Елена Лобанова

Из жизни читательницы

На картине изображена библиотека, в которую приходят не только читатели, но и взрослые и дети.

Из школьного сочинения

Вот только не надо про третье тысячелетие, необрати мый ход прогресса и достижения цивилизации! Не надо! Оставайтесь на здоровье со своими «тойотами» и «мерседесами», изрекайте очередные кретинизмы в своих ток-шоу, накачивайте на тренажерах длинные мышцы спины и четырехглавые — бедер, купите детишкам СД-диск «Сто шестьдесят лучших компьютерных игр» и по дороге на Канары снимите на камеру свою потную супругу с косметикой «Л’Ореаль» поверх злобной гримасы! Наешьтесь до отвала чипсов, устриц, спагетти, гамбургеров, ананасов и манго, а потом запейте все это чаем для похудения, после чего воспользуйтесь кремом-депилятором, кремом-лифтингом и кремом для загара, доведите свои волосы до совершенства шампунем «Пантин», и пусть ваши зубы отныне и навечно сияют белизной высокогорных снегов от «Бленд-а-мед» и «Аквафреш»!

И тогда, достигнув наконец немыслимой физической формы на вершине полнейшего материального процветания, — окончательно и навсегда забудьте о нас! Оставьте, оставьте нас в покое и перестаньте замечать чуть видимые с ваших высот муравьиные следы нашего существования!

Ибо наша жизнь протекает в совсем, совсем иных пределах…

Взять, например, сидячее место у окна в электричке или же протертый угол дивана (о, диван! поистине таких диванов нет даже у бедных родственников ваших бедных знакомых!). Нам подходят также уютно гудящие колпаки-сушки, если судьба вдруг занесла нас в парикмахерскую; пляжные лежаки, накрытые полотенцем, — впрочем, это скорее образы из детских воспоминаний или отдаленных грез, как и образы дачных гамаков. Безусловно, хороши в ясную погоду навсегда потерявшие равновесие лавочки в парках и скверах, в особенности если вы располагаете временем — когда, например, по срочному уведомлению вы явились в сберкассу ликвидировать задолженность за квартиру и попали в перерыв. Хотя в принципе годятся и трамвайные сиденья — как жесткие с отверстием в области копчика, так и мягкие, детско-подростковых параметров; и скамейки из трех железных перекладин на троллейбусных остановках, леденяще-холодные в любое время суток, однако в любое же время суток освещенные неоновым светом рекламного плаката; и даже коричнево-бурые банкетки у кабинета стоматолога. А что уж говорить о таких заповедных домашних уголках, как торшер у кровати или кресло в углу за пианино!

Что-что?! Вы, другие, смеетесь?! Ну что ж, смейтесь! Хохочите во все горло, надрывайте животы, лопайтесь от хохота! Хотя, впрочем, можете особенно не стараться: услышат вас немногие. А тот, кто и услышит, — тот, пожалуй, и не поймет, что именно к нему относится этот хохот, мощный и свободный, как отрыжка или извержение газов в спальне размером с теннисный корт…

По вечерам, после программы «Время», папа с мамой обычно обмениваются мнениями.

— Ну вот, пожалуйста вам — опять новый заем! — говорит папа. — Уже всему свету мы должны.

— У дикторши новая прическа, — говорит мама. — Марина, ты обратила внимание?

— И МВФу мы должны, и французам должны, о немцах я вообще умалчиваю, — продолжает папа. Мама вздыхает, и они вдвоем смотрят на меня, ожидая высказывания по одной из заявленных тем.

Я тоже вздыхаю и предлагаю робко:

— А может, выключим его? А то у меня от этих политических голосов что-то внутри дергается. И ночью потом или шторм снится, или наводнение.

— Это все от безделья! — тут же восклицают они в один голос. — Поначитаешься у себя на работе черт-те чего, вот и снится!

Надо сказать, что за все восемнадцать лет, что я работаю в школьной библиотеке, мне так и не удалось убедить их, что библиотекарь не читает книги, а выдает и принимает.

— Мариночка! Ты же жизни не видишь за своими книжками! — говорит мама проникновенным голосом. Примерно третий раз за последнюю неделю и примерно три тысячи триста третий — за всю мою жизнь.

— Ладно, завтра напишу заявление, — соглашаюсь я. — Пускай переводят завучем! Только вот не знаю: лучше по учебной работе или по воспитательной?

— Все шутишь! — кричит папа голосом, каким до пенсии командовал курсантами на плацу. — Дошутилась уже…

Я жду, когда он прибавит: «До сорока двух лет», но он почему-то не прибавляет. Забыл мой возраст, что ли?

— Нет у тебя, дочка, цели в жизни, вот что я скажу! — заключает он траурным голосом.

Я могла бы возразить, что одна заветная цель у меня все же имеется, но по опыту знаю, что о ней благоразумнее молчать.

Хотя не скрывает же, например, Римка, что живет ради выходных. Да и с чего бы ей это скрывать? У нее счастливая семья, любящий муж и прелестная дочь. По воскресеньям они ездят в лес или на дачу и ходят в гости. А то, что по печальному стечению обстоятельств она вынуждена преподавать квадратные уравнения и системы неравенств за четыре тысячи рублей в месяц, — так это ее крест, а не гордость. Что бы там ни провозглашали на совещаниях и что бы ни писала газета «Первое сентября».

Правда, мой случай несколько иной, поскольку ни мужа, ни детей у меня не имеется. Я старая дева, или, как раньше выражались на Руси, вековуха. А старым девам полагается иметь невыносимый характер, отравлять жизнь близким (то есть в моем случае — родителям) и отличаться странностями в поведении.

Вот почему по вечерам я, выключив свет в своей комнате, делаю вид, что сплю, с маниакальным упорством дожидаясь, пока погаснет полоска света под родительской дверью.

Это-то и есть моя заветная ежевечерняя цель.

Лучшая пора дня — это, без сомнения, ночь!

Наконец-то покончено с делами, обязанностями, отчетами, расчетами; с монологами и диалогами, договорами и выговорами; с субординацией и администрацией, с ритуальными улыбками, гримасами и фразами!

Ночи нет никакого дела до наших идей, планов и прогнозов. Ночь возвращает человека в его истинное состояние — в образ робкого гостя, с трепетом ступающего на порог неведомого будущего.

И не стоит упрямиться, цепляясь за убогие схемы дневных понятий! Гораздо лучше покориться воле ночи — и тогда она, быть может, расщедрится на нежданный подарок!

Первую треть ночи я обычно читаю.

Из спальни родителей никак не углядеть тонюсенькую полосочку света под моей дверью. Но на всякий случай, читая, я держу палец на кнопке выключателя, которую нажимаю при малейшем дверном скрипе. Эта предосторожность — моя традиционная дань папиным убеждениям. Тут уж ничего не поделаешь: всякое нарушение режима папа расценивает как личное оскорбление. Моя верная союзница — лампа на гофрированной ножке послушно гаснет, чтобы в нужный момент снова вспыхнуть и подтвердить с вежливым поклоном: «Рада услужить! С удовольствием посвечу еще!»

В ее светлом круге среди ночного безмолвия все выглядит нездешним и таинственным. Халат на спинке стула, скомканное покрывало на диване, упавший со столика журнал — все это представляется многозначительным и загадочным, словно декорация к чудесной постановке…

И вот книга уже в руках! Вот затертый томик фантастики — посланец из романтической страны юности, от которой когда-то было рукой подать до неизведанных миров и сногсшибательных открытий. Стоит взять его в руки — и тебе снова четырнадцать, под окном поджидает прозрачный шар-космолет, и разномастные инопланетяне приветливо помахивают щупальцами и хоботами из отдаленных галактик.

А вот и верная подружка Джен Эйр. Джен, Джен, а ведь это ты виновата в моих любовных неудачах! Да-да, не смей отпираться — ты, ты не подсказала мне вовремя своим тоненьким упрямым голоском нужные слова, не схватила меня за руку своей маленькой ручонкой и не подтолкнула в нужную дверь!

Или крохотный, ни дать ни взять фотография девять на двенадцать, сборник рассказов молодого автора — теперь, конечно, и фамилию не вспомнить, обложка-то оторвалась лет с десяток назад! А в мэтры, в большие писатели, видно, не вышел — нигде больше я ни одной его вещи не встречала, это точно, по слогу бы сразу узнала. И как только человек эти слова находил? Наткнешься на фразу, вроде пустяковую, почти случайную: «У старого рояля непривычный звук…» — и вдруг будто толчок в спину — ИМЕЮЩИЙ ГЛАЗА ДА УСЛЫШИТ! — так и швырнет тебя в другую жизнь, где ты — уже не ты, а, допустим, осветитель в провинциальном театре оперы и балета, чуть не последний из служащих, но юноша с воображением, пишущий стихи и, как водится, влюбленный в неприступную прима-балерину… Когда я дохожу до места, где герою снится, что за свои стихи он получил Нобелевскую премию и ее принесли прямо в осветительскую будку, то обязательно начинаю реветь. По-моему, от злости. На жизнь, в которой поэты работают осветителями, а прозаики, об этом невозмутимо повествующие, пропадают в безвестности.

Инна.

Ин-на.

Да, верьте не верьте — таково ее имя!

Инна и Прохор. Можно ли поставить рядом эти два имени? В письменном виде — вполне. Очень помогает этот чудодейственный союз «и».

А в жизни?

То-то и оно, что невозможно подойти к ней и заговорить. Уже сколько раз пробовал! Вокруг нее — густое, плотное пространство неизвестного состава, в котором обычные слова теряют смысл и связь. Бесполезно даже искать в человеческом языке заклинание, способное совершить чудо — пробиться сквозь это густое облако. Но я продолжаю бесплодные попытки и каждый вечер составляю новые варианты заклинаний, обычно в трехдольном размере.

И вот что интересно: засыпаю со смутным чувством исполненного долга!

Эту книжечку, тоненькую и беспородную, дали маме в нагрузку к четырехтомнику Фенимора Купера, когда я оканчивала восьмой класс. К тому времени мне было известно примерное содержание всех книг в доме — от папиных военных уставов до наивно припрятанных в нижнем ящике комода двух томов Мопассана. Из чисто формального интереса я открыла серенькую книжонку. И приросла к дивану до вечера — до тех пор, когда мне было велено сходить за кефиром в гастроном-пятиэтажку напротив. В этом гастрономе и нашла меня мама через полтора часа. Уютно устроившись на низком широком подоконнике у неработающей кассы, я подбиралась уже к середине повести…

Бросив читать (глаза устают с каждым годом все быстрее), я просто лежу в темноте и думаю о всякой ерунде, которая днем ни за что не придет в голову. Такова вторая часть моей еженощной программы.

Лучше всего поймать — хотя далеко не с первой, не с первой попытки! — тот миг между явью и сном, когда разум перестает контролировать замирающее сознание. Тут главное не упустить момент и, мгновенно напрягшись, выхватить что-то из самых глубин — мысль? образ? воспоминание? — и вдруг зорко разглядеть, разгадать его, как зашифрованную надпись.

Вдруг всплывет, например, мимолетная фраза, какая-то, в сущности, глупость, болтовня: по соседству, мол, живет женщина — до чего на тебя похожа, просто удивительно! И не вспомнить уже, кто именно и когда такое брякнул, в каком ни-о-чемном разговоре в очереди или, может, в школьной столовой. Но вдруг всплыло и застряло в памяти как заноза: что это за женщина? И чем она может быть на меня похожа, когда у меня, например, размер ноги тридцать шесть при росте выше среднего, а волосы я крашу то в цвет «натуральный русый», то в «коньяк»? Какая-то мистика (вертится дальше в разгоряченном воображении), а может быть, это Я САМА живу разом две жизни?! И может, как раз поэтому мне иногда так неуютно ЗДЕСЬ?! (И тут уж ночное безмолвие радостно хлопает в ладоши!)

Или выскочит из каких-то тридевятых недр лицо хроменькой нянечки Анны Николаевны — нет, это же вообразить надо! — из ДЕТСКОГО САДИКА! В этот момент главное — не вздумать усмехнуться; наоборот, как можно прилежнее и старательнее, стараясь не двигаться, вглядываться в этот призрачный образ — и вот постепенно выступают из кромешной тьмы: коричневатая кожа… прядь черных волос из-под белой шапочки… сверкание металлических коронок во рту… И именно ТЕПЕРЬ выясняется, что коронки — это не что иное, как широчайшая, радостная до бессмысленности улыбка, которой нянечка Анна Николаевна сияла в любую погоду — сияла каждое утро, встречая нас, детей, на бетонном крылечке с полосатым ковриком! И оказывается, эта самая бессмысленно-счастливая улыбка не только помнится мне до нынешнего дня, но и ДО СИХ ПОР ИМЕЕТ НАДО МНОЮ ВЛАСТЬ! Я припадаю к ней, как к батарее в первый день отопительного сезона, и снова отчетливо вспоминаю ее наутро, и на другое утро тоже — с ощущением, близким к восторгу, словно мне объявили отгул посреди учебной четверти!

А ее улыбки?

Их несколько. Одна официальная, картинно-белозубая — для сцены, для поклона, для аплодисментов. Другая — быстрая, скользящая усмешка для подруг, когда, например, все эти феи и лебеди толпятся в буфете или спускаются по лестнице к выходу. Но есть у нее и еще одна… Эта появляется на губах внезапно и так же внезапно исчезает, озарив сиянием все вокруг, как мгновенно озаряет золотистый луч фигуру танцовщицы, и тут же все вокруг тонет во тьме и перестает существовать…

Если бы однажды мне досталась ТАКАЯ УЛЫБКА…

Наверное, это и называется: не зря прожитая жизнь.

Мы все еще дети — вот что внушает нам ночное безмолвие, снисходительно позволяя предаваться вполне по-детски бессмысленным мечтам.

Было время, когда в этих мечтах я увлеченно строила собственное будущее. То были изящные, готически-удлиненные воздушные замки со светомузыкой, висячими садами и принцами с гитарами наперевес, грациозно прогуливающимися по просторным балконам.

Теперь мои ночные размышления напоминают скорее книгу жалоб или, к примеру, сборник задач повышенной трудности.

И может быть, самая каверзная из задачек — вычислить: почему я до сих пор одна?

Глупо, конечно, отвечать на подобный вопрос: «Потому что одиннадцатого сентября тысяча девятьсот не помню какого года я отказалась говорить с мальчиком, который хотел познакомиться со мной на остановке». Но ведь так оно, в сущности, и есть! На остановке «Поликлиника», и на танцплощадке поселка Ново-Михайловка, и еще в институтском коридоре, у дверей в девятнадцатую аудиторию, и еще, и еще…

С тех пор я, само собой, поумнела и прочитала в толстой книге, что застенчивость — оборотная сторона гордости. А тогда мне чего-то вечно не хватало для полноты картины — и не то чтобы последнего удара кисти, а какого-нибудь завитка на раме: то у него брюки пузырями на коленях (а ведь я, любит провозгласить мама, «как-никак из военной семьи!»), то голос самоуверенный, слова будто цедит (и что это он о себе воображает, интересно?), то дурацкими комплиментами так и сыплет — издевается, что ли, на потеху прохожим?! Нет, я не собиралась спешить с выбором. Судьба, не сомневалась я, должна сама все устроить — и чтобы безо всяких сомнений, без страха и упрека, без сучка без задоринки! Что-то вроде принца на белом коне, и желательно с гитарой. И чтобы обязательно под звуки фанфар, или под аплодисменты, или по крайней мере под завистливый шепоток.

И так незаметно я вошла, вжилась в эту роль — роль придирчивой зрительницы в театре. Подруги влюблялись, встречались, выходили замуж, а я только с усмешкой отмечала про себя: этот — деревенщина, тот — облысеет к тридцати, а та, бедняжка, и не замечает, как супруг глазами стреляет направо и налево… Но уж у меня-то, У МЕНЯ будет все не так — совсем не так!

И вот теперь у них серебряные свадьбы! Внуки!!

Не то чтобы я чувствовала себя старухой. Хотя, между прочим… Высказалась же наставительно дылда Крючкова из шестого «Г» в ответ на мое лицемерное «старость не радость!», когда мы с ней вешали шторы: «Нет, Марина Алексеевна, вы еще не старая, вы — пожилая!» Я чуть с подоконника не свалилась! Это она, троечница, меня успокаивала: жизнь, мол, прошла, что ж делать, но есть бедолаги и постарше вас!

Хотя в часы ночного безмолвия я иногда готова согласиться с дурочкой Крючковой: сорок два — это возраст подведения определенных итогов. И даже не в каком-нибудь там социально-имущественном смысле — «У меня дача в двух уровнях с бассейном!» или «Вот недавно прокатилась в Эмираты!» — а хотя бы в самом примитивном, житейском, вроде «Мой принцип — аэробика дважды в неделю и никаких диет» или «Носить черное после сорока можно только с контрастной отделкой».

Но увы, даже таких простеньких правил в моем арсенале как-то не завелось. Наверное, потому, что мой жизненный уклад сложился как-то сам собой, почти без моего участия.

Например, по утрам я обычно ем овсянку: мама твердо убеждена, что овсяная каша — спасение для желудка.

Далее со спасенным желудком я направляюсь на работу. Это совсем рядом, в четырех кварталах. Все считают, что мне дико повезло: школа в двух шагах, никаких проблем с транспортом. И я сама тоже долгое время так считала. Пока не заметила, что ненавижу эти четыре квартала всеми фибрами души.

А может быть, мне хотелось бы вот именно потолкаться в транспорте! Там по крайней мере вокруг живые люди, разбирательства с кондуктором, голоса и смех. В конце концов, можно встретить каких-нибудь знакомых и поболтать! А кого я, спрашивается, встречу между своим домом и школой? Соседей или учеников. Большая радость.

С черным цветом у меня тоже никаких проблем: мама его не выносит. А поскольку она практически полностью обшивает меня с пятнадцати лет, то последней черной вещью в моем гардеробе был сатиновый школьный фартук. Но даже и отлично сшитые по выкройкам из «Бурды» костюмы чистых, нежных тонов смотрятся на мне уныло: во-первых, из-за сутулости, а во-вторых, благодаря привычке неделями носить одно и то же. Наверное, поэтому ученики демонстративно не замечают меня на переменах, а учителя, спеша со звонком на урок, ограничиваются дежурным кивком или чем-то вроде «Здрст, Мрн!» И мне не остается ничего другого, как отрапортовать в ответ: «Здрст, Софгеннадьевна! Светлантольевна! Инсанна!»

Вот интересно: что, если бы в порядке приветствия я вдруг принялась улыбаться каждому бессмысленно-счастливо? Запомнилась бы моя улыбка хоть кому-то на всю жизнь? Кстати, коронок у меня нет — только качественные, натурального цвета фотопломбы. Но и улыбок таких, чтобы о них сочиняли повести, не имеется. И даже одной такой, чтобы вспомниться кому-нибудь спустя годы. Недостаточно развиты лицевые мышцы…

Возможно, все дело в том, что в нашем доме слишком долго не было телевизора.

Вот если бы в моей детской душе поселилась страсть, как тогда говорили, к голубому экрану, — моя жизнь, несомненно, сложилась бы иначе. Я стала бы веселой и находчивой, следя за турнирами КВН; ловкой и грациозной — болея за любимых фигуристов; и весьма вероятно даже, что я увлеклась бы и политикой! А уж от политики буквально один шаг и до активной жизненной позиции, о которой мне лет с шестнадцати прожужжали уши родители.

А может быть, дело совершенно не в этом, а в ужасающей серости жизни отличников. Потому что отличник — это, по сути, человек в ловушке. Получив когда-то первые пятерки благодаря некоторым способностям, врожденной памяти или честолюбивому родительскому надзору, ребенок через пару лет оказывается в плену образа, словно в глухой комнате, стены которой увешаны табличками: «Не сорить!», «Не шуметь!», «Не забудь поздороваться со взрослым!». Со временем к ним прибавляются все новые: «Соблюдай режим дня!», «Дневник — лицо ученика!» и, наконец, само собой, классическое «В человеке все должно быть прекрасно!»

Но где же свобода? Короткие юбки и брюки-клеш? Волна Би-би-си среди ночи? Ведь мне уже пятнадцать! — взбунтуется вдруг взрослеющая отличница. И тут же в глаза полыхнет огненными буквами: «ПРОСТОТА И СКРОМНОСТЬ В ОБЩЕСТВЕННОЙ И ЛИЧНОЙ ЖИЗНИ!» И вокруг загалдят злорадно: «Мари-и-на! Ты же отли-и-ичница!»

От всего этого хочется взвыть и сбежать. Куда? Да мало ли куда. К подруге-троечнице. В секцию альпинизма. В текстильный техникум после восьмого класса. В подворотню к «плохой компании»… В сущности, отличницы никогда не «сбиваются с пути». Они просто не выдерживают обилия заграждений и глухих стен. У них начинается клаустрофобия.

Мою клаустрофобию долгое время смягчала подруга Данка. (Помню, как я изумилась, прочтя горьковского «Данко»: додуматься назвать мужчину женским именем, да еще и с неправильным окончанием!) Данка вечно бегала непричесанная, или с грязным школьным воротничком, или в туфле с оторванной пряжкой. Зато дома у нее было царское раздолье! Можно было запросто явиться туда в любое время, хоть сразу после школы, — никто у нее почему-то не спрашивал директорским голосом: «Дана! А как же уроки?!»; можно было залезть в гардероб и нарядиться в какое вздумается, хоть в черное панбархатное, мамино платье; разрешалось ей даже — неслыханная привилегия! ничем не заслуженное счастье! — приносить домой и кормить бездомных кошек!

Надо ли говорить, что я проводила у Данки все отведенное для прогулок время, а летом почти полный световой день?

И это ничем не омраченное блаженство продолжалось до тех самых пор, пока папу в очередной раз не перевели на новое место службы…

После отъезда я стала копить деньги на поездку к ней в гости — ведь мы условились вечно дружить и переписываться, а когда вырастем, жить в одном городе, лучше всего в Москве, в соседних квартирах, где вместе с нами будут проживать, помимо красавцев мужей, по три кошки: персидской, сиамской породы и по одной обыкновенной полосатой, как Данкина Муся.

Но Данка вероломно нарушила обещание! Она прислала мне всего лишь одно письмо, да и то какое-то дурацкое — с непонятными вопросами вроде «Как ты поживаешь?», «Как твое здоровье и четвертные оценки?». Сроду мы с ней не интересовались ни здоровьем, ни оценками друг друга! Похоже было, что письмо вообще писала не Данка, а какая-то незнакомая нудная тетка. Конечно, я в тот же день ответила ей и писала еще раз семь, подробно характеризуя новый город и класс и стараясь не упустить самое смешное и интересное.

Но напрасно, возвращаясь из школы, я бежала к почтовому ящику — первые недели со всех ног, потом — только увидев в нем что-то белое; и, наконец, своим обычным шагом, не сомневаясь, что светлые полоски в прорезях — это только свернутые в трубочку газеты…

Тогда-то, измучившись в ожидании, я и обнаружила еще один путь к свободе — путь самый доступный и при этом замаскированный не хуже, чем Штирлиц, киногерой моей юности, в сериале «Семнадцать мгновений весны».

Этот путь назывался — БИБЛИОТЕКА.

Между прочим, эта библиотека и сейчас на месте. Правда, я там не была лет тридцать — наша школа относится к другому микрорайону, и наши классы ходят на лекции и беседы в новое здание Центральной детской библиотеки. И между прочим, многие наши семиклассники весьма быстро и уверенно находят и заказывают книги по какому-то там компьютерному каталогу.

Неужто навсегда ушло то время, когда поиск книги был делом случая, интуиции и везения? И теперь уже никто не прирастает к книжным полкам, трепетно ощупывая один потертый корешок за другим? Никто не застывает на месте, раскрыв на середине незнакомый том и начисто выкинув из памяти классный час с политинформацией в двенадцать тридцать пять? И никто не вздрагивает от оклика библиотекарши: «На три художественные книги — одна познавательная!»?

Подсмотреть бы одним глазком: где-то сейчас НАШИ? Понятно, ТОГДА нам и в голову не приходило знакомиться; общались с книгами, и этого казалось достаточно. Но все-таки где же теперь та толстенькая девчонка в вечной длинной юбке? Где два брата-крепыша — младший покорно держал стопку книг, пока старший выбирал на двоих?

Но не те, не те, что приобрели ныне библиотеку всемирной литературы в количестве двухсот томов и втиснули ее в шкаф-модерн между сервантом и баром!

Наши — это те, что и до сих пор по дороге на рынок, или в поликлинику, или в гости вдруг, странно дернувшись всем корпусом, прирастают к невесть откуда взявшемуся хиленькому книжному прилавку, а то и колченогой раскладушке рядом в узенькой серой улочке и, вытянув шеи, жадно блуждают глазами по именам и названиям, по обложкам толстым и тонким, новеньким и потертым, матовым, блестящим, однотонным, пестрым, с изображениями женских лиц, размытых фигур, контуров окон, гор, взрывов, образцов стрелкового оружия и космических кораблей.

И вот книга уже в руках, и пальцы торопливо листают страницы, и глаза в нетерпении ищут, — но, однако, чего? Что за синяя птица машет им крылом из-за нагромождения черных знаков?!

Читателя можно легко узнать по оторопелому взгляду только что проснувшегося человека, которым он время от времени обводит окружающий мир, будь то очередь к участковому терапевту, разъяренная утренняя толпа на остановке или пятиминутная «летучка» на работе. Причем книга в его руках — деталь вовсе не обязательная. Ибо встреча с настоящей КНИГОЙ в его жизни — праздник, ради которого он способен опоздать на совещание и пренебречь часами врачебного приема.

Однако что же остается бедняге делать во все оставшееся время?

То же, что делает каждый влюбленный в разлуке: мечтать. Вспоминать заветные изречения любимого автора. Выписывать в истертый коричневый блокнот глубочайшие мысли и реплики-откровения. Заново переживать внезапные повороты событий. Быть может, мысленно спорить с автором, перестраивая сюжет по своему усмотрению; быть может, дерзко продолжать ход событий на свой лад, восполняя недосказанное и самовольно манипулируя судьбами героев.

Иной раз читатель, пожалуй, выглядит странно, в особенности если принимает вдруг высокомерно-рассеянный вид и на всякое к нему обращение лишь усмехается криво и снисходительно, с оттенком непостижимой горечи. Однако собеседник понимающий с одного взгляда догадается, что тот буквально на днях перечитал трехтомник Фицджеральда и что сердце его все еще трепещет при мысли о судьбе великого Гэтсби — порождении упоительной и аморальной Эпохи Джаза.

Или где-нибудь в пыльном автобусе вдруг встретится красотка лет двадцати при полном антураже: пушистые ресницы порхают, волосы тяжелой волной стекают к плечам. И почему-то эта дива, вместо того чтобы покоситься невзначай на соседа, юношу с квадратными бицепсами и скульптурным подбородком, — так нет же, уставилась в окно этими своими глазищами и чуть только не разинув рот созерцает: серый от пыли августовский куст на остановке; ленивую тощую кошку с нахальными глазами; тетку с корзиной, под тяжестью которых вот-вот треснут перекладины жиденькой скамейки. А между тем уже подобралась к молодому атлету, уже кинула искоса пару взглядов этакая малолетка-хищница из тех, что торчат допоздна за углом дома на краешке взрослой компании, изредка огрызаясь в сторону материнской форточки: «Ну, ща-ас! Ну сказала же — щас приду!» А та, не-от-мира-сего, так и прохлопает еще один, возможно, наисчастливейший поворот своей судьбы, погруженная в сопоставление жизненных путей Скарлетт и миссис Дэллоуэй, а может статься — Кармен и Наташи Ростовой или, не менее вероятно, в размышления о жизненной позиции Таис Афинской в трактовке Ивана Ефремова.

Тайную и щемящую нежность испытываю я ко всем этим старушонкам в очочках, углубившимся в страницу с таким поглощенным вниманием и с такими сжатыми в узенькую щель губами, точно они проверяют финансовый отчет на многие тысячи (как раз именно они, такие вот бабульки, все еще регулярно ходят в библиотеки и не ленятся посылать в газеты гневные письма о бескультурной молодежи!); к облысевшим и полинявшим интеллигентам-шестидесятникам, бережно стиснувшим под мышкой выпрошенный у знакомых на два дня номер «Юности» или «Нового мира»; к школьнику-вундеркинду, с хладнокровием завсегдатая неевклидовых пространств раскрывающему первый том Кастанеды.

В сущности, все влюбленные в печатные знаки, думается мне, соединены невидимыми родственными узами. Однако груз глупых условностей и привычка к молчаливому созерцанию — ибо кто есть читатель, если не молчаливый созерцатель? — мешают им обрести друг друга, обрести друга…

Вот почему в минуты грусти я ищу утешения в излюбленной до привычности мечте. Мне представляются холод, дождь, ненастье; быть может, вечер; быть может, чужой город. Но постучись я хоть среди ночи (думается мне) в окно к незнакомому, однако глубоко родственному по духу читателю (быть может, это окажется ботаник-студент в толстых очках; быть может, язвительная дама средних лет), произнеси волшебный пароль: «Пожалуй, Кортасара стоит читать скорее днем, вы не находите?» — и ответом мне будут широкая, радостно-узнающая улыбка и заветный отзыв: «Да, бесспорно, ночью как-то лучше идет Ричард Бах». После чего уютно скрипнет старенькая дверь, и передо мной откроется милое сердцу всякого читателя пристанище — уголок продавленного дивана с бахромой от кошачьих когтей, в светлом круге под неустойчивым, как миг счастья, торшером…

На посторонний взгляд, наш школьный вестибюль выглядит довольно нарядно: в простенках между окнами блестят зеркала, а понизу вьется сине-розово-зеленый мозаичный орнамент из цветов и листьев.

Когда-то и мне он виделся радостным и приветливым. А как и почему все переменилось — установить теперь уже, пожалуй, невозможно. Однако не подлежит сомнению, что ныне те же самые зеркала только покалывают меня издали холодными лучами, а сине-розовые цветы извиваются навстречу неестественно, точно в судорогах.

Наши панели, как и в большинстве школ, выкрашены в голубовато-зеленый цвет. Всем прекрасно известно, что этот цвет успокаивающе действует на нервную систему и, таким образом, косвенно способствует улучшению дисциплины. Но лично у меня он вызывает ощущение глубокой тоски. (Может быть, это оттого, что, когда я в детстве поломала ключицу и лежала в больнице, в нашей палате были стены точно такого же цвета.) И с этим ощущением тоскливой обыденности я поднимаюсь по лестнице на второй этаж и отпираю дверь библиотеки.

Здесь я стараюсь по возможности бороться с рутиной и привносить в интерьер хотя бы некоторые приметы движения жизни: например, ежегодно покупаю яркий настенный календарь, заменяю металлический стаканчик для карандашей на пластмассовый органайзер и, наоборот, завожу рабочие блокноты то в мягком кожаном, то в твердом картонном переплете, то на пружине, с обложкой из тонкого блестящего пластика. Кроме того, я стойко борюсь с духом затхлости и регулярно проветриваю свое вместилище мудрости, а мои кактусы на двух подоконниках уже напоминают маленькую рощицу.

Но все портит и мешает мне чувствовать себя уютно одна мысль — мысль в общем-то нелепая и, однако, почему-то неотвязная: «Неужто так будет всегда?!»

Теперь уже не вспомнить, в какой именно момент принцы с гитарами в моих мечтах отступили на второй план.

Их оттеснили книжные герои. Но кстати говоря, отнюдь не геройские молодчики без страха и упрека! Никогда не привлекали меня эти самые носители положительных идей. (Еще в фантастике они были туда-сюда, что-то вроде политруков среди нормальных персонажей — бесполезные, конечно, типы, пока корабль летел к незнакомой планете, а вот на месте, глядишь, и способные пожертвовать собой ради сбережения баллончика с кислородом, когда корабль поврежден и не может лететь). Но вот в производственной тематике эти товарищи были совершенно невыносимы, в особенности председатели колхозов и директора передовых предприятий, а также молодые, политически активные конструкторы и прекрасные архитекторши, почему-то сплошь Ольги и Виктории.

Однако, надо признать, днем, в серые будни, от нечего делать это все же как-то читалось. Допустим, на уроке: книга кладется на колени, открывается крышка парты, на крышке рука, а на руке подбородок — и смотри себе спокойно в образовавшуюся щель, только подвигай вовремя книгу свободной рукой! Учителя, как правило, ничего не замечали (да и кто в чем заподозрит тихую, положительную отличницу?), а если и замечали, то минут через десять — пятнадцать. А больше и не надо было: в производственной тематике ведь самое интересное — объяснения в любви. Это уж само собой: как появится в тексте прекрасная Ольга или Виктория — ожидай объяснения в любви. (Но конечно, не сразу, а встречи так через три-четыре, в процессе разрешения производственного конфликта.) Немного удивляло, конечно, что объяснения эти проводились по единому плану, как школьные комсомольские собрания. Там и сям герои долгим взглядом глядели друг другу в глаза и говорили приблизительно одно и то же, с паузами в одинаковых местах; причем щеки героини в обязательном порядке вспыхивали, когда мозолистая ладонь героя касалась ее тонких пальцев. Помню, как однажды я надолго остолбенела, прочитав что-то вроде «А вот он был по-настоящему, по-мужски красив!». Лишение героини приоритетного права на красоту показалось мне кощунственным, как нарушение регламента собрания; а туманное выражение «по-мужски красив» отдавало прямо-таки двусмысленностью! Но в целом некоторая ритуальность любовных сцен не портила общего впечатления, как не может испортить впечатления от песни одинаковый припев после каждого куплета.

К тому же все это ассоциировалось и соседствовало с долгожданным звонком на перемену, с шуршанием крамольного слова «хиппи» среди брюк-клеш и мини-юбок и с бормотанием мотивчиков из «Битлз» (проходя мимо объявления о школьном вечере); все это звучало как бы чудесной увертюрой, хотя к чему бы? Да уж само собой, к чему-то необыкновенному и прекрасному, могущему наступить с минуты на минуту…

Свою работу я поначалу ОБОЖАЛА. Казалось, что в двадцать четыре года я вернулась туда, откуда ушла в семнадцать, чтобы начать все заново — и уж на этот-то раз все получится!

Учителя звали меня Мариночкой, мальчишки бросали томные взгляды, девчонки делились секретами. И даже собственные родители были довольны мною: в тот период моя жизненная позиция, похоже, выглядела достаточно активной, поскольку в первый год работы я, помнится, умудрилась провести шесть выставок, восемь библиотечных уроков и примерно двадцать две беседы о книгах в классах младшего и среднего звена.

Но вот что странно: изо всего этого самого активного года моей жизни мне чаще всего вспоминается не оформление выставки сказок Пушкина и не праздник букваря в первом классе, а тусклый февральский день, когда в библиотеку вдруг ворвалась пятиклассница Медина, азербайджанка по национальности (которой я, случалось, помогала усвоить какое-нибудь слово), и, сверкая крупными алмазами слез на громадных кукольно-твердых ресничищах, прорыдала, что ее пальто укра-а-ли, укра-а-ли!!

От этих рыданий мне вспомнились ужаснейшие минуты детства: как в садике меня заставляли есть борщ, а во время тихого часа не разрешали повернуться на бок — только на спине, руки под голову!

Пальто мы так и не нашли, хотя стремглав обегали все кабинеты на первом и втором этажах, не миновав спортзала, продленки и пионерской комнаты (тайком я перебрала даже учительские шубы и дубленки за шкафом), и домой рыдающая Медина отправилась в забытой кем-то сто лет назад болоньевой куртке. Но на следующий день, по счастью, обнаружилось, что пальто она сама оставила в туалете, переодеваясь на физкультуру. Тут она опять прибежала ко мне и, сверкая на всю библиотеку, теперь уже от радости, громадными цыганскими глазищами, бросилась целовать меня, обхватив тоненькими смуглыми ручками-веточками.

Дальше рассказывать скучно. Розовые очки полиняли, и радужный туман перед глазами рассеялся. Мединины родители, завершив обучение в нашем мединституте, увезли ее в родной Азербайджан. Пионерскую комнату по соседству с библиотекой превратили в подсобку химкабинета, и смолкли веселые завывания горнов и барабанная дробь. Подросшие мальчишки принялись поголовно курить и материться, девчонки — безобразно малевать глаза и через каждое слово в разговоре вставлять «круто», «блин» и «по-любому». Учителя оказались не способны ни собрать в срок учебники, ни хотя бы заставить учеников заклеить порванные страницы. А самое печальное — дети вдруг как по команде за какой-нибудь год перестали читать!

Уж не потому ли, что вместо парт с откидными крышками в школу завезли громадные неуклюжие столы?

А еще позже из подсобки химкабинета, бывшей пионерской, соорудили компьютерный класс, после чего последние, самые стойкие, читатели окончательно покинули библиотеку. И когда моя деятельность на ниве разумного, доброго и вечного практически полностью свелась к планам, отчетам и мифотворчеству вроде ведения дневника статистики — тогда наконец я явственно ощутила, как некогда обожаемая профессия приобретает жесткую и раздражающую удушливость лямки. И тогда же впервые явилась эта мысль: и так будет всегда…

Минут через пять после звонка в школе наступает тишина. Дети отдышались после перемены, отгремели стульями и смирились с очередным сорокаминутным лишением свободы; учителя объявили тему урока и, в свою очередь, выключились из жизни, превратившись в более или менее совершенные устройства для передачи более или менее полезной информации. Потом перемена — и новый звонок на урок, и опять — минуты тишины…

Иногда я сравниваю течение времени в школе с бесконечной лестницей, ступени которой теряются в заоблачной вышине. Дети карабкаются по ней играючи, вдохновенно или хотя бы старательно, увлеченные зрелищем прекрасного неведомого будущего и всякого рода воздушных замков, путь к которым, по уверениям учителей, как раз и лежит через эти ступеньки-уроки. Ну а сами-то учителя?! Вот кто изумляет меня. Неужто, даже двигаясь ввысь, не чувствуют они себя Сизифами, к тому же заточенными в клетку — в клетку, ограниченную сеткой расписания, и единой тарификационной сеткой, и требованиями программы?! Неужто только мне мерещится свой собственный облик через много лет: сухонькая старушка с лицом, издерганным и изрезанным морщинами, неверной походкой снующая все в тех же мутно-зеленых стенах, среди все тех же портретов классиков?

Понятное дело, погружаться в эту трясину надо постепенно, стараясь отсидеть свой семичасовой срок по возможности с прямой спиной и улыбаясь входящим в библиотеку во все запломбированные зубы (ибо без улыбки одинокая женщина производит на окружающих впечатление инвалида).

Хорошо хотя бы раз в день заглянуть в иллюстрированный журнал (в нижнем ящике стола у меня всегда проживает какой-нибудь потрепанный «Космополитен» или «Она») и воочию убедиться, что где-то в природе все еще существуют нежные кремы и блестящие помады, а также томно-элегантные женщины и мужчины с властно притягивающими либо задумчиво-мечтательными взглядами.

Но лучше всего, повесив на дверь табличку «Санитарный час», с помощью кипятильника изготовить три чашечки кофе и перекинуться анекдотом с Римусом или Людасиком.

Когда Римус и Людасик входят в библиотеку, сквозь серость окружающего мира проступают краски яркие и свежие. Черный с золотистыми искрами и огненно-алый — это цвета Римки: ее глаз, волос и губ. Хоть она и уверяет, что красит губы в лифте, получается это у нее всегда четко и красиво, и некоторая неровность изгибов даже сообщает дополнительную пикантность ее гордому армянскому лицу.

Удивительным образом в Римке сочетаются холодный аналитический ум и горячий кавказский темперамент. По натуре наша Римус — лидер, и когда она загорается очередной идеей, все окружающие на какое-то время тоже подпадают под ее власть. Например, она возмущается:

— Почему-то во всех школах специально занимаются с олимпийцами! Оформляют как факультатив и спокойненько готовятся себе к олимпиадам целый год! И занимают, конечно, призовые места!

И все вокруг тоже начинают дружно возмущаться. И возмущаются до тех пор, пока не обнаружится, что учебный год в разгаре, на факультативы дети худо-бедно ходят, а олимпийцы — да откуда они у нас возьмутся? Небось не лицей, не спецшкола… Да и очередная проверка на носу — до олимпиад ли тут?

Людасик же такими глобальными вопросами не задается. Зато ее кабинет литературы — самый уютный и красивый в школе, с новенькими фотообоями, вьющейся вокруг доски лианой и всевозможными чудесами на стендах: тут тебе и выставка детских иллюстраций, и коллаж к «Мастеру и Маргарите», и выписки из сочинений.

Наша Людасик — нежно-медовые волосы, небесно-голубой или светло-зеленый свитер и, в зависимости от него, небесно-голубые или светло-зеленые глаза — всегда будто подтаивает, слегка расплываясь в воздухе. И это одно из проявлений ее мягкой, ненавязчивой натуры. По специальности она литератор, а по призванию — медсестра, а точнее, медмать, меджена и медневестка, поскольку у нее вечно болеют то сын, то муж, то свекровь, а сама она без устали носится по аптекам и поликлиникам.

Ну а я? Я обычно не препятствую маме одевать меня в ее излюбленной «теплой» гамме. (Помимо черного, у мамы два нелюбимых цвета — серый и синий, ассоциируемые с понятиями «синий чулок» и «серая мышь».) Внешность у меня довольно ординарная: фигура, по определению продавщиц, стандартная, волосы, как однажды выразилась мама, от природы цвета гнилой соломы, а глаза, что называется, чайного цвета — точнее сказать, жидко-чайного. В наших беседах с подругами я играю обычно роль гармонически уравновешивающего элемента: в отличие от Римки терпеливо выслушиваю жалобы Людасика, а в отличие от Людасика не пугаюсь Римкиных революционных предложений вроде «Да пошли ты свою методистку подальше!».

Между прочим, обе мои подруги — потенциальные читательницы. Так я про себя обозначаю людей, вообще-то не одержимых книгами, но порой подпадающих под влияние какого-нибудь «Черного принца» и недели две пристающих к окружающим с вопросами: «Нет, я все понимаю, но влюбиться в пятьдесят восемь?! В двадцатилетнюю?! Не-ет, как хотите, а лично я не верю!»

Однако читать на работе вопреки предположениям папы с мамой я так и не научилась. Не могу я спокойно взять в руки книгу в помещении, в котором каждую минуту может распахнуться дверь и грянуть тихий, но истеричный вопль: «В ШКОЛЕ КОМИССИЯ! ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ! ПРОВЕРЯЮТ НАЛИЧИЕ УБОРОЧНОГО ИНВЕНТАРЯ! ПРОТИВОПОЖАРНЫХ СТЕНДОВ!! ПЛАКАТОВ ПРОТИВ НАРКОТИКОВ!!!»

Зато с годами я научилась потихоньку вязать в углу, заваленном списанными книгами. Вяжу я без всяких выкроек и расчетов, просто распускаю старую мамину кофту или протертый на локтях папин свитер и пробую какой-нибудь узор, а потом бросаю. Римус, в сотый раз застав меня за этим занятием, обычно крутит пальцем у виска и советует: «Да свяжи ты себе петлю на шею и успокойся!» А Людасик, добрая душа, сочувственно предлагает: «Марыся! Ну купила бы уже хоть приличную пряжу, объемную или с люрексом!»

Но откуда же людям знать, что вяжу я не какой-нибудь там шарф или салфетку, а мечту!

Я вяжу, например, изысканную шаль — в такие шали любили кутаться у камина знатные, но обедневшие дамы из романов Агаты Кристи. Или, допустим, я вяжу пестрый жилет, какие носили ее начинающие художницы и журналистки, твердо решившие самостоятельно пробиться в жизни. И пока я нанизываю друг на друга первые ряды, пока не сбиваюсь с узорного рисунка и пока в глаза не лезут вытянутые и спущенные петли, — вокруг меня возникает дивный, весь напичканный преступниками и преступницами и, однако, до изумления уравновешенный и до смешного уверенный в себе мир Агаты.

Да, смейтесь, смейтесь надо мной, высоколобые критики! Но будь я парфюмером, я обязательно выпустила бы духи «Ах, Агата!». Будь модельером — сочинила бы коллекции костюмов для прелестной старушки мисс Марпл и усатого красавчика Пуаро. А министром образования — ввела бы с десяток романов Кристи в школьную программу.

Да, я воздвигла бы памятник этой английской старушке! И кстати говоря, вовсе не за хитросплетения сюжетов и не за сладкое детское чувство, будто тебя держат за идиота — причем держат так деликатно, ненавязчиво, двумя пальчиками… Но я непременно увековечила бы ее в бронзе за ту роскошную и безмятежную жизнь, которую она бескорыстно дарит читателям.

Ах эта жизнь! Эти грелки в постели, и цветочные каталоги, и инкрустированные столики! Эти ленчи, коктейли, бассейны и теннисные корты! Поистине она создала этот мир, чтобы каждый, кому не по себе в собственной шкуре, мог незаметно устроиться в уголке ее уютной гостиной и, смотришь, даже замолвить словечко в праздном разговоре, где никто рядом не брякнет «В натуре!» или «Ну, ващще!» и где не принято вопрошать инспекторским тоном: «Ну и где ваш план мероприятий?»

В общем-то я не литературовед и не пытаюсь дотошно разобраться: как же это у нее получается? По какому принципу выбирает она слова и строит фразы? Я просто люблю милую Агату за то, что она не гонит задыхающегося читателя к развязке, как иные авторы, похлестывая его кнутом в виде эротической сцены или сюрреалистической картины насилия, а галантно распахивает перед ним дверь умилительно-старомодного авто — и, к его изумлению, демонстрирует приличную скорость!

Я даже заметила, что читаю Агату в моменты ощущения наибольшей бесприютности жизни — в последнее время, по-моему, все чаще и чаще. Но она, умница, пока что справляется — всегда безотказно утешает меня!

В принципе своими бедами я, конечно, могу поделиться и с мамой. Мама с детства умеет угадывать мое настроение даже по звуку открываемой ключом двери. Кроме того, она всегда слушает меня с поглощающим вниманием и, как правило, дает дельные советы или хотя бы высказывает дельные замечания. Беда только в том, что мама привыкла абсолютно всем делиться с папой. Узнав же из ее взволнованного пересказа о какой-нибудь моей неприятности, папа вносит в дело свою долю предложений, а также приказов и ультиматумов. И таким образом моя проблема разрастается в три раза и становится единственной темой пламенных дебатов на целый вечер, а то и на следующее утро.

Поэтому в общении с родителями я уже давно практикую американский имидж типа «чи-и-из!» и «о’кей!».

На работе, конечно, я иногда обсуждаю свои дела с Римусом или Людасиком. Но и здесь имеются нюансы.

Например, я глубоко убеждена, что из нашей Римки мог бы выйти отличный психотерапевт. Если в жизни у тебя настала черная полоса — можешь смело отправляться к ней в любое время дня и ночи. Римма с мужем Аветиком тут же дружно раскинут на столе скатерть-самобранку, провозгласят под видом тостов пару звучных волшебных заклинаний, и дурные мысли выветрятся из твоего сознания по крайней мере на неделю.

Но поскольку недостатки людей являются продолжением их достоинств, то и Римкино великодушие имеет оборотную сторону. Так, например, выслушав какую-нибудь пустяковую жалобу вроде того, что уж сколько лет обещают перевести библиотеку в просторный двадцать второй кабинет с тремя окнами, а все никак, она может без единого слова повернуться и отправиться прямиком к завучу воевать за мои права (ибо за свои собственные она не борется принципиально). Надо ли говорить, что последствия этих дискуссий, как правило, печальны? Ибо начальство по определению не способно оценить парламентский темперамент подчиненных.

С Людмилой в этом смысле намного проще. Она, конечно, в жизни не решится давать кому-то советы, а тем более добиваться чего-то от администрации. Но зато наша Людасик имеет способность слушать человека с таким вниманием, что тот без стеснения впадает в многословие, припоминает все новые подробности и в конце концов, проговорив часа полтора, обычно сам приходит к единственно возможному и, как оказывается, элементарному решению проблемы.

Кроме того, наша Людасик — сама деликатность. Например, однажды ей срочно надо было в поликлинику — ее Валерка что-то затемпературил. Вечером она забежала ко мне домой предупредить, что на третьем уроке замещать некому и чтоб я присмотрела за ее головорезами, благо кабинет литературы напротив библиотеки. А я предстоящей ночью как раз собиралась под настроение почитать Агату и, тихо чертыхаясь, разыскивала запропавшее куда-то «Убийство Роджера Экройда» — вещица изящная, повествование от лица преступника! По тахте и всему полу валялось расшвырянное содержимое моего «детективного» ящика: тощие замусоленные книжонки карманного — Римка его называет «туалетного» — формата вперемешку с кое-как скрепленными пожелтевшими страничками из «Техники — молодежи» и «Вокруг света». На одну из них Людасик с ходу наступила, вскрикнула и оглянулась с ошарашенным видом. Людмила у нас вообще правильнейший человек, и литературные классики у нее расставлены на полках строго и четко: собраниями сочинений, в хронологическом порядке, с закладками в нужных местах. Тут Золотой век русской литературы, а там — Серебряный русской поэзии… Надо ли напоминать, что детективы не входят в школьную программу?

Но надо и отдать ей должное: остолбенела Людасик всего на пару секунд, а потом мягко, но решительно отобрала у меня «Сверкающий цианид» и, полистав, попросила взять на недельку.

