.

Именно тогда ей страстно захотелось найти в себе смелость и рассказать мужу и дочери о своем уик-энде с Ником Элбетом, дав им понять, что они не единственные секс-символы в семье.

– Прости, что не представляю тебя, Эми. Я не помню их имена.

Сэнди оглушительно засмеялась. Отец и дочь обменялись восхищенными улыбками.

– Ма, ты должна просто смириться в этим. Все девчонки безумно страстно влюблены в папу.

Теперь была ее очередь предложить, чтобы Лу поучился кое-чему у Ника Элбета. Но ее достоинство не позволило этого. По той же причине Эми никогда не упоминала поцелуй Боба Кастиса на факультетском пикнике. Она знала, что Лу видел их, но никогда не сказал об этом ни слова. Сейчас ей было достаточно, что ее дон-жуанистый муж убедился в привлекательности своей жены для других мужчин.

По мере продвижения праздничного ужина и увеличения числа ухмыляющихся девиц, Эми барахталась в поисках спасения своего попранного «Эго».

– Это не Боб Кастис? Там, за угловым столиком?

Лу и Сэнди обернулись. Эми знала, что это не Боб Кастис, просто она придумала такой способ напомнить Лу об украденном поцелуе.

– Этот гад!

– Правда? Он так хорошо отзывался о тебе! Глаза по-бычьи наливаются кровью. Наконец-то, ревность.

– И когда это он так хорошо отзывался обо мне?

– О, не помню. Должно быть, в тот день, когда звонил спросить, не могу ли я порекомендовать хорошего садовника.

– Ты, наверное, знаешь, что Боб – профессиональный бабник. Думаю, он просил тебя о встрече. Где-нибудь выпить чашечку кофе? Я слышал, он прекрасный эксперт по кофе.

Эми удивило, что врать так легко.

– Действительно, он упоминал новое итальянское кафе.

– Ну? – потребовал продолжения Лу, Сэнди пристально смотрела на мать.

– Что, ну?

– Ты встречалась с ним?

Эми не спеша сделала последний глоток коктейля.

– Как я могу, дорогой? У меня на руках Дакота.

– Ты бы лучше почаще об этом вспоминала.

Именно после разговора в ресторане она задумалась к начала понимать, почему Лу так настаивал на продолжении образования Сэнди, пока бабушка сидит дома с малышкой. В действительности, он хочет чтобы Эми целыми днями была занята, и ей не хватало бы времени на собственные интересы. Заботясь о Дакоте, добренькая старенькая бабушка не сможет ходить на романтические ланчи с мужчинами типа Боба Кастиса.

На самом деле Боб Кастис и романтические ланчи представляли для нее небольшой интерес. Эми увлеклась другой идеей, хотя, как всегда, притворялась, что это не очень важно. Лу прозвал этот замысел «магазинным сумасшествием». Ко времени рождения Дакоты две преподавательские жены пригласили ее стать их партнером и совладелицей маленького магазинчика, который планировали открыть у нового парка.

Эми нуждалась именно в таком деле. У нее были время и деньги для развития проекта, а также энтузиазм и энергия для достижения успеха. Она готова к напряженной работе, но оказалась не готова к грубым протестам Лу. Как могла она просто подумать о такой трате денег и времени? Эми что, воображает себя леди Джорджиной? Она и две другие дурочки считают, что единственной их заботой будет ставить подписи, а дальше все пойдет, как по маслу? А как насчет него? И Сэнди? И малышки? Семья – ее главная ответственность.

– Скажи им, чтобы забыли об этом. Все они хотят только одного – твои деньги, получить их любым способом. Пусть найдут другого простака!

Аргументы. Ссоры. Повышенный тон. Сарказм. Они расстроили ее, Эми всегда не любила и избегала конфликтов. Обычно, это означало поражение, но не на этот раз. Магазин, конечно, пользовался быстро растущим успехом. Но, даже, если бы затея провалилась, Эми насладилась бы брошенным вызовом и полученным опытом.

Ясно, что ей нужно разбить шаблонный образ. Увлечение работой в Коалиции женщин Джейнсвила стало другой мишенью для недовольства Лу. Необходимость заботиться о Дакоте не являлась помехой, Эми брала малышку с собой. Казалось, Дакота и другие дети чувствовали важность происходящего. Они тихо играли, причиняя минимум недовольства, пока женщины, представительницы всех этнических групп, проводили семинары по проблемам наркотиков, СПИДа, абортов, избиения жен, насилия, безграмотности и плохого обращения с детьми.

Мероприятия в Коалиции давали выход ее уму и традиционной для янки потребности служить отечеству.

Вначале Лу терпел участие Эми в женском движении, слушая в пол-уха ее отчеты за ужином. Позже, когда она была избрана в совет директоров и ее фото в окружении соратниц напечатали в местной газете, Лу сорвался. Он не поздравил ее, как она ожидала.

– Этим женщинам больше нечего делать. Они все разведены или вообще никогда не были замужем.

Старая песня: «У тебя есть муж, дом, семья. Мы должны стоять на первом месте».

Позиция Сэнди была такой же непримиримой.

– Посмотри реально, ма! Ты же хочешь, чтобы я получила диплом, так ведь?

Вместо заботы о ребенке дочь сейчас занималась сдачей требуемых восемнадцати зачетов для получения диплома по социологии, а сверх учебной программы посещала кучу всяких клубов, вечеринок и тусовок. Один из семинаров Сэнди назывался «Спасите Землю!»

Лучше бы объявили программу «Спасите Эми». Если кто-нибудь и решит спасти ее, то это она сама. Сидя на табурете у кухонного стола, Эми налила себе чашку кофе, ледяного и ужасно крепкого. Она любит такой кофе и пьет его в одиночестве, когда Лу не может неодобрительно отозваться о ее вкусах.

– Сок? – Дакота вертелась у нее на коленях, улыбаясь бабушке.

– Нет, дорогая, это бабушкин кофе, – она взяла пустую кружку. – Сок будет попозже, не то у тебя разболится животик.

Через минуту девочка сползла с колен и уснула, прислонившись головкой к теплому бедру Эми. Маленькая бедняжка совсем вымоталась. Завитки влажных волос прилипли ко лбу. Ресницы вздрагивали. Густые и темные, в будущем точно не потребуют туши. Крошечные ноготки по настоянию Дакоты были накрашены зеленым лаком Сэнди. Эми забыла, какими маленькими я трогательными могут быть ноготки.

В одном Лу прав. Она действительно решила завести второго ребенка. Ее биологические часы еще не остановились, впереди есть несколько лет, когда можно завести ребенка. Но не с Лу. Если Эми и впрямь уйдет, то выберет кого-нибудь подходящего на роль отца. Если Сэнди позволила себе внебрачного ребенка, то что может помешать ей?

– Тогда ты поработаешь нянькой, маленькая проказница, – тихо прошептала Эми, боясь разбудить Дакоту.

Интересно, сожалеет ли Джорджина, что не имеет детей, или, может, все-таки собирается родить от Ника. С Джорджиной всякое может случиться, потому что она сама управляет ситуацией.

Эми многому могла бы научиться у Джорджины. Она все еще пользуется формулой краски, созданной для нее в салоне Сассуна. Когда они с Моной приедут в Лондон, Эми попросит у подруг совета, как жить дальше.

Дакота пошевелилась, но не проснулась. Ее тельце плотно прижималось к ноге бабушки, затрудняя кровообращение. С величайшей осторожностью Эми взяла ребенка на руки и села в кресло-качалку на солнечной стороне дома. Медленно покачиваясь, она начала напевать:

– А-а-а. Баю-бай.

Спящая малышка уткнулась личиком в грудь бабушки. И хотя ее отняли от материнской груди в шесть недель, маленький розовый ротик инстинктивно искал сосок под тонкой тканью футболки. От ритмичного посасывания сосок набух. Их словно обволокла невесомая паутинка покоя.

Зазвонил телефон. Боясь потревожить Дакоту, она бы не сняла трубку, не будь аппарат рядом.

– Алло?

Отбой. Неправильно набран номер, сбой на линии или кто-то развлекается.

С драгоценной ношей на руках, Эми промолчала.

Снова звонок. Что, им больше нечего делать?

Она позволила телефону звонить, решив, кто бы ни был на другом конце провода, он, в конце концов, устанет.

Дакота села, открыла глаза, потом снова погрузилась в сладкое забытье. Телефон разрывался по-прежнему.

Сволочи! В доме спящий ребенок! Разве не понятно?

– Алло? Ледяное молчание.

– Миссис Хамфриз?

– Да.

– Жена профессора Хамфриза?

Что-нибудь случилось? Авария? Сердечный приступ?

– Да.

– Думаю, вы захотите узнать, что ваш муж – большой бабник!

– Кто это? Отбой.

Большой бабник! По сравнению с кем? Несравнимый с Ником Элбетом. Эми пожалела анонима. Не заниматься любовью с Ником – значит, не знать что такое любовь.

Сосущий ротик у ее груди напомнил о Нике. На пари он довел Эми до оргазма, не дотрагиваясь больше нигде. Пришлось заплатить ему пятьдесят проигранных долларов.

Дом был по-полуденному тих. Отдаленные крики детей, лай собак и шум проезжающих машин с трудом достигали ее сознания Интересно, каково выйти замуж за Ника Элбета и всегда быть рядом с ним?

ГЛАВА 28

СНОВА В ЧЕЛСИ

– Закрой глаза и думай об универмаге Харродза, – возликовала Мона, когда самолет был готов к отлету из аэропорта Кеннеди. Она была так переполнена триумфальными событиями последних недель, что едва могла усидеть на месте. Застегнула ремни безопасности себе и Эми, подложила подушечки под головы.

– Через семь часов мы будем в Лондоне. Можешь в это поверить? Тип-топ, черствый хлеб, вздернутый подбородок, Боже храни королеву, пип-пип, окнулись!

Мона всегда могла рассмешить Эми. А сейчас, тем более, есть веская причина. Они сделали это. Они на пути в Лондон, вдвоем, две из трех Мьюзкетеров возвращаются на место преступления. Преступления под названием «любовь к Нику».

– Мона! Успокойся, или у тебя будут круги под глазами! Давай попробуем поспать!

– Спать?! Кому нужно спать? Я могу, вообще, больше не спать!

Но твоя пресс-конференция! Ты же не можешь выглядеть изможденной?

– Не беспокойся, пресс-конференция будет после свадьбы. Если нужно, я надену темные очки. Так более декаденски, верно? Больше похожа на Бланш Дюбуа, правильно? Или мне нужно говорить «Бланш Дюбля»? Эми, конечно, права. Мона не могла сидеть спокойно и молчать. Она была на подъеме с вечера премьеры. Если, вообще, мечты сбываются, то это именно тот случай. Успех дебюта после почти двадцати лет надежд. Критики расписывали ее как последнюю величайшую трагическую актрису со времен Джеральдин Пэйдж. Все, кроме Джона Саймона, потому что он, слава Господу, не занимается небродвейскими театрами.

