Франсиско де Кеведо

Избранное

Франсиско де Кеведо – человек, мыслитель, художник

Со дня рождения испанского писателя Франсиско Гомеса де Кеведо-и-Вильегаса (1580–1645) прошло четыреста лет, а творениями его не перестают восхищаться, они выходят все новыми изданиями, их читают в разных концах мира. За полвека своей творческой деятельности Кеведо создал множество произведений самых разных жанров. Для нашего юбилейного издания отобраны наиболее яркие образцы его художественного творчества: лирические, философские и сатирико-бурлескные стихотворения разных лет, сатирический роман «История жизни пройдохи по имени дон Паблос», памфлеты, ставшие заметными вехами на его долгом писательском пути, – «Кавалер ордена бережливцев», цикл «Сновидения», «Книга обо всем я еще о многом другом», наконец, сборник новелл «Час воздаяния, или Разумная Фортуна». Некоторые существенные идейно-художественные особенности этих произведений, история их создания, публикации и последующего бытования в веках кратко характеризуются далее, в критико-библиографических заметках, которыми открываются комментарии. Здесь же попытаемся набросать портрет Кеведо – человека, мыслителя, художника.

1

Кеведо был верным сыном своего века, по справедливости названного Золотым веком испанской культуры, но ставшего также эпохой политического, экономического и идеологического кризиса Испании. Еще совсем недавно родина Кеведо была могущественнейшей державой мира, утвердившей свои боевые штандарты на обширных территориях Европы (в год рождения писателя испанский король присоединил к своей империи Португалию; ему принадлежали также Сицилия, Милан, Неаполь – в Италии, Фландрия, Руссильон – на юге Франции), на севере Африки и почти на всем новооткрытом Американском континенте. Уже тогда, однако, Испания быстро клонилась к упадку. Одна за другой, не выдержав конкуренции с иноземцами, закрывались ремесленные мастерские и мануфактуры; нищали и лишались земель многие крестьянские селения; под натиском новых товарно-денежных отношений рушились вековые дворянские гнезда. По дорогам Испании бродили десятки нищих бродяг, мошенников, плутов, одержимых мечтой обогатиться любым способом. В этом стремлении им вряд ли в чем уступали еще более многочисленная армия священнослужителей и обнищавшие дворяне-идальго, считавшие для себя зазорным любой производительный труд. Лишь на самой вершине социальной пирамиды королевская семья и придворная камарилья утопали в роскоши и упорно не хотели замечать надвигающуюся катастрофу. Внутри страны правящие классы пытались поддерживать атмосферу «священного страха», угрожали кострами инквизиции всем свободомыслящим, а во внешней политике подняли знамя воинствующего католицизма, безрассудно расходуя людские и материальные ресурсы страны в разорительных и бесперспективных войнах с соседями во имя чистоты «святой католической веры». Плоды этой политики стали очевидны еще при жизни Кеведо: в 1640 году от Испании отпала Португалия; еще раньше обрела национальную свободу часть Фландрии – Голландия; несколько раз за первую половину XVII века Испания пережила финансовое банкротство.

Последствия кризиса, переживаемого страной, испытывали на себе многие современники Кеведо; он не был исключением. Отец и мать писателя принадлежали к знатнейшим дворянским семьям, но былых богатств давно лишились и вынуждены были довольствоваться доходами, которые обеспечивала им служба при дворе: отец был секретарем, а мать – фрейлиной королевы.

Это зависимое положение родителей впоследствии не раз припомнят писателю его многочисленные враги. И гордый, щепетильный до крайности в вопросах чести юноша, не задумываясь, хватался за шпагу, чтобы утвердить в собственных глазах и во мнении окружающих свое человеческое достоинство. Быть может, этим же обостренным чувством человеческого достоинства были продиктованы и эскапады, похождения и проделки, которыми прославился Кеведо смолоду. К тому же он был с детства хром и больше всего боялся показать, что этот физический недостаток ему в чем-либо мешает.

Кеведо не раз удивлял тех, кто знал его, самыми неожиданными свойствами своего характера. Лихой повеса и дуэлянт поклонялся не только Марсу, Бахусу и Венере, но и Минерве, богине мудрости. В шестнадцать лет он поступил в университет Алькала де Энарес и в 1600 году получил здесь звание лиценциата искусств. Год спустя он отправился в Вальядолид изучать в местном университете теологию, философию и прочие науки. Кеведо в совершенстве владел многими языками, в их числе французским, итальянским, португальским, арабским, а также классической латынью, древнегреческим и древнееврейским. Страстный библиофил, он собрал огромную по тем временам библиотеку в пять тысяч томов. В своих трудах по теологии, этике, истории, философии, которые он писал на протяжении всей своей жизни, Кеведо обнаруживает глубокий аналитический ум, превосходное знакомство с наследием античных авторов, отцов церкви, ученых разных эпох, оригинальность и глубину идей.

Но в не меньшей мере, чем ученые штудии, привлекала его практическая деятельность. В 1609 году, незадолго до своего бегства из столицы после того, как на дуэли он убил противника, Кеведо познакомился и подружился с блестящим молодым аристократом, герцогом Осуной. Несколько лет спустя, когда Кеведо все еще томился в своем захолустном имении Торре-де-Хуан-Абад близ Сьерры Морены, коротая время над сочинением язвительных памфлетов без всякой надежды когда-либо их издать, герцог Осуна пригласил его на Сицилию, куда получил назначение вице-королем. С 1613 года Кеведо живет на Сицилии, выполняя иногда весьма сложные и деликатные поручения герцога. Так, осенью 1615 года он приезжает в Мадрид и почти восемь месяцев пытается склонить короля и королевских фаворитов дозволить герцогу, только что назначенному вице-королем Неаполя, предпринять шаги для подчинения испанскому влиянию других итальянских государств. О том, как он этого добивался, красноречиво свидетельствует его письмо герцогу от 16 декабря того же 1615 года: «Получил вексель на тридцать тысяч дукатов и тотчас предъявил к оплате. Как будто невзначай, я постарался поставить в известность об этом всех тех, кто понимает толк в такого рода писанине. Теперь за мной следом ходит половина придворных, и все они наперебой предлагают вам свои услуги, – ведь большинство из них превратилось в шлюх, которым надо заплатить, чтобы они вам принадлежали… Сеньор, я полагаю, что и впредь следует подмазывать эти телеги, дабы они не скрипели; сейчас же они подмазаны наилучшим образом…»

Среди тех, кого «подмазал» Кеведо, были герцоги, маркизы, духовник короля и, кажется, сам король. Не трудно догадаться, что миссия Кеведо увенчалась полным успехом; он и сам удостоился посвящения в кавалеры ордена Сант-Яго. В последующие годы, на службе у герцога, он обнаружил не только умение плести интриги, но и недюжинные дипломатические способности, государственный ум, а когда стал министром финансов Неаполитанского вице-коро-левства, также и деловитость, и расчетливость – качества, редкие у испанских придворных.

В 1619 году, однако, блестящая карьера герцога Осуны внезапно оборвалась: он был ложно обвинен в неповиновении, отозван из Неаполя, брошен в тюрьму, где и умер. Кеведо до конца остался верен своей дружбе, и в том же 1619 году его выслали из Мадрида; местом его изгнания стало все то же имение Торре-де-Хуан-Абад.

В апреле 1621 года скончался Филипп III. Известие о вступлении на престол Филиппа IV пробудило в опальном надежды на благотворные перемены в стране, стонавшей под гнетом различных королевских фаворитов, беспощадно грабивших народ и королевскую казну. Первые шаги нового короля, казалось, оправдывали эти надежды. За злоупотребление властью был публично казнен ненавистный народу временщик Родриго Кальдерон, отправлены в изгнание прежние королевские фавориты-казнокрады; при короле была создана хунта по реформе нравов; были опубликованы получившие популярность в народе законы против роскоши и возвращены в столицу многие опальные.

В 1623 году настал черед и Кеведо. Он становится одним из приближенных короля, сопровождает его в поездках по стране, даже назначается королевским секретарем, хотя, как иронически и не без горечи писал об этом позднее, оставался он «секретарем без секретов». К этому времени относится его работа над политическими сочинениями, в которых он формулирует свои гуманистические идеалы государства.

Очень скоро обнаружилось, что молодой король столь же мало обеспокоен судьбами Испании, как и его предшественники, а новый фаворит – граф-герцог Оливарес – под личиной правдолюба скрывает жестокость, эгоизм и властолюбие. Стоило Кеведо выступить против него, как он был тотчас же (это случилось в августе 1628 года) арестован и на несколько месяцев выслан в Торре-де-Хуан-Абад. Под новый, 1629 год он возвратился в Мадрид, но тучи над ним не рассеялись. Появившиеся в это время в печати роман «История жизни пройдохи по имени дон Паблос» (написан в 1603–1604, напечатан в 1626), «Сновидения» (написаны в 1606–1622, напечатаны впервые в 1627) и другие его сатирические сочинения, дотоле распространявшиеся в бесцензурных рукописных копиях, вызвали яростную реакцию мракобесов. В десятках печатных памфлетов, тайных доносов в инквизицию, в проповедях церковников Кеведо провозглашали «мастером заблуждений, доктором бесстыдства, лиценциатом шутовства, бакалавром гнусностей, профессором пороков и протодьяволом среди человеков». Еще задолго до этого писатель говорил: «Никакие кабаньи клыки не способны нанести такой удар, как перо». И сам не раз пускал в ход это оружие против своих врагов. Но его противники – церковники, бездарные писаки, неудачливый учитель фехтования и многие другие, кого язвительно высмеял в своих памфлетах сатирик, – оказались сильнее: к ним примкнул король и его всемогущий фаворит.

Седьмого декабря 1639 года Кеведо был арестован и заточен в тюрьму монастыря Сан-Маркос-де-Леон. До недавнего времени считали, что писателя арестовали, не без оснований объявив его автором стихотворного мемориала, подброшенного в королевскую трапезную и содержавшего резкие обличения фаворита и самого короля. Однако несколько лет тому назад английский испанист Э. Эллиот разыскал и опубликовал в 1972 году письмо графа-герцога Оливареса Филиппу IV, в котором писатель обвинялся в государственной измене – в частности, в том, что вступил в тайные сношения с Францией. Поэтому на этот раз Кеведо был заточен в темницу на годы.

Осенью 1641 года Кеведо писал из заключения: «Государь! Год и десять месяцев длится мое заточение… Я был привезен в самый разгар зимы, без плаща и рубахи, шестидесяти лет от роду, в этот королевский монастырь Сан-Маркос-де-Леон, где и пребываю в суровейшем заточении, больной, с тремя язвами, которые открылись из-за холода и соседства реки, протекающей у моего изголовья… Ужасные мои страданья приводят в содрогание всех… А посему я не жду смерти, но пребываю с ней в постоянном общении, и лишь по ее снисходительности я все еще жив…» Этот вопль души не был услышан. Освобождение пришло лишь спустя полтора года, когда граф-герцог Оливарес попал в опалу. Весной 1643 года Кеведо вышел из тюрьмы, но здоровье его уже было подорвано, и 8 сентября 1645 года он умер…

Наш современник, испанский философ и писатель Мигель де Унамуно однажды сказал о себе, что «болен Испанией». Так мог бы сказать о себе и Кеведо. Еще совсем молодым, в 1605 году он писал известному голландскому гуманисту Юсту Липсию: «Об Испании я не могу говорить без боли. Если вы жертвы войны, то мы – жертвы праздности и невежества». Эта боль за Испанию, быть может, и есть то главное, что определяет и человеческий облик Кеведо, и его философские, политические, литературные творения.

2

Мировоззрение Кеведо складывалось тогда, когда в Европе на смену культуре Возрождения приходила новая культура барокко. Уже творчество старших современников Кеведо – Сервантеса, Шекспира, Монтеня, завершавших развитие ренессансной литературы, – несет на себе отпечаток глубокого кризиса гуманистических идеалов, свидетельствует об их понимании несоответствия этих идеалов мрачной реальности. Это окрашивало их произведения в трагические тона.

Мыслители эпохи барокко, к которым принадлежал и Кеведо, в своем переосмыслении основных принципов ренессансной идеологии и искусства шли гораздо дальше. На испанской почве фундаментальное, почти универсальное значение в их миросозерцании приобрело понятие desengano. Смысл этого понятия для них отнюдь не ограничивался прямым лексическим значением слова «разочарование», то есть ощущением неудовлетворенности, крушением веры в прежние идеалы. В устах Кеведо это слово обретало более глубокое значение: оно равнозначно победе над ложью и обманом, трезвому, отвергающему любые иллюзии отношению к жизни. Поэтому в его произведениях это слово часто сопровождается эпитетами «благородное», «святое», «разумное», а в памфлете «Мир изнутри» (1612) именно desengano в обличии почтенного старца становится спутником рассказчика в его странствиях по граду порока (русский переводчик справедливо поступил, переведя имя этого старца как Рассеиватель заблуждений).

Однако рассеять заблуждения еще не значит открыть истину. Истина вообще, как полагает Кеведо, непознаваема. Прежде всего потому, что в окружающем человека мире – в природе и обществе – царит хаос. К тому же все в мире находится в непрерывном движении, а в противовес ренессансным мыслителям, которые представляли процесс развития в природе и обществе как движение к гармонии и совершенству, Кеведо и его единомышленники отрицали не только гармонию, но и всякую целесообразность этого вечного и непрерывного движения.

С идеей изменчивости всего сущего в мировоззрении Кеведо связана философская трактовка времени и пространства. В средние века человек как будто жил в полом цилиндре, стены которого скрывали от него все окружающее. Взор человека поэтому устремлен был ввысь, – время и пространство предстают в сознании человека средневековья как бы вытянутыми по вертикали: над человеком райские кущи, под его ногами – геенна огненная. В эпоху Возрождения на смену подобным представлениям приходит ощущение бесконечности времени и пространства, притом не где-то в загробном мире, а в реальной жизни на земле как бы по горизонтали. Конечно, и рай, и ад не исчезли из сознания человека этой эпохи, но, ощутив себя впервые не тварью жалкой, а властелином мира, человек ренессансной поры искал рая на земле, стремился увековечить себя в своих делах. Такое ощущение бесконечности времени и пространства не только сохраняется, но даже углубляется в эпоху барокко: новейшие открытия в астрономии, сделанные Коперником, Галилеем и другими, расширили границы окружающего человека мира до космических масштабов. Но при этом пространство и время обретают как бы трехмерность: наряду с горизонталью земной жизни вновь получает первостепенное значение вертикаль рая и ада. То, что пробуждало в людях эпохи Возрождения пафос и чувство гордости, теперь воспринимается трагически: там вечное движение мира в пространстве и времени было основой убеждения в бессмертии человека, остающегося в своих деяниях и после смерти; здесь ощущение изменчивости и неуловимости пространства и времени приводило к трагическому ощущению жизни как непрерывного умирания. Мучительный для Кеведо вопрос о границах человеческого бытия был тесно связан в его сознании с идеей текучести времени.

Непрерывное движение времени трагично, ибо человеку не дано задержать мгновение, как бы оно ни казалось прекрасным. И сама жизнь воспринимается как краткий миг, разделяющий две пропасти мрака. «Вчерашний день был сном, а завтра станет прахом. Недавнее – ничто, а близкое – лишь дым», – говорит Кеведо в одном из сонетов. И в другом: «Вчерашнего уж нет, а завтра не явилось, сегодня движется вперед без передышки». И сразу вслед за этими словами: «Я есмь Вчера; я Завтра есмь; я есмь усталое Сегодня». Из этого отожествления Времени и Жизни следует вывод о такой же эфемерности Жизни, как и Времени.

Тема Времени-Жизни естественно переходит в тему Времени-Смерти, или, что для Кеведо равнозначно, Жизни-Смерти. Эту важную в идеологии барокко идею писатель четко сформулировал в своем моралистическом трактате «Колыбель и могила» (опубликован в 1634 году): «Человек одновременно рождается и умирает: поэтому в час смерти он кончает в одно и то же время и жить, и умирать». Идея «живой смерти» пронизывает многие произведения испанского писателя. И характерно, что именно она перекидывает в сознании Кеведо мостик от трагедии личности к трагедии общества. «Живая смерть» превращает в прах не только тело человека; часы-могильщики погребают во прахе города и страны:

Я видел стены родины моей:

Когда-то неприступные твердыни,

Они обрушились и пали ныне,

Устав от смены быстротечных дней.

(Перевод А. Косе)

Парадокс для испанского писателя не просто средство заострения мысли, он лишь отражение парадоксальности мира. И быть может, поэтому не стоит удивляться еще одному парадоксу: Кеведо, как и другие мыслители эпохи барокко, не раз утверждавший безысходный трагизм человеческого существования, все же обнаруживает в изменчивом мире нечто устойчивое, способное победить самое Смерть. Это – Любовь.

Исследователи Кеведо долгое время были единодушны в отрицательной оценке любовной лирики писателя; ее объявляли лишенной глубины и непосредственности. Верно, конечно, что стихи, прославляющие радость любви (весьма немногочисленные, к слову сказать), чаще всего холодноваты и рассудочны. Но как искренне и проникновенно звучит в его устах отчаяние безнадежно влюбленного, неразделенное чувство которого поэт выставляет напоказ как вызов не только бессердечию любимой, но и всему миру, и самой смерти! Таков знаменитый сонет «Постоянство в любви после смерти» – по мнению известного исследователя и поэта Дамасо Алонсо, «лучший у Кеведо и, быть может, во всей испанской литературе». Смерть может разрушить тело, кровь, мозг, но поэт рисует трижды эту тризну смерти лишь для того, чтобы трижды подчеркнуть ее бессилие перед человеческой страстью: «Исчезнет плоть, но не исчезнет боль; все обратится в пыль, но чувство сохранится; все будет прах, но прах влюбленный…»

В сознании Кеведо, человека эпохи барокко, постоянно сталкиваются противоборствующие силы, противоречивые тенденции. Ведь этот гимн нетленной любви пропел художник, всю жизнь противопоставлявший разум страстям, которые вносят в душу, по его мнению, лишь смуту. Как это ни странно звучит, но в идеологии барокко, утверждавшей идею иррациональности мира, необычайно сильна рационалистическая струя. Рационализм барокко захватил, однако, лишь сферу мышления и искусства: он определял логику мысли и логику образа, но не приводил к признанию разумности окружающего мира.

С рационалистическими тенденциями барокко связано распространение в Европе XVII века идей неостоицизма. Кеведо был великолепным знатоком, переводчиком и комментатором трудов античных стоиков – Сенеки, Эпиктета и других. Сам он воспринял в этом учении прежде всего идею внутренней независимости личности, признание разума силой, помогающей человеку противостоять царящему в мире фатальному злу. Переняв у стоиков презрение к собственным страданиям, Кеведо, однако, не принял свойственной и стоической философии древних, и многим ее истолкователям в XVII веке общественной пассивности. Напротив, всю свою ученую и литературную деятельность испанский писатель посвятил анализу пороков, присущих современному обществу; всю свою жизнь он искал также и возможный противовес этому несправедливому обществу.

3

Политика интересовала Кеведо всегда не только как поле практической деятельности, но и как объект теоретических занятий. Что такое государство, каковы наиболее предпочтительные формы политического устройства, какую роль в государстве призван играть народ и другие общественные силы, каковы права и обязанности лиц, стоящих у власти, – эти и другие вопросы получили подробное и систематизированное изложение в научных и художественно-публицистических произведениях испанского писателя, особенно в последние десятилетия его жизни. Названным выше проблемам посвящены трактаты «Политика Бога, правление Христа и тирания Сатаны» (первая часть написана в 1617–1626 годах, вторая – в 1635–1636 годах), «Жизнь Марка Брута» (остался неоконченным, опубликована лишь первая часть, вторая не была опубликована и затерялась); много места им уделено и в художественных произведениях, в особенности в сборнике новелл «Час воздаяния, или Разумная Фортуна». Хотя в этом последнем произведении заключительная, сороковая, новелла посвящена обсуждению вопроса о том, что предпочтительней – монархия или республика, и Кеведо подробно перечисляет и достоинства, и недостатки обеих форм государства, воздерживаясь на этот раз от уточнения своей позиции, все же его позиция вполне ясна. Кеведо был сторонником монархической власти. При этом он концентрирует, однако, внимание не столько на правах и прерогативах королевской власти, сколько на ее обязанностях в отношении народа и страны. Король должен действовать в согласии с божескими законами и мнением народа. В определении места народа в государстве Кеведо испытывал колебания. В ряде сочинений он даже склоняется к идее народного суверенитета. И вместе с тем он опасается народных движений, в которых «побеждает большинство, а не разум». И все же в «Часе воздаяния» – в знаменитой двадцать шестой «русской» новелле и в некоторых «итальянских» – писатель именно людей из народа делает носителями высшей справедливости и мудрости.

Не случайно Кеведо объявляет важнейшей обязанностью монарха заботу о благе народа. Ради этого монарх должен жертвовать всем, даже собственной жизнью. Контуры идеального государства намечает один из персонажей «Часа воздаяния». «Наше требование – свобода для всех, – говорит он, – ибо нам хочется подчиняться правосудию, а не насилию; повиноваться разуму, а не прихоти; принадлежать тому, кому достанемся по праву наследования, а не тому, кто захватит нас силой; быть князю подопечными, а не товаром; быть в государстве товарищами, а не рабами; руками, а не орудием; телом, а не тенью».

Одним словом, Кеведо в своих сочинениях формулирует идеал «народной монархии», действующей от имени народа и во имя народного блага. Этот идеал во многом близок гуманистическим утопиям передовых мыслителей испанского и европейского Возрождения. Свидетельством глубоких связей Кеведо с идеологией Возрождения стало и обращение испанского писателя к наследию английского гуманиста Томаса Мора.

В конце 1637 года был опубликован впервые на испанском языке перевод второй части «Утопии» Мора, содержащей описание идеального утопийского государства. Перевод был осуществлен другом Кеведо доном Херонимо Антонио де Мединильей-и-Порресом, и, как явствует из предпосланной переводу небольшой заметки Кеведо, именно ему принадлежала инициатива осуществления перевода. «О земной жизни Томаса Мора по-испански писал Фернандо де Эррера, ученейший муж и человек справедливейших суждений, – так начинает свою заметку Кеведо. – В бессмертие же он вписал свое имя сам кровью своей и смертью, увенчанной славным мученичеством». И далее: «Это был человек удивительного ума, редкостных познаний, святой стойкости, примерной жизни и славной смерти, знаток латыни и греческого языка».

Восторженные слова посвящает испанский писатель книге Мора: «Книга эта невелика, но для того, чтобы оценить ее по заслугам, никакой жизни не хватит. Он написал мало, но сказал много. Если бы те, кто руководит миром, подчинялись ему, а те, кто подчиняется, руководствовались его указаниями, то первые не ведали бы трудностей, а вторые – забот».

Смысл «Утопии» испанский мыслитель видит в том, что Мор «обличает пороки большинства государей своего времени… Каждый, кто прочтет эту книгу, сам сумеет убедиться в том, памятуя о моем предупреждении: человек, который показывает необходимость действовать так, как не действует никто на самом деле, тем самым обличает всех».

Это замечание проливает свет и на собственные утопические построения Кеведо. Вряд ли можно считать случайным совпадением, что именно в 1635 году, когда зародилась идея перевода книги Мора, испанский писатель завершал работу над своим капитальным политическим трудом «Политика Бога, правление Христа и тирания Сатаны» В этой книге он противопоставляет неисчислимым порокам государств своего времени, их князей и министров первоначальное, свободное от пышного культа, христианство, которое, по словам Кеведо, принесли с собой на землю «сын божий» и его апостолы. Эта же ориентация на раннее, «чистое» христианство была характерна для европейского ренессансного гуманизма на раннем этапе его развития, для «христианского гуманизма» Эразма Роттердамского и Томаса Мора.

Грезам об идеальном «правлении Христа» трезвый мыслитель Кеведо противопоставлял реальность – «тиранию Сатаны», сделав ее объектом своего обличения. При всей многогранности натуры испанского писателя все же, вне всякого сомнения, именно в сатирическом творчестве раскрывается наиболее ярко его писательское дарование.

4

Гротескная картина Испании, какой она предстает и в прозаических сатирах, и в бурлескных стихотворениях Кеведо, – это, в сущности говоря, концентрированное выражение той же «боли за Испанию», которая так патетически звучала в его патриотической лирике.

Сатира Кеведо прежде всего всеобъемлюща. Она охватывает практически все стороны жизни Испании и – шире – человечества, обличает пороки нравственные и социальные, проникает во все сферы испанского общества, подвергает критике все социальные слои, профессии и состояния, обличает господствующие в обществе нравы.

Другой существенной особенностью сатиры Кеведо является ее устремленность в современность. Метафизическое, философское восприятие времени и пространства здесь отступает на задний план; изображение пространственно-временных связей становится предельно конкретным: это социально-историческое время и пространство Испании XVII века.

С этим связана и еще одна специфическая черта сатиры Кеведо – ее публицистичность, злободневность. Даже в его единственном романе «История жизни пройдохи…» современники обнаруживали немало злободневных намеков. Еще в большей мере публицистичность характерна для «Сновидений», «Часа воздаяния» и других произведений – в сущности говоря, произведений художественно-публицистических.

Это определяет особые приемы типизации, ослабление роли сюжета и многие другие особенности произведений Кеведо. В самом деле, даже в романе Кеведо сюжет играет подсобную роль. Главное – не что происходит с Паблосом, а с кем он встречается. Именно поэтому огромное структурное значение приобретает и в романе, и в других сочинениях Кеведо мотив дороги. Ведь почти все основные приключения случаются с Паблосом во время его странствий по дорогам Испании. Здесь, на дороге, в придорожных тавернах и других столь же временных пристанищах Паблос сталкивается с людьми из самых разных «этажей» общества, от бродяг и нищих до священнослужителей. В этом акцентировании мотива дороги получили отражение реальные сдвиги в социальной жизни Испании. Уже давно отошла в прошлое патриархальная замкнутость натурального хозяйства, вся страна как будто покинула насиженные места и пустилась в странствие по белу свету в поисках Фортуны-Удачи.

Мотив дороги играет существенную роль в «Сновидениях». Правда, путь повествователя здесь как будто имеет конечную точку, которой не было в романе. Но, строго говоря, что такое ад («Сон о преисподней»), обитель Смерти («Сон о Смерти»), град пороков («Мир изнутри»), если не лишь отчасти трансформированный образ той же дороги, по которой снуют толпы теней, как две капли воды напоминающие тех, с кем встречался в своих путях-странствиях Паблос из Сеговии.

Сатирические произведения Кеведо обычно многолюдны. Однако в этих беспорядочно движущихся толпах нетрудно выделить особенно приглянувшиеся писателю типы. Среди них немало фигур, олицетворяющих, на первый взгляд, не очень значительные в социальной панораме жизни бытовые, нравственные пороки, вроде сварливых жен и красящихся стариков, девиц – искательниц женихов и записных кокеток, жуликоватых трактирщиков и лекарей-шарлатанов, чья профессия «деньги драть и больных убивать»; профессиональных нищих, старых сводней и мужей-рогоносцев. Некоторые из этих типов проходят через всю литературную жизнь писателя. Такова, например, целая галерея мужей-рогоносцев, начиная с невинней жертвы вероломной супруги и кончая мужем, гордящимся своим положением «рогача» и охотно пользующимся доходами от своей снисходительности. Некоторые исследователи сокрушаются по поводу того, что писатель «вынужден» столь часто «размениваться на мелочи». Упрек вряд ли справедлив. Во-первых, без «мелочей» картина разложения нравов, упадка испанского общества была бы неполной, в том-то и дело, что, по мысли Кеведо, все сферы жизни общества захвачены гниением, распадом. А во-вторых, по мере созревания сатирического таланта писателя все чаще за бытовыми, нравственными пороками обнаруживаются их социальные истоки, коренящиеся в самой сути несправедливой, безобразной во всех своих проявлениях современной действительности.

Но, конечно, это становится очевидным только тогда, когда pядом с персонажами, воплощающими те или иные нравственные пороки, появляются типы социальные. В их обрисовке особенно ярко обнаруживается своеобразие приемов типизации у Кеведо: при всей предельной точности и детализованности описаний персонажей этим характеристикам всегда присущи обобщенность, «крупномасштабность», фиксация наиболее характерных для данного типа черт.

Диапазон охвата испанской действительности в сатирах Кеведо весьма широк. Характерно, однако, что обличению подвергаются главным образом имущие классы. Что же касается бедняков, то, как утверждает бес в памфлете «Бесноватый альгуасил», «они в адских книгах не значатся», ибо «и живут праведно, и умирают праведно». Зато монархов в аду «превеликое число». В обители Смерти («Сон о Смерти»), например, «толпилось великое множество тиранов и сильных мира сего…».

Еще более гневно обличает писатель придворных, королевских фаворитов, пользующихся слабостями монархов для достижения своекорыстных целей (см., например, четвертую, пятую новеллы и в особенности тридцать девятую в сборнике «Час воздаяния»). «Пока вассал остается хозяином своего короля, а король – вассалом собственного слуги, первого все будут ненавидеть как предателя, а второго презирать как ничтожество», – писал в одной из новелл «Часа воздаяния» Кеведо.

С горечью констатирует также сатирик, что дворяне давно лишились блеска, а многие – и своих гербов. Не случайно один из них – нищий идальго из романа «История жизни пройдохи…», у которого за душой осталось лишь пышное имя дон Торибио Родриго Вальехо Гомес де Ампуэро-и-Хордана, – вырастает в образ-символ всей современной писателю Испании, которая выставляет напоказ крахмальные воротники, но одета в ужасающие лохмотья.

Ступенькой ниже стоят слуги государства – законники: адвокаты, альгуасилы, судьи, писцы. Законники – мастера по части обдирания клиентов; с их помощью изгнана из судов правда, повсюду торжествует кривда. Только и пекутся что о своих богатствах также священнослужители всех степеней, от бродячего проповедника слова божьего до архиепископов и инквизиторов. Но, пожалуй, отвратительней всех в изображении Кеведо выглядят купцы и скряги-ростовщики, которые в ад «валят тысячами».

Так последовательно обозревает писатель все ступени социальной лестницы. В результате в сатире Кеведо возникает «образ века, точный и правдивый», когда «честь не в чести, но почести в почете», когда «весь мир – картежная игра, лишь воры в нем повелевают…». Куда бы ни бросил свой взгляд сатирик, – везде он обнаруживает одну и ту же, скрытую или явную, пружину действий человека: деньги, корысть, стремление к наживе. О всевластии денег написаны многие страницы книг Кеведо, а в его знаменитом бурлескном стихотворении «Золотой мой! Драгоценный!» деньги превращаются в грандиозный образ-символ эпохи.

5

Безобразный, уродливый мир, открывающийся на страницах произведений Кеведо, предстает воплощенным в образах, в которых реальные пропорции подвергаются систематическому искажению и сдвигу. Не случайно важнейшее из выразительных средств, к которому прибегает автор на протяжении всего творчества, – гротеск, карикатурная деформация действительности.

Способы, с помощью которых он добивается этого, чрезвычайно разнообразны. Один из них – нарочитое столкновение возвышенного, идеального плана с реальным, более того – пошлым и вульгарным. В частности, просторечье и даже воровской жаргон соседствуют в произведениях Кеведо со словами высокого стиля.

Другим способом деформации изображаемого явления служит анимализация или уподобление человека вещам. Нередко писатель наделяет мертвую природу и даже абстрактные понятия гиперболизированными чувствами и движением. Так возникают типично кеведовские метафоры: «болезни в страхе обращаются в бегство», «потоки слов так и хлынули у него из глаз да из ушей», «стихи нагнали такую темень, что зги не видно было» и т. п. Этот прием, конечно, тесно связан с пристрастием Кеведо к динамизму образов.

Гротеск у писателя всегда динамичен. Движение вообще одна из характерных особенностей всей стилистической системы барокко, в том числе и у Кеведо. Движение, жест призваны вскрыть сущность изображаемого. Так, в «Часе воздаяния» подобострастная униженность искателей должностей, собравшихся в приемной некоего сеньора, проявляется не столько в их словах, сколько в том, как при его появлении они «принимались нырять вперед телом», «топтались на месте, не в силах разогнуть поясницу», «изгибались в арабскую пятерку». Уж до чего, кажется, спокойное занятие – портняжничать. А вот как этим делом занимаются нищие в романе Кеведо: «…все взялись за иголки и нитки, чтобы зашить продранные места. Один изогнулся крючком, другой сворачивал ноги кренделем, чтобы починить чулки, третий просовывал голову между ног и превращался в какой-то узел».

Хаотичное движение, в котором предстает перед Кеведо мир, часто размывает контуры изображаемого, придает ему фантастический облик, нередко далекий от жизнеподобия. Вообще о жизнеподобии писатель заботится меньше всего. Вот, например, аллегорическая фигура Смерти в «Сне о Смерти»: «Тут вошло некое существо – женщина, с виду весьма пригожая… Один глаз открыт, другой закрыт; и нагая, и одетая, и вся разноцветная. С одного бока – молодка, с другого – старуха. Шла она то медленно, то быстро. Кажется, что она вдалеке, а она уже вблизи». Если взять каждую составную часть описания по отдельности, то никакого нарушения жизнеподобия как будто нет. Но в целом свойства этой аллегорической фигуры настолько противоречивы и разнородны, что воссоздать по отдельным штрихам законченный портрет невозможно. Кеведо идет на это совершенно сознательно ради того, чтобы образно выразить идею многоликости смерти.

Динамизм, необычная подвижность, многоликость характерны и для языка Кеведо-писателя, бывшего ярым приверженцем так называемого консептизма. Смысл этого стилевого направления, ориентированного на сравнительно узкий круг «избранных» читателей, заключается в стремлении вскрыть с помощью немногих слов возможно большее число глубинных и неожиданных связей между различными объектами. Слово в консептизме испытывает чрезвычайно большую, иногда даже чрезмерную нагрузку, ибо писатель часто строит произведение на парадоксальном сопоставлении, столкновении двух или нескольких образов, связь между которыми раскрывает предмет либо явление с неожиданной стороны. Простейший способ создания подобного концепта – смещение и искажение реальных пропорций с помощью гиперболы гротескового характера. Хочет, например, Кеведо высмеять некоего длинноносого сеньора, он пишет: «Это был человек, приклеенный к носу…» Несколько сложнее концепт, построенный на неожиданном сопряжении двух образов. Когда мы читаем у Кеведо: «Я сам себя покинул, ибо собственная моя душа оставила меня в слезах, разбитым», то не сразу поймешь эту замысловатую метафору-концепт. Наконец, еще более сложные, развернутые концепты определяют смысл уже не фразы, а целого периода или даже полностью стихотворения. Подобные консептистские приемы еще чаще употребляются писателем в его сатирической прозе. Это затрудняет чтение и понимание произведений Кеведо (недаром испанский ученый Рамон Менендес Пидаль назвал консептизм «трудным стилем»), но зато позволяет писателю придать каждому образу множество оттенков и тем самым сделать его многозначным.

Многозначность, пластичность и вместе с тем зыбкость образа у Кеведо часто возникают в результате того, что он слово употребляет, имея в виду не одно, а несколько его значений одновременно. Не менее излюбленный прием писателя – эффект, вызываемый расчленением одного слова на два: например «enaguas» (нижние юбки) и «en aguas» (в водах); «esclavo» (раб) и «es clavo» (это гвоздь) и т. п. Очень часто сатирик прибегает к так называемой идиоматической пародии. Речь идет о неологизмах или выражениях, пародирующих привычные, ходовые слова или словосочетания, идиомы. Такая пародийность может возникнуть и в сочетании нескольких слов, и в отдельном слове в результате стяжения в нем двух слов или слова с неожиданной приставкой. Хочет, например, Кеведо одного супруга назвать рогоносцем из рогоносцев – так сказать «квинтэссенцией рогоношества», – и он сочиняет «quintacuerna» (то есть «квинтро-гоношество»). Подобные словесные новообразования у Кеведо очень часты; они свидетельствуют о тонком писательском ощущении возможностей родного языка.

Удивительное богатство выразительных средств у Кеведо – не результат пристрастия к формальной игре словом, не демонстрация остромыслия, столь высоко ценившегося современниками писателя, а способ возможно более полного и всестороннего раскрытия существенных сторон действительности. Благодаря подобному единению содержания и формы произведений Кеведо суровый приговор, вынесенный художником своему времени, обретает убедительность и непреложность. В этом и заключается секрет бессмертия испанского сатирика.

З. Плавскин.

Испанский Парнас, двуглавая гора, обитель девяти кастильских муз{1}

Редакция переводов И. Лихачева и А. Косе

Обреченный страдать без отдыха и срока

Еще зимы с весной не кончен спор:

То град, то снег летит из тучи черной

На лес и луг, но их апрель упорный

Уже в зеленый облачил убор.

Из берегов стремится на простор

Река, став по-апрельски непокорной,

И, галькой рот набив, ручей проворный

Ведет с веселым ветром разговор.

Спор завершен прощальным снегопадом:

По-зимнему снег на вершинах бел,

Миндаль весенним хвастает нарядом…

И лишь в душе моей не запестрел

Цветами луг, любовным выбит градом,

А лес от молний ревности сгорел.

Перевод И. Чежеговой

Река, переполняемая слезами влюбленного, да не останется равнодушной к его скорби

О Тахо! Ты своих могучих вод

Сдержи ликующее нетерпенье,

Пока ищу (но отыщу ль?) забвенье

Хоть в чем-нибудь я от своих невзгод…

Умерь свою веселость! Видишь, тот,

Кто весел был всегда, теперь в смятенье, —

Уносит в океан твое теченье

Потоки слез, что безутешный льет.

Ты берега свои усей камнями,

И пусть твой звонкий смех замрет, река,

Пока неудержимо слезы сами

Бегут из скорбных глаз моих, пока

Твое теченье полнится слезами

И топит в них себя моя тоска.

Перевод И. Чежеговой

Пусть кончится жестокая война, которую ведет со мной любовь

Огнем и кровью, злое наважденье,

Со мной ведешь ты беспощадный бой,

И не могу, растоптанный тобой,

Я дух перевести ни на мгновенье.