Вот это и есть, я считаю, пробный камень! А если человек способен брякнуть, как наша препочетная и раззаслуженная Софья Геннадьевна, именуемая учениками Софген: «Детективы — это, в сущности, смакование убийства!» — значит, все, до свидания, вам направо, мне налево.

Кстати говоря, каждый приход Софген в библиотеку — настоящее для меня испытание. Я с юности опасаюсь людей, норовящих вдруг приблизить свое лицо вплотную к твоему (особенно дородных женщин с глазами, густо обведенными синим! поистине что-то вампирское!) и ни с того ни с сего возопить патетическим контральто: «Марина Алексеевна! До какой же глубины мы будем погружаться в яму бездуховности?!» или «Марина Алексеевна, дорогая моя! Что же будет с Россией? Вы в курсе последних демографических данных?!»

Так и кажется, что при каждом вопросе они вынимают из-за пазухи и швыряют в тебя здоровенный булыжник. Причем следующим, возможно, будет: «А что лично вы, Марина Алексеевна, сделали для улучшения демографической ситуации?» И что прикажете ответить на подобный вопрос? Быстро найти подходящую к случаю колкость я не умею, молчать с извиняющейся улыбкой — глупо. Поневоле начнешь шарахаться по углам — пробормотав сочувственно «угу, угу!», с деловым видом забьешься за дальние полки и уткнешься в подшивку прошлогоднего «Вестника образования». Но и там тебя неминуемо достанет что-нибудь вроде «И как-то у вас душновато, Мариночка! Темно как-то… Надо бы плафоны протереть».

Интересно, как бы она отреагировала, если бы я вломилась к ней на урок с рыданием: «Ах, Софья Геннадьевна! Что же будет со страной, где люди перестали читать?!» А потом простодушно поинтересовалась бы: «А что лично вы прочли за последний месяц?»

Софген не признает так называемую беллетристику, считая любой роман или стихотворение своего рода иллюстрацией к определенной исторической эпохе. Зато она штудирует литературу, на которую не у всякого хватит здоровья: «Сталинское окружение», «Берия» и «В застенках…» — не помню, чего именно. В истории, экономике и юриспруденции она как у себя дома. Кроме того, она всегда в курсе всех скандальных политических сенсаций. Когда она пускается в политические рассуждения, сыпля неведомыми терминами и фамилиями, я чувствую себя отпетой второгодницей, которую вот-вот вызовут к доске. После нескольких мучительных пауз я обычно вспоминаю, что меня как раз приглашали к завучу или что нужно сию же минуту повесить в учительской график библиотечных уроков.

Или же — о удача! — звенит звонок на перемену. Софген никогда никуда не опаздывает и на переменах обычно готовится к урокам: просматривает очередной классный журнал и поурочные планы. Поэтому со звонком она закругляет свою обличительную речь, и я с облегчением вздыхаю вслед величественно удаляющейся фигуре.

Правда, на смену ей тут же являются другие посетители — из тех, для кого опоздать на урок не проблема. Например, вот эти трое пятиклассников. Дверь, конечно, не закрывают.

— Здрасьте! — обращается ко мне один из представителей молодого поколения и продолжает без паузы сквозь нарастающий коридорный гвалт: — Мне, это, природоведение поменять! Там восемнадцати страниц нету.

(Наивная! А я-то все еще надеюсь встретить в этих стенах любителей Жюля Верна и Конан Дойля!)

Тут я, в свою очередь, превращаюсь в некое подобие Софген. Я величественно поднимаю голову и некоторое время критически рассматриваю посетителей, несмотря на то что перемена пятиминутная. Молодые люди шмыгают носами и с ответным недоумением разглядывают меня.

— А волшебное слово? — наконец нарушаю я безмолвие.

Недоумение в их глазах возрастает. Конечно, в детских садиках «Волшебное слово» уже давно не читают, а в школе, опять же, давят рамки программы…

— «По-жа-луй-ста», — по слогам сообщаю я и, выдержав нравоучительную паузу, направляюсь в подсобку за природоведением. Оттуда мне слышен дальнейший диалог:

— А почем твой видак?

— Не знаю. Мне за оценки в прошлом году подарили.

Редкость: нахожу совершенно целый, почти новый учебник. Возвращаюсь, заменяю книгу. Мимоходом всматриваюсь в лица: интересно, кому из них и за какие именно оценки подарили «видак»? Двое точно из класса коррекции. Третий — не помню.

— Спасибо! — вдруг оборачивается от двери один из них — не тот, чей учебник меняла.

Дверь опять забыли закрыть. Я встаю из-за стола и захлопываю ее. Запоздалая обида нарастает во мне: почему же мне-то ни разу «за оценки» — между прочим, сплошь пятерки! — ничего не подарили? Папа, помню, вечно твердил: «Ты учишься для себя!» Хотя для себя я только читала, и то в основном до полпятого, пока не возвращалась с работы мама.

Однажды я попыталась предъявить ей запоздалые претензии. Мама искренне изумилась.

— Так чего именно тебе не хватало? — уточнила она.

Некоторое время мы недоуменно смотрели друг на друга.

И вдруг, в печальном озарении, я поняла: маме не в чем упрекать себя! Она выполнила свою жизненную задачу — и даже не одну, а несколько. На работе считалась ответственным, квалифицированным специалистом. Замуж вышла за достойного человека и счастливо прожила с ним почти полвека. Ее ребенок, то есть я, всегда был сыт, обут-одет, умыт и причесан и, сверх того, учился на «отлично». Родители, что называется, вывели меня в люди и всю жизнь, как говорится, подавали мне положительный пример. Так их ли вина, что я оказалась неспособной следовать ему? Что я не переняла ни маминого обаяния, ни папиного азарта в работе, ни этой самой их общей активной жизненной позиции? И что ищу теперь, на кого бы свалить вину за свою неудавшуюся судьбу?

Вообще-то мои родители не устают надеяться, что я достигну на работе чего-нибудь этакого, какой-нибудь правительственной благодарности за оформление читательского уголка или хотя бы почетной грамоты самого добросовестного библиотекаря микрорайона. А также, разумеется, что в один прекрасный день я встречу приличного, порядочного человека, который оценит меня по достоинству. Хотя правильнее было бы сказать — оценит кое-какие из оставшихся в моем наличии достоинств…

Я не разубеждаю их в этом. Со временем разубедятся сами.

К слову сказать, однажды, лет этак двенадцать назад, их мечта чуть было не воплотилась в жизнь. По крайней мере я уже намечала день, когда познакомлю их со своим женихом — человеком в высшей степени порядочным, образованным и, сверх того, красивым и прилично зарабатывающим.

Да-да, именно такой мужчина встретился на моем ничем не примечательном жизненном пути! И мужчина этот, по его словам, любил меня и имел самые серьезные намерения. И ему удалось убедить меня в этом настолько, что я уже чувствовала себя почти хозяйкой в его «Волге» благородного цвета беж, из которой он пока что высаживал меня за квартал от родительского дома.

Единственным препятствием к нашему счастью, а также грядущему счастью моих родителей оставался развод, который он по легкомыслию не оформил в свое время, а потому продолжал существовать (ибо жизнью это существование, безусловно, назвать было нельзя!) на одной квартирной территории со своей женой-истеричкой, страдающей вялотекущей формой шизофрении.

И линия моей судьбы уже направлялась прямым ходом к хеппи-энду, и жених ретиво улаживал оставшиеся формальности, и уже скоро, скоро семейство мое должно было собраться, как говорится, веселым пирком да за свадебку, если бы не…

До сих пор не представляю, что заставило меня в один злосчастный день вдруг отправиться разыскивать ее (да пока что и ЕГО!) злополучную квартиру, где я прежде никогда не бывала и бывать в будущем тоже не собиралась. Знаю только, что желание — увидеть ЕЕ, жену, воочию! один-единственный раз посмотреть на нее! — ни с того ни с сего овладело мною с несокрушимой силой. Овладело до такой степени, что в одно злосчастное утро я бросила все дела, облачилась в свой лучший ангоровый свитер и позвонила ЖЕНИХУ с каким-то незначительным вопросом — чтобы убедиться, что он на работе и, следовательно, не помешает задуманному.

Совершить остальное оказалось легче легкого. Я всего лишь доехала до нужной остановки, вошла в подъезд нужного дома (подъезд оказался запущенным, с отвратительным запахом) и, поднявшись на пятый этаж, нажала кнопку звонка на нужной двери.

И, едва та приоткрылась, с бешено колотящимся сердцем выпалила:

— Извините, здесь не живут Нестеровы?

Я и поныне не имею понятия, зачем мне понадобилась эта детская выходка.

И уж тем более не в силах я объяснить дальнейших событий.

Из темноты за дверью появилось женское лицо. Оно показалось мне смугло-бледным и неподвижным, как маска. Только глаза были живые и блестящие. Эти глаза беспокойно забегали, разглядывая меня, и вдруг остановились на моем лице с выражением затравленного зверька.

С выражением крайнего испуга, переходящего в ужас.

ОНА ДОГАДАЛАСЬ, КТО Я!

И она смотрела на меня так, словно за спиной у меня был спрятан нож, а в сумке — граната.

И так мы постояли-постояли оцепенело, застыв в полном молчании и таращась друг на друга — я по эту сторону двери, она по ту, — а потом она медленно-медленно, осторожно-осторожно, словно опасаясь малейшего моего движения, бесшумно прикрыла дверь.

И щелкнула замком.

Меня будто ошпарили кипятком.

Только что я взлетела по этой лестнице — молодая, красивая, счастливая! И вот теперь плелась вниз, хватаясь за перила, как старуха, и с трудом нащупывая ногами ступеньки…

Я всегда обхожу стороной отделы эзотерической литературы и не без иронии поглядываю на всякого рода сонники и сборники заговоров, но факт, как говорится, налицо: эта психически больная женщина одним взглядом убила все хорошее, что было у нас с ее мужем.

Тем и закончился самый, по-видимому, перспективный роман в моей жизни.

А иногда я мысленно веду некий как бы антидневник. Рисую в воображении картины того, что уже опоздало случиться в моей жизни.

Особенно детальные картины складываются в воображении ночью.

…После того как я разминулась со своим любимым — странное слово! оно совершенно выпадает из контекста моей жизни! — он не назначил мне свидание у кинотеатра «Глобус». Он не ждал меня на выгнутой, сбоку похожей на улитку лавочке, куря сигарету и косо поглядывая по сторонам, и не вскочил мне навстречу, улыбаясь и покраснев от усилия догнать разбежавшиеся куда-то слова.

К свадьбе он не удосужился преподнести мне ни трехтомник Пушкина, выстоянный в ночной очереди у «Подписных изданий», ни даже настольную лампу на изящно изогнутой ножке, которую я вынуждена была купить сама. И конечно, он не пригрозил уйти из дома, когда к Новому году я приобрела еще одну, пятую по счету, книжную полку!

А летом мы не поехали на море, и он не остолбенел при виде моего купальника в синюю и белую полоску, потому что я так и не купила этот купальник. Я даже не взяла у Таньки выкройку желтого комбинезона, потому что, проходя мимо танцплощадки, мы все равно не бросились бы в веселой ярости в толпу танцующих — и, конечно, приз за лучший танец опять достался бы какой-нибудь корявой престарелой паре!

Обиднее всего, что с тех пор он так ни разу и не подошел ко мне на улице. Неужто не узнал?! Неужто я так ни разу и не приснилась ему?! В конце концов, он мог бы просто спросить, где здесь магазин «Деловая книга» или база методической литературы. А уж там мы как-то определились бы, что делать с нашей неосуществленной доселе жизнью…

А может быть, он все-таки однажды спохватится и под каким-нибудь предлогом зайдет в библиотеку? Иногда я — кто бы знал зачем! вот бы повеселился! — вдруг начинаю старательно протирать пыль на полках и переставлять цветы на подоконнике, прямо-таки с нетерпением поглядывая на дверь…

И действительно, дверь открывается. За ней обнаруживается вечно всем недовольная секретарша Анечка.

— Вас приглашает Светлана Анатольевна, — холодно сообщает она, неодобрительно оглядывая стены библиотеки с пожелтевшими портретами классиков.

И по ее тону похоже, что в школу явилась комиссия по проверке состояния этих самых портретов.

Я давно заметила, что работа с детьми влияет на человека по принципу «с кем поведешься».

Своими глазами я видела, как учителя высшей категории с тридцатилетним стажем рыдали в учительской, как отличницы после четверки за контрольную, — и из-за чего бы?! Всего лишь из-за того, что на пятиминутном совещании между сменами было вскользь отмечено, что их классы шумно вели себя в театре или плохо выступили в военно-спортивной игре «Зарница»!

Молодые же учительницы, демонстрируя знание юношеского жаргона, бывает, сразу начинают изъясняться на языке своих двоечников, бойко выдавая фразочки вроде «Кончай базарить», «Мне как-то по барабану» и «Ну и флаг тебе в руки». Ученики, понятно, в восторге, а бедным наставницам невдомек, что детки низвели их до полного с собой равенства и что возводить разрушенный барьер придется при помощи скандальных разбирательств с привлечением родителей и школьной администрации.

Лично я отношу себя к условной категории троечников, чей девиз — «Не мешайте мне жить, и я вам еще пригожусь». Позиция эта самая удобная и, по моим наблюдениям, разделяемая подавляющим большинством школьных работников. Единственная проблема в том, что она отлично известна и начальству, которое само выросло из рядовых школьных работников. И которое, понятное дело, теперь всячески старается дотянуть условных троечников до хорошистов.

Взять, например, нашу Светлану Анатольевну — «первого» завуча. Она знает свой коллектив, как опытный учитель — свой выпускной класс. И в меру своих недюжинных сил старается, чтобы каждый его член приносил школе посильную пользу. С этой-то целью она обычно и приглашает меня, как и других, к себе в кабинет.

Как и другие, я переступаю порог с типично троечной мыслью: «Небось опять какая-нибудь выставка! Или конкурс книжных иллюстраций! Сказать — скоро инвентаризация, не до того…» Но через секунду, увидев ясные глаза нашей Светланы за стеклами очков, аккуратный седой начес и безупречную белую блузку (условный образ «учительница первая моя»), я начинаю смутно ощущать в глубине своего существа какие-то дополнительные профессиональные резервы. И чувствую, что мои условные тройки по ряду предметов вполне могут превратиться в четверки.

— Марина Алексеевна, — начинает она своим тихим серебристым голосом, — ни для кого не секрет, что интерес детей к художественной литературе в последние годы заметно снизился. И в этих обстоятельствах наш с вами профессиональный и человеческий долг…

В тоне ее нет и намека на какой-то нажим — только мягкая поэтическая грусть. Таким голосом хорошо читать стихи. (Любопытно, что она читает на ночь? Какое-нибудь «Искусство управлять собой и людьми»? Дейла Карнеги? А может, руководство по черной магии? Однажды этим самым голосом, тоже безо всякого нажима, она непостижимым образом побудила меня принять участие в спартакиаде учителей, а именно — бежать пятьсот метров по непересеченной местности. В то время я была моложе, наивнее и здоровее. Но именно на этой дистанции, посреди липовой рощицы, в свежий осенний день меня впервые посетила мысль о смерти.)

— …местных поэтов, писателей. И вы должны нам в этом помочь, — заключает она, глядя на меня почти нежно.

Я, кажется, отвлеклась. Светлана, пожалуй, переусердствовала — чуть не усыпила меня своей гипнотической речью. Что ей, собственно, на сей раз понадобилось?

— Ну-у, в отношении регионального компонента программы… — наудачу бормочу я. — Так вы же знаете, Светлана Анатольевна, у нас же ни пособий, ни разработок, ни…

Брови Светланы приподнимаются под угрожающим углом.

— Вы не уловили мою мысль. — На этих словах она делает красноречивый акцент и затем — не менее красноречивую паузу. Я чувствую, что заливаюсь краской: все-таки двоечница — это не мой условный тип! — Речь о том, чтобы пригласить в школу профессионального писателя! Можно даже нескольких…

Тут следует еще одна пауза — для тугодумов. И действительно, я что-то не соображу: где это я возьму нескольких писателей?

— На ваш выбор я полагаюсь. Вот телефон их союза, договоритесь. Живое общение с творческим человеком во все времена благотворно действовало на подрастающее поколение…

Тут я опять чуть было не брякнула, как отпетая двоечница: «А у нас что, целый писательский союз есть?» Но, уже открыв рот, в последний момент промямлила вместо этого: «А-а, м-м, ну да… хорошо… обязательно». И удостоилась снисходительного кивка, приблизительно соответствующего оценке «удовлетворительно».

А может быть, я не вышла замуж из-за элементарной строптивости? Из-за того, что не способна терпеть вот эти самые «подай-принеси», «вынь да положь» и «поди туда, не знаю куда». Даже от начальства, даже какой-нибудь раз в месяц! А если от мужа — и что ни день?! Это ведь, насколько я понимаю, закон почти что каждого супружества! Взять хотя бы Людкиного Сергея: симпатичный мужик, косая сажень в плечах, сочиняет песни под гитару и вообще душа любой компании. Но посмей только Людасик не подать ему горячий завтрак!

Вот, например, недавно зашла к ней и, помню, изумилась: на ее солидных полках, посреди Пушкина, между прозой примерно и драматургией, втиснулся самозванцем здоровенный фолиант каких-то «Внутренних болезней». Ближе к Тургеневу расположились как дома растрепанные «Справочник педиатра» и «Фармакология с рецептурой». А в ответ на мое веселое предположение, что вот, мол, решили-таки исковеркать сыну судьбу, с восьмого класса приговорили ребенка к медицине, Людка вдруг захлюпала носом, упала на стул и прорыдала, что у Валерика осложнение после гриппа, подозревают почечную недостаточность и назначили гемодиализ — что-то такое очень действенное, но чреватое осложнениями.

Я, конечно, спохватилась, подскочила к ней и наобум забормотала что-то про иммунную систему, бифидум-бактерии и гомеопатию. Но Людка только головой трясет, и слезы градом. Я только тогда и поняла, что это на самом деле бывает, а не для красного словца придумано — «слезы градом».

И тут Сергей завопил из кухни дурным голосом: «Люся! Так я кофе сегодня дождусь или нет?!» И Людасик, сглотнув слезы, помчалась — по-моему, кормить супруга с ложечки. Барда своего!

А я подумала: повезло нам с мамой все-таки, что за папой таких привычек не водится! И еще потом на досуге поразмыслила и пришла к выводу, что девочкам из нормальных семей замуж выходить вообще значительно труднее, чем прочим. Поскольку им все-таки есть с кем сравнить!

Так рассуждала я, бредя из кабинета завуча к себе в библиотеку. А дальше, постепенно успокаиваясь, рассуждала я и о том, что на этот раз, похоже, пронесло и что встреча с писателями — это все же как-никак не выставка иллюстраций.

В конце концов я приободрилась и даже слегка обрадовалась. И вдруг решила: а зачем звонить им в союз? Интереснее туда сходить. На законном, так сказать, основании. Посмотреть живьем мастеров слова! Использовать шанс!

Я надела длинную серо-бежевую юбку. И серый свитер грубой вязки. Мама со вздохом оглядела меня. «Мышка моя серая!» — прочитала я в ее глазах.

Бусы из плоских продолговатых коричневых зерен я нацепила уже на лестнице, вытащив из сумки. Мама еще лет пятнадцать назад официально сообщила мне, что я выросла из дешевой бижутерии. Но для меня эти бусы — не бижутерия. Для меня они — зерна неведомого растения, может, откуда-нибудь из Бразилии или даже Африки, талисман, оберег, таинственный предмет силы.

Но с мамой о подобных предметах не очень-то поспоришь — хотя бы потому, что все знакомые в один голос твердят, что у нее безупречный вкус.

Надо сказать, что все наши соседки от пятидесяти и старше обожают хвастаться перед ней своими туалетами, и для каждой у нее обязательно найдется комплимент. Это, я считаю, своего рода талант, вроде ясновидения. Лично я бы ни за что не смогла выдавить из себя какое-нибудь: «Светочка! В этой блузке вы моложе ровно на двадцать лет!» или «Поздравляю, Надежда Петровна! Вот теперь вы нашли свой стиль!» И как-то искренне у нее это выходит. Чудеса!

А вот я, неблагодарная, не ценю мамины советы. И нет-нет да и приобретаю где-нибудь на распродаже или в секонд-хэнде полосатое платье-матроску или рубашку со слегка вылинявшим, однако все еще радужной расцветки попугаем. (Но ведь красиво же! Что-то от рассказов молодого Джека Лондона!) И эти дивные вещи, ясное дело, потом лет десять валяются в шкафу. (Ну, потому что куда же мне, в самом деле, их носить? И когда? Разве что на рынок, и то если родители уедут в санаторий.)

С серым цветом не легче. Собственно говоря, я не могу толком объяснить свое к нему пристрастие. Но женские фигуры в сером, в том числе и собственная, почему-то вызывают во мне сладостное ощущение уюта, тепла и некоторой праздности, даже, пожалуй, праздничности, или, может, предчувствия праздника — словно небо перед первым снегом… Мама же непоколебимо убеждена, что серый — эквивалент безликого. И когда я в очередной раз распускаю и заново перевязываю свою серую шапку, она хотя и будто бы деликатно молчит, но на самом деле активно транслирует мне свои мысли. Телепатическая связь, а может быть, гипнотическое внушение — еще один из многочисленных маминых талантов. (И кто знает, не потому ли они с папой живут, как все уверены, душа в душу?)

Однако я так же молчаливо и стойко сопротивляюсь внушению. И в результате этих усилий имею в своем гардеробе не только серую шапку, шарф и свитер, но и несколько вещей голубовато-, зеленовато- и даже розовато-серых тонов.

Облаченная в любимый цвет, я шла по улице, и предчувствие праздника потихоньку утверждалось во мне. Приметой его был уже сам день (среда), называемый методическим, — день моего узаконенного отсутствия в школе. И в этот день мой путь лежал не в какой-нибудь там методический центр или бибколлектор, а в Дом творческих союзов — творческую Мекку нашего города!

Стояла погода, запечатленная классиком в словах: «А климат такой, что того и гляди снег пойдет». В такую погоду люди теряются с выбором одежды: с одной стороны, осенние свитера и куртки-ветровки вдруг резко отказались греть владельцев, с другой — неужто вот так прямо сегодня и напялить дубленку или стеганый пуховик?! И все робко посматривают наверх в ожидании бесшумно-пушистой небесной команды.

В маршрутке сидели две интересно одетые женщины моего поколения. Одна, пожалуй, помоложе и пополнее, с хорошеньким и капризным личиком. Вернее, «капризное» — писали о таком выражении лет сто назад, а сейчас его можно было бы назвать скорее решительным, с упрямым взглядом и «вредными» складочками у губ. Такое лицо может быть и у парикмахерши, и у какой-нибудь офис-секретарши. Коротенький чубчик агрессивно-оранжевого цвета свидетельствовал об отсутствии комплексов. (Я искренне восхищаюсь женщинами без комплексов. По-моему, они очищают и ионизируют воздух, как гроза!) Но в настоящий восторг привело меня ее пончо: бежевое, рельефно-ажурной вязки, а вместо бахромы по краю — небольшие круглые помпончики. Толстушка в пончо с помпончиками! Это зрелище прямо-таки щекотало глаз! Но увы, только до тех пор, пока она не скомандовала водителю: «На Садовой остановите!» Голос у нее был грубый и какой-то неряшливый. И помпончики сразу показались вульгарными.

Другая женщина была одета во все черное — то самое, что нельзя носить после сорока. В довершение она была смугла и черноволоса. И, однако, легкое черное пальто и брюки смотрелись на ней нарядно, как вечерний костюм. Может, секрет таился в серебряной цепочке? Или все-таки в ее лице? Оно выглядело каким-то значительно-утомленным, с тяжеловатыми чертами и отрешенным взглядом. Такая, пожалуй, может оказаться руководителем фирмы. Или, например, режиссером!

Мне вдруг страстно захотелось выйти вместе с ней, отправиться следом. Уж наверное, известны ей чудесные уголки, о которых люди обыкновенные и понятия не имеют, — какие-нибудь там студии, или артистические кафе, или элегантные офисы в блистающей бело-серой гамме! Ведь есть же где-то на свете эти интересные, значительные, интеллигентные человеческие содружества (и какая, в сущности, разница, театральные они, например, или коммерческие!). И ведь где-то происходят эти серьезные, доверительные беседы (даже не обязательно о литературе!), не прерываемые унизительными звонками и не подчиняющиеся расписанию; и случаются также разговоры несерьезные, с шутками и хохотом, и дружескими похлопываниями по плечу, и в конце концов поцелуями в щеку при встрече и прощании, как вошло это нынче в моду у девчонок и даже мальчишек!

«Ведь вот бывают же такие люди, — размышляла я, — как эта дама в черном, — словно двери в другую жизнь! И как только сами-то они, интересно, умудряются попасть туда? По каким таинственным тропам, с какими волшебными словами?» (Так и слышу негодующий папин голос, если бы он вдруг подслушал мои мысли: «Размечталась! Готова, значит, предать профессию?! Красивой жизни захотелось! Я-то думал, ты серьезный человек…» По папиным понятиям, серьезный человек — это человек с непрерывным сорокалетним стажем и единственной записью в трудовой книжке.)

Но само собой, ни за кем следом я не вышла. Осталась, на радость папе, при своей профессии и при почетном звании серьезного человека. И в этом качестве не совсем грациозно вылезла из маршрутки и двинулась в сторону писательского союза. И мысли мои вернулись к реальности.

Некая тень беспокойства незаметно вползла в мой праздник души, и шаги сами собой укоротились.

Вдруг пришло в голову: пожалуй, надо было все-таки позвонить! Обозначить, как сейчас говорят, предмет будущего разговора. Ну с какой, спрашивается, стати являться незваной в писательский союз — здрасьте, я ваша тетя?!

А может быть, они вообще не каждый день работают? Вполне, вполне вероятно, что не каждый. Это же творческие люди, им главное — творить! То есть сидеть дома над листом бумаги в творческих муках. А собираются вместе они, может, раз в две недели или в месяц. Читают друг другу стихи и отрывки из романов… Подумать только! Стихи и отрывки! Из романов и пьес!! Из повестей, и эссе, и комедий, и фантастических рассказов!!!

И ноги опять неудержимо понесли меня чуть не вприпрыжку…

Дом творческих союзов на первый взгляд ничем издали не выделялся — так, двухэтажный особнячок без особого архитектурного полета. Но скромность была явно показная, притворная. От соседних строений он отличался примерно так же, как отличается кусок грубой ткани, обернутый гениальным кутюрье вокруг тела манекенщицы, от маскарадного костюма дикарки, изобретенного ученицей девятого класса.

Тем не менее, приблизившись, я несколько умерила шаг. Пригладила волосы. Поправила бусы. Отдышалась И достигла парадной двери почти что с достоинством.

И — замерла в горестном изумлении.

На ней было криво накарябано: «Ремонт!»

Только теперь в глаза мне бросились заляпанные известкой окна и грязные потеки на цоколе. И только теперь послышалось из-за угла противное царапанье и шлепанье, как будто что-то сбрасывали с крыши или соскабливали со стен. А из-за двери, из-за цветных стекол, тоже порядочно заляпанных, раздавался монотонный строительный стук.

— Женщина-а-а! С дороги, я грю-у-у! — завопил кто-то в самое ухо, и две фигуры в строительных робах, балансируя ведрами, проплыли мимо, чуть было не сметя меня с пути, и скрылись за углом.

Бессильная ярость охватила меня. Зачем нужно было судьбе так глумиться надо мной?! Да еще и коверкать лучший день недели — среду!

Я по-прежнему стояла перед входом, будто ожидая какого-то чуда. Будто надеялась, что сейчас судьба спохватится и исправит ошибку!

Тем временем стук из-за двери участился, словно в нее теперь что есть силы колотили пластмассовым пеналом. Я всмотрелась: за стеклом рисовался неясный силуэт. Какой-то человек явно делал мне знаки, тыча пальцем влево. Прогонял прочь? Как будто нет. Приглашал войти с другой стороны? Но зачем я ему понадобилась? Неужели кто-то все-таки позвонил и предупредил о моем приходе?

Я неуверенно двинулась в указанном направлении. Заглянула за угол. С этой стороны действительно имелась маленькая дверь, и в данный момент рабочие вытаскивали из нее стремянку. Я подождала, пока они с этим справятся, стараясь не вслушиваться в разговор (от рабочей лексики нервы у меня сразу сдают), и вошла.

В полутьме сначала было ничего не разглядеть. Но постепенно впереди различились: узкий коридорчик; тупичок под лестницей, заваленный ведрами, банками из-под краски и какими-то палками; сама лестница, довольно просторная, с массивными перилами и ковровой дорожкой посередине; широкое свободное пространство вестибюля перед ней и маленький столик в углу. А от этого столика направлялся ко мне маленький человек, делавший знаки, и на ходу, любезно улыбаясь, говорил с загадочной развязностью:

— Заждались, заждались вас! Уже раза три в офис звонили!

Я удивленно разглядывала его.

— Вы же насчет контракта? Фирма «Люкс-дизайн»? — улыбаясь еще любезнее, осведомился он.

— Нет-нет, я насчет Союза писателей! — развеяла я его заблуждение.

Человечек заметно разочаровался: тут же убрал предназначенную не мне улыбку, отвернулся и пошел обратно к столу.

— Это разве не здесь? — сердито крикнула я ему в спину.

— Переехали они. Уже с месяц, — буркнул он с отвратительным равнодушием. И, отвернувшись, уставился на парадную дверь.

— Как… а куда? Куда они переехали? — растерянно допытывалась я.

Он вяло помотал головой.

— Может, хотя бы телефон… не знаете? Да что же это такое!

Но человек уже целиком погрузился в ожидание своего контракта. Опустив подбородок на локти, он созерцал мутные дверные стекла. Медитировал!

Я посмотрела ему в затылок. (Папа утверждает, что иногда мой взгляд способен оставить ожог, как химическое оружие.) Но этот тип, очевидно, имел кожу со свойствами бронежилета.

Кипя от злости, я направилась к выходу. Меня раздражала даже ковровая дорожка, когда-то, очевидно, красная, а ныне пестреющая мешочными проплешинами и известковыми узорами. И что за таинственные контракты, интересно, здесь заключаются? И кто это, интересно, посмел выселить писателей отсюда? И неужто НАВСЕГДА?

— Девушка! Женщина! Подождите… — Я остановилась. Человек, прервав свою медитацию, нехотя сообщил: — Там кто-то из них вроде наверх пошел, вон ключа нет! Поднимитесь тогда на второй, в сороковую… Да, скажите, у меня дежурство до трех! Скажите — дверь закрою, сами потом пускай выбираются…

Последние слова догнали меня уже на втором этаже.

Здесь было даже еще темнее, чем в подлестничном коридоре. К тому же никаких номеров на дверях я не заметила.

Зато я услышала ГОЛОСА! Дверь в одну из комнат была открыта. Густые клубы табачного дыма выплывали в коридор. Держась за сердце, я на цыпочках подобралась к источнику никотинового зловония.

— Кости, кости, одни кости! А где же мясо? Голый сюжет, абсолютно голый! Это даже как-то, я не знаю… неприлично! — возмущался кто-то.

— Н-ничего подобного! Н-ни-че-го! Это просто телеграфный стиль. Мы не в девятнадцатом веке — але, проснитесь, сударь! — убеждал в ответ другой.

— Да невкусно это, пойми же ты, невкусно! — настаивал первый голос.

— Слушай, пойдем на угол, я тебе чизбургер куплю. Или даже бигмак, черт с тобой! Сожри и успокойся! — горячился второй.

— А может, порнушки добавить? Пару сценок. Кашу маслом не испортишь! — примирительно предложил новый голос.

— Достал уже ты, Виталь, со своей порнушкой!

— Друзья! Вспомним Лао-цзы…

— И ты достал со своим Лао-цзы!

— Невкусно ему! Повесть — это тебе не закусочная, обжора!

— А роман — не ресторан.

При словах «повесть» и «роман» внутри у меня что-то сладко вздрогнуло, и я на мгновение перестала следить за нитью разговора. А когда пришла в себя, там уже не говорили, а кричали, перебивая друг друга:

— И не надо! Не надо пугать людей постмодерном! Не надо вешать ярлыки!

— Но ведь не все, что правда в жизни, правда и в искусстве!

— Вот именно! Вспомните Дали! Почему ему было можно все, а нам ничего?!

— Потому что существуют законы жанра, за-ко-ны жан-ра!!

— Я, значит, нарушитель законов! Я преступник! А вы кто? Менты?!

— Друзья! Не надо так горячиться. Вспомните Карлоса Кастанеду! Чувство собственной важности отнимает у человека…

— Я тебя убью с твоим Кастанедой!!

Из комнаты вдруг выбежал человек и промчался мимо меня, размахивая зеленой папкой. По лестнице гулко загрохотали его шаги. И все здание вздрогнуло — то ли он налетел на столик с медитирующим, решила я, то ли сорвал с петель запертую парадную дверь.

Следом из комнаты выскочили еще двое, озабоченно прислушиваясь.

— Ушел? — спросил меня один из них, словно не доверяя собственным органам чувств.

Я виновато кивнула. Вышедшие переглянулись и симметрично покачали головами.

— Попьем компот, — вздохнул один.

Другой хохотнул.

После этого они одновременно повернулись ко мне, и я заметила, что обоим, как пишут выпускники в сочинениях, художникам слова еще довольно-таки далеко до преклонных лет.

— А вы, девушка, к кому?

— К писателям, — с достоинством ответила я и идиотски хихикнула.

Все мало-мальски интересные мужчины, встреченные мною в жизни, всегда подразделялись на недосягаемых и ухажеров. Недосягаемые — они и были недосягаемые: по уму, красоте, спортивным достижениям и разным другим ярко выраженным достоинствам. К этой же категории относились симпатичные врачи, преподаватели в институте, артист Павел Кадочников в молодости и три певца, три Валерия — Леонтьев, Сюткин и Меладзе. (Чужие мужья, надо заметить, образовывали как бы отдельную, слегка обиженную судьбой группу — что-то вроде заключенных на пожизненные сроки.) Ухажеры же, как было отмечено выше, по какому-то несчастью попадались мне все как один с незначительными, однако досадными изъянами. А может быть, просто ни один не встретился со мной, как художественно выразилась однажды Людасик, в мой «бабий час».

Писатели же — ЖИВЫЕ! НАСТОЯЩИЕ ПИСАТЕЛИ! подумать только! — по определению недосягаемые, как-то, похоже, вообще не чувствовали себя мужчинами. По крайней мере некоторые из них сидели верхом на стульях вокруг длинного стола, а некоторые — на этом самом столе.

Были, кстати, среди них и женщины, одна даже довольно молодая; и какой-то, как впоследствии выяснилось, поэт бесцеремонно спихнул ее со стола с ласковым восклицанием: «Уйди, чмо!», перед тем как начать читать стихи.

Еще один писатель — поэт или прозаик, выяснить не удалось, — одетый в коричневый костюм-тройку и белую рубашку, сидел в углу совершенно молча и не отрываясь разглядывал свои ботинки, шнурки которых были почему-то завязаны вокруг щиколоток. В этом было даже что-то пугающее! Остальные, впрочем, не обращали на него ни малейшего внимания и вели себя исключительно активно, напоминая детей на линейке в день последнего звонка.

И разговаривали в том же духе.

— Наша задача — освещать путь человеческим душам! — величественно возглашал какой-то седобородый патриарх, но его свирепо обрывали:

— Опять за свое, Иваныч?! Опять за судьбы России?!

— Про блоху! Давай лучше про блоху!

— Да, наша задача — пробиться к читателю! А читатель нынче пошел привередливый. Ему глянцевую обложку подай, на обложке секс-символ…

— Ты опух, что ли, Виталь?! На обложке литературного журнала!

— Ой, подумаешь! Ну, пускай причинное место книжкой прикрывает. А куда ж от физиологии денешься?

— А САМ что на это скажет, ты подумал?

— Иваныч! Блоху!

— Спасибо скажет! А что ему еще говорить, когда народ ПОПРЕТСЯ? И хорошо бы тематическую рубрику типа «Откровенно о сокровенном»…

— Нет, он издевается! Через месяц рукопись номера нести, а у нас ни пародий, ни вообще нормальных стихов! ЖЕПА с верлибрами, и все.

— Спасибо на добром слове. ЖЕПА!

— Метелкина, это ж я не про тебя, а вообще… Из серьезной прозы одна мистика.

— Так давайте Федькин роман! Пускай хоть в сокращении. Ну, само собой, добавить пару сценок в спальне. Героиня в припадке эпилепсии отдается врачу! И выздоравливает!

— Виталь, у нас не порножурнал… А кстати, когда обещала прийти художница?

— В конце обязательно надо литературные игры. Акростихи, буриме и вся фигня.

— «Раз с Проспером Мериме мы играли в буриме. Оказалось, Мериме в буриме ни бэ, ни мэ!»

— Героиня излечивается от эпилепсии, но не может унять страсть к врачу! И муж прощает ее! И они живут втроем!

— Не-ет, я его сейчас убью…

— Жила под лестницей блоха!

— Ну и где? Где эта чертова художница?! Или зовите опять Томку, тянуть некуда!

Не прошло и получаса, как голова моя доверху переполнилась рубриками, верлибрами, акростихами, буриме, цитатами из классиков и философов и в конце концов решительно отказалась выполнять какие-либо аналитические процессы. Кажется, я пыталась вклиниться в разговор и представиться. Кажется, меня перебивали. Кажется, задавали бессмысленные вопросы.

Навеки осталось загадкой, каким образом оказались в моей сумке две крохотные книжечки стихов, подписанные одна «Мариночке, с любовью!», а другая почему-то «Прозаику от Бога» — очевидно, кто-то (Бог?!) принял меня за прозаика!

— Вот вы тут сидите и даже не представляете, как изменились в последнее время классики! — поделилась я дома с родителями. — А в литературном процессе, между прочим, полный кризис! Среди писателей разброд и шатание. Даже не знаю, как их в школу приглашать. Дети окончательно разочаруются в литературе!

Мне необходимо было систематизировать полученные впечатления. Шум в голове понемногу стихал.

Но родители — небывалый случай! — не среагировали на важную новость. Они даже как будто пропустили мой отчет мимо ушей.

— Леша! Спортивный костюм синий или с карманами? — озабоченно крикнула мама в сторону ванной.

И я увидела на стуле знакомый серый чемодан.

— Так вы собираетесь… в санаторий?! Прямо сейчас? Не летом?

— А что делать! — сокрушенно-радостно вздохнула мама. Руки ее привычно летали над чемоданом. — Позвонила Полина Георгиевна, говорит — сейчас горящие путевки, а летом не гарантирую! Поживешь сама три недели?

— Умру с голоду! — пообещала я.

Знакомая волна детской радости всплеснулась во мне.

Остаться одной! Не есть осточертевшую овсянку по утрам, и не смотреть программу «Время», и беспрепятственно читать хоть всю ночь, развалясь на диване в родительской комнате!

И вообще — не беда, что примерно в двадцать пятый раз — начать новую жизнь !

Тут даже разговор о писателях отодвинулся в сторону, и я не особенно расстроилась. Подумаешь, успею еще наговориться с Римусом и Людасиком!

В этот вечер обошлось без книг — на кровать я свалилась бесчувственным бревном. Пожалуй, многовато энергии ушло на знакомство с современным литературным процессом…

Но среди ночи я проснулась, как от толчка. Так бывает в ливень: вдруг разбудит шорох льющегося сверху потока, и первое чувство, еще в полусне, — страх. Что-то вроде атавизма со времен каменного века: не зальет ли родную пещеру?!

Однако сегодня никакого дождя не было. И в доме ни звука. Я лежала, старательно вслушиваясь. Что-то же должно было меня разбудить? И… напугать?

Кажется, тишина сегодня была какая-то не такая. Слишком полная, что ли… Чего-то в ней недоставало. Шелеста страниц? Папиного похрапывания? Внезапного скрипа родительской двери?

Похоже, родителей сегодня пушкой не разбудишь. Отдыхают по полной программе — готовятся к дороге. И небось уже видят во сне свой санаторий с любимым врачом Полиной Георгиевной.

Ну вот и замечательно! Можно наконец-то почитать без помех. Можно даже тихонько послушать магнитофон…

Но нет, не хочется. Мешает одна противная мысль…

Да, да, вот эта самая, которую я вечно гоню от себя.

Вообще-то наша война с нею уже имеет солидный стаж. Бывает, что я не пускаю эту вражескую мысль в сознание неделями; она же упорно и злорадно караулит свой час, и если уж войдет в голову, то — прощай покой и радость!

Мысль эта простая и незатейливая, как обух.

То есть облечь ее в слова — это как обухом по голове.

Я понятия не имею, для чего живу.

То есть теоретически мне известно, что жизнь — счастье и дается один раз, далее смотри по Островскому, «Как закалялась сталь». Но практически я вижу, что не только Римус и Людасик, но даже секретарша Анечка, даже двоечники-пятиклассники живут настоящей, полнокровной жизнью! И даже мои престарелые родители живут настоящее меня , и все, что не получилось у меня, у них сбылось — любовь, семья, карьера, друзья, воспоминания, и доныне они продолжают к чему-то стремиться, мечтать и строить планы…

Я же — почему бы не признаться хотя бы самой себе темной ночью? — умудрилась прожить свои сорок с лишним лет совершенно бесплодно! Не считая, разумеется, того, что к пятому десятку мне удалось приобрести килограммов пятнадцать лишнего веса, хронический конъюнктивит и репутацию посредственности в работе и неудачницы — в личной жизни. И впереди у меня…

Но тут я опомнилась и, судорожно нашарив лампу, щелкнула выключателем и стащила со стола первую попавшуюся книгу. Та раскрылась сама…

Я знаю, что мы никогда не будем вместе. Нет, не так: я знаю, что ЭТОГО не может быть, потому что ТАКОГО в мире не бывает. А бывает в мире — ложь, страх, предательство, болезнь. Или, может быть, ложь и страх — это тоже болезни?

В принципе и я сам часть этого мира, и по-другому жить не умею. А она? Неужели и она тоже? Возможно, возможно… Когда-то же и она ходит по магазинам и выбирает сапоги, или ругается с соседкой, или ищет балетные туфли. (У них эти туфли почему-то регулярно пропадают.)

Но вот когда начинается музыка… Когда гаснет свет и на сцене остается одна фигура в золотистом круге… Недавно понял: музыка и движение — это одно и то же. Движение — это музыка, а музыка — движение. И вместе они составляют шифр судьбы, тайный код, включатель-выключатель счастья, неведомый простым смертным…

И шифр несчастья тоже.

Уф-ф… Кажется, полегчало. Как будто услышала знакомый голос. Все-таки не я одна страдаю в этом мире…

А новую жизнь тем не менее пора начинать. Откладывать некуда!

И завтра же напомнить Римусу с Людасиком: когда еще собирались вместе ходить на аэробику!

Но ни завтра, ни послезавтра никому ничего напомнить не удалось. Римку спешно услали на какие-то курсы. А Людасик неизвестно почему не показывалась ни в библиотеке, ни в учительской.

Наконец я сама заглянула к ней в кабинет.

Она сидела за столом без всякого дела, глядя перед собой. Не читала, не проверяла тетради, не заполняла журнал — просто сидела, и все.

— Люд! Ты что? — удивилась я.

Людка посмотрела на меня без выражения, как будто не узнала. На столе перед ней лежала новенькая глянцевая книжечка. Я приблизилась, глянула на название. «Болезни почек и способы их лечения».

— Вот… Валерик… — сказала она никаким голосом.

Дети носились по классу, сшибая парты. Она не реагировала.

Я попятилась. Это была не Людасик.

В учительской выяснилось, что уже недели две она не проводит классные часы. В школу является под самый звонок. И, однако, дежурные завучи воздерживаются от замечаний, глянув ей в лицо. И неизвестно, что там такое она преподает на уроках, но в прочее время ее интересует строго одна тема: почки, мочеточники и почечные лоханки.

Теперь и я сообразила: пару раз она заглядывала в библиотеку, но не могла вспомнить зачем. Постоит, посмотрит очумело на книги — и назад!

Я ужаснулась. Значит, за эти дни Людка тихо выпала из нашего мира, как неосторожный пассажир с борта корабля, а мы, подруги, даже не заметили! И где она теперь?!

Я принялась тормошить ее.

— Людка, ты вчера интервью с пушкинской правнучкой смотрела? А «Первое сентября» читала, насчет единого экзамена?

Но она смотрела пустыми бесцветными глазами и качала головой.

— Лю-уд! Зайди в учительскую, глянь — там белорусский трикотаж привезли! Кофточки по триста, а костюмы можно в рассрочку с двух зарплат.

— …Обещают новые доски повесить, тройные! Коричневые и зеленые.

— …Людасик, у меня кактус расцвел! Зайдешь глянуть?

Она отворачивалась.

Пришлось стушеваться и отступить. Никудышный из меня утешитель! Оставалось только слушать ужасающие Людкины монологи, похожие на бред:

— Если что с ним — я не знаю… зачем все тогда… надо было бросить эту работу… мне Сережа давно говорил… упустила ребенка… как ты думаешь, среди года дадут без содержания? Говорят, где-то в Тимашевске есть один такой монах… целитель… главное, Валерика довезти…

Кажется, я сама начала потихоньку съезжать с катушек. И если бы не Римка…

Но Римка, как всегда, не подвела. В понедельник еще не было двенадцати, когда она хлопнула дверью библиотеки и зашипела:

— Марыська! Быстро! Собирайся! Две секунды! Едем! У Людки уроки кончились!

По натуре я, как говорят дети, тормоз. Я могу усваивать информацию только последовательно и в определенном темпе. Я осведомилась:

— Куда собирайся? Я до четырех. При чем Людкины уроки?

Римус приблизила ко мне свой хищный нос, изогнула брови буквой «М» и завопила:

— Людку спасать надо! Ты не видишь?! Слепая, да?! Тебя отпустят, я договорилась! Едем ко мне, на консультацию с урологом. Аветик в машине ждет.

— А я зачем? На консультации-то! — слабо сопротивлялась я, уже, впрочем, в куртке и сапогах.

— Ты для антуража. Поняла, нет? Людка без тебя не поедет.

Аветик и правда ждал в машине. Когда мы втроем спустились с крыльца — я в турецкой куртке, Римус в мехах, Людасик налегке, в костюме (пальто она забыла надеть, его несла Римус), он врубил на всю мощь «Дилайлу». И между прочим, у Людки от музыки, пока ехали, что-то даже прояснилось в глазах.

— Школу вспомнила? У вас тоже ее на вечерах крутили? — тотчас подметила в зеркале Римка.

— Ага! И вот что интересно: оказывается, столько народу страдает почками — вы не представляете! — отозвалась Людасик с мечтательной улыбкой. — Но у подростков динамика в основном положительная!

Мы только молча переглянулись.

Когда Римус с Аветиком проявляют свое, подчас несколько агрессивное, гостеприимство — а происходит это весьма часто, — сопротивление бессмысленно. Во всяком случае, для нас с Людасиком. Не с нашим замученным школьной программой темпераментом!

Не успели мы с Людкой опомниться, как были с почестями усажены на необъятных размеров диван и отгорожены от мира столь же необъятным столом. Закуска в этот раз была, по Римкиным масштабам, скромная: голубцы в виноградных листьях, крабовый салат и фасоль в двух видах — маринованная и в паштете. Из напитков Аветик ограничился двумя бутылками «Хванчкары».

А тоненькая пятнадцатилетняя Жанна была на подхвате: бесшумно меняла тарелки, расставляла бокалы и подносила салфетки и воду. В ее чертах лица яркая Римкина красота сочеталась с кротким мечтательным выражением Аветика. Время от времени Римма, по своей привычке, сжимала дочь в коротком мощном объятии. Мне всегда кажется, что Римус пытается и никак не может передать хрупкой Жанночке избыток своей жизненной энергии.

Смешно сказать, но в гостях у Римки и Аветика, особенно после пары тостов, я начинаю чувствовать себя армянкой. Мне чудятся вокруг голоса, смех, словно собрались вместе множество братьев и сестер, с которыми играли в детстве. Присутствуют также нарядные тетушки с роскошными именами — тут и Жанна, и Джульетта, и Жаклин, и Мадлен, — с пышными волосами, убранными наверх, или на одну сторону, или с моднейшей стрижкой; и дядюшки, все щеголеватые, при галстуках — веселые, моложавые. А на почетном месте престарелые, но все еще весьма бодрые бабка и дед, а возможно, прабабка и прапрадед (у старушки темное платье с белым кружевным воротником, у старика — костюм-тройка). И все так чинно сидят бок о бок за столом, и переглядываются, и провозглашают величественные тосты, и отпускают шуточки, и не спеша отведывают кушанья. Но что объединяет их? Неужели только шашлык-антрекот и голубцы «долма» в виноградных листьях? Женщины вполголоса обмениваются рецептами закусок и приправ, жалуются: раз в жизни как следует, в ниточку, выщипала брови — а теперь вот не растут, и Арут ругается! Мужчины ведут свой отдельный разговор на другом углу и время от времени вдруг взрываются хохотом, не доводя, однако, его причины до ушей всех присутствующих. И возможно, здесь же решится какая-то проблема (хоть в общем-то я терпеть не могу это холодное иноземное слово, равно чуждое русскому и армянскому языку), кто-то подскажет, куда устроиться на работу, и даст телефон, а кто-то вспомнит адрес отличной портнихи или пообещает помочь с достройкой дома. И кажется, что сама жизнь тихонько кружит вокруг этого стола, над бокалами с вином и горками всяческой снеди на блюдах, тарелках и салатниках. Грянет вдруг короткий, в несколько слов, анекдот, за ним взрыв хохота и неожиданный жалобный звон — малыш Арменчик разбил бокал, — и сокрушенный вскрик, и опять смех, — все это словно сгущенная и усиленная, доведенная до возможностей восприятия человеческого слуха, а в обычной жизни неслышная мелодия бытия…

Интересно, а почему мне ни разу не представилось такое же застолье у нас дома? Потому что папа с мамой не годятся на роль стариков? Не наберется столько родни? Да и друзья родителей рассеяны по всему белу свету — результат вечных переездов… Можно, правда, пригласить всех моих подруг — человек, может, шесть, считая вместе с мужьями. Но можно ли при папе, отставном полковнике советской армии, рассказать, к примеру, политический анекдот? И кто даст гарантию, что мама не прикажет мне шепотом в самый увлекательный момент: «Марина! Сейчас же причешись! На кого ты похожа?»