С дерзкой самонадеянностью, которая стала блестящим рекламным ходом, Билл Нел разослал всем театральным обозревателям копии статьи Саймона о предыдущем появлении Моны на сцене, приложив маленькие бинокли и записки: «Придите посмотреть на нее теперь». Уловка сработала. Сам Саймон пришел на второй вечер. В кулуарах представители прессы после финального занавеса ждали кровопролития. Его комментарий: «Знает ли кто-нибудь ресторан, где подают ворон?» стал гвоздем всех одиннадцатичасовых новостей и был вынесен в заголовки утренних газет.

В тот момент, когда шасси самолета оторвалось от земли, стюардесса предложила шампанское.

– Нет, благодарю, – отказалась Эми.

– Что с тобой? Эта поездка – праздничная! Начинаем сейчас.

– Я читала статью, где написано, что ты не пьешь алкогольных напитков в самолетах.

Мона глубоко вздохнула и откинулась на спинку кресла.

– Хочешь узнать кое-что? Я даже не люблю шампанское. И в любое время предпочитаю имбирное пиво.

Это из-за матери. В новогодний вечер, когда Моне было три года, Рахиль пообещала дочери, что разбудит ее за пять минут до полуночи и позволит поднять новогодний тост с остальными членами семьи. Сдержав слово, Рахиль принесла Мону в гостиную и налила ей стакан бледно-янтарной жидкости, которую назвала шампанским. Несколько лет спустя на свадьбе кузины, Мона узнала, что с ней сыграли шутку. Шампанское было горьким и обожгло ей рот. Привычки не меняются. Если бы Прекрасный Принц захотел выпить за нее, да, это могло бы быть шампанское, но если бы он решил разделить с ней любовный бокал… Официант, принесите пива.

– Эми, я так рада, что ты вырвалась на премьеру Я бы не смогла без тебя.

– И я бы не смогла сбежать без тебя.

Лу до сих пор не знает об отъезде жены в Лондон. Он вышел из себя, когда она уехала в Нью-Йорк, но ждал ее возвращения через три-четыре дни. Недавно открытый талант хитрости позволил Эми раз за разом откладывать возвращение домой под разными предлогами, пока не прошли две недели, отведенные для премьерного показа пьесы. Тогда они с Моной смогли побегать по магазинам, купить наряды и свадебный подарок. Они уже будут пить чай в Челси Мьюз, когда Лу получит экпресс-письмо, отправленное Эми из аэропорта.

Она надеялась, что Дакота разрывается от крика в поисках бабушки, Сэнди открывает все радости материнства, а Лу сумел привлечь свою преданную армию поклонниц к дежурствам по дому и присмотру за малышкой. Для успокоения совести Эми заготовила в морозильной камере несколько дюжин порционных бифштексов, фрикадельки, куриные грудки и тому подобное. Если в голове у Профессора есть хоть капля серого вещества, он заметит, что еды хватит на месяц. Муженьку и дочери придется разделить между собой две основные кухонные обязанности: открыть морозилку и включить микроволновую печь. Гуд-бай, дорогие, и аминь. Она становится все более непокладистой, привыкайте.

– Я, пожалуй, снижу скорость до ста миль в час. Малыш, ты в норме?

– Ты понимаешь, это мое первое путешествие в одиночку после того лета, когда мы встретились?

– В одиночку? А я что…

– Фаршированный гусь? – обе женщины в унисон выкрикнули любимое сравнение Моны.

Упоминание о прошлом, мысли о том, что ждет их в Челси Мьюз на этот раз, окутали туманом мечтаний. Эми многие годы не вспоминала о тех первых месяцах после возвращения домой из Лондона. Как Лу защищал свое право на интрижку с Хлоей, обвиняя Эми, отправившуюся заграницу, заодно укоряя за выдуманную им же самим неверность. Погружаясь в сон, она вспомнила, как Лу заставил ее выпить до дна чашу унижения, пока, наконец, не простил и позволил часами печатать его научные изыскания и править подготовленные к защите тезисы.

Мона мысленно уже была в Лондоне. Она и Эми, в конце концов, решили принять приглашение на свадьбу, соблазном стало их любопытство насчет того, как Джорджина и Ник оказались вместе, и каково будет увидеть Ника в подобных обстоятельствах. Теперь все совершенно по-другому, и пусть Джорджина тоже узнает об этом. Благодаря старым лондонским связям, Билл Нел договорился о постановке в столице Британии «Трамвая «Желание» полностью английской труппой, за исключением Моны.

Пользуясь приездом Моны в Лондон на свадьбу Джорджины, со-продюсеры Билла организовали пресс-конференцию для приветствия новейшей американской сенсации и объявления лондонской постановки. Были заказаны статьи, основанные на том факте, что Билл Нел «открыл» Мону в бытность студенткой подпольных курсов и сразу же распознал ее невероятный актерский талант. В одном из пресс-релизов' приводилась цитата из интервью с Биллом: «В театральных постановках XXI, века будут записывать на пленку исполнение Моной Девидсон роли Бланш Дюбуа как квинтэссенцию глубинного проникновения в характер наиболее сложной героини Теннесси Уильямса».

Так и скажи им, Билл. Главное – не тушеваться. Возьми, к примеру, Хелен Хейз. Мона восхищалась и уважала эту женщину. Та была пресс-агентом, впервые назвавшим Мону «Первой леди американского театра». Теперь вы никогда не прочитаете о Моне, не увидите ее по телевидению без обращения «Первая леди американского театра».

Между пресс-конференцией, интервью и свадьбой Моне нужно будет найти время, чтобы купить подарок Сиднею. Он был так расстроен, когда Мона ясно дала понять, что не хочет ехать в Лондон с ним.

– Я поеду в любом случае. Попробуй остановить меня.

– Если ты это сделаешь, я никогда снова не заговорю с тобой.

– Ты должна будешь разговаривать со мной, я один из твоих продюсеров!

– Сидней!

Мона не имела ввиду «разговаривать» когда произнесла слово «заговорю», Сидней знал, что она имеет ввиду слово «спать». Мона никогда больше не будет спать с ним.

– Это из-за случившегося в магазине Мэси?

– Не будь глупым! Просто Эми и я остановимся у Джорджины. Старый дом, куча воспоминаний и все такое. Ты знаешь, это сентиментальное путешествие.

– И я буду просто мешать?

– Ну… да. Не мешать, конечно, но я буду нервничать, что ты скучаешь. Это как прийти на встречу одноклассников и слушать о людях, которых не знаешь, и событиях, которые тебя не волнуют. Ты понимаешь? Я вернусь прежде, чем ты заметишь мое отсутствие, и тогда мы сможем побыть какое-то время вместе.

– Это все-таки из-за Мэси!

Его наказывают за то, чего он совершенно не понимал.

На самом деле, это, действительно, из-за случившегося у Мэси, или, скорее, не случившегося. То, что начиналось как игривая причуда Моны, превратилось в ужасно непонимание, все более усугубляющееся со временем.

– Знаешь, что я сделала, когда мама в первый раз привела меня к Мэси? – спросила Мона, озорные искорки блестели в ее глазах. – Мне было пять лет. Я вырвалась от нее и побежала вверх по спускающемуся эскалатору.

– Это не смешно.

– Я думала, что это восхитительно.

– Это опасно.

– Ты так считаешь?

Пустой эскалатор был как раз перед ними.

– Давай, Сидней, я догоню тебя.

– Не будь ребячливой.

– Я – ребячливая! Все великие актрисы ребячливы!

Разве он не понимает? После всех этих бурлящих эмоций премьеры, аплодисментов и восторгов, ей нужно сделать что-нибудь глупое, иначе она взорвется.

– Ну, давай!

Почему Сидней не может понять?

Сидней попытался удержать ее за руку. Мона вырвалась и поскакала вверх по спускающимся ступенькам, словно горная козочка в современном балете, проворно обогнув одинокого покупателя, который в изумлении смотрел на нее.

Она продолжала убегать, не заботясь, что Сидней потратит целый час на ее поиски и, возможно, вернется к ней домой измученный и встревоженный. Пытаться объяснить ему ее поступки, все равно, что читать книгу лошади. Он много кивал, но не воспринимал сути.

А вот Ник Элбет понял бы. Ему бы понравилось. Он бежал бы по эскалатору, похлопывая Мону по заду весь путь наверх, а потом, кружась в танце, как Джинджер и Фред, они спустились бы вниз. Причина ли это для того, чтобы обожать одного мужчину и едва выносить другого? Настоящей причиной нежелания взять Сиднея в Лондон является, откровенно говоря, неуверенность Моны. Как она справится с собой, увидев Ника, венчающегося с Джорджиной?

Уверена что будет находиться в подавленном состоянии и ревновать. Если она собирается метать громы и молнии, лучше быть одной. Мона просто представила себя в постели с Сиднеем в ночь свадьбы – раненая тигрица накидывается на беззащитную жертву. Не его вина, что он не Ник Элбет. В действительности, Сидней для нее лучше, чем Ник Элбет когда-либо мог быть. Но все это справедливо по отношению к будущему, а не к следующей неделе. Бедный Сидней. Если бы она позволила ему сопровождать ее в Лондон, он бы не понял настроения и поведения Моны в гораздо большей степени, чем после случая в магазине Мэси.

Счастливая будущая невеста, леди Джорджина Крейн, была воплощением элегантности высшего класса, когда, замерев, стояла у ворот, где встречали прибывших в лондонский аэропорт. Два ее любимца, Дин и Чак, натянув поводки, рвались вперед. Мона и Эмми испытывали беспокойство и смущение, как в тот первый день в Челси Мьюз.

Какими бы ни были их достижения и статус в Америке, каждая оказалась очарованной аристократической подругой с ее блестящей гривой каштановых волос, бархатистой кожей, костюмом от Лагерфельда, босоножками от Шанель и стеганой сумочкой из того же дома.

Визги и объятия все же мало сократили расстояние между американками и их хозяйкой. По дороге в город в роскошном «Роллс-Ройсе» разговор не клеился.

Джорджина решила ответить на молчаливый вызов. – Думаю, вы обе надулись, потому что за все эти годы я ни разу не упомянула о Нике. Я ничего не могла поделать с собой и никогда не прекращала видеться с ним. Мы оба были очень изобретательны, к тому же, это добавляло возбуждения. На побережье Девоншира мы нашли маленькую гостиницу, абсолютно пустую в мертвый сезон. И паром «Королева Елизавета II». Вы ведь не знаете, что можно заказать каюту на ночное путешествие из Гавра в Саутгемптон? А однажды, когда он и Лягушка остановились в Нью-Йорке в «Плазе», я прилетела туда, поселилась в «Шери» через дорогу. Прыг-скок для нашего Ника. Он напоил Роксану до одурения, уложил в кровать и был у меня еще до полуночи! Мы могли видеть «Плазу» из моих апартаментов, Ник предварительно поставил корзину цветов на окно Роксаны. Когда у нее зажегся свет, Ник схватил ботинки и убежал!