Но пусть я обречен на пораженье,

Тебе-то что за честь в победе той?

Живу и так лишь милостью чужой

Я в путах собственного униженья.

Ослабь невыносимость скорбных уз,

Дай мне вздохнуть, мой неприятель ярый,

Мучитель заблудившихся сердец;

Потом умножь моих страданий груз —

И, нанеся последние удары,

Со мною ты покончишь наконец.

Перевод И. Чежеговой

Любовь с первого взгляда рождается, живет, растет и становится вечной

О Лисида! Уж долгих десять лет

Живу я, солнцем глаз твоих пронзенный,

С тех пор, как в них увидел отраженный

И красотой удвоенный рассвет.

Остылой крови ток огнем согрет —

Он десять лет горит, тобой зажженный…

И десять лет для мысли ослепленной

Другого солнца в этом мире нет.

Однажды осенила благодатью

Меня навеки красота твоя

И вечной на душу легла печатью.

В ней тайн бессмертья причастился я

Она не сдастся времени проклятью,

Над ней не властна бренность бытия.

Перевод И. Чежеговой

Рассуждения, с помощью которых доказывается, что можно любить сразу двоих

Нам в памяти своей хранить не жаль

И нынешних, и прошлых дней волненья,

В тех и других и боль, и утешенье,

В них сопредельны радость и печаль.

Наносит разум на свою скрижаль

О сущем разнородные сужденья,

Дает законченное впечатленье

Той и другою стороной медаль.

Но ведь любовь – она не просто сила:

Могущественней всех на свете сил,

Она любовью мир преобразила.

Так отчего ж нельзя любовный пыл

Зажечь огнем не одного светила,

Но пламенем несхожих двух светил?

Перевод И. Чежеговой

Источая скорбные жалобы, влюбленный предостерегает Лиси, что ее раскаяние будет напрасным, когда ее красота увянет

О смерти я давно судьбу молю:

Жизнь, Лисида, мне смерти тяжелее.

Любимым не был я, но не жалею,

Что без надежд любил я и люблю.

Сирена, я твой нежный взгляд ловлю:

Чем бездна сумрачней, тем он светлее…

Меня напрасно привязали к рее —

Ты напоешь погибель кораблю.

Погибну я. Но каждое мгновенье

Твою весну пятнает поступь дней.

Когда же не оставит разрушенье

И памяти от красоты твоей,

Тогда былое возвратить цветенье

Ничья любовь уже не сможет ей.

Перевод И. Чежеговой

Пусть все узнают, сколь постоянна моя любовь

Излиться дайте муке бессловесной —

Так долго скорбь моя была нема!

О дайте, дайте мне сойти с ума:

Любовь с рассудком здравым несовместны.

Грызу решетку я темницы тесной —

Жестокости твоей мала тюрьма,

Когда глаза мне застилает тьма

И снова прохожу я путь свой крестный.

Ни в чем не знал я счастья никогда:

И жизнь я прожил невознагражденным,

И смерть принять я должен без суда.

Но той, чье сердце было непреклонным,

Скажите ей, хоть жалость ей чужда,

Что умер я, как жил, в нее влюбленным.

Перевод И. Чежеговой

Постоянство в любви после смерти

Пусть веки мне сомкнет последний сон,

Лишив меня сиянья небосвода,

И пусть душе желанную свободу

В блаженный час навек подарит он, —

Мне не забыть и за чертой времен

В огне и муке прожитые годы,

И пламень мой сквозь ледяные воды

Пройдет, презрев суровый их закон.

Душа, покорная верховной воле,

Кровь, страстию безмерной зажжена,

Земной состав, дотла испепеленный,

Избавятся от жизни, не от боли;

В персть перейдут, но будет персть верна;

Развеются во прах, но прах влюбленный.

Перевод А. Косе

Сонет, в котором содержится суждение о сходстве любви и ручья

Спешишь, одолевая перекаты,

Причудливый свой путь в цветах тая,

И по пути крадет твоя струя

У пены седину и блеск у злата.

Смеясь, ты крепнешь. Пенных брызг кантата

Рокочет звонче трелей соловья…

Вот так, увы, растет любовь моя,

Что для меня слезами лишь чревата.

Пришпорен лестью, вдаль стремишься ты,

Но впереди обрыв, пути нет боле, —

И падаешь ты в бездну с высоты…

Как сердцу избежать подобной доли?

Как ты, оно спешит на зов мечты,

Чтобы слезами изойти в неволе.

Перевод И. Чежеговой

Сонет, в коем влюбленный преувеличивает свой любовный пыл, отчаяние, вздохи и мучения

Когда бы хляби, как во время оно,

Разверзлись, затопив простор земной, —

Палящий душу мне любовный зной

Вновь мог бы осушить земное лоно.

Когда б из-за упрямства Фаэтона

Моря и реки выпил жар дневной, —

Могли бы слезы, пролитые мной,

Вновь напоить их влагою соленой.

Когда б все ветры сговорились вдруг

Взять паруса Улисса в плен докучный, —

Я вздохами бы мог наполнить их.

Когда бы всю жестокость адских мук

Смирил Орфея голос сладкозвучный, —

Я сотворил бы ад из мук моих.

Перевод И. Чежеговой

Сонет, в котором объясняется досадное непостоянство любовных тревог

От солнца слепнущий, его искал,

Счастливому, мне счастья было мало,

И пламя, что уже и так пылало,

Без устали сильней я разжигал.

Ее свободы верный был вассал,

Вослед ее душе моя бежала,

И брали сумерки мои начало

Там, где ее рассвет меня встречал.

На угольях любовного горнила,

Как саламандра, я живу в огне

Слепой любви к той, что меня пленила…

Но та, чью власть я не постиг вполне,

Меня в хамелеона превратила,

Чтоб воздухом надежд питаться мне.

Перевод И. Чежеговой

Определение любви

Студеный пламень, раскаленный лед,

Боль, что, терзая, дарит наслажденье,

Явь горькая и радость сновиденья,

Беспечность, что полным-полна забот;

Предательство, что верностью слывет,

Средь уличной толпы уединенье,

Усталость в краткий миг отдохновенья,

И права, и бесправия оплот;

Сама себе и воля, и темница —

Покончить в силах с ней лишь смерть одна,

Недуг, что от лекарств не исцелится, —

Любовь, едва рожденная, дружна

С небытием. В ней рай и ад таится,

И враг самой себе во всем она.

Перевод И. Чежеговой

Безмолвная любовь

Глаза! Не выдайте любви секрета!

Его хранят безмолвные уста.

Любви тем совершенней красота,

Чем скорбная видней на сердце мета.

Коль слезы хлынут, не страшась запрета,

Страдающего сердца немота

Их выжжет. И страданья правота

Не даст глазам нарушить их обета.

Любите тайну сердца своего,

Не выдайте кому-нибудь случайно,

Пред муками его склонитесь ниц.

Любви недостижимо торжество —

Так пусть хранима будет сердца тайна

Безмолвьем уст и сухостью ресниц.

Перевод И. Чежеговой

Глосса в октавах

Преходит все, но не мои страданья.

Я лета видел пышные уборы:

Сверкали изумрудами луга,

Блистали ярко на перстах Авроры

В златой оправе солнца жемчуга;

Но вот легли на долы и на горы

Седой зимы холодные снега:

Всему судило время окончанье,

Преходит все, но не мои страданья.

Ручей застывший видел я зимою,

Но снова стал прозрачной влагой лед,

Несомый говорливою струею;

И море, что так яростно ревет,

Безбурное лежало предо мною;

Я видел в черных тучах небосвод,

А нынче солнце льет на мир сиянье.

Преходит все, но не мои страданья.

Я видел, как играл листвой зеленой

Зефир, и в ней звучали голоса,

Как будто шепот Тирсии влюбленной;

Но злой зимой разубраны леса,

И день ушел, закатом обагренный,

Немая ночь взошла на небеса,

Неся с собою сумрак и молчанье.

Преходит все, но не мои страданья.

Перевод Л. Цывьяна

К Лиси

Редондильи

Тот, кто с возлюбленной в разлуке

Скорбит безудержно в тиши,

Подобен телу без души

И обречен на скорбь и муки.

Разлука – смерть души и тела;

В отъединении дана

Телам возможность лишь одна —

Страданья, боли без предела.

Когда б, все чувства сохраняя,

Я жизнь, отвергнутый, влачил, —

Как тело без души бы жил,

Законы смерти попирая.

Кто, душу лгущую покинув,

Лишь тело по свету влечет, —

С разъятым царством сходен тот:

Еще живет, уже погибнув.

Мне смерть милей, чем одиноко

В юдоли горестной блуждать;

Лишь мертвым можно блага ждать,

Судьба отвергнутых жестока.

Усопший может ждать спасенья —

Отвергнутый надежд лишен;

Усопшего ждет вечный сон,

Отвергнутого – униженья.

О нет, не мни, что, разлученный,

Жизнь сохранить желаю я:

В тебе осталась жизнь моя,

И вот я – смерти обреченный.

Я от тебя ушел, страдая,

И, зная скорый свой конец,

Пред тем, как стану я мертвец,

При жизни по себе рыдаю.

Но стонов грудь не исторгает,

И плакать больше нету сил:

Все слезы я давно излил

На пламя, что меня сжигает.

Перевод Л. Цывьяна

Лирическая летрилья

Роза, чем гордишься ты

Пред незнатными цветами?

Завтра сменятся шипами

Пышные твои цветы.

Для чего тебе гордиться,

Роза, прелестью своей?

Умираешь ты скорей,

Чем успеешь народиться.

Плакать нам иль веселиться,

Видя в тот же самый день

Жизни цвет и смерти тень?

От восхода до заката

Исчезает без возврата

Совершенство красоты.

Роза, чем гордишься ты

Пред незнатными цветами?

Завтра сменятся шипами

Пышные твои цветы.

Видеть спесь твою нет мочи —

Всех ты краше, но смотри:

Выйдя из пелен зари,

Ты наденешь саван ночи.

Век твой царственный короче

Дней любого сорняка, —

Нет Аврорина цветка!

И смеется, нам кивая,

Мальва, грива луговая,

Чьи обычаи просты.

Роза, чем гордишься ты

Пред незнатными цветами?

Завтра сменятся шипами

Пышные твои цветы.

Перевод М. Квятковской

Влюбленному покоя нет

Для саламандр огонь – приют всегда,

Для птицы – воздух, а для рыб – вода.

Земля покой дарует человеку,

Творенье увенчавшему от века.

Лишь я, рожденный для жестоких мук,

Несу во все стихии свой недуг:

Глаза всегда полны водой соленой,

Уста шлют непрестанно в воздух стоны,

Стопами землю мерю день за днем,

Объяты сердце и душа огнем.

Перевод В. Багно

Соловью

Пернатый свист, румянящий восток,

Солист крылатый, трель паренья,

Живая гамма оперенья

И дисканта кастальский ток.

Поведай нам, порхающий цветок,

Всевидящей гармонии зеница,

Прочерченная по небу граница,

Где с трепетным прекрасное слилось,

Ну как в одной пичуге удалось

Такому контрапункту угнездиться?

Перевод Д. Шнеерсона

Ручей

Как по камням вприпрыжку

Ты мчишься, клокоча,

И солнцу на алтарь несешь ледышку —

Счастливый дар священного ключа!

О, как, пригретый царственным светилом!

Гордишься ты своим студеным пылом

И, приобщась к весенней кутерьме,

Бросаешь вызов дряхнущей зиме!

Уйми-ка лучше свой порыв хвастливый,

Не то, когда на следующий год,

Уже озлившись, вновь зима придет,

Припомнятся тебе твои порывы.

Раскованность, увы, толкает в плен, —

В природе все во власти перемен,

И, волею небес, метаморфозы

Вершит, кочуя, каждая пора:

Морозом остужается жара,

Жарой испепеляются морозы.

И пусть весна приходит растворить

Хрусталь твоей темницы, —

Как ей угомониться

И лету не доверить эту прыть!

Боюсь, твоя свобода – лишь насмешка:

К чему такая спешка,

Ведь, воспарив, твой испарится ток;

И на весну тебе роптать бы надо.

А что зима?! Радушная прохлада,

Чтоб, наскакавшись, ты остынуть мог.

Перевод Д. Шнеерсона

Песочные часы

Что вам, часы докучные, считать

Назначено в несчастной жизни этой,

Когда вы – ей под стать —

Своим путем идете, верной метой

Вновь избирая утро всякий раз,

Едва протиснув сутки в узкий лаз?

Мои напасти явно вам не впору,

Ведь вы же просто колбочка с песком,

Привыкшим к равнодушному простору

На берегу морском.

Пускай меня минует ваше бремя —

Размеренное время,

Я не хотел бы свой последний час

Выведывать у вас,

Да я и власти вашей не приемлю;

Не отравляйте мне остатка дней, —

Натешитесь вы кротостью моей,

Когда сойду я в землю.

Но если от меня

Нельзя вам отступиться,

Не сетуйте, что нет конца работе, —

Вы скоро отдохнете,

Недаром же кипит вокруг меня

Злорадная возня,

А жар любви, сжигая по крупице

Рассудок мой, на пытки не скупится, —

И в жилах меньше крови, чем огня!

Но ведь, помимо понуканья смерти,

Еще один подвох

Таится в этом пыле:

Казалось, не застать меня врасплох,

А я уже одной ногой в могиле.

И тут меня сравненье повело

По грани упования и страха:

Когда умру – я стану горсткой праха,

Пока живу – я хрупкое стекло.

Перевод Д. Шнеерсона

Часы с боем

Вот он – живой металл,

В котором жизни тайную пружину

Лишь мастер искушенный угадал

И воплотил в машину,

Чей хитроумный ход

Нам ежечасно голос подает

И, вверясь провиденью,

Стремится стрелкой указать ответ

(Пренебрегая тенью!):

Как движется по кругу жаркий свет

И как по тропке этой

Часы летят беспечной эстафетой,

Покуда роли солнца и луны

Колесикам простым отведены.

Однако эта дивная машина

Еще и поучительный пример

Бессилья полумер,

И сколько ни впивай чудные трели,

Чтоб разузнать, который час настал, —

Сокрытый в этом голосе металл

Не достигает цели.

Ты, для кого часов точнейших бой —

Лишь повод разразиться похвальбой,

Рассудок преклони

К тому, о чем тебе твердят они!

Час прожитый оплачь, – не наверстаешь

Минут его, и невелик запас;

Пойми, что ты в один и тот же час

Растешь и в смерть врастаешь.

Но восхвалять часы едва ли стоит,

Не то, пожалуй, будь они в чести,

Гербов таких бы нам не завести.

Часы и впрямь, как ты за них ни ратуй, —

Изящный соглядатай,

Посланец тьмы, бессонный пилигрим.

О как вы схожи с ним,

Когда, чтобы шагать со светом в ногу,

Светилу вы диктуете дорогу,

Всей вашей мощи дерзостный порыв

На волоске тончайшем утвердив,

А он, уж такова его природа,

Все тоньше и дряхлее год от года.

И все ж не сторонись

Тревожных откровений циферблата, —

В них тайну каждодневного заката

Нам поверяет жизнь:

Всю вереницу суток, солнц, орбит

Считает смерть, а время лишь растит.

Перевод Д. Шнеерсона

Солнечные часы

Ты видишь, Флор, как, хитрой геометрии

Цифирную премудрость подчиня,

Мы вычисляем продвиженье дня!

А ты подумал, как могло случиться,

Что удалось незыблемой черте

И солнца легкокрылой красоте

В одну полоску слиться?

Ты благодарен, тут сомнений нет,

За то, что можно каждый шаг на свете

Припомнить, оглядев полоски эти.

Но разве только свет

Всечасной жизни видишь ты, а след

Всечасной смерти не подмечен зреньем?

Не грех ли раздвоеньем

Коверкать бытие?

Как верхоглядство пагубно твое!

Зови-ка лучше разум на подмогу,

За косную привычку не держись,

И, в солнечной узнав свою дорогу,

Ты смерть откроешь, вписанную в жизнь.

Ведь раз ты только тень на этом свете,

Как сказано в Завете,

То с тенью света солнечного схож,

От цифры к цифре так же ты бредешь,

Покуда не настанет обретенье

Последней цифры и последней тени.

Перевод Д. Шнеерсона

К портрету, на котором лицу некоей дамы сопутствует изображение смерти

Чем ты отличен от кривых зеркал,

Коль вот она – незримая граница,

Где взор, едва от жизни отстранится,

Встречает смерти мстительный оскал.

Кто эту тень зловещую соткал

Из блеска розовеющей денницы,

Пока, в зеркальной заключив темнице,

Ты на затменье солнце обрекал?

И если я, решаясь на измену,

По-дружески смотрю на оба лика,

Мне боль твердит, что в этом правды нет.

А если жизни я поддамся плену,

Как ни пленяйся – налицо улика,

На этот свет бросающая свет.

Перевод Д. Шнеерсона

Сонет, в котором говорится, что все вокруг напоминает о смерти

Я видел стены родины моей:

Когда-то неприступные твердыни,

Они обрушились и пали ныне,

Устав от смены быстротечных дней.

Я видел в поле: солнце пьет ручей,

Освобожденный им от зимней стыни,

Меж тем как стадо среди гор, в теснине,

Напрасно ищет солнечных лучей.

В свой дом вошел я: тенью обветшалой

Минувшего мое жилище стало;

И шпага, отслужив, сдалась в войне

Со старостью; и посох мой погнулся;

И все, чего бы взгляд мой ни коснулся,

О смерти властно говорило мне.

Перевод А. Косе

Наслаждаясь уединением и учеными занятиями, автор сочинил сей сонет

Здесь у меня собранье небольшое

Ученых книг, покой и тишина;

Моим очам усопших речь внятна,

Я с мертвыми беседую душою.

И мудрость их вседневно правит мною,

Пусть не всегда ясна – всегда нужна;

Их стройный хор, не ведающий сна,

Сон жизни полнит музыкой немою.

И если смерть великих унесла,

Их от обиды мстительной забвенья

Печать – о, славный дон Хосеф![1] – спасла.

Необратимые бегут мгновенья,

Но всех прекрасней те из их числа,

Что отданы трудам блаженным чтенья.

Перевод А. Косе

О том, что происходило в его время, Кеведо рассказывает в следующих сонетах

I

Четыре сотни грандов круглым счетом;

Титулоносцев – тысяча и двести

(Что за беда, коль кто-то не на месте!)

И брыжей миллион, подобных сотам;

Нет счету скрягам, подлипалам, мотам,

Побольше их, чем сладких слов у лести;

Тьмы стряпчих, чья стряпня – погибель чести,

Беда и горе – вдовам и сиротам;

Иезуиты, что пролезут в щелку, —

Все дело в лицемерье и в расчете;

И месть и ненависть – за речью лживой;

Немало ведомств, в коих мало толку;

Честь не в чести, но почести в почете;

Вот образ века, точный и правдивый.

Перевод А. Косе

II

Подмешивали мне в вино чернила,

Как паутиной, оплели наветом;

Не ведал я покоя, но при этом

Меня ни злость, ни зависть не томила.

По всей Испании меня носило,

Я был замаран мерзостным памфлетом,

Вся мразь меня старалась сжить со свету,

Вся сволочь мне расправою грозила.

О кабачок, храм истины! О кубки!

О вольное житье отпетой братьи!

О резвые дешевые голубки!

Пусть состоит при королях и знати,

Кто в честолюбье ищет благодати,

А мне милее выпивка и юбки.

Перевод А. Косе

На смерть графа Вильямедьяны[2]

Оплачь его, изгнанница Астрея,[3]

Он был недолгим гостем в жизни дольной;

Перо и речь он отдал мысли вольной

И, слову жизнь даря, играл своею.

Он лебедь был, и, с ветром спорить смея,

Дивил он песнью дерзкой и крамольной.

Не ведал он, что смерть тропой окольной

Шла с каждым звуком песни все быстрее.

Записывай же злое назиданье

Своею кровью, что на ране стынет,

Тебя навек безмолвью обрекая:

«Кто сердце выскажет, тот сердце вынет.

Где речь – вина, немотство – наказанье.

Я не молчал – и молча умираю».

Перевод А. Косе

Предостережение Испании в том, что, став владычицей многих, возбудит она зависть и ненависть многих врагов, а потому ей всегда надо быть готовой оборонить себя

Гот, житель горных ущелий, сумел

Объединить вместе графства Кастилии;

К быстрому Бетису, к водам Хениля

Вышли наследники доблестных дел.

Ты получила Наварру в удел;

Брак с Арагоном (брак равных по силе)

Дал тебе земли Обеих Сицилии;

Гордым Миланом твой меч овладел.

Ты Португалию дланью железной

Держишь. Приводит Колумб-мореход

Готов к пределам земли неизвестной.

Но берегись, чтоб враги в свой черед,

Соединившись, не взяли совместно

Все, что как дань тебе каждый дает.

Перевод Л. Цывьяна

Причины падения Римской империи

Фавор, продажная удача – боги,

Вся власть – у злата, что с добром в раздоре,

Кощун и неуч – в жреческом уборе,

Безумье и стяжанье – в белой тоге;

Достойный плахи – в княжеском чертоге,

И в утеснении – людское горе,

Науки, ум – в опале и позоре,

В чести спесивец, пустозвон убогий.

Вот знаки, что согласно предвещают

Твое падение, о Рим надменный,

И лавры, что чело твое венчают,

Гласят о славе, но таят измены

И гром карающий не отвращают —

Зовут его на капища и стены.

Перевод А. Косе

Сколь ни могуществен оскорбитель, он оставляет оскорбленному оружие для отмщенья

Вельможа, берегись затронуть честь

Того, кто нищ, но силою гордится:

Знай, коль сребра и злата он лишится,

Оставишь сталь ему, чтоб счеты свесть.

Оставишь право на святую месть,

Оружие, чтоб торжества добиться:

Народ голодный смерти не боится,

Мечи у нищего народа есть.

Кто верную свою погибель видит,

Тот более погибели самой

Ее причину злую ненавидит.

Своей обиде предан он душой:

Тем, кто его ограбит и обидит,

Он отомстит – и отомстит с лихвой.

Перевод А. Косе

Сонет о том, сколь обманчива окажется наружная видимость, если судить по истинной внутренней сути

Ты смотришь, как проходит горделиво

Сей великан над праздничной толпою?

Так знай – внутри он весь набит трухою,

Простой носильщик тащит это диво.

И кукле карнавальной терпеливо

Дарит он жизнь и дух своей рукою.

Но тем, кто знает, что она такое,

Смешон ее убор и вид спесивый.

Таков величья образ преходящий,

Которым суетно тиран гордится, —

Роскошный мусор, пестрый и блестящий.

Ты видишь, как венец его искрится,

Как, ослепляя, рдеет багряница?

Так знай, внутри он – только прах смердящий.

Перевод А. Косе

Равное преступление почитается неравным, если не равны свершившие оное

Коль Клиту суждена за преступленье

Петля на шею, а Менандру – трон,

Кто будет, о Юпитер, устрашен

Пред молнией, что стынет в промедленье?

Когда б ты дубом был от сотворенья,

Не высшим судией, чей свят закон,

Твой ствол кричал бы, кривдой возмущен,

И, мраморный, ты б вопиял о мщенье.

За малое злодейство – строгий суд,

Но за великое – на колеснице

Преступника в венце превознесут.

Клит хижину украл, и он – в темнице;

Менандр украл страну, но люди чтут

Хищенье – подвигом его десницы.

Перевод М. Квятковской

Продажному судье

Вникать в закон – занятие пустое,

Им торговать привык ты с давних пор;

В статьях – статьи дохода ищет взор

Мил не Ясон тебе – руно златое.

Божественное право и людское

Толкуешь истине наперекор

И купленный выводишь приговор

Еще горячей от монет рукою.

Тебя не тронут нищета и глад;

За мзду содеешь с кодексами чудо:

Из них не правду извлечешь, а клад.

Коль ты таков, то выбрать бы не худо:

Или умой ты руки, как Пилат,

Иль удавись мошною, как Иуда.[4]

Перевод А. Косе

Рассуждение о том, что имеющий многие богатства беден

Не накоплять, но щедрою рукою

Дарить – вот, Казимир, к богатству путь;

Пусть шелком Тира ты оденешь грудь —

Нет места в ней душевному покою.

Ты господин, но вижу пред собою

Всю твоего существованья суть:

Ты раб своих забот, не обессудь,

В плену томимый собственной алчбою.

Ты душу златом мудрости укрась,

Не попусти ее стать гробом злата,

Поскольку злато перед богом – грязь.

Не верь богатству – слово неба свято,

Вот правда: обделен на свете сем

Бедняк во многом, а скупец – во всем.

Перевод М. Квятковской

Покой и довольство неимущего предпочтительней зыбкого великолепия сильных мира сего

Пусть стол в заморских яствах у вельможи.

Мне с кружкой кислого вина не хуже.

Уж лучше пояс затянуть потуже,

Чем маяться без сна на пышном ложе.

Храни на мне мой плащ дырявый, боже, —

Прикроет он от зноя и от стужи.

Я не завишу от портных; к тому же

И вору мало выгоды в рогоже.

Мне трубочка моя подруги ближе;

Чтоб влезть повыше, я не гнусь пониже,

Не жертвую покоем ради блажи.

Похмельная отрыжка лучше дрожи.

Пускай деляга лезет вон из кожи,

Мне – вакховы дары, ему – куртажи.

Перевод А. Косе

Картины из жизни кабальеро, предающихся праздности

«Была вчера прелестна донья Ана!»

«Я обожаю ледяную воду».

«Форейторы пусть подождут у входа».

«Немедля денег раздобудь, Кинтана!»

«Граф, ваш слуга. Уже рассвет? Как странно!»

«Рысак отменный, и видна порода».

«Эй, кучер, стой!» (Дворцовые ворота.)

«Где камердинер мой? Позвать болвана».

«Король кивнул, и очень благосклонно».

«Клянусь вам честью, что за шут! Умора!»

«Одры кузена добредут не скоро».

«Цыганочке вручите два дублона».

«Ах, все шуты – мошенники и воры».

Столичные сеньоры,

Пустые болтуны и вертопрахи,

Забыв о совести и божьем страхе,

Ведут такого рода разговоры.

Перевод А. Косе

Бурлескная летрилья

Посетив разок Мадрид

Вот какой узрел я вид.

Видел времени щедроты:

То, что было тополями,

Нынче сделалось пеньками;

Видел мост, его пролеты

Так забили нечистоты,

Что вода едва сочится;

Видел: щебетали птицы,

Люди плакали навзрыд.

Вот какой узрел я вид.

Видел много лекарей,

Что внезапно стали нищи,

Переправив на кладбище

Всех недуживших людей;

Видел: клялся брадобрей,

Что, мол, вовсе нет работы

И что в кошельке с субботы

Ни монетки не звенит.

Вот какой узрел я вид.

Видел голод, столь голодный,

Что глотать отвыкла глотка,

Что на нем уже чесотка

Сдохла, став совсем бесплотной;

Видел я, как благородный

Дон не вылезал из долга,

И я думаю, что долго

Долга он не возвратит.

Вот какой узрел я вид.

Видел сотни родников:

Хоть водой они обильны,

Жажду утолить бессильны —

Это очи бедняков;

Видел множество домов,

Толпы сирых и бездомных;

Видел, что в церквах огромных

Пламя свечек не горит.

Вот какой узрел я вид.

Видел город, что судьбою,

Столь к нему неблагосклонной,

Был низвергнут с небосклона

И повержен над рекою.

Кто бы вынесть мог такое?

Пронята его страданьем,

Речка с горестным рыданьем

От него стремглав бежит.

Вот какой узрел я вид,

Посетив разок Мадрид.

Перевод Л. Цывьяна

Его величеству королю Филиппу IV. Мемориал

Король и католик, пресветлый властитель,

От бога ниспосланный нам повелитель!

Я, твой прямодушный и верный вассал,

К стопам твоим ныне с мольбою припал.

Открыв тебе правду, у неба прошу я,

Чтоб слово мое не пропало впустую;

Я, старый слуга твой, чей доблестен род,

Молю: не чуждайся монарших забот!

И пусть на нижайшее это прошенье

Тебе добродетель подскажет решенье.

Хотя от налогов столица вольна,

Подобно провинции, платит она.

Но наши рыданья звучат слишком глухо,

Они твоего не касаются слуха;

Тем паче не ведаешь ты, мой король,

Обеих Кастилий страданья и боль.

Взгляни же: нарядом былым не блистая,

Теперь Андалусия ходит босая.

Заморскому злату у нас грош цена,

А сыты ль пославшие дань племена?..

С арробы[5] прокисшего в бочках осадка —

По девять реалов, да с масла – десятка,

С ягненка по восемь реалов берут,

На прочее также налоги растут.

Здесь рыбы не ловят, мрет рыба от смеха!

Дешевле налога улов – вот потеха!

Бог, тварь создавая, предвидеть не мог,

Что твари дороже с той твари налог.

Все предки твои не смогли, без сомненья,

С испанца взять больше, чем в наше правленье.

Народ опасается: как ему жить,

Когда и за воздух придется платить?

Хоть небо дары припасло для отчизны,

Их как бы и нет – из-за дороговизны,

И, если в нужде дворянин занемог,

Навряд ли получит он хлеба кусок.

В Испании с мужеством нынче не густо,

Поскольку питает его лишь капуста;

А хунта, коль это барыш принесет,

Живого испанца с костями сожрет.

Без пенсии вдовы, без хлеба сироты

Ждут ныне защиты и отчей заботы.

Внемли – разве в сердце твое не проник

Их стон молчаливый, безмолвный их крик?

Министр проедает поболе дохода,

Чем десять отрядов за время похода.

Нахальный чужак, что с лотка продает,

Последнюю шкуру с испанца дерет,

И, деньги ссужая нам в рост, не по праву

Он нашим судом нам чинит и расправу.

Испанцев возвысь – это край их отцов,

Над нами не след возносить пришлецов.

Шутя вносит подать женевец-пройдоха:

С твоих бедняков он разжился неплохо.

Тебе, государь, мы уплатим пятьсот,

Да тысячу с нас ростовщик заберет.

Кто в должности важной, сам цены вздувает,

А прочие стонут, клянут, помирают.

Сих малых попрать – недостойно тебя:

Птенцов сам господь охраняет, любя.

Напрасно нас август дарит урожаем —

Процентщику в ларь мы зерно провожаем;

Запас ячменя, для голодного дар,

Скупой ростовщик запирает в амбар.

Опасен народ, коль уздою не сдержан, —

Ничто ему казнь, к жизни он не привержен.

«Пусть вешают! – скажет. – Беда не беда,

Страшнее голодная смерть и нужда!»

Твердят богачи: «Сколько б нам ни досталось,

А скоро конец – украдем, что осталось!»

Идет распродажа постов, должностей —

Мы ставим у власти своих палачей.

Все грады распроданы мало-помалу;

И ты не сеньор своему же вассалу!

На пастбищах тучных не кормится скот,

От них – не доход, а добру перевод!

Пройди по испанской земле – ты внакладе;

Твоей, государь, не осталось ни пяди!

Богач беззаконьем богатства стяжал,

А платит за все тот, кто беден и мал.

Сам дьявол здесь перст приложил, не иначе,

Лукавый и вкрадчивый демон бродячий,

Что графу в Сан-Пласидо так говорил,

Когда Оливарес[6] молитву творил:

«Сместить тебя жаждут Филипповы слуги;

Разрушь, уничтожь и развей их потуги!

Свой грех преложи на противников, граф,

Сумей оправдаться – и будешь ты прав.

А если в раздорах Испания сгинет,

Твой недруг погибели паче не минет.

Вернее спасется, кто в битве пленен,

Чем тот, кто судьею на смерть осужден.

Суть в том, что хапуги достаток свой множат,

И если не сгубят страну, то заложат».

Так дьявол шептал ему, лжец и смутьян,

И граф для испанцев – второй Хулиан.[7]

Король, не пристало законам державным

Губить справедливость побором неравным.

Вот список убытков, представленный мной, —

Еще я бумаги не счел гербовой.

Коль в чем я ошибся – прошу снисхожденья:

Боль сердца у разума не в подчиненье!

Открытая правда – вот помощь от зла,

А лживая речь – потайная стрела.

Но нынче g ходу те, кто льстит преступленью,

Хулит за победу, кадит пораженью.

Твоя похвала – наивысшая честь,

Но губит она, коль завистники есть.

Мы дети твои перед богом; нельзя же,

Чтоб мы погибали, как скот, от поклажи.

Нас войны ввергают в огромный расход,

Но лишь милосердье – победы оплот.

Нет риска, который война оправдала,

Коль жертвуют кровью и жизнью вассала.

А тут еретик, угрожающий нам,

Французов к испанским привел рубежам.

Властителя Мантуи не признавая,

Мы распрю ведем без конца и без края.

Несчастья, пожары, мильоны примет

Сулят нам немало страданий и бед.

В Италии, Фландрии нашим потерям

Нет меры, – что ж дома расходов не мерим?

Пусть кровью детей твоих вместо воды

Не полнятся в парках дворцовых пруды?

На зрелища мы отпускаем мильоны,

Зато отнимаем у храмов колонны.

Дворцы на холмах разрослись без препон —

Святой Исидор и часовни лишен.

С сумою Мадрид обращается к бедным,

Но в тратах вознесся над Римом победным.

У пахаря плуг отобрав, продают,

А, выручив деньги, балкон отольют.

Во что нам охотничья встала забава,

На то снарядить можно армию, право.

Король волен тратить, но выше всего

В монархе умеренность, не мотовство.

А ныне, ничуть не считаясь с долгами,

Во славу твою громоздят храм на храме.

Ты скажешь – пустяк, но беда велика,

Коль хлеб отнимают от уст бедняка.

Подумай – твой пурпур поистине страшен:

Он кровью голодных и сирых окрашен.

Ни пользы, ни счастья тебе, ей-же-ей,

Коль слезы – цена праздной роскоши сей.

Ужели парады, дворцы, развлеченья

Достойно твое возвеличат правленье?

Не блеск бриллиантов величье дает:

Величье монарха – довольный народ.

Король – для страны голова; плохо дело,

Коль темя в алмазах, да в рубище – тело.

Легко учредить непомерный налог,

Да трудно собрать, коль он слишком высок.

Мрет у моря войско, оплот государства, —

С судебных поборов жиреет коварство.

Стяжает победу отважный боец —

Снимает плоды осторожный хитрец.

Кто славу в бою добывает отвагой,

Пусть пишет о ней вражьей кровью да шпагой,

Чтоб истинных доблестей светоч затмил

Кудрявые вымыслы льстивых чернил.

Видна по делам настоящая слава,

К шумихе она не прибегнет лукаво.

Хоть мы и не слепы, иные хотят,

Чтоб верили мы, будто ад – райский сад.

Продажные перья нам лгут без смущенья,

Что камень есть хлеб, а тумак – угощенье.

Твой долг, государь, это зло побороть;

Решись – и тебя возвеличит господь!

Филипп, ты подобен величием яме,

Подумай, молю, над моими словами:

Кто глубже копнет – больше дастся тому?

Следи, кто копает, на пользу кому.

И пусть не собьют тебя ловкие люди,

У коих орудье – одно словоблудье.

От почестей выигрыш твой небогат,

Но честь короля – драгоценнейший клад.

Открытая правда – вот помощь прямая,

А лживое слово – стрела потайная.

Коль в чем я не прав – не взыщи, мой король:

Глуха к разуменью душевная боль!

Перевод М. Квятковской

Летрилья

Дивной мощью наделен Дон Дублон.

Золотой мой! Драгоценный!

Матушка, я без ума!

Верьте, в нем достоинств тьма.

Он кумир мой неизменный.

Верховодит он вселенной

С незапамятных времен.

Дивной мощью наделен Дон Дублон.

Жил он, вольный и беспечный,

В Индиях, где был рожден,

Здесь, в Кастилье, тает он

От чахотки скоротечной,

В Генуе найдет он вечный

Упокой и угомон.[8]

Дивной мощью наделен Дон Дублон.

Ослепительный мужчина!

Что за стать и что за прыть!

Может он равно пленить

Мавра и христианина. Всем причудам властелина

Подчиняется закон.

Дивной мощью наделен Дон Дублон.

Из блестящего он рода:

Кровь золотоносных жил

Он в наследство получил

От державного Восхода.

Герцога и скотовода

Уравнять способен он.

Дивной мощью наделен Дон Дублон.

Странно мне, что не дается

Донье Бланке дружба с ним.

Кто властителем любим —

В жизни многого добьется:

Трус сойдет за полководца,

За пророка – пустозвон.

Дивной мощью наделен Дон Дублон.

Он главенствует в совете, —

Все древнейшие гербы

Ждут решения судьбы

От герба, что на монете.

Благороднейших на свете

Золотой чарует звон.

Дивной мощью наделен Дон Дублон.

Несусветному уроду

Придает он красоту,

Он наводит слепоту

На судейскую породу.

Умники, ему в угоду,

Ходят к дурням на поклон.

Дивной мощью наделен Дон Дублон.

В шествии своем победном

Он шагает напролом, —

В облаченье ль золотом,

В скромном ли размене медном.

Повелителям наследным

В дружбе с ним – прямой резон.

Дивной мощью наделен Дон Дублон.

Дамам он особо дорог,

Тут ему отказа нет,

Этот желтый сердцеед

Знать не хочет отговорок,

На умы наводит морок

И сердца берет в полон.

Дивной мощью наделен Дон Дублон.

Жизней тратится без счета,

Чтобы город взять мечом,

Он же золотым ключом

Мигом отопрет ворота.

Бой с ним не сулит почета,

Лезть не стоит на рожон.

Дивной мощью наделен Дон Дублон.

Перевод М. Донского

Отповедь попрошайкам, клянчащим пожертвований

Сестры, вы зачем стучитесь?

Лепты ждете? Вот те на!

Кто толкнул вас к этой двери?

Не иначе – сатана!

Собираете вы деньги,

Что же, я – банкирский дом?

Или я – корабль, груженный

Золотом и серебром?

Я и деньги! Вот так штука!