Нет уж, в одиночестве как-то спокойнее…

После тоста за процветание всех близких вспомнили о консультанте-урологе, приходящемся дальним родственником Аветику. Вообще у Риммы с Аветиком нет недостатка в родственниках на все случаи жизни. Имеются среди них врачи и учителя, юристы и артисты, строители и журналисты, и если поискать хорошенько, отыщутся, я так думаю, даже космонавты.

Но на сей раз родственное медицинское светило явно запаздывало. Римка, меча молнии глазами, затеяла с Аветиком тихую перепалку. Аветик, виновато улыбаясь, терзал свой сотовый телефон. И тут Людка вдруг промурлыкала сонным голосом:

— Ри-им! А можно мне пока где-нибудь прилечь?

На мгновение все замерли с открытыми ртами. Это был голос прежней Людмилы! И через минуту она была отведена в спальню; погребена среди горы подушек; укрыта пледом — и (невзирая на мои знаки, от которых Римка бесцеремонно отмахнулась!) оставлена наедине с романом Даниелы Стил под названием «Дикая страсть».

И вот что самое удивительное: хотя никакой консультации в тот день так и не случилось — светило, как выяснилось, отбыло на какой-то симпозиум, — Людасик, уезжая от Римки вечером с дамским романчиком под мышкой, выглядела вполне удовлетворенной и чуть ли не успокоенной!

Так что мне даже не пришлось развлекать ее рассказами о писательской богеме.

Кстати говоря, обнаруженные в сумке стихи весьма меня озадачили. Например, в одном восьмистишии о лошади слово «грива» рифмовалось с «мимо»! А строфа, кажется, третья начиналась с вопроса: «Что ты ржешь, мой конь ретивый?» Сначала я не поверила глазам. И только трижды перечитав ее, твердой рукой закрыла сей опус.

Однако вторая книга поистине пригвоздила меня к месту. Она была посвящена… половым контактам животных. Складно и, по-видимому, вдохновенно автор описывал способы любви быков — четырехдольным ямбом, а мартышек — трехдольным анапестом.

Преодолев шок, я осилила четыре страницы.

И окончательно решила пока что отложить знакомство детей с отечественными художниками слова.

А тем временем наконец-то подобрались осенние каникулы.

В честь этого события природа расщедрилась на подарок. Небо вдруг очистилось, и солнце не скупясь разбросало пригоршни золотых лучей по крышам, тротуарам и увядшим было газонам. Ветер с юга ворвался в город и принес с собой полузабытые цветочные ароматы. Детвора радостно скинула куртки и загалдела совсем по-весеннему. И только недоверчивые взрослые, прочно настроившись на холода, продолжали угрюмо кутаться в меха.

Ночи установились колдовские — из тех ночей, когда шорох листьев и вой ветра кажутся голосами самой природы: стоит вслушаться в них как следует — и можно разобрать отдельные слова, фразы, восклицания… Впрочем, сколько я ни вслушивалась, мне удавалось уловить лишь одну интонацию — интонацию гневного недоумения, что-то вроде «Ка-а-к та-а-ак?! Почему-у-у?!»

Засыпая, я смотрела, как на фоне оранжевого фонаря за моим окном терзался лист. Ветром его рвало с ветки то в одну, то в другую сторону, но лист продолжал бессмысленно сопротивляться законам природы, и оранжевый фонарный луч то исчезал во тьме, то требовательно вспыхивал мне прямо в глаза. Должно быть, за окном кипела своя содержательная жизнь…

Однако сама я, в противовес природе, постепенно впала в состояние вялой полудремы. По утрам просыпалась с тяжелой головой — наверное, от перемены давления. Не хотелось ни вставать, ни думать, ни вообще как-то включаться в действительность.

И вот уже раз примерно в двадцать шестой, оставшись в полном одиночестве, вместо начала сияющей новой жизни я бесцельно слонялась по комнатам.

Это был просто какой-то рок! Казалось бы, все для счастья под рукой: и книги, и свободное время, и полная бесконтрольность. Читай, казалось бы, сутками, или пеки вредные для желудка пиццы, или займись степ-аэробикой! В конце концов, надень блузку с попугаем и отправляйся на поиски приключений или хотя бы в гости!

Так нет же — не тянет, и все тут! Отсутствует какой-то катализатор, какой-то необходимый скрепляющий элемент для побуждения к действию!

И вот я транжирила золотое время каникул, испытывая на прочность диванные пружины. С утра до вечера, с незначительными перерывами, я покоилась в горизонтальном положении. Сначала немного читала — час-полтора, не больше, — затем варила кофе, который не торопясь поглощала в лежачем же состоянии, и далее вплоть до вечера, опять-таки практически не сходя с дивана, смотрела все «мыльные» сериалы подряд. Иногда, правда, я засыпала посреди серии, но, проснувшись, заставала героев говорящими все о том же; или, быть может, то были уже другие герои? Я к этому, в общем, не придиралась.

Книги подолгу праздно лежали вокруг меня, и открывать их было лень. Я просто смотрела на обложки, как на знакомые лица: вот несравненный Шерлок Холмс, а вот милый Ватсон. Вот мисс Дэллоуэй — она на десяток лет старше своей создательницы Вирджинии Вулф, но все еще великолепна! — затевает прием. А вот в кундеровском «Бессмертии» болтают о том о сем, встретившись в загробном мире, Гете и Хемингуэй… И отчего-то мне не хотелось ни вмешиваться в разговоры действующих лиц, ни воображать продолжение. Весьма хладнокровно я предоставила героев их книжной судьбе и отстранилась. Или, может, это они отстранились от меня?

В моей же собственной судьбе наступала томительная пауза, каких не встретишь в хорошей прозе, поскольку они вредят развитию сюжета. Однако так уж исторически сложилось, что в жизни их полным-полно.

В такие паузы собственная судьба представляется чем-то вроде бесформенного полотна грубой вязки. И это полотно ты озадаченно вертишь в руках, в сотый раз спрашивая себя: в котором именно ряду ты начала сбиваться со счета, нарушив стройный рисунок петель? И как допустила, чтобы вместо нарядного ажурного платья перед тобой очутилось подобие старушечьего платка, успевшего к тому же сытно покормить моль?

А еще повелось, что в такие паузы в голову лезут на удивление дурацкие мысли. Например: как же все-таки хорошо, когда мама посылает тебя, допустим, в булочную! Как хорошо идти по улице привычным с детства маршрутом, не вдаваясь в мировые проблемы, заслоненные простым естественным вопросом — привезли сегодня свежие булочки «Здоровье» или нет? А тем временем мама перелицовывает жакет, сидя с ногами на диване, а папа ждет тебя с газетой, горя нетерпением обсудить статью «Правда о налогах»…

Соскучилась ли я в конце концов по маминой овсянке? Помышляла ли с грустью о школьных буднях?

Дойти до этой стадии не дала мне неугомонная Римка.

На четвертый, предпоследний, свободный день она заявилась ко мне с билетами на выставку кошек и с планом по спасению Людасика. Потому что голос у Людасика, по ее словам, даже по телефону стал опять никаким! План же ее состоял в следующем: вытаскивать Людасика из дома, хотя бы и насильно, на всякого рода примитивные зрелища, дабы активизировать, как Римус научно выразилась, нервные временные связи в коре больших полушарий Людасикиного мозга.

— На выставку кошек?! Класс! — взвизгнула Людасик вполне нормальным голосом и заметалась между гардеробом и трюмо.

Мы с облегчением переглянулись.

— А что это с тобой утром было? Какие-то проблемы с речью? — осторожно полюбопытствовала Римка.

— Да ну, просто спросонья! Дрыхла еще потом до одиннадцати. Каникулы же! — отмахнулась Людмила.

Мы снова переглянулись, сообразив, что рискованный гемодиализ, очевидно, пошел-таки Валерику на пользу, а сам Валерик пошел на поправку. И действительно, взгляд Людасика имел вполне осмысленное выражение, каблучки ее бодро стучали по тротуару, и, как я успела заметить, вся фармакология вкупе с рецептурой и способами лечения внутренних болезней исчезла из ее образцово-показательной библиотеки.

На выставке мы фотографировались с четой дымчатых «персов» и с флегматичным котом Тарзаном, весившим семнадцать килограммов. А назавтра в школе Римус, придирчиво рассмотрев на фотографии восторженную Людкину физиономию рядом с сонной мордой Тарзана, удовлетворенно заключила:

— Все нормально! Жить будет.

И я с радостью согласилась бы с ней… если бы не одна крохотная деталь.

Осталась у Людасика небольшая странность.

Она пристрастилась к женским романам!

Это открытие сразило меня как громом. Оно никак не желало укладываться у меня в голове.

Нет, я не осуждала ее — еще чего не хватало! Святое право каждого читателя на свою порцию детектива, или боевика, или триллера — это как право женщины носить ажурные колготки или трусики-стринги.

Но Людасик! С ее открытыми уроками по Достоевскому! С поэтическими гостиными! Со сценками из «Героя нашего времени»!.. И вдруг — эти пошлые голобюстые красотки на суперобложках!! Эти лакированные страсти-мордасти!! Эти «Медовые месяцы на необитаемых островах» и «Поцелуи пиратов»!!!

Да лучше бы она явилась на работу в чулках сеточкой и крутом мини!

Уж мне ли не знать, кто читает подобные романчики?!

Пополнить собой ряды этих самодовольных лоснящихся самок, у которых полки ломятся от видеокассет из серии «Стань стройной» и «Как достичь совершенства», а золотые кольца в форме змеек, молний и салютов со звездами снимаются с пальцев не иначе как с мылом! Этих горе-читательниц, два месяца подряд одолевающих порцию сладенького чтива в очереди к парикмахерше, или к косметологу, или к личному массажисту! Этих квази-интеллектуалок, бестрепетно втискивающих очередной павлиньей расцветки опус на опустевшее место растрепанного тома Горького, по которому когда-то (неужто были такие времена?!) готовилась к выпускному сочинению по литературе.

Между прочим, я проводила специальное исследование. Я наблюдала, как они читают. Как эти цепкие глазки с неумолимостью асфальтового катка ползут по строчкам. Как медленно, но неуклонно поглощают они описания любовных сцен на фоне морских, степных и пустынных пейзажей, а также частных и общественных интерьеров вперемешку с монологами, диалогами и эпилогами (а додумайся автор вставить в текст пару страниц какого-нибудь статистического отчета с шестизначными цифрами — без особого удивления они переварят и его!). Зато уж потом, одолев с десяток «Любовей среди прерий», «Поцелуев смерти» и «Наложниц-дикарок» и достигнув таким образом пика своего интеллектуального развития, сии дамы принимаются демонстрировать свою образованность направо и налево. Никто не умеет быстрее их разрешить самую сложную политическую, территориальную или экономическую проблему; никто лучше их не способен разложить по полочкам достоинства и, главное, недостатки любого профессионала, будь то врач, учитель, артист или ведущий телепрограммы, не говоря уже о писателях. (Но попробуй-ка заставить их купить школьный учебник взамен размалеванного их любимым чадом!)

А самое убийственное — совершенно серьезно они причисляют себя не только к сведущим читателям, но прямо-таки к знатокам и ценителям литературы! Надо видеть их снисходительно-сожалеющие физиономии, когда они вдруг услышат, что кто-нибудь из окружающих не читал какой-нибудь «Оазис любви»!

Между прочим, когда-то я искренне пыталась читать эти, с позволения сказать, произведения. Полюбуюсь красавцем султаном на обложке, открою пухлый томик где-нибудь ближе к середине и сразу наткнусь на что-нибудь вроде «ее томная лирообразная поза все сказала ему без слов». Ну и что прикажете дальше делать с этой штукой?!

И вот Людасик…

Господи, да ведь это же она первой из учителей заговорила со мной в школе, не поленившись притащить в библиотеку здоровенный том ожеговского словаря — себе она купила новый — и протянув своим уютным мурлыкающим голоском: «И что это мы с вами никак не познакомимся!»

Одним словом, пора было принять крутые меры.

Для начала я подсунула ей пару последних номеров «Знамени». (Что чувствует нормальный человек при виде свежего толстого журнала с ярко-алой надписью по бурому фону — объяснять, думаю, не надо.)

Людка, однако, и не подумала опомниться! Я специально проследила: оба журнала так и лежали нетронутые у нее в столе, в нижнем ящике!

Я извлекла их оттуда и мысленно записала эту гнусность на Людкин счет.

Далее я выставила на самое видное место новехонький томик Цветаевой.

Я ждала три дня.

Она демонстративно игнорировала его!

И уж после этого, выбрав подходящий момент за чашечкой кофе, я решилась на последнее средство.

Я вздохнула и ненавязчиво поделилась с подругами: вот хочу, мол, провести цикл бесед для старших классов! О смысле, мол, и роли литературы. О пафосе, духовности и художественном уровне — начисто забытых ныне категориях. И вообще об отличии ее, литературы , от низкопробного чтива . И о воспитании читательского вкуса . Ну и прочее в том же духе…

И не поможете ли, мол, товарищи?

Людасик, против обыкновения, ни малейшего желания мне помочь не изъявила. Пожала плечами и, слегка зарумянившись, застегнула молнию на сумке. (Как будто я не успела давно уже прочитать лакированный заголовок на корешке! «Подруга фараона»!) И быстренько так смылась проверять дежурство в классе.

А на меня тут же накинулась Римка:

— Чего ты к ней пристала! Пускай что хочет, то и читает! Самая умная, да?! С детьми свои беседы и проводи, а Людку не трогай!

Римус защищала Людасика от меня! ОТ МЕНЯ!

Очень мило.

Две лучшие мои подруги!

Где же ты, Данка? Ведь, в сущности, все это из-за тебя!

На ночь глядя глаза мои объявили забастовку — наотрез отказались закрываться. Проворочавшись с час, я, делать нечего, полезла в детективный ящик и за полночи управилась с «Восточным экспрессом» и «Десятью негритятами».

Закрыла книгу, погасила свет и прислушалась.

Ветер за окном выл по-прежнему. Только теперь я явственно различила в его голосе насмешливые «А-а-а-ах! О-о-о-ох!»

Сон и не помышлял приближаться.

Похоже, даже Агате в этот раз не под силу было успокоить меня.

Ночь опять принялась за свои штучки!

…Когда-то Римка излагала, не помню, из теории вероятности или еще откуда: шел человек по улице и, допустим, решил свернуть вправо, а потом почему-то передумал и отправился дальше. Однако минутное его намерение создало что-то вроде новой реальности, и в этой новой реальности он свернул-таки вправо и, пройдя немного, угодил под машину или, допустим, нашел кольцо с бриллиантом, в то время как в обычной жизни так и шагал себе своей дорогой, ни о чем не подозревая…

И выходит по этой теории, что неисчислимое множество иных реальностей С НАМИ или, может быть, О НАС рассеяно в неведомых нам пространствах!

Но к чему все это сейчас лезет в голову? Да вот же к чему: выходит, и в дружбе, и в любви мы рисуем в воображении этакий светлый, лучезарный и преисполненный ответного чувства облик дорогого человека, самовольно перенося его при этом из ОСНОВНОЙ реальности в НОВУЮ, специально по этому случаю нами сотворенную. И в этом свежесотворенном измерении он, безусловно, так и проживает в точности таким, как нам нравится. Беда только, что в ЭТОЙ жизни он об этом, случается, даже не подозревает…

— Чего накуксилась? Обиделась? — заподозрила назавтра Римка по дороге домой. — Ладно, брось, да? Пошли ко мне, новые кассеты посмотришь!

Но я покачала головой. Ноги уже несли меня в сторону. Надо сказать, иногда мои ноги выкидывали такие штуки — уносили меня, и все тут. Причем особенно любили это проделывать в перспективе намечающегося было романа — подхватывали и уносили, стоило только зазеваться, приостановиться, задуматься… Самовольно, можно сказать, решали мою судьбу.

Да и я, надо заметить, никогда им особенно не препятствовала.

Но тут не успела я свернуть за угол, как настырная Римус сзади вцепилась в мой рукав и пустилась уговаривать почти жалобно, чуть не со слезами — умеет это она, артистка!

— Марысь! Ну отстань ты от Людки, да? Ты упертая какая-то, правда! Ну чего ты от нее хочешь? Чтобы она только Достоевского читала, да?

— А ты хочешь, чтобы она как ЭТИ стала?! — закричала я, вырывая рукав. — Это же… это… зомби какие-то! Я вот одну в трамвае спросила — смотрю, сидит такую же гадость читает: «Женщина, вам правда интересно?» Так она знаешь что ответила?!

— Ну что?

— «Отличная книга!» — говорит! И смотрит на меня как натуральный зомби, бессмысленно так! Это… жутко просто, а никто не замечает! Такие вот книги — они же человека зомбируют! Он же вкус теряет, как собака — обоняние! А потом и облик человеческий…

— Ну уж и зомбируют, — проворчала Римка и нахмурилась, размышляя. И, поразмышляв, додумалась: — А может, и пускай зомбируют? Может, оно и лучше?

— ЛУЧШЕ?!

— Ну в смысле… отвлекают немножко, да! Там хоть приключения какие-то, и в конце все хорошо. Ты думаешь, кто у нас «мыльницы» смотрит? Идиоты, думаешь, поголовные?

— Н-ну… Почему же идиоты…

— Ага! Понимаешь, значит! Их все нормальные люди смотрят, потому что — красивой жизни хочется. Хоть ненастоящей, хоть по телевизору! Там музыка, костюмы изысканные, пляжи, океаны! Посмотришь, вздохнешь — и можно дальше наш бардак терпеть. И книги точно так же! А то некоторые пишут… я прям не знаю… чтоб людям нервы помотать, честное слово! Вообще книга должна быть, чтоб вечером почитать — и спать спокойно. Вон Людка — что с ней было, видела? Так ведь и по фазе, знаешь, сдвинуться можно! Когда с ребенком такое творится. Ну, тебе вообще-то это трудно понять…

Мои ноги снова принялись за дело. Бодро, в хорошем темпе они понесли меня прочь. Когда-то я занималась спортивной гимнастикой. Недолго, но все же. В четвертом классе. С тех пор у меня неплохо развиты мышцы бедер, а также икроножные. Получше, чем у некоторых замужних женщин. И вены не перегружены — ни родами, ни стоянием у плиты. Готовит у нас мама. И нервы у меня крепкие — читаю полночи, и ничего. В то время как люди нормальные читают, чтоб уснуть. Хотя что с меня взять, с неполноценного человека? К тому же упертого…

А хотя плохо это или хорошо — быть упертой, — между прочим, еще вопрос!

Потому что однажды в моем пионерском детстве в наш седьмой отряд пришел красивый молодой дяденька-акробат. Ему, оказалось, требовалась тренированная девочка для парного выступления на лагерном празднике. А спортсменок в отряде нашлось всего две — Светка, художественная гимнастка, и я, едва освоившая «колесо» в обе стороны. Светка была тоненькая как прутик, с золотыми кудряшками и громадными распахнутыми синими глазищами. А я была просто я. Да еще и весила позорных тридцать шесть килограммов.

Светка легко вспрыгнула к акробату на колено и закрутилась туда и сюда, красиво перегибаясь. Она умела делать все три «шпагата»!

— Да ее и держать нечего! Как пушинка! — похвалил дяденька, опустив Светку на землю, и жестом подозвал меня.

Я, покраснев как рак, взгромоздилась на то же колено. Стоять на нем было непривычно, но не то чтобы очень трудно. На бревне бывало пострашнее. К тому же разрешалось держаться за его руку или плечо. Я осмелела и даже сделала «ласточку» и мостик.

— Эта потяжелее будет! — вздохнул акробат, отпустив меня, и почесал в затылке. — Но зато и упертая… Равновесие держит. Ладно! Завтра на тихом часе — тренировка.

Он обращался ко мне! Меня выбрали для выступления! За то, что я оказалась упертая!

Надо ли говорить, что то были счастливейшие минуты лета? Жаль только, что протекли они слишком быстро — как все минуты счастья. А последняя из них была даже не минута, а коротенькая фраза:

— Уезжаешь, значит? А я думал, останешься на второй поток — и можно в Зеленый театр!

…Я храню эти мгновения в потайном уголке памяти, как драгоценности: иногда осторожно вынимаю и, затаив дыхание, любуюсь их слегка потускневшим от времени блеском.

А что, если бы я осталась на второй поток? Если бы стала профессиональной акробаткой? Да уж, наверное, не брела бы сейчас в слезах куда глаза глядят…

Неугомонная Римка снова догнала-таки меня и вцепилась в руку сзади.

— Не надо, Рим, — пробормотала я, вырывая рукав, и сердито оглянулась.

Однако это оказалась вовсе не Римка! Передо мной стояла и криво ухмылялась какая-то девчонка в шапке с двумя торчащими, как рожки, концами. На каждом рожке болталось в виде кисточки несколько разноцветных шнурков.

— Чо, не узнаешь, что ли? — развязно обратилось ко мне экзотическое создание.

— Я… что-то не…

Надо заметить, я невесть когда отвыкла от обращения незнакомых людей на «ты». От удивления слезы мои сразу высохли.

— Метелкина! Антонина! — с укоризной представилась рогатая девица и, надув губки, выжидательно уставилась на меня.

Но ни имя, ни фамилия, ни то и другое вкупе не вызвали в моей памяти никаких ассоциаций.

Девица отступила на шаг. Еще раз придирчиво осмотрела меня, склонив голову набок и взмахнув кисточками.

— Подожди! Ты ж вроде Марина? Из школы? Ну! Приходила к нам прошлый раз? Да в цех же!

Я решительно не помнила никакого цеха и так и сообщила Антонине Метелкиной.

— Ну ты даешь! Чо, с памятью проблемы? На Индустриальную, четырнадцать!

Адрес показался мне смутно знакомым…

— Так ты… вы… из Союза писателей?

Только теперь я ее узнала — та самая девушка, которую обозвали «чмо» и спихнули со стола.

— А… что же у вас в союзе поэты такие невоспитанные?

— Да не из какого мы не из союза! — воскликнула с досадой девица. — А совсем даже наоборот! Мы ред-кол-ле-ги-я! Журнала «Литературный цех». И вообще мы свободная самодеятельная творческая организация. А всякий там официоз для нас — не самоцель! Просто у них в Доме творчества по средам две комнаты свободные, вот и тусуемся…

Эту информацию я осмыслила не сразу. Прошло не меньше минуты, прежде чем в сознании моем явственно вырисовалась цепь «писатели — свободная организация — “Литературный цех”». Эту последовательность логично заключило слово «графоманы». А когда оно ясно прозвучало у меня в голове, то я вежливо, но твердо распрощалась со свободной самодеятельной творческой единицей:

— В любом случае приятно было познакомиться. Конечно, может быть, и приду как-нибудь… Если будет время… Да нет, завтра никак не получится. Но в другой раз…

Напоследок Антонина Метелкина, кажется, вознамерилась поцеловаться. Но я любезно кивнула, повернулась и решительно двинулась прочь. И опять заработали мышцы ног.

Такой уж, видно, выдался день.

— Приходи… приходите! — еще кричала вслед Антонина. — У нас ведь скоро юбилей — год со дня основания! Придет сам Галушко! Га-луш-ко! Это наш Гоголь! Го-голь!!

Но я уже была на безопасном расстоянии и вполне могла не расслышать.

Вот только куда идти, я придумать решительно не могла. Сначала заботливая Римка, а потом эта нелепая Метелкина умудрились как-то расстроить весь мой мысленный строй. Домой неизвестно почему расхотелось, хотя самое время было начинать убираться к возвращению родителей. (Ненавижу это домохозяйское слово — «убираться». Может, из-за него и расхотелось?) А еще было самое время купить продуктов для нормального обеда. И кстати, не забыть хлопья «геркулес» и кефир. Конец полуфабрикатам-вареникам и пельменям, галушкам… хотя что за галушки? Да-да, Галушко — новый Гоголь из цеховой литературной организации… Но так опозориться! Принять этих ненормальных за профессиональный писательский союз! Прибежать без звонка бог знает куда! И развесить уши, как девчонка! Ф-фу… Давненько я не переживала такого стыда. Даже ярость от разговора с Римкой поутихла.

Отгоняя досадные мысли, я прилежно занялась покупками. Домой явилась, как примерная хозяйка: с мясом, овощами и зеленью. («Геркулес», правда, купить все-таки забыла, так что пришлось смотаться еще в магазинчик за углом.) Но странно: ощущение чего-то несделанного не уходило. Как будто я не исполнила чего-то ДЛЯ СЕБЯ. Но чего именно? Не обзавелась новой книгой? Не заглянула в секонд-хэнд? В очередной раз не встретила прекрасного принца?

И только когда я вымыла пол до зеркального блеска и пропылесосила все три ковра; когда полила мамин фикус и тщательнейше протерла влажной тряпочкой каждый лист; когда, наконец, сложила диван в родительской комнате и убрала в гардероб все расшвырянные куда попало блузки, свитера и колготки, — только после этого в моей душе воцарились заслуженные тяжким трудом мир, покой и гармония. И даже ехидная мысль о том, что САМА ПО СЕБЕ я, очевидно, не способна жить нормально (да и вообще, быть может, ни на что не способна!), — даже эта мысль присмирела где-то в тихом уголке сознания.

Напоследок я устроила себе праздник тела и души. Технология его заключается в том, чтобы, наполнив ванну приятно-теплой водой (и тут самое важное — поддерживать постоянную температуру: горячая вода расслабляет, а в прохладной исчезает ощущение комфорта), добавить в нее хвойного экстракта до бледно-салатного оттенка, после чего вынуть мыло из прикрепленной к стене мыльницы на присосках, которую затем досуха вытереть, а на место мыла пристроить книжечку «туалетного» формата; на уголок же ванны положить шариковую ручку с пустым стержнем — для переворачивания страниц.

Эту процедуру я мысленно именую «нирвана».

Книгу для нирваны я обычно выбираю долго и придирчиво. Иногда это бывает старушка Агата, иногда — весельчак О.Генри; но, пожалуй, лучше всего на этом празднике звучат фрагменты из длинных — любовных ли, приключенческих — романов. Совсем по-иному воспринимается в воде каждое слово описания зимнего леса или, допустим, описания наряда героини. По-своему хороши, впрочем, и диалоги, но переворачивать страницы приходится чаще. (А каково читать в нирване НОВУЮ КНИГУ!!! М-м-м!!!)

Но сегодня от усталости мне было не до мук выбора, к тому же время поджимало — через сорок минут должны были отключить воду. Я схватила со стола первое, что попалось под руку, — и как раз подходящего для мыльницы размера. Это опять оказалась повесть о театральном осветителе. Нет, но как же она все-таки называлась? Любимая-то книга! «Записки после премьеры», что ли? «Полет над сценой»? Что-то в этом роде… Хотя есть же данные в конце книги! Второй лист обложки был цел, только слегка надорван. Я перевернула его. И полотенце выпало у меня из-под локтя.

Повесть называлась — «Премьера полета». А рядом значился автор. Валерий Галушко.

Утром я проснулась другим человеком. То есть, разумеется, это была я же, только моложе лет на… я затруднилась уточнить на сколько. Пожалуй, я ощущала себя двенадцатилетней, и как будто папа обещал повести меня в цирк. И с самого утра прекрасная мелодия лучшего в мире марша «Парад алле!» прорывалась ко мне сквозь привычные реплики: «Марина, подмети в своей комнате!» или «Ты уже сделала английский на завтра?»

А может быть, мне было пятнадцать, и я собиралась на первый в жизни школьный вечер. И требовалось, осторожно приплясывая под пластинку «Песняров», симметрично накрутить волосы на мамины жесткие бигуди, в то время как двойной слой ярко-малинового лака на ногтях и не думал сохнуть…

Но теперь-то мне, по счастью, не нужно было делать никакого английского! И по счастью, был уже давно изобретен фен «Скарлетт» для укладки волос горячим, теплым и прохладным воздухом, и к нему прилагалась отдельная специальная насадка для придания прическе объема! И давно появилось в продаже множество оттенков быстросохнущего лака с переливающимся блеском, не говоря уже о всевозможных типах макияжа: ультралегкий, классический, «золотая осень», «вечеринка» и так далее, смотри любой женский журнал! И какая все-таки удача, что даже «Работница» и «Крестьянка» ныне перестали призывать к простоте и скромности в общественной и личной жизни и помещать назидательные статьи вроде «Разрешите заглянуть в вашу сумочку»!

Кстати (а точнее, совершенно некстати) обнаружилось, что все мои сумки оставляют желать лучшего: черная из натуральной кожи казалась пришелицей из девятнадцатого века, желто-коричневая с золотыми кольцами, пару лет назад вполне эффектная, почему-то приобрела пошло-маскарадный вид, а красная лаковая демонстративно не сочеталась ни с одной вещью в моем гардеробе.

Недрогнувшей рукой я влезла в мамин комод и извлекла ее жемчужно-серое, расшитое бисером сокровище, которое надевалось исключительно в театр и на торжества в папино училище. К нему подошла мамина же перламутровая брошка в виде бабочки. На моем любимом сером свитере она смотрелась, пожалуй, интересно. Но что делать с бежевой юбкой? Теперь уже она выглядела совершенно не из той оперы. И я решилась на риск: натянула белые брюки, недвижимо пролежавшие в гардеробе лет десять и вопиюще не соответствующие (обязательно сказала бы мама) моему возрасту. (Да что там сказала! Мама просто пригвоздила бы меня взглядом к полу и никуда не пустила бы.)

Теперь же в результате моей полной бесконтрольности в зеркале отразилось существо совершенно чуждого мне типа внешности, интеллектуального и морального уровня и, надо думать, образа жизни. На меня воззрилось нечто среднее между не слишком юной путаной и неудачливой претенденткой на должность дикторши местного телевидения. Правда, надетое пальто все-таки перевесило впечатление в пользу дикторши. Но возможно ли было явиться в таком виде на глаза автору любимой книги?!

Ужаснувшись, я сдернула бабочку. Сунула обратно в комод бисерную сумочку. Содрала с век блестящие тени, а со щек — вульгарные пятна румян. Кого это, интересно, я собралась покорять? Неужто Валерия Галушко? Человека, написавшего… где же это? Кажется, еще в самом начале повести…

Удивительная вещь: она нравится не всем! Вчера я слышал, как в буфете одна из ее подруг (а как еще ее назвать, если они постоянно рядом — на репетициях, спектаклях и в буфете?) сказала другой, отвратительно усмехаясь:

— С таким лицом, безусловно, только на сцену! Только в первую линию!

На следующий день я посмотрел. Старался смотреть объективно, как посторонний человек. Лицо у нее было чуть хмурое. У нее часто бывает такое. А иногда она бормочет что-то себе под нос. Не зная ее, можно подумать, что она постоянно злится.

По-видимому, злость тоже может быть прекрасной.

А ее тело — сама ясность, чистота, гармония. Его можно было бы вообще не освещать — клянусь, я отчетливо видел, как оно само светится в темноте!

Однако порой в жизни случаются разочарования — разочарования оглушительные, как удар грома посреди восьми соток огорода в чистом поле, и непоправимые, как предательство закадычной подруги из одной группы детского сада.

И порой в жизни выпадают дни, когда все вопросы, веками отравляющие жизнь человечеству, от «Что первично — материя или сознание?» до «Что делать?» и «Кто виноват?», вдруг подступят с ножом к твоему горлу, требуя немедленного ответа — поскольку вдруг выяснилось, что прежние ответные варианты с треском провалились на жизненном экзамене.

Но, говоря по совести, — разве требовала я от судьбы чего-то несбыточного? Разве помышляла я случайно найти в кустах новенький компьютер «пентиум» с лазерным принтером? Или выиграть кругосветный круиз в «Угадай мелодию»? О нет, я всего лишь надеялась выведать что-нибудь о дальнейшей судьбе мальчика-осветителя, безвестного когда-то поэта. Да, исключительно с этой единственной целью направлялась я в ту среду на заседание самозваного литературного цеха, одетая в бежевый костюм маминого пошива и сжимая под локтем черную сумку дизайна девятнадцатого века.

И вовсе не мечтала я встретить там никакого красавца — косая сажень в плечах, без вредных привычек. И никакая тень пошло-сказочного принца не отягощала в этот день моих помыслов! Те времена прошли, безвозвратно канули в Лету лет тысячу назад. А уж теперь-то — мне ли было не знать о пушкинской обаятельной некрасивости или о магнетическом огне лермонтовских глаз, искупавших — да-да, вот именно так и писали в воспоминаниях современники: «искупавших многие недостатки внешности»?!

Но и другого я, как выяснилось, не ожидала. «Только не этот! — закричало что-то внутри меня при виде ЭТОГО ТИПА в расстегнутой куртке, лениво полуразлегшегося на столе. — Не ЭТО!»

Не лысина на полголовы. Не растянутый свитер с пятном на животе! И не, самое ужасное, запах несвежего салата!

Почувствовав этот запах, я тотчас отшатнулась обратно к двери. (Откуда был он мне так противно-знаком? Кажется, из тех легендарных лет, когда мы жили в коммуналке на окраине какого-то поселка — не то Подлесного, не то Залесного, даже мама не любит вспоминать его. Да, точно, оттуда — громкие нетрезвые голоса за стенкой и этот противный салатный запах по всему коридору. И еще удушливый табачный дым.)

И здесь тоже в этот раз все, как сговорившись, дымили паровозами. Даже седой патриарх и молчаливый литератор с необыкновенными шнурками. Даже Антонина Метелкина, при моем приходе, правда, отшвырнувшая сигарету и с воплем «Маринка!» повисшая у меня на шее, точно родная сестра после долгой разлуки.

Я молча терпела, украдкой озираясь по сторонам. Но никто не обращал на нас особенного внимания. Никто, как, впрочем, и в прошлый раз, не подумал предложить мне раздеться, присесть к облупленному столу. Видимо, приход и уход чужих людей, равно как и объятия, были здесь обыденным явлением.

К тому же они ругались! Не ссорились, а просто-таки через каждую пару фраз вставляли ненормативные словечки с самым естественным видом. А женщины (их на этот раз оказалось три) мило улыбались, будто веселым шуткам. Одна дама в шляпе фасона «от Шапокляк», правда, не улыбалась, но молчала и выглядывала из-под своих полей со снисходительно-прощающим выражением.

Но самое главное — на этот раз они вообще не говорили о литературе!

Ни слова!

Зато они весьма горячо и подробно обсуждали какую-то предстоящую веселую вечеринку.

— Твое сухое — оно знаешь, что?! Я б сказал… — загадочно высказывался тот, что в предыдущий мой приход собирался пить компот.

— Ох, ну скажи! Ну-ка, скажи! — уязвленно восклицал другой — мне показалось по голосу, автор, который в прошлый раз предлагал критикам чизбургер.

— Сказа-ал бы, сказа-а-ал! — тянул первый, многозначительно кивая.

— А твои пирожки! — перешел в нападение противник. — Я так и не понял с чем! Один лук! — и добавил непечатное существительное.

И никто даже бровью не повел.

— Не один лук, а много лука, — вдруг подал голос доселе молчавший, со шнурками.

Его оппонент набрал было воздуха для достойного ответа, но успел только возопить: «Жора!» — и тут вмешалась Шапокляк. Очень ясным низким голосом она вымолвила:

— Мальчики. Успокойтесь. Я беру на себя блины. С мясом.

Все уважительно притихли и повернулись к ней.

— А я салат! С крабовыми палочками! — радостно вскрикнула Антонина Метелкина.

В ответ послышались возгласы одобрения.

— Но хотелось бы уточнить. Что у нас. С официальной частью? — продолжала Шапокляк, несколько возвысив голос.

Видимо, для удобства восприятия она делила каждое предложение на несколько частей. Так обычно диктуют в классах коррекции.

— Да все чики-пуки, Томик! — отозвался юноша в длинном пальто, сидевший на столе. — С телевидением я договорился, приедут.

— Допустим. Приедут. А сценарий. Опять будет? Как на прошлый Новый год? — неспешно допытывалась Томик.

На другом конце стола громко выругались и захохотали. Я оглянулась. Это был Валерий Галушко! Лысина его качалась от смеха. Я посмотрела на него и поняла, что теперь уже точно не заговорю с ним — ни сегодня, ни когда-либо. С чего мне вообще вздумалось, что это именно тот Галушко? Подумаешь, редкая фамилия!

— А что на Новый год? — обиженно возразил между тем юноша Чики-Пуки. — Просто рано расслабились. И вы же, девчонки, сами весь кураж испортили! А потом уже и режиссерша заартачилась.

— Здрасьте! Мы кураж испортили! — закричала Метелкина. — А кто конкурс матовых двустиший объявил? Тоже мы?!

— Потому что поэт, моя дорогая, — назидательно вмешался любитель компота, — обязан в полной мере владеть всем языковым инструментарием!

— Я не поэт… — вступил было в дискуссию и сторонник чизбургеров, но его прервали хором:

— Но я скажу стихами!

И все захохотали как ненормальные.

— Как хотите. А я без сценария. Позориться не намерена! — Томик вдруг воинственно сверкнула глазами из-под шапокляковских полей.

— Да если б ты не доставала всех со своей косметикой! Помаду забыла и всех за… — тут Чики-Пуки опять употребил непечатное выражение.

— Славик. Это. Плохое слово. Запомни. Очень тебя прошу, — наконец-то очень тихо и внятно промолвила Томик.

И на какое-то время все озадаченно притихли. Даже дышать стало легче.

— Ребята! Мне вас искренне жаль! У вас масса проблем, — объявил, вставая, Жора — обладатель диковинных шнурков. — Но завтра обязуюсь явиться. С посильным вкладом. Во сколько приступаем?

— Где-то после четырех, — назначил Славик. И неуверенно добавил: — Если никто не против…

— Я против, я! — тревожно воскликнула Метелкина. — У меня… это, семинар!

Но ее, похоже, никто не услышал.

Все уже деловито собирались, надевали куртки и пальто, застегивали пуговицы. Бывший молчаливый, а ныне разговорчивый Жора-со-шнурками подал Томику-Шапокляк накидку, отороченную лисой. Сам же он, оказалось, пришел в одном своем великолепном костюме-тройке.

— Подождите! А псевдонимы? Хотели же придумать! — спохватился кто-то уже на лестнице, и все озадаченно приостановились.

— Ну давайте экспромтом, по пути! — распорядился юноша в пальто.

И все завопили вразнобой:

— Чур, я — Отшельник! Раз вы против Святого, то хоть Отшельник!

— А не хочешь — Рак-Отшельник?

— Тогда мы — Лебедь и Щука!

— А мне давайте что-нибудь народное.

— Хочешь — Шовкопряд?

— Что-что?

— Шов-ко-пряд!

— Не понял! Шав-ка… а дальше что?

— Идиот!

— Только, знаете, без плагиата! Идиот — уже было у Федор Михалыча.

— Да не надо, не надо этого экстрима! Еще Лобсанг Рампа утверждал, что самый продуктивный путь — серединный!

— Будьте проще, сядьте на пол!

Они жонглировали словами беспечно и нахально. Они искажали их как хотели, растягивали и сокращали, с хохотом сталкивали их в самые невообразимые сочетания и швырялись ими, как мячиками. Они глумились над словом! Насиловали его! А люди преспокойно шли себе мимо, и даже в голову не приходило вмешаться!

В голове у меня звенело. Уйти от этого сборища графоманов, исчезнуть сию же минуту! Но, как назло, они еще с полчаса топтались на крыльце, сотрясая воздух дурацкими шуточками, гоготом и опять-таки ругательствами, и я неизвестно почему топталась вместе с ними.

Но наконец повалили всей толпой в сторону трамвая. И надо же — не успела я по-английски отстать и свернуть за угол, как почти сразу услышала за спиной топот. Это была Метелкина в своем рогатом уборе!

Я охотно ускорила бы шаг, но силы покинули меня. (Вот он, нездоровый образ жизни! И вот оно, нерациональное питание!) И не осталось ничего другого, как только плестись к остановке, трястись в троллейбусе и обходить лужи по пути к дому, время от времени с безучастной покорностью кивая в сторону ее лупоглазого веснушчатого личика. Сама же моя спутница — и вот оно, преимущество молодости! — продолжала без устали молотить языком, производя, как мне казалось, совершенно бессмысленные словосочетания, неостановимо вылетавшие из крохотного розового ротика, вроде: «ребята — супер!», «обалденная поэма», «порезать вдоль на четыре части, а потом кубиками», «пространственно-временной хронотоп».

Этот самый хронотоп меня доконал. Да и стояли мы уже у самого подъезда.

— Ну ладно… счастливо! — Превозмогая звон в голове, я героически попыталась растянуть губы в улыбке.

— До завтра! До юбилея! — бодро откликнулась Антонина, но вместо того чтобы наконец освободить меня, деловито осведомилась: — А ты на каком этаже живешь?

— На четвертом… Только извини, я спешу. Масса дел. Родители через два дня приезжают из санатория, так что, сама понимаешь…

Она кивнула с некоторым удивлением. И, подождав еще чего-то, наконец прощально взмахнула своими кисточками.

Существует точка, равноудаленная от всех вершин треугольника. Это точка пересечения его медиан. (Или точка пересечения его биссектрис? Нет, все-таки скорее медиан. «Медиана» звучит гораздо гармоничнее.)

И в дружбе троих также существует точно такая же точка. Такое пространство, в котором царит абсолютная гармония, каждый доверяет другому — а точнее, двум другим! — и, как говорится, один за всех и все за одного.

Беда только, что в этом пространстве как-то тесновато. Все-таки точка — она и есть точка. Встретишься с ОДНИМ из ДВОИХ — и ни тебе посплетничать вволю, ни косточки перемыть. Ну, максимум честное товарищеское осуждение с последующим честным доведением до сведения.

Поэтому и не обходится без ссор. Просто душевные мышцы устают от постоянного нравственного напряжения: «хорошо — плохо», «можно — нельзя». Все-таки не детский сад, а как-никак взрослые люди!

А отсюда периодические легкие размолвки и объединения ДВОИХ. В сторонке от ОДНОГО. И уж тогда-то — откровенные беседы на пространстве куда более просторном. (Поскольку точек, равноудаленных от ДВУХ исходных точек, может быть, собственно говоря, бесчисленное множество — стоит только провести перпендикуляр через середину исходного отрезка!) И тогда-то является новая (камерная и почти таинственная) интонация, а также совершенно новый (почти что интимный) уровень общения. В то время как с другой стороны, то есть со стороны ТРЕТЬЕГО, — благородное страдание и не то чтобы очень уж горькое одиночество с гордым сознанием «Меня не понимают!» — одним словом, тоже какие-никакие свежие впечатления. К тому же сегодня А и В разошлись во мнениях с С, а завтра, глядишь, на пару дней объединились С и В.

Тяжелее, когда размолвки затягиваются. Особенно если затягиваются в одном и том же составе. Такая вот возникает константа: А и В против С…

Нет, Римка с Людасиком не стали моими врагами — просто отошли и заняли позицию чуть в стороне. Чтобы удобнее было наблюдать за мной и обмениваться впечатлениями.

Они даже не прекратили общаться со мной — заходили, как и раньше, в библиотеку за книгами или просто поболтать о том о сем. Только теперь реже и почему-то всегда вдвоем. И вот что забавно: когда одна из них меня о чем-нибудь спрашивала — о приезде родителей, к примеру, или планах на зимние каникулы — другая вопрос не слушала, а смотрела на меня! То есть похоже было, что все темы бесед со мной у них заранее обговорены. Как билеты к устным экзаменам — с прилагающимися ответами. А я соответственно чувствовала себя как экзаменуемый перед комиссией. Приятное ощущение!

Первое время я будто бы ничего не замечала. Они как будто тоже. И все шло вроде бы по-прежнему. Только иногда я перехватывала их взгляды… Взгляды не сообщников, нет. Просто разведчиков на чужой территории.

Что ж, я тоже пересмотрела некоторые свои представления. В свете реализма. На каком, в частности, основании я причислила их к потенциальным читателям? Меж тем как существует на свете немалое число учителей, чья стихия души — отнюдь не художественная литература, а, допустим, «Вестник образования», в особенности номер четвертый, экзаменационный материал. А также сборники приказов и инструкций.

Но уж эти-то, извините, не читатели. Это — зачитанные . Хотя, конечно, слова одного корня.

К тому же кипятильник мой перегорел. И здесь очень уместно прозвучало слово «кстати». Я как-то невзначай и обмолвилась им обеим — кстати , мол, кипятильник-то перегорел… так что кофе варить не на чем…

А в ответ на эти слова никто, кстати , не предложил принести свой.

И, однако, без кофейных перерывов моя жизнь вдруг опустела! И выяснилось вдруг, что все эти несбыточные диеты, и рецепты фантастических салатов красоты, и анекдоты, и даже сплетни — столь же необходимые условия моего существования, как еда, питье и перебирание книг в букинистическом отделе! И оказалось, что начатый и недорассказанный Людкой случай о встрече с бывшим двоечником, а ныне юристом, застрял в голове, как кость в горле.

Пожалуй, это даже немного смахивало на ТУ историю — на единственное в моей жизни увлечение, заслуживавшее названия романа. То же ощущение, что и после разрыва, — унизительная зависимость с малодушными рассуждениями: «А может, не стоило… И зачем я тогда…» — и с рабским поглядыванием на дверь!

Само собой, я держала себя в руках. Я радушно улыбалась вошедшей Софген и терпеливо кивала в такт ее политическим монологам. Я мужественно переступила порог завуческого кабинета и, доложив о провале почетного поручения с привлечением писателей к воспитательному процессу, стоически выслушала обличительную речь (хотя, надо признать, в какой-то момент была подавлена чувством вины буквально до слез). Стремясь упрочить свою пошатнувшуюся было репутацию твердой троечницы, я даже добровольно взялась за оформление стенда к литературной неделе.

Тем временем домашняя жизнь незаметно входила в привычную колею. Приближающееся возвращение родителей словно бы упорядочивало ее. Правда, после трехдневной генеральной уборки я чуть не задыхалась в невообразимой стерильной чистоте. Шутка ли — перемыть сотни три стеклянных подвесок на люстре, да еще стащить и постирать шесть пудовых штор с длиннющей витой бахромой!

Зато от хозяйственных подвигов с непривычки ломило спину, и засыпала я страниц после трех-четырех, практически безразлично чьих, не успев даже толком ощутить авторскую интонацию.

Их поезд прибывал в пятницу в девять пятнадцать.

Время возвращения жизни на круги своя.

В четверг я прошлась по комнатам. Вещи стояли на местах, как солдаты на параде. В ванной — три пачки порошка: обычный, с биодобавками и специальный для цветного белья. В стенке у родителей, в хрустальной ладье на верхней полочке — оплаченные квитанции за квартиру. На столе — бутылка папиного любимого кагора и вафельный торт с ромом и изюмом.

Я присела к столу, чувствуя себя маленькой девочкой, за которой вот-вот должны прийти в садик. Мне уже почти послышался мамин голос! И когда внезапно затренькал звонок, я почти не удивилась. Ясно — решили сделать мне сюрприз!

Я метнулась к двери, дернула собачку замка и…

На площадке сгрудился весь самозваный литературный цех. В количестве человек, может, пятнадцати, а может, и тридцати. Некоторые, не поместившиеся на площадке, выжидательно тянули шеи с лестницы. На их лицах не замечалось особенного смущения — так, некоторый оттенок любопытства и легкой досады. Я различила любителей компота и чизбургеров. Сияла галушковская лысина. Доброжелательно улыбался Славик Чики-Пуки. Снисходительно взирал на происходящее Жора-со-шнурками. А впереди торчала, хлопая глазами, — ну ясно, кто же еще?! — Метелкина.

Я проглотила язык и окаменела. Не часто наша площадка подвергалась такому нашествию.

— Мариночка! — вскрикнула было Метелкина, но как-то жидковато. И оглянулась на других.

— Здравствуй…те.

— Здрасьте!

— Здра…

Будто эхо прокатилось по лестнице.

Я кивнула головой, потому что как-то не нашла слов. Зато Метелкина тем временем освоилась. Непринужденность, видимо, досталась ей от рождения, как иным — красота или талант.

— А мы — вот! — с неподдельным изумлением в голосе обвела она жестом всю толпу. В рюкзаке у нее что-то звякнуло. И только тут я заметила, что каждый из литераторов бережно держит сверток или кулек.

— Нас из комнаты выперли, представляешь? Евроремонт затеяли в этом гадюшнике! В наш юбилей — представляешь?!

Я добросовестно постаралась представить. Это мне удалось в общем-то без труда.