Но ее любимое приключение произошло в отеле «Сплендидо» в Портофино, когда Лягушка вывихнула плечо, катаясь на водных лыжах в Монте-Карло.

– Она должна была находиться в госпитале, точнее, больнице имени принцессы Грейс, представьте себе. И знаете, что сделал Ник? Он нанял водный планер, смог приводниться в Портофино и провести ночь со мной!

Обеспокоенная молчанием пассажирок, Джорджина приостановила свои откровения.

– Простите меня. Разболталась, как торговка. Я никогда не могла рассказать об этом хоть кому-то. Надеюсь, вы обе поймете меня.

Они заверили ее в этом.

– Вы знаете, я никогда не отпускала его со своей орбиты.

Мона и Эми вяло кивнули, каждая по своим собственным соображениям.

– Так, когда же мы увидим блистательного жениха? – спросила Мона.

– Он в абсолютном нетерпении, хочет встретиться с вами. За чаем, я думаю. Это даст нам уйму времени поудобнее вас устроить и собраться на девичник за ланчем.

Две гостевые комнаты потрясающе усовершенствованы со времени пребывания в них Моны и Эми. Расширив особняк за счет соседних домов, перестроив все внутри, оставив прежним лишь фасад, Джорджина создала роскошные условия как для себя, так и для гостей. В ее почти что королевском дворце имелись кухня, прачечная, биллиардная и библиотека, оформленные на высокохудожественном уровне в стиле эпохи ее бабушки и дедушки.

Собственные спальные апартаменты отвечали безупречному вкусу: кровать на возвышении, мягкие ковры, в которых нога просто утопала, ванна двойного размера в огромной комнате, террариум, массажный кабинет. Скоро ко всему этому прибавится еще одна достопримечательность – Ник Элбет, появление которого она планировала долгие годы.

– Ух ты! – это все, что смогла произнести Эми, когда Джорджина оставила их, чтобы девочки могли освежиться перед «выходом к ланчу».

– Она действительно сказала «выход к ланчу», так ведь? – иронично спросила Мона. – Я до сих пор не верю, что они так разговаривают. Убеждена, когда они остаются одни, говорят так же, как и мы. Эми, старушка, неужели ты думаешь, что можно совершить «выход к ланчу»?

Вознагражденная смехом Эми, которая все еще была ребенком из толпы и смотрела снизу вверх на подругу, Мона уже поняла, что ей лучше всего зажать себе рот. Она говорила слишком много.

Оставшись одна в своей спальне, Джорджина включила автоответчик личной линии. Не найдя ни одной записи, она позвонила в офис. Отчет Деборы о звонках, как обычно, состоял из телефонных переговоров со всем миром: приглашения, вопросы, договоренности. Но ни слова от Ника. Невозможно вынести мучительное предположение: он передумал и вернулся к Лягушке. Развод или нет, Роксана имеет над ним власть, что бы ни говорил Ник.

Вчерашний день доказал это. По своей обычной привычке Джорджина остановилась у магазина Фортнума и Мэйсона посмотреть, что у них новенького, и что покупают туристы – поиск новых рыночных возможностей для собственных магазинов. Чай, лососина, шоколад, все, как обычно, никаких особых изменений у Фортнума, ничто не указывает на новые тенденции в торговой структуре. Никаких примеров для ее маркетинговой стратегии.

Это был замечательный, чудесный день, такой же, как тот, когда она впервые встретила Ника на Бонд-стрит. Предстоящая свадьба вызывала в ней сентиментальные чувства. В сияющих потоках солнечного света она направилась по Пикадилли в сторону Бонд-стрит, чтобы у магазина Эспри вспомнить сцену знакомства. Ник отправился на коктейль и обсуждение его плана открытия дочерней туристической компании, предполагающей специализированные туры и экскурсии. Снова обратившись к тому, что он делал во времена их первой встречи, Ник пребывал в лирическом настроении по поводу особого обожания американцами королевской семьи и британского кинематографа. Они заплатят сколько угодно, лишь бы посмотреть на блок квартир, где жила леди Ди во времена ухаживания за ней принца Чарльза. А для более пожилых туристов, в особенности, конечно, женщин, тайное любовное гнездышко принцессы Маргарет в лондонских доках, где та встречалась с Тони Армстронгом-Джонсом. И Клэренс Хауз, где жили Елизавета и Филипп до того, как она стала королевой.

Возможности для киноэкскурсий были еще лучше. Замок Ховард в Йоркшире, где снимался фильм «Возвращение головы невесты». Лайм-Реджис в Дорсете – места натурных съемок «Женщины французского лейтенанта», и, конечно, дом 165 в Итоне, интерьер фильма «Вверху-внизу».

– Не слишком близко к Итон-сквер, – предостерегла она Ника. Там была роскошная квартира, Д'Орсанвилей. Тем не менее, идея Ника имела определенные перспективы. У него была голова на плечах, и очень жалко, что все эти годы он растрачивал свои таланты впустую. Джорджина могла довольно легко держать его в узде, но это не главное. У мужчины есть мозги, воображение и индивидуальность. Он хочет работать. Вместе они смогут создать восхитительную, продуктивную жизнь.

Вот о чем она думала до вчерашнего дня, когда автобус номер 19 соблазнительно замедлил ход рядом с ней, в то время, как Джорджина безуспешно пыталась найти такси. Она почувствовала себя молодой и безрассудной, вскочив на подножку прямо на ходу. Отличный способ погибнуть под колесами. Опасно, но весело. Хотя Джорджина ездила на красных двухэтажных автобусах большую часть своей жизни, нынешний успех предполагал использование машины с личным шофером для удобства и экономии времени.

Трудно вспомнить, когда в последний раз она удовлетворила свою детскую страсть взбираться по полувинтовой лестнице, сложив пальцы крестиком, чтобы одно из мест наверху осталось свободным. Удачливая в любви, Джорджина устроилась на переднем месте с правой стороны, с которого открывался замечательный обзор. Так гораздо лучше, чем в автомобиле. Когда автобус свернул налево, огибая угол Гайд-парка, она увидела высокого, элегантного мужчину, появившегося из кафе на правой стороне Пикадилли. Он выглядел в точности, как Ник, и был с женщиной. Прежде, чем она успела достать очки, автобус вырулил на мост.

Глупая корова. Это не мог быть Ник. Неужели она так безумно влюблена, что он мерещится ей повсюду?

Это не мог быть Ник по одной простой причине – Джорджина послала его в Букингемшир лично познакомиться с людьми, производящими красные телефонные будки, которые американцы расхватывали, как конфеты. Это ее способ вовлечь его в бизнес. И если кто-то мог уговорить этих заводчиков увеличить производство, то только Ник – он мог перепеть птичек небесных. Даже, если бы Ник гнал машину, как сумасшедший, ему не удалось бы вернуться в Лондон к этому времени.

Прошли все сроки. К восьми не было и следов Ника. Джорджина наполнила ванну и добавила в воду великолепную смесь пачули и цитронового масла, комбинация, рекомендуемая ее ароматерапевтом для расслабления и повышения чувственности. И сонливости. Именно такой она нравилась Нику.

Джорджина легла в ванну и закрыла глаза, окружив себя теплым благоуханием. Существует простое объяснение, она уверена. Свадьба через три дня. Ник не сделает того, что может испортить ее теперешнее счастье. Погрузившись в дрему, она с трудом расслышала отдаленные телефонные звонки.

Дебора, будьте любезны… Не осознавая время и место, Джорджина не могла понять, почему ее секретарь не снимает трубку. Наконец, до нее дошло, что она уснула в ванне. Трезвонящий телефон был рядом с ней на маленькой встроенной полочке.

– Ник? – кто же еще это мог быть. – Что, черт возьми, случилось?

– Нет, не Ник. Это его жена, Лягушка. Ты ведь так меня называешь? Ник и я находили это tres amu-sant, cherie![41]

Первым делом завтра надо сменить номер телефона. Джорджина не собирается позволять этой идиотке вторгаться в свою личную жизнь.

– Ты извинишь меня, Роксана, если я не буду продолжать этот блестящий разговор.

– Я звоню предостеречь тебя. Если ты пойдешь на то, чтобы устроить абсурдную пародию на свадьбу, я убью тебя. Я сказала это Нику сегодня днем и теперь говорю тебе.

– Сегодня днем Ник Элбет находился в Букенгемшире.

– Правда? А у меня сложилось впечатление, что он провел веселый денек со мной в кафе, пока мы не почувствовали необходимость в большей интимности и не вернулись в мою квартиру на Итон-сквер.

Наглая лживая сука!

– Иди к дьяволу! – Джорджина швырнула телефонный аппарат в дверь ванной именно в тот момент, когда та распахнулась.

На пороге стоял Ник Элбет собственной персоной, совершенно голый под шелковым халатом, подаренным ею в знак признательности после его возвращения. Халат был распахнут, чтобы показать ей состояние боевой готовности владельца.

– Извини за опоздание, дорогая. Я должен сказать тебе кое-что очень важное.

Она на самом деле хочет это знать?

Ник скинул халат и скользнул в воду рядом с ней.

– Весь день я отчаянно тосковал по тебе. Позволь мне показать, как сильно я скучал и как хочу тебя.

Ее глаза закрылись в благодарной капитуляции. Обидно. Моя страсть к этому отъявленному подлецу просто жалка. Но Джорджина не могла справиться с собой. Это болезнь, но ей все равно. Пальцем ноги она открыла кран с горячей водой, привычным жестом достала баночку с ароматическим маслом и налила его в воду. Разомлев от потрясающего благоухания, единственное, что она могла придумать и произнести, было:

– Я люблю тебя, Ник. Да поможет мне Бог.

Тот притянул ее поближе к себе и уткнулся лицом в ложбинку на шее.

– Я тоже люблю тебя, Джорджина, – его изящная рука ласкала ее грудь, потом медленно опустилась к животу и дальше вниз. – Особенно, когда ты сонная.

С первыми лучами солнца Джорджина проснулась и потянулась к нему, чтобы тут же понять, что его нет.

– Ник? Где он?

– Ник, где ты?

В ванной? На кухне? Готовит кофе?

Выбравшись из постели, она увидела то, что выглядело как кровь на зеркальной двери ванной комнаты. Это была записка от Ника, написанная губной помадой.

«Не смог найти чертову ручку. Бесконечные дела. Увидимся вечером за чаем. Люблю. Н.»

Настоящая удача, что американки приезжают сегодня утром. Поездка в аэропорт отвлекла от мыслей о бесполезности ее терпения. В послании Ника говорилось о времени чаепития. Она подождет. Потом, если он не появится, будет вынуждена что-нибудь предпринять. Что именно, вот в чем вопрос. А пока ланч с американками отвлечет и развлечет Джорджину. Надо признать, обе хорошо сохранились. Они, на самом деле, были единственными «настоящими подругами». Джорджина избегала близких отношений с женщинами, чтобы защитить свою тайную жизнь с Ником Элбетом. Что касается деловой сферы, женщины из области моды, политики и прессы относились к ней хорошо. Ее ценили за привычку быть верной слову и поддержку благотворительных мероприятий. Женщины приглашали ее на вечеринки и загородные уик-энды, она отвечала великолепными приемами в Челси Мьюз. Сельская местность не привлекала Джорджину, она предпочитала уик-энды в городе.