Хочешь смейся, хочешь плачь.

Если б не моя бородка,

Был бы голым я, как мяч.

Кабы золотом владел я,

Я б его потратил сам,

Будь я болен золотухой,

Подарил бы ее вам.

Видите, в каком я платье?

Гляньте – дырка на дыре.

Плащ мой лоснится, как ряшка

Келаря в монастыре.

Вылезают мои пальцы

Из разбитых башмаков,

Как из домика улитки

Кончики ее рогов.

Набиваю я утробу,

Если в гости пригласят,

Если ж нет – я утоляю

Только свой духовный глад.

И древней окрестных зданий,

И светлей мое жилье:

Гляньте – крыша прохудилась,

Солнце светит сквозь нее.

Широки мои владенья,

Велики мои права —

По пословице: гуляка

Всему городу глава.

Если ухожу из дома,

То спокоен я вполне:

Все мое добро – со мною,

Весь мой гардероб – на мне.

Знайте, что, ко мне взывая,

Зря вы тратите труды:

Здесь вовеки не дождаться

Вам ни денег, ни еды.

Было бы умнее клянчить

У меня луну с небес:

Тут отказывать, быть может,

Я не стал бы наотрез.

Если ж у меня монетка

Завелась бы непутем, —

Каюсь, с нею бы я тотчас

Побежал в веселый дом.

С богом, сестры! Проходите!

И не появляйтесь впредь.

Высох пруд, и рыбы нету,

Не закидывайте сеть.

Перевод М. Донского

Наставления юноше, отправляющемуся на поиски счастья в столицу

Слышно, едешь ты в столицу,

При дворе искать Фортуны?

Пусть господня длань, мой мальчик,

Обуздает пыл твой юный!

Веришь ты в себя – еще бы:

Ты красивый, статный, гибкий,

Крепко руки жмешь и даришь

Белозубые улыбки.

Но коль преуспеть там хочешь,

То послушайся меня ты:

Обменяй все эти чары

У менялы на дукаты.

Эка невидаль – улыбка,

Взгляд прямой, румянец смуглый!

Лучшая черта в мужчине —

Это кошелек округлый.

Улыбаясь, будь все время

Начеку: там нравы грубы,

Сотни молодцов зубастых

На обед твой точат зубы.

Крепкое рукопожатье?

Руку ценят там, покуда

Из нее струится щедрый

Дождь серебряных эскудо.

Носишь – твоему приходу

Радуются, как подарку;

Нет – тебя не замечают,

Доблести твои насмарку.

Что же до столичных женщин,

То, в стыдливости безмерной,

В твой кошель персты сначала

Вложат, как Фома Неверный.

Ах, мадридские красотки!

Вспомнить их нельзя без дрожи:

Всех других они прелестней,

Но и всех других дороже.

Ничего ты не получишь

От мадридских женщин даром:

И старухи, и уродки

Свежим мнят себя товаром.

До поры, пока ты платишь,

Будешь общим ты кумиром,

А испустит дух кошель твой,

Скажут: «Да почиет с миром».

Простирающих объятья

Берегись: народ лукавый,

Как жнецы, – обнимут левой,

Чтобы тут же срезать правой.

А целуются в столице —

Словно пьяница с бутылкой:

Высосав тебя до капли,

Ставят крест на дружбе пылкой.

Слухов там не оберешься;

Знай, однако, что в столице

Истине святой не верят,

Свято верят небылице.

Верят, что от всех недугов

Исцелить способны воды,

У источников толпятся

Дамы по веленью моды:

Прячутся от солнца летом,

Чтобы кожей хвастать белой,

А зимой, напротив, модно

Хвастать кожей загорелой.

От прелестниц не спасешься,

Если уж тебя обсели:

Дверь замкнешь, закроешь окна,

Ан глядишь – пролезли в щели.

Чудесам, что есть в Мадриде,

Не устанешь ты дивиться:

Например, любая девка —

Непорочная девица.

А почтенная матрона —

Что пчелиная колода:

Обжужжит тебя, изжалит —

Не захочется и меда.

Помни, что на запах денег

Косяком идут невесты;

Не женись: грозит похмелье

Сразу после брачной фьесты.

Обещать? Что ж, на здоровье,

Не скупись на обещанья:

Для мадридцев на посулах

Держится все мирозданье.

Обещай хоть звезды с неба,

Ложь на совести не виснет:

Посулишь – не обеднеешь,

Выполнишь – когда рак свистнет.

Проводи день именинный

Дома, в будничных занятьях,

Чтоб друзья не задушили

Твой кошель в своих объятьях.

Точно так же в дни гуляний

Лучше сказываться хворым:

Верить можно – но не людям,

А засовам и запорам.

Как тюрьмы и как пожара

Бойся ювелирных лавок:

Там не только что ограбят,

Но и высмеют вдобавок.

Отправляясь в гости к другу,

Лучше вызнать стороною, —

Не решил ли он сосватать

Гостя со своей сестрою?

Бедный, будь хоть семи пядей,

Для мадридок истых жалок,

Но покладистых там бродят

Табуны провинциалок.

За пирог с водой вприхлебку,

За конфету – молвить прямо —

Нищая составит Тисба[9]

Счастье нищего Пирама.

Может, пылкие мечтанья

О столице поугасли?

Коль прислушаешься – будешь

Ты кататься, как сыр в масле.

Если же не образумил

Я тебя, молокососа, —

Будем ждать: вернешься с тещей,

С ртутной мазью и без носа.

Перевод М. Донского

Отшельница и пилигрим

«Ах, отшельница святая,

Ты, что в тишь уединенья

Скрылась от мирских соблазнов

Для молитвенного бденья! —

Долгой истомлен дорогой,

Молит странник Христа ради:

– Переночевать позволь мне

Здесь в покое и прохладе».

И отшельница, услышав

Столь смиренное моленье,

Опустила очи долу

И рыгнула от смущенья.

«Ах, я вам состражду, отче,

В том порукой вседержитель,

Принимать вас недостойна

Жалкая моя обитель,

Но коль вы проголодались

И утомлены дорогой, —

Не побрезгуйте, отец мой,

Этой хижиной убогой».

Вводит она гостя. В келье —

Плеть, вериги, власяница…

Странника за стол сажает,

Предлагает подкрепиться.

Есть козлятина, да только

Ни полена дров в жилище.

Странник, постных яств отведав,

Возжелал скоромной пищи.

С шеи сняв полпуда четок,

Пламя он разжег такое,

Что на нем в одно мгновенье

Подрумянилось жаркое.

До жаркого на закуску

Подала она орехи,

Возбудили они в старце

Тягу к сладостной утехе.

После трапезы отменной

С богомольной голубицей

За ее гостеприимство

Старец ей воздал сторицей.

Перевод М. Донского

Против безудержной поэтической лести

Чтоб воспеть улыбку милой,

Жемчуг песнопевцу нужен:

Как же он прославит зубки,

Не упомянув жемчужин?

А вот зубы коренные,

Не в пример передним, нищи,

Хоть на них лежит забота

Пережевыванья пищи.

В мадригалах и сонетах

Непременнейшие гости —

Перламутровые ушки,

Носики слоновой кости.

Чем же провинились локти,

Что о них молчат поэты?

Челюсти, виски и скулы

Тоже вовсе не воспеты.

В виршах множество сравнений

Для слезинок вы найдете,

Но не сыщете полслова

О слюне и о мокроте.

Если дева плачет – бисер

И роса идут тут в дело;

Ну, а что мне надо вспомнить,

Если милая вспотела?

Кудри – золото; но если,

Веря стихотворной справке,

Локон я подам меняле,

Выгонят меня из лавки.

Были женщины из мяса

И костей; теперь поэты

Видят розы в них и маки,

Лилии и первоцветы.

Эх, зеленщики-поэты!

Женщинам вы не польстили,

Прелести их воспевая

В этом травянистом стиле.

Нет, с кораллом целоваться

Было б делом невеселым,

Так же, как лобзать гвоздики

Сладостно лишь разве пчелам.

Очи зарятся на деньги,

А уста подарков просят,

И, однако, виршеплеты

Без конца их превозносят.

А ведь есть тихони-бедра,

Есть бессребреницы-ляжки,

Коим не присущи зависть

И спесивые замашки.

Вот кому за бескорыстье

Посвящать должны поэты

Оды, стансы, и канцоны,

И романсы, и сонеты.

А рубинам ненасытным

И сапфирам завидущим

Лишь презренье вместо гимнов

Пусть достанется в грядущем.

Алчные уста, о коих

Приторный несете вздор вы,

Называть бы надлежало

Устьями бездонной прорвы.

Глазки, в коих блещет жадность,

Это язва моровая,

Зубки, рвущие добычу, —

Хищная воронья стая.

Разорительны прически,

Так что волосы – бог с ними —

Даже черные как сажа

Могут зваться золотыми.

Знай, слагая гимны зубкам,

Не вкусишь ты жизни мирной:

Тощей стервой поперхнешься

Или будешь съеден жирной.

Перевод М. Донского

Огородная свадьба

Дон Редис и донья Редька —

Не креолы, не цветные,

Вроде там Цветной Капусты,

Но испанцы коренные —

Поженились. И на свадьбу

Их высокоогородья,

Чьим благодаря щедротам

Кормится простонародье,

Всю свою родню созвали,

Пригласили цвет дворянства,

Тех особ, кому подвластны

Все земельные пространства.

Прикатила донья Тыква,

И дородна, и спесива, —

Оттого, что всех дородней,

И спесива особливо.

А за нею – донья Свекла,

Неопрятная уродка,

Все лицо в буграх и ямах,

Бахрома вокруг подбородка.

Вот дон Лук – торчат нахально

В шляпу воткнутые перья;

Скольких дам до слез довел он,

Обманувши их доверье!

Не замедлила Маслина:

Этой смуглой андалуске

Надо быть без опозданья, —

Без нее ведь нет закуски.

Вот дон Апельсин. Министром

Стал он, двор его возвысил.

Глянешь – гладок, верно, сладок,

А когда раскусишь – кисел.

Вот сварливый и колючий

Дон Каштан; в его владенья

Не проникнешь, не имея

Должного вооруженья.

Вот обсыпанная пудрой

Куртизанка донья Слива:

Смугловата, нагловата,

Но округлости на диво.

Вот капризная и злая

Низкорослая Горчица:

Всякий, кто не вышел ростом,

Свыше меры горячится.

Вот изящная Черешня:

Молодая – скулы сводит,

Но зато, когда созреет,

Тьму поклонников находит.

Вот ее сестрица Вишня:

Покислей, темней оттенок,

Смолоду – в цене, а позже

Продается за бесценок.

Вот обманщица Капуста:

С виду – сдобненькая пышка,

Но под массой белых юбок —

Лишь сухая кочерыжка.

Дыня – образец матроны

Добродетельной и честной:

Вид ее сулит блаженство,

Вкус, увы, довольно пресный.

Вот дон Баклажан – сияет

Лысиной своей лиловой:

В годы юности зеленой

Был он малый непутевый.

Вот дон Огурец: сутулый,

Прыщеватый, малокровный;

Сразу виден в нем идальго

С безупречной родословной.

Вот дон Кабачок. Он бледен,

Давней одержим любовью:

Даст в куски себя разрезать,

Спечь, стушить, – но лишь с Морковью.

Прибыл и двуличный Персик.

Зависть его сердце точит,

Жесткость внутреннюю скрыть он

Бархатной улыбкой хочет.

Дон Лимон толк знает в свадьбах,

Не пропустит ни единой;

Побуждаем тонким вкусом,

Судит-рядит с кислой миной.

Вот карета с доном Хреном,

Очень важною особой;

Дряхлый, скрюченный подагрой,

Жив он горечью да злобой.

Вот хвастун, бретёр дон Перец,

Он – причина слезных жалоб:

Стоит Перцу поперечить —

Вмиг глаза полезут на лоб.

Вот ввалилась донья Брюква.

Все ухватки грубиянки

Обличают в ней утеху

Школяров из Саламанки.

Но достаточно. В злословье

Перешел я грань приличья.

Впрочем, свадьбы, мой читатель,

Так скучны без злоязычья!

Перевод М. Донского

Кошачья сходка

Кровля моего жилища

В прошлую субботу стала

Местом общего собранья

Для котов всего квартала.

По чинам расположились —

Чем почтеннее, тем выше:

Наиболее маститым

Отведен конек был крыши.

Черные стеснились слева,

Белые сомкнулись справа,

Ни мур-мур, ни мяу-мяу

Ни единый из конклава.

Встал, дабы открыть собранье,

Пестрый кот с осанкой гордой,

Загребущими когтями

И величественной мордой.

Но другой на честь такую

Заявил права, – тем паче,

Что он слыл как провозвестник

Философии кошачьей.

«Братья! – вслед за тем раздался

Вопль заморыша-котенка;

Был он тощим, словно шило,

Чуть держалась в нем душонка. —

Братья! Нет ужасней доли,

Чем судьба котенка в школе:

Терпим голод, и побои,

И мучительства. Доколе?»

«Это что! – сказал иссохший,

С перебитою лодыжкой

Инвалид (не поделил он

Колбасу с одним мальчишкой). —

Это что! Вот мой хозяин,

Из ученого сословья,

Исповедует доктрину:

„Голод есть залог здоровья“.

Чем я жив, сам удивляюсь.

Адские терплю я муки,

Поглощая только знанья

И грызя гранит науки».

«Мой черед! – мяукнул пестрый

Кот-пройдоха сиплым басом.

Был он весь в рубцах, поскольку

Краденым питался мясом. —

Вынужден я жить, несчастный,

С лавочником, зверем лютым;

По уши погрязший в плутнях,

Он кота ругает плутом.

И аршином, тем, которым

Всех обмеривает тонко,

Бьет меня он смертным боем,

Если я стяну курчонка.

Пряча когти, мягкой лапкой

Он ведет свои делишки

Покупателю мурлыча,

С ним играет в кошки-мышки.

Ем я досыта, и все же

Я кляну свой жребий жалкий

К каждому куску прибавка —

Дюжина ударов палкой.

Хоть не шелк я и не бархат,

Мерит он меня аршином.

Вы мне верьте – хуже смерти

Жизнь с подобным господином».

Повздыхав, все стали слушать

Следующего собрата.

Речь, манеры выдавали

В нем кота-аристократа.

«Вам поведаю, – он всхлипнул, —

О плачевнейшей судьбине:

Отпрыск знаменитых предков,

Впал в ничтожество я ныне.

Обнищав, от двери к двери

Обхожу я околоток

И свои усы утратил

На лизанье сковородок.

Должен я в чужих помойках

Черпать жизненные блага,

Ибо хоть богат сеньор мой,

Он отъявленнейший скряга.

Голодом моря, однако

Он не пнет и не ударит:

Ведь тогда б он дал мне взбучку,

А давать не может скаред.

Нынче, из-за черствой корки

Разозлясь, он буркнул хмуро:

„Жалко бить: скорняк не купит,

Коль дырявой будет шкура“.

Неужели вас не тронул

Страшной я своей судьбою?»

Он замолк. Тут кот бесхвостый

И с разорванной губою,

Кот, что выдержать способен

Десять поединков кряду,

Кот, что громче всех заводит

Мартовскую серенаду,

Начал речь: «Я буду краток —

Не до слов пустопорожних, —

Сущность дела в том, сеньоры,

Что хозяин мой – пирожник.

С ним живу я месяц. Слышал,

Что предшественников масса

Было у меня; в пирог же

Заячье кладет он мясо.

Если не спасусь я чудом,

Вы устройте мне поминки

И на тризне угощайтесь

Пирогами без начинки».

Тут вступил оратор новый,

Хилый, с голосом писклявым.

Познакомившись когда-то

С неким кобелём легавым,

Вышел он из этой встречи

Кривобоким и плешивым.

«Ах, сеньоры! – обратился

Он с пронзительным призывом. —

То, что вам хочу поведать,

Вы не слышали вовеки.

Злой судьбой определен я

К содержателю аптеки.

Я ревенного сиропа

Нализался по оплошке.

Ах, такой понос не снился,

Братцы, ни коту, ни кошке!

Ем подряд, чтоб исцелиться,

Все хозяйские пилюли;

Небу одному известно,

Я до завтра протяну ли».

Он умолк. Тут замурлыкал

Кот упитанный и гладкий,

Пышнохвостый, на загривке —

Жирные, в шесть пальцев, складки.

Жил давно безгрешной жизнью

В монастырской он трапезной.

Молвил он проникновенно:

«О синклит достолюбезный!

От страстей земных отрекшись,

Я теперь – от вас не скрою —

К сытости пришел телесной

И к душевному покою.

Братие! Спасенья нет нам

В сей юдоли слез, поверьте:

Заживо нас рвут собаки,

Гложут черви после смерти.

Мы живем в боязни вечной

Высунуться из подвала,

А умрем – нас не хоронят,

Шкуру не содрав сначала.

Я благой пример вам подал.

От страстей отречься надо:

Оградит вас всех от бедствий

Монастырская ограда.

Вы пройдете некий искус,

Ознакомитесь с уставом, —

И трапезная откроет

Вожделенные врата вам.

Добродетели кошачьей

Мир не ценит этот черствый.

Хочешь быть блажен – спасайся,

Тщетно не противоборствуй.

Страшен мир, где кошек топят,

С крыш бросают, петлей давят,

Шпарят кипятком и варом,

Бьют камнями, псами травят.

Главное, что угрожает

Гибелью нам, мелкой сошке,

То, что с кроликами схожи

Освежеванные кошки.

Ловкачами и ворами

Нас молва аттестовала:

„Знает кот, чье съел он мясо“,

„Жмурится, как кот на сало“.

А хозяева-то наши

Разве не плутуют тоже?

На сукне ловчат портные,

А башмачники – на коже,

Каждый норовит снять сливки.

Им ли укорять нас, если

Плут указы составляет,

Плут сидит в судейском кресле?

Альгуасил, сеньор мой бывший,

Прятался в чулан, коль скоро

Слышал по соседству крики:

„Караул! Держите вора!“

Братья, следуйте за мною,

Процветем семьей единой…»

Тут собранье всколыхнулось:

Явственно пахнуло псиной.

Миг – и крыша опустела,

Врассыпную вся орава,

Дабы избежать знакомства

С челюстями волкодава.

И шептались, разбегаясь:

«До чего ж ты безысходна,

Жизнь кошачья! И на крыше

Не поговоришь свободно».

Перевод М. Донского

Преимущества первого из мужчин. Главное – отсутствие тещи

«Ты не жалуйся, не плачься,

Прародитель наш Адам:

Ведь жилось тебе вольготней,

Чем теперь живется нам.

Беззаботно, беспечально

От земных вкушал ты благ:

Не было портных, торговцев

И подобных им плутяг.

И тебе подругу жизни

Бог не всучивал, пока

Не пресытился ты вольным

Бытием холостяка.

Ты когда-то за супругу

Должен был ребро отдать,

Нашим женам ребер мало —

Семь бы шкур с мужей содрать.

Ты с женой своей законной

Спал спокойно по ночам,

Нынче только муж задремлет,

Глядь – с женой другой Адам.

Ты в раю не смел касаться

Лишь запретного плода,

А у нас на всё запреты,

Хоть не суйся никуда.

В этот мир явилась Ева

Без мамаши, без отца;

Стало быть, не знал и тещи

Ты по благости творца.

На змею ты в злой обиде —

Дескать, в ней беда твоя,

Но поверь мне, прародитель:

Теща хуже, чем змея.

Та змея вас накормила,

Теща не змее чета:

Съела б вас она обоих

И была бы не сыта.

Будь змеей не черт, а теща,

Сожрала б она весь рай,

От Эдема бы и фиги

Не осталось, так и знай.

Мудры змеи, но добавлю,

Змей отнюдь не понося,

Что еще мудрее тещи:

Теща знает всё и вся.

Тещи подают советы

И зятьям своим твердят:

То не съешь, того не выпей!

Мол, вино и пища – яд.

Теща зятю день скоромный

Превращает в день поста,

А сама телка обгложет

От рогов и до хвоста.

Так что ты на змей не сетуй,

Дорогой сеньор Адам,

Жребий твой не столь уж горек,

Как теперь ты видишь сам.

А сменять змею на тещу

Мог бы ты легко весьма,

Ведь охотников меняться

(И с приплатой) будет тьма».

Так взывал однажды некий

Долготерпеливый зять,

Умоляя провиденье

Тещу в рай скорее взять.

Перевод М. Донского

Разговор дуэньи с неимущим воздыхателем

Существо, чье назначенье

Нежным чувствам быть препоной,

Нечто среднее по виду

Меж гадюкой и вороной,

Склеп восторженных мечтаний,

Кладбище любовных писем,

Вечно бодрствующий призрак

С нюхом песьим, зреньем рысьим,

Оборотень черно-белый,

Та, кого уже с рожденья

Называют старой ведьмой, —

Словом, некая дуэнья

Так промолвила, взглянувши

Через переплет балконный

Вниз, где, испуская вздохи,

Ждал безденежный влюбленный:

«Стой, сыночек, хоть три года,

Плачь, вздыхай еще печальней —

Понапрасну: слезы ценят

Разве что в исповедальне.

Коли к просьбам нет подмазки,

Ты не жди мягкосердечья:

Тары-бары без червонцев —

Тарабарское наречье.

Наделенный благородством,

Красотой, отвагой, силой,

Коль при всем при том ты беден —

Грош цена тебе, мой милый.

Не пеняй, что серенады

Остаются без ответа:

Сколь твои ни звонки песни,

Звонче – звонкая монета.

Ты дерешься на дуэлях,

Чувства подтверждая кровью, —

Попусту! Доход с убитых —

Лишь судейскому сословью.

А подарками добудешь

Ты любую недотрогу:

Надо ставить обожанье

На коммерческую ногу.

Раньше верили в посулы,

В обещанья да в рассрочку,

А теперь иное время:

Деньги выложи на бочку.

Коль пусты твои карманы,

Принимай уж без протеста,

Что тебя не замечают,

Будто ты пустое место.

Неимущий – невидимка,

На манер бесплотной тени:

Как его заметишь, если

Ни даров, ни подношений?

Вот богач, куда ни ступит,

Сразу станет общим другом.

Перед ним все двери настежь,

Всё и вся к его услугам.

Говорят, что я когда-то

И сама была девицей;

Но в дуэньях я мужчинам

За обиду мщу сторицей.

Я, чтоб насолить соседу,

Сделалась его женою;

Он скончался от удара,

Не поладивши со мною.

Вдовий я чепец надела

И, по милости господней,

Стала въедливой святошей

И достопочтенной сводней.

Вижу я в любви и дружбе

Только куплю и продажу,

Всех за деньги перессорю

И за деньги все улажу.

Рада я помочь влюбленным,

Но, понятно, не бесплатно.

Жалок мне вздыхатель нищий:

С чем пришел – уйдет обратно.

Бог за слезы покаянья

В райские приимет кущи,

Но Мадрид слезам не верит.

Если плачет неимущий.

Спит сеньора. Полно клянчить!

Не надейся на подачку:

Причитанья голодранца

Девушек вгоняют в спячку».

Выслушал бедняк влюбленный

Речи пакостные эти,

И свое негодованье

Он излил в таком ответе:

«Ах, наемная ты кляча,

Скорпион ты плоскогрудый,

Чертова ты головешка,

Помесь Каина с Иудой!

Знаю я: тому, кто хочет

Совладать с нечистой силой,

Надобны священник с причтом.

Крест, и ладан, и кропило.

Вот вернусь я с крестным ходом,

И от наших песнопений,

Словно рой гонимых бесов,

Сгинет сонмище дуэний».

Перевод М. Донского

Рассказ неудачника о своем рождении и воспоследовавших от того злосчастиях

«Хоть была моя мамаша

Хрупкого телосложенья,

Вышел я живым из чрева,

Чтобы клясть свое рожденье.

В эту ночь луна сияла,

Как червонец, над опушкой;

Если б знала, кто родился,

Стала б ломаной полушкой.

Я родился поздней ночью:

Солнце погнушалось мною;

Тучки тоже это место

Обходили стороною.

Ровно в полночь дело было, —

Так в какой же день недели?

Вторник и среда об этом

Препираются доселе.

Под созвездьем Козерога

Я рожден, и провиденье

Предопределило, чтобы

Стал козлом я отпущенья.

Я не обойден дарами

Прочих знаков зодиака:

Красотой я в Скорпиона,

Поворотливостью – в Рака.

Я родителей лишился,

С ними чуть сведя знакомство!

Уберечь решил господь их

От дальнейшего потомства.

С той поры хлебнул я горя:

Столько видел черных дней я,

Что чернильницей бездонной

Мог бы стать для грамотея.

Каждый час судьбина злая

Шлет мне новую невзгоду:

Коль об пень не расшибусь я,

Так ударюсь о колоду.

Если родственник бездетный

Хочет мне отдать угодья —

Вмиг родится сын-наследник:

Я лекарство от бесплодья.

Слепота на всех находит,

Коль я еду в экипаже,

Но слепец – и тот заметит,

Как ведут меня под стражей.

Может предсказать погоду

Каждый, кто следит за мною:

Налегке я выйду – к стуже,

Потеплей оденусь – к зною.

Если приглашен я в гости,

Дело пахнет не пирушкой,

А заупокойной мессой,

Где гостей обходят с кружкой.

По ночам мужьям-ревнивцам,

Приготовившим дубины,

Чудится во мне соперник, —

Я плачусь за чьи-то вины.

Крыша ждет, чтоб подошел я,

Если рухнуть наземь хочет.

Камень, брошенный в собаку,

Мне, конечно, в лоб отскочит.

Дам взаймы – прощай дукаты,

И притом должник-мерзавец

На меня глядит при встрече,

Будто он заимодавец.

Каждый богатей грубит мне,

Каждый нищий просит денег,

Каждый друг мой вероломен,

Каждый мой слуга – мошенник,

Каждый путь заводит в дебри,

Каждые мостки – с надломом,

Каждая игра – с потерей,

Каждый блин выходит комом.

Море мне воды жалеет,

В кабаке – воды избыток,

Захочу купаться – мелко,

Выпью – не хмелен напиток.

И торговля, и ремесла

Мне заказаны, бог с ними:

Будь, к примеру, я чулочник, —

Все ходили бы босыми;

Если б я вступил, к примеру,

В медицинское сословье —

Воцарилось бы в округе

Поголовное здоровье.

Холостым был – жил я худо,

А женился – стало хуже:

Взял я в жены образину,

Бесприданницу к тому же.

Говорят, что я рогатый;

Будь притом я травоядный,

Мне б ее стряпня казалась

Не такой уж безотрадной.

Не везет мне и в соседях:

Нет покоя даже в спальне —

Чуть рассвет, кузнец с размаху

Бухает по наковальне;

День-деньской без перерыва

Бьет башмачник по колодке;

Ночью выволочку шорник

Задает жене-молодке.

Если я перед сеньорой

От любовной страсти млею —

Или гнать велит монету,

Или гонит меня в шею.

Я зевну – кричат: „Разиня!“

Оброню платок – „Неряха!“

Коль румян я – со стыда, мол,

Если бледен – мол, от страха.

Бархатный камзол надень я —

Люди скажут: „Вот дерюга!“

Возведи я пышный замок —

Молвят люди: „Вот лачуга!“

Если тот, чье домоседство

Всем и каждому знакомо,

Позарез мне нужен – слышу:

„Только что ушел из дома“.

Тот, кто хочет скорой смерти.

Пусть мне посулит подарок, —

Сей же час отыдет с миром

Без бальзамов и припарок.

И, для полноты картины

Рокового невезенья,

Я, ничтожный неудачник,

Встретил вас, венец творенья.

Сто мужчин при вас, все носят

Званье гордое „поклонник“;

Недостойный этой чести,

Я всего лишь подбалконник».

Так взывал к Аминте Фабьо.

Но прелестное созданье

Не имело и понятья

О его существованье.

Перевод М. Донского

Ответ на просьбу о признании отцовства

Я, кто этому младенцу

Прихожусь отцом не боле,

Чем других мужчин штук тридцать.

То есть лишь в тридцатой доле,

Обращаюсь к вам, сеньора,

К цели наших всех усилий —

К лабиринту, в чьих проулках

Сообща мы все блудили.

Получил письмо я ваше;

Прочитавши строчки эти,

Понял, что чадолюбивей

Женщин не было на свете.

«С вас приходится» – читаю

Я в послании сеньоры;

С каждого отца подарок?

Это ж золотые горы!

Согласиться на отцовство?

Чести я такой не стою;

Подписать мне было б легче

Соглашенье с Сатаною

Счета не было, сеньора,

Бравшим вас на щит солдатам;

Войско меньшее, должно быть,

Брало Рим при Карле Пятом.

Пишете, что схож глазами

Я с рожденной вами шельмой, —

Мне сдается, ваши глазки

Разгорелись на кошель мой.

Пишете: ко мне исполнен

Он почтением сыновним

И признать по сей причине

Должен семя я свое в нем.

Все мои черты в ребенке

Знать хочу для пользы дела:

Ведь родитель есть отдельный

Каждой части его тела.

В складчину младенец создан, —

Лишь вооружась ланцетом,

Можно выделить частицу,

Сделанную мной при этом.

Кто с уверенностью скажет

О родившемся парнишке:

«Мой от шеи до колена»,

«Мой от попки до лодыжки»?

Кто вам перечислить сможет

Все, что сделал, по порядку?

Кто признается, что в спешке

Он сработал только пятку?

Нет, такие песни пойте

Евнухам, а не мужчинам:

Те, чтоб силу в них признали,

И осла признают сыном.

Не блещу я красотою,

Есть в наружности пороки:

Я левша, я лопоухий,

Косоглазый, кривобокий, —

Так что пусть меня поджарит

На костре Святая Братья,

Если мальчик добровольно

Кинется в мои объятья.

Постреленок, окрещенный

Двадцать раз по крайней мере,

Выучит ли, как он назван

И в какой крещен он вере?

То-то зрелище на славу

Нам представится во храме,

Если там сойдутся вместе

Все папаши с кумовьями!

Тут предстанет и ученый

Богослов – быть может, сыну

Он от приношений паствы

Предоставит десятину;

Будет и почтенный старец

(Жаль вот – ум зашел за разум) —

Он любой поверит чуши

Даже не моргнувши глазом;

И виноторговец-скряга —

Мысль о собственном ребенке

Побудит его, быть может,

Разориться на пеленки.

Утверждать, что я родитель.

Неразумно и жестоко:

Истину тут распознает

Лишь всевидящее око.

Соучастник – да, пожалуй:

Был за мной грех любострастья, —

Ах, к источнику отрады

Восхотел, увы, припасть я.

Пусть другие ищут гавань.

Мне ж вольней в открытом море:

Ведь когда тебя зачалят,

Век свой будешь мыкать горе.

Но, раз не совсем чужой он

И моей причастен плоти, —

Верю в то, что поприличней

Вы отца ему найдете.

Я не себялюбец черствый,

Общего я не присвою:

Пусть уж для других родится,

Будь зачат он даже мною.

Всем и каждому «отцом» быть —

Это надо быть прелатом;

Мне же честь и в том, что сводне

Прихожусь я сводным братом.

Писано тогда-то, там-то;

Подписи своей не ставлю,

Ибо сочиненьем этим

Вряд ли я себя прославлю.

Не надписываю адрес,

Веря, что письмо, однако,

К вам дойдет: вас в околотке

Знает каждая собака.

Перевод М. Донского

Те, кто в погоне за твоим товаром

Те, кто в погоне за твоим товаром

Способны поднести лишь мадригал,

В ответ не удостоятся похвал,

Неблагодарность заслужив недаром.

Пускай зудят – мол, обрекаешь карам

Ты, как Далила, – что бы там ни врал

Ударившийся в выспренность бахвал,

Ты без даров не соблазнишься даром.

Все те, кто не из Марсова колена,

Тебя к любви лишь золотом склонят,

А нет его, – как ни склоняй колена,

Бессилен шквал стихов и серенад,

Пером не завоюешь Телемсена:

Амур – дитя и лишь подаркам рад.

Перевод Д. Шнеерсона

Обличаю любовь

Слеп Амур, но в наше время,

В том поклясться я могу,

Все увидит, только стоит

Показать ему деньгу.

Кошелек открой – он зрячий,

Душу – слепнет, словно крот.

Ложью, плутнями любого

Ловкача он проведет.

Но теперь мальчишка дерзкий

Пусть нальет в колчан чернил,

У него давно писаки

Перья выдрали из крыл.

От весьма достойной пары

В мир явился сорванец:

Мать, рожденная из пены.

Грязный и хромой отец.

Маму выловил из моря

Сетью некий рыболов

Для трясения кроватей,

Уминанья тюфяков.

Эта славная сеньора

С кузнецом вступила в брак,

Но при этом обожала

За длину мечей вояк.

И сама была предоброй

Кузней: все, кому не грех,

В этом горне жар вздували

И качали этот мех.

Нас любовь дурит, дурманит,

Отнимает ум и честь,

Заставляет все до нитки

На ее алтарь принесть.

Так умильно умоляет

Верить, нежностью слепя,

И душой клянется, чтобы

Душу вынуть из тебя.

Вот ко мне она явилась,

Вздев невинности убор, —

Скрыта платьем лиходейность,

Чист и целомудрен взор.

Хоть в желаниях скоромна,

Принимает скромный вид,

Хочет денег, денег, денег

И надеждою манит.

Честность тут лишь при посулах,

При расчете – плутовство:

Обдирает, словно липку

Верующих божество.

Обещание блаженства

У нее горит в очах —

Я не прочь, коль это даром.

Но за деньги я – монах.

На такие предложенья

Я машу в ответ большой

Сплошь обтянутою кожей

Бородатой булавой.

Но когда богами были

Пауки да мошкара,

Был Амур в великой силе,

То была его пора.

Он изрядно забавлялся,

Превзойдя всех шутников:

Юношей влюблял в скульптуры,

А девиц влюблял в быков.

Двух любовников однажды

В два яйца он превратил

И, одно сварив, глазунью

Из другого сотворил.

Он белянок в мавританок

Превращал, окрасив их

Лица черной шелковицей, —

Как красильщик был он лих.

Одного глупца он сделал

Виноградною лозой,

Даму, что тянулась к гроздам,

Вмиг оборотил скалой.

Но ведь это – только малость

Из Амуровых проказ,

Коль припомнить все, до завтра

Я не кончил бы рассказ.

Перевод Л. Цывьяна

Иная песня

И дни, и деньги, что терял с тобою,

Оплакиваю я с тоскою.

Марика, просто мочи нету,

Как жаль теперь мне и любой монеты,

Что отдал я тебе своей рукой,

И оплеух, оставшихся за мной.

Покуда ты была моя подруга,

Я думал, ты десятирука,

О трех утробах, шестинога —

Так на тебя тогда я тратил много.

Но ты двурука, ног не боле двух,

Не разнишься ничем от прочих шлюх.

Тобою – я, ты – мною обладала,

Тебя ласкал – ты отвечала,

С тобой сливались мы в объятье,

Но нынче не могу никак понять я:

Какой закон велел, какой судья,

Чтоб ты – за деньги, но задаром – я?

Меня поносишь и клянешь сугубо,

Понеже обломала зубы:

Твои клыки не растерзали

Мне сердце – ведь оно прочнее стали.

Но ты в другом успела, видит бог:

Ты обескровила мой кошелек.

Пока я для тебя сорил деньгами,

Меня снабдила ты рогами.

Небось хотела ваша милость,

Чтоб наше счастье бесконечно длилось?

Голубушка, я больше не дурак,

Дороже поцелуя мне медяк.

Пусть кто другой тебе отныне платит —

Глупцов еще на свете хватит.

Но помни, чтобы стать любимой,

Тебе самой любить необходимо,

Быть преданной и нежной – лишь потом

Тянуться можешь ты за кошельком.

Что ж, ощипала ты меня изрядно —

Все это вышло мне накладно,

Вид у меня весьма унылый, —

Спасибо, хоть ничем не заразила:

Ощипан я, зато не без волос;

Нос натянув, ты сберегла мне нос.

Но признаю, ты мне дала немало,

Ты много меньше обещала.

Отказом ты не обижаешь

И жеребцов отнюдь не объезжаешь —

Нет, ты готова с каждым жеребцом —

Со стариком готова и с юнцом.

Живи себе доходно, беззаботно,

Живи когда и с кем угодно,

Но после родов передышку

Позволь себе хотя б на месячишко.

Но, впрочем, мой невыполним совет:

У потаскухи передышек нет.

Перевод Л. Цывьяна

Старухе, которая носила на цепочке золотую фигурку смерти

Смотрю на вас я и в который раз

Теряюсь, Ана, в этой круговерти, —

То вижу смерть я на цепи у вас,

То вижу вас я на цепи у смерти.

Отдайте лучше мне ее – зачем

Старухе быть на шее у старухи, —

Я с ней, костлявой, досыта поем,

А с вами смерть подохнет с голодухи.

Перевод Д. Шнеерсона

О любви к монашенке

Мне о Тантале вспомнился рассказ:

Как он стоит, наказанный богами,

По грудь в воде, и ветвь, дразня плодами,

Качается пред ним у самых глаз.

Захочет пить – уйдет вода тотчас,

Захочет есть – плод не достать руками;

Средь изобилья стонет он веками,

От жажды и от голода томясь.

В сей притче видишь ты, как, окруженный

Богатствами, терзается скупой, —

Мне ж видится в монашенку влюбленный:

Вблизи плода стоит он над водой,

Но, голодом и жаждой изнуренный,

Лишь иногда дотронется рукой.

Перевод Л. Цывьяна

О человеке бедном и женатой

Правдивейшее это показанье

О муже, что достоин стать святым;

Пускай спознался он с грешком каким,

Ведь жизнь его – сплошное покаянье.

К жене прикован, нищетой томим,

Он тещины изведал истязанья,

Был шурин у него – как наказанье

И сын – характером не херувим.

Меж кузницей и мастерской каретной

Он обитал; всегда был жизни рад,

Хоть не видал в глаза монетки медной;

Нуждою да несчастьями богат,

Жил мучеником: был женатый, бедный;

Содеял чудо: умер не рогат.