— И теперь абсолютно некуда пойти! Хоть плачь! — сообщила Метелкина радостно. — Уже всех перебрали — у кого ребенок болеет, у кого теща, свекровь там, а у кого койка в общаге. Представляешь?! Буквально негде кости бросить!

Я не представляла одного — зачем они явились сюда.

Метелкина помогла мне:

— Вот я и вспомнила! Ты ж сказала — четвертый этаж, и родителей нет! Они ж у тебя вроде завтра приезжают? Ну видишь! А мы недолго, пару часиков! Буквально отметим годовщину — и по домам. Что же, зря готовились?! Одного салата кастрюля! — И что-то опять загромыхало у нее в рюкзаке.

При слове «салат» меня слегка передернуло. И я, наконец придя в себя, обрела голос и, по-моему, вполне звучно и корректно прояснила ситуацию:

— Да-да, все понятно, сочувствую. Но, к сожалению, я как раз собиралась уйти. Дело неотлож…

— Не поняли? Разворачивайтесь. Уходим, — раздался, как всегда, невозмутимый голос Томика-Шапокляк. Я не узнала ее сразу: сегодня она была без шляпы, гладко причесанные темные волосы как бы обтекали маленькую головку.

С неожиданной, прямо-таки армейской четкостью, без единого слова они развернулись на пол-оборота и затопали вниз по лестнице. И кто-то запел: «Тэ-тэ-тэ-э-э…». Как строевую песню.

Я не знаю, что со мной произошло в этот момент. Может быть, сработали папины гены. А может быть, наступило легкое помрачение ума от переутомления. Знаю только, что я вдруг шагнула на площадку и, набрав побольше воздуха, гаркнула казенным командирским голосом:

— Стой! Смирно! Назад!

И они, от неожиданности наталкиваясь друг на друга, вразнобой повернули ко мне испуганные физиономии.

Это случилось второй раз в моей жизни. А впервые произошло лет шесть назад, когда я в очереди на перерасчет льгот по квартплате (тогда шли реформы и были дикие очереди на перерасчет квартплаты) разговорилась с одной молодой парой.

Сейчас уже не помню, с чего завязался разговор, какие-то банальные шутки насчет жилплощади, которой вечно не хватает. Но помню, что ни с того ни с сего, совершенно неожиданно для себя я вдруг принялась подробнейше описывать незнакомым людям, пареньку с девушкой, свою комнату и жаловаться, что приходится выбирать между нормальной домашней библиотекой и нормальной обстановкой; причем в доказательство я чертила план — сначала комнаты, а потом квартиры — на обороте старой квитанции. А они, муж и жена, — помню, оба маленькие и круглолицые, — внимательнейше выслушав меня, в ответ почему-то не менее досконально поведали историю своего романа, стараясь не упустить ни одной детали и перебивая друг друга уточнениями: «И неправда, это не тогда, а уже после моря!» и «Еще ты говорил — ходил в спортзал с ребятами, а сам?!»

Как ни дико, но похоже было, и я, и они испытывали одно и то же чувство: словно каждого из нас десять лет держали в камере-одиночке и вот наконец-то разрешили свидание с другом детства. Не прекращая разговора, мы сунули в окно свои квитанции, а потом вышли на улицу и вместе направились к троллейбусной остановке, с поистине лихорадочной горячностью обсуждая самые животрепещущие экономические проблемы, разнообразные педагогические приемы, особенности психологии мужчин и женщин и достижения нетрадиционной медицины, но тут моментально стемнело, когда мы как раз только-только подступили к теме инопланетян, внеземных контактов и перспектив развития Вселенной.

И наверное, с год еще я была искренне уверена, что не сегодня-завтра встречу, просто не смогу не встретить этих Женю и Сашу и мы завершим интереснейший и жизненно важный разговор, продолжить который они предлагали в тот же вечер у них в общежитии, а я решила перенести на другой день и записала на ладони телефон с двумя неразборчивыми последними цифрами…

Мои гости быстро и тихо, как дисциплинированные школьники, сняли обувь и затолкали ее в угол прихожей, устроив что-то вроде пирамиды из туфель и кроссовок, причем наверху гордо красовались легкие дамские полусапожки — Томика, догадалась я.

В комнате они сгрудились и стояли тихо как агнцы. И как-то испуганно косились по сторонам, не произнося ни слова.

Пришлось осведомиться:

— Будем играть в молчанку?

Они скованно заулыбались, глядя на меня кроткими преданными глазами, — ни дать ни взять ученики пришли проведать больного учителя.

— Тогда начинаем! «Вылез глист из унитаза и сказал такую фразу…» — сердито объявила я.

Эта школьная глупость произвела эффект условного пароля. Все с облегчением расхохотались, ожили, зашевелились и разом обрели дар речи. Мужчины принялись деловито раздвигать стол и разворачивать свертки. Томик с Метелкиной отправились на кухню за ножами и штопором. Я извлекла из серванта сначала все мелкие тарелки, потом все салатные и, наконец, все пирожковые. Бокалов не хватило, так что пришлось пустить в дело граненые стаканы.

Но вилки?! Как выяснилось, у нас их было всего шесть!.. Однако не успела я ужаснуться, как Томик властно успокоила меня:

— Ложками поедят. Не баре!

И я укрепилась в мысли, что она, должно быть, прозаик и к тому же глава этой загадочной организации.

Интересно, что было бы с мамой, вздумай они и впрямь вернуться этим вечером?

Что было бы с папой, я представляю довольно отчетливо!

За столом поместились одиннадцать человек, причем четверо из них — по двое на стуле. Еще четверо устроились на диване, с тарелками на коленях. А двое — на тумбочке из-под телевизора. Телевизор же был временно перенесен в мою комнату.

Стол представлял собой что-то среднее между скатертью-самобранкой и свалкой, с нарастающим перевесом в пользу последней.

Ели и пили все подряд: водку, блины с мясом и с творогом, салат с крабовыми палочками и салат «оливье», вино домашнее, бутерброды с килькой и яйцом и бутерброды с маслом и шпротным паштетом; вино «Шепот монаха» белое и «Коварство и любовь» — розовое; колбасу вареную «чайную», домашние огурчики, настойку смородиновую, пшеничные хлебцы, четыре котлеты, тщательнейше разделенные на восемнадцать частей, домашний ликер и три бутерброда с сосисками, опять-таки разделенные на восемнадцать частей. Томик ненавязчиво руководила застольем. Метелкина была на подхвате.

Некоторые блюда и напитки я пробовала впервые в жизни. Мне горячо советовали загадывать желания, уверяя, что это «верное средство». Однако то ли от усталости, то ли от того, что напитки с непривычки ударили мне в голову, ни единого желания на ум мне так и не пришло. А может быть, я не могла сосредоточиться на себе, потому что боялась пропустить что-нибудь интересное.

Тосты провозглашались разнообразнейшие: от банальных «Ну, поехали!» и «Дай Бог, не последняя!» до высокопарных «Здравы будем, бояре!» и «За сбычу мечт!», а также экзотических — за процветание Диснейленда и вечную жизнь танца ламбада.

За процветание журнала «Литературный цех» трижды пили стоя.

И вдруг все как один принялись восхвалять меня!

По непостижимому умыслу судьбы именно в этот вечер, в ничем не примечательный будний день четверг, примерно между шестью и семью часами пополудни, мне суждено было услышать лучшие слова изо всех когда-либо достигавших моих ушей.

«Уже не говоря о том, какая я женщина» — да-да, именно так и выразился Жорж-со-Шнурками! который, как выяснилось, был редактором журнала! и при этих словах он величественно взмахнул рукой! — они восхваляли мое образцовое ведение хозяйства, домовитость, вкус и стиль интерьера и вообще «шарм и имидж» (как выразился уже Славик Чики-Пуки). Обнаружился у меня также «неслабый уровень ай-кью» — что редкость среди женщин, вставил Чизбургер и удостоился легкого подзатыльника от Томика, — а кроме того, «несомненная харизма!».

Возможно, все это был лишь какой-нибудь литературный конкурс или состязание, подумалось мне тогда же. И, однако, все это я твердо решила при первой возможности законспектировать, дабы впоследствии перечитывать в депрессивные минуты.

«Но главное, главное, — вскричали они в один голос, — это душа!»

В этот момент Славик, и Жорж-со-Шнурками, и Чизбургер с Компотом, и не-тот-Галушко, и даже Томик, не говоря уж о Метелкиной, — все они до одного смотрели на меня, как никто никогда не смотрел. Впрочем, временами у меня возникало отчетливое ощущение, что все мы давным-давно были близко знакомы, а потом вдруг почему-то расстались и вот только теперь, по счастью, встретились опять!

За содержательным ужином последовали песни и танцы. В родительской комнате оказалось довольно просторно, особенно когда сложили стол и слегка сдвинули мебель. Правда, музыка на первой кассете показалась мне немного странной: некоторые песни были вроде как на одной ноте, некоторые смахивали на частушки, а одна исполнялась совсем без сопровождения. Но мои гости, оказалось, знали все слова (на мой взгляд, напоминавшие бред сексуально озабоченного подростка) и подпевали чуть не хором. И только потом объяснили, что автор — их товарищ, поэт и бард, член цеха, безвременно погибший.

От печальной темы совершенно неожиданно перешли к буйному веселью и заставили Жоржа с Томиком исполнить танго. (Тут-то и выяснилось, что Томик никакой не прозаик и даже вообще не литератор, а художница и, кроме всего прочего, в прошлом призер по бальным танцам!) Танго было с полураздеванием: под аплодисменты восторженной публики Томик эротично сняла жакет и осталась в черной футболке. Далее они по горячей просьбе зрителей дважды исполнили ламбаду. Я мысленно похвалила себя за вовремя унесенную посуду: аплодируя, аудитория проявляла некоторые признаки нарушения координации движений. Но без потерь все же не обошлось: некий юный поэт опрокинул бутылку с «Шепотом монаха» на брюки некоей скромной Лизы, весь вечер сидевшей на диване без движения. Все тут же яростно накинулись на поэта, жалея, однако, не брюки и не Лизу, а драгоценное вино. Пристыженный поэт следом за пострадавшей ретировался в ванную.

Вдохновленные примером, прочие тоже пустились в пляс. Никакого следа стеснения не осталось между нами, так что, танцуя, можно было свободно спрашивать и переспрашивать имя каждого (некоторые имена никак не хотели запоминаться), а в перерывах просто слушать разговоры, один другого содержательнее. Нашим разговорам в тот вечер, пожалуй, позавидовала бы и сама Римка, чемпионка по классным вечеринкам!

Первым разговорился не-тот-Галушко. Красиво и вдохновенно он рассказал, как выращивает капустную рассаду в ячейках из-под яиц:

— Поливать каждый день по чуть-чуть, и главное — без насилия, чтоб не насквозь, а то может сгнить… И вынимать, когда уже во-о-от такие росточки!

Толстые его пальцы бережно держали что-то воображаемое, очень хрупкое, а глаза излучали нежность. Но эти сведения, подробные и полезные, почему-то вызвали у слушателей бурный хохот. Особенно надрывались прозаики — Чизбургер и Компот, чьи имена я все еще не запомнила. Они прямо-таки стонали от смеха, выкрикивая среди спазмов:

— Сюжет! Нет, я тащусь, какой сюжет!

Не-тот-Галушко наконец заметил это, насупился и стал похож на недоумевающего медведя, разбуженного внезапной оттепелью посреди зимней спячки. Он замолчал, ожидая конца веселья, но не дождался и в конце концов рявкнул, как настоящий лесной зверь:

— Заткнитесь, вы! Сами расскажите про свои сюжеты! Как к издателю ходили…

Прозаики тут же поскучнели и отвернулись. Зато другие живо заинтересовались, сбились в кучу и принялись возмущенно допытываться:

— Кто? Кто к издателю ходили?! Вы, что ли?! Во, и молчат!

Принудили разговориться и прозаиков. История их вышла тоже забавной.

— Да никто не ходил, Федор по телефону только дозвонился…

— Ну?! И что?!

— Что-что… Договор заключили! Десять тысяч в твердой обложке! — закричал Федор-Чизбургер и оглядел остальных почему-то злобно.

Все разом выдохнули с ошеломленным стоном. И замолчали.

— Шутка юмора! — пояснил Галушко в наступившей тишине и почему-то тоже недобро усмехнулся.

На него оглянулись с недоверием.

— Нет, но Федька ж говорит… Федор, не темни!

Однако Федор только фыркнул и еще раз злобно сверкнул глазами. За него ответил Компот:

— Все потому, что Федька козел… да я не к тому, Федь! я ситуацию проясняю… Издатель его спрашивает, деловой такой: «А что вы, мол, можете предложить?» А этот же у нас чайник в натуре… Ладно, Федька, я как было говорю! Этот, значит, мямлит на полном серьезе: ну-у, как бы вам сказать, у меня, говорит, в общем-то, типа не фантастика, не мистика, не эротика и не детектив… Тот, конечно, сразу логичный вопрос: «А чем же, мол, собираетесь читателя типа заинтересовать?» А этот — додумался тоже! — тайнами, говорит, человеческой души! Тот уточняет: психологический триллер или мелодрама? А этот: социально-бытовая повесть! Ну и все…

— Что — все?!

— Что-что! Трубку сразу повесил.

Все снова замолчали — теперь уже траурно. И, как будто разом протрезвев, смотрели на Федора с робкой скорбью, как на тяжелобольного. Тот уставился в окно отсутствующим взглядом.

— Тебе вот что надо, Феденька, — вдруг раздался среди скорбного безмолвия ясный Томин голос.

Он полуобернулся.

— Ввести две эротические сцены. А лучше три. И переменить название.

— Я у него в следующий раз заказ возьму, — процедил Федор. — Желаете клубнички — на здоровье! Секс однополый, групповой, с животными и покойниками — на любой вкус! Эротика, мистика и психологический триллер вместе! Думаете, не справлюсь?!

— Молоток, Федор! Народ, выпьем за прогрессивный подход! За крутой сюжет! — завопил Компот, и народ с облегчением потянулся к бокалам.

— Настоящий сюжет нужно заслужить. Выстрадать, как награду! — назидательно изрек Галушко.

— Сюжеты смотрят на нас из-за каждого угла. Но мы слишком высокомерны, чтобы замечать их! — величественно возразил ему Жорж.

Тут из моей комнаты раздался характерный грохот. Оказалось, юный поэт и застенчивая Лиза как-то умудрились вывалить на пол мой детективный ящик. Поэт извинялся. Лиза с замечательной сноровкой складывала мои детективные сокровища листок к листку. Явившийся на шум Жора прочел им нотацию о правилах поведения в гостях.

Меж тем занимательные рассказы в комнате продолжались.

— А Зеленый — знаете Зеленого? — возбужденно повествовал Славик Чики-Пуки. — В компании раз спонсора нашел. Клянусь!! Абсолютно незнакомого мужика! Аб-со-лют-но! Сидели, бухали у кого-то, Зеленый стихи читал, потом гитару взял, ну и поехало. Он же гитару как возьмет, так уже до упаду, или пока заснет, или до драки… А мужика разобрало, аж до слез! Плачет и говорит: что мне для тебя, Зеленый, сделать? Ну, Зеленый возьми и брякни для прикола: дай мне, говорит, сорок штук на книжку! А тот руку к сердцу прижимает, весь в соплях — обещаю, говорит, чтоб мне провалиться! И — пожалуйста — полторы тыщи тираж! Не верите? В «Мысль» на углу сходите!

— Здрасьте! А кому тогда Зеленый с братом дачу строил? — вмешался Жора.

— При чем дача? Это другому вообще, тот их кинул сто лет назад!

Опять воцарилось молчание. Глаза авторов прояснились и увлажнились. Застольный анекдот на глазах перерастал в романтическое предание.

— Это судьба. А ты хоть сто лет за столом с гитарой сиди. Без толку! — пресекла процесс романтизации жестокая Томик.

— Нет, а мне вот сказали в «Новостях»: один мужик принес двадцать пять квитанций, все по тыще. От двадцати пяти спонсоров! — поведала Метелкина.

— Пошутили они, Тонечка. Шутники. За двадцать пять штук — это на газетной бумаге без обложки… И ты еще хоть одного спонсора попробуй найди!

— А я так думаю, что вообще-то женщинам проще…

— Дурак!

— Не в том дело. Они за двадцать пять штук вообще издавать не возьмутся!

— Почему? Экземпляров так триста — вполне… Для близких друзей. Подарочное издание.

— А вот мне еще советовали по фирмам ходить…

О спонсорах они говорили, как подростки об инопланетянах — с придыханием, тараща глаза. Некоторые истории рассказывали, чувствовалось, не в первый раз, с вариациями, как волшебные сказки. Кто-то хотел покончить с собой, и тут приходило письмо от дальнего богатого родственника. Кому-то предложили беспроцентную ссуду. Кому-то через знакомых заказали либретто для мюзикла. Кто-то заболел раком, начал писать фантастический роман и полностью выздоровел.

— Приехали! А издаст он его на какие шиши? — захохотал вдруг Галушко. И все захохотали вместе с ним.

И тут я ни с того ни с сего брякнула:

— А я, представляете, думала, что «Премьера поле- та» — ваша книга! — И засмеялась над собой вместе с ним.

Но вдруг он перестал смеяться и сказал с недоумением:

— Ну да, моя. А что?

Тут я на некоторое время онемела. Похоже было, что в этом мире что-то незаметно перевернулось и полюса поменялись местами. Но эта информация не вмещалась в мой мозг, и так уже перенасыщенный впечатлениями. И я только невежливо вытаращила глаза. Выручил Жора, который вдруг хлопнул в ладоши, устанавливая тишину, и объявил:

— У меня предложение!

После чего неожиданно взял меня за руку и вывел на середину комнаты, хотя в такой тесноте это было скорее символическое понятие. Потом, силой усадив троих на диван и таким образом отвоевав еще немного пространства, церемонно опустился на одно колено и картинно приложился к моей руке (я с запоздалой тревогой вспомнила о своем маникюре).

— Думаю, что, как главный редактор журнала, я выражу общее мнение, — продолжил он после этой процедуры, вновь выпрямившись и оглядывая всех с высоты своего природного роста, — сегодня, прежде чем покинуть нашу очаровательную хозяйку, мы предлагаем ей вступить в ряды членов редколлегии нашего «Цеха»!

— Мне? Но как же… в качестве кого же… — забормотала я.

— Серьезный подход! — одобрительно заметил он. — Есть вакантные должности: замредакора, помкорректора и внештатной почетной читательницы! — С этими словами он извлек из кармана — о позор! — мои пожелтевшие странички из «Техники — молодежи», кое-как сшитые оранжевой ниткой! А из другого — кто бы ожидал?! — «Премьеру полета» без обложки!

И они, увидев все это, вдруг принялись бешено аплодировать! Как прима-балерине за сольную вариацию!

Галушко же протолкался ко мне и, схватив за плечи своими медвежьими лапами, — я и вздохнуть не успела, что называется, «прохожий охнуть не успел, как на него медведь насел», — впился губами мне прямо в губы.

То есть это мне сначала так от неожиданности показалось — «впился». А на самом деле его губы не пытались совершить никакого насилия над моими. Он просто прижался к ним так бережно, так осторожно, и замер, как будто боялся спугнуть что-то невидимое. И я тоже замерла, как будто переняв этот его испуг. И это нежное оцепенение все длилось, длилось…

Потом он осторожно отстранился, и я тоже отстранилась. Он, мне показалось, посмотрел на меня с каким-то ожиданием. Но я опять онемела в потрясении. Эти губы не могли произносить гадости! В мире опять что-то кардинально изменилось (такой уж, видно, выдался день), но я уже даже не пыталась понять, что именно.

— Дорогие гости. Не пора ли начинать заметать следы? Например, расставить мебель по местам? — раздался в тишине четкий и невозмутимый голос Томика.

Среди ночи я проснулась от непривычного ощущения.

Я не сразу догадалась, что это — счастье.

Но по-другому никак нельзя было определить состояние, когда ничего не хотелось. Это было совершенно другое ничего-не-хотение, чем совсем недавно! Тело не лежало, а сладко покоилось в кровати. (Так вот он, истинный смысл этого архаического глагола!) Оно, впрочем, способно было с легкостью вскочить и заняться чем-нибудь невероятным, вроде упражнений по системе «идеальная фигура за двенадцать минут в день» или даже воспроизведения движений танца ламбада, поскольку музыка ламбады пробудилась, казалось, одновременно со мной. Вскоре, впрочем, она стихла, оттесненная не менее чарующими звуками человеческих голосов: «Не говоря уже о том, какая это женщина!», «Ну да, моя книга… А что?» и «Главное — душа!»

Возможно, именно поток этих волшебных звуков подхватил меня и, подняв с кровати, плавно перенес в кухню. Оказалось, что мои гости оставили в квартире свои тени! И эти тени, весьма живые и красочные, поминутно выглядывали из углов, подмигивали из зеркал и всячески оказывали мне знаки внимания. И так продолжалось во все время, пока жаждущее гармонии тело совершило буквально несколько движений — и посуда оказалась перемытой, а стулья — расставленными по местам. Действия эти ничуть не утомили меня, но постепенно вновь обратили мои мысли к прелести ПОКОЯ, и под аккомпанемент ласкающих голосов я переместилась обратно в кровать. Тут обнаружилось, что за окном сереет — это начинался рассвет. Мне захотелось немедленно приблизиться к окну, дабы встретить его под звуки внутренней музыки, но мои ноги уже ПОКОИЛИСЬ так прочно, что увлекли за собой и все остальное тело…

Последней отчетливой мыслью в моей сонной голове было почему-то — «Какие добрые все люди и животные!» Кажется, это была цитата. Но откуда она взялась, вспоминать уже не было сил… да и смысла…

На работу я опоздала на два часа.

Однако похоже было, что на эти два часа библиотеку заколдовал добрый волшебник.

Ни одна живая душа не заподозрила моего отсутствия. Ни одному из шестидесяти восьми членов педагогического коллектива не понадобились с утра ни материал для доклада, ни поурочное планирование на второе полугодие. Никакая комиссия не явилась в библиотеку с проверкой учета посещаемости библиотеки либо соответствия картотеки последним стандартам. И даже всевидящая завуч не прислала за мной верную Анечку, дабы трепетным голосом сообщить мне, сколько разумного, доброго и вечного недосеяла я за это время на ниве просвещения. Так что, достигнув наконец рабочего места, я могла безнаказанно принять вид поглощенного работой человека, сосредоточенно размышляющего о чем-то над раскрытым рабочим блокнотом.

Однако, заглянув в этот блокнот, посторонний человек, пожалуй, немало удивился бы.

Ибо этой ночью случилось еще одно замечательное превращение.

В голову мне вдруг полезли один за другим сюжеты для произведений!

В полном согласии со словами Жоры они смотрели буквально из-за каждого угла. И я еле успела кое-как записать два первых сюжета.

Но больше всего меня поразило вот что: оба они почему-то были связаны с троллейбусами!

Например, первый сюжет: женщина едет в троллейбусе и вдруг обнаруживает, что забыла, сколько ей лет. Точнее, она обнаруживает, что ясно, во всех подробностях помнит, как однажды, вот совсем недавно, буквально на днях, она ехала в этом же троллейбусе, по этому же самому маршруту девочкой-подростком — помнит свое платье, сшитое ею самой на уроках труда, и плетеные белые босоножки, помнит, как троллейбус резко затормозил на повороте перед кинотеатром и кондуктор знакомым зычным голосом закричала: «А кто у нас там заходил на первой площадке?!» Не помнит она одного — что с нею было во все последующие годы. (Тут хорошо бы углубиться ретроспективно в жизнь героини и довести до сведения, каким именно образом героиня дошла до такой амнезии: например, ее довел до этого муж-тиран или же сживает со свету змея-соседка, а может быть, поручили на работе ответственное задание типа «сделай-то-не-знаю-что»).

Женщина, конечно, приходит в ужас, берет талончик к участковому невропатологу и, невзирая на то что диплом у того куплен в коммерческом вузе, все-таки умудряется через полгода интенсивного лечения восстановить в памяти облик законного супруга-алкоголика, взрослого сына-лоботряса и своей начальницы. Но тут возникает новая проблема: теперь женщина не может взять в толк, как все эти годы жила с этими ужасными людьми и выполняла эту нудную работу. Не в силах смириться с этим, она в конце концов высказывает начальнице все, что о ней думает, разводится с мужем и начинает новую жизнь.

Следующий сюжет явился из жизни мужчины.

Один мужчина едет в троллейбусе после работы и вдруг обращает внимание на то, какие замкнутые и озлобленные лица у всех окружающих пассажиров от мала до велика. Да и у него самого, чувствует этот человек, не слишком-то приветливое выражение лица. «Из жизни ушла любовь!» — заключает мужчина печально и несколько высокопарно. И он погружается в размышления о том, как можно помочь людям вернуть в жизнь это святое чувство, и решает немедленно поставить эксперимент на самом себе: попытаться проникнуться если не любовью, то хотя бы теплым чувством к какому-либо совершенно незнакомому и, может быть, даже не слишком привлекательному человеку…

И не успевает мужчина додумать мысль до конца, как замечает на сиденье впереди себя старика весьма неэстетичной внешности, по виду спивающегося инвалида, из тех, что вечно норовят без очереди протиснуться к врачу. И мужчина, совершая над собой немалые усилия, старается подробнейше рассмотреть этого дедка как можно более доброжелательным взором. И через некоторое время ему удается заметить, что уши и затылок старика имеют четкую и благородную форму, а волосы трогательно торчат в разные стороны. Пальто или полушубок его свидетельствуют о том, что человек этот скорее всего одинок и не понят окружающими и старость его печальна и мрачна. Мужчине становится жаль инвалида, и вместе с тем он доволен: эксперимент удался, сострадание к ближнему не умерло в человеческих душах. И, уже встав и протискиваясь в направлении выхода, мужчина оглядывается и усматривает на лице старика то, что и предполагал: следы горьких раздумий и вместе с тем кроткое смирение перед судьбой. Человек этот вдруг становится симпатичен и даже как бы близок мужчине, словно хороший знакомый, и ему уже представляется, как он проталкивается к нему, заводит разговор, приглашает старика в гости и вдвоем они обсуждают многие волнующие вопросы… но тут толстая тетка вдруг вопит в ухо мужчине: «Дак вы выходите или нет?! Стоит, задумался!» — и тот, вздрогнув от неожиданности, рявкает в ответ: «Да не ори, курица!» И в тот же миг он ясно чувствует, что до глубины души ненавидит эту тетку, и шофера, чуть было не захлопнувшего дверь перед самым его носом, и всех до единого пассажиров троллейбуса, включая старика, как, впрочем, и подавляющее большинство человечества, — и, не мучаясь больше вечными проблемами, с облегчением направляется домой.

Надо сказать, я понятия не имела, что это за сюжеты и кому они нужны. Просто плелась и плелась в воображении какая-то неровная нитка, как пряжа с узелками и затяжками. Возможно, со временем я отважусь показать их нашим… да-да, нашим прозаикам! Чизбургеру с Компотом. Или даже самому Валерию Галушко! Вдруг им ЭТО пригодится?

А может быть, размышляла я, это мое подсознание намекает мне, что пора бы двинуться куда-то в сторону от привычной жизни? Но в какую же именно сторону? Быть может, выучиться на водителя троллейбуса? Или хотя бы на контролера?

Примерно через час я обнаружила, что с моим лицом творится неладное. Почему-то все время тянуло вверх левую щеку. Быть может, это начинался нервный тик? На всякий случай я слегка помассировала лицо. И, вытащив пудреницу, заглянула в зеркало.

Оказалось, что это никакой не тик. Оказалось, это моя собственная улыбка. С самого утра, совершенно одна в библиотеке, я не переставая улыбалась! И доулыбалась уже до того, что левая сторона лица начала уставать. Правая — почему-то еще нет.

Но эти наблюдения нисколько не встревожили меня. Небывалый запас эмоций и впечатлений насытил и утяжелил мою душу, как насыщает и утяжеляет желудок добротный обед, и сегодня ничто не способно было вывести меня из равновесия.

Я продолжала безмятежно улыбаться своим бессвязным мыслям и отрывочным воспоминаниям.

Между двумя сменами зашла Римка.

— А у Людасика, представляешь, тридцать восемь и шесть, — сообщила она. — Грипп!

Я покачала головой, по моему разумению, вполне сочувственно. Но Римка почему-то насторожилась и спросила:

— А у тебя как… самочувствие?

— Да так себе. Щека вот болит, — вспомнила я.

— Зуб, что ли? Флюс? — уточнила Римка и придирчиво осмотрела обе мои щеки.

— Нет, почему? Просто щека, — безмятежно ответила я чистую правду.

Однако Римка почему-то вдруг разгневалась. Как экзаменатор, которому не удалось подловить ученика на шпаргалке. Блеснула на меня орлиным взором и исчезла.

За что я недавно обижалась на нее? Теперь уже трудно было вспомнить. Кажется, я на каком-то основании объединяла их в одно целое с Людасиком. А между тем у каждой из них наверняка своя отдельная мечта о новой и прекрасной жизни, и каждую по-своему целует муж!

Эта революционная мысль занимала мое внимание довольно долго. А потом я опять уткнулась в свой блокнот.

Дома было празднично, уютно и слегка суматошно — как всегда, при возвращении родителей. И, как всегда, они обнимали меня с немного виноватым видом. (Как же, бросили ребенка на произвол судьбы! На целых три недели!) Папа расспрашивал, что нового на работе. Мама допытывалась, не болело ли у меня горло и регулярно ли я питалась. Далее они торжественно преподнесли мне подарок — розовый махровый банный халат. (Халаты — это единственное, что мама не любит шить, а потому регулярно покупает.) В этом халате я, по-моему, смахивала на розовую подушку. Но, чтобы не огорчать родителей, старательно улыбалась.

И вдруг мама настороженно огляделась. И спросила:

— Марина! У нас кто-то был?

— Н-ну да, заходили Римка и Люда… с мужем, — прибавила я опасливо, с испугом соображая — уж не почувствовала ли она запах вчерашних сигарет с лестничной площадки? В квартире-то уж точно никто не курил! И даже, могла я поклясться, не допустил ни слова ненормативной лексики!

Мама недоверчиво заглянула за диван и зачем-то приоткрыла дверцу шкафа.

Тут я по-настоящему перепугалась: мне показалось, что она ВИДИТ все вчерашнее! Буквально все до сих пор шныряющие там и сям тени! И слышит голоса! А почему бы нет, с ее-то телепатическим даром?! Мысли мои заметались в панике.

— Пойду… м-м… подготовлю отчет на завтра, — невнятно пробормотала я и ретировалась в свою комнату.

И прямо-таки спиной почувствовала испытующий мамин взгляд.

Еще кто-то недавно рассказывал про массово открывающиеся способности… Людасик? Ну да, точно — Людасик! Трусливо прикрывшись папкой со старыми отчетами, я вспоминала ее спор с Римкой — редкий случай! Потому что вообще-то спорщица из Людки никакая.

— …Ну и не верь на здоровье! А только Машка не врунья. Ну, Маша, двоюродная сестра! Вот я и говорю: пропали как-то у нее кольцо и цепочка с кулоном. Искала-искала, все перерыла — нет! Ну и посоветовали люди обратиться к одной ясновидящей, она в доме напротив жила. Маша пришла по адресу, смотрит — ясновидящая картошку жарит, толстая такая тетка в переднике, она ее сто раз видела в магазине и когда белье во дворе вешала. Машка чуть было на сто восемьдесят не развернулась — ну, думает, вот это подставили люди добрые! Но тут тетка поворачивается и говорит: вы извините, мол, сейчас внук из школы придет, так что я вам не успею ни воск вылить, ни воду заговорить, а сразу по существу скажу — золото ваше взяла родственница, молодая, роста небольшого, и спрятала у вас же в доме, в пластмассовом ящичке в углу. А они к тому времени всю квартиру вверх дном перевернули! Да к тому же ни молодых родственниц, ни пластмассовых ящичков у них в доме не водилось. Ну, делать нечего — поблагодарила и вернулась домой, а сто рублей за прием не забирать же обратно. А вечером привела дочку из садика, ужин приготовила и давай все обратно по местам раскладывать, уже ни на что не надеясь. И вдруг слышит из дочкиной комнаты какой-то грохот. Зашла и видит: Алинка перед зеркалом танцует и поет, такая у нее вообще артистичная натура, и в такт трясет детским пенальчиком, а в этом пенальчике что-то громыхает… Вот-вот! Догадываетесь, что? Правильно, мамино золото! И как все получилось — можете себе представить?! Оказывается, Машка пошла однажды голову мыть, намочила волосы и вспомнила, что золото не сняла, а сама уже в шампуне. Позвала Алину, отдала ей кольцо и цепочку и говорит: пойди, отнеси на трюмо. А ребенок решил спрятать понадежнее… Вот тебе и прикладное ясновидение! Не веришь — могу тебя с Машкой познакомить.

Припомнив все это — а чем, скажите, не сюжет? — я уже привычно потянулась к блокноту.

Но вошла мама и посмотрела на этот раз мне прямо в глаза.

Делать нечего! Я приготовилась было услышать: «Марина! И ты позволила себе сервировать гостям стол на клеенке?!»

Но она только оглядела мое окно и спросила недоверчиво:

— Так ты что же, и шторы выстирала?! — И, придирчиво осмотрев вслед за тем и меня, заключила удовлетворенно и с некоторым удивлением: — А выглядишь прекрасно!

И вдруг улыбнулась совершенно несвойственной ей улыбкой: как-то двусмысленно и многообещающе, словно цыганка при словах: «Будет тебе, красавица, большое счастье и червовый король!»

И что самое удивительное — невысказанное это цыганское обещание вскоре стало понемногу сбываться!

По крайней мере однажды я заметила, что не узнаю свой собственный голос. Откуда-то в нем взялись незнакомые звучные ноты — кажется, это о них в книгах пишут: «грудные». И откуда-то в моем лексиконе объявились непривычные и совершенно несвойственные мне фразы вроде: «Интересно попытаться!» или «Давайте попробуем!» Слыша их, сама завуч Светлана Анатольевна пытливо вглядывалась в меня и, казалось, размышляла: а не повысить ли в самом деле мой дежурный балл до четверки?

Кроме того, двигалась я теперь раза в полтора быстрее и легче, будто спеша пробраться сквозь будни к очередному «цеховому» заседанию. В моей сумке поселился новый блокнот — с роскошным веером из разноцветных перьев на обложке. Старательно и подробно я переписала туда сначала оба «своих» сюжета, потом — рассказ Людасика о ясновидящей. А следом, увлекшись, дописала еще один — из жизни юноши-осветителя. Ибо разве не заслуживал счастья мой любимый герой, спутник лучшей части моей жизни? В конце концов, я только немного помогла ему! Не заботясь о красоте слога, я вкратце изложила собственную версию его счастливого будущего: однажды прекрасная балерина в заключительной сцене спектакля, подвернув ногу, не может вовремя уйти со сцены, а потому застывает, как полагает простодушная публика, в продуманно-неловкой позе. Юный герой первым догадывается, в чем дело, и, погасив все освещение, в полной темноте на руках уносит ее со сцены — это и становится началом их любовной истории!

Разумеется, не было никакой гарантии, что Галушко когда-нибудь воспользуется моими корявыми набросками, убеждала я себя. И разумеется, в глубине души рисовала восторженно: вот он (Валерий! да! Валерий!) задумчиво листает мой блокнот; вот поднимает глаза и озадаченно бормочет: «Что ж, стоит подумать…» — и рассеянно улыбается — своим (нашим !) героям.

В природе воцарилась тишина. Это была уже не та хрупкая осенне-золотая тишина, которую нет-нет да и разрушит прощальный крик улетающих птиц или шорох сухих листьев на тротуаре, потревоженных ветром. Однако не настало еще и нарядное и торжественное безмолвие первого снега. Стояла та единственная в году НАСТОЯЩАЯ тишина, с которой, не раз думалось мне, и надо бы начинать отсчет нового года: смиренное беззвучие беспощадно оголенных деревьев, угрюмое молчание ничем не прикрашенных захолустных улочек с узенькими тротуарными дорожками в лужах и трещинах, где только внезапный разбойничий посвист ветра, отразившись от покосившихся облупленных заборов, дерзко взмывает к хмурому низкому небу.

Эта была жесткая тишина вызова и ожидания, когда природа, кажется, застыла в холодной усмешке: что, мол, люди, не нравится? желаете снегу белого, пушистого, да узоров на окнах, да забав новогодних? А я-то вот еще погожу, я-то еще посмотрю на вас, подумаю…

Но даже эта пора представлялась мне теперь вестницей новых надежд. Какие-то новые, доселе никем не слышанные звуки, казалось, вот-вот должны были родиться в этом леденящем безмолвии, и новые краски бытия как будто уже проступали сквозь выученные наизусть линии улиц и домов.

— Але, Марина? — пискляво спросили в трубке, и это был первозданный звук новой жизни. Это был голос Метелкиной. — Я тебе счас рукопись журнала закину. Жорик сказал, ты ж у нас теперь корректор?

Папка с рукописью первого номера лежала на моем столе.

Это было не какое-нибудь канцелярское чудище с надписью «Дело» и замусоленными тесемками, а щегольская прозрачная пластиковая сумочка с ярко-алой молнией по всему периметру. Казалось, что ей, такой новенькой и сияющей, не по себе в обществе моих канцелярских реликвий — затрепанных блокнотов с брошенными дневниками, забытыми телефонами, высказываниями великих людей и безымянными афоризмами, а также бесчисленных календариков с котятами и пейзажами, которые я не в силах сначала не купить, а по прошествии времени — выбросить.

В каком-то, как сейчас говорят, виртуальном будущем эта папка, разумеется, уже свободно и с достоинством размещалась в кабинете главного редактора какого-нибудь солидного издательства, среди компьютеров и принтеров новейшего поколения.

Но пока что ни один редактор и в глаза не видел даже ее названия — «Литературный цех».

И уж конечно, ни один читатель даже не помышлял перелистать торопливой рукой ее девственно-белоснежные страницы, жадно выхватывая глазами заглавия статей: вот вступительное слово редактора «Войдемте в цех задорный», а вот обзор современных направлений прозы «Новые литературные игры» (между прочим, Валерия Галушко!). Присутствовали здесь и девичьи тайны в стихах — они так и назывались «Девичьи тайны» и принадлежали, разумеется, перу Метелкиной, и еще стихи Лизы и пародии ее друга, а кроме того, рассказ Чизбургера (по имени, пора бы мне было запомнить, Федора), два мистических триллера Компота-Димы и четыре философские притчи седобородого Иваныча. (Две эротические новеллы Виталия были отвергнуты, затем вновь включены и еще раз отвергнуты после яростных дебатов.) Да еще плюс подборка афоризмов великих художников слова в витой рамочке! Плюс объявление о конкурсе литературного кроссворда! Не говоря уже о забавных историях «Из жизни классиков»! Одним словом, настоящий пир для гурмана-буквоглотателя!

Несомненно, этот цех был еще весьма молод. И может статься, в нем наличествовало пока что более подмастерьев, чем мастеров. А потому, как ни огорчительно, на страницах его первого произведения присутствовали ошибки всех мастей: от вульгарных безударных гласных до классически грамматических типа «подъезжая к постоялому двору, у меня слетела шляпа», — которые надлежало немедленно исправить.

Но не могло быть сомнений, что увлеченность будущих великих художников слова и их преданность благородному литературному делу предрекали им грядущую славу!

А в списке членов редколлегии среди других имен черным по белому значилось: «Марина Зуева».

Я отложила рукопись, открыла дверцу гардероба и заглянула в зеркало.

Член редколлегии Марина Зуева выглядела, в общем, довольно прилично. И даже, я бы сказала, лет на десять моложе обычного.

Ведь с некоторых пор у нее появилось будущее! Словно с легким скрипом приоткрылась-таки дверь в совершенно другую жизнь…

— Болезни необходимы человеку. Они ему помогают, — убежденно высказалась Людасик.

— Помогают в чем именно? Перейти в мир иной? — уточнила я.

— Не перейти, а увидеть. Этот мир. УВИДЕТЬ ЭТОТ МИР.

Мы с ней сидели в дальнем завале списанных книг и, запершись на законный получасовой перерыв, пили чай каркадэ с мятой. Благодаря каркадэ укреплялись стенки наших кровеносных сосудов, а под воздействием мяты успокаивались нервы.

— Когда Валерику было три года, он уже умел читать, — сообщила Людасик. — А в четыре — собирал кубик Рубика и считал до тысячи. В пять мы уже купили ему детскую энциклопедию, и однажды в библиотеке его снимало телевидение как самого юного читателя. Мы туда ходили каждое воскресенье…

— Смотри-ка! Оказывается, родственная душа! Ты раньше не рассказывала.

— …а в пять с половиной он заболел гепатитом. В садике заразился.

— Это желтухой, значит? Бедолага! Не ребенок, а медицинская энциклопедия!

— Желтухой, да… И распознали, как водится, только через месяц — все ставили о-эр-зэ. А когда весь пожелтел и температура под сорок, тогда уже, естественно, в инфекционку с сиреной. А меня, естественно, не берут — ребенку больше года! Я полночи прорыдала, полночи в кошмарах прометалась. Утром прибегаю в больницу, а мне нянечка первым делом говорит: мамаша, вы уж пробивайтесь как-нибудь, ваш мальчик тяжелый, ночью бредил и упал с кровати. Я полпузырька валерьянки хлоп — и опять к главному. А врачи свое — ребенку больше года, положить вас не можем! Так и не смогли, веришь? Пока шеф Сергея с главврачом не договорился…

— Людасик, ну не надо, не плачь. Не вспоминай, если тяжело!

Но Людка, шмыгнув носом, упрямо продолжала:

— Я за десять минут собрала две сумки: в одной вещи, в другой — энциклопедия и английский для малышей. — Она со стуком поставила чашку и посмотрела на меня огромными глазищами без всякой улыбки. — И что ты думаешь — открыли мы книгу хоть раз?

— Ну нет, наверное, раз спрашиваешь.

— Там в палате было восемь человек детворы от двух до пяти. Целый день ор, как в обезьяннике. А в тихий час читать не разрешали. Но зато мы там каждое утро наблюдали за ласточками! Больница старая, окна высокие, и в самом верху ласточкино гнездо. Утром Валерику смеряют температуру, и он больше не спит. Лежим, смотрим на ласточек, как они у гнезда хлопочут, и шепотом разговариваем… — Бездонные Людкины глаза опять принялись наполняться слезами. — Из больничного окна мир совсем другой! Я вот сейчас думаю — было ли в жизни что-нибудь лучше тех минут?

— Ну Лю-у-уд… Ну не надо! Вспомни лучше, как Валерик поправился… выздоровел…

— А когда Валерик поправился — начал от меня уходить.

— В каком смысле? Куда уходить?

— Не куда. А откуда! От меня. В шесть лет ему первый раз стало скучно со мной.

— Людасик, да ты просто эгоистка! Не знаю, может, все мамаши такие? Ребенок взрослеет! У него расширяется круг интересов, друзей… ну там увлечений каких-нибудь. Это же абсолютно закономерный процесс!

Людасик помолчала, мешая ложечкой в полупустой чашке. Глаза у нее опять изменились и стали совсем серые, в тон серому свитеру. И сероватые тени под глазами.

— Наверное, закономерный. И когда у мужа есть свои друзья, и какие-то клубы, и самодеятельные концерты — это тоже закономерно… И когда свекровь вяжет салфетки и раскладывает их по всему дому… Только у меня вот никаких своих интересов нет. Я иногда прислушаюсь к себе и думаю: а есть я вообще-то, существую ли в природе? И чувствую — горло болит. Значит, пока еще существую. Но где же тогда мои интересы? Разве что почитать вечером, если нет тетрадей…

— Но ЧТО почитать, Людасик? «В плену у страсти»? «Мука желания»? Ну и чем ЭТО может тебе помочь? — почти взмолилась я.

Кажется, наконец-то настало время разобраться со всеми Людаськиными проблемами!

И точно — Людасик не обиделась.

— Женщина должна чувствовать себя женщиной, — просто сказала она. — А чувствовать, бывает, нет сил. Про любовь вспоминаешь, только если в сочинении прочтешь: «Опричник влюбился в Алену Дмитриевну, будучи замужем за Степаном Парамоновичем»…

И было что-то в ее голосе, отчего мне расхотелось спорить. Я только спросила примирительно:

— Ну и там… в этих опусах… нигде не написано, что даже в плену страсти нельзя носить один свитер больше месяца подряд?

Людка машинально покосилась на свою серую ангорку, вскрикнула:

— Марыська! Какая же ты все-таки зануда!

И расхохоталась.

Тотчас раздался условный стук в дверь — у Римки кончился урок.

— Все ржете, — укорила она нас и, вдвинув стул между нами, с тяжелым вздохом опустилась на него.

— Анекдот! С опоздавшего — штрафной анекдот! — накинулись мы, по обычаю.

Она подняла голову, и мы примолкли. В лице ее явно читались гнев, печальная решимость и даже какая-то обреченность.

Повисла тревожная пауза.

— Обозвали бабушкой! — наконец доложила она. — Как вам?! Какая-то сволочь в маршрутке! «Бабушка, залезайте быстрей!» Еще и пихнула сзади!

И она обвела нас пылающим, как написали бы в женском романе, взглядом.

— Так сзади же! Сзади мы все одинаковые! — утешила Людка. — Главное, чтоб спереди различали!

— А ты б ее сама пихнула, — предложила я.

— Хотела! Верите — хотела?! — закричала Римка.

Мы дружно закивали.

— Профессия проклятая… воспитание… как ядро, к ноге привязанное… А между прочим, в прошлом году мне еще совали на улице рекламу туши! — яростно сверкнула она глазами. — Такая девчонка… как ее? Промоутер!

— Да зачем тебе тушь? Ресничищи — во… — пожала плечами Людасик. — Да ты вроде бы ею и не пользуешься?

— Из принципа купила! — гордо объявила Римус, все-таки постепенно успокаиваясь и принимаясь за чай.

— Все мы тут дамы неопределенного возраста, — примирительно заключила я. — Жертвы народного образования.

— Ну уж! Не очень-то ты похожа на жертву, — вскользь заметила Людасик, — особенно последние дни!

Повисла новая пауза.

Римка подняла голову и уставилась на меня во все глаза. И уронила ложку.

— Марыся… точно! — тихо завопила она. — Ты что это?! Людка, смотри на нее! Тридцать лет, не больше! Марыська! Колись, ну?! Что у тебя? Кто?

— Новая работа у меня, вот кто! У-хо-жу! — пропела я. — Не завтра, конечно… Но, в общем, меня уже пригласили! В интересный, молодой, творческий коллектив с преобладанием мужчин! Не ожидали?!. А между прочим, тебе, бабушка Римус, сейчас по выражению лица — четырнадцать, не больше! Скажи, Людка?

И мы с Людмилой опять расхохотались.

Особнячок был самый заурядный — низенький, кирпичный, с крохотным крылечком и серой железной дверью.

И тем не менее именно здесь располагался могущественный спонсор журнала. И сегодня мы несли ему рукопись первого номера.

Настроение у всех было торжественно-нервозное.

Почти всю дорогу шли молча. Холодно и отъединенно ото всех, без единого слова шествовали под руку Жора и Томик. Я заметила, что Томик ступает чуть впереди, ненавязчиво направляя своего рослого и представительного спутника. Возможно, она лучше знала дорогу?

Чизбургер с Компотом (они же Федор с Сергеем), опустив подбородки в поднятые воротники — поссорились, что ли? — вышагивали на расстоянии друг от друга: Компот впереди, Чизбургер сзади, почти наступая мне на пятки. Почему раньше они представлялись мне похожими? Компот был бледный веснушчатый благообразный толстячок. Чизбургер принадлежал, по-видимому, к семейству нескладных вечных подростков.

Славик яростно курил на ходу. Выражения его лица нельзя было определить. Полы длинного пальто разлетались. Безмолвно семенили в обнимку Лиза с юным поэтом. И даже Метелкина непривычно примолкла, рожки ее шапки уныло обвисли. Она опоздала и, догнав нас уже на середине пути, запыхавшись, пробормотала невразумительно: «Ой, я никак раньше… отработки… практическая…» И это были ее единственные слова за всю дорогу.

У меня чесался язык брякнуть что-нибудь насчет молчанки, вообще хоть как-нибудь разрядить обстановку, но мешал Валерий. Он шел рядом — молча, как и все, — но время от времени бросал на меня странный взгляд. Примерно так смотрят выпускники школы на семиклассниц — этак томно-насмешливо, с сознанием собственного могущества и мужской неотразимости. Взгляд этот меня раздражал и заставлял краснеть от досады.

Все опять складывалось как-то неправильно. Кем, интересно, он себя уже вообразил? Роковым соблазнителем? Мужчиной моей жизни? И на каком, интересно, основании?!

Литература — это одно.

Жизнь — совершенно другое.

К тому же я абсолютно ничего о нем не знала. Женат он или холост? Отсутствие кольца на пальце — небрежность, или развод, или, может быть, гражданский брак? Сегодня он был в кожаной куртке и добротных темно-серых брюках. Неужто не женская рука так тщательно утюжила эту стрелку? Я отводила глаза, но взгляд натыкался на сверкающие (впрочем, оно и понятно — к большому человеку собрались!) новенькие ботинки. В довершение всего от него веяло приличным одеколоном.

Пару раз я пыталась отстать, заговорить с Метелкиной. Но та смотрела замороженно-испуганным взглядом. Валерий косился через плечо, слегка улыбаясь. Воспоминание о поцелуе вспыхивало в памяти так, что казалось, все видят это. Я опять краснела, как девчонка. Нет, просто как идиотка!