Джорджина решила на время выкинуть из головы мысли о Нике Элбете и насладиться ланчем в компании американок, вспоминая старые времена. Они собрались в изначально принадлежавшем ей доме. Старая гостиная и три маленькие спальни стали сейчас одним огромным салоном под стеклянной крышей, эклектично[42] обставленным старинной и современной мебелью.

– Три Мьюзкетера!

Они чокнулись хрустальными бокалами и едва не умерли от смеха, предавшись воспоминаниям.

– Я очень обязана вам. Больше, чем вы думаете, – сказала Джорджина. – Если бы вы вдвоем не подтолкнули меня, я бы никогда не стала «Леди Старина» и продавала бы с лотка дамские панталоны.

Они болтали обо всем. Развод Моны, пластическая операция, едва не погубившая ее карьеру, триумф в постановке «Трамвая «Желание», который сделает ее звездой. Замужество Эми с красивым профессором, побег дочери и рождение Дакоты, «самой красивой малышки в мире».

– За исключением Грега и Мелиссы, конечно! – Мона должна защищать собственную материнскую гордость.

По мере приближения вечера, они обсудили экономику, здоровье, Джорджа Буша, Джона Мейджора, СПИД, рок-н-ролл, мужей Лиз Тейлор и достигает ли принцесса Диана оргазма. Короче говоря, они вспомнили все и всех, кроме Ника Элбета.

Мона и Эми тщательно избегали этой темы. В конце концов, Джорджина сказала:

– Уверена, вы мечтаете услышать о Нике. Я знаю, вы обе влюбились в него. А кто бы не влюбился? Но это было почти двадцать лет назад. Вы, возможно, даже не помните, как он выглядит.

Они не осмелились обменяться взглядами или заговорить, пока Джорджина ходила за последней фотографией.

Американки согласились, что Ник ни капельки не изменился, оставаясь таким же безумно привлекательным.

– Но когда же мы увидим его во плоти? – смело спросила Мона.

Джорджина резко сменила тему.

– Помните те посылки с «гуманитарной помощью», которые присылала мама Моны?

Вторая мировая война закончилась более, чем за два десятилетия до их совместного лета, но этот факт не останавливал Рахиль Давицки от отправки им шоколадок, растворимого кофе, чайных пакетиков и рыбных консервов.

– А что за история с твоим дядей Джейком? – подсказала Джорджина.

Это самая старая в мире еврейская история, рассказываемая каждым комиком.

– Ты имеешь ввиду, как дядюшка Джейк был сбит автобусом на Пятой Авеню? – спросила Мона.

Это было именно то.

Мона достаточно хорошо знала публику, чтобы увидеть – Джорджина чем-то обеспокоена. Она смеялась, опустив голову, глаза были напряжены.

– Ну, так вот. Дядюшка Джейк переходил Пятую Авеню, как вдруг его сбивает автобус. Сбегаются люди. Женщина вытирает ему лицо носовым платком. Мужчина сворачивает свой пиджак и подкладывает под голову дядюшке Джейку. Приезжает скорая, санитар склоняется над ним. «Мистер, мистер, ответьте мне. Вам удобно?»

При взгляде на их лица, Мона подумала, что если бы постановка «Трамвая «Желание» провалилась, она всегда бы могла получить работу комика.

– Удобно? – дядюшка Джейк пожал плечами. – Я получил все, за исключением нескольких долларов.

Эми покраснела так же ярко, как и всегда.

– Мона, я должна сделать признание.

– Я что, Мать Тереза? – вино ударило в голову.

– Я помню, как ты рассказывала эту историю в первый раз. Мона! До меня не дошло!

Постепенно смех стих, разговор иссяк. Перевалило за пять часов. Вопрос повис над ними, как грозовая туча. Где Ник?

– Мои дорогие, я не могу даже представить, где Ник. Должно быть, болтается где-то. Вот оно, счастье зрелого романа – не нужно каждую минуту волноваться о местонахождении партнера.

Мона подхватила.

– Я бы не возражала вздремнуть.

– Я тоже, – эхом отозвалась Эми.

Горе Джорджины было очевидно обеим. Все согласились немного отдохнуть и позже решить вопрос с ужином. Джорджина была уверена, что к тому времени узнает новости о Нике.

– Мы забыли отдать ей подарки! – воскликнула Эми, когда подруги возвращались в свои комнаты.

Они с Моной для шутки купили кучу вещей типа съедобных колготок, а настоящий подарок – великолепная серебряная рамка.

– Возможно, нам надо подождать. Может, свадьбы не будет.

– Ты удивляешь меня, Мона Девидсон. Отвратительно говорить такие вещи. Джорджина не отпечатала бы эти дорогие позолоченные приглашения, если бы не собиралась устраивать свадьбу.

ГЛАВА 29

НЕЗАБЫВАЕМАЯ СВАДЬБА

Для двух американок это становилось просто болезненно очевидным. Ник Элбет улетел из клетки. За три дня после их прибытия в Челси Мьюз они его не видели – ни за чаем в первый вечер, ни за ужином, организованным в их честь Джорджиной на следующий день, ни во время приготовления к завтрашней церемонии.

Оправдания Джорджины были явно высосаны из пальца, когда та извинялась, что ему нужно прояснить какие-то деловые вопросы в Париже, срочно увидеться с банкиром в Цюрихе, забрать свадебный костюм, сшитый личным портным в Милане. «Такая скука, правда!» Джорджина относилась к его отсутствию весело, словно это пример всего лишь бездумной неорганизованности.

Интимная атмосфера девичника сменилась напряжением. «Вздернутый подбородок в действии», – подумала Мона. Хозяйка продолжала окружать их гостеприимством и вниманием, и в то же время воздвигла невидимый барьер между гостями и собой. «Гибралтарская скала», – подумала Эми.

– Больше никаких околичностей, Эми. Мы должны заставить ее поговорить с нами. Что-то случилось в Датском Королевстве, ты согласна?

Дверь в спальню Джорджины была закрыта.

– Джорджина? Это мы, Мона и Эми. Нам надо поговорить.

– Дверь не заперта.

Она сидела у туалетного столика, снимая ватными тампонами дневной макияж.

– Садитесь.

Джорджина знала, зачем они здесь, но предпочла посмотреть на подруг с легким любопытством.

– Джорджина…

– Перестаньте смущаться.

– Мы беспокоимся.

– Из-за чего?

– Ник. Что-нибудь произошло? Что-нибудь не так?

– А что может, быть не так? В случае, если вы забыли, напоминаю, мы женимся завтра.

Она перевела взгляд на бутылочку с лосьоном, медленными движениями стала протирать шею.

– Отличная штука. Достала с большим трудом.

– Джорджина! Перестань заговаривать нам зубы! Мы твои подруги! Где Ник?

Джорджина медленно и методично промокнула остатки лосьона и только после того, как была удовлетворена чистотой своей шеи, повернулась к американкам.

– Благословляю вас обеих. Я знаю, положение было весьма неловким. Это Роксана, его бывшая. Угрожает сорвать свадьбу и объявить развод незаконным, потому что подписала документы под принуждением. У нее действительно крыша поехала. Ник виделся со своими адвокатами в Париже, а те встретились с адвокатами ее семьи, предостерегая, что поведение Роксаны опозорит родовое имя. Барон заплатил всем, чтобы информация не попала на страницы газет. Но вся британская и европейская пресса будет завтра в церкви. Даже барон будет бессилен остановить газетчиков, если Роксана решится на какую-нибудь омерзительную выходку.

Эми облегченно улыбнулась.

– Тогда все в порядке? Ник будет здесь? Джорджина вскочила на ноги и обняла обеих подруг.

– Глупышки! Конечно, он приедет! Какая же я дурочка! Я была так занята всеми этими мелочами, свадебный завтрак, цветы, пресса, что не понимала, как вы беспокоитесь. Боитесь, что меня бросят у алтаря? Но Ник звонил всего несколько минут назад. Из Парижа. Он арендовал самолет, вылетает завтра рано утром и будет в Гетвике к девяти часам, а церемония состоится в полдень.

– А разве он не приедет сюда переодеться?

– Мона, дорогая, ты же знаешь, это плохая примета, если жених видит невесту до венчания.

Когда они вернулись к себе, Мона сказала:

– По мне, так это прозвучало как-то некоширно.

– Ты имеешь ввиду, что думаешь, будто она лгала?

Джорджина сказала правду, по крайней мере, насколько осмелилась. Судя по безумным телефонным звонкам Ника в последние дни, Лягушка окончательно свихнулась. Проблему составляли видеокассеты. Барон запер их в своем личном сейфе, подальше от любопытных глаз, но, как последний дурак, забыл, что Роксана знает код.

Ее теперешняя угроза была хуже, чем просто срыв свадебной церемонии. Роксана собиралась передать пленки прессе. Если Ник решится на женитьбу, ей безразлично, что случится с ней, отцом и родовым именем Д'Орсанвилей. Барона, конечно, могли забавлять слухи о его сексуальных наклонностях. Но даже он, со своими международными связями и политической властью, не мог рисковать скандалом с предъявлением доказательств инцеста. Д'Орсанвиль знал, что для показа по телевидению пленки слишком шокирующи, но их тайно размножат и они станут доступны всем владельцам видеомагнитофона, включая его врагов.

Это правда, что Ник звонил из Парижа меньше часа назад. Барон угрожал Роксане психиатрической клиникой, если она не вернет кассеты. После этого Лягушка стала «кроткой, как дитя», так описал ее Ник. Барон распотрошил кассеты и порезал пленку на кусочки. Втроем они смотрели на полыхающие в камине остатки.

– Роксана больше не будет надоедать нам, дорогая, – заверил Ник Джорджину. Он обожает ее. Тоскует по ней. Он увидит ее с сияющими глазами и в фате, завтра в церкви.

– Будь осторожен, любимый, над Ла-Маншем может быть туман.

– Ты ведь знаешь, какой я отличный пилот. У меня не было ни одной аварии.

Утро не могло быть прекраснее или ярче. Мона и Эми проснулись с чувством оптимизма и радостной активности. Поставщики провизии прибыли почти на рассвете. Устанавливали буфет, бар, площадку для оркестра. Двор перед особняком превратился в волшебную поляну, украшенную огромными вазами с маргаритками и другими весенними цветами. Всюду сновали многочисленные помощники, напомнившие Моне о съемках коммерческой рекламы.

Очень жаль, что все это будет убрано завтра, когда состоится ее пресс-конференция по поводу лондонской постановки «Трамвая «Желание». Джорджина, конечно, уедет в свадебное путешествие, «всего несколько дней на Ямайке», как она сказала.