Перевод Л. Цывьяна

Подражание Марциалу

Клоринде

Когда клянусь душой моей:

«Клоринда, всех милей ты, право»,

Ты мне ответствуешь лукаво:

«Нагая, я еще милей».

Но в бане у твоих дверей

Я приглашенья ждал напрасно,

Чтоб увидать, сколь ты прекрасна.

Иль боязно очам твоим,

Что, увидав меня нагим,

Ты отвернешься безучастно?

Перевод М. Квятковской

Морате

Твои товары хоть куда:

Наряды, гребни, перец, мята,

Но, заплатив тебе, Мората,

Увы, уносят их всегда,

Что, впрочем, тоже не беда, —

Иным товаром ты богата.

Хоть за него берется плата,

Но, как его ни отдаешь,

Он остается. Узнаешь?

Моратой славится Мората!

Перевод Д. Шнеерсона

Эпиграмма на Орфея

Когда Орфей за Эвридикой

В Аид спустился, бог Плутон

Был беспредельно возмущен

Такою дерзостью великой.

Запел пленительный Орфей,

Как никогда не пел. Однако,

Хотя Плутону в царстве мрака

Вдруг стало на душе светлей,

Багровый от негодованья,

Вернул Орфею он жену,

Что было даже в старину

Тягчайшей мерой наказанья.

Засим смягчился грозный бог

И смертному в вознагражденье

За удивительное пенье

Вновь потерять ее помог.

Перевод В. Васильева

Эпитафия поэту

«Здесь спит, кто ближнему не сделал в жизни блага».

«Наверное, какой-нибудь сутяга?»

«Нет, не было ни в чем ему удачи».

«Идальго был он, не иначе».

«Нет, был он богачом, к тому же прохиндеем».

«Коль так, наверняка был иудеем».

«Нет, был разбойником, погряз в разврате мерзком».

«Так был вдовцом? Банкиром генуэзским?»

«Нет, слишком уж был глуп да и болтлив не в меру».

«Все ясно мне: покойник – кабальеро».

«Секрет открою вам: он был поэт, и вместе

Все эти доблести в одном собрались месте».

Перевод В. Михайлова

Эпитафия Селестине[10]

Покоится в земле холодной

Та, чей талант незаурядный

Воспет у нас, что подвиг ратный,

Она была прекрасной сводней.

Блаженство среди звезд вкушать

Не пожелала, понимая,

Что там, где святость всеблагая,

Дев даже ей не замарать.

Перевод В. Андреева

Эпитафия грешнику

Прожорливым червям наверняка

И зад его по вкусу, и бока,

Но, право же, не чают в нем души

Отведавшие гноища души.

Перевод Д. Шнеерсона

Эпитафия самому себе. Против женщин Испании

Я под тяжелою лежу плитой.

Будь милосерд, прохожий, и пятой

He наступи на камень сей плиты, —

Ведь лишней тяжестью меня придавишь ты.

И только жены родины моей

Плиту не смогут сделать тяжелей, —

О, наконец, за благо я сочту

Их пустоту.

Перевод В. Андреева

Кавалер ордена БЕРЕЖЛИВЦЕВ{2}

Преполезные советы как беречь деньги и расточать речи

Перевод С. Петрова

Под редакцией И. Лихачева

БЛЮСТИТЕЛЯМ СОБСТВЕННЫХ КАРМАНОВ

С тайным сожалением наглядясь, какое ныне пошло обирательство, почел я за благо остеречь небрежителей кошелька своего, дабы, читая сочинения мои, попридержали карманы и пеклись бы о том, чтобы удостоиться скорее звания хранителей, нежели подателей, и чтобы податливы были дамы, а не мы, и на таковой манер удостоились бы мы звания членов ордена бережливее святого Никому-не-дадима, или Недадима, который и доныне почитается за Никодима по причине малого разумения в сей материи. И да будет отныне любому влюбленному имя Хуан-Береги-Карман, будь он именем хоть тот, хоть не тот, и да бережет его ангел-хранитель, ибо воистину именуются дни бережливости днями праздничными, кои должно соблюдать, и соблюдать так, чтобы не было праздно.

ВСЕДНЕВНОЕ УПРАЖНЕНИЕ, ДОЛЖЕНСТВУЮЩЕЕ ЗАСТАВИТЬ ЛЮБОГО ЧЛЕНА ОРДЕНА СПАСАТЬ СВОИ ДЕНЬГИ В ЧАС РАСПЛАТЫ, КАКОВОЙ ГОРШЕ ЧАСА СМЕРТНОГО

Встав поутру, да осенит сперва крестным знамением деньги свои, и да открестится от тех, кто их станет просить у него, и да возблагодарит господа нашего за пробуждение ото сна, говоря: «Воздаю – хоть я и кавалер ордена бережливцев – благодарение тебе, господи Иисусе Христе, ибо не попустил ты попрошаек и вымогателей потревожить сон мой, и обещаюсь твердо не грешить ни даром, ни ссудою, ни посулами, ни словом, делом или помышлением».

А после пусть скажет таковые слова:

Один лишь дар моя отрада:

Дар не дарить, когда бы надо.

Садясь обедать, пусть оглядит стол свой и, удостоверясь, что нет ни гостя незваного, ни блюдолиза, ни прихлебателя, прочитает молитву, говоря: «Благословен бог наш, посылая мне трапезу без сотрапезников!», справедливо полагая, что за столом незваный гость – хозяину нож острый и вилка в бок.

А ложась опочивать, да возмыслит перед сном о пустой мошне, каковую да подвесит у изголовья ложа своего, подобно черепу грешному, с надписью стихотворною, гласящей:

Что смотришь на меня, мошна,

Как смерть, и скорбно, и уныло?

Такой же ты и мне видна:

Ты будешь пустотой полна,

Как то уже со мною было.

И, отходя ко сну, да произнесет: «Слава тебе, господи, что дал мне раздеться самому, не дав другому раздеть меня догола!» И пусть не спит слишком сладко, дабы потом не было горько.

ЛЕКАРСТВЕННОЕ СНАДОБЬЕ ОТ ПОПРОШАЕК МУЖЕСКА ПОЛА

Ведомо, что бороды выклянчивают не менее, нежели мантильи, а посему почел я за благо найти загодя противу того средство. О бережливый! Узнав, что ищут тебя или пришли повидаться, будь то любой, скажи ты ему, ради бога, на всякий случай, не успев поздороваться: «Ох, сударь! И какая же легкая жизнь пошла – ни гроша в кармане!» И немедля напотчуй его щедрыми советами, чтобы ему и рта не раскрыть было. А когда на тебя покусится некто нежданно-негаданно на улице, то должно тебе с тою же поспешностию сказать: «А я как раз надумал просить вашу милость об одолжении мне таковой же суммы, дабы выполнить долг чести». Это называется подкосить на корню. А когда при тебе, как то в обычае, станут расхваливать вещь дорогой цены или самоцвет, скажи, что отныне будешь почитать ее украшением чужой казны. Позволительно делать подарки на пасху,[11] но отнюдь не к рождеству, в иные же праздники мы дозволяем захаживать на Большую к золотых дел мастерам в лавки, где истинный кавалер нашего ордена торгуется, да не берет, замахивается, да не бьет. Короче говоря, он должен перенять обычай у солнечных часов, которые показывают, да не бьют, отмеривают, да не дают. А уж если показывать да отмеривать, так только тень наводить, и не более того. И да мыслят помянутые кавалеры единственно об имении, а не о даче, да не чтут Платона, дабы не поплатиться, ни Данта, дабы не стать данниками, да угощают людей фигами и да не ведают иного присловия, кроме как «подальше положишь, поближе возьмешь». И пусть тщательнейше приглядывают за своими башмаками, а то они, чего доброго, каши запросят. Да памятуют, что у заемщиков очи сокольи, а у плательщиков вороньих нет. Да хранят они крепко кошельки, ключи и карманы! А просящему да не отверзнется, и да будет ему от ворот поворот! За свое – грудью, а к чужому – спиной. И повторяй себе неустанно: «Долговую держи подолгу». Тяни поручительство обеими руками. И памятуй, сколько померло, греша беспамятством и нетребовательностью. Не позволяй себе размякать, ибо это влетит тебе в копеечку. Знай повторяй себе: «Стой на своем, ибо стоишь не меньше, нежели они». Пусть расщедряется рука короля дона Альфонса,[12] а ты помни, сколько народу погибло по недостатку способности удержательной. Нарваться же на просьбу – сие все едино, что тебя саданули под гусачину: сразу язык отнимется. А паче всего, не клади им, беседуя, пальца в рот, ибо так или этак, а повадятся они, буде ты и не дал бы им ничего, ходить к тебе и угощаться, и тут уже такое пойдет, что не приведи господи!

ПИСЬМА КАВАЛЕРА ОРДЕНА БЕРЕЖЛИВЦЕВ

I

Милостыня есть благодеяние богоугодное, если подавать ее из своей мошны, ну а когда – боже упаси! – ее из чужой подают, будет она злодеянием. Я, сударыня, желал бы выказать свое сочувствие словами, а не кошельком. Нынче пост, просьба справедливая, но я грешник – мудрено нам будет столковаться. Видит бог, подать мне нечего, ступайте же себе с богом и уверьтесь, что у меня ровно ничего нет. (Вот некоторые способы отваживать бессовестных попрошаек.)

Мадрид, любого месяца, дня и часа, в который вы могли бы ко мне обратиться.

II

Ваша милость говорит мне, что любит меня весьма сильно, что желает мне не знавать горестей. Уж позвольте-ка мне, сударыня, знаться с тем, что у меня есть, и пусть оно будет, как было, лишь бы мне не лишаться моих горестей. И, наконец, уверьтесь, сударыня, что и мне, и королю господь дал по ангелу-хранителю: ему – дабы преуспевал, а мне – чтобы не тратился. Дай боже вашей милости здравия и долголетия взамен того, чего я вам не даю.

III

Чем больше просит у меня ваша милость, тем больше я в вас влюбляюсь и тем меньше даю. И подумать только, как это вы умудряетесь вывораживать у меня пирожные! Но хотя мне столь же просто посылать их вам, как вам вывораживать, я все-таки воздержусь покамест от этого. Закусывайте, ваша милость, другим поклонником: ведь мне горше видеть, как меня объедают женщины, нежели как пожирали бы черви, ибо они питаются покойниками, а ваша милость изволит кушать живых. Прощайте, дочь моя! День постный. Писано ниоткуда, ведь тех, кто ничего не посылает, как бы и нет, ибо пребывают они только в своем уме и рассудке.

IV

Два окошечка на бой быков достать, душа моя? Да уж какого боя тебе еще надо, когда ты просишь, а я отнекиваюсь? Что за радость ты нашла в бычьем бое? Скучища да зевота, да и денег нет рассиживаться на балконах. Пошли-ка ты его к чертям, сей праздник языческий, где только и видишь, как гибнут люди, подобные скотам, и скоты, подобные мужьям. Я-то, разумеется, купил бы тебе два местечка где-нибудь повыше, да только денег у меня нету. Пробавляйся-ка слухами про сей бой и считай, что видела, вот и увидишь, какой мы проведем вечерок, ты – без окошка, а я – при деньгах.

V

Сказывали мне, сударыня, что намедни ваша милость вкупе с тетушкою вашей изволили потешаться над моей скупостью, каковая моя скаредность сделала-де из вас посмешище, а следовательно, мы с вами в долгу друг у друга не остались. К тому же говорят, что у меня отыскались сотни пороков и что все кончилось тем, что поизмывались и понасмехались надо мною всласть, и говорили про меня, что я и на того похож, и на этого смахиваю. Ладно! Хоть на черта смахивать, лишь бы с деньгами не промахнуться. В радость повергло меня то, что прошамкала полуторазубым ртом сеньора Энсина: «Ну и рожа у твоего дубины-школяра! А губы-то! Да от него так и смердит псиной. Да сожги его живьем, так из него и реала не выпадет».

Тоже мне дама! Да тут дамой и не пахнет. Какие уж тут тебе амбра и фимиамы! А когда по ее выходит, что не давать – все равно что смердеть, так пусть озаботится насморком или нос затыкает, иначе дурные гуморы ей и вовсе голову задурят.

А то, что вы, государыни мои, именуете любовью, есть не что иное, как свары да раздоры, выманивание да прикарманивание. Я же человек мирный, и ни дачи, ни сдачи мне и даром не надобно, зато на прикарманивания держите у меня карман шире.

Спаси вас господь, государыня моя, а мне – мой достаток.

VI

Пишет мне ваша милость, что не прочь закусить и дабы я соблюдал сие в тайне. Так соблюду, что ни у себя изо рта ничего не выпущу, ни вам в рот не попадет. Тьфу ты пропасть! Да неужели вам мало отобедать со мной и отужинать? Так еще подавай вам меня и на закуску? Чревоугодничайте, ваша милость, на предмет ваших угодников, если вам благоугодно. Вот уже два месяца, три дня и шесть часов, как ваша милость вкупе с двумя старушками, тремя подружками, пажом и его сестрицею объедаете меня денно и нощно, отчего я вконец отощал и высох. Увольте меня, ваша милость, сделайте милость, пусть хоть тело-то у меня покамест побудет в покое, а потом его, уже покойное, вы можете пожрать пополам с могилой, ибо я-то окажусь в чистилище, да и в том еще не уверен.

Писано дома. Примите сие, сударыня, только за указание, отнюдь не за приглашение.

VII

Вы, сударыня, серчаете, что я больше не приходил к вам, а затем и не приходил, что в себя прийти не мог от того, что намедни у вас в доме увидел. Можно, сударыня, бывать у вас из любопытства, но уж отнюдь не ради любви, ибо собираются у вас народы, языцы и всяческие лица со всего света. Как же, по-вашему, будет выглядеть дубина-школяр, находясь среди Юлиев и Октавиев, которые только и знают, что говорить лишь о деньгах, и кому какой-то реал – раз плюнуть? А к тому же ведь изо всех народов чужаками бывают одни голодранцы – чтобы столковаться с такими господами, надобно быть еще и мошенником. Короче говоря, я почувствовал, что меня будто продали, а вашу милость купили. Хоть и думается мне, что они дадут вашей милости разгуляться на нашей улице с моей помощью, однако небезопасно мне в доме, где тень чужеземца то и дело не в свое дело суется.

VIII

Не послал я вам, сударыня, того камлоту, о коем вы меня несчетное число раз просили, затем лишь, что желал убедиться в великом избытке, дарованном вам господом богом (ибо вы умудрялись выпрашивать у меня одно и то же каждодневно, два месяца кряду, то ли в восьми, то ли в девяти письмах, и на всевозможные лады), и была от того, слава тебе господи, великая польза. А когда бы ваша милость издержалась на камлот, а не на бумагу да чернила, то и денег бы поберегла. Однако имейте в виду, сударыня, что платье, которое бы вы сшили, уже истаскалось бы, а слава писулечкам вашим пребудет во веки веков. Не посылаю вам просимого и с этим письмом, ведь подарить теперь – почлось бы за дурь, а немного спустя – за безумие, ибо уже сейчас глупо было бы кончиться забавному обмену просьбами и отказами.

Спаси вас господь и проч.

IX

ОТ ИСТЯГАТЕЛЬНИЦЫ-ИСТЯЗАТЕЛЬНИЦЫ

Быстро же вы, ваша милость, раскрыли свои нутро и нрав – все-таки вы еще переменчивее, нежели другие мужчины. Послушайся я своих тетушек, так и не обижалась бы на то, что вы проделываете. Но я вздумала поступать, как то в обычае, и поделом мне: урок впредь будет. Сказывают мне, что ваша милость отменно проводит свои досуги, а даму ту я знаю, чем вы и доказали свой хороший вкус. И да упаси вас боже чудачествовать, хотя и незачем давать вам такие советы. Спаси вас господь.

X

ОТВЕТ

С такою поспешностью, государыни мои, вы принялись ощипывать меня, что не только кости мои стали видны, а и самое нутро. Не смею отрицать, государыни мои, что я человек превратный, ибо не осталось у меня в доме ничего, что не превратилось бы в ваше с легкостью, вам присущей. Эх! как было бы славно, когда бы вы, сударыня, поверили своим теткам, а я – нет! Думаю, что мне от того только лучше бы стало. И уж как впредь начну влюбляться, так стану из-за этих родственников приглядываться больше к тому, чего у женщины нет, нежели к тому, что у нее есть. Предпочитаю, чтобы у нее были желваки да прыщи, нежели тетушки, и горб, нежели матушка, ибо от первых беда ей, а от сих последних – мне. И случись ей быть на мою голову награжденной родственницами, я бы с ней и разговаривать не стал, доколе не изгнал бы их всех, точно бесов. Ваша милость обошлась со мной так, что только мне и выгоды вышло, что узнал я, как остаются внакладе. Не с родословной мне любовь чинить, а с женщиной; ведь спать с одной лишь племянницей, а содержать всю генеалогию – сие, почитаю, досадно будет. Чтоб мне в живых не бывать от теток этих самых (ведь они мне нож вострый), ежели на своем не поставлю! А уж чтобы мне перестать чудить, так где ж там, когда вы из меня столько вычудили.

XI

Сокровище мое! Я-то думал, что я любовник, а ваша милость – полюбовница мне, на поверку же вышло, что мы с вами с великою любовью соперничаем по части моих денег и волочимся за ними. Не перестану напоминать вашей милости, что у вас есть поболее того, что мне в вас по сердцу, и что досель я не видел, чтобы вы чем-нибудь у меня пренебрегли. Нет, государыня моя, никто не может вызвать во мне столь великой ревности, как посягающие на мое имение. Если вы любите меня, то при чем тут платье, драгоценности и деньги, вещи мирские и суетные? А когда вы влюблены в мои дублоны, так отчего же не сказать правду? И подобно тому как вы в письмах зовете меня душенькой, другом сердечным, светом очей своих, зовите меня лучше своим реальчиком, дублончиком, кошелечком и кармашком! Вы полагаете, что все не по мне, если не даром, что даже и за бесценок покупать, по-моему, безрассудство, а уж то, что стоит денег, – и вовсе срам, и что никакой красоты там нет, где есть траты.

Оставим в покое деньги,[13] словно их и на свете не бывало, и забудем про всякие галантерейности и любезности, а когда нет, так оставаться вам при своем хотении, а мне при своих деньгах.

Спаси вас…

XII

Вы говорите, сударыня моя, что в дом к вам не мужчины ходят, а отцы монахи. Убей меня бог, не пойму, кто это уверил вас, что монахи – не мужчины, уж, верно, не они сами, ибо самого змия-искусителя перещеголяют. Хотел бы я весьма узнать от вашей милости, за какую породу скотов вы их считаете или каким иным словом прикрываете свои деяния.

В первые дни, как я удостоился ваших милостей, они нагоняли на меня страх, ибо этих братцев толпилась у вас в доме такая уйма, что я спрашивал себя, нет ли в доме покойника. Но хоть и знаю, что покойника нету, а все равно в ваших покоях от них покоя нет. Отродясь не видывал ни у одной дочери столько батюшек, и, по моему разумению, хуже этого ничего на свете нет, ибо я люблю сирот. И завидовал я Адаму единственно в том, что у него была жена без тещи, а мне куда милее иметь дело со змием или чертом.

Если вы, сударыня, и не очень заняты, то вас очень занимают, и коль скоро льнете к церкви, так, стало быть, есть в том прок, но монашеская ряса на покойниках[14] куда покойнее, нежели на живых.

Deo gratias.[15]

XIII

Когда я спрашиваю, с чего это явился к вам в дом достопочтенный отец проповедник, вы отвечаете – пусть бы все такие были, о докторе Чавесе – тут, мол, бояться нечего, про дона Бернарда – да он-де свой, про капитана – родственник, про лиценциата Паеса – он воды не замутит и божья душа, если про португальца – так он приходит по торговым делам к вашему свояку, если про Фабио Рикардо – так он вашему супругу приятель, а Скуарцафигго – так тот вам сосед. Страсть хочется узнать, что вы им отвечаете, сударыня, когда они спрашивают то же самое про меня.

Уговоримся же, государыня моя, донья Исабель! Все стерплю. Но чтобы вы орали на меня, а про святого отца говорили «пусть бы все такие были» – такого уж не стерпеть. Крестная сила с нами! Да неужто вам милее, чтобы все стали монахами? Мало же у вас охоты, сударыня, к отдохновению: уж очень вы иноческая стали, душенька. Упиваетесь гологуменниками, а после локти кусать будете. Знаю, знаю, у вашей милости найдется ответ: я, дескать, сварливец и свои порядки навожу, как словно бы я тратился и деньги давал. А вам должно было бы благодарствовать мне за добродетельство мое.

Так вот, сударыня, ни гроша медного больше. О том надо уговориться ясно и прямо, раз и навсегда. Ревность у меня имеется, а денег нету. Ревновать ревную, но даром. Вот если сочетать нас друг к другу вплоть, тогда и деньги будут. А у вас список отцов монахов длиннее, нежели список обожателей. Если вам, сударыня, они дороже меня, тогда мне деньги дороже вас. А когда я вам дороже их, так и мне ваша милость дороже, нежели они. Одно только средство и есть: любите меня даром и без соперников. И если вы собираетесь поступать так, то помогай вам боже, а когда нет – то упаси господи!

XIV

И не подумаю расплатиться с вашей милостью за доброе мнение, которое вы обо мне ни с того ни с сего изволили составить, ибо по тем безделицам, о коих вы меня просите в своем письме, очевидно мне, что вы полагаете меня Фуггером.[16] Прочел я там о семи вещах, про которые сроду не слыхивал. За то, что вы оказали мне честь, заподозрив меня в таком богатстве, стоите вы, сударыня, того, чтобы я вам послал их, и есть у меня на что их купить. Но нам должно волей-неволей довольствоваться только достоинствами.

XV

В том, что вы, ваша милость, у меня выпрашиваете, явили вы не только неблагоразумие, но и остроумие. Хотя я от вашего письма и не расщедрился, зато призадумался и стал размышлять о том, сколько вещей заблагорассудилось царю небесному сотворить, дабы купцы имя торговали, а вы на них зарились. И за все сие великое вам спасибо. И уж поверьте мне, сударыня, будь моя добрая воля в цене у лавочников, я не преминул бы пустить ее в ход наместо чистогана. Видит бог, как я о сем сожалею. Но безделиц-то такая уйма, что их никакой памятью не уймешь. Вот и посудите сами, сколько на них денег уйдет! А вы еще просите принести эти вещицы и навестить вас. Я же не вижу дороги, по которой их носят, и не знаю, куда ходят те, кто их носит.

Писано на том свете, ибо почитаю себя уже за покойника. Не проставляю числа, дабы вам не отсчитывать дней в ожидании денег.

XVI

Шесть дней минуло, как я, недостойный, целовал вам ручки, а за это время я удостоился трех посещений, одной податной бумаги, двух ответов, пяти записок, двух приступов кашля ночью да еще на Сан-Фелипе тумаков под ребра. Потратился за все это время здоровьем на катар, с которым я пребываю, да на зубную боль и на восемь реалов, кои за четыре раза отдал Марине. И не успел я свести концы с концами, как приходит от вас с ласковым таким видом письмецо, а в нем – будь оно проклято! – сказано: «Пришлите мне сто дукатов заплатить хозяину дома». Лучше бы мне и на свет не родиться, чем такое читать! Сотня дукатов! Да столько не бывало ни у Атауальпы,[17] ни у Монтесумы![18] Да еще просить их все сразу, нимало не обинуясь! От этого и пройдоху в жар бросит. Рассудите-ка, сударыня, беспристрастно, за какие грехи я должен нанимать вам дом. А живете ли вы под открытым небом или нет, мне и горя мало. И чтобы не слышать таких речей, собираюсь я сойтись с какой-нибудь дамой – селянкой и дикаркой, обитающей среди пустынь и лесов. А ваша милость пусть либо обанкрутится, либо обратится к другим, а когда не так, то доведут меня оные сто дукатов до того, что от страха платить за жилье я из горожанина захочу стать любителем уединения в пустыне.

XVII

Не иначе как ваша милость вздумала полюбить меня, рассчитывая на мои деньги, ибо в тот же самый час, как кошельку конец пришел, и нежности богу душу отдали. Ни на реал больше не стали вы любить меня, ангел мой! По чести же вы со мной развязались! И раз уж подсказал вашей милости черт, что деньги кончились, так любите меня под залог, пока вовсе нагишом не оставите, и уделите мне еще несколько деньков за плащ, панталоны и камзол.

XVIII

А и хороши же были намедни гости – вся братия: слепцы, хромцы, косоглазые и горбатые, – ни дать ни взять шествие, как на картинках изображают, а ваша милость чванилась совершенством своим. Богом клянусь, вот вам крест святой, что вы полагаете нас таким же сбродом и что вы были сущее наказание сим горемыкам. Суть не в барыше – любо на тела такие поглядеть, ну а погляди вы на наши мошны, так огорчились бы несравненно.

XIX

Все еще не перестаю открещиваться от наставлений в вашем письмеце, полученном мною нынче утром. Отчего бы женщине, которая может так писать и так думать, не схватить крюк и не отправиться багрить души с весов Михаила Архангела.[19] Согласуйте-ка мне следующие противоречия. Вы обобрали меня догола, обглодали дочиста мои косточки, высосали до дна мою мошну, упрятали под спуд мою честь и опустошили мою усадьбу, и нате вам, пишете: «Мясоед прошел, и с этим надобно было когда-нибудь да покончить – соседи языки чешут, тетушка ворчит денно и нощно, я не в силах доле выносить надменного презрения моей сестры. Христа ради прошу тебя, не ходи ты впредь по моей улице и не пытайся меня увидеть. Отдадим же хоть часть нашей жизни господу богу!»

Куда как вовремя спохватилась Селестина следовать наставлениям отца Луиса![20] Вот адова баба, чертовка размалеванная! Покамест у меня было чем дарить и житницы мои не скудели, так у нее пора была самая греховная, а соседок никаких и в помине не бывало. А тетка твоя, анафема треклятая, что нынче ворчит денно и нощно, так она, окаянная, каждодневно за мои любезные обедала и ежевечерне ужинала, а двумя клычищами своими, кои ей заместо костылей к челюстям, урывала у меня без малого столько же, сколько и ты своими зубками, а их у тебя поболе, нежели у тридесяти сторожевых псов.

Что же сказать о преподобной сестрице твоей? Как завидит меня, бывало, так и бубнит одно и то же, только и слышно у ней: «Дал бы бог, чтобы он дал!» Что же произошло, мошенницы вы этакие? Теперь-то я вижу, что вам для обращения ко святой жизни понадобилось обобрать нашего брата до нитки. Вы враз обратились к богу, как увидели, что я без гроша. Быть бедным – великое богоугодное дело, а пустой кошелек вам – что мертвая голова. Прямо-таки уморило меня ваше желание – отдать частицу жизни нашей господу богу. Нет уж, как отдавать оную частицу этакой жизни, так токмо одному сатане! Со всем этим – уж прости, что приходится изъясняться о таких вещах, – отбираешь у мужчины то, что ему нужно, и отдаешь господу то, что всевышнему вовсе не годится. Побируха собралась расщедриться во спасение души. И, уж разумеется, отучили тебя от совести в доме какого-нибудь швеца-хитреца.

Вот что скажу я тебе – не попадусь я тебе на твоей улице, и уж тем паче – на мошенничество твое бесстыжее, когда не согласимся обоюдно: я во спасение души своей раскаяться в том, что тебе давал, а ты – возвратить мне взятое, дабы господь простил тебя. О прочем же пусть рассудят в чистилище, если ты ненароком туда попадешь; буде же угодишь в пекло, отрекусь от своих притязаний, ибо нельзя мне притязать ни на что в собственном доме твоей тетки.

Когда я размышлял, что такое мне ответить на ваши выпрашивания, сударыня, пришли мне на память сии неизреченные слова, которые говорятся бедным жалостливо, а женщинам резонно: «Нечего мне подать».

XX

Я прекрасно знаю, сударыня, что существует нищенствующая монашеская братия, но чтоб сверх того всякие девки побирались, да еще ни в каком братстве не состоящие, – это уж слишком. Кланяйся она мне, клянчи она у меня – мне-то что! Смотрю на нее как на ткача, – тот тоже поклоны у станка отвешивает. А кто хочет сохранить целомудрие мое, пусть попросит у меня что-нибудь. И как дьявол столь же корыстен, сколь и плоть, то и не извольте сумневаться, сударыня, что сумею спасти душу свою по причине совершенного обнищания моего. Ужели нельзя женщинам увериться в том, что их можно любить – и весьма – без просьб и без подарков? Поглядеть только, что за вид бывает у бедного человека, когда он одно и слышит. «Дай! Принеси! Купи! Пошли! Покажи!» Оставьте, ваша милость, обидные слова, от коих при пустокарманье моем бывает больно и оскорбительно. Да умолкнут просьбы и да кончится писание! Я и сам могу писать до черта.

Обереги вас господи боже от напастей, хотя и опасаюсь, что ваша милость – такая врагиня людям бережливым, что и сам бог оберечь вас не захочет.

XXI

И впросак же я попал, написав на родину одному приятелю, что обрел свое счастье в Мадриде с девицею столь прекрасной и столь прелестною, что большего и желать нельзя. А нынче обнаружил я в ее поступках, что желает она все большего и большего. Я, сударыня, чувствую себя при своих деньгах так славно, что не ведаю, как и чего ради мне с ними расставаться, а посему стараюсь скорее собирать их, нежели распределять. Ведайте, сударыня, что у вас есть способ спасти меня от греха, ибо я твердо поставил себе, что лучше спасти душу безмездно, нежели погубить ее за наличные. А как порассудить, так и вся геенна огненная гроша медного не стоит. Ну, а ваша милость набивает ей цену, как будто нет бесов, которым бы ад был по душе. Пускайте, сударыня, зубы и когти в ход, да только не здесь, ибо я нажил себе целомудрие и грешу лишь ненароком. И все мое стало бы вашим, не будь в вас любострастия, прикидывающегося убожеством.

Вот вам мой ответ – побольше думать, поменьше просить.

XXII

Вы пишете, ваша милость, чтобы я не дулся, когда у меня просите, и тем самым обязуетесь передо мною, обходясь со мною как бы с родным. Так вот чего вы боялись, царица моя? Дайте срок и увидите, каков я есть. Вы, душа моя, полагали, что я дуюсь? Ну так смотрите же! Я так съежился да скорчился, что с одного страху могу залезть в игольное ушко. Ваша милость пишет, что, прося у меня, одолжаетесь. Но я нахожу, что одолжать меня – означает получать. Это ли обходиться как с родным? Или, обходясь со мной по-свойски, вы своих не забываете? Нет, голубушка, я и сам не промах, уведал я, что коль скоро очи вашей милости ведут души на бойню, так они попутно проходятся граблями и по карманам. Всему конец настает, а деньгам тем паче и тем быстрее, когда за ними не приглядеть. Считайте, ваша милость, что вы ничего у меня не просили, и я поступлю так же, ибо не вижу иного пути соблюдать заповеди и заставить соблюдать их, если не соблюду деньги свои от вашей милости.

Да не внемлет вам мошна моя и ныне, и присно, и во веки веков.

XXIII

Опасно мне, видно, быть в почете и при деньгах, ибо бракосочетание есть соборование всех просьб, и, за неимением ничего иного, ваша милость просит меня высватать ее. Скажите же, государыня моя, как это вы разглядели во мне такое терпение и такую выносливость, что вам не терпится выйти за меня? Вид у меня холостяцкий, а по положению я вдов, так что мне на неделе двух пар баб мало бывает. И желание вашей милости обвенчаться со мной, насколько вы знаете себя и меня, не может быть не чем иным, кроме как неким родом мести. Не хочу браться за брак своими руками, я еще не наскучил себе, и пороки мои мне еще не осточертели. Не хочу шутить с чертом из-за вашей милости. Ступайте замуж за другого, а я поставил себе умереть отшельником в своем углу, где паутина куда милее, нежели теща в хоромах. И дабы не случилось со мной случающегося в браке, не хочу, чтобы мне кто-то случайно наследовал, и буду стоять на своем, доколе не учредятся ордены, выкупающие из брака мужей, как выкупают пленников.

А если ваша милость прочит меня вместо мужа, или вместе с мужем, или между мужьями – тут за мной задержки не станет.

XXIV

Двести реалов под заклад хочет по великой нужде получить от меня ваша милость. Да попроси вы у меня их по двум великим нуждам – толк один будет. Душенька и государыня моя, деньги у меня предпочитают держаться под замком, нежели под закладом. Уж такие они у меня скромницы, что прячутся подальше и даже к залогу не изъявляют должного наклонения, и поверьте мне, сударыня, что и во мне нет никакого склонения к залогам, и я каюсь, что отдал себя вам в заложники.

Ишь какая механика выискалась – отдать вам деньги под серьги! Уж коли ваша милость дарит меня просьбами, то отдарю ее задаром; так вот и дадим сдачи до полного расчета.

Спаси господи вашу милость, а меня – от вашей милости!

XXV

Вы пишете, сударыня, что забрюхатели, и весьма сему верю, ибо потрудились вы для сего довольно. Жаль, что я не повитуха и не смогу быть при ваших родах, а кумовьев у вас за тысячу перевалит. Вы, сударыня, намекаете, что в утробе у вас плод от меня; сие весьма возможно, если вы не переварили сухого варенья, которое вы у меня выклянчили. А дитя я отдаю полностью и без остатка всем, кто пожелает, ибо принадлежать всецело одному оно не может. Когда бы, государыня моя, мне захотелось в отцы, то в моей воле было бы стать иноком или пустынником, но нет мне ни чести, ни корысти от приплода. И не чайте, ваша милость, что я, аки Сатурн, проглочу оное чадо, – того и господь не попустит, да и я скорее с голоду помру, нежели сожру таковое.

Куда какое важное дело брюхатеть от кого попало, родить как попало, а потом пустить по миру! Ступайте, сударыня, с младенцем в сиротский приют, там его воспитает капеллан, и он будет вертеть трещотку во время процессий.

И да просветит вашу милость господь – податель блага! А если вас одолевают желания, пусть первым из них будет – позабыть меня.

История жизни пройдохи по имени дон Паблос, пример бродяг и зерцало мошенников{3}

Перевод К. Державина

Под редакцией И. Лихачева

Глава I,

в которой повествуется о том, кто такой пройдоха и откуда он родом

Я, сеньор, родом из Сеговии. Отца моего – да хранит его господь бог на небесах! – звали Клементе Пабло, и был он из того же города. Занимался он, как это обычно говорится, ремеслом брадобрея, но, питая весьма возвышенные мысли, обижался, когда его так называли, и сам себя именовал подстригателем щек и закройщиком бород. Говорили, что происходил он из весьма знатной ветви, и, судя по тому, как он знатно пил, этому можно было поверить.

Был он женат на Альдонсе де Сан Педро, дочери Дьего де Сан Хуана и внучке Андреса де Сан Кристобаля. В городе подозревали, что матушка моя была не старой христианкой;[21] сама же она, однако, перечисляя имена и прозвища своих предков, всячески старалась доказать свое святое происхождение. Она была когда-то очень хороша собою и столь знаменита, что в свое время все виршеплеты в Испании изощряли на ней свое искусство. Вскоре после замужества, да и позже, претерпела она великие бедствия, ибо злые языки не переставали болтать о том, что батюшка мой предпочитал вместо трефовой двойки вытаскивать из колоды бубнового туза. Дознались как-то, что у всех, кому он брил бороду, пока он смачивал им щеки, а они сидели с задранной головой, мой семилетний братец с полнейшей безмятежностью очищал внутренности их карманов. Ангелочек этот помер от плетей, которых отведал в тюрьме. Отец мой (мир праху его) весьма жалел его, ибо мальчишка был таков, что умел пользоваться всеобщим расположением.

За подобные и всякие другие безделицы отец мой был схвачен, но, как мне рассказывали потом, вышел из тюрьмы с таким почетом, что его сопровождало сотни две кардиналов,[22] из которых ни одного, впрочем, не величали вашим высокопреосвященством. Говорят, что дамы, лишь бы взглянуть на него, толпились у окон, ибо отец мой и пешком, и на коне всегда выглядел в равной степени хорошо. Рассказываю я об этом не из тщеславия, ибо всякому хорошо известно, насколько я от него далек.

Мать моя, однако, не пострадала. Как-то я слышал в похвалу ей от старухи, которая меня воспитала, что своими прелестями она околдовывала всех, кто имел с ней дело. Старуха, правда, добавляла, что при упоминании о ней поговаривали о каком-то козле и полетах по воздуху, за что ее чуть было не украсили перьями, дабы она явила свое искусство при всем честном народе. О ней ходили слухи, что она умела восстанавливать девственность, возрождала волосы и возвращала им изначальную их окраску; кто называл ее штопальщицей вожделений, кто костоправом расстроившихся склонностей, а иные попросту худыми прозвищами сводницы и пиявки чужих денежек. Надо было видеть, впрочем, ее улыбающееся лицо, когда она слушала все это, чтобы еще больше почувствовать к ней расположение. Не могу не рассказать коротко о ее покаяниях. Была у нее особая комната, в которую она входила всегда одна и только иной раз вместе со мною, на что я имел право, как ребенок. Комната эта была уставлена черепами, которые, по ее словам, должны были напоминать о смерти, а по словам других – ее клеветников, – возбуждать желание жизни. Постель ее была укреплена на веревках висельников, и она мне это объясняла следующим образом:

– Ты что думаешь? Они у меня заместо реликвий, ибо большинство повешенных спасается.