Метров за тридцать до заветной двери Жора остановился и коротким жестом подозвал всех. Черты его лица за дорогу обострились, а кожа посерела. В глазах играли темные огни.

— Это мой третий журнал, — сообщил он ломким голосом. — Два первых зарезали из-за разных… короче, не важно.

После этого он замолчал, словно забыл продолжение речи. Вынул из кармана сигаретную пачку, из нее — сигарету, помял ее в пальцах, в недоумении поднес к лицу и сунул назад в карман вместе с пачкой. И только после этого вспомнил, что собирался сказать.

— Главное сейчас что? Главное не забывать: у каждого начальника свои тараканы в голове. Сколько я их встречал — у каждого собственной породы! Не знаю, может, где-то они нормальные люди, а у себя в кабинетах… В общем, приготовьтесь ко всему. Этого я увижу первый раз, договаривались через знакомых… — Рука его снова потянулась было в карман, но он пересилил ее, вернул на место и продолжил: — Дальше все непредсказуемо. Может взять рукопись молча. Может начать рассказывать о Багамах. Или как в детстве читал «Муму». Может листать номер и издеваться над каждой строчкой…

Наставления давались ему нелегко. Он опять остановился и издал странный звук, словно подавился. Еще раз обвел всех горящими глазами. И вдруг закричал:

— Короче, всем стоять смирно! Никому ни слова поперек! Предложит кофе — спасибо. Пошлет подальше — до свидания. Начнет нести пургу о литературных течениях — терпеть и слушать. И никому не лезть в разговор, ясно? Говорю только я. Метелкина, тебе ясно?! — буквально прорычал он.

Метелкина вздернула тоненькие бровки. Глаза ее широко раскрылись и наполнились слезами.

Томик утешающе сжала ее руку.

— Ничему не удивляться, — продолжал Жора уже спокойнее. — Дверью не хлопать, это всегда успеем. Все равно до регистрации еще жить да жить… если вообще, блин… Но на всякий случай уточним состав редколлегии: я редактор, Валерка — зам. Томка художник. Марина корректор. Так?

Все молча закивали — я, кажется, усерднее всех. (Меня очаровывало само это слово! Корректор. Корректировка. Корректный…)

— Остальные — авторы, — подытожил он. — Все равно даже двух ставок не дадут, нечего и мечтать… Просто для убедительности. Их надо в чем-нибудь убедить… ну там, что мы не больные люди, не графоманы. А всякие там отделы прозы, поэзии, гонорары — все в будущем… хм… если очень-очень повезет… Что еще? Ну, вроде все. Двинулись!

Но Томик еще задержала его, быстро перекрестила и поцеловала.

И после этого мы по очереди вошли в серую дверь.

За ней оказалась просторная комната с серовато-белыми стенами и потолком, вся словно в мягком кружении первого снега. Посреди этого призрачного снегопада, однако, благополучно произрастали у стены два сочно-зеленых лиановидных побега, окаймляющих белую дверь. Справа от двери стоял блестящий стол с компьютером и какими-то приборами, усеянными кнопками и светящимися экранчиками. Из-за этого стола поднялась нам навстречу женщина в темно-бирюзовом брючном костюме с белой блузкой.

Ей было лет тридцать пять. Но это были, подумалось мне, тридцать пять лет счастливой жизни. Или по крайней мере пять лет счастливой жизни. Она выглядела и двигалась, как хозяйка дома в телеролике, рекламирующем новый мощный пылесос «Занусси». У нее были такой же радостный, на западный манер, взгляд и ухоженные волосы. Она легко обогнула стол, белозубо улыбнулась нам, и блестящая светлая прядь упала ей на лицо.

— Здравствуйте! Приглашены? — спросила она, стойко удерживая рекламную улыбку телезрителям.

— На десять тридцать! Редколлегия журнала «Литературный цех»! — отрапортовал Жорж вибрирующим от напряжения голосом.

Я невольно ожидала, что сейчас она, опять-таки на западный манер, воскликнет в легком потрясении: «Ва-у!»

Но женщина, перегнувшись через стол, нажала несколько кнопок, объявила в аппарат тоном доброй феи, притворяющейся секретаршей:

— Анатолий Петрович! Редколлегия журнала!

И по-видимому, получив короткую инструкцию, картинным жестом указала на дверь среди лиан.

Следующая комната выглядела на первый взгляд сумрачной. Стены в ней были разноцветные — две темно-серые, а две темно-сиреневые. Только приглядевшись, я поняла, что так по-разному преломляется свет от окна на рифленых серебристых обоях. На этом серо-сиреневом фоне сразу бросалась в глаза громадная картина в сине-оранжевых тонах: закат на фоне гор и силуэты альпинистов на горном склоне. Этот горный пейзаж, подумалось мне, выглядел бы уместнее в какой-нибудь туристической фирме, чем в кабинете высокого чиновника. Но может быть, Сам — страстный альпинист?

Кстати говоря, непонятно было, отчего все так тряслись: выглядел этот самый Сам вполне адекватным на вид мужчиной, пожалуй, слегка располневшим (нет, все-таки не альпинист!), с лицом вовсе не свирепым, а скорее даже печальным или, возможно, немного скучающим. Увидев нас, он несколько оживился: привстал за столом, пробормотал что-то вроде «угу, угу» и довольно приветливо кивнул в направлении стоящих у стены стульев. Похоже, ему понравилось, как мы послушно и быстро расселись. Он вышел из-за стола, прошелся туда-сюда, откровенно разглядывая всю компанию, и улыбнулся, отчего сразу помолодел и как-то подоступнел.

Затем он потер руки и весело объявил:

— Ну что ж? Начнем!

По этой команде все всполошились. Жорж рванул молнию на заветной папке. Молния взвизгнула и застряла. Он дернул пластмассовый бегунок. Что-то треснуло. Метелкина, забывшись, тихо ойкнула. Галушко прокашлялся, словно готовясь что-то сказать, но ничего не сказал. Жорж, побагровев, терзал бегунок. Чизбургер выдавил неестественным голосом: «Извините за технические неполадки!» И тут Томик протянула к папке руку и что-то нажала, после чего папка послушно распахнулась.

Замелькали файлы, страницы, подборки стихов. Заулыбались шаржи и пародии. Запестрели названия статей и рубрик.

Сам не спеша, заинтересованно разглядывал каждый листок. При этом он играл бровями: то приподнимал их, то сдвигал и бросал исподлобья цепкий взгляд, то многозначительно заламывал левую. Но что именно означала эта многозначительность?

Все мы как один, затаив дыхание, вместе с ним водили глазами по страницам и мучились запоздалыми сомнениями. «Не слишком ли игривое вступление? — читалось на умоляющих, испуганных, одеревеневших от напряжения лицах. — Несерьезно, несерьезно… Задора явный перебор. Да и Галушко со своими играми перемудрил! „Членения текста“, „структурные модификации“ — где это такое слыхано? Не статья, а горе от ума… а Метелкина-то додумалась — срифмовала „едва“ и „рокова“! И куда только смотрели?!»

Сам, он же Анатолий Петрович, не спешил. Он то водил пальцем по какой-нибудь строчке, то листал страницы назад, то бормотал: «Вот так, значит?» Временами он начинал было казаться добрым дяденькой, этаким своим в доску парнем — вот-вот хлопнет Жоржа по плечу и выскажется в том смысле, что, мол, — ну ты даешь, мужик! Ну молодец! Круто, ребята!

Но вдруг угол рта его кривился вниз, взгляд холодел, ноздри брезгливо вздрагивали — и мы леденели в ожидании чего-то ужасного, позорного, невыносимого…

Украдкой я покосились на Жоржа. Тот сидел очень прямо, откинув голову, неподвижный, словно сросшийся со своим стулом, и только на его виске пульсировала жилка. В текст он не смотрел.

А Сам тем временем постепенно приближался к концу рукописи. Вот он взял в руки лист с последней иллюстрацией, поднес поближе, отодвинул, высоко поднял и изогнул левую бровь. Томик постаралась на славу: здесь было и настежь распахнутое окно, и звезды меж облаками, и пленительных очертаний женский силуэт с распростертыми руками. А рядом была помещена… уж не эротическая ли новелла?!

Я вытянула шею, не веря собственным глазам. Кто, когда включил-таки ее в номер?! Но, отыскав взглядом Виталия, в тот же миг убедилась в ужаснейшем: тот сидел скромно сияющий, как именинник! Начиналось произведение словами: «Ее призывно торчащие соски…» Я закрыла глаза и окаменела.

Через некоторое время я услышала странный звук — что-то вроде легкого хлопка. Глаза открылись сами собой, и им предстало изумляющее зрелище: Сам тряс руку Жоржа, кивая и улыбаясь, как физрук при вручении грамоты за первое место в командных соревнованиях. Жорж старательно пытался улыбнуться в ответ, отчего его лицо мучительно перекашивалось.

— Ну что ж! В целом впечатление позитивное, — отпустив Жоржа, объявил Сам, и брови его безмятежно разошлись. — В общем-то определенная перспектива, безусловно, присутствует. Чувствуется концептуальность… э-э… художественного подхода… Так что будем изыскивать возможности в плане финансирования.

Не все сразу уловили суть начальственного сленга. Но постепенно лица посветлели и обмякли.

Жорж глубоко вздохнул, качнул головой, и взгляд его приобрел ясность и блеск. Томик, склонившись к его плечу, взирала на Самого почти нежно. Метелкина внезапно схватила мою руку и яростно сжала. А Валерий мягко и ненавязчиво возложил свою десницу на спинку моего стула. (При этом моя левая щека безо всякой на то причины вдруг резко потеплела.) И только Чизбургер, вернее, только Федор, по-прежнему угрюмо ссутулившись, смотрел в стол — очевидно, все еще не усвоил смысла происходящего.

Тем временем Сам уже давал указания, быстрые и четкие. От его сонливости не осталось и следа. Теперь он действительно был похож на альпиниста, или на путешественника, или предводителя отряда первооткрывателей…

— …Встречаемся через неделю, в это же время. — Он кинул беглый взгляд на электронные часы-календарь на столе. — Подготовить оригинал-макет! Не знаете как — обратитесь к Диане. Диана, — распорядился он, сняв одну из телефонных трубок, — проконсультируй насчет оригинал-макета… Потом — все дела с согласованием. Думаю, особых препятствий не будет, хотя по тиражу обещать пока ничего не могу. Попробуем для начала слегка освежить литературную ситуацию! Кстати, зовите меня просто — Анатолий.

…а еще на школьника, азартно играющего в компьютерное сражение в школьном кабинете информатики! Так вот же кого он мне напоминал своей мальчишеской улыбкой, которая пробилась-таки сквозь служебную солидность и так не вязалась с официально-деловым стилем речи!

Конечно, все это надо было как-то усвоить. Осознать, переварить. И конечно, нельзя сказать, чтобы мы вот так сразу и поверили в свое счастье.

Выйдя из кабинета Анатолия и выслушав пояснения прекрасной Дианы (которые понимала, по-видимому, одна Томик, деловито черкнувшая что-то в блокноте), мы некоторое время брели по улицам совершенно молча, не выбирая направления, пока не обнаружили себя в каком-то, по всей вероятности, детском скверике, сгрудившимися вокруг песочницы. Только здесь мы опомнились и посмотрели друг на друга. В руках у Жоржа очутилась бутылка с мутноватой жидкостью.

— Не пять звездочек, правда, но снять напряжение годится! — объявил он. — Жалко, стакана нет…

Но Томик не моргнув глазом извлекла из сумки аккуратную стопку одноразовых пластмассовых стаканчиков. А Федор, спохватившись, выудил из кармана куртки надкусанный нарезной батон.

— Поехали! — приказал Жорж и обвел нас взглядом полководца, выигравшего сражение.

Я попробовала представить себе этот вид со стороны: интеллигентная женщина, прилично одетая, со свежим маникюром, пьет самогон и закусывает горбушкой на бортике песочницы. Картинка вышла фантастическая! Но на случай, если все это мне не снится, я с облегчением вспомнила, что проживаю и работаю, по счастью, в противоположном конце города.

Хотя, если разобраться, эта женщина была уже вовсе не библиотекарь! Это была корректор Марина Зуева — член редколлегии только что образованного литературно-художественного периодического издания.

Мы чувствовали себя сплоченным боевым отрядом. Плечом к плечу мы готовы были защищать свое детище. Мы собирались завоевать читательский мир, безжалостно покорив сердца обывателей — сначала нашего города, а впоследствии и всех прочих континентов и народностей. Мы намерены были достичь невиданных высот творческого взлета, свершить массу открытий в области как формы, так и содержания и сокрушить массу авторитетов — как литературных, так и критических.

А графоманов — гнать поганой метлой. Не подпускать на пушечный выстрел.

Прошло еще некоторое время, и мы почувствовали себя близкими, как братья и сестры. Мы могли доверить друг другу любую тайну. Мы способны были пожертвовать друг для друга бесценными вещами: свободным временем, общественным мнением и неограниченной частью своей жизни. И нам не терпелось оберегать и защищать наше творческое содружество в меру своих сил.

Метелкина пригласила всех летом в гости к своей бабушке в приморский поселок Архипо-Осиповка. Мы определенно обещали приехать. Ведь Черное море, вспомнили мы, исстари было колыбелью художников!

Жорж ласково погладил Метелкину по голове и заботливо осведомился, сколько у нее «хвостов» после сессии.

Славик вызвался в случае чего помочь через знакомую лаборантку в деканате.

После этого допили остатки таинственного напитка, провозгласив любимый тост «за сбычу мечт».

Чизбургер вдруг сознался, что в юности учился у классиков, переписывая куски из «Войны и мира» и братьев Стругацких.

Галушко, в свою очередь, рассказал наизусть начало романа Даниила Гранина «Иду на грозу».

Эротичный прозаик Виталий поразил всех, объявив, что сейчас прочтет собственное стихотворение-монорим. Стихотворение посвящалось проблемам начинающего автомобилиста, исполнившего свою заветную мечту — купить «Жигули-копейку». После каждой поездки на долгожданной машине ее приходилось чинить. В стихотворении рифмовались слова «бензин», «гражданин», «мент один», «тормоз, блин», «аспирин», «маргарин» и неисчислимое количество им подобных. Автору бешено аплодировали. Он церемонно раскланивался, отставляя ногу назад и приседая, как балерина. Жорж гарантировал ему, когда журнал раскрутится, возможность приобрести приличную иномарку. Виталий обещал в таком случае продолжить монорим.

Остальные тоже, как оказалось, нуждались — кто в средствах, кто в жилплощади, кто в творческой атмосфере. Жорж обнадежил и их, обещая со временем «каждому по потребностям».

Думаю, со стороны мы производили впечатление душевнобольных. Но, как справедливо заметил Пауло Коэльо, сумасшествие приносит человеку свободу. И мы все ясно чувствовали это — даже те, кто слыхом не слыхал о книге «Вероника решает умереть».

Старушка погода, казалось, запамятовала о приближении Нового года.

Обыденный серо-бурый пейзаж не оживлялся ни легким прочерком снежинок в воздухе, ни оттиском морозного кружева на окне.

Пухлые, похожие на тяжелые перины облака иногда собирались в небе, но, сгрудившись в кучу и о чем-то посовещавшись, неспешно отплывали караваном куда-то по своим делам либо равнодушно расходились каждое в свою сторону.

Как обычно, никакой прекрасный принц и не помышлял встретить меня у подъезда, переминаясь с ноги на ногу и сжимая в одной руке темно-бордовую розу, в другой — свежеизданный роман, номинированный на буккеровскую премию.

И, как обычно, родители заводили при мне политические разговоры. Все надеялись, бедные мои, пробудить мою гражданскую активность.

— Помощь матерям на второго ребенка! Ты в курсе, Марина? Двести пятьдесят тысяч! — заявлял тему папа.

Но чем мне было ее поддержать?

— Думаете, стоит попробовать родить сразу двойню?

У папы багровели уши. Мама делала укоризненные глаза.

Спрашивается — за что бы?

Зато программу «Время» я категорически не смотрела, отговаривалась срочным оформлением суммарной книги поступлений.

Однако на столе у меня лежала совершенно другая книга.

Это было учебное пособие по корректуре для средних профессиональных учебных заведений, а также специалистов-практиков, работников издательств.

Я штудировала ее, как прилежная студентка среднего профессионального учебного заведения, и конспектировала материалы, полезные для специалиста-практика.

Я изучала методику вычитки оригинала, технические правила верстки и принципы оформления таблиц. Я знакомилась с корректурными знаками: вставка, пробел, замена строки. Я осваивала понятия «кегль», «гарнитура» и «интерлиньяж».

Как умудрилась я, всю жизнь работая с книгами, до сих пор не иметь ни малейшего понятия о столь важных особенностях книжного организма?

В следующем номере журнала «Литературный цех» не должно было быть не только ни одной орфографической и пунктуационной ошибки, но ни единой неточности в переносах, сокращениях и аббревиатурах.

И все его последующие номера будут так же безупречны!

Когда я представляла их себе, меня одолевало множество идей.

Идеи внезапно подступали ко мне как днем, так и среди ночи — в процессе сна, бодрствования и полудремы, — а также по дороге на работу, во время уроков и перемен и даже накануне визита в школу самой комиссии ревизионного управления.

Среди идей встречались: новые сюжеты и рубрики; варианты композиционного расположения частей журнала; цветовое решение обложки; детали оформления отдельных страниц; темы литературоведческих дискуссий; способы отбора художественного материала; наконец, принципиальные нравственные ориентиры и общий тон обращения к читателю!

Записывать их все не было никакой возможности, и я только время от времени наскоро набрасывала несколько строк в какой-нибудь старенькой тетрадке, а уж потом, произведя безжалостный отсев, помещала наиболее перспективные в новый красно-желто-коричневый клетчатый блокнот, который намеревалась вскоре представить к обсуждению редколлегии.

Некоторыми из идей я делилась с Римусом и Людасиком:

— Между прочим, кто сказал, что я против эротики? В литературе возможно все! Но — в системе определенных эстетических координат. Тут все решают вкус, такт и чувство меры. А кому недостает клубнички — пусть идет в публичный дом!

— Ну ты даешь, Марыська! — изумлялась Римус. — Вот что значит — в тихом омуте!

А Людасик вздыхала мечтательно:

— Может, глянете потом стихи моей Онищенко! Безголовая девица, но все-таки, мне кажется, не без искры…

И вдруг в один прекрасный день все изменилось… И настало время сходить с ума!

Настало время избегать пытливого маминого взгляда и принимать как должное заинтересованные взгляды мужчин. Время помолодеть на двадцать лет и похудеть на четыре килограмма. Время просыпаться среди ночи с улыбкой на губах и с той же улыбкой вглядываться в очертания деревьев на фоне иссиня-черного неба за окном.

А вся Вселенная, казалось, вглядывалась в меня, гадая — что же со мной случилось или вот-вот должно случиться?

И настало также время растерянно блуждать от прилавка к прилавку в косметических отделах и парфюмерных салонах и наконец, потеряв голову, выбросить бешеные деньги на тушь «2000 калорий» и духи «Палома Пикассо».

Словом, настало время великого ожидания…

Я придирчиво разглядывала себя в зеркале и невольно замечала совершенно не свойственный мне ложно-многозначительный взгляд блестящих глаз, легкий румянец и общее томное выражение лица.

Возможно, помышляла я, мне вскоре понадобится платье для коктейлей: темно-синее, на узкой стразовой лямочке, в котором полагается слушать джаз — ту самую «золотистую музыку», которую так упоенно описывал романтический Фицджеральд; музыку, в такт которой вплетаются самые нежные и страстные слова.

А быть может, мне потребуются бирюзовые брюки и белый пуловер без рукавов с высоким воротом, а также ярко-желтый купальник — в точности как те, что выбрала Дани Лонго, «дама в очках и с ружьем в автомобиле» короля психологического детектива Жапризо, когда мчалась в чужом «тендерберде» к морю, солнцу и никогда не испытанному счастью…

Но все эти, а также другие важные подробности моей жизни зависели ныне от сюжета, который разрабатывал в своем воображении некто Валерий Галушко, инженер человеческих душ, он же — замредактора «Литературного цеха». И он же — автор «Премьеры полета».

Это было пока что и все, что я о нем знала.

И еще я знала, что его голос по телефону, когда он звонит мне, чтобы посоветоваться по поводу какого-нибудь фразеологизма или различия между значениями прилагательных «магический» и «магнетический», звучит порой насмешливо, порой — застенчиво, но чаще всего — ласково-покровительственно. И это раздражает меня и в то же время… в то же время…

Последний глагол никак не поддавался определению.

Предчувствия не обманули меня.

Этот день все-таки настал…

Да, настал тот самый день, когда он выговорил-таки эту волшебную, магическую, магнетическую фразу: «А кстати, какие у тебя планы на завтрашний вечер?»

И разве не стоила эта фраза целого романа?!

Я повторяла ее целиком, фрагментами и по одному слову, словно перечитывая любимое произведение. Словно «Премьеру полета» — с новым продолжением!

И настал тот самый вечер!

Вечер, когда оказалось, что «золотистая музыка» означала шелестящее позвякивание медных тарелок, тронутых палочкой музыканта. Хотя, если разобраться, никакого музыканта в этом кафе не было — только крутилась кассета на магнитофоне. Но где-то все это, несомненно, присутствовало — золотистые тарелки, рассеянные взгляды праздной публики и суровое, отрешенное лицо длинноволосого ударника, доверяющего свои чувства не беззаботной толпе, но тонкой волшебной палочке.

Присутствовала также и водная стихия. Моря, правда, не было, зато бойко журчал фонтанчик, приютившийся в уютном уголке зала, как раз напротив нашего столика.

И во взгляде Валерия я совершенно отчетливо прочла, что мой серый вязаный свитер и юбка представляются ему вполне подходящим нарядом для коктейлей.

Сам он был в темно-синем пиджаке и белоснежной рубашке. Он походил на Валерия Меладзе. Когда это в последний раз напротив меня сидел мужчина в такой рубашке? И когда еще этот мужчина говорил голосом тихим и низким, точно собираясь вот-вот открыть мне сладостную тайну, после которой в мире не останется ни зла, ни несчастья, ни горя?

Некоторые слова, впрочем, не достигали моего слуха, однако тут же восполнялись музыкальной фразой — ибо музыка участвовала в нашем разговоре, как равноправный собеседник, и порой решительно изменяла его направление. Например, под быструю музыку мы беседовали больше о жизни и быте — о детстве, о коллекциях марок и конфетных фантиков, о школе и экзаменах. Тут Валерий, надо заметить, не блеснул оригинальностью, а двинулся по проторенному пути, рассказав к школьной теме пару анекдотов об учителях. (В таких случаях Римус мгновенно подбирается и, сузив глаза, говорит противным голосом: «Спасибочки, премного благодарны!» Но я-то ведь не Римус. И, собственно говоря, вообще не учительница! Так что вполне могу позволить себе посмеяться в нерабочее время и в нерабочем месте.) И блюда нам тоже подавали под быструю музыку. Я оценивала их чисто внешне: вот бело-желтые кружочки горкой на темной тарелке, а вот — коричневатые пластинки с зеленой каймой. Ощущала я, впрочем, также их температуру и консистенцию: некоторые приятно холодили и таяли во рту, другие же требовалось разжевать, стараясь не обжечься. Не способна я была в этот вечер только оценить их вкус, а также понять смысл и назначение процесса жевания.

Под медленную же музыку мы говорили о душе и смысле жизни. И, конечно, о литературе. О героях и героинях. Валерий полагал, что искать их автор должен годами, кропотливо и неустанно, как ищет свою жилу золотоискатель. Я же со своей читательской колокольни не видела в этом большой проблемы. Мне в герои вполне годился осветитель Прохор. И я сочла момент вполне подходящим, чтобы высказать Валерию некоторые свои предложения относительно его дальнейшей судьбы. Он слушал меня сначала с рассеянной улыбкой, потом повнимательнее и в конце концов, нахмурившись, спросил с тревогой:

— Так его же с работы уволили?

— УВОЛИЛИ! Как уволили, так и обратно пригласят! — вскинулась я. — Подумаешь, президентское кресло! Венец карьеры!

Он хмуро задумался и надолго замолчал, невидяще глядя перед собой. Я затаила дыхание. Быть может, судьба и счастье Прохора, верного друга моей юности, решались в эти секунды! Кажется, я уставилась на Валерия умоляюще. Кажется, даже тронула его за рукав. По крайней мере он вдруг очнулся от своей задумчивости, сжал мою руку сильной и теплой ладонью и властно повел меня танцевать. И, обняв меня за талию, проговорил в самое ухо:

— Мечта каждого автора — найти своего читателя. А каждого Мастера — встретить свою Маргариту!

Хотела бы я знать, какие экстренные меры для спасения рассудка могут быть предприняты в такой момент?

И как прикажете вести себя человеку, мечты которого ни с того ни с сего принялись исполняться одна за другой безо всякого вмешательства фей, золотых рыбок и иных представителей потусторонних миров?

Говоря о моем семейном положении, как близкие мне, так и посторонние люди время от времени произносят одну и ту же фразу:

— Марина Анатольевна! (Марина! Марыся!) Да ведь вы же (ты же) свободная женщина!

Интересно, что у каждого из них это словосочетание звучит по-своему.

Со временем я научилась различать в понятии «свободная женщина» как минимум шесть таких наиболее явных значений, как:

а) полновластная хозяйка своей судьбы;

б) женщина передовых взглядов;

в) не совсем нормальный человек;

г) особа легкого поведения;

д) вместилище всех мыслимых пороков;

е) опасное существо вроде гремучей змеи.

Надо сказать, с годами я научилась относиться к этим вольным толкованиям сравнительно спокойно. Но все же полагаю, со своей стороны, что ни одно из вышеперечисленных определений не имеет ко мне ни малейшего отношения (кроме разве что третьего пункта — в том смысле, что идеально нормальных людей не существует в природе). А что касается личной жизни, то тут свободная женщина отличается от семейной, по моим наблюдениям, разве что меньшей предсказуемостью встречающихся на ее пути нестандартных личных ситуаций.

При всем желании я не могу причислить себя к натурам страстным, темпераментным или, как именуются в школе парочки, норовящие уединиться в тупичке у спортзала, озабоченным. И, однако, если бы мне пришло в голову вести дневник своих любовных похождений, он получился бы, пожалуй, довольно содержательным. Беда лишь в том, что все мои романы напоминают произведения школьной программы в кратком изложении: то, что должно представлять собой толстый том, умещается в несколько страниц. Наверное, потому, что после двух-трех встреч я обычно без особого труда различаю за текстом реплик нового поклонника как подтекст, так и общую композицию, а также главную мысль. После чего за дело обычно принимаются мои ноги…

Разумеется, потом, на досуге, я имею полную возможность всесторонне проанализировать очередную попытку лавстори и вывести из своих размышлений массу выводов, гипотез и туманных предположений типа «А может быть…», «Вот если бы не…» и «Наверное, лучше было бы…».

Однако и в следующий раз действия развиваются по точно тому же сценарию!

По крайней мере так было до сих пор…

— Лежи. Я сварю кофе, — сказал он.

Нет, не сказал, а приказал!

Я на секунду закрыла глаза, вслушиваясь в эти властные ноты, а потом послушно отодвинулась к стенке и натянула до носа желто-коричневый плед.

Вообще-то я совершенно не собиралась вставать. Мне не хотелось даже шевелиться. Одно-единственное желание обуревало меня сейчас — растянуть до бесконечности эту минуту, когда все только началось и ничто еще не осквернено ни пошлостью, ни бытом, ни каким-либо иным сюрпризом судьбы.

Как замечательно было бы навсегда запечатлеть, увековечить этот миг — в виде картины, или кинопленки, или серии фотоснимков!

С осторожной и печальной жадностью я оглядывалась вокруг. Кто знает, на какое время дано мне это блаженное забвение! Я чувствовала себя избранницей, принцессой, королевой… прима-балериной. Мысли в голове путались. Комната это или сцена? Книга или жизнь? Прохор или Валерий варил кофе для меня? Нет, для нас… для нас!

Меня трогали до глубины души вот эти серенькие занавески! А стол? Впервые в жизни я видела настоящий писательский стол — беспорядочную гору мятых бумаг, раскрытых и закрытых книг, торчащие отовсюду концы ручек, стержней и карандашей. В центре, разумеется, возвышалась пишущая машинка — этакий симпатичный мастодонт с воинственно оскаленными клавишами. И пожелтевшие эти клавиши наводили на мысль о творческих муках и открытиях, о безумном вскакивании и стуке среди ночи, о яростном треске рвущейся бумаги и негромком чтении новой главы друзьям, рассевшимся вокруг — кто на кресле, кто на полу, а кто на этом самом диване. (Так и есть! Диван украшала роскошная бахрома — след кошачьих когтей!)

Да ведь это же комната моей мечты, осенило меня! Я наконец-то УЗНАЛА ее! Ощущение нереальности происходящего усилилось и заставило похолодеть. Неужто?! Разве так бывает, чтобы вдруг все и сразу? Должно быть, я сплю, и вот-вот раздастся мамин голос: «Марина! Десять минут восьмого! Ты что, решила сегодня опоздать?!»

Но тут раздался какой-то грохот, и озабоченный голос крикнул:

— Тебе черный? Есть молоко… Черт! А хлеба совсем нет…

И я тихонько рассмеялась с облегчением и тут же, неизвестно с чего, всхлипнула.

И в этот самый миг в углу над телевизором ясно обозначилась тень Маргариты, отмывающей пальцы от картофельной шелухи над маленькой раковиной, которой так гордился Мастер.

Новая любовь — это и новая судьба, сказал Валерий.

И я чувствовала, как моя новая судьба понемногу проявляла свою волю. А может быть, это была уже наша общая судьба?

Мои мысли неудержимо тянулись к нему, точно примагниченные мощным полем.

Я торопила время. Никогда еще я не ориентировалась в своем книжном лабиринте с такой скоростью. Никогда не обслуживала посетителей с такой ловкостью и сноровкой. Только что не по глазам я угадывала, кому требуется журнал «Перспективы образования», кому — сборник задач по химии. Моя ручка так и летала по формулярам, а глаза украдкой косились на циферблат часов: до конца работы оставалось еще полтора часа… еще час… сорок минут… и, так и не дождавшись указанных в расписании шестнадцати часов (отпетая троечница! прямо-таки на грани двойки! Но, как видно, настоящих двоечниц успеваемость совершенно не заботит!), я хватала сумку и, бесшумно повернув ключ в замке, с проворством пятиклассницы слетала по лестнице.

Валерий открывал дверь в следующую секунду после звонка.

— Я знал, что ты сейчас придешь, — слышала я, охваченная тяжелым, ласково-удушающим объятием.

А потом он чуть отстранял меня и некоторое время немигающе смотрел в угол моего правого глаза. В последнее время он интересовался паранормальными явлениями и всякого рода телепатией, и этот взгляд, по его уверениям, считался магическим. Выдерживая его, я некоторое время таращила глаза, а потом закатывала их и не спеша падала в обморок, а он подхватывал меня и на руках относил в комнату.

И нельзя было отрицать, что в некоторых аспектах магического влияния он достиг поистине выдающихся успехов…

Я оказывала Валерию посильную помощь по теоретической части, снабжая его то увесистым томом «Психической природы человека», то пестрой брошюркой под названием «Личный магнетизм».

Кто мог предположить, что за произведение выйдет из-под его пера после стольких лет молчания! Иногда он черкал что-то невразумительное в маленьком пухлом блокноте — я уже знала, что это был блокнот для новых сюжетов.

— Так значит, это будет что-нибудь мистическое? — допытывалась я.

— М-м… возможно, мистическое… в стиле экшн… а возможно, эротическое… например, эротический триллер! Почему бы не попробовать себя в новых жанрах? — бормотал он и, бросив блокнот, угрожающе надвигался на меня со своим «магическим взглядом»…

Иногда мы вместе наблюдали за паранормальными явлениями у него в квартире. Очень скоро выяснилось, что многие здешние вещи были с норовом и любили пошутить. Тапочки и носки неудержимо расползались по разным углам комнаты. Только что вымытые чашки и тарелки через пару часов обнаруживались грязными — и хорошо, если в мойке, а не на подоконнике или даже в ванной!

Иногда по вечерам, лежа на диване, мы принимались следить за ними — тайком, делая вид, что просто беседуем о моей школе или обсуждаем какой-нибудь сюжет. И что же? Стоило нам лишь слегка углубиться в проблему нравственного воспитания старшеклассников или заспорить об особенностях театральной иерархии, как, смотришь, одного из необъятных клетчатых тапок уже и след простыл, да и мой халат непостижимым образом исчез из поля зрения!

— Ну а как он вообще — что за человек? — тревожно допытывалась Людасик. — Марыся, ты как-нибудь поосторожнее! Ты же у нас девочка романтическая… А может, он все-таки женат?

— Разведен. Все оставил жене с сыном. Эту квартиру заработал на Севере. Живет на пенсию по выслуге, не работает принципиально — хочет снова писать, — отчитывалась романтическая девочка.

— А как насчет будущего? Обещает он тебе что-нибудь? Предлагает? — не успокаивалась Людасик.

— Ты не понимаешь… Я же объясняю: хочет писать! Ну что он может сейчас предложить? Тем более — пообещать? Его будущее — это то, что он напишет. Напишет — значит, все состоится: издание книг, деньги, слава, положение и все такое… А если нет… Вот примерно такое же состояние, наверное, у спортсменов перед олимпиадой. Вроде все есть: и способности, и мастерство, и кое-какие победы в прошлом. Но надо еще собрать себя для решающего рывка!

— Ну и когда же этот рывок? — вмешивалась нетерпеливая Римус. — Пишет он что-нибудь стоящее? Ты читала?

— Не дает! Говорит — нельзя кормить читателя недоваренным супом… — жаловалась я.

— Значит, хочет сразу поразить, — определяла Римус. — Чтобы р-раз — и наповал!

Я пожимала плечами и притворно вздыхала.

На самом-то деле будущее теперь мало волновало меня, поскольку я и в настоящем-то еще не обжилась как следует. А ПО-НАСТОЯЩЕМУ хорошее НАСТОЯЩЕЕ, думалось мне, просто не может не привести к хорошему будущему!

Мои родители тоже были, как полагается, подробно проинформированы об основных фактах биографии Валерия, его семейном и имущественном положении.

Однако это почему-то не удовлетворяло их. По вечерам, наблюдая мои сборы на ночь глядя, папа нервно хрустел газетой. А мама, с грохотом сунув тарелку в сушку или порывисто отбросив шитье, вдруг с судорожным вздохом объявляла:

— Конечно, Марина, ты уже взрослый человек! И имеешь полное право на самостоятельную жизнь!

И она смотрела на меня так, словно хотела сию минуту разглядеть в моих глазах всю эту мою самостоятельную жизнь. Но это ей никак не удавалось, и от напряжения на глазах у нее выступали слезы. Тогда я обнимала ее и говорила как можно более убедительно:

— Все будет хорошо. Ну правда, мам!

Она тихо всхлипывала и кивала головой, и я замечала ровную седую полоску у пробора в ее волосах. А у папы вздрагивала в руках газета.

И настало время отказаться от своей воли, и сладко подчиниться воле чужой, и признать над собой власть голоса, сонно бубнящего: «Уже со шваброй? Ну-ка брось ее к… Да ты знаешь, сколько женских фигур испортила эта палка?!» Настало время стать послушной, и капризной, и нежной, и взбалмошной, и расхаживать по комнатам то дразняще-ленивой, то кошаче-собранной походкой, и среди ночи пробовать то горький шоколад с миндалем, то молочный с изюмом, и запивать его шампанским, и получить в подарок сумасшедше дорогой комплект белья от «Дикой орхидеи».

А также настало время всерьез готовиться к новому году: обметать паутину, выбрасывать окурки, покупать шампанское, и апельсины, и душистую пену для ванн, и разноцветную метелку для пыли, и прочие атрибуты новой счастливой жизни.

И настало время зорко и бережно всматриваться в открывающуюся понемногу чужую душу, и ходить путями чужого сердца, словно блуждая в таинственном лабиринте, и постепенно изменить привычный ход мыслей, и речь, и взгляд, и ясно увидеть доселе скрытое от собственных глаз.

— А знаешь, лет до двадцати четырех я чувствовал себя вроде как чемпионом по жизненной борьбе! — признался Валерий.

Он стоял у окна, спиной ко мне, и пускал дым в форточку: я отучала его курить в закрытой комнате. И он покорно отучивался.

— Даже не по борьбе, а по плаванию вольным стилем! В школе учился шутя. Настоящий вундеркинд… Не веришь? — Он затылком увидел мою улыбку, обернулся и погрозил пальцем. — Накажу! Вот найду свою медаль — берегись тогда! Берег, берег и куда-то засунул… Да… Сочинения, диктанты — это были для меня просто детские игрушки, забавы! На каждой контрольной по алгебре решал два варианта, а когда в восьмом классе сломал ключицу, трое наших отличников стали хорошистами. Физкультурой, правда, не увлекался, только гонял в футбол. Зато однажды, в институте уже, пришлось поехать вместо кого-то на соревнования, просто для количества. Надо было прыгать в высоту, а я даже не знаю, какая у меня толчковая нога. И вдруг слышу — кто-то дико орет: «Галушко! Га-луш-ко-о!!» Оглядываюсь — наш физрук! Солидный такой мужик, молчаливый обычно — и вдруг орет не своим голосом! И тут, знаешь, что-то со мной случилось… как будто и я стал сам не свой… наверно, кураж какой-то! Помахал зрителям рукой, а потом собрался и спокойненько так разбежался… Какая у меня толчковая нога — до сих пор понятия не имею. Но занял второе место!

Он полуобернулся ко мне и покрутил головой.

— И вот что интересно — сам я ничему такому не удивлялся! И в институте еще считал, что все в порядке вещей! Куча друзей, соседи уважают, мама гордится — как же, красный диплом, без пяти минут аспирант, девушки влюбляются… Я ведь и стихи писал тогда! И тогда же в литобъединение явился, при Доме культуры. А туда ведь, знаешь, не всех принимали! Особенно хвалили одно стихотворение… черт, начало забыл… что-то про дурманный запах зреющего лета. И вот этот дурманный запах знающие люди очень, очень оценили! — самодовольно объявил он и, улыбаясь, прошелся по комнате.

Глаза его блестели. Он был похож на Валерия Сюткина, исполняющего шлягер «Конечно, Вася — стиляга из Москвы».

— Неплохо для начала! — признала я. — А дальше?

— Дальше?.. Дальше конец. Все кончилось! — пожал он плечами, словно извиняясь, и снова отошел к окну.

— Как это? Что именно кончилось?

— Именно ВСЕ. И сразу. Почти одномоментно. В аспирантуру взяли проректорского родственника из Новосибирска. Как раз когда мне уже обещали часы… уже на одну кафедральную пьянку приглашали… И что меня прямо подкосило — все в институте приняли это как должное! Декан, те же самые преподаватели, лаборантки… Ходили мимо с деревянными лицами. И только наш бывший куратор как-то завел меня в аудиторию и сказал: «Бейтесь, Валера, не раскисайте! Боритесь за место под солнцем, привыкайте!» Но вот как раз бороться-то я и не умел. Не было случая научиться! Такая вот игра судьбы. А девчонка, которая была влюблена в меня с шестого класса, вышла замуж…

— Твоя девушка? Ты не рассказывал! Интерее-е-сно, — протянула я, приближаясь и поворачивая его голову к себе. — С шестого класса — и вдруг поссорились?

— Да нет же, в этом-то и вся фишка, как выражается молодежь! — с досадой вывернулся он и швырнул сигарету в окно. — Я на нее вообще внимания не обращал! Нет, конечно, уважал, гордился даже — вечная была староста класса, одно время даже комсорг. Вся такая примерная ученица, под девизом «Простота и скромность в общественной и личной жизни»… Она немного полновата была, рослая, ходила в каких-то дурацких длинных платьях — стеснялась выглядеть взрослее всех. Ну а потом я поступил на историко-литературный, вокруг одни девчонки — и как-то она совсем забылась. Так, иногда встретимся случайно, поболтаем по старой памяти… Она слушать хорошо умела.

— Бедняжка! Так ты, значит, ее ценил, как рассказчик — аудиторию? Или ждал от нее чего-то другого?

— Да не ждал я ничего и ждать не собирался! Но я понять не мог… Она ведь всю жизнь любила МЕНЯ! Ждала, страдала, надеялась, все дела… По крайней мере я в этом был уверен. А замуж вышла за ДРУГОГО. И в тот именно момент, когда я, может быть, готов был оценить ее… вот именно когда впервые в жизни в ней нуждался! Мне почему-то казалось, если я ей расскажу все по порядку, что и зачем, вот именно ей, — все сразу как-то прояснится! И тут она, как будто специально дождалась момента, — предала меня!

— Ну уж, предала — это вряд ли… Скорее всего просто классический урок судьбы. Из цикла «что имеем, не храним»… А окунуться с головой в работу не пробовал? Очень помогает!

— Пробовал, конечно, — махнул он рукой. — Мама даже умудрилась устроить меня, ни много ни мало, завлитом в новый театр! Как ей это удалось — уму непостижимо! Очень хотела, бедная, видеть меня писателем, или драматургом, или хоть на худой конец театральным критиком! Не дождалась… В театре работать было невозможно, по крайней мере мне. Там надо было выживать. На это уходили все силы. Но это уже, как пишут в сказках, совсем другая история…

Человеку лучше быть вдвоем с другим человеком, чем в одиночестве. Чем прозябать в одиночестве — не зря же бытует такой афоризм.

Весьма свежая, небанальная мысль. В какой только книге я ее вычитала? Или, правильнее сказать, в какой только книге ее не прочтешь?

По утрам я больше не ела овсянку. Я делала бутерброды. По странной причуде моему возлюбленному нравился бледный кисловатый сыр из школьного буфета. Ему нравились даже школьные пирожки с повидлом, которые наши дети начинали дружно ненавидеть примерно к середине первого класса. И я, поражаясь сама себе, вместе с ним вкушала по утрам эти яства почти что с удо… ну да, с удовольствием!

А иногда он сам жарил нам яичницу. И я опять удивлялась: почему это мама всю жизнь считала яичницу блюдом неприличным, если не несъедобным?

Кофе же мы пили во всякое время дня и даже ночи, словно подростки, оставшиеся без присмотра родителей. Хотя Валерию, по-моему, это казалось прерогативой шикарной богемной жизни.

Иногда я консультировалась с мамой: что за чем полагается класть в овощной соус? И сколько раз переворачивать на сковородке картошку, чтобы она прожарилась до вкусной золотистой корочки?

Мама отдала мне свою давнюю, начатую еще до моего рождения, тетрадь с рецептами. Потом подарила мне книгу «Готовим с удовольствием». Потом — свою новенькую, всю в кружевах розовую пижаму, когда-то привезенную папой из Москвы. Эта пижама была ей чуть-чуть мала, и мама уже несколько лет надеялась до нее дохудеть. Эта пижама именовалась у нас дома «розовая мечта». И вот мама решилась с ней расстаться…

Мой же возлюбленный окрестил эту пижаму не совсем приличным эпитетом. Вообще, как вскоре выяснилось, он отнюдь не исключал из своего лексикона ненормативные выражения, а, наоборот, уверял, что настоящий писатель просто обязан владеть полным речевым инструментарием родного языка.

И в глубине души мне — кошмар! непоправимое падение принципов! — нравились некоторые его весело-бесстыдные словечки!

Хотя вслух я, разумеется, ехидно замечала, что для овладения ЭТОЙ областью родного языка вовсе не обязательно быть писателем!

…А может быть, приходило иногда мне в голову, стать Маргаритой вовсе не так уж сложно? Но тут же я упрекала себя в кощунстве: ведь Маргарита сломала ради Мастера свою собственную полноценную, благополучную и налаженную жизнь, а я — всего лишь осуществила свою заветную мечту! И всего лишь тратила свое никому не нужное время на общение с возлюбленным-Мастером…

— Подожди, а почему тебе нельзя было снова попытаться поступить в аспирантуру? Через год, допустим? И есть же, по-моему, еще какие-то формы… какое-то соискательство?

— Есть, да. И соискательство. Но через год я заболел. Ревматоидный полиартрит.

— О-о… Это что-то с венами?

— С суставами. Это что-то вроде паралича. Когда вместо колен вырастают шары, а ступнями нельзя пошевелить. И ты месяцами сидишь в кресле. Такой юноша, обдумывающий житье. Я обдумывал житье полгода.

— В смысле… ты полгода не мог ходить?

Он развел руками:

— Не получалось. Я честно пытался!

Я все еще не научилась отличать его шутки от серьезного разговора.

— А почему это началось? Я думала, полиартрит — это только у стариков, старушек…

— Пятьдесят процентов — в возрасте от двенадцати до двадцати пяти лет. Когда совпадают три фактора: наследственность, инфекция и падение иммунитета. А в этом возрасте как раз случается… Совпали — и пожалте в инвалидную коляску!

— Но как же… есть же, наверное, какие-то средства? Тебя же все-таки вылечили? — Я недоуменно оглядела его крепкую, ладную фигуру. Никакого подобия инвалидности в ней не замечалось.

— Средства? — Он криво улыбнулся — один угол рта дернулся вверх, и лицо перекосилось гримасой. — Средства есть! Могут помочь, могут не помочь. Заодно слегка перестраивают весь организм. Называются кортикостероидные гормоны. Применяются при неизлечимых болезнях. Со мной в палате лежал мужик, тридцать восемь лет. Выглядел на шестьдесят. Жена, когда приходила навещать, казалась внучкой. Я с ним как-то раз поговорил и решил применить собственное средство. Радикальное… — Он резко щелкнул зажигалкой, затянулся.

— Ты… что-то сделал с собой? — Я вдруг почувствовала, что окоченела, сидя на постели напротив форточки в своей изысканной сорочке.

— Угадала. Догадливая… — Он резко полуобернулся, сверкнул на меня взглядом. Я натянула одеяло на плечи. Он отбросил сигарету, присел рядом и потянул одеяло к себе. Руки у него были тяжелые и горячие. И шрамы у запястья на ощупь почти не чувствовались. Однако он почти сразу отдернул руку и поспешно договорил: — Но все кончилось, как говорится, благополучно!

И в доказательство он вскочил и принялся энергично расхаживать по комнате — то на носках, то на пятках, то приседая при каждом шаге. И речь его тоже полилась в такт энергично и почти весело:

— …Вернулся из армии Славка, друг детства. Посмотрел на меня. Подогнал к подъезду отцовский «Запорожец». И стащил меня со второго этажа! Я вырывался, что-то орал. Он слегка двинул меня в челюсть. Молча отвез за два квартала от дома. Молча выволок из машины, кое-как прислонил к чужому забору. Сказал: «Добирайся как знаешь». И уехал… Был вечер, десятый час. Август. Густые сумерки. Сперва я от ярости не мог вымолвить ни слова, только мычал. Потом начал материться. Потом — окликать прохожих. Все шарахались! Понятное дело, принимали за пьяного. К тому времени я уже сполз на землю. Я мог только полулежать. Пробовал голосовать, махал рукой, но ни одна машина не остановилась. А когда машины почти исчезли, я понял, что время к полуночи. И тогда я начал ползти… Здоровые люди понятия не имеют, что за расстояние — два квартала. Я полз миллион лет! Я не знаю, что там Славка наплел маме. Когда я, полуживой и весь в грязи, постучал в квартиру, она, наверное, спала. А когда проснулась и открыла дверь, лишилась дара речи. И мне же самому пришлось успокаивать ее, объяснять, что, мол, это я сам подбил Славку на такой эксперимент… Хорош эксперимент! Назавтра я велел ей не открывать ему дверь. А через неделю сам позвонил ему и попросил опять приехать… С тех пор он отвозил меня от дома каждый день. В сентябре я уже не полз, а ковылял, цепляясь за забор. А в ноябре учился ходить с палочкой. Дорогие мои эскулапы только руками развели! Но выбросил я палку только весной. И уж тогда началась моя вторая жизнь…

Вторая жизнь, по моим наблюдениям, довела его до полной безалаберности.

Иногда, позавтракав со мной и проводив до двери, он преспокойно возвращался в кровать и спал до полудня, а проснувшись, проводил день (точнее, его остаток) в изумляюще ничтожных занятиях: например, пытался что-то собрать из останков древних электробритв! Или вдруг принимался точить жалкие огрызки карандашей — старательно, словно на выставку! Надо заметить, что увидеть в действии реанимированную электробритву либо свежезаточенный огрызок мне не довелось ни разу. Но занимался он этим созидательным трудом так упоенно, что язык не поворачивался упрекнуть его, а рука не поднималась тихо выкинуть кучку канцелярских уродцев.

Иногда же его посещала муза дальних странствий, и он часами разглядывал протертую до дыр складную карту области «В помощь краеведу и путешественнику». Потом вовлекал меня в подробнейшее обсуждение вопроса: куда нам лучше съездить летом на недельку? Палатку, каждый раз уверял он, даст друг Толян, бывалый путешественник. Дело доходило до разработки меню и чуть ли не покупки крема от комаров. Надо признаться, в этой связи меня несколько раздражала фигура самого друга Толяна, с которым Валерий периодически обсуждал, по-видимому, не только краеведческие, но и общефилософские мировые проблемы, содержание которых оставалось для меня неизвестным (ну не расспрашивать же его, в самом деле: «И что он тебе сказал? А ты ему?»). При этом таинственные магические флюиды, казалось, доносили мне, что с ним-то Валерий и обсуждает подробнейше не только литературные планы, но и жизненные перипетии — возможно, даже и наши отношения!