– Прими их здесь. Используй дом и все, что тебе нравится. Ты хочешь покорить Лондон, Мона, я же хочу иметь возможность сказать всему свету, что все началось в Челси Мьюз!

В честь торжественного события Джорджина закрыла офисы. Все сотрудники придут к церкви к тому времени, когда «Ролле» привезет невесту и двух свидетельниц.

Приехал шофер, и Джорджина появилась в мягком свете утреннего солнца, как волшебное видение, в бледно-персиковом шелковом платье захватывающим дух своей простотой, с уложенными в умопомрачительную прическу блестящими волосами, макияжем, великолепно подчеркивающим ее естественную красоту. Драгоценные украшения состояли из жемчуга и изумрудов, исключением было лишь бриллиантовое обручальное кольцо, подходящее к тому, что она наденет у алтаря на палец Ника, и которое Джорджина купила сама.

– Собираешься куда-нибудь? – пошутила Мона. – Ты выглядишь сногсшибательно.

– Должна. Они трудились над этим с рассвета.

Визажист и парикмахер пожелали ей удачи и направились в церковь. Джорджина протянула руки американкам.

– Да и вы не замарашки!

Мона облегченно вздохнула. Хоть раз в жизни она надела подходящую вещь. Вернувшись из Израиля в Нью-Йорк, Рахиль заехала к дочери попрощаться перед поездкой в Лондон. С ней чуть не случился удар, когда она увидела, что Мона собирается надеть на свадьбу. Рахиль настаивала, что перламутрово-серый костюм от Донны Каран слишком скромен для роскошной лондонской свадьбы. Почему не надеть платье для коктейля? Что-нибудь театрально-яркое? Она же актриса, и должна одеваться, как актриса.

Нет, ма. В Лондоне ты одеваешься тем лучше, чем консервативнее. Правильно, Эми?

Выбор Эми отражал ее новоанглийскую наследственность и жизнь в качестве преподавательской жены. Платье и жакет в клеточку приглушенных тонов и нитка жемчуга с соответствующими серьгами. Густые белокурые волосы и стройная фигура опровергали ее возраст.

– Как вам нравится Эми-бабушка? Она еще выглядит на восемнадцать, верно? – воскликнула Мона.

Три Мьюзкетера замерли на мгновение, охваченные воспоминаниями.

– Я так рада, что ты пригласила нас, Джорджина.

– Я так рада, – голос той сорвался. – Действительно, так рада, что вы приехали. Лучше пойдемте, пока не потекла моя тушь!

Когда они втроем подъехали к церкви, Мона дала Джорджине подвязку, купленную «на счастье», а Эми вручила старинный кружевной платочек, который был с ней на ее собственной свадьбе – «на всякий случай». Их сентиментальность и великодушие тронули Джорджину. Они ее самые дорогие подруги, и проделали весь этот путь из Америки, чтобы поддержать ее. Интересно, лгал ли Ник, рассказав, что спал с ними все эти годы. Или просто хотел отплатить ей за связь с Роберто? Сначала Джорджина хотела спросить их напрямик, просто, чтобы прояснить ситуацию, но потом решила не будить спящую собаку. Если это правда, каждая, наверняка, предпочтет сохранить тайну. Она подождет, пока они не станут старенькими и седенькими, к тому времени уже будет все равно. И тогда все вместе весело посмеются. Свернув на Понт-стрит, «Ролле» оказался в ловушке просто космических пропорций. Сотни возбужденных людей толпились на тротуарах и мостовой перед церковью Святого Коломба. Неистовствующие мужчины и женщины с видеокамерами и огромными блокнотами носились туда-сюда, крича в радио-телефоны. При появлении автомобиля толпа взревела и окружила его.

– Я под впечатлением! Ты более знаменита, чем я думала! – восхитилась Мона.

– Так, должно быть, выглядит встреча членов королевской семьи. Посмотрите на них! Это пугает, – добавила Эми.

Джорджина была просто ошарашена.

– Я думала, соберутся лишь несколько представителей прессы. Ничего подобного такому столпотворению я не видела. Это только свадьба. Чего они ждут? Прибытия королевы?

Прежде, чем шофер успел выйти с машины, дверцы с обеих сторон распахнулись. Нетерпеливые репортеры кричали наперебой:

– Джорджина! Сюда, леди Джорджина! Посмотрите сюда! Скажите, как вы себя чувствуете! Когда вы впервые встретили Ника Элбета? Где…

– Пожалуйста, господа! – Джорджина пыталась вырваться из кольца орущих людей. – После свадьбы…

– Джорджина! – с невероятными усилиями растрепанная Дебора пыталась протолкаться к хозяйке, ее лицо было искажено от страха. – Произошла авария. Он погиб, Джорджина! Только что пришло сообщение – Ник Элбет мертв!

– Нет… – все, что смогла промолвить Джорджина. – Не-е-е-е-ет!!!

Один из наиболее изобретательных репортеров нашел в церкви джентльмена со свадебным букетом, ожидающего появления невесты. Не утруждая себя извинениями, он выхватил цветы, выбежал на улицу и сунул букет в дрожащие руки Джорджины.

– Букет невесты становится букетом для покойника!

– Дебора! Ради Бога, помоги мне!

Новая ответственность превратила тихую мышку в разъяренную пантеру.

– Встаньте рядом с ней с двух сторон! – приказала Дебора ошеломленным американкам. – И следуйте ча мной!

В девичестве Дебора была капитаном команды по хоккею на траве. Этот опыт пригодился именно в такой неожиданной ситуации. Используя кулаки, локти и колени, она прокладывала путь сквозь напирающую, кричащую толпу к дверям церкви.

Оказавшись внутри, Дебора провела их в маленькую заднюю комнатку, где невеста и свидетельницы должны были ждать начала венчания.

– Ради всего святого, скажите мне, что случилось?

– Самолет упал в пролив. Рано утром. Рыбаки видели катастрофу и радировали властям. Они нашли обломки, но…

Голос Джорджины был тверд, она контролировала себя.

– Но что, Дебора? Прекрати бормотать, как старуха!

– Но не тело.

– Тогда как они узнали, что Ник летел на этом самолете? Он появится здесь через минуту и посмеется над вами!

– Власти проверили регистрационную карточку. В арендной фирме сказали, что самолет нанял Николас Элбет. Сообщение о катастрофе передали по телеграфу. Кто-то, должно быть, обратил внимание на имя, и вся пресса кинулась за поживой.

– Стервятники! Все они!

Гул голосов, доносящийся снаружи, был слышен и в церкви.

– Сожалею, Джорджина, – сказала Мона, заметив, что британцы, кажется в любой ситуации говорят «сожалею». (Сожалею! Я пролил на вас суп. Сожалею! Мужчина, которого вы любили, погиб в море. Сожалею, леди. Ужасно сожалею.)

Эми робко спросила:

– Нам не надо возвращаться в Челси Мьюз?

Не обращаясь к кому-то в отдельности, леди Джорджина возвестила:

– Мы остаемся здесь. У нас нет доказательств смерти Ника. Он возможно, появится здесь в любой момент, счастливый и радостный.

Трем женщинам потребовался целый час, чтобы убедить Джорджину в истине. К тому времени та успела успокоиться до состояния ледяного согласия.

– Думаю, вы правы. Нет смысла оставаться здесь, в комнате супружеских надежд. Дома, наверное, удивляются, что с нами случилось. Нам придется придумать какой-нибудь забавный способ, как расправиться с таким количеством еды и выпивки.

Священник выказал уважение к потрясению Джорджины, охраняя вход и не позволяя никому войти. Мона приоткрыла дверь и прошептала в щель:

– Мы хотим улизнуть.

– Боюсь, вам придется сделать больше, – ответил священник.

Никто не покинул церковь. Гости оставались на местах, сплетничая между собой, обмениваясь крохами новой информации, которая просачивалась к ним от все более возбуждавшейся толпы репортеров, ожидающей снаружи.

У Моны появилась идея.

– Я знаю, Джорджина, ты измотана, но считаю, должна отдать им долг вежливости, сказав несколько слов, – прежде, чем Джорджина успела запротестовать, Мона продолжила: – Послушай меня! Не раздражайся. Просто услышь меня. Думаю, Нику это понравилось бы.

Мона объяснила свой план и, с согласия Джорджины, открыла дверь и шагнула в водоворот голосов. Годы сценической подготовки оказали ей хорошую услугу. Она сконцентрировала в себе силы, властность и угрожающее спокойствие Екатерины Великой и Елизаветы I. Когда Мона вошла в церковный зал, гул стих. Толпа замерла. Контакт глаз, вот чему всегда учил Билл Нел. Захвати в плен их глаза – и захватишь сердца. Кивок налево, кивок направо, деланная улыбка на губах.

– Леди и джентльмены! – акустика великолепна. Ее голос сладкозвучно взлетел ввысь, наполненный богатыми и неотразимыми полутонами и оттенками. – Могу я просить вашего внимания?

Словно ей надо спрашивать. Все открыли рты. Можно услышать, как упадет иголка.

– Меня зовут Мона Девидсон. Как и все вы, добрые люди, сегодня я приехала в эту прекрасную церковь на свадьбу наших дорогих друзей леди Джорджины Крейн и Николаса Элбета, – Мона сделала паузу, чтобы усилить напряжение. Хорошо. Они покачиваются на краешках церковных скамей. – Все вы знаете, произошел ужасный несчастный случай. Самолет жениха упал в Ла-Манш, и Николас считается погибшим, – еще одна пауза. – Итак, конечно, свадьбы не будет. Но…

Мона позволила себе тусклую улыбку и многозначительно взглянула в глаза ближайшим слушателям, продлевая тревожное ожидание так долго, насколько осмелилась.

– Но леди Джорджина уверена, что Ник не хотел бы лишать вас прекрасного праздника. Он не хотел бы, чтоб вы оплакивали его. Для Ника Элбета жизнь была постоянным празднеством. Итак, вот что мы собираемся сделать. Вместо свадебного завтрака в Челси Мьюз, на который вы все были приглашены, мы хотим устроить поминальный прием завтра на рассвете.

И где же самое подходящее место для поминовения Николаса Альберта Элбета? Конечно, ступени Альберт Мемориала. С шампанским, икрой, танцевальным оркестром и самыми нарядными и веселыми людьми во всем Лондоне, пришедшими устроить ему великолепные проводы!

В финальном приливе вдохновения, Мона придумала импровизированную историю, согревающую сердца.

– Джорджина вспоминает страсть Ника к поэзии, как он обожал вслух читать стихи Кристины Розетти, потому что ее второе имя, кстати, тоже Джорджина. Любимые строчки Ника заставляют леди Джорджину думать, что у него было предчувствие.

Когда я умру, моя дорогая, Не пой грустных песен по мне. Не плачь у могилы, себя, обвиняя, При полной холодной луне.