Родители мои вели большие споры о том, кому из них должен я наследовать в ремесле, но сам я уже с малых лет лелеял благородные замыслы и не склонялся ни к тому, ни к другому. Отец говорил мне:

– Воровство, сынок, это не простое ремесло, а изящное искусство. – И, сложив руки, со вздохом добавлял: – Кто на этом свете не крадет, тот и не живет. Как ты думаешь, почему нас так преследуют альгуасилы и алькальды?[23] Почему они нас то ссылают, то избивают плетьми, то готовы преподнести нам петлю, хотя еще не наступил день нашего ангела и никто о подарках не думает? Не могу я говорить об этом без слез! – И добрый старик ревел, как малое дитя, вспоминая о том, как его дубасили. – Ибо не хотят они, чтобы там, где воруют они сами, воровали бы и другие, кроме них и их прихвостней. От всего, однако, спасает нас драгоценное хитроумие. В юности моей меня часто можно было увидеть в церкви,[24] но, конечно, не потому, что я так уж ревностно прилежал религии. Сколько раз могли бы посадить меня на осла, если б я запел на кобыле![25] Каялся я в своих грехах только по повелению святой матери нашей церкви, и вот этим путем да моим ремеслом вполне прилично содержал твою матушку.

– Как это так вы меня содержали? – в великом гневе отвечала на это моя мать, опасаясь, как бы я не отвратился от колдовства. – Это я содержала вас, вытаскивала из тюрем благодаря моему хитроумию и помогала вам моими деньгами. Если вы не каялись в своих грехах, так что было тому причиной: ваша ли твердость или те снадобья, которыми я вас поила? Да что тут толковать – вся сила была в моих банках. И не бойся я, что меня услышат на улице, я бы рассказала, как мне пришлось спуститься к вам в тюрьму по дымовой трубе и вытащить вас через крышу.

Она наговорила бы еще всякой всячины – так все это ее разволновало, – не рассыпься у нее, так она размахивала руками, четки из зубов покойников. Я помирил родителей, заявив, что непременно хочу учиться добродетели и шествовать по пути благих намерений, для чего они должны определить меня в школу, ибо, не умея ни читать, ни писать, нельзя ничего достигнуть. Слова мои показались им разумными, хотя они и поворчали между собой по этому поводу. Мать моя принялась нанизывать свои зубные четки, а отец отправился срезать у кого-то уж не знаю что – то ли бороду, то ли кошелек. Я остался один и вознес благодарение господу богу за то, что сотворил он меня сыном столь склонных и ревностных к моему благу родителей.

Глава II

о том, как я поступил в школу и что там со мной произошло

На другой день уже был куплен букварь и сговорено с учителем. Я отправился в школу. Учитель принял меня с большой радостью, заметив, что я кажусь смышленым и сообразительным. На это я в тот же день, чтобы оправдать его надежды, хорошо выполнил свой урок. Он отвел мне место поблизости от себя, и я почти каждый раз получал отличия за то, что приходил в школу раньше всех, а покидал ее последним, ибо оказывал разные услуги хозяйке – так называли мы супругу учителя. Их обоих я привязал к себе многими любезностями. Они, в свою очередь, мне всячески покровительствовали, что усиливало зависть ко мне у остальных ребят. Я старался подружиться с дворянскими детьми, и особенно с сыном дона Алонсо Коронеля де Суньиги – мы вместе завтракали, я ходил к нему играть по праздникам и каждый день провожал его из школы домой. Остальные мальчишки – то ли потому, что я не водился с ними, то ли потому, что казался им слишком надменным, – принялись наделять меня разными прозвищами, намекавшими на ремесло моего отца. Одни звали меня доном Бритвой, другие доном Кровососной Банкой;[26] кто говорил, оправдывая свою зависть, что ненавидит меня за то, что мать моя выпила ночью кровь у его двух малолетних сестренок, кто уверял, что моего отца приводили в его дом для травли мышей, потому что он – кот;[27] одни, когда я проходил мимо них, кричали мне «брысь!», а другие звали «кис-кис!». Кто-то похвастал:

– А я запустил в его мать парочкой баклажан, когда на нее напялили митру.

Всячески, коротко говоря, порочили они мое доброе имя, но присутствия духа я, слава богу, не терял. Я обижался, но скрывал свои чувства и терпел.

Но вот в один прекрасный день какой-то мальчишка осмелился громко назвать меня сыном колдуньи, да еще и шлюхи. За то, что это было сказано во всеуслышание, – скажи он это тихонько, я бы не расстроился, – я схватил камень и прошиб ему башку, а потом со всех ног бросился к матери, прося ее меня укрыть, и обо всем ей рассказал. Она ответила:

– Правильно поступил ты и хорошо себя показал. Зря только не спросил ты его, кто это ему все наговорил.

Услышав это и, как всегда, держась возвышенного образа мыслей, я заметил:

– Ах, матушка, меня огорчает только то, что все это больше пахнет мессой, нежели оскорблением.

Матушка, удивившись, спросила меня, что я этим хочу сказать, на что я ответил, что весьма боюсь, как бы парень этот не выложил мне о ней евангельскую истину, и попросил ее сказать мне честно, могу ли я, по совести, изобличить мальчишку во лжи и являюсь ли действительно сыном своего отца, или же был зачат в складчину многими. Мать моя засмеялась и сказала:

– Ах ты паршивец! Вот до чего додумался! Простака из тебя, пожалуй, не выйдет. Молодец. Хорошо ты сделал, что прошиб ему голову, ибо о подобных вещах, будь это хоть сущая правда, говорить не полагается.

Я был совершенно убит всем этим и решил в кратчайший срок забрать все, что возможно, из дому и покинуть родительский кров, – так стало мне стыдно. Однако я все утаил. Отец мой отправился к раненому мальчишке, помог ему своими снадобьями и утихомирил, а я вернулся в школу, где учитель сердито встретил меня, но, узнав о причине драки, смягчился, ибо понял, что обижен я был жестоко.

Все это время меня постоянно навещал сын дона Алонсо Коронеля де Суньиги, которого звали доном Дьего. Он очень полюбил меня, ибо я всегда уступал ему мои волчки, если они были лучше, угощал его своим завтраком и не просил у него ничего из того, чем лакомился он сам. Я покупал ему картинки, учил его драться, играл с ним в бой быков и всячески его развлекал. В конце концов родители этого дворянчика, заметив, как увеселяло его мое общество, почти всегда просили моих родителей, чтобы они разрешали мне оставаться у них обедать, ужинать и даже ночевать.

Случилось как-то раз, в один из первых учебных дней после рождества, что, увидав на улице человека по имени Понсио де Агирре – был он, кажется, обращенным евреем, – дон Дьегито сказал мне:

– Слушай, назови его Понтием Пилатом и удирай. Чтобы доставить удовольствие моему другу, я назвал этого человека Понтием Пилатом. Тот так разозлился на это, что с обнаженным кинжалом бросился за мной вдогонку, намереваясь меня убить. Я был вынужден со всех ног с криком устремиться в дом моего учителя. Понтий Пилат проник туда вслед за мною, но учитель загородил ему путь, дабы тот не прикончил меня, и уверил его, что я тотчас же получу должное наказание; несмотря на просьбы своей ценившей мою услужливость супруги, он велел мне спустить штаны и всыпал двадцать розог, приговаривая при каждом ударе:

– Будешь еще говорить про Понтия Пилата?

Я отвечал «нет, сеньор» на каждый удар, которым он меня награждал. Урок, полученный за Понтия Пилата, нагнал на меня такой страх, что когда на другой день мне было велено читать молитвы перед остальными учениками и я добрался до «Верую» – обратите внимание, ваша милость, как, сам того не чая, я расположил к себе учителя, – то, когда следовало сказать «распятого же за ны при Понтийстем Пилате», я вспомнил, что не должен больше поминать имени Пилата, и сказал: «Распятого же за ны при Понтийстем Агирре». Простодушие мое и мой страх так рассмешили учителя, что он меня обнял и выдал мне бумагу, где обязался простить мне две ближайшие порки, буде мне случится их заслужить. Этим я остался весьма доволен.

Наступили – дабы не наскучить вам рассказом – карнавальные дни, и учитель, заботясь об увеселении своих воспитанников, велел нам выбрать петушиного короля. Жребий был брошен между двенадцатью учениками, коих назначил учитель, и выпал он на мою долю. Я попросил родителей раздобыть мне праздничный наряд. Наступил день торжества, и я появился на улице, восседая верхом на тощей и унылой кляче, которая не столько от благовоспитанности, сколько от слабости все время припадала на ноги в реверансах. Круп у нее облез, как у обезьяны, хвоста не было вовсе, шея казалась длиннее, чем у верблюда, на морде красовался только один глаз, да и тот с бельмом. Что касается возраста, то ей ничего другого не оставалось, как сомкнуть навсегда свои вежды, – смахивала она более всего на смерть в конском обличье; вид ее красноречиво говорил о воздержании и свидетельствовал о постах и всяческом умерщвлении плоти; не оставалось сомнения, что она давно раззнакомилась с ячменем и соломой; но то, что казалось в ней особливо смехотворным, было множество проплешин, испещрявших ее шкуру; если бы только к ней приделать замок, она бы выглядела точь-в-точь как оживший сундук. И вот, качаясь из стороны в сторону, как чучело фарисея[28] во время процессии, и сопровождаемый другими разряженными ребятами (я один красовался на коне, между тем как прочие следовали пешком), добрался я – при одном воспоминании об этом меня охватывает страх – до базарной площади и, приблизившись к лоткам зеленщиц (упаси нас от них всевышний!), увидел, что лошадь моя схватила с одного из них кочан капусты и в мгновение ока отправила его себе в утробу, куда тот сразу же и покатился по ее длинному пищеводу. Торговка – а все они народ бесстыжий – подняла крик. Сбежались другие зеленщицы, а вместе с ними всякий сброд, и принялись забрасывать бедного петушиного короля валявшейся на земле огромной морковью, брюквой, баклажанами и прочими овощами. Видя, что началась настоящая битва при Лепанто,[29] которую никак нельзя было вести верхом на коне, я решил спешиться, но скотине моей в это время так дали по морде, что, взвившись на дыбы, она повалилась вместе со мною – стыдно сказать! – прямо на кучу дерьма. Можете себе представить, что тут сталось! Товарищи мои, однако, успели запастись камнями и, начав запускать ими в зеленщиц, ранили двух из них в голову. Я же после своего падения в нужник стал самой что ни на есть нужной персоной в этой драке. Явились слуги правосудия и забрали зеленщиц и мальчишек, прежде всего тех, у кого нашлось оружие, ибо кое-кто повытаскивал висевшие у пояса для пущей важности кинжалы, а кое-кто – и маленькие шпаги. Все это, разумеется, отобрали. Дошла очередь и до меня. Увидав, что при мне нет никакого оружия, ибо я успел спрятать его в соседнем доме, один из стражников спросил, нет ли у меня чего-либо опасного, на что я ответил, что нет ничего, кроме того, что может быть опасно для их носов. Должен признаться, ваша милость, что, когда в меня стали бросать баклажанами и брюквой, я решил, что по перьям на шляпе меня приняли за мою матушку, которую так же в свое время забрасывали овощами. Вот почему по своей ребячьей глупости я и взмолился:

– Тетеньки, хоть на мне и перья, но я не Альдонса де Сан Педро, моя мамаша!

Как будто бы они не видели этого по моему обличью и по моей роже! Страх и внезапность несчастья оправдывают, впрочем, мою растерянность. Что же касается до альгуасила, то он возымел намерение отправить меня в тюрьму, но не сумел этого осуществить, так как меня нельзя было удержать в руках, настолько я был вымазан всякой гнусью. В конце концов одни отправились в одну сторону, другие в другую, а я добрался до дому, измучив все встречавшиеся мне по пути носы. Дома я рассказал обо всем случившемся своим родителям, и они пришли в такую ярость, что решили меня наказать. Я взвалил всю вину на того несуразного коня, что они сами мне дали, пробовал всячески их ублажить, но, видя, что из всего этого ничего не выходит, удрал из дому и отправился к моему другу дону Дьего. Его я нашел с пробитою головою, а его родителей – исполненных решимости не отпускать больше своего сына в школу. Там я узнал также, что мои конь, очутившись в затруднительном положении, пробовал было разок-другой дрыгнуть ногами, но свернул себе хребет и при последнем издыхании остался лежать на куче навоза.

Видя, что праздник наш пошел кувырком, весь город взбудоражен, родители мои обозлены, друг мой – с пробитой головой, а лошадь издохла, решил я не возвращаться ни в школу, ни в отчий дом, а остаться в услужении у дона Дьего, или, вернее сказать, составить ему компанию, что и было осуществлено, к великому удовольствию его родителей, любовавшихся на нашу детскую дружбу. Я отписал домой, что мне нет больше нужды ходить в школу, ибо, хотя я и не научился хорошо писать, но для моего намерения стать кабальеро требуется именно умение писать плохо, что с этого же дня я отрекаюсь от ученья, дабы не вводить их в лишний расход, и от их дома, дабы избавить их наперед от всяческих огорчений. Сообщил им я также, где и в качестве кого я нахожусь и что не явлюсь к ним впредь до их волеизъявления.

Глава III

о том, как я отправился в пансион в качестве слуги дона Дьего Коронеля

В ту пору дон Алонсо надумал определить своего сына в пансион, отчасти – чтобы отдалить его от праздной жизни, отчасти – чтобы свалить с себя всяческие заботы. Разузнал он, что в Сеговии проживает некий лисенсиат Кабра, занимающийся воспитанием дворянских детей, и направил к нему своего сынка вместе со мною в качестве провожатого и слуги. В первое же воскресенье после поста мы оказались во власти воплощенного голода, ибо нельзя было назвать иначе представшие перед нами живые мощи. Это был похожий на стеклодувную трубку ученый муж, щедрый только в своем росте, с маленькой головкой и рыжими волосами. Глаза его были вдавлены чуть не до затылка, так что смотрел он на вас как будто из бочки; столь глубоко упрятаны и так темны были они, что годились быть лавками в торговых рядах. Нос его навевал воспоминания отчасти о Риме, отчасти о Франции, был он весь изъеден нарывами – скорее от простуды, нежели от пороков, ибо последние требуют затрат.

Щеки его были украшены бородою, выцветшей от страха перед находившимся по соседству ртом, который, казалось, грозился ее съесть от великого голода. Не знаю, сколько зубов у него не хватало, но думаю, что они были изгнаны из его рта за безделье и тунеядство. Шея у него была длинная, как у страуса, кадык выдавался так, точно готов был броситься на еду, руки его болтались как плети, а пальцы походили на корявые виноградные лозы. Если смотреть на него от пояса книзу, он казался вилкой или циркулем на двух длинных и тонких ножках. Походка его была очень медлительной, а если он начинал спешить, то кости его стучали подобно трещоткам, что бывают у прокаженных, просящих милостыню на больницу святого Лазаря. Говорил он умирающим голосом, бороду носил длинную, так как по скупости никогда ее не подстригал, заявляя, однако, что ему внушают такое отвращение руки цирюльника, прикасающиеся к его лицу, что он готов скорее дать себя зарезать, нежели побрить. Волоса ему подстригал один из услужливых мальчишек. В солнечные дни он носил на голове какой-то колпак, точно изгрызенный крысами и весь в жирных пятнах. Сутана его являла собою нечто изумительное, ибо неизвестно было, какого она цвета. Одни, не видя в ней ни шерстинки, принимали ее за лягушечью кожу, другие говорили, что это не сутана, а обман зрения; вблизи она казалась черной, а издали вроде как бы синей; носил он ее без пояса. Не было у него ни воротничка, ни манжет. С длинными волосами, в рваной короткой сутане, он был похож на прислужника в похоронной процессии. Каждый из его башмаков мог служить могилой для филистимлянина.[30] Что сказать про обиталище его? В нем не было даже пауков; он заговаривал мышей, боясь, что они сгрызут хранившиеся про запас куски черствого хлеба; постель у него была на полу, и спал он всегда на самом краешке, чтобы не снашивать простыней. Одним словом, он являлся олицетворением сугубой скаредности и сверхнищенства.

Во власть этого самого Кабры попали мы с доном Дьего и во власти его остались. Когда мы прибыли, он показал нам нашу комнату и обратился с внушением, которое, во избежание траты времени, длилось недолго. Он объяснил нам, что мы должны делать. Все это заняло у нас время до обеденного часа. Потом мы отправились вкушать пищу. Сначала обедали хозяева, а мы им прислуживали. Трапезная занимала помещение в полселемина[31] вместимостью. За каждый стол садилось по пять кавалеров. Я осмотрелся, нет ли где кошек, и, не увидав ни одной, спросил у какого-то старого слуги, худоба которого свидетельствовала о его принадлежности к пансиону, почему их не видно. Он самым жалобным тоном ответил:

– Какие кошки? Кто же вам сказал, что кошки дружат с постами и воздержанием? По вашей дородности видно, что вы еще здесь новичок.

Услыхав это, я пригорюнился и еще больше испугался, когда заметил, что все обитатели пансиона походили на шила, а лица у них точно испытали действие сушащего пластыря. Лисенсиат Кабра уселся и благословил трапезу. Это был обед вечный, ибо он не имел ни начала, ни конца. В деревянных мисках притащили столь прозрачный суп, что, вкушая его, Нарцисс, наверное, рисковал бы жизнью больше, нежели склонившись над чистою водой. Я с тревогой заметил, что тощие пальцы обедающих бросились вплавь за единственной горошиной, сиротливо лежавшей на дне миски. Кабра приговаривал при каждом глотке:

– Ясно, что нет ничего лучше ольи, что бы там ни говорили. Все остальное – порок и чревоугодие.

Окончив эти присловья, он опрокинул посудину себе в глотку и сказал:

– Все это на здоровье телу и на пользу духу.

«Прикончил бы тебя злой дух», – подумал я про себя и вдруг увидел полудуха в образе юноши столь тощего, что, казалось, на блюде с жарким, которое он держал в руках, лежал кусок его тела. Среди кусочков мяса оказалась одна бесприютная брюква.

– Сегодня у нас брюква! – воскликнул лисенсиат. – По мне, ни одна куропатка с нею не сравнится. Кушайте, кушайте, мне приятно смотреть, как вы насыщаетесь!

Он уделил всем по такому ничтожному кусочку баранины, что, сверх оставшегося под ногтями и завязшего в зубах, на долю отлученных от пищи желудков уже ничего не пришлось. Кабра глядел на своих воспитанников и приговаривал:

– Ешьте, ведь вы молодежь! Мне приятно любоваться на вашу охоту к еде.

Посудите, ваша милость, какой приправой были подобные речи для тех, кто корчился от голода!

Обед был окончен. На столе осталось несколько сухих корок, а на блюде – какие-то кусочки шкурки и кости. Тогда наставник сказал:

– Пусть это останется слугам. Им ведь тоже следует пообедать, а нам этого не нужно.

«Разрази тебя господь со всем, что ты съел, несчастный, за эту угрозу моим кишкам!» – сказал я себе. Лисенсиат благословил обедающих и сказал:

– Ну, дадим теперь место слугам, а вам до двух часов надлежит немножко поразмяться, дабы все съеденное вами не пошло вам во вред.

Тут я не выдержал и захохотал во всю глотку. Лисенсиат весьма разгневался, велел мне поучиться скромности, произнес по этому случаю две-три древние сентенции и удалился.

Мы уселись, и я, видя, что дела идут не блестяще и что нутро мое взывает к справедливости, как наиболее здоровый и сильный из всех, набросился на блюдо и сразу же запихал себе в рот две корки хлеба из трех, лежавших на столе, и кусочек какой-то кожицы. Сотрапезники мои зарычали, и на шум появился Кабра со словами:

– Делите трапезу как братья, ибо господь бог дал вам эту возможность; не ссорьтесь, ведь хватит на всех.

Затем он пошел погреться на солнышке и оставил нас одних. Смею уверить вашу милость, что там был один бискаец по имени Хурре, который так основательно позабыл, каким образом и чем едят пищу, что, заполучив кусочек, два раза подносил его к глазам и лишь за три приема смог переправить его из рук в рот. Я попросил пить, в чем другие, столь долго постничая, уже не нуждались, и мне дали сосуд с водой. Однако не успел я поднести его ко рту, как у меня выхватил его, точно это была чаша для омовения при причастии, тот самый одухотворенный юноша, о котором я уже говорил. Я встал из-за стола с великим удручением, ибо понял, что нахожусь в доме, где, если уста пьют за здоровье кишок, последние не в силах выпить ответную здравицу, ибо пить им нечего. Тут пришла мне охота очистить утробу, или, как говорят, облегчиться, хотя я почти ничего не ел, и спросил я у одного давнего обитателя сих мест, где находится отхожее место. Он ответил:

– Не знаю; в этом доме его нет. Облегчиться же тот единственный раз, пока вы будете здесь в учении, можете где угодно, ибо я нахожусь тут вот уже два месяца, а занимался этим только в тот день, когда сюда вступил, вот как вы сегодня, да и то потому, что накануне успел поужинать у себя дома.

Как передать вам мою скорбь и муку? Были они таковы, что, приняв в соображение, сколь малое количество пищи проникло в мое тело, я не осмелился, хотя и имел к тому большую охоту, что-либо из себя извергнуть.

Мы проговорили до вечера. Дон Дьего спрашивал меня, как ему надлежит убедить свой желудок, что он насытился, если тот не хочет этому верить. В доме этом столь же часто страдали от головокружений, сколько в других от несварения желудка. Наступил час ужина, ибо полдник миновал нас. Ужин был еще более скудным, и не с бараниной, а с ничтожным количеством того, что было одного имени с нашим учителем,[32] – с жаренной на вертеле козлятиной. И черт не измыслил бы такой муки.

– Весьма целебно и полезно для здоровья, – убеждал Кабра, – ужинать умеренно, дабы не обременять желудок лишней работой.

И по этому поводу цитировал целую вереницу чертовых докторов. Он восхвалял воздержание, ибо оно избавляет от тяжелых снов, зная, конечно, что под крышей его дома ничто иное, чем жратва, не могло и присниться. Подали ужин, мы отужинали, но никто из нас не поужинал.

Отправились спать. Всю ночь, однако, ни я, ни дон Дьего не могли заснуть. Он строил планы, как бы пожаловаться отцу и попросить вызволить его отсюда, я же всячески советовал ему эти планы осуществить, хотя под конец и сказал:

– Сеньор, а уверены ли вы, что мы живы? Мне вот сдается, что в побоище с зеленщицами нас прикончили и теперь мы души, пребывающие в чистилище. Имеет ли смысл просить вашего батюшку спасать нас отсюда, если кто-нибудь не вымолит нас молитвами и не вызволит за обедней у какого-нибудь особо почитаемого алтаря?

В таких разговорах и в кратком сне минула ночь, и пришло время вставать. Пробило шесть часов, и Кабра призвал нас к уроку. Мы пошли и приступили к ученью. Зубы мои покрывал налет, цвет его был желтый, ибо он выражал мое отчаяние. Велено было мне громко читать начатки грамматики, а я был столь голоден, что закусил половиною слов, проглотив их. Чтобы поверить всему этому, надо было послушать, что рассказывал мне слуга Кабры. Говорил он, что как-то на его глазах в дом этот привели двух фрисландских битюгов, а через два дня они уже стали так легки на бегу, что летали по воздуху. Привели столь же здоровых сторожевых псов, а через три часа из них получились борзые собаки. Как-то раз, по его словам, на страстной неделе у дома Кабры сошлась и долго толкалась куча народа, из которой одни пытались просунуть в двери свои руки, другие – ноги, а третьи старались и сами пролезть внутрь. Кабра очень злился, когда его спрашивали, что это означает, а означало это, что из собравшихся одни страдали коростой, другие зудом в отмороженных местах и надеялись, что в этом доме болезни перестанут их разъедать, так как излечатся голодом, ибо им нечего будет грызть. Уверял он меня, что все это истинная правда, а я, узнав порядки в этом доме, охотно всему поверил и передаю вам, дабы вы не усомнились в правдивости моего рассказа. Но вернемся к уроку. Кабра читал его, а мы повторяли его за ним хором. Все шло дальше тем же порядком, который я вам описал, только к обеду в похлебку добавили сала, потому что кто-то когда-то намекнул ему, что таким способом он докажет, что он из благородных.

А добавка эта делалась таким образом: была у Кабры железная коробочка, вся в дырках, вроде перечницы. Он ее открывал, запихивал туда кусочек сала, снова закрывал, а потом подвешивал на веревочке в варившейся похлебке, дабы через дырки просочилось туда немного жиру, а сало осталось бы до другого раза. Все же это показалось ему в конце концов расточительным, и он стал опускать сало в похлебку лишь на один миг.

Можно представить себе, как существовали мы в таких обстоятельствах. Мы с доном Дьего дошли наконец до крайности и, не найдя ни одного способа насытиться, придумали не вставать утром с наших кроватей и решили сказываться больными, но только не лихорадкою, ибо при отсутствии ее обман наш легко мог быть обнаружен. Головная боль или боль зубная мало чему могли помочь, так что в конце концов мы заявили, что у нас болят животы и что вот уже три дня мы не можем никак облегчить их. Мы были уверены, что Кабра, скупясь на трату двух куарто, лечением нашим не займется. Дьявол, однако, устроил все иначе, ибо у Кабры оказалась клизопомпа, унаследованная им от отца, который был аптекарем. Узнав о нашем недомогании, он приготовил нам промывательное, а затем призвал семидесятилетнюю старуху, свою тетку, служившую ему сиделкой, и велел ей поставить нам несколько клизм.

Начали с дона Дьего. Бедняга весь скрючился, и старуха, вместо того чтобы влить содержимое внутрь, разлила все это между его сорочкой и спиной до самого затылка, так что то, что должно было быть начинкой, стало подливой. Юноша поднял крик, явился Кабра и, увидев, в чем дело, велел сначала взяться за меня, а потом уже вернуться к дону Дьего. Я сопротивлялся, но это не помогло. При содействии Кабры с помощниками, которые меня держали, старуха поставила мне клизму, содержимое коей, впрочем, я тут же вернул ей прямо в лицо. Кабра разозлился на меня и пообещал выгнать из своего дома, ибо убедился, что все это были только плутни. Я молил бога, чтобы он в гневе своем дошел до этого, но судьба моя сего не захотела.

Мы пожаловались дону Алонсо, но Кабра сумел его уверить, что мы говорим все это, только чтобы не учиться в пансионе. Поэтому мольбы наши остались тщетными. Старуху Кабра взял к себе в дом готовить еду и прислуживать воспитанникам, а слугу рассчитал, потому что утром в одну из пятниц обнаружил у него на камзоле хлебные крошки.[33] Один господь ведает, чего мы натерпелись с этой старухой. Была она так глуха, что можно было охрипнуть, втолковывая ей что-либо, и к тому же почти совершенно слепа. Молилась она не переставая, и в один прекрасный день четки ее порвались над обеденным котлом. Таким образом, нам был подан самый благочестивый суп, какой только приходилось вкушать мне в жизни. Одни недоумевали:

– Что это? Никак черный горох? Видно, его привезли из Эфиопии.

Другие потешались:

– Горох в трауре? Кто же это у них помер? Хозяину моему одно из этих зернышек попало в рот, и, пробуя его раскусить, он сломал себе зуб. По пятницам старуха угощала нас яичницами со своими сединами, так что яичницы эти могли выдавать себя за коррехидоров или адвокатов.[34] Взять угольную лопатку вместо разливательной ложки и подать на стол бульон с угольями было для нее самым обычным делом. Тысячи раз находил я в похлебке каких-то червей, щепки и паклю, которую она трепала. Все это шло в пищу, чтобы потом пробраться в наш желудок и наполнить его.

Муки эти терпели мы до великого поста. Наступил пост, и в самом начале его захворал один из наших товарищей. Кабра, боясь лишних расходов, воздерживался звать доктора до тех пор, пока больной, уже ни о чем другом не думая, стал молить об отпущении грехов. Тогда был призван какой-то лекарь, который пощупал его пульс и заявил, что голод перехватил у него случай умертвить этого человека. Больному поднесли причастие, и бедняга, увидав его, сказал, хотя уже целые сутки как потерял дар слова:

– Господи Иисусе Христе, только теперь, когда я вижу, что ты посетил сей дом, я начинаю верить, что нахожусь не в аду.

Слова эти запечатлелись в моем сердце. Бедняжка умер, мы его весьма бедно похоронили, так как был он приезжий, и остались в крайнем угнетении духа. В городе пошли толки об этом мрачном деле и наконец достигли ушей дона Алонсо Коронеля, а так как у него был только один сын, то он разуверился в обманчивых речах Кабры и стал питать больше доверия к доводам двух теней, в которые мы превратились в нашем бедственном положении. Он явился забрать нас из пансиона, и когда мы перед ним предстали, то все еще вопрошал, куда же мы девались. Разглядев нас и не спрашивая больше ни о чем, он последними словами обругал лисенсиата-постника и велел доставить нас домой в портшезах. Мы попрощались с товарищами, и те, провожая нас своими взглядами и помыслами, горевали так, как горюют остающиеся в алжирском плену, видя, как их покидают выкупленные тринитариями собратья.

Глава IV

о нашем выздоровлении и о том, как мы отправились учиться в Алькала-де-Энарес

Доставили нас в дом дона Алонсо и с особой осторожностью, дабы не рассыпались наши кости, изглоданные голодом, уложили в кровати. Были позваны сыщики, чтобы найти на наших лицах глаза, которых у меня – так как трудиться мне приходилось больше, а голод был совсем невообразимым, ибо я жил на положении слуги, – долгое время так и не могли обнаружить. Явились врачи и велели первым долгом лисьими хвостами вычистить пыль, набившуюся нам в рот, как это делают с алтарными статуями, и в самом деле мы весьма и весьма смахивали на аллегорическое изображение страдания; затем было предписано кормить нас всякими вытяжками и мясными соками. Кто может представить себе, какие плошки зажгли на радостях наши кишки при первом глотке миндального молока и при первом куске дичи! Все это для них ведь было новостью. Врачи приказали в течение девяти дней не разговаривать громко в нашей комнате, так как пустота наших желудков откликалась, как эхо, на каждое произнесенное слово. Благодаря этим и прочим предосторожностям стали мы понемногу приходить в себя и обретать дыхание жизни; но челюсти наши от слабости и долгого бездействия разучились открываться и закрываться, а кожа на них стала дряблой и покрылась морщинами, и поэтому велено было каждый день растирать их ручкой пестика от ступки. Через сорок дней начали мы кое-как шевелить ногами, но все еще больше походили на тени других людей, а желтизной и худобой своей напоминали святых пустынников. Целые дни мы посвящали молитве и благодареньям бога за то, что он избавил нас от плена, моля его не допустить, чтобы еще какой-нибудь христианин попал в зверские лапы жесточайшего Кабры. Если же за едою иной раз случалось нам вспомнить о столовании в проклятом пансионе, голод наш столь увеличивался, что это сразу отражалось на дневных расходах. Часто мы повествовали дону Алонсо, как, садясь за стол, Кабра распространялся о грехе чревоугодия, не ведая его сам никогда в своей жизни. Дон Алонсо от души смеялся, когда мы рассказывали, как тот применял заповедь «не убий» к куропаткам, каплунам и ко всему тому, чем он не хотел нас кормить, а заодно и к голоду, ибо, судя по тому, как он преуменьшал и сводил на нет наше питание, он почитал великим грехом не только заморить его, но и нанести ему какой бы то ни было ущерб.

Так прошло три месяца, и наконец дон Алонсо надумал отправить своего сына учиться в Алькала всему тому, чего недоставало ему в знании грамматических наук. Он спросил меня, поеду ли я с ним, я же, мечтая только о том, чтобы скорее покинуть места, где можно было услыхать имя ненавистного гонителя наших желудков, обещал служить его сыну так, как он в этом не замедлит убедиться. Кроме того, к нему был приставлен еще один слуга, вроде домоправителя, дабы ведать хозяйством и вести счет расходу денег, кои нам были вручены в форме приказов на имя некоего Хулиана Мерлусы. Наши пожитки мы погрузили на телегу какого-то Дьего Монхе; пожитки эти состояли из хозяйского ложа, из двух складных кроватей – моей и второго слуги, которого звали Томасом Барандой, далее – пяти матрацев и восьми простынь, восьми подушек, четырех ковров, сундука с бельем и прочего домашнего скарба. Сами мы разместились в карете и тронулись в путь вечерком, за час до наступления темноты, а немного за полночь добрались до навеки проклятого постоялого двора в Виверосе. Хозяин его был мориск и вор. Никогда еще в жизни не приходилось мне видеть собаки и кошки, живущих в столь полном согласии,[35] как в эту ночь. Встретил он нас весьма торжественно и вместе с возницами при нашем багаже, с которыми успел договориться, ибо багаж наш прибыл за полчаса до нас, так как мы ехали тихо, приблизился к карете, подал мне руку, чтобы помочь сойти с подножки, и осведомился, не еду ли я учиться. Я ответил ему, что еду. Он провел меня в свое заведение, где уже находились две жульнического вида личности, какие-то подозрительные девицы, священник, бормотавший молитвы, принюхиваясь к еде, старый и скупой купец, размышлявший о том, как бы ему позабыть поужинать, и два нищих студента, изыскивающие способ, как бы что перехватить за чужой счет. Барин мой, войдя в харчевню, по неопытности своих молодых лет объявил во всеуслышание:

– Сеньор хозяин, подайте, что там у вас имеется для меня и для моих слуг.

– Все мы слуги вашей милости, – немедленно откликнулись двое проходимцев, – и будем за вами ухаживать. Ну-ка, хозяин! Этот кабальеро отблагодарит вас за все услуги, очищайте-ка вашу кладовку!

Сказав это, один из них подошел к дону Дьего, снял с него плащ, разостлал его на скамье и пригласил:

– Отдохните, ваша милость, сеньор мой.

От всего этого у меня закружилась голова, и я почувствовал себя хозяином постоялого двора. В это время одна из нимф воскликнула:

– Как миловиден этот кавалер! Сразу видно, что он дворянин. Он едет учиться? А вы, ваша, милость, его слуга?

Я ответил им, что так оно и есть и что я и Баранда действительно слуги этого кабальеро. Они полюбопытствовали узнать его имя, и не успел я его произнести, как к дону Дьего подскочил один из студентов и, чуть не рыдая, заключил его в самые крепкие объятия со словами:

– О сеньор мой, дон Дьего! Кто бы сказал мне, что через десять лет узрю я вас таким, как сегодня! Несчастный я человек, ведь вы-то меня никак уж не узнаете!

Дон Дьего был поражен, да и я также. Оба мы могли поклясться, что отроду его не видели. Другой его товарищ, всмотревшись в дона Дьего, обратился к своему приятелю:

– Это не тот ли сеньор, об отце которого вы столь много мне рассказывали? Велико же ваше счастье повстречать и узнать его, хоть он так вырос, дай ему бог доброго здоровья!

Тут он начал креститься. Кто бы не поверил им, что они действительно были свидетелями наших детских лет? Дон Дьего отнесся к нему с величайшей любезностью. Пока он осведомлялся о его имени, появился хозяин, разостлал скатерть и, учуя в воздухе какое-то мошенничество, сказал:

– Погодите со всем этим! Успеете наговориться и после ужина, а то все простынет.

Тут один из бродяг подал всем стулья, а дону Дьего придвинул кресло. Другой притащил блюдо с едою. Студенты заявили:

– Ужинайте, ваша милость, а мы, пока нам приготовят, что там найдется, будем вам прислуживать за столом.

– Боже мой! – воскликнул тут дон Дьего. – Садитесь и вы, сеньоры, и угощайтесь.

На это приглашение поспешили откликнуться оба проходимца, хотя к ним никто и не обращался:

– Сейчас, сеньор, как только все будет готово! Видя, что одни были приглашены, а другие пригласили себя сами, я расстроился и стал опасаться того, что в конце концов и произошло, ибо студенты, принявшись за салат, которого была подана порядочная порция, взглянули на моего хозяина и сказали:

– Не подобает дамам оставаться без угощения в присутствии столь знатного кабальеро. Прикажите и им подать чего-нибудь.

Дон Дьего, разыгрывая из себя учтивца, попросил к столу и дам. Те подсели и вместе с двумя студентами вскоре оставили на блюде только одну сердцевинку кочешка, который и достался на закуску дону Дьего. Подавая ему этот огрызок, проклятый студент заметил:

– У вашей милости был дедушка, дядя моего отца, который при виде латука падал в обморок. Что за превосходный был человек!

Сказав это, он похоронил в своей пасти целую булку, а его приятель – другую. Шлюхи же тем временем разделывались с хлебом, но кто больше всего пожирал, так это священник, – правда, только глазами. Тут за стол уселись бродяги, прихватив половину зажаренного козленка, два хороших куска свинины и парочку вареных голубков.

– А вы, отче, чего сидите в сторонке? – обратились они к священнику. – Подвигайтесь к нам и пользуйтесь. Наш благодетель дон Дьего всем нам оказывает свою милость.

Не успели они это сказать, как священник уже оказался за столом. Дон Дьего, видя, как распоряжаются на его счет, забеспокоился. Они разделили между собой всю еду, а ему оставили косточки да крылышки. Остальное проглотили священник и вся компания. Бродяги еще приговаривали:

– Не кушайте так много, сеньор, чтоб не было вам худо.

А чертов студент добавлял:

– В особенности надо привыкнуть мало кушать для жизни в Алькала.

Мы с Барандою молили бога внушить им хоть что-нибудь оставить на нашу долю. Когда же все было уничтожено и священник обсасывал косточки с чужих тарелок, один из жуликов спохватился и воскликнул:

– Ах, грех какой! Мы ведь ничего не оставили слугам! Идите скорее сюда, а вы, сеньор хозяин, подайте им, что у вас найдется.

Тут мгновенно подскочил к нему проклятый родственник моего барина – я имею в виду студента – и сказал:

– Простите меня, ваша милость, сеньор идальго, но вы мало смыслите в вежливом обращении. Видно, вы плохо знаете моего двоюродного брата. Он сам угостит своих слуг, как угостил бы и наших, если бы у нас таковые были. – И, обратившись к остолбеневшему дону Дьего, добавил:

– Не сердитесь, ваша милость, что они так мало вас знают.

Видя столь великое притворство, я про себя осыпал их бесконечными проклятиями.

Столы были убраны, и все начали упрашивать дона Дьего ложиться спать. Он хотел рассчитаться за ужин, но его уверили, что на это хватит времени и утром. Потом они немного поболтали. Дон Дьего спросил, как зовут студента, и тот ответил, что его зовут Педро Коронелем. Пусть в адском огне горит этот обманщик, где бы он ни оказался! Увидав спящего купца, он предложил:

– Хотите позабавиться, ваша милость? Давайте сыграем какую-нибудь шутку с этим старичком. За всю дорогу он скушал только одну грушу, а сам ведь богатейший человек.