Кроме того, возвращаясь от Толяна, Валерий приносил с собой запах салата! Что за женщина готовила этот салат?! Его мерзкий запах, подсказывало мне чутье, нес с собой смутную угрозу нашей жизни!

Никогда раньше я не подозревала, что можно так обращаться с временем. Он не проводил его, не тратил и даже не транжирил, а просто убивал, причем особо изощренными способами!

— А разве у писателя не должно быть… ну, не знаю, — какого-то режима дня? Плана работы? — осторожно интересовалась я. — Конечно, я понимаю — муза, вдохновение и все такое… Но ведь известно, что и Толстой, и Чехов писали по несколько часов каждый день! Хотя, допустим, Джек Лондон…

— Что делает школа с людьми! — брезгливо морщился он. — Пора бы понять, что от звонка до звонка взрослые люди живут только в зоне!

Время от времени мой возлюбленный торжественно провозглашал, что главная задача писателя — это бесстрашно смотреть в лицо жизни, и с этой целью отправлялся бродить по улицам куда глаза глядят. Глаза же его глядели почему-то то в сторону рынка, где у него, сам признался, дважды вытаскивали кошелек, то в соседний двор, где его зазывали «забить козла» знакомые пенсионеры. Никаких хозяйственных поручений в такие дни он не признавал, уверяя, что быт и вдохновение — две вещи несовместные.

Правда, случались у нас и другие дни — дни, когда Валерий, как и подобает уважающему себя писателю, с утра усаживался за письменный стол. Однако вместо того, чтобы бойко стучать на машинке или хотя бы задумчиво выводить на листе строчку за строчкой, он неподвижно замирал в кресле, постепенно погружаясь в вялую полудрему. В таком состоянии я и оставляла его, отправляясь утром в школу. А вернувшись, заставала совершенно другим — возбужденным, как будто даже похудевшим, и мечущимся из угла в угол по прокуренной комнате.

Я молча снимала пальто и сапоги, распахивала окно и поскорее отправлялась в кухню. Но он немедленно отправлялся следом и, словно продолжая давнишний спор, принимался донимать меня язвительными вопросами:

— Ну хорошо, нефти хватит человечеству еще на пару десятков лет. Ну, на пятьдесят. А дальше?

Или:

— В новостях передали: наш знаменитый мафиози сел ЗА ДРАКУ! Пресса в шоке. Общее недоумение — как мог он так опуститься? Общее возбуждение: кто же из авторитетов теперь займет его место?

Или:

— Вот ты — библиотекарь! Скажи мне на милость: с чего это люди решили, что развитие литературы связано с развитием человеческого духа? Посмотри на книжные развалы! Что ни детектив — то во втором абзаце или «сурово поджала губы», или, еще лучше, — «одел пиджак»! Про фэнтези я уж молчу. Не умеющий писать рассказы пишет новеллы, а не умеющий писать вообще — фэнтези! И к чему, спрашивается, трудились классики? Что вообще теперь делать в оскверненной, загаженной литературе?

Иногда я терпела эти экзекуции молча. Иногда не выдерживала и огрызалась:

— Вот вы, мужчины, свободные умы, и разбирайтесь с нефтью! А настоящая литература — это и есть дух! И вообще, напиши «Что делать-два»! Раз уж фэнтези не умеешь…

Может быть, именно это и подразумевалось под словосочетанием «творческие муки». Но наверное, предстояло еще немало ждать, пока из них родится что-то творческое!

А иногда я все прощала ему — когда он стонал во сне. Это был даже не стон, а короткий всхлип, от которого я мгновенно просыпалась. Он лежал, свернувшись калачиком, и яснее ясного было, что никакой это не мужчина, а просто выросший ребенок, так и не приспособившийся ко взрослой жизни. Во сне ему было иногда двенадцать, а иногда — четыре года. И знала об этом только я.

«Почему не я родила тебя?» Однажды я сказала это вслух и тут же испугалась. Но он не проснулся.

Мне приснилось, что я в другом мире. От обычного он отличался тем, что люди могли понимать друг друга без слов. Причем не телепатически, а по взгляду. Посмотрит человек — и ясно, что он хочет сказать тебе.

Инна тоже была в том мире. Я сразу почувствовал, что она здесь, и все хотел приблизиться, поймать ее взгляд, но никак не удавалось — то она отворачивалась, то какие-то незнакомые люди, какая-то толпа чужих спин оттесняли меня от нее.

И, находясь в том мире, я ясно понимал, что этому привычному моему миру угрожает какая-то опасность. Люди не замечают ее, но она надвигается, она уже рядом. Нужно было срочно спасать наш мир! И я знал, что могу спасти его, но для этого мне надо обязательно поговорить с Инной, обменяться с ней хоть одним-единственным взглядом, чтобы выяснить что-то самое, самое важное…

— Я хочу уйти из школы, — сказала Людасик.

Мы с Римкой дружно вылупили глаза. И сидели с вылупленными глазами не меньше минуты.

— А-а… э-э… почему? — наконец полюбопытствовала я.

— Куда? — одновременно осведомилась Римус.

— Потому что у меня больше нет сил. Выдохлась! — объяснила Людасик мне. И развела руками. Потом повернулась к Римусу и отчиталась: — Уборщицей в нотариальную контору! На углу Одесской и Маркса, там требуется.

Дальше разговор шел двумя параллельными линиями. Мы с Римусом, как неопытные провинциальные журналистки, перебивая друг друга, лезли каждая со своим вопросом. Людасик же управлялась с нами, как заправская «вип»-персона на пресс-конференции.

— Да что случилось? Тебя кто-нибудь обидел?

— И чем эта контора, я интересуюсь, лучше?

— Марыся, ты меня смешишь! Ну чем можно, как ты думаешь, обидеть человека, который двадцать лет проработал в школе? А в конторе работы часа на два в день. И зарплата та же самая.

— Ладно, Людка, ты нам мозги-то не пудри! Колись: что случилось? Повод-то должен быть или нет? Ну хоть какой-нибудь!

— Или ты, может, из-за Виталика? Ему хуже стало?!

— Боже упаси! Носится, как конь, уже на свой боксинг собрался. Хотя, правда, девчонки, когда все у него началось… ну, с почками… я один раз ночью сижу возле него и думаю: а что мне, собственно, школа дала? Кроме того, что я ребенка упустила? Зарабатывает у нас Сергей. Готовит свекровь. И даже жутко стало… А поводов мало ли? Вот елку поручили моим наряжать. А какие в одиннадцатом елки? У них поступление на носу, экзамены… Ну, собрались после уроков в зале. Трое подходят: Людмила Ильинична, у нас курсы в институте! Все нормальные, хорошие ребята. Как их не отпустить? Еще двое: у нас репетиторы, платные занятия! Остальные, понятное дело, смотрят волком. А тут еще за Иванцовой мама приехала — к невропатологу-профессору везти, за два месяца записывались. Оно и понятно: когда ребенок больной, какой им новый год? Какая елка? Ну, отпустила и ее. Начали кое-как наряжать. А я сама уже на голову плохая: забыла у Игнатьича ключ от подвала попросить. Пока мы игрушки у завучей брали, пока развешивали, он ушел. А как гирлянду достать? Звоню ему. Он, естественно, — не приду, что раньше думала? Ну, послала Савченко к нему за ключом. Мои уже на пределе. Мальчишки злые, ходят — руки в брюки. Девчонки шепчутся. Машка, доходяга наша, вообще позеленела. Я и ее отправила. А времени пятый час. Буфет закрыт. Побежала купила им печенья и воды, заморили червячка. Наконец возвращается Савченко с ключом. Достаем гирлянду, вешаем — не горит! Тут я уже упала на стул, чувствую — вот-вот разревусь. Мальчишки собрались к кому-то бежать, свою нести. И что вы думаете? Оказалось, не в гирлянде было дело, а в переноске! Переноска же у нас старючая. Принесли чью-то, и все зажглось. Здравствуй, Дедушка Мороз! Только я елки с того дня, кажется, возненавидела. И переноски, и Игнатьича, и расписание мероприятий. И своих тоже, с такими физиономиями!

— Ну, это ты не рассказывай. Сама без них жить не можешь! Оклемаешься, и все пройдет!

— Да и они тебя обожают. «Наша Людочка», «наша Людочка» — сколько раз слышала!

— Это раньше была Людочка. А взрослые дети хотят видеть человека сильного, успешного, с характером! Который и понять может, и наказать, и защитить. Который в седле, понимаете? Вот ты, Римка, еще в седле. Так и держись покрепче! И ты, Марыся, держись. А я… не оклемаюсь уже, нет. Сломалась. Мне б Витальку вытащить — и все.

— Да ладно тебе себя хоронить! — наконец рассердилась Римус. — Уши вянут!

— Вянут — не слушай. А я год доработаю — и куда глаза глядят! — упрямо пообещала Людка.

— Ну-ну! Посмотрим, куда они глядят!

— Посмотрим…

Новая книга лежала у мамы в кухне этак небрежно, на краешке стола.

— Валентина Федоровна принесла. У нее дочка замуж собирается, — объяснила мама вскользь, не отрываясь от плиты. — Фасон никак не выберут…

Книга называлась «Все для свадьбы». И мне до нее не было в общем-то ровно никакого дела — подумаешь, обыкновенный рекламный глянцевый буклет. От нечего делать я перевернула пару страниц. Реклама была сделана, ничего не скажешь, грамотно: пары выглядели так, словно обыкновенных мальчишек и девчонок привели с улицы и заставили изображать жениха с невестой: так и так, мол, у нас тут фотопробы, делов-то на десять минут, можете даже не знакомиться, только переоденьтесь — смотритесь вместе вроде неплохо! Так, так, возьмитесь за руки… девушка, букетик чуть повыше! Улыбнулись! А теперь — глядя в глаза!

И он случайно наступает ей на шлейф, и оба смеются — уже не по сценарию, а неудержимо, не сдержавшись, и не по сценарию встречаются глазами, и вот тут-то и ловит умница-фотограф самый сокровенный миг, когда во взгляде — «Не ты ли?» — «Так значит, это — ты?!»

Такой вот лирический сюжет родился в моем поднаторевшем воображении.

— Косая бейка по краю фаты! — говорила мама. — До чего элегантно, правда?

Но я не заметила косой бейки. Я разглядывала теперь другую невесту: эта была почему-то одна, такая яркая брюнетка, чуть раскосые глаза — о чем это она, интересно, задумалась, пока жених с толпой друзей, с целым караваном машин наверняка уже подъезжает к дому, уже на последнем перекрестке? «Так, так, не спеши, девочка! — захотелось мне крикнуть ей. — Еще не поздно, подумай, подумай в последний раз — он ли? Тот ли?» Но не слышит красавица, ушла в себя, спрятала черные очи за тяжелыми ресницами, и не страшно ей, а только смутно, маетно на душе, или, может, просто устала, спала-то хорошо если часа два, а то и меньше, полусидя, под головой три подушки, чтоб не потревожить бигуди для этакой прически…

— …и очень даже! С твоей-то фигурой! — говорила мама, и глаза у нее подозрительно блестели.

Так и есть: она уже мысленно примеряла на меня какой-нибудь цельнокроеный силуэт со шлейфом!

— Не нервничай, мамочка! Не мни лицо! — срочно блокировала я ее порыв фразой из какого-то старого фильма. — К моей свадьбе — только маленькое черное платьице. В крайнем случае длинное с разрезом, такое полупрозрачное, и чтобы никаких там бюстгальтеров! И живая роза в волосах. Или лучше в зубах!

А бедная моя, самая правильная в мире мамочка, вместо того чтобы возмутиться, торопливо закивала и выпалила скороговоркой:

— И мы с папой подарим вам свадебное путешествие! Сейчас ведь модно ездить за границу, да?

Тут уж мне осталось только схватиться за голову и со всех ног бежать в свою комнату.

Изо дня в день, шаг за шагом, минута к минуте складывалась моя новая жизнь. По утрам она, обгоняя меня, деловито спешила на работу — ведь теперь я все чаще добиралась в школу издалека, на троллейбусе! За окном бежали назад улицы и перекрестки, и я машинально отмечала: вот незнакомый скверик… женский спортивный клуб… новый универмаг «Хозяйственный мир». И ничто не мешало мне войти в новый мир — пусть даже хозяйственный! Стать членом спортивного клуба!

Новая жизнь сталкивала меня с новыми лицами. Она затевала вокруг меня новые разговоры. И некоторые из них были столь занимательны, что я записывала их в свой блокнот с цветными перьями, а по вечерам передавала Валерию.

— Слушай, в этом вагоне такая прикольная контролерша… Выражается — сейчас услышишь!

— Матом, что ли?

— Не, наоборот…

— …Серега. Мой однокурсник.

— Очень прия-а-тно!

— Некоторые так отвечают, как будто им и на самом деле очень приятно…

— А кто еще забыл купить билет?.. Спасибо, возьмите, миленькая. Доброго вам пути! И пусть ваш день сложится удачно!

— …Да ничего подобного! Никаких таблеток! Давайте листочек бумаги, я вам запишу свой телефон. У меня энциклопедия народной медицины, двенадцать томов! Я вам продиктую… Пишите, пишите — Светлана Георгиевна… Георгиевна!

— …и сдачу. Хорошего вам настроения, успехов во всех делах!

— …Календарь-гороскоп. Для всех Овнов. Ну-ка посмотрим, когда тут у нас день хорошего самочувствия? Ага… девятнадцатого января!

— …и пусть этот день принесет вам только радость!

Люди знакомились, делились секретами, обсуждали новости. Жизнь несла их мощной волной, и я чувствовала себя полноправной частицей этого стремительного потока. Со всех сторон строились дома, открывались оптовые рынки и фитнес-клубы, вывешивались приглашения на компьютерные курсы и на курсы итальянского языка, а между двумя аптеками под названиями «Кетгут» и «Лора-плюс» красовался ярко-синий рекламный плакат с надписью аршинными буквами: «Ясновидение. Снятие порчи. Гадание на картах Таро».

— Ну и как там жизнь? — спрашивал по вечерам Валерий.

И я понимала, что он не просто интересуется моей жизнью, а осторожно пытается нащупать в моих сбивчивых рассказах ту неровную, шероховатую нить, из которой предстоит ему затем соткать кружевной узор повествования.

В связи с этим проблема «подай-принеси» и «вынь да положь» теряла всякую актуальность. И потому варить кофе с пенкой-шапочкой было по большому счету то же самое, что обдумывать содержание второго номера «Литературного цеха» или, узнав, что Сам уехал в Москву, пока что понемногу начинать собирать вторую рукопись. И всем этим я занималась хотя и неумело, но с азартом.

Вещи в квартире Валерия постепенно признали мою власть и смирились. Стулья дисциплинированно стояли вокруг стола. Пиджаки и рубашки послушно висели в шкафу. В кухне тарелки солидно поблескивали в сушке, а кастрюли — на плите. И даже пишущая машинка на столе, освобожденная от завала ненужных бумаг, дружелюбно скалилась желтоватыми клавишами.

Он по-прежнему ревниво таил от меня свои новые наброски, но иногда, не удержавшись, принимался развивать вслух наиболее соблазнительные из творческих проектов. В частности, он не считал абсурдной мысль о продолжении «Премьеры» — разумеется, на совершенно другом уровне, уровне накопленного профессионализма. Он даже всерьез подумывал о том, не оживить ли сюжет элементами мистики! Любопытство распирало меня. Я приставала к нему, упрашивая хотя бы попробовать. Однако дальше разговоров дело не шло. Мой Мастер, как выяснилось, был нерешителен до боязливости. Он постоянно чего-нибудь опасался: то смешения жанров, то искажения стиля. И к тому же никак не мог попасть в нужную интонацию.

— Интонация в прозе — это все! — провозглашал он, кружа по комнате и натыкаясь на стулья. — Неверная интонация, если хочешь знать, убьет любой сюжет! Исказит весь образный строй до неузнаваемости! И твоего Прохора, кстати, тоже. Он будет совершенно другим! — предостерегал Валерий.

— Естественно! — бесстрашно пожимала я плечами. — Как-никак четверть века пробежала! Выходит, ему уже почти полтинник. Самое время для юноши повзрослеть! А в мистику, кстати, верят очень многие. Вот недавно была статья академика… Орлова, кажется, или Федорова, ну, ты знаешь, знаменитый физик! И он совершенно серьезно сказал — очень многие ученые не отрицают возможности существования высшего разума! М-м? Что это, по-твоему, означает?!

— Ну-у, кто знает… В принципе попытаться, конечно, можно… Особенно если ты не поленишься сварить кофе…

Так что все-таки выходило, что судьба Прохора некоторым образом зависит от меня! Пенка на кофе всходила с мягким шипением. Романтическое благоухание разливалось по комнате.

Моя же комната в родительском доме с некоторых пор смотрела на меня без упрека, но с кротким удивлением. Она как-то враз постарела и перестала двигаться. И бывать там подолгу становилось мне тягостно. Неужели такой была и моя прежняя жизнь — тягостной и тоскливой?

Единственным обязательным ежедневным занятием Валерия была гимнастика. Правда, занимался ею он опять-таки неорганизованно: то утром, то перед обедом, а то и ближе к ночи. Комплекс упражнений также варьировался: от элементарной школьной разминки до йоговских поз лотоса и змеи и балетных растяжек. Неизменным было одно — после гимнастики Валерий любил поговорить, как будто физическое напряжение высвобождало в нем поток мыслей и воспоминаний.

— Выходит, твоя вторая жизнь началась с «Премьеры полета»?

— С «Премьеры»? — Он приостановился в удивлении, а потом снова пустился вприсядку. — Не-ет, «Премьера» — это из другой оперы! Еще до Славки. Когда я в некотором роде готовился к смерти. Прикованный к креслу, подводил итоги. Прощался. И вот решил оставить кусочек своей жизни на память человечеству!

Он уселся в кресло, сложил руки на груди, вздохнул. Лицо его было грустным и немного удивленным — словно самому не верилось в свои же воспоминания.

— Написал Славке, завещал издать… Кстати, там все подлинное — и балерина, и стихи, и мысли! Изменил только имена и свою должность, а в остальном — голый пересказ. Я ведь практически ничего не умел, прозой тогда вообще не занимался. Ни развитого сюжета, ни композиции, нигде даже параллельного монтажа… А Славка, молоток, в конце концов добился-таки, чтоб издали! Такую… ох! Индийский фильм! Сопли и вопли! — Он засмеялся и покрутил головой.

Может быть, он набивался на комплимент? Все-таки я знала его совсем недолго… Да, но книгу-то я читала почти тридцать лет! Я растерялась, потом рассердилась:

— Нет, но… да ничего подобного! Есть там все, что надо! И как раз очень хорошо, что безо всякого параллельного монтажа! Безыскусно и искренне… а искренность, кстати, — мера искусства! Это, между прочим, сказал кто-то из великих!

В пылу беседы я тоже принялась расхаживать по комнате и размахивать руками. Он на ходу подхватил мою руку, звучно чмокнул, подмигнул:

— Бесценно уже то, что эта искренность привлекла внимание одной читательницы… Вообще-то скажу по секрету: писать о себе совсем нетрудно! Сказал же кто-то — каждый человек мог бы написать о себе хотя бы одну книгу, только пишут ее далеко не все. А писателя-профессионала делает вторая книга.

— Так значит, ты напишешь продолжение? Это точно?! — Я недоверчиво вглядывалась в его лицо.

— Ну-у… Надо полагать, с тех пор я кое-чему научился… И если прекрасная Маргарита окружит вниманием своего Мастера… Иногда появление шедевра зависит от чистой случайности! — И он уселся в кресло, закинул ногу на ногу и воззрился на меня выжидательно-высокомерно.

— Хвастун! — закричала я и, запустив в него диванной подушкой, отправилась варить кофе. Теперь я осваивала новую технологию: разлив его по чашкам, осторожно добавляла сверху взбитый в пену белок.

— Бальзак выпивал до пятидесяти чашек кофе в день. И вон чего достиг! — серьезно сообщил Валерий. — А если бы потреблял еще и такую штуку? Страшно подумать!

— А как же мог Славка добиться, чтоб твою «Премьеру» издали? — вспомнила я.

— Оч-чень просто! Элементарно. Настелил паркет на даче у одного тогдашнего мэтра, члена Союза. И между прочим, я ему помогал! Был уже вполне трудоспособен… Ну а мэтр, как полагается — рецензию в издательство.

— А этот мэтр не пригласил тебя вступить в союз?

— Что-о?! — расхохотался он. — Наивное дитя! Чтобы в Союз писателей приглашали?! Тогда туда принимали, как во дворянство. Личные заслуги, пролетарское происхождение, род до седьмого колена! Ну и книги, само собой… Не меньше двух. Говорю же: профессионального писателя делает вторая книга!

— Ну вот ты и написал бы! Что тебе мешало? Недостаток впечатлений?

Мне хотелось как-то откорректировать, отредактировать его жизнь! Добавить туда что-то новенькое от себя — для вкуса и аромата, как в кофе.

— Впечатлений как раз был преизбыток… Просто началась другая жизнь! Стало не до того. От выздоровления я как-то опьянел, или просто так среагировала нервная система. Как будто мальчик долго мечтал о велосипеде, бросал гривенники в копилку, и вдруг ему подарили машину… Я ринулся самоутверждаться! Плюнул на свою, буквально уже готовую, инвалидность, женился и принялся вкалывать. Работал, бывало, в трех местах! Конечно, нельзя сказать, чтобы количество соответствовало качеству. Иногда случались мелкие неприятности: засыпал во время летучки или в приемной у начальства, терял документы, заваливал поручения. А сколько выговоров заработал! В устной и письменной форме, с занесением и без, с лишением премиальных, с использованием ненормативной лексики и грубой физической силы! — Он помотал головой и засмеялся. Прежние несчастья забавляли его, как приключения. — И кем я только не был, мать честная! Веришь — даже воспитателем в детском доме! А по совместительству — сейчас покажу кем! Где-то тут… — Он полез было в шкаф, но махнул рукой и отошел. — Ладно, попадется само — покажу: свидетельство с правом работать кинодемонстратором на судах морского и речного пароходства! Три года вел в газете рубрику «Вы нам писали», а по совместительству шил вместе с супругой куртки-аляски. Потом взяли два огорода, корячились года три… Полгода я редактировал передачи на телевидении. Потом перешел в жилуправление. Потом организовали с друзьями прокат видеокассет. Но к тому времени явились новые проблемы, похуже выговоров. А я как-то выдохся.

— Что за новые проблемы? — допытывалась я. — Рэкет? Конкуренция?

— Да не то чтобы серьезная конкуренция, а так… мышиная возня. Как-то все было так мелко и противно… А хотелось уже каких-то результатов. Самоуважения, спокойствия. Своего пути. Своего круга. И еще после сорока вдруг начинаешь замечать, как много вокруг молодых. Такие бойкие мальчики, девочки… Для них ты уже ископаемое, мастодонт! Девушки в троллейбусе смотрят этак сквозь. Да что там — тебя просто не замечают, как они выражаются, ПО ЖИЗНИ! И сопливые пацаны норовят простодушно так втиснуться на твое место. Причем не без успеха! Как-то показали мне нового режиссера драмы. Ему было двадцать восемь ! Постановки его, правда, ни одной не смотрел… Зато регулярно читал рассказы молодых. С полгода ходил в ассоциацию молодых авторов… Ассоциация! Нам бы и слово такое в голову не взбрело… И веришь, только руками разводил. Ребята без комплексов! Чихать на все хотели! И на вечные темы, и на новые жанры. Берутся за все, и никакой тебе рефлексии! Вроде наших Федора с Серегой. Сегодня он пишет прозу, завтра — стихи. Не идут нормальные стихи — пишет белые. Не идут ни белые, ни черные — он за драматургию. Недрогнувшей рукой! И вот что интересно: вместо того чтобы провалиться, вдруг сляпает приличную сцену! За ней вторую! И смотришь — даже что-то вроде пьесы… И понимаешь, завидно мне стало!

— Ну, это классическая проблема. Отцы и дети! — пожала я плечами.

— Да в том-то и дело, что не тянул я на отца! Не посадил свое дерево и дом не построил! Единственно — сына родил, и то при помощи супруги… Вот тогда и решил: пора всю эту лавочку ломать.

— Ломать лавочку — это разводиться?

— Нет, тогда еще нет… Но в итоге пришлось. Странно сейчас все это вспоминать… Семейная жизнь для молодых — штука, в общем, жесткая. И требует логического имущественного развития, особенно когда есть дети. Сначала купили телевизор и магнитофон. Потом понадобилась стиральная машина. Потом — видео. Потом новый диван, кресла, паласы… Потом стало тесно в одной комнате, и начались поиски вариантов обмена. Не семья, а бег с ускорением! И жена в роли арбитра. Она вообще…

— Твоя жена была хронической иждивенкой? Из северных поморов? — мимоходом поинтересовалась я.

— Нет, воспитательница была… — удивился он. — А почему из поморов?

— Ладно, проехали… Не обращай внимания, — махнула я рукой и засмеялась.

— А все-таки? — допытывался он. — Конкретика фразы указывает на серьезный подтекст!

— Ну-у… Понимаешь, как правило, мужчины недовольны женами по двум причинам: из-за жадности и холодности.

— Вот оно что! Мужчины! Как правило! Так ты, значит, имела возможность вывести общее правило?!

— Смотри-ка! А ты, значит, способен работать в жанре детектива?!

Новогодние праздники пролетели вихрем.

Не успели мы украсить комнату сосновыми ветками и прицепить гирлянду у входа, не успели дожарить отбивные и взбить яичные белки для торта, как настал черед принимать поэтов, прозаиков, драматургов и баснописцев. Они забегали поодиночке, парами и компаниями, и сами мы побывали за новогоднюю ночь не менее чем в пяти домах, где участвовали в двух любительских спектаклях, одном аукционе и одном конкурсе эротических танцев, пытались дозвониться сначала в Москву, чтобы поздравить с Новым годом Самого, потом — в травмпункт, чтобы узнать, что делать, если человека (Славика) покусала собака чьих-то соседей, и наутро никак не могли вспомнить, где же именно нас застал бой курантов.

Наутро мы твердо решили вести более уравновешенную жизнь. Я два часа терпеливо разговаривала по телефону с мамой. Она жаловалась, что Новый год встретили неудачно. Соседи затащили их в гости, она не хотела идти, как чувствовала, но не смогла отговорить папу, тот выпил лишнего и, конечно, затеял политический диспут, кричал и поставил всех в неловкое положение, да еще, уходя, так дернул куртку с вешалки, что вешалка оборвалась и упала одним концом, и теперь отношения с соседями, наверное, безнадежно испорчены, а у нее болит сердце. Я уговаривала ее не нервничать и принять валокордин, убеждала, что папа все починит и вообще все наладится и что нельзя начинать год в таком настроении.

Тут и Валерий вспомнил, что не поздравил сына, однако у того телефон не отвечал — люди то ли отсыпались после ночи, то ли не вернулись из гостей, и почему-то Валерия это очень расстроило, и когда он опустил трубку, лицо у него было растерянное, как у опоздавшего на урок первоклашки.

Мы печально замолчали и тут-то наконец почувствовали, что слегка устали. И что даже совсем не слегка, а просто падаем с ног. И мы немедленно свалились на диван, но нервы наши никак не могли отойти от возбуждения и успокоиться, так что пришлось мне еще раз сползти с дивана и заварить чай, поскольку кофе кончился. И мы пили его медленно, тихо и благостно и при этом разговаривали, как дети, — простейшими речевыми конструкциями.

— В этом году…

— М-м?

— Мне стукнет пятьдесят.

— Золотой век…

— Издеваешься?

— Почему?.. Для мужчины!

— Мужчины — это человеческие существа. И женщины — человеческие существа.

— Молодец! Отлично сказано!

— Все-таки издеваешься?

— Наоборот, восхищаюсь! Не от каждого мужчины услышишь такое.

— М-м? А что обычно говорит тебе каждый мужчина?

— Как тебе сказать… В основном вариации на тему «курица не птица…».

— Но может быть, они отчасти правы?

— Ну во-от! А я-то думала — наконец встретила мужчину своей мечты!

— Жена говорила, что я — помесь Обломова с Маниловым.

— Между прочим, они оба были по-своему счастливы!

— Это тоже говорила.

— Извини.

— Ничего, я привык. Да, может быть, это и есть мое счастье, только я этого до сих пор не понял.

— Ну-ну… Ведь мы уже договорились: наступила новая жизнь!

— Вита нуова, да?

— Именно!

— А что-то все вокруг подозрительно смахивает на старое…

— Да ничего подобного! Прислушайся… Слышишь, нет?!

— Что именно?.. Вот машина проехала.

— Аплодисменты! Овации! Вокруг мужчины во фраках… и здесь… и там — целая толпа! А это тебе вручают… точно не могу рассмотреть… кажется, Нобелевскую… или Букера? Смотри сам! Ну, видишь?

— Кажется, смутно… А, да! Вот и ты рядом — в своем школьном костюмчике!

— Гнусная клевета! Черное платье для коктейлей! Декольте! И колье с бриллиантами!

— Слушай, где ты пряталась до сих пор?! Да знаешь ли ты, что испортила мне лучшие годы жизни! Сколько я не написал из-за тебя!

— Вот-вот! Переложить ответственность на женщину! Очень по-мужски.

— Не придирайся. Теперь главное — успеть наверстать упущенное!

— Можешь сесть за машинку прямо сейчас.

— В данном случае я имел в виду другое…

Мы серьезно занялись делами. Мы рьяно включились в организацию журнально-издательского процесса. Мы обзвонили весь авторский состав «Литературного цеха» и обязали:

Жоржа — строго и придирчиво просмотреть рукописи, претендующие на место в редакторском портфеле;

Чизбургера — еще раз тщательнейше проработать композицию своей новой повести — той самой, где не хватало «мяса» на сюжетных «костях»;

молодых поэтов-мужчин — перестать дразнить Метелкину и Лизу ЖЕПОЙ, то есть женской поэзией, и активнее возделывать свои собственные творческие участки;

Томика — предварительно ознакомиться с сюжетами предназначенных для второго номера произведений и приступить к наброскам иллюстраций.

Сам Валерий твердо обещал мне подготовить для второго же номера не менее трех глав нового романа.

На всю подготовку мы отвели приблизительно месяц.

Возможно, мы управились бы и быстрее. Но мы были еще слишком неопытны в издательском деле. Да к тому же и Сам все еще пребывал в Москве и, как выразилась по телефону прекрасная Диана, не определился с датой возвращения.

Поэтому мы решили показать пока что часть оригинал-макета хотя бы ей.

— Я слушаю вас! — объявила она.

Мы озадаченно молчали. Диана смотрела на нас, порхая ресницами, деловито-приветливо, даже любезно. Но… КАК НА НЕЗНАКОМЫХ! Ее пальчики с французским маникюром зависли в воздухе над компьютерной клавиатурой. Было ясно, что наше общение не должно затянуться.

— Мы по поводу оригинал-макета второго номера, — наконец нарушила молчание Томик.

— Второго номера — чего именно? — так же любезно уточнила Диана.

Последовала новая изумленная пауза.

— Второго номера. Журнала. «Литературный цех», — отчеканила Томик.

— Журнала! Да-да… Но дело в том, что Анатолий Петрович не давал никаких распоряжений, — сообщила Диана. И улыбнулась чуть сконфуженно — словно фея, забывшая начало заклинания.

Мы переглянулись, вернее, тупо посмотрели друг на друга.

В это время Диана кинула беглый взгляд на экран монитора, и ее пальчики пришли в движение и легко пробежались по клавиатуре. И в тот же миг Славик (с перевязанной после укуса собаки рукой) воскликнул, протягивая ей папку:

— Нет, но вы хоть сами просто гляньте! Может, здесь что-нибудь не так?

Она коротко качнула головой — все еще любезно, но явно отрицательно, — продолжая стучать по клавишам. Точнее, это был не стук, а чуть слышное постукивание или даже что-то вроде легкого шуршания. Выглядело это изящно: блестящие сиреневатые ноготки не утопали в клавишах, а лишь чуть прикасались к ним. Ничего похожего на машинку. Мне было видно, как на экранчике монитора появляются и тут же исчезают какие-то квадратики и прямоугольники с надписями.

— Но ведь вы понимаете… существует определенная договоренность! — раздался вкрадчиво-недоумевающий голос Валерия. — И мы со своей стороны…

Тут она, более не церемонясь, досадливо дернула плечом. Она даже разомкнула губы в блестящей помаде, чтобы сопроводить свой жест соответствующей репликой, но в этот момент что-то на экране приковало ее внимание, и она удивленно вытянула шею, позабыв закрыть рот.

— Пошли, — негромко скомандовал Жорж.

— Но! Все-таки! В чем дело? — с вызовом начала было Томик, но он уже увлек ее к выходу. И все мы разом вдруг оказались снаружи, за серой дверью. Отошли на несколько шагов и только здесь остановились.

Посмотрели друг на друга: то ли осмысливая произошедшее, то ли чего-то ожидая. Но дождались лишь того, что Чизбургер одним прыжком вернулся назад и, громыхнув серым металлом, распахнул дверь и прокричал с угрозой:

— Вы!! Еще пожалеете!

— Дурак, Федька… — пробормотал Жорж. Сегодня ему можно было дать лет шестьдесят: лоб в морщинах, тусклый взгляд исподлобья… Неужто это и был тот самый франт со шнурками вокруг щиколоток? Неужто он танцевал с Томиком ламбаду?

— Это называется — мальчик наигрался, — вяло сказал он. — В Москве у него другие забавы. А когда вернется, скажет — пока нет возможности финансировать. Или — добавьте общественно-политическую рубрику, тогда посмотрим. Или — переезжаем в новый офис, не до того… Или срочная командировка в Испанию… И это уже навсегда. Как все они …

Не закончив фразы, он как будто поперхнулся, резко повернулся и не оглядываясь зашагал прочь. И остальные ошеломленно двинулись за ним.

— Подождите… Как же так? Ребята! — рванулась я вслед.

Но кто-то властно удержал меня за руку. Валерий стоял позади. Он медленно и молча покачал головой.

— Ты думаешь, это… — в горестном изумлении начала я, и голос мой поник.

— Конец, — подтвердил он. — Теперь только искать нового спонсора… если, конечно, Жорка захочет. Он их уже видел-перевидел…

Мы постояли молча, опустив головы. Мне все еще не верилось, что последняя надежда рухнула.

— А что, если еще раз поговорить с ним? Всем вместе? — неуверенно предложила я.

Валерий вздохнул и обнял меня. И тут, посмотрев друг другу в глаза, мы убедились, что наша жизнь, несмотря ни на что, продолжается! А также и в том, что она, несмотря ни на что, сулит нам удачу! Он приподнял брови, заговорщицки улыбнулся, прижал своим локтем мою руку, и мы решительно двинулись в другую, чем все, сторону.

— Ну, купи морковки… наверное, пару килограммов. Свеклы штуки три, только небольшие… и, я не знаю, — может, сельдерея? — жалобно спрашивает мама.

Сегодня она приболела — давление. Видимо, сказываются магнитные бури. А когда мама болеет, ее охватывают сомнения и страхи самого разного рода. Например — смогу ли я самостоятельно сварить борщ, отличу ли на базаре белую капусту от зеленой. А также достаточно ли у нас в доме продуктов на случай какого-нибудь стихийного бедствия, если наш дом номер двести семьдесят восемь вдруг окажется загадочным образом отрезанным от всего мира. Кроме того, ее терзают самые худшие мысли по поводу своего возможного диагноза. Это не паника — просто мнительность. Такое врожденное свойство.

Все это я понимаю, но, когда мама начинает разговаривать таким вот жалобно-укоризненным голосом, не могу подавить в себе раздражения. Сразу вспоминаю: когда я была маленькая, мне не позволяли хныкать! Говорили, что от хныканья в детском организме развивается какой-то опасный микроб.

— Мам, ну вызови врача!

Она задумывается над этим предложением, но через минуту, готова я поклясться, скорбно качает головой. Ее охватывают новые сомнения: может, давление вот-вот пройдет и она только зря побеспокоит доктора? Или, наоборот, ее состояние таково, что придется немедленно ложиться в больницу, а способна ли я вести домашнее хозяйство?

«Все-таки старость — ужасное испытание! — в тоске думаю я. И тут же обрываю сама себя: — Это кто же старуха — мама? Папа — старик?!»

— Кстати, ты знаешь, в каком возрасте вышла замуж Элизабет Тейлор? Якобы последний раз? И сколько лет ее мужу? — невинно интересуюсь я.

— А сколько? — тут же попадается на приманку моя во всем сведущая мама.

И голос ее сразу молодеет. Лет как минимум на семь.

— К вашему сведению, слово «старость» вообще нельзя произносить! — объявила Римус.

Сегодня она была в оранжево-красной блузке с воланами на рукавах — вся такая Кармен.

— Тот, кто поймет это в сорок, будет выглядеть человеком как минимум до шестидесяти! Потому что слова имеют власть. Мамина сестра тетя Сусанна говорила, что, если бы она вовремя услышала какую-то там песню Магомаева, она совсем по-другому построила бы свою жизнь!

— Слово — это вещь, — согласилась Людасик. — Вот мой девятый в прошлом году вздумал ехать на море. Я им, конечно, сразу говорю — даже не мечтайте! Но все-таки уломали меня позвонить в какую-то фирму насчет автобусных поездок. И верите, как только я сказала по телефону: «Ориентировочно на двадцать человек», — я поняла — этого моря мне не избежать! И вся поездка так и выстроилась в уме по кадрам, как учебный диафильм! И как мы шашлык замаринуем, и как я всех девчонок заставлю взять по два купальника, чтоб мокрыми не сидеть…

— И как они от тебя на катамаране уплывут, а ты будешь с воплями метаться по берегу? А потом сама тащить кастрюлю из-под шашлыка к автобусу? — подсказала Римус. — Да еще и радоваться — слава Богу, никто не утонул!

— Н-ну вообще-то не без того…

— А я своим сказала: ребята, хотите обижайтесь, хотите — нет, но я вам не туристский инструктор и не экскурсовод. Желаете в горы — вперед, с родителями! Или в альпинистской секции. А моя задача — дать вам знания по предмету! Такой уж я ограниченный человек.

— А как же Инка? Помните, физкультурница у нас была? — вспомнила я. — Каждые каникулы со своими — в поход!

— Она и до сих пор так! — пожала плечами Римка. — Потому что это ее компания. Дни рождения вместе отмечают, свадьбы… У них и разница всего-то лет десять!

— Нет, но бывают же такие! Вот у нас была по пению Татьяна Викторовна. Мы с ней на все самодеятельные конкурсы ездили! — не уступала Людасик. — Верите — занималась с нами часа по два, по три, без всякого расписания! Кормила даже, сама пекла печенье на весь хор, человек пятнадцать. Мы ей всякие девчачьи тайны доверяли… А у самой семья, муж и сын. Честно, я сейчас иногда сравню себя с ней и думаю — вот такие люди и есть настоящие святые!

— Может, и святые. Но канонизируют учителей не скоро, не рассчитывай! — вздохнула я.

— Ну, для тебя она, может, и святая, — саркастически ухмыльнулась Римус. — А для мужа? Ты глянь на это дело с супружеской колокольни! Вместо того чтобы после уроков со всех ног на рынок или там белье стирать, она с вами распевает! Я так думаю, он был не в восторге, да? Другое дело, что каждый человек должен в жизни определиться. Вот она и определилась по-своему! А у нашей Мадлены, невестки, например, двадцать два сорта гладиолусов. А Наира, сестра, на каждый праздник печет новый торт. У Софген голова забита политикой, у Анечки — косметикой. У каждого свой маршрут к счастью!

Свой маршрут к счастью искали и мы с Валерием. Но возможно, двигались пока что не совсем в нужном направлении. Или, возможно, мы выбрали слишком извилистый путь.

Мы не раз всесторонне обсуждали это. Мы пытались нащупать и другие тропинки.

— Каждый входит в литературу по-своему. Вот есть, например, такая книжечка, — рассуждал Валерий, взгромоздившись на стул и роясь на антресоли, битком набитой сваленными как попало старыми газетами, журналами и брошюрками с кроссвордами. Пора, пора мне было добраться и до этого злачного местечка! — Не помню точно, что-то вроде «Управляй собой» или «Твои скрытые возможности»… Купил, потому что, ну, знаешь, тогда же все такое было дико — только стали издавать разные эти медитации, камасутры… И там, я помню, еще в числе других рецепт: «Как ввести себя в творческое состояние».

— Очень полезный рецепт! И как же?

— Да в том-то и дело, что не помню! Как-то переместить сознание… или переместить мысль… вверх и вправо, по-моему, на сколько-то там выше головы и как-то его там удерживать… или, может, вверх и влево?.. Черт! — Он чихнул и спрыгнул со стула. — Или еще есть такие ивановцы. Ну, которые «детки». Собираются у нас на озере, купаются и кричат: «Ура! Природа! Здоровье!» Слышала? Толян одно время их так зауважал, даже меня пытался в эту секту затянуть, но потом, правда, разошелся с ними — там насчет алкоголя, оказывается, очень строго… Так вот! Я не к тому, чтобы с ними обливаться и петь гимны природе. Я к тому, что люди нашли свою дорогу! Тут один бегает босиком по снегу, волосатый. Толян его не жалует — говорит, перед бабами красуется. А я раз на него посмотрел и вижу: человек НАШЕЛ СЕБЯ! Завидно мне стало, понимаешь?

— Чего ж не понять. Чувство самое распространенное.

Нашедшего себя человека я встретила как раз на следующий день. Красивый парень могучего телосложения, босой, в шортах, бежал по жиденькому февральскому снегу. Бежал он как-то не спеша, деловито и привычно — будто идет на работу человек, занятый будничными мыслями. Волосы у него были тоже могучие, до пояса, русые, с множеством оттенков, как при качественном мелировании в парикмахерской. А тело на снежном фоне казалось смуглым. И смотрелся он в февральских сумерках как персонаж голливудского фильма, вроде Тарзана. С непривычки я даже остановилась в смутном ожидании — может быть, новых чудес, а может быть, команды «Стоп, снято!». Но чудо-человек только сказал «Здравствуйте!», пробегая мимо, и скрылся за поворотом. Ответить я от неожиданности не успела.

Этот ирреальный эпизод несколько расстроил мои нервы. В сумерках я вообще чувствую себя неуютно. По-моему, сумерки — что-то вроде смерти дня, когда хочется исповедоваться и отчитаться: что сделано не так, а что и вообще не сделано. Но отчитываться было некому — на пустынной в эту пору улице вокруг стояли только деревья, вмерзшие основаниями в лужицы подтаявшего днем снега. Вид у деревьев был жалобный. Но может быть, это мне только казалось? А на самом деле холод действовал на их корни целительно, как бег по снегу — на ивановцев?.. Рассуждать на эту тему было непривычно. Мне как-то всегда казалось, что пейзажи хороши и уместны в поэзии и живописи. А в прозе я, признаться, частенько бесстыдно пропускала все эти описания осенних лесов и бушующих морей, а также рассветов и закатов.

Сырой прохладный воздух обвевал лицо, пожалуй, скорее приятно. Ну а если бы и мне вздумалось раздеться и побегать босиком?..

— Я все понял! — радостно встретил меня Валерий. И, выдержав паузу, уточнил: — Дело совершенно не в медитации, и не в обливании, и даже не в Самом! Дело, наоборот, только в нас самих !

В этот день он уже отсидел свой срок за письменным столом, о чем свидетельствовало с полдюжины бумажных самолетиков, свободно приземлившихся в разных углах комнаты. И теперь, по-видимому, настал черед вечных вопросов.

— В ком именно из нас дело, профессор? — с ходу включилась я в роль старательной студентки.

— Да буквально в каждом! — с энтузиазмом пустился он в пояснения. — Потому что человек — исключительно податливое существо, которое, как гласит народная мудрость, ко всему привыкает! Рассмотрим хотя бы мой случай. В свое время в силу ряда обстоятельств — болезнь, безнадега и полное одиночество — я привык писать «Премьеру». Просто привык, понимаешь? Сначала — черкать в тетради, потом — печатать на машинке. Сначала по часу в день, потом — по три-четыре, сколько мог. Честно говоря, подгонял еще и страх: вдруг откажут и суставы рук? Может, машинка-то и спасла меня — стала вроде как тренажером. Такая регулярная гимнастика для пальцев. И через полгода я имел хоть и скромный, но все-таки результат: страниц примерно сто двадцать относительно связного повествования… ну да, а кое в чьих глазах даже и шедевр! Горжусь, горжусь! — Он на ходу чмокнул меня между ухом и виском. — Прошло еще лет пятнадцать, я завербовался летать вахтой под Тюмень и завел привычку совершенно другую: две недели тянуть лямку, недосыпать и пахать так, что шея трещит, и потом две недели отсыпаться, отъедаться и пялиться в телевизор, пока не усну. Результат? Опять же налицо! — И он обвел жестом комнату.

В руках у меня была пачка спагетти к ужину. Однако я не двинулась в кухню, продолжая слушать, — чувствовалось, что монолог подходит к какой-то кульминации, к главной мысли. Валерий пробежался по комнате туда-сюда и остановился напротив. Глаза его блестели.

— Но все это сложилось случайно, понимаешь? Без моего участия! А вот следующую привычку я определю сам. И она решит мою судьбу. И твою тоже! — объявил он и выдержал новую паузу.

Реплик от меня, очевидно, уже не требовалось. Я согласно покивала и двинулась было в сторону кухни, но он придержал меня за плечо, притянул к себе и почти зарычал:

— Обещаю тебе: я буду пахать так, что шея затрещит! Но уж теперь — за письменным столом. И не с утра до вечера — от зари до зари! Если понадобится — сутками. Я превращусь в литературного раба. Я прочел горы умных книг о том, как пишутся книги. Я знаю, что смогу писать!

В азарте он опять забегал по комнате. Глаза его горели. Он был похож на мальчика-подростка. «Кто я для него? — вдруг пришло мне в голову. — Безликая аудитория? Муза? Маргарита? Арина Родионовна?»

— Если уж разные… — рассуждал он, качая головой. — Хотя… В общем, Бог с ними! Знаешь что? Я обещаю написать за год сногсшибательный роман! А если понадобится — два сногсшибательных романа!

— А три сногсшибательных романа? — поддразнила я. — Или два — это уже предел?

— Смейся-смейся! А вот я посмотрю на тебя на Багамах! Где ты встретишь следующий Новый год! С бриллиантовым кольцом на безымянном пальце. Что ты скажешь на это предложение?

— Имеется в виду… деловое предложение? — У меня вдруг сел голос.

— Деловым оно будет при наличии кольца. На второй день после выхода первого сногсшибательного романа!

Почему-то в этот момент я напрочь лишилась дара речи. Я совершенно забыла… да нет, я просто понятия не имела, какие слова говорятся в таких случаях! И еще не имела понятия, куда в таких случаях девают глаза.

Я набрала в кастрюлю воды, поставила на плиту и чиркнула спичкой. Спичка погасла. Вторая спичка резко полыхнула оранжевым и оставила длинный черный язык на блестящем белом боку кастрюли. Я взяла в руки пачку спагетти, надрезала край и приготовилась сыпать макароны в воду, не дожидаясь, пока та закипит.

Валерий отобрал у меня пачку. Повернул лицом к себе и произнес очень тихо:

— Так я не расслышал — как насчет Багам? И… кольца? — И тут же отпустил мою руку и бодреньким голосом закончил: — Собственно говоря, для меня все эти штампы и прочий официоз ничего не изменят! Но я тут на досуге подумал о тебе… Чего твоему паспорту, спрашивается, всю жизнь пустовать?

На этот раз голос не подвел и меня.

— Посмотрим, посмотрим… На ваше поведение… роман… и погоду на Багамах… А вдруг цунами?!

И тут он захохотал и рывком притянул меня к себе, забыв о предварительном магическом взгляде в правый глаз.

Теперь он писал.

Мятые, исчерканные рваной вязью неизвестных знаков листы неуправляемо размножались на столе. Время от времени они вспархивали с его края и, помедлив в свободном полете, изящно опускались на пол. Порой они залетали на полки книжного шкафа, порой уползали под кресло или обретали пристанище на подоконнике за цветочным горшком. А иные, улучив момент, норовили даже вырваться на волю — на балкон.

Я охотилась за ними. Я терпеливо выслеживала их и, выбрав подходящий момент, одним броском хватала сразу несколько, не дав им опомниться, складывала ровной стопкой и придавливала громадным черным дыроколом. А далее с ними происходило чудесное преображение: Валерий брал пачку в руки и, наскоро перетасовав, принимался бойко расшифровывать их, аккомпанируя себе на машинке. Поначалу ее клавиши стучали в ритме задумчивого вальса, с акцентом на первой доле: «КЛАЦ! Клац-клац… КЛАЦ! Клац-клац…» Затем, войдя в азарт, машинка переходила на безостановочную пулеметную очередь, а временами, призадумавшись на минуту, чтобы перевести дыхание, разражалась свободным имровизационным пассажем.

Похоже, что все философские вопросы, равно как и политические, а заодно и литературные проблемы, были наконец разрешены, и наша новая жизнь, моя и Валерия, вошла в предназначенное ей русло.