Звенящая тишина, подчеркиваемая всхлипываниями. Ни одного сухого глаза.

– Запомните все. Альберт Мемориал, завтра перед рассветом. Как сказал бы Ник, приходите как есть: в вечерних туалетах, если вы с бала, в ночных рубашках, если из постели. Приносите подушки и пледы, ступени могут быть холодными. Мы хотим, что вы собрались и были готовы, бокалы наполнены и подняты в его память с первым лучом солнца.

– Ты безумна. Как я позволила втянуть себя в это? – Джорджина обессилено откинулась на подушки, когда «Ролле», наконец-то, смог отъехать от церкви. Поминки Николаса Элбета у Альберт Мемориала? Леди и джентльмены из прессы были вне себя от предвкушения интересных событий.

– А что еще ты сделаешь со всей этой едой?

– И что за тарабарщина насчет Ника и Розетти. «Не пой грустных песен по мне». Когда ты слышала это от Ника?

Промашка.

– Ах, это! Вдохновение момента. Я думала, что все англичане собаку съели на Розетти и Байроне.

– Умница!

Эми добавила масла в огонь.

– Мы должны были учить наизусть Розетти на уроках английского.

Джорджина быстро сообразила, что Эми чувствует себя отвергнутой.

– А ты самая умная из нас. Упорядоченная жизнь. Красивый муж. Дочь, блистательная разбивательница сердец, и самая восхитительная внучка. Ты должна рассказать нам секрет, Эми.

Эми покраснела от смущения и неуверенности.

Вопрос все разрастался и разрастался в голове Моны. Она больше не могла удержать его.

– А почему ты не откроешь нам свой секрет, Джорджина?

– Мой? Какой секрет?

– Ник, действительно, погиб?

– Мона! Как ты можешь спрашивать такое у Джорджины! Разве не видишь, как она расстроена?

– Успокойся, Эми. Я разговариваю с Джорджиной. Если бы мой жених погиб в море в день свадьбы, я бы лезла на стенку.

– Как ты часто говоришь, вздернутый подбородок и все такое! Мы, англичане, прячем наши чувства, – медленно проговорила Джорджина.

– Ты не ответила на мой вопрос. Ник, действительно, погиб?

– Я не поверю этому, пока не найдут его тело или…

– Или он не возникнет снова?

– С амнезией, как в фильме, который я видела по телевизору. «Случайный урожай», – сказала Эми. – Так романтично.

Вернувшись домой, Мона не избавилась от подозрения, что Джорджина знает больше, чем говорит. Она напомнила себе, как англичанка не проронила ни слова об отношениях с Ником Элбетом, пока, хоп, вот вам приглашение на свадьбу.

Но трагическая интрига начинала надоедать. Произошедшее между Джорджиной и Ником не имеет ничего общего с ней. Это просто пустая трата времени и сил. Надо сосредоточиться на собственном расписании и более важной причине ее приезда сюда, в Лондон. Эта причина – предстоящая постановка «Трамвая «Желание» и она, Мона Девидсон.

– Сидней?

Тот снял трубку после первого звонка.

– Это я.

– Мона?

Голос звучал настороженно, ослаблено. Она, действительно, сделала ему больно. Пресвятой Господи, что с ней происходит? Этот мужчина верит в нее. Он любит ее без всяких условий. Мона нуждается сейчас в нем. Она могла бы рассчитывать на него.

– У тебя странный голос. Ты один?

Ей нравится притворятся ревнующей к его несуществующим манекенщицам и стюардессам и обвинять в выдуманных любовных связях.

– Конечно, я один.

В его мрачности не было и намека на удовольствие.

– Не знаю, Сидней. Не могу оставить тебя и на пять минут. Что за духи я чувствую?

– О, Мона, ты для меня значишь слишком много. Я не могу больше выносить это. Ты заставляешь меня бегать по кругу. Я сдаюсь. Я не твоего уровня. Ты была права, оставляя меня дома. Я бы опозорил тебя перед твоими модными друзьями.

Заигрывать с ним – все равно, что ковырять ногтем дырку в бетонной стене. В Данном случае, учитывая их совместную историю, расстояние заставляло сердце чувствовать глубже или, по крайней мере, практичнее.

– Сидней у мне к тебе вопрос. Твой заграничный паспорт действителен?

Как может она задавать такой вопрос?

– Конечно, да. Ты же знаешь, я очень внимателен к таким вещам. А зачем это тебе?

– Я скучаю по тебе, Сидней. Я хочу, чтобы ты все бросил и привез сюда свою задницу. Не откладывая. Первым рейсом завтра утром, о'кей?

Рядом с мужчиной, подобным Нику Элбету, женщина всегда является спутником. С мужчиной типа Сиднея, она – центр Вселенной. Может, со временем Мона будет иметь то, что есть у Эми: солидный брак с надежным, солидным человеком.

Она не знала, что Эми тоже принимает решение об изменениях в своей жизни. Лу не сделал даже попытки позвонить ей. Любимая дочь тоже. Они оба, возможно, слишком злы на нее за то, что оставила их в тяжелом положении. «Что еще ты должна делать, Эми?» Эти слова ранят душу до сих пор.

Она скучала только по Дакоте, этому маленькому сладкому комочку. Роль бабушки напоминала ей, какое наслаждение дает материнство. Эми ее достаточно молода, чтобы иметь другого ребенка, но не от Лу. Тот ясно дал понять, что против. Сэнди это тоже не понравится. Выбора не остается: ей надо решиться на кардинальные изменения, но никто не сделает их за нее.

Эми завидует Моне и Джорджине. Они так уверены в себе, так замечательно контролируют собственные жизни, идут туда, куда хотят. Она будет поступать так же.

А Джорджина знала, что Ник – первоклассный пилот, она не поверит в его смерть, пока не увидит тело собственными глазами. Чтобы убить время, Джорджина работала рядом с нанятыми слугами во дворе дома. Бедняжки прождали все утро, чтобы служить за свадебным завтраком, который так и не состоялся. Они всю ночь будут убирать и упаковывать еду и напитки, чтобы в темноте перед рассветом накрыть столы с икрой и ледяным шампанским у подножия Альберт Мемориала.

ГЛАВА 30

АЛЬБЕРТ МЕМОРИАЛ

За несколько часов до рассвета начали прибывать первые гости, опытные ночные гуляки со спальными мешками и бутербродами, те самые, что заполняли площади накануне королевских свадеб, люди, которых Джорджина никогда не встречала, гости, не знавшие ни Ника Элбета, ни Джорджину Крейн.

Они услышали о поминальном приеме в десятичасовых новостях Би-Би-Си и вот пришли на представление. В любом случае, они знали свое место и сохраняли уважительную дистанцию между собой и свадебными гостями, собиравшимися на гранитных ступенях и травянистых склонах. Приглашенные на свадьбу явились в полном составе. Мероприятие, которое нельзя пропустить, события этих дней все будут пережевывать месяцами.

За несколько минут до восхода солнца показались доблестные представители прессы, страстно желающие запечатлеть для хроники забавы аристократов. Когда горизонт на востоке окрасился в нежно-розовый цвет, официанты предложили собравшимся гостям подносы с шампанским.

Послышался модулирующий голос обозревателя Би-Би-Си, описывающий мельчайшие детали ста шестидесяти девяти фигур, украшающих белый мраморный фриз у основания памятника, верблюдов, слонов, восемь бронзовых ангелов и четырнадцатифутовую статую любимого супруга королевы Виктории.

Описав подробно сцену предстоящего представления, комментатор пересказала трагические события предыдущего дня, превратившие счастливый свадебный праздник в поминки жениха.

– А теперь слово леди Джорджине, которая организовала это мероприятие, как дань памяти ее любимому – Нику Элбету. Леди Джорджина, могу ли я сказать, как прекрасно, хотя и печально, вы выглядите на этом красивом и грустном приеме?

Джорджина приняла уверения в почтении с коротким вздохом. Репортер затаился, как змея, готовая ужалить в любой момент, самый неожиданный для нее.

– Но не кажется ли вам, что кто-то может счесть нахальством сравнение вашей потери с утратой королевы Англии?

Мона дала бы ему коленом в пах. Эми умерла бы от позора. Джорджина ни капли не смутилась. С печальным состраданием к его оскорбительной оценке такого трагического для нее события она посмотрела на него, потом прямо в камеру.

– Я уверена, Ее Величество королева Виктория посчитала бы меня женщиной, потерявшей, как и она, любимого человека.

В этот момент первые солнечные лучи позолотили белый мрамор памятника.

– Поднимите свои бокалы! За Ника Элбета! – прокричала Мона.

– За Ника Элбета! За Ника Элбета!

Все, как один, поднялись на ноги, высоко держа стаканы и глядя на огромную статую, озаренную золотистым светом. Там, где в вечном одиночестве восседала массивная фигура принца, медленно появилась другая фигура, стройный человек в черном, с лицом, затененным полями мягкой фетровой шляпы.

– О Боже! Это Ник! – завизжала какая-то женщина.

– Нет! Это его призрак!

– Видение! Солнце шутит над нами!

Человек спрыгнул с выступа у ног статуи принца Альберта и замер.

– Он жив! Я знала это! Глупый ублюдок! – смеясь и плача одновременно, Джорджина пыталась пробиться сквозь толпу ошеломленных гостей.

– Пожалуйста… Дайте мне пройти…

– Осторожно! У него пистолет!

– Он безумен!

– Он собирается убить всех нас!

Собравшиеся застыли на месте, охваченные ужасом, как персонажи картины «Последний день Помпеи». Со страхом и недоверием они смотрели на серебристый пистолет. Дуло медленно поднялось, потом изменило направление, пока не нашло естественный туннель к мозгу, ухо. Приглушенный выстрел подбросил жертву в воздух, словно тряпичную куклу. Казалось, тело парит над ними, извиваясь в агонии, пока закон земного притяжения не прервал этот ужасающий полет.

– Почему, Ник?! Зачем?! – Джорджина бросилась к телу в безумной надежде найти признаки жизни. Зачем он сделал это? Брак не имеет никакого значения, если они вместе. – Пожалуйста, кто-нибудь! Вызовите скорую!

– Дорогой! Пожалуйста, не умирай! Прижав пальцы к запястью в поисках пульса, она поняла, что это не рука Ника. Ногти накрашены алым лаком, женские, отлично ухоженные ногти. Шляпа закрывала белокурые волосы зеркального двойника Ника. Глаза Роксаны с усилием приоткрылись. Увидев Джорджину, она победно ухмыльнулась.

– Ты думала, я позволю ему уйти? Я насыпала в бензобак сахар. Думала, что смогу жить без него, но нет, не смогла. Мы – один человек, одно тело, одна душа.

– Пожалуйста, Роксана… Мы послали за скорой.

– Обманула тебя, да? Идея пришла мне вчера вечером, во время десятичасовых новостей. Une bonne idee, oui?[43] Ник смеялся бы, как сумасшедший, верно?