Бродяги одобрили:

– Ловко придумано, сеньор лисенсиат, так ему и надо!

Тогда студент подкрался к незадачливому старику, который продолжал спать, и вытянул у него из-под ног ковровый мешок. Развязав его, он обнаружил коробку и, как если бы это был военный трофей, подозвал всех присутствующих. Мы подошли и, когда коробка была открыта, увидели, что в ней полно подслащенного крахмала. Студент вытащил весь крахмал, сколько его там было, а вместо него наложил камней, деревяшек и всего, что подвернулось под руку. Потом он туда опорожнился, поверх этой гадости положил еще несколько кусочков штукатурки, закрыл коробку и сказал:

– Это еще не все, у него есть и бурдючок! Выпустив из бурдюка вино, он, распотрошив одну из подушек нашей кареты, набил его шерстью и паклей, полил все это вином и снова закрыл. После этого все разошлись, чтобы поспать оставшийся часок. Студент, запрятав коробку и бурдюк обратно в ковровый мешок и засунув старику в капюшон дорожного плаща огромный камень, отправился тоже на боковую.

Наступил час отъезда, все проснулись, а старик все еще спал. Его разбудили, но он никак не мог поднять свой плащ. Пока он рассматривал, в чем дело, хозяин напустился на него с криком:

– Черт возьми! Ничего другого не нашли вы подхватить, кроме этого камня! Что бы со мною было, господа, если бы я этого недоглядел! Ведь я ценю этот камень дороже, чем в сто дукатов, потому что он помогает от болей в желудке!

Старик клялся и божился, что он вовсе и не прятал этот камень в свой плащ.

В это время жулье подвело итог, и получилось у них шестьдесят реалов. Такой суммы не смог бы насчитать и сам Хуан де Леганес.[36] Студенты сказали:

– Ничего. Мы будем служить вашей милости в Алькала.

Счет этот привел нас в ужас. Мы закусили кое-чем, а старик взял свои мешки и, дабы не было видно, что он оттуда вытаскивает, и не пришлось бы ни с кем делиться, развязал их украдкой под плащом, схватил перемазанный калом кусочек штукатурки, отправил его в рот и стал жевать своими полутора оставшимися зубами, чуть-чуть их не сломав. Тут он начал плеваться и строить гримасы от боли и омерзения. Все мы кинулись к нему, первым же приблизился священник и спросил, что с ним приключилось. Старик стал припоминать сатану и бросил свои мешки. К нему подошел один из студентов и сказал:

– Изыди, сатана! Крест перед тобою!

Другой студент раскрыл молитвенник. Старика пытались уверить, что он одержим бесом, и в конце концов уверили настолько, что он сам это признал, а затем попросил позволения промочить горло. Получив разрешение, он вытащил свой бурдюк, открыл его и налил в стаканчик немного вина, но оно выдавилось из бурдюка столь волосатым благодаря шерсти и пакле, что пить его было невозможно. Тогда старик совсем потерял терпение, но, увидав вокруг себя корчившиеся от смеха лица, почел за благо промолчать и забраться в повозку вместе с бродягами и женщинами. Студенты и священник взгромоздились на осла, а мы разместились в карете. Не успели мы тронуться в путь, как на нас посыпались насмешки и всякие задиристые словечки.

Хозяин постоялого двора сказал:

– Сеньор новичок, еще немного такой выучки, и вы наберетесь ума.

Священник добавил:

– Я священник и рассчитаюсь с вами обеднями. Проклятый студент орал во всю глотку:

– Сеньор двоюродный братец, в другой раз почесывайтесь тогда, когда вас кусают, а не после!

Другой же студент присовокупил:

– Желаю вам подхватить чесотку, дон Дьего!

Мы делали вид, что не обращаем на это никакого внимания, но один бог знает, как мы были злы.

Наконец после таких происшествий добрались мы до Алькала, остановились в гостинице и весь день – мы прибыли в девять часов утра – подсчитывали стоимость вчерашнего ужина. Но так и не могли разобраться в наших расходах.

Глава V

о поступлении в университет, о поборах и о тех насмешках, что достались мне там, как новичку

До наступления сумерек мы перебрались из гостиницы на снятую для нас квартиру, которая находилась за воротами Сант-Яго, где кишмя кишело студентами, хотя до нас в нашем доме их поселилось только двое. Хозяин наш оказался из числа тех, что веруют в господа бога из учтивости или по лицемерию. Зовут таких людей морисками, и урожай на них весьма велик, как и на тех, у кого чрезмерно длинные носы, непригодные только к нюханью свинины. Говорю я все это, отдавая в то же время должное знатным людям, коих в том городе, конечно, весьма много. Принял меня поэтому хозяин с такой недовольной рожей, точно я был святым причастием. Сделал ли это он, дабы внушить нам с самого начала почтение, или же потому, что так свойственно всем ему подобным, ибо приходится иметь дурной нрав, если держишься дурной веры, – не знаю. Мы разложили наши пожитки, устроили себе постели и все прочее и всю ночь проспали. Наступило утро, и тут-то все проживавшие в нашем доме студенты прямо в сорочках явились требовать патента у моего хозяина. Он, не понимая, в чем дело, спросил меня, что им нужно, а я тем временем, во избежание всяких случайностей, устроился между двумя матрацами и лишь чуть-чуть высунул из-под них голову, что делало меня похожим на черепаху. Студенты попросили две дюжины реалов; по получении же таковых они подняли дьявольский гомон.

– Да здравствует наш товарищ, и да будет он принят в наше содружество! – вопили они. – Пусть он пользуется всеми привилегиями и преимуществами старого студента, да нападет на него чесотка, да ходит он весь в коросте, да терпит он голод, как и мы все!

После этого – изволите видеть, какие это были привилегии! – студенты вихрем спустились с лестницы, а мы тотчас же оделись и пошли в университет.

Барина моего сразу взяли под свое покровительство несколько стипендиатов, знакомых его отца, и он отправился в свою аудиторию, а я, вынужденный начать свое учение на другом курсе и почувствовав себя одиноким, начал дрожать от страха. Вошел я во двор и не успел еще сделать первый шаг, как все студенты заметили меня и закричали: «Вот новичок!» Дабы скрыть свое смущение, я стал смеяться, но это не помогло, ибо человек десять студентов подошли ко мне и тоже начали смеяться. Тут мне пришлось – дай бог, чтобы это было в первый и последний раз! – покраснеть, ибо один из студентов, стоявший рядом со мной, вдруг зажал себе нос и, удаляясь, воскликнул:

– Видно, это Лазарь и собирается воскреснуть, так от него воняет!

Тогда все стали от меня отходить, затыкая себе носы. Я, думая спасти свою шкуру, также зажал себе рукою нос и заметил:

– Ваши милости правы: здесь очень скверно пахнет. Это их весьма рассмешило, и они, отойдя от меня, собрались числом чуть не до сотни. Они заметно наглели и, видимо, готовились к атаке. По тому, как они харкали, открывали и закрывали рты, я понял, что это готовятся мне плевки.

Тут какой-то простуженный ламанчец атаковал меня страшнейшим плевком, присовокупив:

– Начинаю!

Видя свою погибель, я воскликнул: «Клянусь богом, у…» Не успел я произнести: «…бью!», как на меня посыпался такой дождь, что слов моих я не мог докончить. Плевки у иных были так полновесны, что можно было подумать, будто они извергают на меня свою склизкую требуху; когда же у других во рту иссякала влага, они прибегали к займу у своих ноздрей и так обстреливали меня, что плащ мой гремел, как барабан. Я закрыл лицо плащом, и он вскоре стал белым, как яблоко на мишени; в него они и метили, и надо было видеть, с какой ловкостью попадали в цель. Меня словно снегом облепило, но тут один пакостник, заметив, что лицо мое было защищено и еще не успело пострадать, подскочил ко мне, восклицая с великим гневом:

– Довольно плевать! Не убейте его!

Я и сам опасался этого и освободил из-под плаща голову, чтобы осмотреться. В тот же миг злодей, припасший в утробе своей добрый снаряд, обернулся ко мне тылом и залепил его прямо мне в глаза. Судите же теперь о моем несчастном положении! Тут вся орава подняла такой адский крик, что голова у меня пошла кругом. Судя по тому, что они извергли на меня из своих животов, я полагаю, что, дабы не входить в изъян на лекарей и аптекарей, они ждали новичков, чтобы принять слабительное. Но и это показалось им недостаточным. Они захотели наградить меня еще и подзатыльниками. Но некуда было им меня ударить, иначе мучители мои рисковали перенести себе на руки половину украшений моего плаща, за мои грехи из черного ставшего белым.

В конце концов они оставили меня. Еле-еле добрался я до своего дома. К счастью, дело было утром, и навстречу мне попалось только двое-трое мальчишек, видимо не лишенных благородства, ибо они хлестнули меня только пять-шесть раз жгутами и пошли себе дальше. Я вошел в дом, и мориск, увидев меня, стал хохотать и делать вид, точно собирается тоже плюнуть. Убоявшись, я сказал ему:

– Смотрите, хозяин, я ведь не Ессе homo![37]

Ни в коем случае не должен был я это говорить, тогда он не обрушил бы мне на плечи несколько весьма ощутительных ударов гирями, которые были у него в руках. С этим поощрением я почти бездыханный взобрался по лестнице и потерял немало времени, прежде чем нашел в себе силы снять плащ и сутану.[38] Наконец я освободился от них, швырнул их сушиться на крышу, а сам повалился на кровать. Вернулся мой хозяин. Он понятия не имел о тошнотворном приключении со мною и, видя, что я сплю, разозлился и принялся так сильно и стремительно таскать меня за волосы, что еще немного – и я проснулся бы лысым. С криком и жалобными стонами вскочил я с кровати, а он еще в большем гневе обратился ко мне:

– Хорошо же ты служишь мне, Паблос! Теперь ведь у нас другая жизнь.

Услыхав, что у нас другая жизнь, я решил, что уже умер, и ответил:

– Хорошо же вы меня жалуете, ваша милость, после всех моих несчастий! Посмотрите, что сталось с моей сутаной и плащом, которые служили носовыми платками большим носам, чем были когда-либо виданы во время процессии на страстной неделе.[39] И взгляните еще на мою спину.

Тут я заревел. Видя мои слезы, дон Дьего поверил им, найдя сутану, рассмотрел ее, проникся ко мне состраданием и сказал:

– Пабло, смотри в оба и не зевай. Береги сам себя, ибо нет здесь у тебя ни папаши, ни маменьки.

Я рассказал ему, как все было. Он велел мне раздеться и отправиться в мою комнату, где жило четверо хозяйских слуг.

Я лег, выспался, а к вечеру, хорошо пообедав и поужинав, почувствовал себя столь крепким, как будто бы ничего не произошло.

Стоит, однако, разразиться над кем-нибудь несчастью, как оказывается, что бедам нет конца, ибо следуют они одна за другой, точно звенья цепи.

Слуги явились ложиться спать и, поздоровавшись со мною, осведомились, не болен ли я часом, что лежу в кровати. Я рассказал им о случившемся, и они тут же, как будто не замышляя ничего дурного, начали креститься.

– Даже у лютеран такого не приключилось бы! – говорили они. – Экая пакость!

Кто-то из них заметил:

– Ректор виноват, что не прекращает таких безобразий. А вы узнали бы виновных?

Я отвечал, что нет, и поблагодарил их за сочувствие. Тем временем они разделись, улеглись, погасили свет; я заснул и увидел во сне, что нахожусь с отцом и братьями.

Было часов двенадцать ночи, когда один из слуг разбудил меня, изо всех сил вопя:

– Убивают, убивают! Разбойники!

По его кровати в это время кто-то как будто ударял хлыстом. Я поднял голову и спросил:

– Что там такое?

Стоило мне только немного высунуться из-под одеяла, как по моей спине стала гулять здоровенная, точно плетка с хвостами, веревка. Я застонал, хотел подняться, другой слуга тоже стонал, а били меня одного.

– Правый боже! – кричал я, но удары сыпались на меня столь часто, что мне – покрывало с меня стащили – оставался один путь к спасению: забраться под кровать. Так я и сделал, и вслед за тем остальные трое слуг тоже принялись вопить, а коль скоро все еще были слышим удары плетьми, то я решил, что это кто-то чужой явилcя и разделывается со всеми нами. В это время мой проклятый сосед забрался ко мне на кровать, нагадил в нее, прикрыл все это покрывалом и вернулся восвояси. Удары прекратились, все четверо, сердито ворча, выскочили из постелей и начали ругаться:

– Что за безобразие! Это нельзя так оставить!

Я все еще лежал под кроватью, скуля, как собака, попавшая между дверьми, и скрючившись, точно борзая в судорогах. Соседи мои сделали вид, что закрыли двери, я выбрался из моего прибежища и улегся на кровать, осведомившись, не причинили ли им какого-либо зла. Все они отчаянно стонали.

Я устроился поудобней, завернулся в одеяло и снова заснул, а так как во сне поворачивался с боку на бок, то, проснувшись, оказался по горло в нечистотах. Когда все поднялись, я под предлогом полученных побоев решил не одеваться. Вряд ли нашлась бы даже дьявольская сила, которая сдвинула бы меня тогда с места. Мне было стыдно, что ненароком, от страха и смущения, я, сам того не заметив, во сне сотворил подобную гадость. В общем, я чувствовал себя и виноватым, и невиновным и не знал, как мне оправдаться. Товарищи мои подошли ко мне и, время от времени притворно морщась от боли, с самым участливым видом стали расспрашивать о моем здоровье. Я отвечал, что чувствую себя совсем плохо, ибо меня здорово избили. Пробовал я разузнать у них, что бы это такое могло быть, и они отвечали:

– Он от нас не удерет. Нам на него укажет математик.[40] Пока оставим это в покое, а теперь давайте лучше посмотрим, не ранены ли вы: уж что-то здорово вы стонали.

Говоря так, они начали стягивать с меня простыню в намерении совсем меня осрамить. В это время появился дон Дьего со словами:

– Что же это такое, Паблос? С тобой нет сладу. Уж восемь часов, а ты все валяешься. Вставай сейчас же, черт тебя побери!

Все остальные, дабы еще больше меня надуть, рассказали дону Дьего обо всем происшедшем и просили разрешить мне еще поспать. Один из них заметил:

– Если твой хозяин не верит, поднимись, Пабло! – и начал стаскивать простыню.

Я уцепился за нее зубами, дабы не обнаружить скрытой под ней мерзости. Видя, что со мной не справиться, один из слуг воскликнул:

– Черт возьми! Ну и вонь же здесь!

Дон Дьего сказал то же самое, и это была сама истина. Тут они стали смотреть, не забыли ли в комнате ночной горшок, иные уверяли, что этого не может случиться, и наконец кто-то из слуг заметил:

– Ничего себе положение для людей, которым учиться надо!

Осмотрели постели, убрали их, чтобы проверить, что под ними, наконец сказали:

– Это, верно, под кроватью у Паблоса. Перенесем-ка его на одну из наших постелей и посмотрим.

Видя, что спасения нет и что мне не вырваться из их когтей, я прикинулся, будто бы у меня сердечный припадок, уцепился за кровать и стал корчить рожи. Они же, зная мою тайну, схватили меня, восклицая: «Какое несчастье!» Дон Дьего взял меня за средний палец,[41] и в конце концов впятером они меня подняли. Как только откинули простыни, в постели моей обнаружили даже не голубят, а основательных голубей, и раздался такой громогласный хохот, что у нас чуть не обвалился потолок.

– Бедняга! – ломали дурака эти великие плуты; я же сделал вид, что лишился чувств. – Дергайте его, ваша милость, посильнее за палец!

Дон Дьего, думая помочь мне, дернул так сильно, что вывихнул его. Они еще собирались перетянуть мне ляжки веревкой,[42] приговаривая:

– Бедняжка! Это с ним сталось, конечно, когда его хватил припадок.

Кто передаст, что я пережил, сгорая от стыда, с вывихнутым пальцем и под угрозой, что в довершение всего мне перетянут жгутом ноги!.. Наконец, из страха, как бы они не приступили к этой жестокой операции, ибо они уже перевязывали мне ляжку, я притворился, что пришел в себя. Как я ни торопился, злодеи, прекрасно понимавшие, что они делают, успели оставить на каждой ноге по рубцу в два пальца шириной. Наконец они отпустили меня со словами:

– Господи Иисусе, ну и слабый же вы!

Я плакал от досады, а они еще дразнили меня:

– Нас менее беспокоит то, что вы обмарались, чем ваше здоровье, успокойтесь!

Затем они снова уложили меня в постель, предварительно обмыв, и убрались.

Оставшись один, я думал о том, что в Алькала за один день со мной приключилось больше несчастий, чем за все то время, что я пробыл у Кабры. К полудню я оделся, пообчистил, как мог тщательней, свою сутану и, выстирав ее как самое грязное тряпье, стал поджидать своего хозяина. Он пришел и спросил о моем здоровье. Все сели обедать. Пообедал и я, но ел мало и неохотно. Потом, когда все собрались поговорить в коридоре, слуги, сначала поиздевавшись надо мною, рассказали о своей проделке. Все долго потешались над нею, а мне стало вдвойне стыдно, и я подумал: «Будь начеку, Паблос, берегись!» После этого я решил начать новую жизнь и с тех пор, подружившись со всеми, жил как среди братьев. Ни в классах, ни на университетском дворе никто меня больше не обижал.

Глава VI

о жестокостях ключницы и о моих изворотах

Пословица говорит, и говорит правильно: с волками жить, по-волчьи выть. Глубоко вдумавшись в нее, пришел я к решению быть плутом с плутами, и еще большим, если смогу, чем все остальные. Не знаю, преуспел ли я в этом, но уверяю вас, ваша милость, что сделано мною для этого было все возможное. Прежде всего я заранее присудил к смертной казни и подвергал ей всех свиней, попадавших в наш дом, и всех цыплят, заходивших со двора в мою комнату. Однажды случилось, что к нам завернули два кабана столь совершенных статей, каких я не видывал в моей жизни. Я в это время резался в карты с другими слугами и, услыхав хрюканье, сказал одному из них:

– Пойди посмотри, кто это хрюкает у нас в доме.

Он посмотрел и доложил, что это два борова. Узнав об этом, я столь разгневался, что пошел к ним, назвал безобразием и нахальством привычку являться хрюкать в чужие дома и с этими словами, закрыв двери, проткнул грудь каждого из них шпагою. Тут же мы их прикончили, а чтобы не было слышно их визга, сами орали во все горло, как будто бы пели хором, и они испустили дух на наших руках. Потом мы их выпотрошили, собрали кровь и поджарили их на соломенных подстилках на заднем дворе, так что, когда явились хозяева, осе уже было проделано, хоть и плохо, только вот из кишок мы не успели наделать кровяных колбас, хотя торопились так, что, по правде говоря, оставили в них половину содержимого. Об этой проделке узнали дон Дьего и домоправитель и так разозлились, что другим жильцам, которые не могли удержаться от смеха, пришлось за меня заступиться. Дон Дьего спрашивал, что я скажу, если меня притянут к ответу и я попаду в руки правосудие, я же отвечал, что сошлюсь на голод – прибежище всех студентов, а если это не поможет, то расскажу, как свиньи без спроса влезли к нам, как к себе домой, и я принял их за наших собственных. Эти оправдания вызвали общий смех, и дон Дьего заметил:

– Поистине, Паблос, ты за словом в карман не лезешь!

Нужно заметить, что хозяин мой был благочестив и честен, я же – изворотлив и плутоват, так что добродетели одного оттенялись пороками другого, и наоборот.

Ключница наша души во мне не чаяла, ибо мы с ней стакнулись, составив заговор против запасов провизии. Я стал настоящим Иудой – хранителем казны[43] и в этой должности воспылал невероятной страстью к утайке хозяйского добра. В руках ключницы мясо не соблюдало правил риторики, ибо из большего делалось меньшим,[44] и если ей это удавалось, то вместо баранины она подсовывала козлятину или овечье мясо, а если имелись под рукой кости, то о мясе не было и речи. Она варила какие-то чахоточные, совсем тщедушные похлебки, бульоны, из которых, если бы они застыли, можно было бы сделать хрустальные четки. На рождество и на пасху, дабы отметить праздники, она, стараясь сделать похлебку пожирней, подбрасывала туда огарки сальных свечей. Хозяину в моем присутствии она говорила:

– Вот уж верно, не найти другого такого слуги, как Паблос, не будь он только так плутоват. Берегите его, ваша милость, ибо плутовство его можно терпеть за его преданность. Он всегда приносит с рынка все самое лучшее.

А я говорил про нее то же самое, и так мы надували весь дом. Когда покупалось сразу много угля или сала, половину всего этого мы припрятывали, по мере надобности заявляя:

– Умеряйте, господа, ваши расходы, ибо при такой расточительности нам не хватит и королевского состояния. Вот уже нет ни угля, ни масла – так поторопились они исчезнуть. Надо прикупить еще, и тогда все пойдет по-иному. Прикажите дать денег Паблосу.

Деньги я получал, и мы им продавали удержанную нами часть, а из вновь купленного снова утаивали половину. Так мы поступали решительно со всем, а если мне случалось купить что-нибудь на рынке за настоящую цену, то мы с ключницей нарочно спорили и ссорились. Она восклицала, будто бы в сердцах:

– Не говори мне, Паблос, что тут на два куарто салата!

Я притворялся, будто плачу, поднимал крик и шел жаловаться моему хозяину, требуя, чтобы он послал домоправителя на рынок проверить цены и тем самым заткнуть рот ключнице, которая, дескать, нарочно наговаривает на меня. Домоправитель шел на рынок, устраивал проверку, все убеждались в моей честности и оставались довольны моими стараньями и усердием ключницы.

– Вот если бы Пабликос был столь же добродетелен, сколь и предан, – говорил дон Дьего домоправителю, весьма мною довольный, – все было бы очень хорошо. Что вы о нем скажете?

Мы же продолжали делать свое дело и сосали хозяина, как пиявки. Готов биться об заклад, что вы, ваша милость, пришли бы в изумление от той суммы денег, какую мы выручили к концу года. Сумма эта была весьма велика, но никто и не думал ее возвращать законным владельцам. Хотя ключница исповедовалась и причащалась каждую неделю, но ей никогда не приходило в голову вернуть что-либо, и поступков своих она не стыдилась. Такой уж была она святой человек. На шее у нее висели столь большие четки, что вместо них легче было таскать на себе вязанку дров. К четкам этим было прицеплено множество образков, крестиков, встречались там и зерна крупнее других – они служили для молитв за души в чистилище. Она уверяла, что еженощно перебирает их все, молясь за своих благодетелей. Среди святых она насчитывала сто с чем-то своих заступников, и, вправду сказать, ей нужна была помощь их всех, чтобы очищаться от своих прегрешений. Спала она в комнате над помещением моего барина и на сон грядущий бормотала больше молитв, чем какой-нибудь нищий слепец. Начинала она с «Судьи праведного», а заканчивала «Cunqui-bult»[45] и «Salve, Regina».[46] Читала она молитвы по-латыни, – нарочно, чтобы выставить напоказ свою простоватость, так как она их безбожно коверкала, отчего мы чуть не лопались со смеху. Обладала она и иными талантами: потрафить всяким желаниям и угождать разным вкусам, то есть, попросту говоря, быть сводней. Передо мной она оправдывалась тем, что это у нее наследственное свойство, подобное дару французского короля исцелять от золотухи.

Ваша милость, быть может, решит, что мы с нею жили всегда в добром согласии. Но кому не ведомо, однако, что друзья, коль скоро они корыстные, будут стремиться обмануть один другого? Ключница наша разводила на дворе кур. Мне захотелось полакомиться одной из них. У этой курицы было двенадцать или тринадцать уже порядочных цыплят, и вот однажды ключница стала созывать их на кормежку, крича: «Пио, пио!» Услыхав этот зов, я закричал, в свою очередь:

– Черт побери, хозяйка, убей вы человека или обворуй короля, я бы еще промолчал, но промолчать о том, что вы тут делаете, нельзя! Горе и мне и вам!

Узрев меня в столь крайнем и как будто бы непритворном волнении, ключница несколько встревожилась.

– А что же, Паблос, я такого сделала? – спросила она. – Брось шутки и не огорчай меня.

– Какие тут шутки, черт возьми! Я-то ведь не могу не дать знать обо всем этом инквизиции, иначе меня отлучат от церкви!

– Инквизиции? – переспросила она и начала дрожать. – А разве я сделала что-нибудь во вред нашей вере?

– Похуже того, – отвечал я. – Лучше не шутите с инквизиторами, лучше признайтесь им, что вы оговорились по глупости, но не отпирайтесь от богохульства и дерзости.

– А если я покаюсь, Паблос, меня накажут? – со страхом спросила она.

– Нет, – успокоил я ее, – тогда они дадут вам отпущение.

– Как я каюсь, – сказала она, – только объясни мне – в чем, ибо сама я этого не знаю, клянусь спасением души моих покойников.

– Неужели вы этого не знаете? Уж не знаю, как и сказать вам, дерзость-то ваша меня прямо в ужас приводит. Разве вы не помните, что позвали цыплят: «Пио, пио», а Пио – это имя пап, викариев господа бога и глав церкви! Разве это малый грех?

– Я и в самом деле так сказала, Паблос, – помертвев, призналась она, – но пусть не простит меня господь, если это было по злому умыслу. Я каюсь, а ты подумай, нет ли какого способа избегнуть обвинения; ведь я помру, коли попаду в инквизицию.

– Если вы поклянетесь перед святым алтарем, что не имели злого умысла, я, пожалуй, на вас и не донесу, но нужно, чтобы вы отдали мне тех двух цыплят, что вы кормили, подзывая святейшим именем первосвященников, а я отнесу их на сожжение одному слуге инквизиции, ибо они уже осквернены. Кроме того, вы должны будете присягнуть, что никогда не повторите ничего подобного.

– Забирай же их, Паблос, сейчас же, – возрадовалась она, – а присягу я принесу завтра.

– Плохо только то, Сиприана (так звали ключницу), – сказал я ей для вящего правдоподобия, – что в этом деле я сам подвергаюсь большой опасности. А вдруг инквизиция решит, что провинился-то я, да и наделает мне неприятностей? Лучше отнесите вы их сами, а то я, ей-богу, боюсь.

– Пабло, – взмолилась она, – бога ради, смилуйся надо мной и отнеси их сам, с тобой ничего не может приключиться.

Я дал ей время как следует попросить меня и наконец сделал так, как хотел: забрал цыплят, спрятал их в своей комнате, прикинулся, что ушел со двора, а затем вернулся и сказал:

– Все обошлось лучше, чем я думал, он было хотел пойти со мною, чтобы взглянуть на виновную, но я его ловко обдурил и все устроил.

Она наградила меня тысячей поцелуев и еще одним цыпленком, а я направился туда, где были уже спрятаны его товарищи, и заказал одному харчевнику приготовить из них фрикасе, которое и было съедено в компании других слуг. Ключница и дон Дьего, однако, дознались об этой проделке. Весь наш дом был от нее в восхищении. Владелица же цыплят расстроилась чуть не до смерти и с досады едва не выдала все мои покражи и утайки, но ей все же пришлось умолчать.

Видя, что отношения мои с ключницей ухудшаются, я, не имея больше возможности надувать ее, стал приискивать новые способы развлекать себя и принялся за то, что студенты называют «хапаньем на лету».

Тут со мной приключились забавнейшие происшествия. Шествуя как-то около девяти часов вечера, когда прохожих уже бывает мало, по главной улице города, увидел я кондитерскую, а в ней на прилавке корзину с изюмом. Я вскочил в лавку, схватил корзину и пустился наутек. Хозяин кинулся за мною, а за ним его приказчик и соседи. Таща тяжелую добычу, я понял, что хотя расстояние между нами и порядочное, но они меня непременно догонят, а потому, завернув за угол, уселся на корзину, поспешно прикрыл ногу плащом и, держась за нее обеими руками, прикинулся нищим и начал причитать:

– Ой, как он отдавил мне ногу! Но, господи, прости ему.

Преследователи, услыхав это, подбежали ко мне, а я стал бормотать «Ради царицы небесной» и то, что обычно говорят попрошайки, о недобром часе и об отравленном воздухе. Они попались на удочку и стали допытываться:

– Не пробегал ли тут один человек, братец?

– Пробежал до вас, – отвечал я, – и чуть не раздавил меня, хвала всевышнему!

Тут они бросились дальше в погоню, а я, оставшись один, дотащил корзину до дому, рассказал о своей проделке, и, хотя все весьма ею остались довольны, никто, однако, мне не поверил. Поэтому я пригласил всех на следующий вечер полюбоваться моим налетом на такой же короб, и они собрались, но, увидев, что короба стоят в глубине лавки и что их нельзя достать с улицы руками, решили, что представление не состоится. К тому же хозяин, наученный горьким опытом владельца изюма, был начеку. Подойдя на двенадцать шагов к лавке, я выхватил порядочных размеров шпагу, вбежал туда с криком «Умри!» и сделал выпад, целясь прямо в торговца.

Тот повалился на землю, моля отпустить его душу на покаяние, а я пронзил шпагой один из коробов, подцепил его и был таков. Приятели мои обомлели от этой выходки и чуть не померли со смеху, когда лавочник стал просить их освидетельствовать его, ибо он, дескать, вне всякого сомнения, ранен человеком, с которым только что повздорил. Но, оглядевшись и увидев, что при похищении короба соседние с ним оказались смещенными, он догадался, что стал жертвой надувательства, и начал без конца осенять себя крестным знамением.

Признаюсь, редко что выходило у меня столь удачно. Приятели мои уверяли потом, что хватило бы меня одного, чтобы пропитать весь дом моими набегами, или, выражаясь более грубо, кражами.

Будучи молод и видя, как восхваляют мои таланты и умение ловко выпутываться из всяких переделок, я пускался и на другие подвиги. Каждый день я притаскивал полный пояс кувшинов, которые выпрашивал у монахинь, чтобы напиться воды, но не возвращал обратно. Кончилось это, правда, тем, что мне перестали их одалживать без залога.

Однажды я дошел до того, что пообещал дону Дьего и всем моим приятелям как-нибудь украсть шпаги у ночного дозора. Мы сговорились и вышли все вместе во главе со мною. Обнаружив дозор, я вместе с другим слугой подошел поближе и спросил с весьма встревоженным видом:

– Стражи закона? Они ответили, что да.

– А где коррехидор?

Они сказали, что здесь. Тогда я преклонил колена и обратился к нему с речью:

– Сеньор, в руках вашей милости – мое спасение, мое отмщение и великая польза для государства. Соблаговолите, ваша милость, выслушать два словечка наедине, и вам будет обеспечен изрядный улов.

Он отошел в сторону, корчете[47] уже схватились за шпаги, а альгуасилы – за свои дубинки, и я сказал ему:

– Сеньор, я прибыл из Севильи следом за шестью величайшими злодеями на свете, грабителями и человекоубийцами. Один из них лишил жизни мою мать и моего брата, дабы их ограбить, чему я имею доказательства. Все они находятся в сообществе – и это я слыхал от них самих – с каким-то французским шпионом, коего подослал, – тут я совсем понизил голос, – Антонио Перес.[48]

При этих словах коррехидор даже подскочил и заорал:

– Где они?

– В публичном доме, сеньор! Не медлите, ваша милость, души моей матери и брата воздадут вам молитвами, а король – само собою…

– Господи Иисусе! – заторопился тот. – Какое тут может быть промедление! Следуйте все за мною, дайте мне щит!

– Сеньор, – тут я снова отвел его в сторону, – коли вы так будете себя вести, то у вас ничего не получится. Сначала пусть все по одному войдут туда без шпаг, ибо они сидят по комнатам с пистолетами и, заметив, что у вас шпаги, какие бывают только у стражников, примутся стрелять. Лучше было бы напасть на них с кинжалами и похватать всех втихомолку, у нас для этого народу предостаточно.

План этот встретил одобрение коррехидора, жаждавшего схватить преступников. Мы подошли к указанному месту, и он велел всем попрятать шпаги в траву, что росла на лугу у самого дома. Стражники так и сделали и двинулись дальше. Я пошел вслед за ними, предварительно научив своего спутника, как только шпаги останутся без присмотра, схватить их и тащить домой, что и было сделано в один миг. Когда дозор входил в дом вместе с другим людом, я нарочно замешкался, а затем дал тягу и помчался по переулку, ведущему к монастырю святой Анны, с такой быстротою, что меня не догнала бы и гончая собака. Войдя в дом и никого там не обнаружив, кроме студентов и всякого сброда, что, впрочем, одно и то же, стражники принялись искать меня, однако нигде не нашли и, заподозрив, в чем тут дело, бросились к своим шпагам, но тех уже и след простыл! Кто изобразит волнение, которое пережили в ту ночь ректор и коррехидор? Они обошли все дворы, всматривались во все лица, обыскивали все кровати, побывали и в нашем доме, а я, дабы меня не опознали, улегся в постель в ночном колпаке, взял в одну руку свечку, а в другую – распятие, а рядом поставил вместо духовника одного из товарищей, который как бы помогал мне переселиться в другой мир. Остальные же запели отходную. Явились ректор и стражники и, увидев подобное зрелище, ушли прочь. Им и в голову не пришло, что и на этот раз их провели за нос. Они никуда не заглянули, а ректор даже прочитал надо мною несколько слов молитвы и осведомился, могу ли я еще говорить. Ему ответили, что нет. После этого они удалились в полном отчаянии, что не нашли никаких следов воровства. Ректор клялся и божился, что предаст в руки правосудия того, кто ему попадется, а коррехидор – что повесит его, будь он хоть сыном гранда. Я воскрес из мертвых, и в Алькала до сих пор удивляются этой моей проделке.

Дабы не удлинять рассказа, я не буду повествовать о том, как я превратил городской рынок в место столь небезопасное для торговцев, словно это был густой лес, и как изъятым у стригачей сукон, у ювелиров и у зеленщиц – ибо не мог я забыть обиды, нанесенной мне, когда я был королем петухов, – поддерживал почти целый год наш очаг. Умолчу я и о той дани, которую я наложил на все окрестные огороды и виноградники. Все эти подвиги стяжали мне славу самого ловкого и пронырливого пройдохи. Ко мне благоволили все кабальеро, и каждый из них стремился переманить меня к себе на службу, но я оставался верным дону Дьего, коего неизменно чтил за его ко мне великую благосклонность.

Глава VII

об отъезде дона Дьего, об известиях о смерти моих родителей и о решениях, которые я принял на будущее

В это время дон Дьего получил от своего отца письмо, в которое было вложено послание ко мне моего дяди Алонсо Рамплона, человека, украшенного всеми добродетелями и весьма известного в Сеговии своею близостью к делам правосудия, ибо все приговоры суда за последние четыре года исполнялись его руками. Попросту говоря, был он палачом и настоящим орлом в своем ремесле. Глядя, как он работает, хотелось невольно, чтобы и тебя самого повесили. Этот самый дядя и написал мне из Сеговии в Алькала нижеследующее письмо.

Письмо

Сынок мой Паблос! (Он очень меня любил и так меня называл.) Превеликая занятость моя в должности, препорученной мне его величеством, не дала мне времени написать раньше это письмо, ибо если и есть что плохое на коронной службе, то разве только обилие работы, вознаграждаемой, однако, печальной честью быть одним из королевских слуг. Грустно мне сообщать малоприятные вести. Батюшка твой скончался неделю тому назад, обнаружив величайшее мужество. Я свидетельствую это как человек, самолично ему в этом помогавший. На осла он вскочил, даже не вложив ногу в стремя. Камзол шел ему, точно был сшит на него, и никто, видя его выправку и распятие впереди него, не усомнился бы, что это приговоренный к повешению. Ехал он с превеликой непринужденностью, разглядывая окна и вежливо приветствуя тех, кто побросал свои занятия, чтобы на него поглазеть. Раза два он даже покручивал свои усы. Исповедников своих он просил не утомляться и восхвалял те благие напутствия, коими они его провожали. Приблизившись к виселице, он поставил ногу на лестницу и взошел не столь быстро, как кошка, но нельзя сказать, чтобы медленно, а заметив, что одна ступенька поломана, обратился к слугам правосудия с просьбой велеть ее починить для того, кто не обладает его бесстрашием. Могу сказать без преувеличения, что всем он пришелся по душе. Он уселся наверху, откинул складки своего одеяния, взял веревку и набросил ее себе на кадык. Увидев же, что его собирается исповедовать некий театинец,[49] он обернулся к нему и сказал: «Я уже считаю себя отпетым, отче, а потому скорехонько прочтите „Верую“ и покончим со всем этим», – видно, ему не хотелось показаться многоречивым. Так оно и было сделано. Он попросил меня сдвинуть ему набок капюшон и отереть слюни, что я и исполнил. Вниз он соскочил, не подгибая ног и не делая никаких лишних движений. Висел же он столь степенно, что лучшего нельзя было и требовать. Я четвертовал его и разбросал останки по большим дорогам. Один господь бог знает, как тяжело мне было видеть, что он стал даровой пищей для ворон, но думаю, что пирожники утешат нас, пустив его останки в свои изделия ценою в четыре мараведи. О матушке твоей, хоть она пока и жива, могу сообщить примерно то же самое, ибо взята она толедской инквизицией за то, что откапывала мертвецов, не будучи злоречивой.[50] Говорят также, что каждую ночь она прикладывалась нечестивым лобызаньем к сатане в образе козла. В доме у нее нашли ног, рук и черепов больше, чем в какой-нибудь чудотворной часовне; наименее же тяжкое из предъявляемых ей обвинений – это обвинение в подделывании девственниц. Говорят, что она должна выступить в ауто в троицын день и получить четыреста смертоносных плетей. Весьма печально, что она срамит всех нас, а в особенности меня, ибо в конце концов я слуга короля и с такими родичами мне не по пути. Тебе, сынок, осталось кое-какое наследство, припрятанное твоими родителями, всего около четырехсот дукатов. Я твой дядя, и все, что я имею, должно принадлежать тебе. Ввиду этого можешь сюда приехать, и с твоим знанием латыни и риторики ты будешь неподражаемым в искусстве палача. Отвечай мне тотчас же, а пока да хранит тебя господь и т. д.