Из колеи выбивались только ночи. После некоторых из них меня начинало клонить в сон на втором уроке. А книги, мои покинутые книги! С каким укором выглядывали они теперь с нижней полки старенькой этажерки!

По словам же Валерия, эти ночи будили в нем вдохновение.

— Но почему ты повышаешь свою производительность труда за счет моей?! — возмущалась я. — И вообще, прибереги лучше силы для Багам!

— Для Багам — только тренировки и еще раз тренировки! Мы обязаны прибыть туда в прекрасной форме! — неумолимо объявлял он.

— Ты не позвонила вчера, — пожаловалась мама вечером. Голос по телефону звучал почти плачуще.

— Ну… не смогла. Извини!

— И когда теперь? — спросила она (будь это другой человек, можно было бы сказать — «капризно осведомилась»).

— Что — когда?

— Ты забыла?! Собирались же вчера на толчок!

— Ой-й…

Провалиться со стыда: точно, забыла напрочь! А мама собиралась, ждала, раздумывала, что и в каких рядах посмотреть… Звонить к Валерию она неизвестно почему стесняется.

— Мам, ну извини… Ну хочешь — сходим в следующее воскресенье? Или даже завтра… часа в три?

На толчок мы всегда ходим вдвоем с мамой. Папа утверждает, что от палаточных рядов у него кружится голова.

Мама же от этих походов словно молодеет.

Она равнодушно проходит мимо уютных полотняных комнаток и крошечных магазинчиков, увешанных роскошными вечерними платьями из велюра и шелка; не глядя минует висячие башни прозрачных шифоновых блузок и строгие колонны брючных костюмов, пар и троек.

Все это она может пошить и сама. (Однако, хочется заметить, не шьет!)

Зато ее неизменно притягивают турецкие вязаные свитерки и кофточки — на мой взгляд, довольно безвкусные, с какими-нибудь вышитыми цветами, стразами и обязательной отделкой люрексом, из тех, что растягиваются после первой же стирки. Что уж там видит в них мама с ее безупречным вкусом, когда замирает в оцепенении перед этими кустарными изделиями, для меня всегда оставалось тайной. Покупает она их, правда, редко — я подозреваю, что все-таки стесняется меня, поскольку без слов ощущает мое изумление.

Но даже и при мне мама не может устоять перед расшитыми блестками и цветными камешками шлепанцами, которые мы с папой именуем шехерезадниками. Эти шехерезадники мама приобретает в среднем раз в два года, причем каждая новая пара отличается от предыдущей примерно так же, как рисунки в тесте для первоклассников «Найди шесть различий».

Но сегодня мне было здесь как-то неуютно. Наверное, так чувствует себя человек, выигравший в лотерею кругосветный круиз и после возвращения ступивший с палубы белоснежного корабля на обшарпанные ступеньки родимого «Икаруса».

Толстая тетка суетливо натягивала бюстгальтер, пытаясь застегнуть его поверх черного свитера. Вокруг слышалось:

— Ну не могу я уступить, девушка! Я же реализатор, ре-а-ли-за-тор!

— Черт! Смотри, какая здесь яма! Чуть ногу не свернула! Не могли уже асфальт по-человечески положить…

— Кофе капуччино, хачапури, пицца! Салатики свеженькие…

— А сзади вообще хорошо. Сзади — ну отлично!

— Чурчхела! Желающие! Чурчхела, желающие! Чурчхела-желающие!

— Марина! Я тебя спрашиваю — не пестрый?!

Я очнулась. Мама с упреком смотрела на меня. Мы выбирали свитер для папы. Приближалось двадцать третье февраля — всегда самый главный праздник у нас дома, не считая Нового года. И в этом году мама так же старательно, как и всегда, готовилась к нему. Удивительно! А мне-то казалось, что жизнь в доме без меня остановилась.

— Ой, извини, задумалась… Нет, ничего, нормальный. Может, скучноват немного… Но в общем-то элегантный.

Как ни странно, старая жизнь продолжалась повсюду! С искренним удивлением я замечала, что люди вокруг по-прежнему готовят пищу, сплетничают, делают маникюр и возмущаются несправедливостью начальства.

— Вся жизнь учителя — сплошной бег! — вздохнула Людасик. Мы расположились, как обычно, в углу у окна за моим личным столиком, отделенные ото всего мира поворотом ключа и тремя книжными стеллажами. — Или бежишь к восьми, на первый урок. Или к полвосьмому, на дежурство. На уроке то же самое: то опросить не успеешь, то объяснить, то в журнал записать. А моя теть-Света, тоже учительница, всю жизнь завтракала стоя, боялась опоздать. Представляете? Кроме, может, воскресений… Так и отпечаталось в памяти — я собираюсь в первый класс, бабушка печет оладушки для любимой внучки, а теть-Света, одетая уже, стоя глотает чай. И все привыкли, вроде так и надо… Она разведенная была, жили тяжело, нуждались, конечно. Часов всегда набирала под завязку, а тетради, понятное дело, проверять не успевала. Ей Надька, дочка, с третьего класса помогала. А мне не доверяли — маленькая! А я выросла и в отместку — туда же, в педагогический…

— И все-таки у нас учитель — по определению святой, — предположила я. — «Учитель! Перед именем твоим позволь смиренно преклонить колени…» И все в таком духе. А ежели шаг вправо, шаг влево — выходишь из образа.

— Хорошо софгенская племянница сказала, — заметила Римус. — Она у нее тоже историк по образованию, но на работу устроилась с умом — в частную прачечную. А однажды у нас Ирка в декрет уходила, помните, часы освободились? Ну, Софген и пустилась свою Нельку обрабатывать — призвание, то-се, разумное-доброе-вечное… Уже и расписание для нее выбила — три дня в неделю при пятнадцати часах, одна смена! Без классного руководства! Видели вы такое?! Так эта Нелька ей и говорит: извини, мол, любимая тетя, но если учителя работают за такую зарплату, так они вообще не имеют права преподавать. Их к детям подпускать нельзя! Понятно вам, дорогие мои, что народ о нас думает?

Мы покорно покивали.

— И может быть, народ где-то прав, — резюмировала я.

— А я, слушайте, привела своего Одинцова к новому психологу… — вспомнила Людасик.

— Одинцов — это кто? Который в десятом, с красным сотовым ходит? — уточнила Римус.

— Да нет, это из моего девятого, который на всех уроках монстров рисует. Привела к психологу…

— Подождите! Разве у нас уже и психолог есть? — удивилась я.

— Скоро месяц как! Ты у нас, Марыська, вообще вознеслась — ничего не замечаешь! Приятная такая психологиня, голосок нежный-нежный. В продленке сидит… Ну, являемся мы к ней. Она послушала немного, как Одинцов бубнит, что-то записала и велела прийти через неделю. А меня задержала. Поговорила еще немного о всякой ерунде и заявляет: «Я вижу, у вас тоже есть проблемы, и достаточно серьезные! Думаю, вам стоит отвлечься, может, даже поехать куда-нибудь… И не забывайте: даже самая любимая работа — это еще не вся жизнь человека!» Выходит, с первого взгляда видно, что у меня не все дома! — пожаловалась Людасик.

— А ты ей не сказала, что у учителя сейчас всего два пути? — поинтересовалась Римка. — Или сойти с ума на любимой работе, или махнуть на все рукой? И ты, видимо, двинулась по первому. А вот лично я, например, все пытаюсь раздвоиться. Как обезьяна в анекдоте про умных и красивых…

— Ой, закисли мы совсем, бабы! — ужаснулась вдруг Людасик. — Ни одной красивой мысли в голове! Хоть бы ты, Марыська, что-нибудь повеселей рассказала! Ты же у нас теперь в элитных кругах вращаешься! Ну-ка!

И обе они уставились на меня в уважительном ожидании.

— Ну-у… Что вам сказать? — Я добросовестно сосредоточилась. — У нас в элитных кругах, конечно, все и умные, и красивые! — Но, подумав, созналась: — Хотя, знаете, тоже не без проблем…

С утра мне было не по себе. Так вот иной раз сидишь за рабочим столом, искренне пытаясь оформить бланк заказа учебников на будущий год, а учителя, сами уже издерганные за учебный год, назло издеваются, сбивая тебя с толку рассуждениями вроде: «Ладно, пишите уж на седьмой класс программу Кутузова… хотя чем он лучше Коровиной, я не понимаю! Пишите, ладно, на седьмой Коровину! Какая разница, если все равно учебников не дадут! Хотя мне, знаете, сейчас некогда… А может, я зайду после уроков?» И вот, проводив очередную коллегу, тоскливо вздохнешь… И вдруг оглянешься и увидишь, как серо-сиреневые тучи снова обложили небо и неподвижно замерли складки оконных штор, а книги прижались друг к другу молча, плотно, словно партизаны перед расстрелом, — и ни с того ни с сего накатит на сердце совершенно ниоткуда взявшиеся тоска и даже страх, от которых только вскочить бы на ноги и умчаться что есть силы куда глаза глядят!

Но никуда я, как водится, не убежала, а дисциплинированно досидела до конца рабочего дня, доехала до дома на троллейбусе, зашла в гастроном за хлебом и только потом дала себе волю — занялась полезными для НАШЕЙ ЖИЗНИ делами. Поскольку ничто лучше не могло успокоить меня!

Я включила теплую воду и всыпала в таз двойную дозу «Ариэля», готовясь довести до совершенства замоченную с утра тюлевую занавеску, еще не слишком грязную, но явственно источавшую запах пыли и курева. (Ибо я не собиралась допускать уныние в нашу жизнь! Окно в комнате формировало наш образ внешнего мира, а занавеска формировала образ окна!)

Запах порошка всегда успокаивающе действует на меня. Может быть, потому, что стиркой я опять-таки не перегружена — постельным бельем и крупными вещами у нас занимается мама, не доверяя никому другому, а стирать собственную одежду для меня с детства было развлечением, игрой в «большую», хотя тогда еще никто слыхом не слыхал ни об ароматерапии, ни о том, что вода, мол, смывает не только грязь, но и отрицательную информацию. Но мне всегда казалось, что после стирки вещи как бы начинают новую жизнь, а с ними — немного и я сама.

Только-только я погрузила руки в теплую ароматную воду, как вздрогнула от телефонного звонка.

— Дома? — кратко уточнил Валерий и, не дожидаясь ответа, распорядился: — Возьми мой паспорт и пенсионное, все в красной папке, ну, там, в шкафу… Можешь приехать побыстрее? Чайковского, шесть. Не доезжая до конечной «двойки» одну остановку… Где стадион «Юность», знаешь? Туда на четырнадцатом, а там пересядешь на двойку… чем скорее, тем лучше!

Я со вздохом оторвалась от занавески, сполоснула руки. Лак на ногтях, конечно, начал облезать, и следовало бы стереть его, но я тут же отбросила эту мысль, вспомнив голос Валерия. Так напряженно и отрывисто он говорил только в особых случаях — это тоже был знак НАШЕЙ ЖИЗНИ.

Что-то случилось!

Неизвестность я переношу плохо. Поэтому через полторы минуты я уже выходила из дома, через четыре — втискивалась в четырнадцатый троллейбус, а через четверть часа стояла на упомянутой остановке.

Остановка эта была мне незнакома, и хотя располагалась где-то в районе стадиона «Юность», самого стадиона отсюда видно не было. Вокруг тянулись ряды убогих, примерно с полвека не крашенных хрущевок, в пыли и потеках, кое-где, однако, оживленных самоуверенными вывесками: «Все для свадьбы», «Пассаж» и «Ваш подарок». Вывески раздражали, прямо-таки стреляя в глаза навязчивой яркостью.

Троллейбус «двойка» и не думал показываться. А Валерий ждал меня с документами — или документы со мной? — яростно косясь по сторонам.

Через полчаса мне стало не по себе. Солнце уже отступило за дома, и сумрак начал сгущаться. Освещение разом изменилось, словно вместо цветного фильма включили черно-белый. Наступала пора возвращения с работы. Вокруг быстро собиралась толпа, большей частью из угрюмых женщин — с сумками, кульками или зонтами в руках или через плечо, с бледными остатками макияжа или вовсе без него. Мелькали подростки в джинсах и курточках, не то больные, не то замученные или голодные, с недетским сумраком во взглядах — эти скорее всего возвращались с поздних занятий или от репетиторов, решила я. И еще мне подумалось, что в районе с таким неласковым климатом и ранними сумерками должны жить только замкнутые и необщительные люди.

Весь угрюмый народец, как и я, ежась от холода, высматривал «двойку». Но ждали ее покорно и уныло, без шуток и ругательств — верный признак, что здешнее средство передвижения имело свободный график.

Наконец вдали замаячил призрак рогатой фигурки. Толпа несколько оживилась, зашевелилась, прихлынула к краю тротуара. Призрак стал стремительно расти, приобретая убедительные очертания. Я тоже устремилась к дороге, готовясь к борьбе за свой пассажирский шанс. И вот уже долгожданный транспорт приблизился, мягко затормозил и приостановился… на предыдущем квартале! Из него быстренько посыпались игрушечные человечки. Наша толпа издала сдержанный стон и замерла, не веря в очевидное. Лишь несколько шустрых юношей рванулись было навстречу, но поздно — троллейбус уже несся мимо, набирая ход и разбрызгивая лужи.

Неужто мне когда-то нравились вот эти рогатые чудища?!

Моя вера в судьбу, человечество и трамвайно-троллейбусное управление стремительно таяла. Я принялась отчаянно махать рукой всем проезжающим частникам, такси и чуть ли не велосипедам. Но жизнь в этом затерянном углу подчинялась каким-то иным законам! Частники в упор не замечали меня. Пустые такси, притормозив, проезжали мимо!

Прошло, должно быть, несколько часов. Во всяком случае, достаточно, чтобы дважды сходить пешком домой и обратно. Нет, трижды сходить пешком!

Временами передо мной вставало видение: глаза Валерия и его жестко сжатый рот. Он сказал: «Побыстрее!.. Чем скорее, тем лучше!» ЧТО же все-таки случилось?!

Шестое по счету такси проехало мимо. Я опустила затекшую руку.

— Да не хотят они везти, — проскрипел за плечом старушечий голос. — Тут же конечная рядом, тупик: за поворот и три остановки… невыгодно им.

— Три… остановки?! — выдохнула я. Но оглянуться на старушку не успела: ноги уже уносили меня за поворот.

Вид у меня был, надо думать, устрашающий: растрепанные волосы, слезящиеся от встречного ветра глаза и, само собой, заляпанные грязью сапоги. Валерий, однако, и не подумал двинуться навстречу: стоял и невозмутимо наблюдал, как я, чуть дыша, преодолеваю последние метры, — ни дать ни взять участник группового забега «От шестидесяти и старше» на спартакиаде школьных работников. Да он, кажется, еще и снисходительно улыбался!

Но только что я, отдышавшись, открыла рот, чтобы сообщить ему свои мысли на предмет снисходительных ухмылок, как заметила, что смотрит он вовсе не на меня! Он уставился прямо перед собой в пространство и улыбался мечтательно, точно третьеклассник, получивший на уроке природоведения записку с объяснением в любви! И эта самая записка настолько поглотила его, что пришлось мне схватить его за рукав и хорошенько встряхнуть, чтобы привести в чувство.

После чего он с трудом сфокусировал взгляд на мне, промолвил: «А, это ты… Привет…» — и снова уплыл в мечты. Но на сей раз ненадолго: вскоре он вздрогнул, вполне осмысленно огляделся по сторонам, наклонился и шепнул мне на ухо:

— Я только что встречался с издателем!

И не успела еще я толком вникнуть в суть сообщения и остолбенеть, не успела задать ни единого вопроса, как он уже, не отпуская моей руки, двинулся семимильными шагами в ту самую сторону, откуда я примчалась полминуты назад. Рука у него была жесткая, сухая и горячая, и из нее струилась та самая биоэнергия, существование которой так и не доказано учеными, но которая прямо-таки несла меня за ним.

На ходу он что-то невнятно бормотал. До меня доносилось:

— Колян плохой… ботаник… И свой бизнес! Вот тебе и… м-да… Издатель…

— Подожди! — вдруг вскрикнула я. — А документы?! Я принесла документы!

Он приостановился, недоуменно посмотрел на меня, снова с трудом перенастроил что-то в голове и, наконец, отмахнулся:

— Колян сказал — все в понедельник, роли не играет… Ну, плохо-о-ой…

— Подожди! Кто это — Колян? И почему это он плохой? Да объясни ты толком! Куда мы бежим?! — рассердилась я, делая безрезультатные попытки вырваться.

— Плохой — это фамилия… В нашем классе учился до восьмого… Три пишем, два в уме… Вот тебе и двоечник! Издатель.

Он опять остановился, посмотрел на меня с изумлением и потряс головой.

— Твой одноклассник, да? — Теперь и я начала потихоньку постигать масштабы происходящего. — Так это же… повезло! Поворот судьбы… И вы, значит, заключаете с ним договор? Нет, серьезно?!

— До договора еще… — Он все-таки выпустил мою руку и зашарил в карманах, отыскивая сигареты.

Затягиваясь, он смотрел в небо. Выпуская дым — блуждал глазами по сторонам. Это меня раздражало.

— Расскажи конкретно: он будет тебя издавать или нет? Ты про «Премьеру» ему говорил? И про новый роман? Или, может, ты ему в школе списывать не давал? Может, товарищ тебя разыгрывает?

Он криво улыбнулся.

— Сказал… Он говорит — у «Премьеры» неудачное название, надо сменить…

— То есть?! Это что же… если какому-то придурку не понравится — сразу менять название?!

— Не придурку, как показало время… и не в нем вообще дело. Издатель, понимаешь ли, должен на что-то ориентироваться, рассчитывать…

— То есть на запросы читающей публики? На ее вкус?

— Ну да. Вроде того.

— Ну?! А ты?! Или… он в успехе, значит, сомневается? В твоем замысле? Требует детектива с клубничкой?

— Да в общем-то не то чтобы… Так, предстоит кое-что уточнить. Я в общем-то и сам собирался. Не бери в голову! Колян не из тех, которые… В общем, все как надо. Улыбнись, детка!

Я машинально привела в действие лицевые мышцы. Почему-то этот диалог совершенно меня обессилил. Ноги буквально подкашивались. Или, может быть, мы слишком долго этого ждали?

Мы двинулись дальше. Но вся его биоэнергетика ушла, как видно, в обдумывание замысла. Я плелась еле-еле, бессильно вися на его руке, как хозяйственная сумка, набитая картошкой.

Странные свойства вдруг обнаруживала наша жизнь.

Казалось бы, буквально все необходимые для счастья условия под рукой, как пишут в поздравительных открытках: здоровье, благополучие в делах и личная жизнь, — а вот поди ж ты, все одолевают какие-то тревоги и сомнения, все какие-то комплексы отравляют существование!

Валерий стал работать и по ночам.

Иногда я, проснувшись от скрипа кресла, украдкой наблюдала за творческим процессом.

Поза его ничуть не напоминала мамину фарфоровую статуэтку юного Пушкина с гусиным пером в руке, изящно облокотившегося на столик с раскрытой тетрадью.

Мой возлюбленный походил скорее на врубелевского Демона, если только вообразить его более зрелым, слегка отяжелевшим мужчиной, сидящим на корточках, но не на краю утеса, а втиснувшись в потертое шаткое кресло. И в выражении его лица, особенно когда он брал ручку и, как-то упрямо выдвинув челюсть, принимался черкать ею по бумаге, тоже чувствовалось нечто демоническое.

О чем он писал? Каким испытаниям подвергал своего повзрослевшего героя, моего кумира? В кого превратился мой романтический влюбленный мальчик? Его судьба решалась на моих глазах!

— Рано, рано! — сурово пресекал Валерий любые попытки проникнуть в святая святых творческого замысла. — В этом супе еще не доварилась даже картошка, не говоря уже о соли и специях! Чтобы предстать перед судом читателя, автор должен чувствовать себя сильным и защищенным от любых критических напастей…

— А я? Я тоже — напасть?! Или читательский суд?

— Ты — главная из напастей! Ты прокурор на читательском суде! Шучу, шучу… Потерпи еще пару недель. Ну три недели! Можешь? Даю торжественное обещание — семь авторских листов за месяц! Век воли не видать, гражданин прокурор!

С другой стороны, разве не об этом я мечтала? Как будто бы да…

Мама с папой ждали меня к празднику. Точнее, они ждали меня с Валерием. Поскольку я имела неосторожность брякнуть, что надо бы, мол, им как-нибудь познакомиться, а папа тут же невозмутимо распорядился, будто ждал: «А вот скоро двадцать третье, приходите вместе — и познакомимся!»

Папины распоряжения у нас вообще-то не обсуждаются. И невыполнение их, связанное с чем бы то ни было: хоть со сроками написания романа, хоть со Всемирным потопом, — приравнивается к измене и дезертирству.

Поэтому на лице мамы, когда она открыла мне дверь, выразилось сначала изумление, потом — смесь негодования и страха.

И весь праздник как-то сразу поломался.

Нет, папа не закатил скандал и не разразился нотацией о современных нравах и разрушении вековых традиций. Он просто молчал: молча кивнул мне, молча выслушал поздравления, молча сел за стол. Мама, само собой, тоже безмолвствовала. И первая половина торжественного обеда (холодец, соленья и нарезка) почти целиком прошла в гнетущей тишине.

Я терпела свое наказание покорно, как примерная девочка, и тоже молчала. Меня раздражали только мамины застольные хлопоты. Мне кажется, она искренне убеждена, что как только мы до отказа набьем желудки, в доме немедленно воцарятся мир и всеобщая гармония. Переубедить ее невозможно, и остается только бесконечно отвечать: «Спасибо, это попозже» и «Подожди, я еще не прожевала».

Второй этап наказания у нас обычно протекает полегче. Это когда родители предаются воспоминаниям, касающимся их двоих, и времен, когда меня еще не было на свете либо я по младости не омрачала их существования. Иногда мне кажется, что они пытаются таким образом поскорее вернуть хорошее настроение, иногда — что стремятся в очередной раз поставить свою содержательную жизнь в пример моей.

Вот и теперь, когда подошел черед горячего (молодая говядина, резанная кусочками, с чесноком и лавровым листом), речь зашла о супружеской паре, с которой одно время родители жили по соседству, дружили и бывали в одной компании.

Эту историю я в общем-то знала наизусть — этакая романтическая мелодрама сталинских времен. Гласила она о том, как супруга, молодая красавица блондинка, горячо любила своего мужа, тоже интересного мужчину, хотя старше годами и без стопы — инвалида войны, ходившего с палочкой. Мужчина же этот имел тайную печаль: он мечтал получить видную должность, какие занимали практически все его товарищи-ровесники, участники войны, в то время как сам он пребывал в скромном звании заведующего парткабинетом на одном из промышленных предприятий. Но годы шли, а он все еще обретался в прежнем статусе, и ни любящая жена, ни заботливая теща, ни двое детишек не могли рассеять его печали. И лишь ежегодные поездки в санаторий (путевки полагались ему как участнику войны) несколько поддерживали его дух.

Однажды он вернулся домой непривычно веселым и объявил, что на сей раз едет в Сочи. Как раз в то же время случилось собраться в отпуск и моим родителям. Товарищ пригласил их доехать вместе до Новороссийска, откуда до Сочи ему надлежало плыть на пароходе. Ехали они (а вернее сказать, мы, ибо и я в возрасте четырех лет направлялась к морю вместе с родителями) на служебном «газике», положенном товарищу для поездок на партконференции, причем Сергей — так его звали — всю дорогу пел песни, чем весьма удивил своих спутников, ранее не подозревавших за ним музыкальных способностей. В Новороссийске компания разделилась, и о дальнейших событиях в жизни друга мои родители узнали много позже, при совершенно неожиданных обстоятельствах.

События же были таковы: вернулся с долгожданного отдыха Сергей еще более мрачным, чем был до этого, и объявил супруге свое твердое решение: ехать в Москву, в военное министерство, добиваться личного приема и просить себе более престижную работу. Нетерпение его было столь велико, что он не стал даже праздновать с семьей годовщину Великой Октябрьской социалистической революции и отбыл в столицу пятого ноября.

Прошло еще два месяца. Облетели последние листья, ударили первые заморозки. Не за горами был уже новый год! И вот однажды вечером к нам в дверь позвонила жена Сергея Светлана, по профессии учитель начальных классов. Она вбежала в комнату и, рыдая, показала папе с мамой два полученных ею письма.

Первое письмо было от мужа. Оно начиналось словами: «Не хочу обманывать и кощунствовать…»

Открылось страшное! Оказалось, что почти все это время ее супруг, партийный работник, провел не в Москве в ожидании приема в министерстве, а в городе Адлере, расположенном невдалеке от Сочи, в доме своей любовницы, тоже партийного работника, с которой они познакомились и неоднократно встречались на конференциях!

В письме сообщалось, кроме того, что, приехав-таки в Москву, Сергей довольно быстро добился приема и получил, как и мечтал, назначение на ответственную работу — в горком партии города Ростова-на-Дону, куда отбывает через день. Однако не с законной женой, а с любовницей!

Содержались в письме также признания («Полюбил… не смог справиться с чувством…»), обещания («Детей никогда не оставлю… буду всемерно помогать…») и многократные просьбы о прощении.

Второе письмо было от московских знакомых, у которых останавливался Сергей. Вдоль его полей были отчеркнуты строки: «Мы удивились, когда увидели его в таком дорогом пальто и модной шапке. Он пополнел, повеселел и даже как-то помолодел. Рады, что ваши дела, видимо, поправились…»

— Поправились! — вскрикнула Светлана и вновь зарыдала.

Мама принесла валерьянку, валидол и нюхательную соль — все, что нашла в домашней аптечке. Светлану усадили за стол и напоили чаем с вишневым вареньем. Но все эти меры оказали на нее лишь самое незначительное действие. Немного успокоившись, убитая горем женщина обратилась к папе:

— Алексей Викторович! Посоветуйте мне, как друг нашей семьи и как мужчина, — что делать и как теперь быть?!

И тут папа, как истинно военный человек, не дрогнув взял на себя ответственность за судьбу семьи товарища. Поразмыслив несколько минут, он принял решение и приказал ей:

— Немедленно ехать в Ростов и во всем разбираться на месте! В письмах такие вещи не решаются.

— Но у меня ученики, конец четверти! Еще не выставлены оценки! — всполошилась Светлана.

— Значит, выставьте их завтра и сразу собирайтесь.

— А… чемодан?! Ведь он увез с собой чемодан!

— Ничего страшного, возьмете наш.

И получилось, что этот чемодан оказался решающим доводом.

Поезд Светланы прибыл в Москву тридцать первого декабря. А накануне, тридцатого, к нам прибыла ее мать с новым письмом от зятя. Это послание начиналось с мольбы о прощении: «Я запутался… виноват… жалею обо всем… Светланка, не знаю, что на меня нашло!» Дальше шли уверения в неизменной и вечной любви.

Старушка в полной беспомощности спрашивала у папы:

— Что же теперь делать?!

— Думаю, скоро узнаем, — поразмыслив, сказал он.

И оказался прав. В канун Нового года из Ростова были отправлены три телеграммы. Одна гласила: «Дорогие прошу окажите помощь маме собраться с детьми приехать к нам». Другая — «Между нами все кончено ко мне приехала семья». Третья, отправленная в официальное учреждение, — «Коммунист Назарова разбивает семью». Эта была подписана — «Мать двоих детей».

Через год Сергей и Светлана праздновали юбилей — десятилетие брака. Друзья сложились и подарили им деньги на машину.

— Но когда тебя перевели в Ташкент и они были там проездом — к нам не зашли. Только позвонили, — вспомнила мама с огорчением.

Лично я догадывалась, почему люди не зашли. Не очень-то любят люди воплощения правоты. Отсюда же, из этой серии, очевидно, и нелюбовь взрослых людей к слову учитель или, допустим, наставник . Хотя в раннем детстве эти слова, помнится, звучали совсем по-другому…

Как всегда, эта история подняла настроение родителей.

— Мариша, почему бы тебе не попробовать опять открыть лоб? Помнишь, как ты носила с длинными волосами? Немного уложить… — уже совсем мирно предлагала мама. Глаза у нее молодо блестели, и выражение лица стало привычно оживленным.

Не то что у меня.

— Мой лоб идет только в комплекте с тремя морщинами: двумя продольными, одной поперечной, — откинув челку, продемонстрировала я все это.

— Да ладно тебе, доча! — добродушно пробасил папа. — Такой лоб, как у тебя, еще поискать!

Они уже простили меня. Очень благородно! А может быть, я еще не чувствую себя достойной. И меня, может, бесит этот снисходительный тон! И то, как мама пододвигает «оливье». И, помимо этого, ее свитер с блестящим воротничком.

— А может, лучше бы ваша Светлана разошлась с супругом? — словно невзначай, с невинным лицом предположила я. — Такая красивая, порядочная… Может, нашла бы кого получше!

За столом на секунду воцарилось ошеломленное молчание. Это ведь, ни больше ни меньше, покушение на семейную легенду! И конечно, они тут же патетически воскликнули в два голоса:

— Да ты что?! А дети?!

А я, разумеется, делать нечего, — спасовала: кивнула с постным лицом. Справедливость восторжествовала. Броня крепка, и танки наши быстры. И далее мне, как не только не спасшей ни одной семьи, но даже не удосужившейся завести свою собственную, осталось только помочь маме разливать чай.

Домой — да, домой! К Валерию! — я возвращалась в маршрутке. Как милы, бесшумны, кротко-уютны эти миниатюрные пристанища на колесах! Люди в них располагаются рядом или лицом друг к другу на расстоянии, побуждающем к доверительным беседам и даже шепоту. Лица их видны во всех подробностях. Вот сейчас женщина на сиденье у окна читала маленькую книжечку — обложка была завернута, названия не видно, но очертания абзацев явно принадлежали художественной прозе. И как-то очень трогательно это выглядело: пышная, солидная дама среднего возраста, всецело погруженная в мир крохотных черных значков и отгородившаяся от окружающей действительности, в которой, если судить по одежде, прическе и пальцам в кольцах, жилось ей вполне благополучно.

И вдруг настала легкая минута!

Это удивительное блаженное состояние, о котором меня иногда подмывает спросить у Римуса или Людасика: бывает ли с ними такое? — но я как-то не решаюсь. Спросить у мамы я тоже не решаюсь, но по другой причине: она скорее всего не поймет — ведь в ее жизни все так убедительно и естественно, складно и логично.

Легкая минута случается непредсказуемо, в ничем не примечательный момент, когда, например, едешь в маршрутке, закончив главные дневные дела, а день еще длится, и вдруг оглянешься вокруг и даже поразишься — до чего хорошо! Улицы плывут мимо, и всюду кипит и плещется жизнь: смутно-таинственные силуэты за стеклами автомобилей, люди, идущие по тротуару, и люди, стоящие на остановках (но через мгновение и они двинутся по своим неведомым делам), девушки в черных или темно-синих джинсах, в легких курточках, отделанных мехом, тоненькие, стройные; молодые мужчины с кожаными папками, уверенными лицами, говорящие по сотовым телефонам, пока что несомненные хозяева своих судеб, кузнецы своего… нет, пожалуй, в этом контексте уместнее сказать — благополучия; и тут же у перекрестков примостились старушки с семечками, забавно-деревенские, с приветственным любопытством созерцающие всю эту текущую мимо суету иного века. И мы, проплывающие мимо в своем миниатюрном экипаже, словно объединяемся этим чутким молчанием, этим кратким, но блаженным положением привилегированных созерцателей бытия. И вот тут-то и настает эта минута (и ее можно легко уловить, если хорошенько прислушаться! причувствоваться! ), когда каждый из случайных попутчиков с каждым кварталом становится все ближе и понятнее, независимо от возраста, пола и семейного положения…

Все испортила Метелкина.

Сначала ее рогатая шапка вполне органично вписалась в пейзаж и даже приятно оживила его. Но когда я, осторожно задвинув за собой дверь маршрутки (чтобы не спугнуть доверительного молчания внутри!), в несколько не совсем грациозных прыжков догнала ее и двинулась рядом, — эта девица одарила меня взглядом, каким школьники скользят по формулярам под конец экскурсии «Умение пользоваться библиотечным каталогом».

— Антонина?! — негодующе прикрикнула я.

И только тут поэтесса вздрогнула, остолбенела, ойкнула и вообще пришла в себя. Однако не до конца: разговор наш не забурлил, как обычно, ручьем, а вяло заструился по обмелевшему руслу в направлении «ну как дела» и «что новенького».

Дела оказались не блестящими: Метелкину отчисляли из института. Она, оказалось, провалила два зачета, а третий умудрилась не сдать с прошлой сессии.

— Ничего себе! — ужаснулась я. — Это на каком же ты курсе?

— На третьем. Между прочим, тройка — мистическое число! Божественная гармония! А может быть, это мне знак свыше! Знак, что я иду не своим путем! — с вызовом было заявлено мне.

— М-м… Как говорит одна моя знакомая учительница английского — мэйби-мэйби, пехэпс-пехэпс… Да подожди ты! Куда несешься?!

— Куда-куда… Живу я тут через дорогу. Хочешь — пошли! — с некоторым раздражением предложила она.

Я немного поразмыслила. Спросила:

— А чай у тебя есть?

— Даже кофе! — оскорбленно уточнила Метелкина.

Проживала поэтесса на квартире: по ее словам, то был когда-то купеческий дом. Снаружи этот дом выглядел так, словно его не реставрировали как раз с купеческих времен. Изнутри, впрочем, становилось ясно, что нет, реставрировали, и весьма активно: с размахом выстроенные купеческие хоромы приблизительно четырехметровой высоты были поделены на комнатушки площадью примерно в две просторные собачьи будки.

В одну из этих каморок Антонина втиснула меня и сама втиснулась следом. Чудо! Здесь умудрилось разместиться еще и кресло-кровать, а над ним, на вбитом в стенку гвозде, — вешалка с одеждой.

— А стол у меня — вот! — похвасталась поэтесса и хитроумным маневром пристроила к подоконнику некрашеную доску, косо подперев ее палкой.

— Ну а книги? Книги в этом доме имеются? — придирчиво осведомилась я и еще раз огляделась.

В ответ хозяйка со скрипом распахнула створки того, что я приняла было за заколоченную дверь в стене. За створками обнаружилась кладовочка вместимостью с полкомнаты, одновременно служившая, как стало ясно, книжным шкафом, комодом, буфетом и чуть ли не холодильником. Пока Антонина управлялась в кухне с чайником, я успела не только познакомиться с ее библиотечкой, но и рассортировать ее тематически: Стивен Кинг, фэнтези и поэзия. Не удалось разобраться лишь с неряшливой стопкой журналов.

— Но пыль надо все-таки иногда вытирать! — свекровьим тоном заметила я по возвращении хозяйки. — Девушка взрослая, на выданье… тем более учебой теперь не обремененная…

— Ни на каком не на выданье! — отрезала Метелкина и сердито обрушила на стол чайный инвентарь: чайник, две чашки и две ложки.

— Что так сурово? Обет безбрачия? Поэтичекая карьера? Или, может, феминизм? — вежливо интересовалась я, помогая извлечь из кладовой банку яблочного варенья и кулек с надкусанным батоном.

Антонина вдруг бросила все, прошлась по комнате и остановилась. Точнее, с трудом протиснулась между стенкой и моими коленями и забилась в угол. На лице у нее установилось выражение, среднее между жалобным и торжественным: лупоглазое личико вздернулось и заострилось, а уголки губ загнулись вниз.

— История моей личной жизни окончена! — с вызовом сообщила она. — Мой любимый человек… ну, короче, не свободен.

Я сочувственно покивала головой и принялась разливать чай. Нельзя сказать, чтобы меня вовсе не интересовала история личной жизни Метелкиной, но заранее смущали выражения, в каких она могла быть рассказана. Штампы с детства отвращали меня. Поэтому я только деловито уточнила:

— То есть никакого эпилога в этой истории не ожидается?

— Почему же! У меня все готово… Завещание, стихи… Я завещаю ему венок сонетов.

Как можно было на это отреагировать? «Парней так много холостых» или «Да подожди — может, он тебя еще не переживет!» Штампы преследуют всех нас…

Я опять покивала и перевела взгляд в окно. За ним открывался соответствующий помещению вид: чахлый деревянный сарайчик с прислоненной к нему деревянной же лестницей — все серо-коричневое, немощное, покорно доживающее свой век.

И неожиданно этот убогий ландшафт как-то объединился с историей первой любви и венком сонетов в завещании: все выстроилось вдруг в единую картину в торжественных и печальных золотисто-коричневых тонах, пронизанную солнечным лучом, словно сквозь просвет в осенних облаках.

Наверное, я где-то читала такой рассказ?

Я легонько щелкнула Метелкину по лбу и напомнила:

— Твой чай остывает!

Она вздохнула и покорно притиснулась к доске-столу.

— Слушай… А может, Славик тебе поможет с учебой? Он же у нас вроде в начальстве!

— Уже не в начальстве, — махнула она рукой, — я звонила…

— М-м… А Жорж знает? Может, посоветуешься с ним?

— Жорж уехал в Москву. С Томкой. Здесь, говорит, перспективы нету…

— Что-о?! — завопила я, вскакивая.

И тут же плюхнулась на место: палка-опора накренилась, и стол поехал в мою сторону вместе с чашками и чайником.

— Валера! Жорка сбежал! В Москву! И Томка с ним! — закричала я с порога, швыряя в угол сапоги.

Из комнаты послышалось какое-то мычание.

— Ты слышишь?! Уехали насовсем! Предатели!

— Бывает… — отозвался Валерий.

Я застыла на пороге. Сюжет речи вылетел у меня из головы.

Машинка косо стояла на полу. Вокруг валялись разбросанные книги, бумаги и опрокинутая карандашница. И листки рукописи — РУКОПИСИ! — беспорядочно белели, расшвырянные по всей комнате, и устилали пол, точно гигантские хлопья снега.

А на столе красовался компьютер.

Элегантно-серый монитор горел светлым окном экрана, обрамленным разноцветными сияющими точками и таинственными символами.

Сотни две клавиш на плоской панели клавиатуры были помечены русскими и латинскими буквами, а также иными неизвестными знаками.

Чуть слышно урчал системный блок, игриво подмигивая то красной, то зеленой звездочкой.

Еще какие-то неведомые мне части электронного ансамбля расположились вокруг, раскинув по столу паутину проводов.

Компьютер в кабинете информатики или в офисе у Самого воспринимался как вполне естественная часть интерьера.

Компьютер же в этой комнате выглядел примерно как модель лунохода в коммунальной кухне.

— Ну как? — осведомился Валерий, любуясь произведенным эффектом.

— Величественно, — выдохнула я, наконец обретя дар речи.

— Выдали в издательстве! Как перспективному автору! — В голосе его журчало и переливалось ликование.

Я присела на диван. Притихшие вещи вокруг испуганно застыли, прислушиваясь к голосу нового жильца.

— И… чем же должен перспективный автор оправдать такое доверие? — постепенно приходя в себя, поинтересовалась я.

— Первоклассной прозой! Пер-во-клас-сной!! Про-зой!! — вскричал Валерий и вскочил. — Или, может, думаешь, я не потяну?!

И вдруг, схватив со стола, запустил в меня здоровенной черной книгой.

— Псих! — взвизгнула я, отбивая книжищу, как неумелый пятиклашка — волейбольную подачу. Книга отлетела и, шлепнувшись на пол, расстегнулась и оказалась не книгой, а папкой с множеством отделений, набитой какими-то бумагами.

— Сама дуреха, — снисходительно заметил он, бережно поднимая и вновь складывая ее. — Так и быть, можешь ознакомиться! Здесь двенадцать глав нового романа. Первого романа из новой серии!

Торжественный аккорд неслышно грянул в вышине, и дрогнувшей рукой я прикоснулась к папке.

— Лично я считаю, что это настоящий прорыв в медицине. Сами посмотрите! — восклицала Людасик, потрясая блестящим буклетиком. — И нервная система, и сердечно-сосудистая, и мозг, и опорно-двигательный аппарат! И на каждое заболевание — комплекс препаратов. А главное — обратите внимание — на природной основе! Никакой химии. Я Виталику урологический выписала, и уже виден результат! По крайней мере цвет лица не сравнить…

— Еще одна жертва сетевого маркетинга, — безжалостно комментировала Римус. — Ты хоть узнай: кто в этой фирме от чего излечился? Поговори с нормальными людьми…

— А я с кем, по-твоему, разговариваю?! — вскинулась Людасик. — Вот у одной девушки, Маши, был низкий гемоглобин. Что ни делала — не помогает. А попила препарат — и куда что делось! Они и дни рождения вместе справляют, и на природу по праздникам ездят…

— А-а, вот оно что! Так что ж ты нам мозги пудришь? Тут не в медицине дело, а в клубе! Тебе в клуб охота, в толпу — так и скажи! Как вон Маринке в свою редакцию… Ну что, Марысь, не полегчало? Может, еще таблетку дать?

Я осторожно качнула головой. Голова продолжала ныть. Точнее, она гудела, как старый трансформатор, мерно и противно. На фоне этого гудения мир выглядел немного странно. Наверное, глухие видят его совсем по-другому, чем мы. Ярче? Выразительнее? Грознее? Что я знаю, например, об этой женщине с золотистыми точечками в глазах? Она надвигалась на меня, могучая, сильная, как гордая каравелла. Меня даже слегка закачало, как хиленькую шлюпку.

— А ты, девочка, не скрываешь от нас чего? Может, журнал ваш закрыли? Спонсор умер? Или, может, твой Гоголь рукопись сжег? Или… Слушай! А не беремен- на ты?!

Я снова укоризненно шевельнула головой. После этого гудение переместилось в область правого виска. Каравеллу заслонило судно поменьше, и краски вокруг сразу смягчились.

— Да просто сегодня магнитный день, — сказал примирительно Людкин голос, — я сама проснуться не могла… Марин! Ты знаешь что? Сходи-ка в медпункт, давление померь! А вдруг — криз?

— Да никакого у меня криза… Людасик, не заводись! — взмолилась я из последних сил.

— А что же тогда с тобой?! — снова неумолимо подступила Римус. — Говори! Не сидеть же нам сложа руки и смотреть, как погибает любимая подруга!

— Как вам сказать, — промямлила я. — Симптомы пока не объединяются в систему… Течение болезни не определено… этиология и патогенез не выяснены. Так что диагноз остается под вопросом…

Если бы я могла объяснить им, что со мной! Объяснить хотя бы самой себе!

Но в том-то и дело, что я понятия не имела, как назвать ЭТО — состояние, при котором болят мечты, распухают печали и воспаляется ярость! Когда спазмы черных мыслей сжимают мозг, и ни с того ни с сего накатывают волны свирепости, заставляя вздрагивать, как от озноба.

— Сожги ее! Рукопись! — выпалила я и сунула черную папку на стол.

— В смысле?..

Валерий повернулся ко мне. Лицо у него было усталое, но удовлетворенное. Лицо спортсмена, наконец-то осилившего главное препятствие к победе и неоспоримо опередившего соперников. И это устало-торжествующее выражение теперь медленно переходило в брезгливое удивление. Моей шутки он не оценил. Она показалась ему дурного тона. Он машинально взял папку в руки.

— Твой роман — мерзость! Главный герой — чудовище! Это не человек, а… монстр! Нелюдь! — выкрикнула я.

После этого его лицо стало меняться значительно быстрее. Сначала оно как бы окаменело: нос, губы и щеки укрупнились и отяжелели, как на барельефе, а глаза будто спрятались в глубь прищуренных век, и выражение их нельзя было уловить. И стало очень тихо. Или это компьютер отключился, не выдержав напряжения в комнате? Страх медленно охватывал меня, как наползающая туча — горизонт.

Он отложил папку и выпрямился.

— Вот как! — сказал он.

Это был первый удар грома. Глаза его вновь распахнулись, взгляд сверкнул молнией и осветил уже совершенно другое лицо: жесткое и сокрушительное, не знающее пощады. За какие-то секунды бесшумная буря разразилась вокруг, сокрушая все на своем пути. Он готов был убить, испепелить меня! Он был… НЕ ОН! Ужас сковал меня. И мысль, страшнее этого ужаса, пронзила сознание: неужто это я сейчас, сию минуту своими руками разрушила что-то самое дорогое, священное — что-то наше ? Своими непоправимыми словами — погубила нашу жизнь?! Неужто — в который уже раз! — упустила свое счастье?!

Я опомнилась. Руки мои дрожали, дрожало и все тело. Я бессильно опустилась на стул.

— Ва… лера… — прошептала я. — Я… не…

Но он не слышал меня. Он смотрел прямо перед собой. Глаза его погасли, рот искривился, морщина перерезала лоб. Сейчас ему можно было дать семьдесят лет. И все это — моих рук дело? Это называется — литературная критика?

Так кто же, спрашивается, монстр?!

— Ну ладно, Валер… Я, может, чересчур… Ты не обращай… Будем ужинать, а?

Он медленно перевел на меня взгляд. И этот взгляд враз пригвоздил меня к полу. Веки отяжелели так, что казалось, я никогда больше не подниму глаз на белый свет.

Больше всего на свете я хотела бы, чтобы он сейчас заругался матом!

— Очень уж ты самостоятельная. Еще в детском садике такая была. Своенравная! — сказала мама.

Ну и ну. Это называется — я с ней поделилась! Небось притащилась бы сейчас какая-нибудь Анна Петровна с шестого этажа — живо пустилась бы сыпать комплиментами: «Ах, какая шляпка! Просто новый образ!» Посторонним, ясное дело, нужны внимание и сочувствие. А своим — голая правда-матка. Без излишеств.

— Ты, мам, прямо как наша Олеся Петровна! Она один раз спрашивает у первоклашек: «А кого из вас никогда в угол не ставили?» И когда три самых примерных ребенка поднимают руки, она им: «Ну так идите и постойте!» Мне что, по второму кругу в садик пойти?

— Все шутишь! — одернула мама. — Нет бы сесть спокойненько, перечитать эту вещь еще разок, да повнимательнее! Ну и, я не знаю… неужели все так плохо? Совсем-совсем никуда не годится?

Я тихо застонала, а может быть, зарычала. И поплелась к себе.

ЭТА ВЕЩЬ годилась. Вполне!

Она годилась для дебилов-подростков. И просто для дебилов, задержавшихся в развитии на подростковой стадии.

Так вот, значит, какую литературу будут теперь дети читать из-под парты?!

Это был мастерски замешенный коктейль из детектива, эротики, политической сатиры, психологического триллера и того, что новые русские издатели именуют иноземным словом «экшн». За такой коктейль в годы сухого закона в Америке припаяли бы пожизненный срок.

Каждая глава его, упакованная в отдельный файл, представляла собой блистательное приключение супергероя, по иронии судьбы носящего имя Прохор и когда-то, в глубокой юности, как и мой любимый мальчик, работавшего в должности театрального осветителя.

Это необыкновенное существо обладало чудесными способностями. По ходу событий оно скакало верхом и водило машину, стреляло из всех видов оружия, прыгало с парашютом и плавало с аквалангом, покоряло женщин и побеждало мужчин, а также производило в уме математические операции компьютерного уровня. Оно пользовалось суеверным уважением родных, близких и друзей, то и дело обращавшихся к нему за помощью и, разумеется, безотказно получавших ее. Это был провинциальный Джеймс Бонд, он же Шерлок Холмс и крестный отец российского разлива в одном лице. Шутя распутывал он сложнейшие преступления и лично наказывал виновных. Властно отменял он медицинские приговоры, исцеляя больных с помощью гипноза, здорового образа жизни, а также нездоровых физических перегрузок. Играючи вызволял он из сложных ситуаций беззащитных красоток, фотомоделей и манекенщиц, попутно доводя их до любовного исступления. При всем том он соблюдал верность стареющей супруге, почему-то описываемой в романе главным образом с помощью фигуры умолчания.

Читать было временами увлекательно, временами противно, временами — жутко. Иногда хотелось плюнуть и выругаться, иногда — вытянуться во весь рост и грянуть «Сла-а-а-вься!».

Так вот к чему, значит, привела наша жизнь?

— И как же вы будете теперь… я имею в виду, вообще? — спросила мама.

Я пожала плечами, глядя в окно. Все снова запуталось, перекосилось, исказилось. Даже линии улиц выглядели чужими, едва узнаваемыми. Что я могла поделать с этим миром? Разве под силу мне было изменять его?

— Ну и что будем делать? — сухо спросил Валерий.

Но пожать плечами я не успела, поскольку он тут же добавил мрачно:

— Выглядишь на все сто…

Это были слова и голос из прежней жизни. Услышав их, я подняла глаза и смогла наконец улыбнуться.

— Стараюсь! — чистосердечно созналась я, поскольку с утра тщательно следовала маминой инструкции: «Дело женщины — быть красивой и поменьше спорить!» Увы, несколько запоздалой инструкции…

А еще мама предупредила меня: «Может быть, эта встреча — твой последний шанс! Второй раз мужчина не простит оскорбления!»

Значит, мама считала, что нашу жизнь еще можно было спасти?!

Я следила за собой, как агент ЦРУ. Я контролировала себя и смотрела на себя со стороны, как претендентка на титул «Мисс Вселенная».

Утром я сделала прическу в парикмахерской, отважно доверившись тоненькой девочке с вредным личиком. И мое доверие было вознаграждено: через пару часов я не узнавала себя в зеркале. На меня в упор смотрела развратная молодящаяся дама из какого-то бразильского сериала. На всякий случай я пробиралась домой переулками, шарахаясь от знакомых. И только когда мама молитвенно сложила руки и вскричала: «Наконец-то!» — я успокоилась.