Тело Роксаны забилось в предсмертных конвульсиях, ее последние слова были едва слышны:

– Он мой. Навсегда.

Она будет считать Ника Элбета живым, пока не увидит его безжизненное тело. Джорджина, более чем когда-либо, уверена, что он где-то в Ла-Манше, плывет, ухватившись за обломок самолета. В любую минуту он будет найден и доставлен домой, в Англию. С холодным спокойствием она благодарила Роксану за самоубийство. Когда Ник вернется, больше не будет никаких препятствий.

Наконец-то, они смогут пожениться, только следующий раз это произойдет в регистрационной конторе. Никакой суеты, никаких хлопот, только они вдвоем. Наконец-то, вместе.

ЭПИЛОГ

Внезапная известность порождает свой собственный специфический эффект. Каждый, попавший в сферу внимания средств массовой информации, интуитивно чувствует, как надо отвечать. Десятилетия наблюдений за кинозвездами, политиками, членами королевской семьи, победителями лотерей, жертвами обстоятельств, начиная от насилия и мошенничества, до случайных нелепостей любви и природы, показали зрителям, как нужно вести себя, когда придет их черед иметь дело с бешеным чудовищем, именуемым средствами массовой информации.

На этот раз таинственное исчезновение Ника Элбета в день своей свадьбы и чрезмерно пошлое самоубийство его бывшей жены и сводной сестры, произвело эффект разорвавшейся бомбы.

Несколько следующих дней Челси Мьюз находился в осадном положении. В усадьбе был только один вход и, соответственно, выход. Из-за богатства и дурной славы Роксаны на континенте, а также присутствия двух американок, особенно, актрисы Моны Девидсон, контингент прессы состоял из представителей «Пари Матч», «Огги» и других европейских иллюстрированных журналов, а также британских газетчиков и нескольких международных телевизионных компаний.

По просьбе Джорджины полиция Челси поставила у ворот особняка констебля, удерживающего любопытных от проникновения на территорию дома. В одном леди Джорджина была уверена – закон защищает ее право на частную собственность. Дом англичанина – его крепость.

Это препятствие очень огорчало тех, кто желал пробраться в дом. Каждая въезжающая машина проходила досмотр. В фургончике, доставлявшем продукты, пронырливые журналисты спрятали своего коллегу с камерой, но после проверки автомобиль не был пропущен за ворота.

Прибывших из Штатов Билла Нела и Сиднея попросили предъявить доказательства, что они не журналисты. Их едва не отправили прочь, но появилась Мона и пришла на помощь. Втроем они попозировали перед камерами. Мона, хмурая и неразговорчивая, объяснила, как шокирована леди Джорджина трагическими событиями, и что позже днем она сделает заявление.

Скучающие и разочарованные, репортеры начали складывать оборудование и уезжать. Но в это время на такси появился Лу Хамфриз и дал им долгожданное интервью. Да, он и его жена Эми являются близкими друзьями леди Джорджины. Дело в том, что леди Джорджина лично заботилась о нем, когда их семья гостила в Лондоне и он заболел. И не только это. Лу и Эми также знали Ника и Роксану, проводили с ними отпуск на юге Франции и даже были приглашены в круиз на яхте, но не смогли согласиться из-за ранее принятых планов.

Он был сражен трагическими событиями.

– Что-то говорило мне, что я не должен отпускать жену в такой путь одну. Мне надо было поехать с ней, но я не мог оставить своих студентов. Возможно, если бы я находился здесь, то сумел бы предотвратить случившееся.

Высокий, загорелый, атлетического вида озабоченный профессор закончил свое выступление со слезами на глазах и комком в горле.

– У меня были две причины для приезда – предложить свою поддержку леди Джорджине в трудный для нее час, и отвезти домой жену.

Для Джорджины в это тяжелое время горя и отчаяния любимым словом стало «достоинство». Атмосфера могла сгущаться вокруг нее – она будет сохранять спокойствие. Если Джорджина удержит себя в руках, то выйдет из этой передряги благоухая, как роза, прекрасная английская роза, удачливая в бизнесе, но невезучая в любви. Она сильная, хотя и ранимая, героиня, которая теперь может начать избирательную кампанию в Парламент.

То, что тело Ника не было найдено, подкрепляло убежденность в его исчезновении, но не гибели. Свою точку зрения она предпочла не афишировать, так как это могло породить измышления о преднамеренности всей истории. Лучше вздернуть подбородок и сделать скорбное лицо.

Ко времени вечерних новостей леди Джорджина Крейн, бледная, строго контролирующая свои эмоции, безупречно причесанная, пригласила представителей прессы во двор особняка. Стоя на импровизированной платформе в окружении друзей и служащих, она выразила благодарность прессе за терпение и понимание, а друзьям и персоналу – за искреннюю поддержку в трудные для нее минуты.

Джорджина покачнулась, сломленная двойной трагедией последних дней, но усилием воли восстановила самообладание.

– Я надеялась, что это будет счастливейший день в моей жизни, но он оказался самым печальным. У нас с Ником были грандиозные планы совместного будущего, задумки о продаже за границей английских товаров и услуг, а также развитие туризма в Британии. Как женщина, я безутешна. Как член общества, я хочу посвятить себя экономическому процветанию Великобритании и многим благотворительным программам, которые заслуживают нашей поддержки.

Мое искреннее сочувствие распространяется и на барона Д'Орсанвиля, потерявшего дочь. Развод, даже по взаимному согласию, мог стать непредвиденным ударом для такой чувствительной женщины, как Роксана. Мы никогда не узнаем, что подтолкнуло ее к такому решительному и трагическому шагу. Я навсегда сохраню память о ее роковой красоте.

Слова Джорджины сразили всех наповал. Тронутые ее чувствами, репортеры задавали уважительные и мягкие вопросы. Только, когда Джорджина грациозно поблагодарила всех и собралась войти в дом, старый писака с Флит-стрит не сдержал журналистский яд.

– Правда ли, что Роксана Д'Орсанвиль перед смертью призналась вам, что убила своего экс-супруга, чтобы не дать ему жениться на вас?

В наступившей ошеломляющей тишине Джорджина заметила про себя, что это хороший тест на способность думать на ходу и расправляться с жесткими вопросами, если она действительно собирается в Парламент.

– Как вы знаете, Роксана умерла у меня на руках. Перед смертью ее речь была довольно бессвязной. Все, что я смогла разобрать, это «Прости меня, прости меня».

– Но как насчет самолета Ника? Есть ли следы преднамеренной порчи?

– Джорджина протянула вперед руки, словно стремясь обнять их всех.

– Я уверена, что власти представят отчет о случившемся. Простите, но я должна идти. Мысль о том, что кто-то намеренно испортил самолет, разбивает мое сердце.

Эми, как и прочие слушатели, была потрясена выступлением Джорджины. Такое самообладание, такой стиль – просто Джеки Кеннеди после убийства Президента. Это привело Эми к выводу, что каждый человек, особенно женщина, может вынести трагедию даже такого масштаба.

– Зачем ты приехал? – резко спросила она Лу.

– Я твой муж. Я думал, ты нуждаешься во мне.

– Я нуждалась в тебе раньше.

– Послушай, давай не начинать это сейчас. Я приехал забрать тебя домой.

– Я действительно не нуждаюсь, чтобы ты отвозил меня домой и вполне способна самостоятельно сесть в самолет.

– Что ты мелешь! Ты знаешь, как я чувствовал себя, получив письмо – письмо с заявлением: «Вот так, я уехала в Лондон!» Что это, вообще, такое?!

– Как Сэнди? Как малышка?

– Не меняй тему, Эми. Это серьезно. Серьезно? Никогда в жизни не была она более серьезной. Прошедшая неделя стала временем метаморфоз. Из постаревшей девочки она превратилась в молодую женщину, способную видеть реальный мир, а не синтезированный ее семьей мирок, в котором она жила с детства.

Эми вспомнила, что сказал ей Ник во время их уки-энда в Джорджтауне, когда в момент особой нежности она рассказала, как отчаянно была влюблена в него в Челси Мьюз.

Признание разозлило Ника, если предположить, что Ник Элбет хоть когда-нибудь показывал злость.

– Ты не любила меня. Ты любила Англию. Англию, которая не существует теперь, если вообще существовала. Мужчины, за которого ты принимала меня, не существует!

Ник рассказал, как одна из его голубоволосых леди сказала, что он напоминает ей Лесли Ховарда из «Багряного цвета».

– Вы, американцы, смотрите слишком много фильмов о сострадательной душе внешне развязного фата.

Он притянул ее очень близко, их лица почти соприкасались.

– Посмотри на меня, Эми. Посмотри поближе, милая. Я – развязный фат. А внутри ничего нет. Я – «потемкинская деревня». Я восхищаю туристок и обманываю их, но не себя. И с этого дня не буду обманывать тебя. Пока ты сама не позволишь мне, а я молюсь, чтобы этого не случилось.

– Я заберу тебя домой в Джейнсвил. У нас есть, что обсудить.

Это говорил ее муж, но казался ей незнакомцем.

Эми вернется с ним в Джейнсвил. У них, определенно, есть что обсудить. Например, архитектурный факультет университета Майами объявил об осенних курсах, где будет читать легендарный Винсент Скалли. Она планирует написать прошение о зачислении в группу. Если ее примут, Эми будет жить в Майами и приезжать в Джейнсвил только на уик-энды. Потом вернется в Лондон, чтобы посещать занятия в новом Институте Архитектуры под патронажем Чарльза. Страсть к британской истории архитектуры, которая привела се в Англию в первый раз, была такой же сильной, как прежде. Услышав о намерении принца Уэльского, она взяла такси и поехала посмотреть два классических здания Джона Нэша, в которых будет располагаться новый институт.

Эми вспомнила историю о поэте Джоне Бетжемане, известном своим вспыльчивым характером. Когда ему не нравился вид дома, он буквально пинал его ногой со всей силы в надежде развалить, разрушить. В ее сиюминутные намерения не входит пинать свой дом или покинуть его навсегда. Просто она хочет изменить условия жизни и обязанности его обитателей.

Мысленно Эми сказала Лу: «Я не та женщина, как ты считаешь. И не такая, как ты хочешь. Я могу быть только самой собой, и мне нужно время, чтобы узнать, кто я». Однажды, очень скоро, она найдет подходящий момент чтобы сказать это Лу в лицо.

В конце концов, внимание прессы перешло с Ника, Роксаны и Джорджины на Мону. От исполнения роли преданной и заботливой Лучшей Подруги в драме Джорджины, теперь она вышла в центр сцены, как звезда собственной постановки. Газетчики, слетевшиеся, точно стервятники, на Джорджину, остались на пресс-конференцию Билла Нела.

– Ты выглядишь необыкновенно красивой, моя дорогая. И такой худенькой. Ты потеряла вес?

Сидней стоял рядом, сияя, как гордый родитель, а тем временем Билл шептал ей свои искренние восхваления.