Не могу отрицать, что весьма опечалился я нанесенным мне новым бесчестием, но отчасти оно меня и обрадовало. Ведь родительские грехи, сколь велики бы они ни были, утешают детей в их несчастьях.

Я поспешил к дону Дьего, занятому чтением письма своего отца, в котором тот приказывал ему вернуться домой и, наслышавшись о моих проделках, велел не брать меня с собою. Дон Дьего сообщил, что собирается в путь-дорогу, рассказал об отцовском повелении и признался, что ему жаль покидать меня. Я жалел еще больше. Предложил он устроить меня на службу к другому кабальеро, своему другу, а я на это только рассмеялся и сказал:

– Другим я стал, сеньор, и другие у меня мысли. Целю я повыше, и иное мне нужно звание, ибо если батюшка мой попал на лобное место, то я хочу попытаться выше лба прыгнуть.

Я рассказал ему, сколь благородным образом помер мой родитель, как его разрубили и пустили в оборот и что написал мне обо всем этом мой дядя-палач, а также и о делах моей матушки, ибо ему, поскольку он знал, кто я такой, можно было открыться без всякого стыда. Дон Дьего весьма опечалился и спросил, что я намерен предпринять. Я поделился с ним своими замыслами, и после всего этого на другой день он в глубокой скорби отправился в Сеговию, а я остался дома, всячески скрывая мое несчастье. Я сжег письмо, дабы оно не попало кому-либо в руки, если потеряется, и стал готовиться к отъезду с таким расчетом, чтобы, вступив во владение своим имуществом и познакомившись с родственниками, тотчас же удрать от них подальше.

Глава VIII

о путешествии из Алькала в Сеговию и о том, что случилось со мною в пути до Рехаса, где я заночевал

Пришел день моего расставания с наилучшей жизнью, которую я когда-либо вел. Одному богу ведомо, что перечувствовал я, покидая моих приятелей и преданных друзей, число коих было бесконечно. Я распродал для дорожных расходов все свои припрятанные пожитки и с помощью разных обманов собрал около шестисот реалов. Нанял я мула и выехал из дому, откуда мне оставалось только забрать свою тень.

Кто поведает мне печаль сапожника, поверившего мне в долг, вопли ключницы из-за наших расчетов и ругань хозяина, не получившего квартирной платы? Один сокрушался, говоря: «Всегда я это предчувствовал», другой: «Не зря твердили мне, что он мошенник». Словом, я уехал, столь удачно рассчитавшись со всем населением города, что одна половина его по моем отъезде осталась в слезах, а другая смеялась над ее плачем.

Дорогой я развлекал себя мыслями обо всем этом, как вдруг, миновав Тороте, нагнал какого-то человека, ехавшего верхом на муле. Человек этот с великим жаром что-то доказывал сам себе и был так погружен в свои мысли, что не заметил меня даже тогда, когда я с ним поравнялся. Я обратился к нему с приветствием, он ответил; тогда я спросил его, куда он едет, о том же спросил и он меня, и, обменявшись ответами, мы принялись рассуждать, затеют ли турки войну и каковы силы нашего государя. Спутник мой начал объяснять мне, каким способом можно завоевать Святую землю и завладеть Алжиром. Из этих объяснений я понял, что он помешан на делах государственных и правительственных. Мы продолжали беседовать о том, о сем, как это полагается у бродячих людей, и наконец добрались до Фландрии. Тут спутник мой стал вздыхать.

– Это государство стоит мне больших расходов, чем королю, – промолвил он, – ибо вот уже четырнадцать лет, как вожусь я с одним проектом, который хоть и неисполним, но привел бы все в порядок; если бы его можно было осуществить.

– Какой же это проект, – полюбопытствовал я, – и почему он неосуществим, несмотря на столь великие его выгоды?

– А кто сказал вам, ваша милость, – возразил мой собеседник, – что он неосуществим? Он осуществим, но не исполняется, а это совсем не одно и то же, и если это вам не будет в тягость, я бы поведал, в чем тут секрет. В свое время, впрочем, вы это узнаете, ибо я собираюсь теперь напечатать его вместе с другими моими сочинениями, в коих я, между прочим, Указываю королю два способа завоевать Остенде.

Я попросил его изложить мне эти два способа, и он, вытащив из кармана и показав мне большой план неприятельских и наших укреплений, сказал:

– Вы видите ясно, ваша милость, что вся трудность заключается в этом кусочке моря. Ну вот, я и велел бы высосать его при помощи губок и убрать прочь.

На эту глупость я разразился хохотом, а он, взглянув на меня, заметил:

– Все, кому я это рассказывал, приходили в такой же восторг, как и вы.

– Ваша идея, – ответил я, – столь нова и столь тщательно обдумана, что в этом я нимало не сомневаюсь. Примите только во внимание, ваша милость, что чем больше вы будете высасывать воду, тем больше нагонит ее с моря.

– Море этого не сделает, – , возразил он, – ибо я его считаю весьма истощившимся, и остается лишь приступить к делу, а кроме того, я придумал способ углубить его поодаль на двенадцать человеческих ростов.

Я не осмелился возражать ему из страха, чтобы он не принялся излагать мне способ спустить небо на землю. Никогда еще в жизни не доводилось мне видеть такого чудака. Он сообщил мне, что изобретения Хуанело[51] ничего не стоят и что сейчас он сам разрабатывает проект, как поднимать воду из Тахо в Толедо более легким способом, и на мой вопрос, как именно, сказал, что способ этот заключается в заклинании. Слыхана ли была на свете такая чушь, ваша милость? Наконец он объявил мне:

– Я и не думаю привести все это в исполнение до тех пор, пока король не пожалует мне командорства, которое мне вполне подойдет, ибо я происхожу из достаточно знатного рода.

В таких беседах прошел путь до Торехона, где он покинул меня, ибо ехал туда навестить какую-то свою родственницу.

Помирая со смеху от тех проектов, которыми занимал свое время мой спутник, я направился далее, как вдруг еще издали увидел посланных мне богом и счастливым случаем мула без седока и спешившегося около него всадника, который, уставившись в книгу, чертил на земле какие-то линии и измерял их циркулем. Он перескакивал и перепрыгивал с одной стороны дороги на другую и время от времени, скрестив пальцы, проделывал какие-то танцевальные движения. Признаюсь, за дальностью расстояния я сначала принял его за чернокнижника и даже не осмеливался к нему подъехать. Наконец я решился. Он заметил меня, когда я уже был близко от него, захлопнул книгу и, пытаясь вдеть ногу в стремя, поскользнулся и упал. Я помог ему подняться, а он объяснил мне:

– Я плохо рассчитал центр соотношения сил, чтобы сделать правильную описывающую дугу при восхождении.

Уразумев его речь, я пришел в смущение тем более законное, что он действительно оказался самым сумасбродным человеком из всех, когда-либо рожденных женщиной. Он спросил, направляюсь ли я в Мадрид по прямой или по окружно-изогнутой линии, и я, хоть и не понял этого вопроса, поспешил ответить, что по окружно-изогнутой. Тогда он поинтересовался, чья рапира висит у меня на боку. Я ответил, что моя собственная. Он посмотрел на нее и сказал:

– У таких рапир поперечина у рукояти должна была бы быть гораздо больше, чтобы легче было отражать режущие удары, приходящиеся на центр клинка, – и завел тут такую длинную речь, что в конце концов заставил меня спросить, чем он занимается. Он пояснил, что является великим мастером фехтования[52] и может доказать это в любых обстоятельствах.

Еле сдерживая смех, я сказал ему:

– А я, признаться, увидав вас издали, по первости решил, что вы колдун, чертящий магические круги.

– А это, – обяснил он мне, – я исследовал обман с большим переходом на четверть окружности[53] так, чтобы одним выпадом уложить противника, не оставив ему ни единого мига для покаяния, дабы он не донес, кто это сделал. Прием этот я хотел обосновать математическим путем.

– Неужели для этого нужна математика? – спросил я его.

– И не только математика, – ответил он, – но и богословие, философия, музыка и медицина.

– Что касается медицины, я нисколько не сомневаюсь в этом, раз дело идет о человекоубийстве.

– Не шутите, – возразил он мне, – я сейчас изучаю парад при помощи широкого режущего удара, заключающего спиральное мулине.

– Из того, что вы мне говорите, я все равно ни слова не понимаю.

– Все это разъяснит вам, – успокоил он меня, – вот эта книга, именуемая «Величие шпаги», книга весьма хорошая и содержащая в себе истинные чудеса. А чтобы вы всему этому поверили, в Рехасе, где мы сегодня с вами остановимся на ночлег, я покажу вам чудеса при помощи двух вертелов. Можете не сомневаться, что всякий, кто изучит эту книгу, убьет кого ему будет угодно. Ее написал, само собой разумеется, человек великой учености, чтобы не сказать больше.

В подобных разговорах добрались мы до Рехаса и спешились у дверей какой-то гостиницы. Он, видя, как я схожу с мула, поспешил громко крикнуть, чтобы я расставил ноги сначала под тупым углом, а затем свел их к параллелям, дабы опуститься перпендикулярно к земле. Заметив, что я смеюсь, хозяин гостиницы также расхохотался и спросил, не индеец ли, часом, этот кабальеро, что столь чудно выражается. Я думал, что сойду с ума от смеха, а фехтовальщик подошел к хозяину и обратился к нему с просьбой:

– Дайте мне, сеньор, два вертела для двух-трех геометрических фигур, я их вам незамедлительно возвращу.

– Господи Иисусе! – воскликнул хозяин. – Давайте, ваша милость, эти фигуры сюда, и жена моя вам их зажарит, хоть я и не слыхал никогда про таких птиц.

– Это не птицы! – Тут спутник мой обратился ко мне: – Что вы скажете, ваша милость, о таком невежестве! Давайте сюда ваши вертела. Они нужны мне только для фехтования. Быть может, то, что я проделаю у вас на глазах, принесет вам больше пользы, чем все деньги, что заработали вы за всю жизнь.

Вертела, однако, были заняты, и нам пришлось удовольствоваться двумя огромными поварешками. Никогда еще не было видно ничего столь достойного смеха. Фехтовальщик подпрыгивал и объяснял:

– Меняя место, я сильно выигрываю, ибо под этим углом могу атаковать противника в профиль. Чтобы парировать его удар в среднем темпе, мне достаточно замедленного движения. Таков должен был быть колющий удар, а такой вот режущий.

Он и на милю не приближался ко мне, а вертелся вокруг со своей ложкой, а так как я спокойно оставался на месте, то все его выпады походили на возню кухарки около горшка с убегающим на огне супом.

– Вот это настоящее фехтование, – заметил он, – а не те пьяные выкрутасы, которые выписывают и коим учат всякие жулики под видом мастеров шпаги, ибо они умеют только пить горькую.

Не успел он договорить эти слова, как из соседней комнаты вышел здоровенный мулат с оскаленными зубами в широченной, точно привитой к зонтику шляпе, в колете из буйволовой кожи под расстегнутой куцей курткой, увешанной лентами, кривоногий, точно орел на императорском гербе, с физиономией, отмеченной per signum crucis de inimicis suis,[54] острой бородкой, усами, торчащими как перекладина на рукояти меча, и со шпагой, украшенной более частой решеткой, нежели решетки в приемных женских монастырей. Мрачно уставя глаза в пол, он сказал:

– Я дипломированный маэстро фехтования и клянусь солнцем, согревающим хлеба, что изрежу на куски каждого, кто плохо отзывается о людях моей профессии.

Видя, какой оборот принимает дело, я встал между ними и принялся уверять маэстро, что разговор наш его не касался и что ему нечего обижаться.

– Так пусть берет шпагу, если она у него имеется, бросит ложки, и мы посмотрим, кто владеет настоящим искусством!

Тут мой незадачливый спутник открыл книгу и громко заявил:

– Про это написано в данной книге, а напечатана она с дозволения короля, и я буду доказывать, что все в ней истинная правда, и с ложкой и без ложки, и здесь и в любом ином месте. Если же нет – давайте измерим. – Тут он достал циркуль и начал: – Этот угол – тупой…

Тогда новоприбывший маэстро, вытаскивая шпагу, сказал:

– Я не знаю ни Угла, ни Тупого и в жизни своей не слыхивал таких прозвищ, но вот этой шпагой я разрежу вас на кусочки.

Тут он набросился на моего беднягу и начал наносить ему удары, а тот пустился в бегство, прыгая по всему дому и крича:

– Он не сможет меня ранить, ибо я могу разить его в профиль!

Я, хозяин и все присутствующие утихомирили их, хотя я едва мог пошевелиться от смеха.

Несчастного отвели в его комнату, где поместился и я. Все обитатели гостиницы отужинали и легли спать, а он в два часа ночи поднялся с кровати и в одной рубашке стал бродить в потемках по комнате, время от времени вытворяя какие-то прыжки и бормоча на своем геометрическом языке всякую ерунду. Не удовольствовавшись тем, что это меня разбудило, он спустился к хозяину, чтобы забрать у него свечку, ибо, по его словам, нашел верную точку для нанесения колющего удара через радиус в хорду. Хозяин послал его ко всем чертям за то, что тот потревожил его сон, и обозвал сумасшедшим. Тогда фехтовальщик поднялся ко мне и предложил, если я захочу встать с кровати, показать мне изумительный прием, который он придумал против турок с их ятаганами, присовокупив, что в ближайшее время отправится обучать короля, дабы прием этот послужил на пользу католикам. Тем временем наступило утро; мы все оделись, заплатили за постой, помирили нашего сумасброда с мулатом, и тот, прощаясь с ним, заметил, что книга моего спутника, конечно, хороша, но что по ней мастерству не научишься, а скорее сойдешь с ума, ибо большинство ни аза в ней не поймет.

Глава IX

о том, что произошло при встрече с одним поэтом по дороге в Мадрид

Я двинулся по направлению к Мадриду, а фехтовальщик простился со мною, так как ехал другой дорогой. Уже отдалившись на порядочное расстояние, он с большой, однако, поспешностью вернулся и, громко окликнув меня, прошептал мне на ухо в открытом поле, где нас и так никто не слыхал:

– Умоляю, сеньор, не открывайте никому тех глубочайших тайн фехтовального искусства, которые я вам сообщил. Храните их про себя, ведь вы человек с умом.

Я пообещал ему так и сделать. Он повернулся и поехал прочь, а я посмеялся над его удивительными тайнами.

Так я проехал больше мили, не повстречав ни души. Ехал я, обдумывая и передумывая то великое множество трудностей, кои стоят на пути чести и добродетели, ибо я должен был сначала скрыть, сколь малая толика совершенств украшала моих родителей, а затем украсить себя оными в той степени, чтобы их слава не перешла на меня. Мысли эти казались мне столь достойными, что я благодарил за них сам себя и думал: «Больше всего я должен быть доволен самим собой, так как не у кого было мне научиться добродетели, коей люди обычно научаются у своих предков».

Я все еще продолжал рассуждать и размышлять, как вдруг столкнулся с одной престарелой особой духовного звания, следовавшей верхом на муле по мадридской дороге. У нас с ним завязалась беседа, и он спросил меня, откуда я еду. Я сказал, что из Алькала.

– Да проклянет господь, – воскликнул он, – столь гнусных людей, коими населен этот город, ибо среди них нет ни одного просвещенного человека.

Я полюбопытствовал, почему так худо отзывается он о городе, в котором собрано столько ученейших мужей, и он в большом гневе ответствовал мне:

– Ученейших! Столь ученых, скажу я вашей милости, что вот уже четырнадцать лет, как я сочиняю в Махалаонде,[55] где состою сакристаном,[56] песнопения к празднику тела господня и к рождеству, а они не удосужились отметить наградой ни одного моего стишка. А чтобы вы, ваша милость, убедились в их несправедливости по отношению ко мне, я вам кое-что почитаю. Убежден, что я доставлю вам удовольствие.

Мучиться нетерпением он меня не заставил и тут же обрушил на меня целый поток вонючих строф. По этой первой вы можете составить себе мнение, каковы были остальные.

Пастухи, не прелестная ль шутка,

Что снисходит до наших желудков

Тот, кто всех непорочнее агнцев?

Святой Корпус Кристе,

Из пречистых пречистый,

Днесь спускается в чрево испанцев.

Пусть то поводом будет для танцев!

Заиграй, сакабуча,[57]

Чтоб отметить сей случай,

И да вторят свирель ей и дудка!

Пастухи, не прелестная ль шутка,[58]

и т. д.

– Что лучшее мог бы сочинить сам изобретатель острословия? – спросил он. – Обратите внимание, сколь много тайн заключает в себе одно только это слово: «пастухи». Оно стоило мне больше месяца работы.

Здесь я не мог уже сдержать смеха, который с клокотанием вырывался у меня из глаз и из ноздрей, и, давясь от хохота, сказал:

– Удивительные стихи! Но я только позволю себе спросить, почему ваша милость употребила выражение «святой Корпус Кристе»? Ведь Corpus Christi – тело господнее – это не святой, а день установления таинства причастия.

– Вот это мило! – ответил он мне со смехом. – Да я вам покажу календарь, и вы увидите – закладываю свою голову, – что это канонизированный святой!

Я не мог спорить с ним из-за душившего меня при виде столь неслыханного невежества смеха, но все же признал, что стихи достойны любой награды и что мне не доводилось до сих пор читать или слышать столь изящное произведение.

– Не доводилось? – подхватил он. – Так послушайте же1 ваша милость, небольшой отрывок из книжечки, которую я сочинил в честь одиннадцати тысяч дев-мучениц, из коих каждой я посвятил по пятидесяти октав. Это удивительное произведение!

Дабы уклониться от выслушивания стольких миллионов октав, я умолил его не читать мне божественных стихов, и тогда он принялся мне декламировать комедию, в которой было больше хорнад,[59] чем в пути до Иерусалима. Он пояснил мне:

– Эту комедию я сочинил в два дня, и это у меня черновик.

Комедия занимала собою до пяти дестей бумаги, и называлась она «Ноев ковчег». В ней действовали петухи, мыши, лошади, лисицы и кабаны, как в баснях Эзопа. Я похвалил ее замысел и выполнение, на что он ответил мне:

– Это все моя выдумка, и другой такой комедии нет на всем свете. Самое важное – это ее новизна, и если мне удастся поставить ее на сцене, то это будет великое событие.

– Как же можно будет играть ее на сцене, – полюбопытствовал я, – если в ней должны выступать животные, которые ведь не умеют говорить?

– В этом и состоит трудность, – ответил он, – а не будь ее, разве могло бы поспорить с ней какое-либо другое произведение? Впрочем, я подумаю о том, чтобы поручить исполнять ее попугаям, сорокам и дроздам, – они ведь умеют говорить, а в интермедиях мы займем обезьян.

– Да, конечно, это будет великое произведение.

– У меня есть и другие, еще более великие, – не унимался он. – Их я написал для одной женщины, в которую я влюблен. Полюбуйтесь-ка на девятьсот один сонет и двенадцать редондилий, – все это выглядело так, будто он разменивает эскудо на мараведи, – кои я сложил к ногам моей дамы.

Я спросил его, видал ли он их в природе. Он ответил, что его сан этого ему не позволил, но что сонеты его их прозревали. По правде говоря, хотя мне и было забавно его послушать, но я убоялся такой массы плохих стихов, а потому начал переводить разговор на другие предметы и заметил, что вижу зайцев.

– Так я вам начну, – живо подхватил он, – с того стиха, где я сравниваю ее с этими зверьками.

И тотчас же начал. Я, чтобы отвлечь его, спросил:

– Видите вы, ваша милость, вон те звезды, что заметны и днем?

На это он отвечал:

– А вот я закончу этот сонет и прочту вам тридцать третий, где я сравниваю ее со звездой. Но оценить его можно только тогда, когда вы знаете, с какой целью они все написаны.

Я весьма опечалился, поняв, что нельзя ничего назвать и ни о чем упомянуть, по поводу чего он не сочинил бы какой-нибудь глупости, но, видя, что мы приближаемся к Мадриду, возрадовался всей душой, ибо понадеялся, что теперь он замолчит от стыда. Но случилось наоборот, так как, желая обратить на себя внимание, он при въезде в город только возвысил свой голос. Я умолял его прекратить эту декламацию и предупреждал, что если дети пронюхают в нем поэта, то не останется ни одной кочерыжки, которая бы своим ходом не понеслась нам вдогонку, ибо поэты объявлены сумасшедшими в некой прагматике,[60] изданной одним из их собратий, удалившимся от занятий поэзией в доброчинную жизнь. Он, весьма взволновавшись, попросил меня прочесть ему эту прагматику, если она у меня имеется. Я пообещал сделать это в гостинице. Мы направились к той из них, где он имел обыкновение останавливаться, и натолкнулись у ее дверей на целую дюжину слепцов. Одни узнали его, видимо, по запаху, другие – по голосу и громко его приветствовали. Он обнял каждого из них, и тогда одни стали просить у него побуждающую к щедрости молитву праведному судье, писанную торжественными и нравоучительными стихами, другие – молитву за души в чистилище. Они тут же принялись торговаться. Получив от каждого по восьми реалов задатку, он попрощался с ними и сказал:

– Эти слепцы приносят мне больше трехсот реалов дохода. С позволения вашей милости, я теперь ненадолго уединюсь, дабы сочинить для них кое-что, а потом, после обеда, послушаем прагматику.

О, несчастная жизнь! Ибо нет никого несчастнее безумцев, которые зарабатывают себе на пропитание своим собственным сумасшествием!

Глава X

о том, что я делал в Мадриде и что случилось со мною вплоть до прибытия в Сереседилью, где я и заночевал

Стихотворец уединился на некоторое время, чтобы заняться сочинением всякой ереси и глупостей для слепцов. Тем временем наступил час обеда. Мы пообедали, и тотчас же поэт попросил меня прочесть прагматику. Не будучи занят ничем другим, я достал ее, прочитал и теперь помещаю здесь, ибо она показалась мне соответствующей тому, что автор ее поставил себе целью обличить. Гласила она следующее:

ПРАГМАТИКА РАЗОБЛАЧИТЕЛЬНАЯ

ПРОТИВ ПОЭТОВ СКУДОУМНЫХ, МНОГОРЕЧИВЫХ И ЛИШЕННЫХ ИЗЮМИНКИ

Заглавие это вызвало у сакристана взрыв самого громкого, какой только раздавался в мире, хохота, и он сказал:

– Раньше бы сказал, в чем дело! А то я, ей-богу, подумал, что этот указ касается меня, а выходит, что он относится только к поэтам без изюминки.

Эти слова его весьма умилили меня, ибо он произнес их так, словно у него кладовые ломились от сабзы и кишмиша. Я опустил вступление и стал читать прямо с первого пункта, где значилось:

– «Принимая во внимание, что тот род пресмыкающихся, коих именуют поэтами, – наши ближние и христиане, хотя и плохие, ввиду того, что они круглый год заняты обожанием бровей, зубов, шелковых лент, волос и туфелек, совершая к тому же еще большие прегрешения, повелеваем, чтобы на страстной неделе все площадные поэты и песельники были собираемы, подобно женщинам предосудительного поведения, порицаемы за их ошибочный образ жизни и увещеваемы обратиться на истинный ее путь. Местом для этого назначаются исправительные дома.

Item: принимая во внимание обилие жару в не знающих прохлады стихах поэтов, иссушенных, как изюм, бесчисленными солнцами и светилами, кои идут на их сочинительство, обязываем их к строгому молчанию по поводу небесных явлений, определив месяцы, запретные для муз, подобно тому, как существуют запретные месяцы для охоты и рыбной ловли, дабы не исчерпать природные запасы и вышепоименованных.

Item: принимая во внимание, что адская секта людей, осужденных на вечный консептизм,[61] разрушителей слов и извратителей мысли, заразила своей поэтической лихорадкой и женщин, объявляем, что сия последняя напасть есть справедливое возмездие за то зло, которое причинила Адаму прародительница наша Ева. А поелику век наш оскудел и испытывает нужду в драгоценностях, повелеваем стихотворцам сжечь свои сочинения, подобно старым бахромам, дабы извлечь из них сии благородные металлы, ибо в большинстве стихов они дам своих превращают в некие подобия статуй Навуходоносора, из всевозможных металлов изваянных».

Тут мой сакристан не стерпел и, вскочив, воскликнул:

– Еще и достояния нашего лишить нас хотят! Бросьте читать дальше, ваша милость. Ибо если дело дошло до этого, я поеду к папе и растрачу все, что у меня есть. Неужели же мне, духовной особе, прилично перенести подобное оскорбление? Я докажу, что стихи поэта духовного сана не подчиняются подобной прагматике. Сейчас же иду подавать жалобу в суд!

Меня разбирал смех, но, дабы не задерживаться – было уже поздно, – я сказал ему:

– Сеньор мой, эта прагматика написана шутки ради, она не имеет ни силы, ни обязательности, ибо не исходит от власть имущих.

– Бедный я грешник! – воскликнул он в сильном волнении. – Надо было предупредить меня об этом, и тогда я был бы избавлен от величайшего огорчения на свете. Представляете ли вы себе, ваша милость, что это значит – написать восемьсот тысяч строф и выслушивать нечто подобное? Продолжайте же, ваша милость, господь да простит вам тот страх, который меня обуял.

Я продолжал:

– «Item: обращаем внимание на то, что, благодаря святому таинству крещения, добрая половина их писаний стала ложью, и истина в оных проявляется лишь тогда, когда они поносят друг друга.

Item: принимая во внимание, что они ни о чем здраво судить не могут, решив, что все равно все будет рассужено в долине Иосафатовой,[62] и оставили там свой рассудок, постановляем, чтобы разрешали им проживать в государстве не иначе, как с особой отметиной, а буйных бы вязали, давая им, однако, пользоваться всеми льготами, положенными умалишенным, дабы, если случится им где напроказить, упоминания того, что они поэты, если они представят тому доказательство, было им достаточно, чтобы не только избавиться от наказания, но еще и заслужить благодарность за то, что они ничего худшего не натворили.

Item: замечая, что, перестав быть маврами, хотя и сохранив кое-что от прошлого,[63] стихотворцы превратились в пастухов, и скот по этой причине тощает, так как питается их слезами и иссушивается огнем их пламенеющих душ, и перестал пастись, так как упоенно слушает их музыку, повелеваем им оставить это занятие, отведя уединенные места для любителей отшельничества, а остальным предписав освоиться с веселым ремеслом погонщиков мулов, которым и соленое словцо употребить не страшно».

– Какой-то шлюхин сын, содомит, рогатый муж или иудей выдумал все это, – вскричал сакристан, – и если бы я узнал, кто он, я бы сочинил на него такую сатиру, которая бы задала жару и ему, и всем его читателям. Подумайте сами, пристало ли отшельничество таким безбородым людям, как я?[64] Почтенному сакристану, имеющему дело со священными сосудами, – и вдруг стать погонщиком мулов! Как хотите, сеньор, но это страшное оскорбление!

– Я уже вам объяснил, ваша милость, – сказал я, – что это всего лишь шутки, и как шутки их и следует слушать.

Затем я продолжал:

– «Item: во избежание великих хищений запрещаем ввоз стихов из Арагона в Кастилию и из Италии в Испанию под страхом для поэта быть наряженным в хорошее платье; а если провинность повторится, то и ходить чистым и умытым в течение целого часа».

Это очень понравилось моему слушателю, ибо он носил поседевшую от старости сутану с таким количеством грязи на подоле, что если бы потребовалось предать его погребению, то достаточно было бы стряхнуть ее на его останки; плаща же его хватило бы на унавоживание двух полей.

Посмеиваясь над моим поэтом, я сказал ему, что прагматика повелевает считать повинных в смертном грехе отчаяния всех женщин, влюбляющихся исключительно в поэтов, и отказывает им в церковном погребении, как это делается с повесившимися и бросившимися в пропасть.

– «Item, – добавил я, – имея в виду великие урожаи редондилий, канцон и сонетов, которые имели место за последние плодородные годы, повелевается: охапки рукописей, которые из-за плохого качества бумаги избегнут бакалейных лавок, должны быть отправлены без всякой пощады в отхожие места».

Наконец я дошел до последнего пункта, гласившего: – «Однако, милостиво принимая в соображение, что в государстве имеется три рода людей, столь несчастных, что они не могут жить без поэтов, а именно – слепцы, комедианты и сакристаны, объявляем, что допускается существование нескольких лиц, занимающихся этим искусством, при условии наличия у них экзаменационного свидетельства, выданного им местным поэтическим касиком, вместе с тем обязываем поэтов, пишущих для комедиантов, не кончать интермедий ни избиением палками, ни появлением чертей, а комедий – свадьбами; пусть также для привлечения публики не рассчитывают они на объявления, будь то на листках или изустные под звуки труб. Поэтам же для слепцов возбраняется местом действия их романсов избирать Тетуан[65] и для того, чтобы срифмовать „Христа ради“, не вспоминать „о награде“, повелев им изгнать из своего словаря следующие речения: „возлюбленный христианин“, „человечный“ и „дело чести“».

Всем, кто прослушал эту прагматику, она показалась превыше всяких похвал, и каждый из слушателей попросил у меня ее копию. Один лишь сакристан стал клясться торжественной вечерней, «Introibo»[66] и «Kyrie»,[67] что эта сатира направлена против него, судя по тому, что в ней говорилось о слепцах, и добавил, что в своем деле он разбирается не хуже всякого другого.

– Я лицо, – заявил он под конец, – которое проживало в одной гостинице с Линьяном,[68] лицо, которое не один раз обедало вместе с Эспинелем,[69] лицо, бывшее в Мадриде в такой же близости к Лопе де Веге, как и он ко мне, видевшее дона Алонсо де Эрсилью[70] тысячу раз, имеющее в своем доме портрет божественного Фигероа[71] и купившее штаны, оставшиеся от Падильи,[72] когда тот пошел в монахи, штаны, носимые и теперь, хотя они и прохудились. Он показал эти штаны, чем так рассмешил всех собравшихся, что они не хотели уходить из гостиницы.

Однако было уже два часа, а так как ехать все равно надо было, мы покинули Мадрид. Я распрощался не без сожаления с сакристаном и направился к горному проходу. Богу было угодно, дабы я не предался дурным помыслам, послать мне на дороге какого-то солдата. Мы с ним немедленно вступили в беседу. Он спросил, не следую ли я из столицы. Я ответил, что был в ней проездом.

– Большего она и недостойна, – сказал он на это, – я предпочту – клянусь господом богом! – просидеть в осаде, по пояс в снегу, вооруженный с ног до головы, как человечек с башенных часов, и питаться корой, нежели переносить всякие мерзости, творимые там над честным человеком.

На это я указал ему, что, насколько можно судить, в столице имеется все, что угодно, и что там весьма почтительно обращаются с каждым порядочным и удачливым человеком.

– Почтительно обращаются! – воскликнул он в великом раздражении. – Я проторчал там полгода, хлопоча о чине прапорщика за двадцать лет подвигов и за то, что проливал свою кровь на службе у короля, о чем вопиют эти раны!

Тут он показал мне шрам величиной с ладонь в паху, происхождение коего от бубона было ясно, как солнце, а также две отметины на пятках, сказав, что они сделаны пулями, и кои я, поскольку и у меня было две таких же точно, признал за отмороженные места. Потом он снял шляпу и показал мне свое лицо. Оно было украшено шестнадцатью швами, и шрам этот рассек ему нос надвое. Если прибавить к этому шраму еще три, что у него были, не покажется удивительным, что лицо у него смахивало на географическую карту, так оно было исчерчено.

– Этим, – объяснил он, – меня наградили в Париже на службе богу и королю, истыкав мне все лицо, а теперь мне тычут в нос любезные речи, заступившие ныне место злых дел. Прочтите эти бумаги, заклинаю вас кизнью лисенсиата, из которых вы увидите, что никогда не ходил в бой – клянусь Иисусом Христом! – человек – разрази меня господь! – столь отмеченный заслугами.

В этом он, пожалуй, был прав, ибо отмечен он был основательно. Тут он стал вытаскивать какие-то жестянки и совать мне бумаги, наверняка принадлежавшие кому-то другому, чье имя он себе присвоил. Я прочитал их, расточив тысячи похвал воину, с подвигами которого сравняются лишь деяния Сида и Бернардо дель Карпио.[73] Услыхав это, он подскочил и воскликнул:

– Как так сравняются? Разрази меня господь, но со мной не сравняются ни Гарсиа де Паредес,[74] ни Хулиан Ромеро,[75] ни кто-либо другой из героев! Черт побери, тогда-то ведь еще не было артиллерии! Клянусь господом богом, в наше время Бернардо не выдержал бы и часа сражения! Спросите-ка во Фландрии про подвиги Корзубого, услышите, что вам понарасскажут.

– Не вы ли этот самый Корзубый, ваша милость? – спросил я.

Он ответил:

– А кто же еще. Разве не заметно, скольких зубов не хватает у меня во рту? Но оставим этот разговор, ибо неприлично мужчине восхвалять самого себя.

Коротая время в таких беседах, мы настигли ехавшего на ослике отшельника с бородой столь длинной, что он вывозил ее в дорожной грязи, тощего и одетого в серое сукно. Он приветствовал нас обычным «Deo gratias»[76] и начал расхваливать тучные пажити – знак великой благости божьей. Солдат подскочил и воскликнул:

– Э, отче! Я видел более густую щетину пик, направленных на меня, и, клянусь богом, все же не сплоховал, когда мы громили Антверпен. Да-да, свидетель мне всевышний!

Отшельник упрекнул его в том, что он столь часто клянется именем господним. На это солдат ответил:

– Сразу видно, отче, что вы не были солдатом, раз попрекаете меня моим собственным ремеслом.

Меня весьма рассмешило его понятие о солдатском ремесле, и я смекнул, что это просто-напросто какой-нибудь трус и проходимец, ибо для сколько-нибудь выдающегося воина нет более отвратительной привычки, да, пожалуй, и для всех солдат вообще. Мы достигли горного прохода. Отшельник молился, перебирая свои четки, сделанные из здоровенных обрубков дерева, так что при каждой «Ave Maria» они стучали, как кегельные шары. Солдат шествовал, сравнивая скалы с замками, кои ему довелось видеть, и воображая, где могут быть возведены на них укрепления и где следовало бы разместить артиллерию. Я ехал, разглядывая их обоих, в равной мере боясь и четок отшельника, и солдатского вранья.

– Эх, взорвал бы я порохом большую часть этого прохода, – хвастался солдат, – и сделал бы доброе дело для путешественников.

В этих и тому подобных разговорах добрались мы с наступлением темноты до Сереседильи и все трое направились на постоялый двор. Заказали ужин – была пятница, – и отшельник в ожидании его предложил:

– Займемся-ка делом, ибо безделье – мать пороков. Сыграем-ка на авемарии!

С этими словами он извлек из своего рукава колоду карт. Меня весьма рассмешило это зрелище, в особенности когда я подумал о его четках.

Солдат сказал:

– Нет, сыграем на деньги, но только по-дружески, не больше, как на сто реалов, которые при мне.

Я из алчности к деньгам согласился на эту сумму, а отшельник, дабы не расстроить компанию, сказал, что имеет при себе лампадного масла на двести реалов. Признаюсь, я понадеялся, что буду совой, которая это масло у него выпьет,[77] но надеждам этим суждено было осуществиться так же, как и замыслам турецкого султана. Решили мы сыграть в парар, и самое забавное было то, что отшельник сказался незнакомым с этой игрой и попросил научить его. Потом он благодушно дал нам выиграть две партии, а затем обобрал нас так, что на столе не осталось ни полушки. Он сделался нашим наследником еще при нашей жизни, и больно было видеть, как он сгребает ладонью наши денежки. Он проигрывал карты, на которые мало было поставлено, и вознаграждал себя дюжиной крупных ставок. При каждом его выигрыше солдат разражался дюжиной клятв и стольким же количеством ругательств, подкрепленных проклятиями. Я грыз себе ногти, в то время как отшельник загребал своими мои капиталы. Не было ни одного святого, которого я не призывал бы себе на помощь. Счастливой карты мы ждали, как евреи ждут мессии, и столь же тщетно. Отшельник начисто нас обчистил, мы хотели играть под заклад вещей, но он, выиграв у меня шестьсот реалов, составлявших все мое достояние, а у солдата – сотню, сказал, что играл с нами лишь для забавы, что мы его ближние и что он не хочет больше нас обыгрывать.

– Никогда не клянитесь, – поучал он, – мне повезло, потому что я поручил себя господу богу.

Мы же, ничего не зная о ловкости его рук от пальцев до запястья, ему поверили. Солдат дал клятву больше никогда не клясться, и я последовал его примеру.

– Вот незадача! – горевал бедный прапорщик – в разговоре со мною он присвоил себе этот чин. – Бывал я среди лютеран и мавров, но так меня еще никто не грабил.

Отшельник в ответ только ухмыльнулся и снова стал перебирать четки. Я, оставшись без гроша, попросил его угостить меня ужином и оплатить до Сеговии постой за нас двоих, ибо мы были обречены на путешествие почти in puribus.[78] Он пообещал сделать это и, заказав яичницу из семидесяти яиц – в жизни я не видал ничего подобного! – заявил, что отправляется спать.

Мы провели ночь в общей зале с другими путниками, ибо отдельные комнаты были уже заняты. Я лег в великой печали, а солдат призвал хозяина и препоручил ему жестянку со своими бумагами и пакет с изношенными сорочками. Мы улеглись. Отец пустынник осенял себя крестами, мы же открещивались от него. Он заснул, а я бодрствовал, обдумывая способ лишить его денег. Солдат во сне бормотал что-то о своих ста реалах, точно они еще у него не сгинули.

Наступило время вставать. Я попросил поскорее подать свет. Хозяин принес его, захватив и сверток с рубахами для солдата и позабыв про бумаги в жестяной банке. Незадачливый прапорщик чуть не обрушил дом своими криками, требуя принести ему его самонужнейшие списки.