Дополняя образ, на мне красовался золотисто-алый Римкин шарф, в тон ее же красной лаковой сумочке с бряцающими цепочками.

Погода тоже не подвела. Весь окружающий пейзаж был выдержан сегодня в небесно-голубых и травянисто-зеленых тонах, с ослепительно-желтыми вкраплениями одуванчиков. В такой день, особенно накануне Восьмого марта, счастье так и витает в воздухе, так и манит самого недоверчивого: «Да вот же я, вот! Протяни только руку!»

Правда, мама забыла предупредить меня, что чем меньше женщина говорит, тем больше упивается рассуждениями мужчина.

— Понимаешь, — говорил Валерий, играя знакомыми бархатистыми интонациями, — даже самое разборчивое, рафинированное и интеллектуальное издательство — это все-таки коммерческая организация. Ты согласна?

Я с готовностью кивнула головой, экономя слова. Почему бы, действительно, иной раз не обойтись и без них?

— И, как всякая коммерческая организация, оно заинтересовано прежде всего в доходе…

Предупреждая паузу, я закивала заранее.

— А что является гарантией издательского дохода? — обрадованно продолжал Валерий. И, выдержав паузу, победно закончил: — Конечно, классный текст! Вкусный! Увлекательный! Текст, который захватит читателя с первой страницы, с первой строчки! Скрутит его в бараний рог! И заставит читать книгу, не выпуская из рук ни на минуту!

— Ну так ведь и «Премьера полета»… — не выдержала было я, но он властным жестом остановил меня, не позволив себя перебить.

— Не о тебе речь… Таких читателей, как ты, уже в принципе не существует. Так, один-два на десять миллионов. А литература должна быть массовой! Доступной массам! Выражаясь фигурально, на уровне безусловных рефлексов! Я понимаю, тебе трудно согласиться со мной, — великодушно допустил Валерий, — ведь школьная обстановка, не обижайся, деформирует сознание… И, как всякое бытие, определяет… Но ведь сейчас абсолютно другое время! Люди хотят дышать полной грудью, понимаешь? И слава Богу, что они имеют такую возможность! И что социалистический реализм наконец-то испустил дух! Это счастье, что больше не надо изображать действительность в ее революционном развитии, в духе партийности и народности! Теперь литературный герой наконец-то может распрямиться во весь рост. Он может позволить себе быть сильным. Ставить перед собой цели и достигать их. Причем лично своих целей! В конце концов, мораль — не категория искусства слова… Ты согласна или нет?! — вспомнил он обо мне и приостановился, вперив в меня горящий взгляд.

Я кивнула, хотя несколько уклончиво, в сторону.

— Вот почему, — заключил он уже поспокойнее, — нужны и новые формы, и новые романные жанры — синтез, или синкретизм, или как это там у вас, у критиков…

— Но я-то не критик! — напомнила я по возможности деликатно и улыбнулась, как бы извиняясь за вторжение в его речь. — Я — просто читатель… читательница…

Он оценил мою деликатность: чмокнул меня в висок и притянул к себе, обняв за талию.

Но идти так было не совсем удобно, и вскоре мы остановились. Посмотрели друг на друга — глаза в глаза.

— Ладно уж! Кто старое помянет… — пробурчал он. И его губы привычно и властно потянулись к моим.

Он уже все решил за нас. Причем в нашу пользу!

А я?

В данный момент мне, как назло, пришла в голову еще одна противная мысль.

Мысль о фотомоделях.

На прообраз молодой красотки я, хоть и с новой прической, явно не тянула. Тогда, выходит, на старую жену?

С другой стороны, почему Мастер должен обязательно изображать свою Маргариту в каждом произведении? И в какой роли мне хотелось бы явиться в романе? Да и хотелось ли вообще?

Обо всем этом я размышляла молча. А мы тем временем уже шли дальше под руку, как в старые добрые времена! Похоже, ЖИЗНЬ снова налаживалась!

Вот что значит слушаться маму!

— В наше кафе! — распорядился Валерий. И пояснил успокоенно и деловито: — Самое время начинать праздновать!

Он вновь желал блеснуть, очаровать, покорить меня. Он объявил торжественно:

— Кстати, принимаются заявки на подарок к женскому дню!

Мы как раз проходили мимо книжного прилавка. Я приостановилась.

На видном месте красовалась табличка: «Подарок женщине». Вокруг таблички веером располагались блестящие книги. Красотки на обложках скакали верхом, стреляли из окон роскошных машин, плавали с аквалангами и замирали в объятиях пиратов, джентльменов и монстров.

— Так вот же он! Это и есть твой жанр! На уровне безусловных рефлексов! — вдруг осенила меня мучительная догадка.

— В смысле?.. — спросил Валерий и слегка отшатнулся. На лице его мгновенно проступила настороженность, и черты отяжелели.

Почему, почему же я не остановилась в эту роковую минуту?! Почему язык мой не прирос к гортани и губы в блестящей помаде «Люмине» не свело судорогой?!

Бессильные риторические вопросы…

— Твой жанр — это женский роман наоборот! — неудержимо выпалила я.

И тут он грязно выругался.

Но не матом, нет.

Он медленно наклонился к моему уху и так же медленно, очень внятно — совсем как Томик! — проговорил:

— Ты — не Маргарита. И вообще — не героиня. Ты даже не женщина. ТЫ… КНИЖНЫЙ!.. ЧЕРВЬ!!!

— И точка. Ни слова больше. Тема закрыта! — объявила Римус.

— Плесни-ка ей мартини, — распорядилась Людасик.

Мы сидели не в закутке библиотеки, не у Римки дома и даже не в кафе, а в ресторане «Южная ночь».

Ибо как раз накануне Римкин Аветик получил премию и преподнес ей в честь Восьмого марта. А она решила потратить все «на прожигание жизни».

Мы прожигали ее со вкусом. А именно — со вкусом шашлыка по-карски, картофеля по-министерски и бог знает чего еще по-каковски. Можно было просто ткнуть вилкой в любое место стола и попасть во что-нибудь чудесное и неслыханное.

Мы ели, пили, слушали музыку зажигательную и музыку мечтательную, и читали стихи, и делились воспоминаниями детства и рецептами омоложения. Кроме того, мы говорили о мужчинах — строго, но справедливо.

— Пусть плачут те, кому мы не достались. Пусть сгинут те, кто нас не захотел! — проникновенно возглашала Римус, и мы с Людасиком, икая от смеха, сдвигали бокалы.

— Девочки! Я наконец-то поняла, как надо жить! — вдруг вскрикивала Людасик, и мы с Римусом лезли в сумки за ручками и делали вид, что записываем на салфетках. — Мне одна женщина в поликлинике рассказывала! Надо знаете как? Вот проснулась утром — и спрашиваешь себя: «Чего моя левая нога хочет?» Или нет… «Чего моя дорогая левая ноженька хочет?» Вот как!

— Ну, твоя левая ноженька и так ясно, что хочет, — предполагала я. — Бегом на кухню — и Виталику морковный сок тереть!

— А чего же, интересно, ЕЕ ноженька захотела, что женщина в поликлинике оказалась? — выясняла дотошная Римус.

— Девчонки! Смотрите! — взывала я, показывая на зеркало, и мы замирали в недоумении.

Три красотки из голливудского фильма с любопытством косились в нашу сторону. Судя по одежде и прическам, они имели несомненное сходство с нами. Но цвет лица! Но блеск глаз! Но грациозная непринужденность поз и жестов! Поистине это были нездешние штучки, хозяйки собственных судеб — веселые, раскованные, уверенные в себе!

— Мы похожи на… подождите… Ну, есть же такая книга! — вслух припоминала я.

— «Три сестры»? «Три товарища»? «Три грации»?

— А «Три толстяка» не хотели? — подсказала коварная Римус.

И в этот самый момент случилось ужасное.

Неслышно приблизившийся мальчик-официант профессионально подсунул под тарелки кожаную книжечку с золотым тиснением.

Римка величественно кивнула ему, величественно взяла книжицу и не спеша открыла. Посмотрела, немного отодвинула и еще раз посмотрела.

И вдруг стала на глазах бледнеть.

Сначала померк румянец на щеках. Потом все лицо стало ровно-желтоватым. А через минуту оно точно соответствовало выражению — «белое как мел». Или — «белое как стенка».

Людка опомнилась первой.

— Ничего-ничего, Римус! Это бывает. Водички! — И она плеснула ей в стакан пепси-колы, выразительно показав мне глазами на сумку.

— Все ясно! — сообразила и я. — У них в меню цены за сто граммов, а не за порцию! Мы с папой один раз в Кисловодске так же попали. Съели по целому цыпленку-табака!

— Дай сумку, — тихо выговорила Римка. — Аветику позвоню…

— Никакому не Аветику! — прикрикнула Людасик. — Сейчас сложимся и заплатим. Подумаешь, проблема!

На свет были извлечены и выпотрошены три наших кошелька и Людкин целлофановый кулечек с классными деньгами на питание.

Не хватило восьми рублей.

— Останемся вам должны. Занесем завтра, — сухо проинфомировала Людка официанта. — Вы во сколько открываетесь?

Ответом нам был красноречивый взгляд с понимающей ухмылкой. Мальчик великодушно махнул рукой:

— Ладно уж… Все-таки женский день… — и, не договорив, устремился к другому столику.

На улице царили холод и мрак, словно весна и не думала наступать. Мы замерзли мгновенно, будто вышли в метель.

— Как добираться будем? Пешком? — спросила Римка никаким голосом. — На троллейбусе не за что ехать.

Мы с надеждой пошарили в карманах.

Людасик вдруг остановилась, оглядела нас и прошипела:

— Ну-ка, подтянулись, дамы! Сегодня Восьмое марта или нет?! Мы с вами — три грации или нет?!

— Оп-па! — закричала я, жестом фокусника извлекая из кармана стольник и размахивая смятой купюрой перед ними. — Я требую продолжения банкета! Ибо таково желание моей любимой левой ноги!

И оказалось, что совсем рядом открыт малюсенький, размером с подъезд, кафетерий. И оказалось еще, что растворимый кофе «Якобс» с одним пирожным на всех ничуть не хуже ресторанных яств. И что обсуждать мировые проблемы можно и без музыки, взгромоздившись на круглые высоченные табуреты у стойки.

— Посмотрите! — вдруг ткнула Римка пальцем в блестящий бок самовара. Там отражались наши красные щеки, растрепанные волосы и кургузые силуэты в расстегнутых куртках. — Три драные кошки!

И мы захохотали как сумасшедшие.

Вещи в его квартире объявили мне забастовку.

Это были не его, а мои вещи — я пришла тихо собрать их, позвонив и убедившись, что Валерия нет дома.

На поиски и сборы ушло девятнадцать минут.

Видит Бог, я не хотела задерживаться — просто еле-еле разыскала все свое барахлишко. Что-то валялось под диваном, что-то — в кухне, почему-то за буфетом, а кое-что — посреди ванной!

Быть может, он в ярости топтал мои вещи ногами?

А может быть, наоборот, нарочно рассовал все по углам, чтобы я подольше задержалась и мы все-таки встретились бы? И он уже в подъезде, уже поднимается по лестнице?!

При этой мысли сердце заколотилось, и стало жарко. Я присела на стул в передней, обратившись в слух. Может быть, сейчас на лестнице послышатся знакомые шаги… По-обычному беспечно тренькнет звонок… А может, ничего не было? И мне все это приснилось?

В комнате тренькнул телефон.

Сердце упало в пятки и заколотилось там.

Кое-как совладав с ним, я добралась до трубки и сняла ее.

Но говорить в нее не осталось сил. Я просто прижала ее к уху и стояла так, дожидаясь неизвестно чего.

— Але, — недовольно сказали в трубке.

Голос был мужской. Не Валерия. Или все-таки Валерия? В ушах шумело.

— Это хто?

…Определенно не Валерия. Кажется, мне полегчало.

— Марина, — наконец выговорила я.

— Какая Марина? — удивились на том конце.

Так искренне удивиться мог только близкий человек.

ТОЛЯН!

— А Валерка где ж? — спросил Толян.

— Не… знаю. Я здесь теперь не живу. Я на минутку.

Зачем я объяснялась ему? Да еще таким противным тоненьким голоском?!

— А-а… — сказал он.

А я опять ждала. Чего, спрашивается? Как будто от этого чужого голоса в трубке зависело что-то в моей судьбе! Как будто он должен был сейчас огласить мой приговор!

— Бывает, — сказал он.

Как будто огласил помилование. Добрый прокурор. Почему мы С ВАЛЕРИЕМ никогда не сходили к нему?!

— До свидания. Спасибо вам, — брякнула я. И добавила: — Толик.

Толян не удивился.

— И тебе — всего. Не горюй.

Некоторое время я сидела молча. Сердце успокоилось. Все было предрешено. И Валерий не вернется, пока я здесь.

Я взвалила сумку с вещами на плечо.

И наконец настала пора сообразить, что лучшая часть моей жизни осталась позади. Пора понять, что уже отзвучали все обращенные ко мне признания в любви и что комплименты теперь следует трактовать как метафоры, а точнее, гиперболы. И что время уже мечтать не о новом купальнике и спортивном зале с тренажерами, а о путевке в кардиосанаторий.

Я спускалась по лестнице с трудом, переводя дыхание на площадках. Неужто какой-нибудь месяц назад я буквально взлетала по ней? Сумка тяжелела с каждым шагом. Чтобы дотащить ее от дома Валерия до дороги, пришлось отдыхать еще дважды. Мама, конечно, обязательно сказала бы: «И в этом ты вся! Ну почему было не попросить помочь, а специально дожидаться, пока он уйдет из дома! Не поговорить по-человечески! Не совать ключ под коврик!» Но как объяснить ей, что мы живем с ней в разных мирах? В моем мире даже лучшие друзья не в силах помочь женщине вернуть любимого мужчину. И ничего бы не изменилось, если бы, например, Римка приказала мне, как когда-то папа — отвергнутой Светлане: «Немедленно отправляйся к нему и там во всем разберись!» Да и умных, решительных и великодушных мужчин, внезапно появляющихся на пути в самый нужный момент, вокруг меня тоже как-то не заметно. И может быть, поэтому в свои сорок два я чувствую себя старше и… ну да, вот именно дряхлее, чем мама. Хотя к ней это слово никак не подходит.

Махать рукой на обочине пришлось минут десять. Наконец облупленный «жигуленок» сжалился надо мной. Какой показалась я водителю, парнишке лет двадцати? Из окна машины я впервые заметила, что все население города за последнее время резко помолодело. Повсюду на улицах сияли ясные глаза и блестящие зубы, не знакомые с пломбами. И когда это мода успела так круто измениться? Там и сям невозмутимо прогуливались девчонки с голыми животами, парни с сережками… Словно войско юных инопланетян в полном неземном снаряжении вступило в город!

«А все из-за тебя!» — с укоризной обратилась я мысленно неведомо к кому. Впрочем, почему неведомо? К тому, кто в очередной раз не распахнул дверцу, не подхватил мою сумку и не протянул руку, помогая выбраться из машины.

— Марина, у тебя же туфли разваливаются! — ужаснулась дома мама и распорядилась: — Покушай, отдохни и — срочно на толчок!

Бедная, она всегда трогательно верила, что с покупкой нового светильника наша жизнь озарится новым светом, а новые туфли обязательно протопчут дорожку к счастью! И подчиниться ей всегда было легче, чем переубедить.

Однако на толчке, как отныне и повсюду в мире, царствовали уродство и дисгармония. Отвращение, доходящее до ужаса, охватывало меня при виде новомодных изогнутых каблуков и острых носков в стиле «Маленький Мук». Устаревшие же модели квадратных очертаний стояли рядом бессмысленно, точно свидетели несбывшихся надежд. Я примеряла пару за парой, качая головой: «В подъеме жмут…», а реализаторы смотрели с проницательным укором.

— Что ж такое? — растерянно спросила мама. — Раньше ты как-то сразу выбирала…

— Наверное, вкус стал тоньше… Починим пока старые.

Какая-то часть моего существа словно сжалась и застыла, а другая не способна была действовать без нее. А в голове четко, словно план воспитательных мероприятий на текущее полугодие, формировался список вопросов — и с каждым днем все неразрешимее…

— Я где-то такую книжку видела — «Ура, я развожусь!» или что-то в этом роде, — вспомнила Римус. — И вообще, моя соседка Зинка говорит: разводиться тяжело только первый раз. А потом — ерунда, раз плюнуть!

— Я вот так и не решилась, — вздохнула Людасик. — Хотя поводов бы-ы-ло… Просто к человеку прирастаешь кожей. Ну как это я своего Сережку не буду больше видеть? Да я умру!

— Привычка! — пробормотала я. — Годы жизни бок о бок! Ну нет, я, слава Богу, не успела… или не далась… Только вот интересно: почему-то все время одни и те же картины перед глазами. К чему это? Может, я схожу с ума? Зациклилась? Или они что-нибудь означают?

— А какие именно картины? Можешь описать? — деловито спросила Людасик. В глазах у нее засветилось профессиональное любопытство.

— Да глупости разные… Например, как он на диване сидит: сгорбится, смотрит перед собой и моргает — не как все люди, а как-то снизу вверх… Или как яичницу жарит. Разобьет яйца прямо на сковородку, а потом скорлупки выковыривает. Глупо, да?

— Все нормально! — отрезала Людка. — Это чисто женский инстинкт: «Не уберегла! Не научила яичницу жарить! Пропадет он, бедный, без меня…» Главное — не поддавайся, Маринка! Через месяц-полтора само пройдет. Захочется порыдать — дыши поглубже. Имей в виду, дыхание — это ниточка, через которую к нам идет здоровье!

— Нет, ты посмотри на нее! Натуральный психотерапевт! — прокомментировала Римус. — Людка, где ты такого набралась?

— Есть соответствующая литература… Успокаивает, кстати, лучше романов! И вообще интересно: что там дальше? Хотя с этой жизнью уже все в общем-то понятно. Через десять лет — климакс. Через пятнадцать — пенсия. Через двадцать — здравствуй, старческий маразм… Одна надежда на здоровое питание. Плюс биодобавки…

— Ты рехнулась, что ли, Людмила? — осведомилась Римка. — Сложим, значит, ручки крестом?! Ну уж нет, фигушки! Да я, может, еще ни разу в жизни блондинкой не была! Ни с одним итальянцем не целовалась! Меня муж еще, может, в Венецию обещал повезти! На карнавал! А?!

Вдруг мы разом пришли в возбуждение и стали кричать несвязно, перебивая друг друга, как пьяные. Хотя пили всего лишь зеленый чай с жасмином и магнолией.

— Не в этом дело! Просто все люди разные. У некоторых все жизненное назначение — быть просто чьим-то проводником, спутником, понимаете? Да и то с ограниченным сроком! А у некоторых — просто переставить, допустим, эту лампу с места на место… Потому и живут по-разному!

— …Или вот возьмите нового дворника. Говорят, бездельник! По утрам только бегает по спортплощадке, тренируется, а ворота закрывать забывает… А лично я думаю — нормальный дед! У него шаг твердый, как у завоевателя! И взгляд такой же! Жизненный тонус. И пусть себе крутится на брусьях! И безо всяких биодобавок!

— …А если, ты говоришь, это женский инстинкт, то почему иногда так страшно? Как будто своими руками что-то драгоценное разбила? А может быть, существуют какие-то тайные законы жизни, какие-то законы счастья, а просто мы их не знаем? И нарушаем почем зря?

— Существуют, конечно, а ты думала! И судьба, и законы, и суд… Я при Сережке как-то стала гадать по Пушкину, ну а он, конечно, сразу издеваться. И говорит: «Ты бы вот спросила у Пушкина своего — где он сейчас?» Я сдержалась и спокойно так говорю: хорошо, называй страницу и какая строчка сверху… Он называет… И что вы думаете?! Читаю: «Спокойно спит в сени блаженной!» Черным по белому! Хотите, перекрещусь?!

— …Не о том речь! Вот я по телевизору видела одного мужика, негра, певца какого-то. Так он внезапно прославился в шестьдесят семь лет! До этого всю жизнь пел в кабаках, кажется. А в шестьдесят семь снялся в каком-то фильме, в эпизоде — и вдруг обрушилась слава! В шестьдесят семь! Показывают — морщинистый такой дедок. Но глаза горят! И чувствуется, уверен — все лучшее у него впереди! Это что же значит? Значит, некоторые до своего звездного часа просто не доживают?! Не знают просто, что он еще впереди! Устали надеяться!

— По-настоящему тебе бы, Марысь, сейчас отвлечься… Уехать куда-нибудь, что ли. Сменить гардероб, сделать ремонт. Или хоть мебель в комнате переставить. По себе скажу…

— Мама уже занялась. Приобрела мне люстру — два зеленых колокольчика…

Непривычный зеленоватый свет заливал мою комнату. Теперь мама собралась сменить в ней старые тяжелые шторы на легкие гардины нежно-салатного цвета, а со временем купить и зеленоватый палас в тон. Я не мешала ей развлекаться этими преобразованиями. Меня они не занимали.

В гардеробе по-прежнему висели мои классические костюмы нежных тонов, а также безнадежно вышедшие из моды — только теперь я заметила это — серые юбка и свитер. А тоненькие девушки и молодые женщины надели этой весной яркие короткие кофточки со сборочками и шнуровкой и свитера с открытыми плечами, с отдельными, ничем не прикрепленными к ним рукавами.

Но мне это было как-то безразлично.

В школе понемногу приближался последний звонок. Пора было составлять график сдачи учебников. В городе заканчивался конкурс «Библиотекарь года». Где-то в центре построили новый торгово-развлекательный центр, по телевизору шла реклама. И еще передавали репортаж о готовящемся полете на Марс.

Но и это меня ничуть не волновало.

А в одной из комнат пятиэтажного дома наверняка накопилась пыль под диваном, хозяин забывал проветривать ее на ночь, а в холодильнике у него…

Но думать об этом строжайше воспрещалось. На этом месте следовало несколько раз вздохнуть медленно и глубоко и вытащить из ящика детектив.

А дверь в свою комнату я теперь не закрывала. Родители как-то отвыкли воспитывать меня и следить за моим режимом.

А может быть, наша жизнь вообще никогда не существовала? Может, все это я просто придумала?

И вот ее образ больше не реет в недостижимой высоте надо мной. Ее имя больше не звенит нежно и тонко. Я освободился от наваждения — теперь уже в принципе не так важно, по собственной воле или по воле обстоятельств. Я освободился. Иногда я вспоминаю самого себя, каким я был, и искренне удивляюсь. Нет, я не стыжусь ни своих мыслей, ни стихов, ни нескладных попыток приблизиться к ней. Просто я все отчетливее понимаю, что был сумасшедшим, одержимым, каким-то заколдованным или заговоренным — если только эти слова вообще что-нибудь означают. Хотя и смешно: кому бы, спрашивается, понадобилось колдовать, заговаривать меня?

А иногда приходит в голову: может быть, наоборот, та любовь имела какой-то тайный смысл в моей жизни? Может, я просто не понял, в чем он, этот смысл? Может, отказавшись от нее, от борьбы за нее, я отказался от какой-то части самого себя?

Впрочем, такие мысли посещают меня нечасто. Просто нет времени размышлять о прошлом. Вернее, пришла пора конкретно подумать о будущем: какие перспективы оно сулит, на что я способен, чего в состоянии достичь через десять, двадцать лет?

Хотя иногда кажется: теперь в общем-то все равно…

Родители не то спорили, не то ругались.

— Да в каком же шестьдесят втором? — возмущалась мама. — Если Мариша родилась в шестьдесят первом! До шестьдесят четвертого вообще на море не ездили.

— Разве до шестьдесят четвертого? — неуверенно переспросил папа.

— Здра-а-сьте! — вскричала мама в крайнем раздражении. — А как потом приехали по привычке с вещами по старому адресу, а у Аркадия квартира другая, — тоже не помнишь?

Так странно было, что люди искренне переживают, раздражаются и чуть ли не ссорятся из-за какой-то ерунды. Тем более люди в возрасте моих родителей.

Я вышла в зал и некоторое время рассматривала их. Бывает, что близкие люди вдруг открываются тебе совершенно в новом свете. Папа, в новой клетчатой рубашке с распахнутым воротом, сидел на диване. Выражение лица у него было обескураженное и, как ни странно, — молодое, даже юное. Мама перед зеркалом накручивала на бигуди прядь волос. При этом она попеременно бросала то придирчивый взгляд на свое отражение, то насмешливый — в сторону папы. Мне стало немного завидно, как ребенку, наблюдающему за игрой других детей — игрой непонятной, но увлекательной.

— Что это за Аркадий? — поинтересовалась я.

— О-о, Аркадий… — вздохнул папа. — Настоящий товарищ. Душа человек! Жаль, пожить не довелось… Такие люди долго не живут.

— Благодаря ему мы провели незабываемый месяц у моря! — добавила мама и тоже вздохнула. — Адлер! Бархатный сезон! Отмечали годовщину свадьбы…

Затертые клише обретали в их устах искренность и словно бы даже свежесть.

— А познакомились как интересно! — погрузился в воспоминания папа. — В курортном управлении! Приехали в разгар сезона, народу как сельдей в бочке! А у нас курсовки на руках, а жить негде, представляешь? Полдня искали квартиру, еще полдня бегали по всем инстанциям. Уже думали на вокзале ночевать! И вдруг очередной чиновник — мы уже раз десятый все рассказываем, не меньше — спокойно так говорит: «Однокомнатная секция устроит?» — и протягивает какие-то ключи! Мы сначала от счастья онемели, потом спрашиваем: «А что это за квартира, где, чья?» А он: «Моя. Сейчас сам вас туда и отвезу. А мы с женой как раз в отпуск уезжаем…»

— В кухне оказалась теплая вода! — мечтательно дополнила мама. — А лоджия?! Ты на ней спал. Помнишь? Где-то еще фотография валялась…

— И вам все это доверили? Незнакомым людям! — удивилась я.

— Аркадий!.. — было мне кратким ответом.

В этом семейном предании чувствовалось что-то от моих сказок в дневнике несбывшегося. Что-то от золушек, принцев и миллиона алых роз.

Что ж! Приятно, что хоть для кого-то сказки сбываются…

Очередь была огромнейшая — практически уже не очередь, а бесформенная толпа во всех коридорах и даже на ступеньках. Ясно было, что достояться до окошечка сегодня большинству не светит. Зачем мама послала сюда с документами меня? Всегда ведь сама прекрасно решала все квартирно-коммунальные дела! Изредка в толпе мелькали знакомые лица, но вид у всех был такой неприветливый, что как-то не тянуло никого окликнуть, а тем более вступить в разговор.

Вдруг пронесся слух, что основную часть коммунальных отделов перенесли в другое здание. Народ, толкаясь, с шумом хлынул вниз по ступенькам, и в считанные минуты коридоры опустели. Осталось лишь несколько замешкавшихся и растерянных человек, и я среди них. Надо было обратиться к кому-то, разузнать конкретно: куда именно относятся мои документы? Но и последние из оставшихся уже недовольно разбредались. Слышались обрывки фраз: «Аварийный дом», «Может обвалиться стенка», «Суд решит…». Я с тревогой всматривалась в опустевшую темноту коридоров и тоже отступала к выходу, на крыльцо.

В это время несколько человек приблизились к ступенькам и стали подниматься навстречу. Мужчина впереди — по-видимому, главный в этой группе — остановился посреди лестницы и объявил, обращаясь непонятно к кому: «Очень скоро здесь откроется новый театр! Роли в первом спектакле будут поручены…» — и не спеша огляделся вокруг. К нему подошли молодая девушка, мужчина, какие-то подростки. И еще другие люди потянулись со всех сторон. «А вы?» — внезапно ткнул он в меня пальцем. «Я? Что же я… не специалист… и мне уже знаете сколько…» — забормотала я растерянно. Люди сомкнулись вокруг и слушали меня завистливо и недоверчиво. Да и сама я уже поняла, что лгу — на самом деле мне смертельно хочется выйти на сцену!

«Когда сидишь в зрительном зале, становится ясно, что жизнь не удалась!» — назидательно промолвил главный и отправился дальше вверх. Но все-таки на секунду приостановился и бросил через плечо: «Дайте ей роль…» «Какую? Какую?!» — в восторге закричала я вслед, не расслышав. Он повторил погромче, но тут — что за несчастье! — я мгновенно забыла это слово, словно его резинкой стерли из памяти. Смутно мерещилось лишь, что роль эта — не человека, а разумного зверька вроде Микки-Мауса или Винни-Пуха. И еще было понятно, что зверек этот обитает в пьесе на равных правах с людьми, свободно общается с ними и активно участвует в действии. Да, собственно говоря, эта роль была практически из главных!

Мне захотелось тут же поделиться радостью с родителями. Задыхаясь, я побежала вниз по лестнице…

Проснувшись, долго не могла отдышаться. Душа медленно остывала от взрыва разочарования. Видно, поздно, значит, мне браться за главные роли! Никакой главный режиссер никуда меня не утвердит! Возвращение в действительность напоминало ощущение в затекшей ноге, после того как ее распрямишь.

Я включила лампу на гнутой ножке, огляделась. Сердце еще частило. Так-так, пора, значит, браться за Людмилины биодобавки… Или, может, перекраситься в блондинку? На глаза попался журнал «Шэйп» — это, конечно, Римкина пропаганда: супердиета для плоского живота, тренировки на все группы мышц… Но одно дело держать «Космополитен» в ящике на работе, а другое — журнал фитнес-клубов среди моих книг! Его блестящая обложка с красоткой в купальнике прямо-таки оскверняла экологию моей комнаты!

Я отшвырнула его подальше.

Потом еще раз взглянула на него.

Журнал!

* * *

— Хочется верить, насчет неизлечимости женского алкоголизма ты в курсе? — осведомилась я.

Растрепанная Метелкина блудливо водила по стенам припухшими глазками. Она была уверена, что три пустые бутылки за занавеской останутся ее тайной.

— Учеба, значит, побоку? И на журнал тоже наплевать? — продолжала я допрос. — И кстати, ты когда последний раз проветривала жилье?

— Я академ возьму… Мне сказали, можно… — забубнила она. — А журнал все равно не выходит… И вообще, у меня, может, день рождения было!

— Правильно! С какой же стати он выйдет, если день рождения БЫЛО! И если авторы пьют… — я слегка приподняла занавеску, — разную порошковую гадость!

— А я при чем… Все равно же Жорик с Томкой уехали… И остальные тоже, я не знаю… Вот Федор недавно заходил — мне, говорит, главное — вдохновение, а все остальное как-то фиолетово!

— Так-так… Кое-кому для вдохновения по попе бы всыпать! Ну-ка, давай сюда свой блокнот!

— Блокнот?.. Какой? Зачем?

— С телефонами блокнот, говорю, у тебя есть? Я свой не захватила. Там еще такие буковки: а, бэ, вэ…

…Через десять минут Метелкина, умытая и причесанная, сопя, наводила порядок в своей кладовке-антресоли. Я вела по телефону дипломатические переговоры с авторами, время от времени шепотом ругая ее за тарабарский почерк.

— Очень, очень жаль, что его нет, — сокрушалась я в трубку. — Будьте добры, передайте — им интересовались из журнала! Да-да, из журнала «Литературный цех»!

— …С вашим жизненным и творческим опытом, — льстиво пела я другому абоненту, — ваше содействие будет для нас незаменимым!

— …Ну разумеется, и гонорары, — обещала я третьему, — не сразу, понятно… Но спрос на журнал есть уже сейчас! Сеть библиотек проявляет интерес… Налаживаем связь с периодической печатью… Так что, думается, очень скоро…

— …Слушай, Славик! — кричала я четвертому. — Журнал горит! Немедленно собирай кого сможешь! Нет, Галушко отпадает. У него неотложное дело… Федор? Отказался сотрудничать?! Сказал — последнее слово? Ерунда! Не позволяй ему, Славик! Уговори его, слышишь?! И звоните мне в любое время! Диана сказала — Сам уже вернулся! И хочет нас видеть!

— Не позвонит он. Зря стараешься… — буркнула Метелкина. И я заметила две мрачные складочки в углах ее рта.

Встреча была назначена на два часа дня. С работы я ушла в двенадцать, беспрепятственно отпущенная на совещание по поводу новых учебников. (Лгать начальству было мне в новинку, но кое-какие актерские данные определенно обнаружились.) Тем не менее мы опоздали на семь минут — из-за Антонины, естественно. Та собралась к Самому в майке с голым животом и в джинсах ниже пупа сантиметров на пятнадцать. Хорошо хоть заранее зашла ко мне. Я наскоро изругала ее и выдала рубашку с попугаем, которую пришлось еще и гладить. Нахалка заупрямилась было, но попугай сделал свое дело — налюбовавшись собственным отражением в зеркале, поэтесса смягчилась и отправилась, вполне довольная судьбой. На нервной почве я пообещала подарить ей попугая. Сама я оделась в стиле «весенняя свежесть»: нежно-салатный костюм, бежевые туфли и сумка, макияж пастельных тонов. Этакое олицетворение свежих веяний в литературе.

Диана тоже была вся свежая и юная, в розовом брючном костюме — этакая розовая мечта. Только голос у нее был совсем не мечтательный.

— А где же ваш главный? — первым делом бесцеремонно осведомилась она.

— Срочная командировка! — не моргнув глазом отрапортовала я, не замедляя шага и увлекая за собой Метелкину.

Сам также не скрыл удивления. Когда мы вошли, он еще некоторое время смотрел за наши спины — ждал остальных. Я предупредила его вопрос:

— К сожалению, печальное совпадение! Нашего редактора как раз вызвали в Москву на литературную конференцию. Но я, как его заместитель, облечена всеми полномочиями… и готова обсудить… и принять, если потребуется, все меры…

Я делала поистине головокружительные артистические успехи. Улыбка на моем лице способна была повысить температуру в комнате на добрый десяток градусов. Голос звучал так, что в моей правдивости не усомнился бы даже детектор лжи. Сама Светлана с ходу произвела бы меня в отличницы!

Однако никакого ответного движения мышц на лице Самого пока что не замечалось. Он даже не предложил нам присесть. Даже не кивнул в знак приветствия!

— Знаете, мне казалось — мы все типа взрослые люди! — в раздражении он не выбирал выражений. — Раз уж речь идет об официальной регистрации журнала… Я типа того ожидал несколько другого подхода!

Последовала назидательная пауза. Я заполнила ее беспомощным разведением и складыванием рук и длинными вздохами, Метелкина — печальными взмахами ресниц с последующим потуплением взора. (Об основных правилах приличия для женщин, согласно рекомендациям моей мамы, она была подробнейше проинструктирована по дороге).

— Теперь к вопросу о художественном уровне, — наконец молвил Сам. Как видно, он поднаторел в литературоведческой лексике! — Будем говорить откровенно: большинство ваших вещей — проходные… Есть претензии и к оформлению, к иллюстрациям… А то, что помещено в разделе «Молодые голоса», — это, уж извините, никак не поэзия!

И тут он небрежно швырнул на стол нашу красавицу папку!

Словно брезгливо отшвырнул разом и всех нас.

Напрасно он это сделал! Я выпрямилась. Я вдруг почувствовала себя опытной, как Жорж, прозорливой, как Томик, и красноречивой, как Шехерезада.

Моя улыбка бесследно исчезла. Я приподняла бровь и тоже выдержала небольшую паузу. Этакая дуэль на паузах.

— Простите… хотелось бы узнать, что конкретно имеется в виду? Мне казалось, вы лично сразу ознакомились с содержанием первого номера… и… одобрили его?

Однако он категорически не помнил этого. Кто же прочитал рукопись за это время? Кто сказал свое веское слово? Кто-то из знакомых в литературных кругах? Супруга? Диана?

— Конкретно? — Он пренебрежительно скривил губы. — Ну, скажем так: мнение авторитетных людей. Ваш журнал, скажем так, не выдерживает профессиональной критики!

Ах так… Не прощать наглости! Собраться с мыслями и ответить!

Я прошлась по кабинету и остановилась перед его столом. На моих губах снова играла улыбка — на сей раз с оттенком сожаления. Я шепнула доверительно, даже чуть наклонившись к нему:

— Видите ли… О профессиональных критиках иногда говорят: они учат писателей писать так, как писали бы сами… если бы умели!

Теперь откачнуться и посмотреть в глаза. Неплохо! Выражение любопытства с насмешкой налицо. Продолжать! Закрепить позицию!

— Не говоря о том, что литература — область, в которой профессионалом считает себя практически каждый. И поклонник детективов, и любительница женского романа… Вы согласны? — Теперь я могла вновь позволить себе паузу. И не забыть улыбку! А вот и благосклонный кивок в ответ — отлично! Сверх программы! — Точно так же, как в педагогике. Как грозный отец с ремнем — и нежный папа, который возит ребенка в музыкальную школу. И ведь оба считают себя крупнейшими специалистами в воспитании детей!

Неожиданно он хмыкнул.

— Это да… это уж точно… Учительница? — по-свойски подмигнул он мне. — Да вы присядьте!

Наконец-то вспомнил!

— Школьный библиотекарь, — представилась я. — Изучаю на практике читательские вкусы нового поколения. А моя коллега — будущий филолог!

Умница Антонина слегка наклонила голову и опустилась на стул почти грациозно.

— Ну и как у детей насчет читательских вкусов? — вежливо поинтересовался Сам, отвлекаясь от регламента.

— Выражены слабо! Определяются с большим трудом. Мальчики предпочитают журналы автолюбителей, девочки — гороскопы и гадания. Восемьдесят три процента читают только школьную программу, из них подавляющее большинство — в кратком изложении. Оставшиеся семнадцать процентов берут книги в руки в плохую погоду, когда нервничают и перед сном. Читают в среднем две с половиной страницы в день.

Эти статистические выкладки, видимо, впечатлили Самого. Он прошелся по кабинету туда-сюда.

— Ишь ты, паршивцы! Компьютерное поколение!

И — вернулся к папке…

— Так вы, значит, не согласны с критической оценкой? Хотите сказать, ваши там молодые… это можно назвать стихами?

Не ударить в грязь лицом!

— Новые пути всегда тернисты, — высокопарно провозгласила я, — но, как правило, именно они-то и ведут к открытиям!

Лицо его выразило легкую степень отупения. И некоторое время сохраняло это выражение. Возможно, он силился представить себе грядущие открытия молодых авторов. Однако, похоже, так и не смог.

— И потом, ведь у вас в этом журнале никакой направленности! — спохватившись, перешел он к следующему пункту. Но интонация была утрачена. Он уже почти жаловался! — И фантастика, и юмор, и стихи, и сцены… каша какая-то! Все-таки… журнал должен иметь собственный облик!

За этой блестящей фразой мне вдруг ясно увиделась Диана.

— Сте-ре-о-тип! — четко и раздельно произнесла я, мысленно подойдя к ее столу и грохнув по нему кулаком. — Банальный стереотип времен застоя! По-моему, ясно, что журнал нового времени должен давать полное и всеобъемлющее представление о современном литературном процессе!

С минуту он переваривал мой ответ. А в воздухе замирали отзвуки моего боевого клича. Или, быть может, отзвуки грядущей победы?!

— А неизвестные имена? — вспомнил он. — Ведь практически ни одна фамилия ничего не говорит даже… м-м… продвинутому читателю!

— Возможно, первое время, — невозмутимо согласилась я. — Но ведь когда-то читателю были неизвестны и Пушкин, и Лермонтов!

Тут он посмотрел на меня с некоторой даже опаской. Имена классиков, похоже, пробудили в нем какой-то комплекс… Уж не отстающего ли ученика?

На сей раз пауза длилась долго. Я тактично смотрела не на него, а чуть в сторону. Я имела законное право на отдых. Молчание работало на меня. Количество веских аргументов неумолимо переходило в качество победителя дискуссии. Теперь можно было даже снова улыбнуться — великодушно и ободряюще.

И вдруг он полюбопытствовал голосом пай-мальчика:

— А как насчет эротики? Я имею в виду, с педагогической точки зрения?

Он говорил о злополучной новелле! Я почувствовала, что заливаюсь краской и… немею. Мне нечего было возразить!

И Сам прекрасно понял это. Теперь-то была его очередь снисходительно улыбаться. Этот троечник — да, я не сомневалась, что он был троечником! я где-то читала, что именно школьники-троечники успешнее другие реализуются в дальнейшей жизни! — смотрел на меня нагло, развязно и… проницательно. Он уже оценил и ПРОСЧИТАЛ меня — да и какая могла быть во мне тайна? Подумаешь, школьная библиотекарша! Он разбирался в женщинах почти профессионально! Он видел меня насквозь: мою зарплату и немодные тупоносые туфли, неудачные романы и то, что никто никогда не ждал меня у подъезда с алой розой в руках.

Кажется, моя улыбка превращалась в оскал. Я попыталась вернуться к нормальному выражению лица — тщетно! В довершение ко всему правый угол рта от напряжения стал дергаться.

— Молодые мы еще. Исправимся! — вдруг брякнула Метелкина и, словно заразившись от меня, широко ухмыльнулась с призвуком «Гы-ы!».

И едва я успела ужаснуться и сообразить, что это последняя капля, — нет, это роковая ложка дегтя в бочке меда! сигарета, угодившая в бочку с бензином! — что с журналом навек покончено и что в следующий момент грянет наш приговор; едва моя улыбка окончательно превратилась в болезненную гримасу… как Сам неожиданно проделал следующий фокус: притянул Метелкину к себе и звучно чмокнул ее в щеку. Затем он — по-видимому, с тем же намерением — шагнул ко мне, но передумал и, помедлив, осторожно взял и старательно чмокнул мою руку. После всего этого он развалился в кресле и простер к нам руку благословляющим жестом.

— Молодцы, девчонки! Бейтесь! — великодушно позволил он. — Что-то в вас, вижу, есть… Да… Но имейте в виду: чтоб через месяц — все на порядок выше! Перелопатить от и до! Точки там, запятые… Чтоб зачитывали до дыр! Чтоб все критики типа — наповал, и сразу — рейтинг! Популярность! Короче, бессмертие!

…Дальнейшее сохранилось в памяти смутно, отдельными фрагментами. Кажется, мы обещали ему бессмертие. Кажется, обнимались на прощание. И кажется, в этот день за метелкинскую занавеску отправилась четвертая бутылка…

* * *

— Ну а потом что? — скептически допытывалась Людасик. — Выйдет первый номер, а дальше? Где ты возьмешь авторов?

Вот что значит честный, добросовестный человек. Добросовестно сыплет соль на рану. Ответить ей было, разумеется, нечего, кроме: «Людасик, я тебя умоляю!» — и скорчить жалкую гримасу.

Вспоминать о вчерашнем было страшно. Сцена с Самим время от времени всплывала в памяти в виде нелепого и унизительного фарса. Я старательно гнала воспоминания прочь.

— Ты чего это, Людка, такая нудная стала? — вдруг вскипела Римус. — Тебе восемьдесят лет уже исполнилось, нет?! Моя бабушка и то веселее!

— Верю, — безрадостно откликнулась Людасик. — Думаете, я не хочу развеселиться? Просто не получается… Вроде бы болел Валерка, а осложнение у меня. На орган доверия к жизни! Такое ощущение, как будто идешь по аллее парка — всюду цветы, аттракционы, качели, танцы, — и на каждом метре таблички: «Входа нет», «Не прикасаться», «Руками не трогать» или просто — «Не для тебя». Так ясно, черным по белому, новенькими буквами! И нет против этих надписей ни таблеток, ни микстур… Между прочим, недавно прочла: от чего, думаете, Лермонтов умер в двадцать шесть? Агедония! Он всю жизнь стремился к смерти.

— Фу, ужас! — передернула плечами Римка. И распорядилась: — Вот что: сейчас же едем ко мне! Аветик обещал сегодня шотландский ликер!

— Я не пью ликер… — заартачилась было Людасик.

— Шотландский?! А ты его пробовала?.. Вот попробуешь, тогда решишь!

— С этого и начинается женский алкоголизм.

— Подожди-ка, — вмешалась я. — Есть у меня для нее еще одно средство…

И направилась за дальний стеллаж.

— Да не надо мне твоей психологической литературы! — вскинулась вслед Людка. — У меня ее дома полшкафа!

Но я уже нашла то, что искала: новенький широкий блокнот на пружинках и ручку.

— Открывай и пиши! — скомандовала я.

— Что пиши?

— Пиши: «Таблички в парке». Это подчеркни. Ниже: «Рассказ». А теперь вот тебе ключ, а мы пошли пить ликер. И пока не закончишь, не смей выходить! Обещаешь? Если не обещаешь — запрем снаружи!

Людка смотрела дикими глазами.

Римус ахнула:

— Ну ты даешь, Марыська!.. А может, ей лучше попробовать дома… в спокойной обстановке?

— Дома ей не дадут. Пусть пишет здесь. И учти! — пригрозила я Людмиле. — Это лечебный эксперимент! Еще древние греки говорили: «Хочешь забыть — запиши!» Литератор ты или нет?! Глядишь, еще прославишься… С публикацией, так и быть, можем помочь. Составим протекцию.

Вдруг она хлопнула ладонью по столу и расхохоталась.

— Ладно! Есть у меня один сюжет для бестселлера… Но имейте в виду — эротический! — И показала нам язык.

За дверью мы переглянулись и дружно вытаращили глаза. Римка прижала палец к губам, схватила меня за руку и потащила к лестнице. И только на улице прыснула и завопила:

— Класс!! Это у вас называется — редакторская хватка, да?!

И по ее взгляду я вдруг поняла, что передо мной открылась новая дорога — кажется, это называется карьера? А также — что я, по ее понятиям, уже успела пройти по ней некоторое расстояние. Метров примерно сто пятьдесят.

— Я вот что думаю: может, на самом деле каждый человек имеет отношение к литературе, а? — озадаченно спросила я. — Но просто не догадывается об этом? Как ты думаешь?

Римка почтительно приостановилась.

— За это и выпьем! — объявила она.

— Лучше вместе с Людкой. За ее первый рассказ! — выдвинула я встречное предложение.

— Тогда я тебя провожу. Не каждый день гуляешь с редакторами!

Должно быть, ей казалось, что со мной она движется по какой-то новой дороге. Держа меня под руку, она важно оглядывалась по сторонам. Я тоже повертела головой туда-сюда, но никаких изменений в мире не заметила, — может, потому, что уже наступали сумерки, окутывая сиреневатой тенью дома и тротуары. Только облака на небе в этот час были праздничного нежно-алого оттенка. Точнее, множества оттенков — от темно-оранжевого до вишневого.

— Кастанеда писал, что в сумерки открывается щель между мирами, — вспомнила я.

Римке это почему-то не понравилось. Она недовольно покосилась на меня. И, забыв о своей дороге, принялась за мое усовершенствование.

— Вот что, подруга: пора тебе изменить прическу! Все нормальные люди уже давно сделали мелирование. А то, учти, твой Сам посмотрит-посмотрит…

Это был, пожалуй, перебор. Мои успокоившиеся было нервы болезненно вздрогнули и завибрировали.

— Слушай! Если ты такая умная, то почему сама до сих пор не блондинка?

— Покрашусь, не волнуйся! Да я еще, вот посмотрите, второго ребенка рожу!

— Серьезно, что ли? — изумилась я.

— А ты думала! Что я — хуже других? Еще и Людку уломаю… да и тебя, подруга, тоже! Не посмотрю, что редактор!

Я приостановилась и скорбно постучала пальцем по лбу.

— Уломаю, уломаю! — не унималась Римус, дергая меня за локоть. — Современная медицина знаешь что может?! Вот я в «Аргументах и фактах» читала…

— Римка! Ты неисправима!

— Да я абсолютно серьезно тебе говорю! По статистике, гормональный расцвет у женщин…

Тут я снова остановилась. Но не из-за Римки.

У моего подъезда маячила мужская фигура.

Валерий!..

Но нет, это мне только показалось в сумерках. Это была совершенно чужая фигура.

И, однако, она почему-то двинулась в нашу сторону, угрожающе размахивая одной рукой. И вдруг резко выхватила из-за спины что-то огромное и шуршащее!

Я вздрогнула и отпрянула. Римка глупо хихикнула.

— Это… вот… вам, — пробормотала фигура.

Передо мной стоял Чизбургер.

С букетом роз.

Я быстро закрыла глаза и снова открыла. Но напрасно я не верила им! Розы не исчезли.

Они были цвета заката, усиленного примерно раз в пятьдесят. И от каждой исходило огненное сияние.

Римка подтолкнула меня под руку. Я боязливо протянула ее и приняла пылающий букет. У меня было такое чувство, словно я участвую в каком-то забытом ритуале. Я должна была сказать какие-то слова, но не могла вспомнить, какие именно.

Я вспоминала добросовестно. Он ждал не шевелясь, боясь спугнуть мою мысль. Под мышкой у него замерла знакомая зеленая папка. Римус бесшумно растворилась в темноте, чтобы не помешать мне в этот ответственный момент.

— Ты… Вы же сказали, что прекращаете сотрудничество с журналом… мне передали ваше последнее слово, — проглотив слюну, наконец вымолвила я. И даже сделала попытку улыбнуться, кивнув на папку. — А это что же… послесловие?

Как ни странно, но, кажется, это оказались те самые слова, что полагались по ритуалу. По крайней мере, услышав их, он перевел дух и ответил радостно и с облегчением:

— А может, наоборот! Может быть, это пролог?

И мы посмотрели друг на друга, как разведчики, узнавшие друг друга во вражеской стране по условленному паролю.

Content

Елена Лобанова
Из жизни читательницы