Похудела? Мона могла бы сказать: «Да. Я потеряла сто семьдесят пять фунтов Ника Элбета». Или: «Это все английская пища, правильно?» Или могла бы скрыть удовольствие своим коронным номером из Греты Гарбо, который всегда произносила, когда стресс заставлял ее говорить слишком много: «Дай мне виски, еще имбирного пива, и не будь жадиной, бейби!»

Но не сейчас, детка. Прибереги свои шуточки. Камеры и репортеры заполнили Челси Мьюз, а она спокойно ждала в официальной гостиной Джорджины рядом с Биллом, Сиднеем и английскими продюсерами возможности поприветствовать британскую прессу.

Билл Нел представлялся, как продюсер, который почти двадцать лет назад нашел дерзкую американскую студентку на пороге Королевской Академии драматических искусств. Он сразу же понял, что эта студентка с триумфом вернется в Лондон в качестве звезды той пьесы, которую он будет продюсировать.

– Мона Девидсон в пьесе «Трамвай «Желание» – живой пример связи, протянувшейся через океан, между Бродвеем и Вест-эндом. Мы нужны друг другу. Мы питаем друг друга. В первой постановке этой пьесы на Бродвее в декабре 1947 года, роль Бланш Дюбуа играла англичанка Джессика Тэнди. Сейчас, спустя более четырех десятков лет, мы горды представить этот спектакль на английской сцене с несравненной американской актрисой, мисс Моной Девидсон.

Целуя ее в щеку, Билл прошептал.

– Они любят тебя. Я вижу.

Мона тоже видела. По непонятным ей самой причинам она была тем типом американки, который нравится англичанам. Что бы это ни было: ее нью-йоркский юмор, восхитительный стиль а-ля Стрейзанд, умение сводить мужчин с ума… О'кей, зачем раздумывать? Ведь все это у нее есть.

Любовь к ней не остановила их от каверзных вопросов:

– Вивьен Ли играла Бланш в первой лондонской постановке и, конечно, получила «Оскара» за фильм. Что заставляет вас верить, что вы сможете заменить ее?

– Никто и никогда не сможет заменить Вивьен Ли! За исключением Джоан Плоурайт, конечно. Но это замечание не будет высказано никогда.

– Бланш Дюбуа – увядший цветок старого Юга. Из какой части Юга происходите вы?

Билл и Сидней шагнули к Моне, словно желая защитить от провокации. Жестом вернув их назад, она ухмылкой показала, что оценила остроту. Вспомнив опыт работы над озвучиванием рекламы, театрально вздохнула и произнесла с акцентом выходцев из Луизианы:

– Джентльмен спрашивает, из какой части Юга я происхожу? Истина вынуждает меня признать, что я действительно родом из Южного». Бруклина!

Они полюбили ее. Она не могла ошибиться. На вопрос о ее любимом английском драматурге, она ответила: «Ноэл Коуард», а потом пропела с отличной дикцией Ноэла Коуарда: «Я завладею тобой снова…»

После просьбы о «ну самой последней фотографии», Мона решила изобразить на снимке жаркую сексуальность, воскресив в воображении любимую привычку Ника Элбета проводить языком по уголкам ее рта. Этот образ всегда помогал ей на прослушиваниях и без сомнения сработает сейчас.

Как только требования фотографов стали чрезмерными, Билл Нел выступил вперед, чтобы закончить пресс-конференцию.

– Леди и джентльмены. Мы благодарим вас за великолепный прием. Мона – и Бланш – присоединяются к выражению мною признательности леди Джорджине за бесконечную доброту в столь тяжелое для нее время, и всем вам за потраченное на наши скромные персоны драгоценное время. Мы ожидаем, что премьера в Вест-энде состоится в октябре, театр будет объявлен дополнительно. Спасибо, и да благословит нас всех Господь!

– Пожалуйста, Мона, еще один вопрос!

Мона была так счастлива, что могла бы продолжать бесконечно. Билл наклонился к ней с преувеличенной галантностью, поцеловал руку и прошептал:

– Доверься мне, Мона. Мы уйдем, пока они просят о продолжении.

Сложив руки на груди, Мона поклонилась с почтительным уважением к своим поклонникам, скромно опустила глаза, вдруг проказливо подмигнула и так закончила встречу.

На следующий день они с Сиднеем переехали в апартаменты отеля «Савой», и провели день, покупая подарки Мелиссе и Грегу. «Не дай мне забыть о моей матери!» После нью-йоркской премьеры Рахиль дала ей десять страниц с заметками, содержащими пятьсот способов улучшения игры Моны. Чтобы показать свою злость, она не позвонила матери перед отлетом в Лондон и поклялась ничего ей не покупать. Это было не только из-за нежелательной критики, а еще и потому, что Рахиль всегда возвращала подарки Моны в магазины и переводила деньги на ее счет.

– Прекрати выбрасывать деньги на ветер, как пьяный матрос! Кто знает, возможно, они однажды понадобятся тебе. Может быть, даже завтра!

Спасибо, ма, твое доверие глубоко трогает меня.

Они нашли отличный подарок у Харродза – чайный сервиз на четыре персоны. Это сразу убьет двух зайцев – Рахиль не сможет вернуть его, и произведет впечатление на своих подруг, еженедельно приходящих к ней поиграть в бридж. Демонстрируя щедрость дочери-звезды, она будет умирать от мысли, что расточительство Моны доведет всех до разорения.

– Теперь твоя очередь, Мона. Я хочу предложить тебе подарок, – со времени приезда в Лондон Сидней ходил на цыпочках, словно боясь сделать неверный шаг и снова быть изгнанным. – Кое-что личное, я полагаю.

– Что ты задумал?

О Боже, я жеманюсь, как школьница!

Скромность – едва ли ее стиль, и вдруг, к собственному изумлению, она стала стеснительной. Этот робкий, улыбающийся мужчина, вот-вот попросит выйти за него замуж, а Мона чувствует, как задрожали ее ресницы.

Сидней колебался в поисках нужного ответа.

– О, я не знаю.

Не знает, конечно. Старается быть помягче.

– Как насчет какого-нибудь колечка?

Обручального кольца, вот что Сидней пытался сказать, У нее никогда не было обручального кольца. Кстати, Мона никогда и не была обручена.

Сжав ее руки в своих ладонях, он спросил у продавца, как пройти в ювелирный отдел.

– Сидней, дорогой…

– Не спорь, Мона. Я не приму отрицательный ответ.

– Но, Сидней… – она заставила его остановиться и развернула к себе лицом. – Ты не задал мне вопрос!

– Какой вопрос? – поддразнил он. – У тебя есть, что ли, шанс дождаться от меня какого-нибудь вопроса? – он игриво взглянул ей в глаза, и в этот момент что-то позади нее отвлекло его внимание. – Иди за мной! Они зигзагами пробежали сквозь группу удивленных покупателей к выходу из отдела. За поворотом появились ступени эскалатора.

– Это напоминает тебе что-нибудь?

Мэси! Сидней не может до сих пор расстраиваться из-за того, абсолютно ребяческого случая! Или может?

– Готова, Мона?

Это, конечно, настоящий вопрос. Готова ли она? Возможно, этот момент станет предвестником их будущей совместной жизни. С криками ликования, рука об руку, они помчались вверх по спускающемуся эскалатору.

– Готова!

Примечания

1

Fiance – Жених (фр).

2

Персонажи романа Ш. Бронте «Джен Эйр»

3

Пьеса Теннесси Уильямса.

4

Персонаж сказки Л. Кэролла «Алиса в Стране Чудес».

5

Светский модный журнал.

6

К. Одетс и А. Миллер – американские драматурги.

7

И. Джонс – англ. архитектор XVII в.

8

Пинта – 0,57 литра.

9

Ветхий Завет, Книга «Песнь Песней Соломона».

10

В 1776 г образовано независимое государство США.

11

Персонаж пьесы Б. Шоу «Пигмалион».

12

Вторая жена Генриха VIII, казненная по ложному обвинению в супружеской неверности.

13

Какой сюрприз! (фр.).

14

Эта улица в Лондоне известна из-за большого количества редакций, расположенных на ней.

15

Очень важно (фр.).

16

Напротив, мой дорогой (фр.).

17

Национальный парк в Танзании.

18

Искусство ради искусства (лат.).

19

Внутренний дворик дома (исп.).

20

Н. П. Коуард (1899–1973) – англ. Драматург.

21

Амплуа актрисы, исполняющей роли наивных, простодушных девушек.

22

Походя, мимоходом (фр.).

23

Бедная малышка! (фр.).

24

Какая жалость (фр.).

25

Ну что ж, дорогая (фр.).

26

Спасибо, мадам.

27

Подождите, месье.

28

Американский писатель (1843–1916).

29

Третий президент Америки.

30

Женщина номер один, лучшая.

31

Очень важное (фр.).

32

Третий этаж. Номер 10.

33

Домик любви (фр.).

34

Товарищи (фр.).

35

Мексиканское блюдо.

36

Буквально – задет (фр.) Термин, применяемый в фехтовании при уколе шпаги противника.

37

Оперный театр в Лондоне.

38

Важный господин (фр.).

39

Дорогая (исп.).

40

Очень шикарная (фр.).

41

Очень забавным, дорогая! (фр.)

42

Эклектизм – механическое соединение различных взглядов и вкусов.

43

Хорошая идея, да? (фр.).

Content

Клаудиа Кроуфорд
Любовный квадрат

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1 ЛОНДОН 1968

ГЛАВА 2 ДЖОРДЖИНА

ГЛАВА 3 МОНА

ГЛАВА 4 ЭМИ

ГЛАВА 5 ДЖОРДЖИНА

ГЛАВА 6 МОНА

ГЛАВА 7 ЭМИ

ГЛАВА 8 ЧЕТВЕРТОЕ ИЮЛЯ

ГЛАВА 9 ПОЛНОЧЬ

ГЛАВА 10 ЧУДЕСНОЕ АНГЛИЙСКОЕ ЛЕТО

ГЛАВА 11 МОНА

ГЛАВА 12 ЭМИ

ГЛАВА 13 ЛОНДОН, 1982

ГЛАВА 14 НЬЮ-ЙОРК, 1986

ГЛАВА 15 ЭМИ

ГЛАВА 16 ДЖОРДЖИНА

ГЛАВА 17 МОНА

ГЛАВА 18 ЭМИ

ГЛАВА 19 ДЖОРДЖИНА

ГЛАВА 20 МОНА

ГЛАВА 21 ЭМИ

ГЛАВА 22 ДЖОРДЖИНА

ГЛАВА 23 МОНА

ГЛАВА 24 ЭМИ

ГЛАВА 25 ДЖОРДЖИНА

ГЛАВА 26 МОНА

ГЛАВА 27 ЭМИ

ГЛАВА 28 СНОВА В ЧЕЛСИ

ГЛАВА 29 НЕЗАБЫВАЕМАЯ СВАДЬБА

ГЛАВА 30 АЛЬБЕРТ МЕМОРИАЛ

ЭПИЛОГ

Примечания