Хозяин переполошился, а так как все мы кричали, чтобы он принес требуемое, он опрометью притащил три ночные вазы и сказал:

– Вот для каждого из вас своя. Может быть, вам нужно еще?

Наверное, он думал, что у нас разболелись животы. Тут солдат вскочил с кровати и в одной сорочке бросился со шпагой за хозяином, клянясь, что убьет его за насмешки над его особой, которая была в сражении у Лепанто и в битве при Сен-Кантене и которой вместо бумаг подают ночные горшки.

Хозяин оправдывался:

– Сеньор, ваша милость попросила самонужнейшие списки, а я полагал, что на солдатском языке так называются ночные вазы.

Мы успокоили их и вернулись в залу. Подозрительный отшельник остался в кровати, сказавшись от страха больным. Он заплатил за нас, и мы двинулись вдоль горного прохода, озлобленные поступком отшельника и неудавшимся замыслом отобрать у него наши деньги.

Дорогою мы встретились с одним генуэзцу, иначе говоря – с антихристом для испанских денег,[79] который направлялся в горы в сопровождении пажа и под зонтиком, как весьма богатый человек. Мы вступили с ним в беседу. Говорить он мог только о мараведисах, ибо люди его племени рождаются лишь для денежных дел. Начал он рассказывать о Безансоне[80] и о том, выгодно или нет одалживать Безансону деньги, и говорил об этом столь подробно, что мы с солдатом спросили, что это за кабальеро Безансон. На это он со смехом ответил:

– Это город в Италии, где собираются деловые люди (коих мы здесь называем жуликами по писчей части) и устанавливают цены на деньги.

Из этого мы заключили, что в Безансоне задают тон всем ворам и грабителям. Он развлекал нас по дороге рассказами о своих убытках, так как лопнул один банк, Задолжавший ему более шестидесяти тысяч эскудо, и все Время клялся своею совестью, хотя я полагаю, что совесть у купцов – это то же самое, что непорочность у публичной девки, продающейся и без ее наличия. Из людей этого ремесла почти никто совестью не обладает: поскольку народ этот наслышан, что она способна терзать человека за самую малость, они предпочитают расстаться с нею вместе с пуповиной при рождении.

Беседуя таким образом, мы увидели стены Сеговии, и взор мой возрадовался, несмотря на то, что воспоминания о Кабре портили мне настроение. Я достиг города и при входе в него увидел четвертованного отца моего, ожидавшего того мгновения, когда, преображенный в звонкую монету,[81] он в кошельке отправится в долину Иосафатову. Я расчувствовался и вошел в город, не будучи узнан, ибо возвращался не таким, каким его покидал, – теперь у меня уже пробивалась бородка и был я хорошо одет. Я оставил своих спутников и стал прикидывать, кто, кроме виселицы, мог бы знать моего дядю, но никого не нашел. У многих я спрашивал об Алонсо Рамплоне, никто мне ничего не мог о нем сказать, все уверяли, что не знают его. Я весьма обрадовался, что в моем родном городе есть еще так много честных людей, как вдруг услыхал голос глашатая, возвещавшего публичное бичевание, и узрел моего дядюшку за работой. Он шествовал за пятью обнаженными людьми с непокрытыми головами и лениво наигрывал на них пассакалью,[82] только лютней служили ему их спины, а струнами были веревки. Я стоял рядом с тем человеком, которого я спрашивал о моем дяде и которому назвал себя, на его вопрос, знатным кабальеро, как вдруг увидел, что достойный мой дядюшка, проходя мимо, устремил на меня свой взор, а затем раскрыл объятия и бросился ко мне, называя меня своим племянником. Я чуть не умер со стыда, даже не простился со своим собеседником и пошел за дядей. Он сказал мне:

– Ты можешь пройтись о нами, пока я покончу с этим народом. Потом мы вернемся и вместе отобедаем.

Я представил себя на коне в этой компании, что при данных обстоятельствах выглядело немногим лучше, чем быть поротым, и сказал, что обожду его. Встреча эта так меня устыдила, что, не будь мой дядюшка хранителем причитавшегося мне наследства, я ни за что не заговорил бы с ним больше при посторонних и не показался бы вместе с ним в людном месте.

Он закончил обработку спин осужденных, возвратился и повел меня в свой дом, где я и остался и где мы пообедали.

Глава XI

о пребывании моем у дяди, о его гостях, о получении денег и возвращении моем в Мадрид

Обиталище доброго моего дядюшки находилось около боен, в доме какого-то водовоза. Мы вошли туда, и он сказал мне:

– Ну, конечно, жилье мое – не Алькасар, но будь уверен, племянничек, что око как раз подходит для успешного ведения моих дел.

Мы поднялись по лестнице, и мне оставалось только дождаться, что будет со мною наверху, чтобы увидеть, отличается ли она чем-нибудь от ступеней эшафота. Затем мы вступили в столь низкое помещение, что ходить там можно было только словно под благословением, с головами, опущенными долу. Он повесил бич на стену, куда было вбито еще несколько гвоздей, с которых свешивались веревки, петли, ножи, крюки и другие принадлежности ремесла моего дядюшки. Он спросил меня, почему я не снимаю плаща и не усаживаюсь. Я ответил, что это не в моих правилах. Один бог знает, что я испытал при виде всех этих гнусных инструментов. Дядя заметил, что мне изрядно посчастливилось и что я попал к нему в весьма удачный день, ибо мне предстоит хорошо поесть: у него должны быть в гостях несколько друзей.

В этот момент в дверях появился завернутый до самых пят в фиолетовое одеяние один из тех, что собирают деньги на вызволение душ из чистилища, и, потрясая кружкой, в которой звенели монеты, сказал:

– Такой же доход принесли сегодня мне души в чистилище, как тебе наказанные кнутом. Забирай!

Они ласково потрепали друг друга по щекам, бездушный вызволитель душ откинул полы своей одежды – оказалось, что у него кривые ноги в коротких полотняных штанах старинного покроя, – и стал приплясывать и спрашивать, не пришел ли Клементе. Дядя мой ответил, что его еще нет. Тут по воле господа бога и в добрый час вошел завернутый в какую-то тряпку, и притом весьма грязную, игрок на желудевой свистульке, иначе говоря – свинопас. Я узнал его, извините за выражение, по рогу, который он держал в руках. Ему недоставало только носить его на голове, чтобы быть как все люди Он приветствовал нас по-свойски, а за ним вошел некий мулат, левша и косоглазый, в замшевом камзоле и в шляпе с тульей, которая отнюдь не тулилась, напротив, и с полями поистине необозримыми. Шпага его имела с дюжину дужек на гарде. Лицо его напоминало вязанье, так изобиловало оно дырками, обведенными ниточками кожи. Он вошел, сел, поклонился находившимся в комнате, а дяде моему сказал:

– По правде говоря, Алонсо, недешево отделались Курносый и Крючконосый.

При этих словах тот, что занимался душами, вскочил и заметил:

– Четыре дуката дал я Флечилье, палачу в Оканье, чтобы он подгонял осла и не орудовал треххвостым бичом, когда мне прописали трепку.

– Свидетель бог, – сказал тут корчете, – слишком дорого заплатил я Лобузно в Мурсии, так как ослик его, когда вез меня, подражал черепашьему шагу, и этот подлец успел отлупить меня так, что вся спина моя превратилась в один сплошной пузырь.

Свинопас, поеживаясь, присовокупил:

– Мои-то плечи пока что девственны.

– Каждой свинье приходит день ее святого Мартина,[83] – заметил сборщик пожертвований.

– Могу похвалиться, что я такой кнутобойца, – вставил тут свое слово мой добрый дядюшка, – который сделает тому, кто его ублаготворит, все, что потребуется. Шестьдесят дали мне сегодняшние и ушли с побоями чисто дружескими, простым бичом.

При виде того, какими почтенными особами были собеседники моего дядюшки, сознаюсь, краска бросилась мне в лицо, и я не мог скрыть моего стыда. Корчете заметил это и сказал:

– Это не тот ли куманек, кого прошлый раз двинули разок-другой по оборотной стороне?

Я возразил, что не принадлежу к числу тех людей, кои привычны к тому, к чему привычны здесь собравшиеся. Тут дядя мой встал и сказал:

– Это мой племянник, магистр из Алькала, важная персона.

Тогда они попросили у меня прощения и всячески обласкали. Мне страшно хотелось наесться, забрать мое достояние и удрать от дядюшки.

Накрыли на стол и при помощи веревки, подобно тому как заключенные в тюрьме притягивают к себе милостыню, из трактира, что находился позади дома, подняли в чьей-то шляпе обед на обшарпанных тарелках, а выпивку – в бутылках и кувшинах с отбитыми горлышками. Невозможно себе представить то чувство досады и стыда, которое меня охватило. Сели обедать, сборщик – на почетное место, а остальные – как попало. Не скажу, что мы там ели, а только скажу, что вся еда возбуждала жажду. Корчете выдул три посудины чистого красного и пил за мое здоровье, я же – отвечал ему, разбавляя вино водой. Свинопас болтал и пил здравиц больше нас всех. О воде никто из них и не вспоминал, да никто ее и не хотел. Появились на столе пять пирогов, по четыре мараведи, и все, окропив себя святой водой, после того как была снята верхняя корка, дружно возгласили requiem aeternam[84] тому покойнику, чья плоть послужила начинкой для этото пирога.

Дядя мой сказал:

– Ты, наверное, помнишь, племянник, то, что я писал тебе о твоем отце.

Я, конечно, припомнил. Они ели, а я ограничился нижней коркой; с тех пор это даже вошло у меня в привычку, и теперь, всякий раз, как мне случается есть пироги, я читаю аве Марию за того, кто пошел на них.

Они благополучно усидели два кувшина общей емкостью в ведро с лишним; корчете и спаситель душ допились до того, что когда принесли блюдо сосисок, похожих на пальцы негров, то один из них спросил, для чего подали курительные свечки. Дядя мой был в таком состоянии, что, протянув руку и схватив одну из них, произнес голосом несколько грубым и хриплым, с глазами, плавающими в сусле:

– Племянник, клянусь этим хлебом, который создал господь по своему образу и подобию, что никогда ничего более вкусного не едал.

Я же, видя, что корчете, протянув руку, взял солонку и сказал: «И горяч же этот бульон!» – а свинопас, набрав полную горсть соли, заметил: «Чем острее, тем лучше пьется» – и отправил ее себе в рот, – одновременно и хохотал, и злился.

Принесли бульон, и душсспаситель, обеими руками взяв миску, возгласил:

– Благослови господь честных людей.

Затем, вместо того чтобы поднести ее ко рту, поднес к щеке и, перевернув, обварился бульоном, облившись сверху донизу так, что смотреть на него было противно. Он попробовал встать, и так как голова его была тяжелее ног и тянула к земле, то он оперся на стол (который не принадлежал к числу устойчивых), опрокинул его и испачкал всех остальных. После этого он заорал, что его-де толкнул свинопас. Свинопас, видя, что тот обрушился на него, оглушил его своим рогом. Тут они подрались, кулаки их заработали, сборщик вцепился зубами в щеку свинопаса, а свинопас в суматохе извергнул все, что съел, на бороду сборщика. Дядя мой, который был все же трезвее других, громко вопрошал, кто это привел в его дом стольких священников. Я, видя, что они стали уже множить, вместо того чтобы складывать, утихомирил и расцепил Дравшихся, а корчете, в великой печали плакавшего в луже вина, поднял с пола. Дядю моего я уложил в постель, и он низко поклонился круглому деревянному столику, который стоял рядом, приняв его за одного из своих гостей. У свинопаса я отнял его рог, ибо хотя все другие уже спали, он все еще в него трубил и требовал, чтобы ему оставили этот музыкальный инструмент, так как, мол, нет и не бывало на свете, кроме него самого, такого человека, который умел бы играть на нем столько песен, и что он нисколько не уступает органу. Словом, я оставался с ними до тех пор, пока они не заснули.

Тогда я вышел из дому и весь день развлекал себя обозрением родных мест, зашел, между прочим, и в дом Кабры и узнал, что он умер от голода. Убив кое-как четыре часа, я вернулся домой вечером и увидел одного из дядиных гостей проснувшимся, ползавшим по комнате на четвереньках и жаловавшимся на то, что в доме этом он совсем заблудился. Я поднял его, остальных же не стал будить, и в одиннадцать часов они проснулись сами. Потягиваясь, мой дядя спросил, который час. Свинопас ответил, что он не проспал еще хмеля и сиеста, верно, еще не кончилась, ибо стоит невыносимая жара. Сборщик попросил, как умел, чтобы ему отдали его кружку.

– Как порадовались души чистилища, что смогли поддержать мое существование, – заметил он и, вместо того чтобы идти к дверям, пошел к окну; увидев звезды, он стал громко сзывать всех остальных, уверяя, что небо покрыто звездами в полдень и что наступило великое затмение. Все начали креститься и прикладываться к полу.[85] Видя эту мерзость, я был страшно возмущен и обещал себе в будущем сторониться подобных людей. Из-за всех тех подлостей и гнусностей, свидетелем которых мне пришлось быть, все сильнее становилась во мне тяга к обществу людей порядочных и благородных. Гостей я отослал восвояси одного за другим так вежливо, как только мог, а своего дядюшку, который хоть и не был пьян вдрызг, но все же нализался порядочно, уложил спать. Сам же я устроился на моих собственных вещах и на груде других лежавших тут же одежд, которые остались без хозяев, перебравшихся в мир иной, – да будет им царство небесное!

Таким образом провели мы ночь, а на следующее утро попробовал я узнать у моего дядюшки, каков мой капитал, и получить его. Дядюшка, проснувшись, стал жаловаться, что чувствует себя совсем разбитым и не знает, отчего это. Вся комната превратилась в вонючую лужу. Эти свиньи полоскали себе рты и выплевывали воду на пол, мочились они тут же. Наконец он встал, и мы долго говорили о моих делах, что было нелегко, ибо дядюшка нимало не протрезвился, да и не отличался к тому же сообразительностью. В конце концов я вытянул из него сведения хоть о некоторой части моих денег, и он отчитался мне примерно в трехстах дукатах, заработанных добрым моим батюшкой собственными своими руками и оставленных на хранение у одной милой женщины, под крылышком которой мирно совершались кражи на десять миль в окружности. Наконец я получил свои деньги, которые дядюшка еще не успел пропить, что было не так уже плохо, принимая во внимание то, с каким человеком я имел дело. Дядя был уверен, что на них я мог бы получить ученую степень и сделаться кардиналом, что он считал делом нетрудным, поскольку в его власти было обращать человеческие спины в красные мантии. Видя, что я уже вступил во владение моими деньгами, он сказал:

– Сынок Паблос, уж это будет твоя вина, коли не станешь ты хорошим человеком, ибо есть тебе с кого брать пример. Деньги у тебя имеются, так как все, что я зарабатываю на службе, все это пойдет тебе, для себя я бы не старался.

Я горячо поблагодарил его за эту жертву. Мы провели с ним день в глупейших разговорах, а вторую половину дня дядя мой посвятил игре в бабки со свинопасом и сборщиком; последний ставил на кон мессы, словно ничего удивительного в таких ставках не было. Надо было видеть, как они смешивали бабки, как ловко принимали их на лету от тех, кто их подбрасывал, и, скатив их на запястье, снова сдавали назад. Бабки, как и карты, служили им предлогом для выпивки, поэтому кувшин с вином всегда стоял у них посреди стола. Наступила ночь, они убрались, мы с дядей легли каждый на свою кровать, так как я успел раздобыть себе матрац. На рассвете, раньше чем дядя успел проснуться, я встал и отправился на постоялый двор, так что он даже не слыхал, как я ушел. Я вернулся, чтобы закрыть дверь снаружи, а ключ просунул внутрь через отверстие для кошки. Как уже было сказано, я отправился на постоялый двор, чтобы найти там пристанище в ожидании случая уехать в Мадрид. Дома я оставил дядюшке закрытое письмо, в котором объяснял ему причины моего ухода и советовал не разыскивать меня, так как он не должен меня больше видеть до конца своих дней.

Глава XII

о моем бегстве и о гож, что случилось со мною по дороге в Мадрид

В то же утро с постоялого двора выезжал с грузом в столицу один погонщик мулов. Я нанял у него осла и стал ждать его у городских ворот. Погонщик подъехал, и началось мое путешествие. Я мысленно восклицал дорогою по адресу моего дядюшки: «Оставайся здесь, подлец, посрамитель добрых людей и всадник на чужих шеях!»

Я утешал себя мыслью, что еду в столицу, где никто меня не знает, и это-то больше всего придавало мне бодрость духа. Я знал, что смогу там прожить благодаря моей ловкости и изворотливости. Решил я, между прочим, дать отдых моему студенческому одеянию и обзавестись коротким платьем по моде. Обратимся, однако, к тому, что поделывал мой вышеупомянутый дядюшка, обиженный письмом, которое гласило:

«Сеньор Алонсо Рамплок! После того как господь оказал мне столь великие милости, а именно лишил меня моего доброго батюшки, а матушку мою запрятал в тюрьму в Толедо, где, надо полагать, без дыма дело не обойдется, мне оставалось только увидеть, как с вами проделают то самое, что вы проделываете с другими. Я претендую на то, чтобы быть единственным представителем моего рода – а двум таковым места на земле нет, – если только мне не случится попасть в ваши руки и вы не четвертуете меня, как вы делаете это с другими. Не спрашивайте, что я и где я, ибо мне важно отказаться от моего родства. Служите дальше королю и господу богу».

Не стоит перечислять те проклятия и оскорбительные выражения, которые он, надо думать, отпускал на мой счет. Вернемся к тому, что случилось со мною по пути. Я ехал верхом на ламанчском сером ослике, мечтая ни с кем не сходиться по дороге, как вдруг увидел издали быстро шагавшего в плаще, при шпаге, в штанах со шнуровкою и в высоких сапогах некоего идальго, на вид хорошо одетого и украшенного большим кружевным воротником и шляпой, один край которой был заломлен. Я подумал, что это какой-нибудь дворянин, оставивший позади свой экипаж, и, поравнявшись с ним, поклонился ему. Он взглянул на меня и сказал:

– Должно быть, господин лисенсиат, ваша милость едет на этом ослике с большим удобством, чем я шествую со всем моим багажом.

Я, думая, что он говорит о своем экипаже и о слугах, которых он опередил, ответил:

– По правде говоря, сеньор, я полагаю, что гораздо покойнее идти пешком, нежели ехать в карете, затем что хотя бы вы и ехали с большей приятностью в карете, что осталась позади вас, однако тряска и опасность перевернуться всегда вызывают беспокойство.

– Какая такая карета позади меня? – спросил он весьма тревожно, и в тот момент, когда он обернулся, чтобы посмотреть на дорогу, от быстроты его движения у него свалились штаны, ибо лопнул поддерживающий их ремешок. Надо думать, что только на нем они и держались, ибо, видя, что я прыснул со смеху, кавалер обратился ко мне с просьбой одолжить ему мой ремешок; я же, заметив, что от рубашки его осталась только узкая полоска и седалище прикрыто лишь наполовину, сказал:

– Бога ради, сеньор, обождите здесь своих слуг, ибо я никак не смогу вам помочь – у меня у самого тоже всего лишь один ремень.

– Если вы, ваша милость, шутите со мной, – сказал он, поддерживая одной рукой свои портки, – то бросьте это, ибо я совсем не понимаю, о каких слугах вы говорите.

Тут стало мне ясно, что человек он очень бедный, так как не успели мы пройти и с полмили, как он признался, что если я не разрешу ему хоть немного проехаться на моем ослике, то у него не хватит сил добраться до Мадрида: настолько утомило его пешее хождение в штанах, которые все время надо было поддерживать руками. Движимый состраданием, я спешился, и так как он не мог отпустить их, боясь, как бы они снова не упали, я подхватил его, чтобы помочь ему сесть верхом, и ужаснулся, ибо, прикоснувшись к нему, обнаружил, что то место, прикрытое плащом, которое находится у людей на оборотной стороне их персоны, было у него все в прорезях, подкладкой коим служил голый зад. Огорчившись, что я все это увидел, он почел, однако, благоразумным совладать с собою и сказал:

– Господин лисенсиат, не все то золото, что блестит. Должно быть, вашей милости при виде моего гофрированного воротника и всего моего обличья показалось, что я какой-нибудь герцог де Аркос или граф де Бенавенте, а между тем сколько мишуры на свете прикрывает то, что и вашей милости пришлось отведать.

Я ответил ему, что действительно уверился в вещах, противоположных тому, что видел.

– Ну, так вы еще ничего не видали, ваша милость, – возразил он, – так как во мне и на мне решительно все достойно обозрения, ибо я ничего не скрываю и ничего не прикрываю. Перед вами, ваша милость, находится самый подлинный, самый настоящий идальго, с домом и родовым поместьем в горных краях,[86] и если бы дворянское звание поддерживало меня столь же твердо, как я его, мне нечего было бы желать. Но дело в том, сеньор лисенсиат, что, к сожалению, без хлеба и мяса в жилах добрая кровь не течет, а ведь по милости божьей у всех она красного цвета, и не может быть сыном дворянина тот, у кого ничего нет за душою. Разочаровался я в дворянских грамотах с тех пор, как в одном трактире, когда мне нечего было есть, мне не дали за счет моего дворянства и двух кусочков съестного. Говорите после этого, что золотые буквы моей дворянской грамоты чего-нибудь да стоят! Куда ценнее позолоченные пилюли, чем позолота этих литер, ибо проку от пилюль больше. А золотых букв, однако, теперь не так уж много! Я продал все, вплоть до моего места на кладбище, так что теперь мне и мертвому негде приклонить голову, так как все движимое и недвижимое имущество моего отца Торибио Родри-геса Вальехо Гомеса де Ампуэро – вот сколько у него было имен – пропало из-за того, что не было выкуплено в срок. Мне осталось только продать мой титул дона, но такой уж я несчастный, что никак не могу найти на него покупателя, ибо тот, у кого он не стоит перед именем, употребляет его бесплатно в конце, как ремендон, асадон, бландон, бордон и т. д.

Сознаюсь, что хотя рассказ о несчастьях этого идальго был перемешан с шутками и смехом, меня он тронул до глубины души. Я полюбопытствовал, как зовут его и куда он шествует. Он ответил, что носит все имена своего отца и зовется дон Торибио Родригес Вальехо Гомес де Ампуэро-и-Хордан. Никогда я не слыхивал имени более звонкого, ибо кончалось оно на «дан», а начиналось на «дон», как перезвон колоколов в праздничный день. После этого он объявил, что идет в столицу, ибо в маленьком городке столь ободранный наследник знатного рода, как он, виден за версту, и поддерживать свое существование в таких условиях невозможно. Поэтому-то он и шел туда, где была родина для всех, где всем находилось место и где всегда найдется бесплатный стол для искателя житейской удачи. «Когда я бываю там, кошелек у меня никогда не остается без сотенки реалов и никогда не испытываю я недостатка в постели, еде и запретных удовольствиях, ибо ловкость и изворотливость в Мадриде – философский камень, который обращает в золото все, что к нему прикасается».

Передо мной словно небо раскрылось, и, чтобы не скучать по дороге, я упросил его рассказать, как, с кем и чем живут в столице те, кто, подобно ему, ничего не имеет за душой, ибо жить там казалось мне делом трудным в наше время, которое не довольствуется своим добром, а старается воспользоваться еще и чужим.

– Есть много и таких, и других людей, – ответил он. – Ведь лесть – это отмычка, которая в таких больших городах открывает каждому любые двери, и, дабы тебе не показалось невероятным то, что я говорю, послушай, что было со мной, и узнай мои планы на будущее, и тогда все твои сомнения рассеются.

Глава XIII,

в которой идальго продолжает рассказ о своей жизни и обычаях

– Прежде всего должен ты знать, что в столице находит себе место все самое глупое и самое умное, самое богатое и самое бедное и вообще имеются крайности и противоположности во всем; дурное там ловко скрыто, а доброе – припрятано; есть там и такой сорт людей, как я, о которых неизвестно, от какого корня, корневища или лозы они произошли. Друг от друга отличаемся мы прозвищами. Одни из нас именуются кавалерами-пустоцветами, другие – яйцами-болтунами, фальшивыми монетами, пирожками ни с чем, доходягами и огоньками, и так далее. Защитницей нашей жизни является изворотливость. Большую часть времени проводим мы с пустыми желудками, так как добывать себе обед чужими руками – вещь трудная. Мы помогаем уничтожать угощения, мы – всепожирающая моль трактиров, незваные гости; живем мы, питаясь чуть ли не одним воздухом, – тем и довольны. Мы те, кто ест один порей, а делает вид, что сожрал целого каплуна. Если кто-нибудь придет к нам с визитом, то обнаружит в наших комнатах разбросанные бараньи и птичьи кости и кожуру от фруктов, на пороге наших дверей увидит он горы куриных и каплуньих перьев и старые винные мехи, сложенные для отвода глаз. Все это мы собираем по ночам на улицах, дабы днем пускать людям пыль в глаза. Придя к себе домой, мы кричим на хозяина: «Неужели всей власти моей недостаточно, чтобы заставить служанку подмести? Извините за беспорядок, ваша милость, здесь обедал кое-кто из моих друзей, а эти слуги…» и тому подобное. Кто нас не знает, тот верит, что это действительно так, и принимает весь этот хлам за остатки званого обеда.

Но что мне сказать о способах обедать в чужих домах? Поговорив с кем-нибудь две минуты, мы выведаем, где он живет, и идем туда как бы с визитом, но непременно в обеденный час, когда знаем, что он собирается сесть за стол, говорим, что привели нас пылкие дружеские чувства к хозяину, ибо такого ума и такого благородства, как у него, нигде больше на свете не встретить; когда нас спрашивают, обедали ли мы, то, если хозяева еще не сели обедать, мы отвечаем, что нет, и не дожидаемся вторичного приглашения, так как от подобных ожиданий приходилось нам другой раз терпеть великий пост. А если там уже обедают, то мы заявляем, что поели, и начинаем хвалить хозяина за то, как он ловко режет птицу, хлеб, мясо или что бы там ни было. Для того чтобы отведать подаваемые блюда, мы говорим: «Нет, уж позвольте, ваша милость, поухаживать за вами, ибо я помню, что такой-то, царство ему небесное (тут мы называем имя какого-нибудь умершего герцога, маркиза или графа), великий мой покровитель, предпочитал смотреть, как я режу, чем обедать». Сказав это, мы берем нож и разрезаем кушанье на мелкие кусочки, а затем восклицаем: «Какой чудный запах, какой аромат! Не попробовать такого блюда – значит обидеть ту, которая его готовила, а у нее, видно, золотые руки!» За словом следует дело, и так, на пробу, съешь полблюда: репку – потому, что это репка, свинину – потому, что это свинина, и вообще все – потому, что оно чем-нибудь да является. Когда такой возможности у нас нет, то мы ходим по монастырям и пробавляемся супом, раздаваемым беднякам, но едим его не на глазах у всех, а потихоньку, заставляя монахов верить, что делаем это не столько из нужды, сколько из набожности.

Стоит посмотреть на кого-нибудь из нас в игорном доме, стоит посмотреть, с каким старанием прислуживает он за зеленым столом, ставит свечи и снимает с них нагар, таскает урыльники, приносит карты и радуется за выигравшего, и все это только для того, чтобы заполучить в награду хоть один реал с кона.

Что касается нашей одежды, то мы наперечет знаем все изъяны нашего тряпья, и как у иных установлены часы для молитв, так у нас установлены часы для его штопки и латанья. Стоит посмотреть, как мы проводим наши утра: поскольку злейшим нашим врагом мы почитаем солнце, ибо оно делает заметным все лоскуты, штопки и заплатки, мы расставляем ноги под его лучи, и по теням, отбрасываемым на земле, видим, какие между ляжками свешиваются у нас нити и лохмотья, и ножницами подстригаем бороды нашим порткам. А так как всего более изнашиваются штаны, мы вырезаем подкладку из-под надрезов сзади, чтобы переставить ее наперед, после чего задница наша, отныне прикрытая одной фланелью, принимает самый мирный вид, поскольку уже не кажется исполосованной ножом; но ведомо это одному лишь нашему плащу, ибо среди бела дня мы остерегаемся порывов ветра, боимся всходить по освещенным лестницам или садиться на коня. Мы изучаем способы сидеть и стоять против света, разгуливаем днем, стараясь не раздвигать ног, и приветствуем знакомых не расшаркиваясь, а лишь прищелкивая каблуками, ибо, если раздвинуть колени, сразу бросятся в глаза окна в нашем одеянии. На теле нашем нет ни одной носильной вещи, которая в прежнее время не была бы чем-нибудь совсем иным и не имела своей истории. Verbi gratia,[87] ваша милость, вероятно, обратила внимание на мою короткую куртку – ну, так знайте, что сначала я носил ее в виде широких штанов до колен и что она является внучкой накидки и правнучкой большого плаща с капюшоном, каковой и был ее родоначальником, а теперь надеется обшить подошву моих чулок и пойти еще на многое другое. Легкие матерчатые туфли были у нас раньше носовыми платками, а еще раньше – полотенцами и рубашками, родными дочками простынь; после всего этого мы сделаем из них бумагу для письма, а из нее – средство для оживления почивших башмаков, ибо я сам видел, как безнадежно больная обувь с помощью подобных медикаментов бывала возвращаема к жизни. А чего стоят все те приемы, с помощью которых мы в вечернее время избегаем света, чтобы не видно было наших оплешивевших накидок и полысевших курток? На них ведь остается столько же ворсу, сколько на голом камешке, ибо господу богу угодно, чтобы волоса у нас росли на подбородке и вылезали из плащей. Чтобы не тратиться на цирюльников, мы поджидаем, пока вырастет щетина еще у кого-нибудь из нас, и тогда бреем ее друг у друга, ибо сказано в Евангелии: «Помогайте друг другу как добрые братья». И еще мы стараемся не ходить в те дома, где бывают наши товарищи, если знаем, что знакомые у нас общие. Надо знать, что такое муки ревнивого желудка.

Мы обязаны проехаться верхом хотя бы раз в месяц, хотя бы на осленке, по самым людным улицам, раз в год прокатиться в экипаже, хотя бы на козлах или на запятках. Но если уж нам удалось проникнуть внутрь кареты, то садимся мы обязательно у самой дверцы, выставив всю голову в окошко, и раскланиваемся направо и налево, чтобы нас видели все, и заговариваем с друзьями и знакомыми, даже если они смотрят в другую сторону.

Если нам нужно почесаться в присутствии дам, то мы владеем целой наукой делать это на людях самым незаметным образом. Если у нас чешется бедро, то мы заводим рассказ о том, что нам случалось видеть одного солдата, разрубленного отсюда досюда, и показываем руками то место, где у нас чешется, незаметно его почесывая. Если дело происходит в церкви и у нас зачесалась грудь, то мы бьем себя в нее, как это делают при «Sanctus»,[88] хотя бы читали «Introibo». Если чешется спина, то мы прислоняемся к углу дома или здания и, приподнимаясь на цыпочках и как бы разглядывая что-то, успеваем почесаться.

Рассказать ли вам о лжи? Правда никогда не исходит из наших уст. В свой разговор мы вставляем герцогов и графов, выдавая одних за наших друзей, других – за родственников, но стараясь выбрать между ними лиц, кои уже умерли или находятся в далеких краях.

Особо следует заметить, что мы никогда не влюбляемся бескорыстно, а лишь de pane lucrando,[89] ибо устав наш запрещает ухаживать за жеманницами, и потому мы волочимся за трактирщицей – ради обеда, за хозяйкой дома – ради помещения, за гофрировщицей воротников – ради нашего туалета, и хотя при столь скудной пище и столь убогом существовании со всеми не управишься, однако каждая из них бывает вполне довольна, что наступила ее очередь.

Глядя на мои высокие сапоги, как можно догадаться, что они сидят на голых ногах, без чулок или чего-либо в том же роде? Глядя на этот воротник, можно ли узнать, что я хожу без рубашки? Ибо все может отсутствовать у дворянина, сеньор лисенсиат, все, кроме роскошно накрахмаленного воротника, с одной стороны, потому что он служит величайшим украшением человеческой личности, а затем еще и потому, что, вывернутый наизнанку, он может напитать человека, ибо крахмал есть съедобное вещество и его можно посасывать ловко и незаметно. Словом, сеньор лисенсиат, дворянину нашего полета надлежит воздерживаться от всего лишнего еще строже, чем беременной на девятом месяце, и тогда он проживет в столице. Правда, в иную пору он процветает при деньгах, а в иную валяется в больнице, но в конце концов жить можно, и кто умеет изворачиваться – тот сам себе король, хоть мало чем и владеет.

Мне так понравился у этого идальго его необычайный способ существования и я так был упоен всем этим, что, увлекшись его рассказами, не заметил, как добрался до Лас-Росас, где мы и заночевали. Идальго, у которого не было ни гроша, поужинал со мною, я же считал себя многим обязанным ему за его советы, ибо с их помощью у меня открылись глаза на многое, и я склонился к его обманному образу жизни. Прежде чем мы легли спать, я заявил ему о желании моем вступить в их братство. Он бросился меня обнимать, говоря, что не сомневался в должном действии своих слов на столь умного и тонкого человека. Он предложил познакомить меня в столице с остальными членами шайки и поселиться у них. Я согласился воспользоваться его любезностью, однако умолчал о моих эскудо и упомянул только о сотне реалов; их оказалось достаточно вместе с тем добром, которое я ему сделал и продолжал делать, для того, чтобы он почувствовал себя обязанным мне за мое дружеское к нему расположение. Я купил ему три ремня, он привел в порядок свою одежду, ночь мы проспали спокойно, встали рано и пустились в путь к Мадриду.

Глава XIV

о том, что случилось со мною в столице после того, как я туда прибыл, и вплоть до наступления ночи

В десять часов утра мы вступили в столицу и, как было условлено, направились к обиталищу друзей дона Торибио. Добрались мы до его дверей, и дон Торибио постучал; двери открыла нам какая-то весьма бедно одетая дряхлая старушенция. Дон Торибио спросил ее о своих друзьях, и она ответила, что все они отправились на промысел. Мы провели время одни, пока не пробило двенадцать часов: он – наставляя меня ремеслу дешевой жизни, а я – внимательно его слушая. В половине первого в дверях появилось нечто вроде привидения, с головы до ног закутанного в балахон, еще более потрепанный, чем его совесть. Они поговорили с доном Торибио на воровском языке, после чего привидение обняло меня и предложило себя в полное мое распоряжение. Мы немножко побеседовали, и мой новый знакомый вытащил перчатку, в которой находилось шестнадцать реалов, и какую-то бумагу, которая, по его словам, представляла собой разрешение нищему просить милостыню и принесла ему эти деньги. Опорожнив перчатку, он достал другую и сложил их, как эго делают доктора. Я спросил его, почему он не надевает их, и он объяснил, что обе они с одной руки и этой хитростью он пользуется, когда ему нужно добыть себе перчатки. Усмотрев тем временем, что он не снимает своего балахона, я (как новичок) полюбопытствовал узнать причину, которая заставляет его все время ходить закутанным, на что он ответствовал:

– На спине у меня, сын мой, находятся дыра, суконная заплатка и пятно от оливкового масла. Этот кусок плаща прикрывает их, и я могу с ними выходить на улицу.

Он освободился от своего огрызка плаща, и я увидел, что балахон его странно пузырится. Я подумал, что это от штанов, ибо выпуклость имела их очертания, как вдруг он, готовясь давить вшей, подобрал нижнюю часть своей одежды, и под ней оказались два привязанных к поясу и приложенных к бедрам круга из картона, скрывавших его наготу, ибо ни штанов, ни сорочки на нем на самом деле не было и искать какую-либо живность в швах и складках ему почти не представлялось возможности. Он вошел в вошебойку, предварительно перевернув на двери табличку вроде тех, которые бывают на ризницах, дабы открылась надпись «занято» и никто больше туда не вошел. Великую благодарность следует воздать господу богу за то, что он людям небогатым дарует столь великое хитроумие!

– Я, – сказал в это время мой добрый друг, – вернулся из путешествия с больными штанами, и мне нужно найти, чем бы их исцелить.

Он спросил у старухи, нет ли у нее каких-нибудь лоскутьев. Старуха (она занималась тем, что дважды в неделю собирала на улице разное тряпье как собирают его на бумагу, – дабы тряпьем негодные вещи своих кабальеро) сказала, что у нее ничего нет и что из-за отсутствия тряпок вот уже две недели как валяется в постели дон Лоренсо Иньи-гес дель Педросо, у которого захворало его платье.

В это время появился еще кто-то в дорожных сапогах, в бурой одежде[90] и в шляпе с загнутыми полями. Он узнал от остальных о моем приезде и вступил со мною в весьма сердечную беседу. Когда он скинул свой плащ, то обнаружилось – кто бы мог это подумать, ваша милость! – что одежда его была сделана из бурого сукна только спереди, сзади же она была из белого полотна, потемневшего от пота. При этом зрелище я не мог сдержать смеха, но он с великим спокойствием заметил:

– Будете обстрелянной птицей, так перестанете смеяться. Бьюсь об заклад, что вам и в голову не приходит, почему я ношу эту шляпу с загнутыми полями.

Я ответил, что, вероятно, из франтовства и дабы не мешать глазам смотреть.

– Наоборот, – возразил он, – именно для того, чтобы мешать им видеть. Знайте же, что у моей шляпы нет ленты вокруг тульи, а так этого никто не замечает.

Сказав это, он вытащил больше двадцати писем и столько же реалов и объяснил, что не имел возможности вручить всю корреспонденцию по принадлежности. На каждом было помечено, что почтовый сбор составляет один реал. Все это изготовлялось им самим. Подписывал он их любым именем, которое ему приходило в голову, писал всякие небылицы, разносил их в лучшие дома и взимал мнимый сбор за пересылку. Этим он занимался каждый месяц. Я весьма удивился столь новому для меня способу наживы.

Вскоре вошли еще двое, один в суконной куртке длиною до колен и в таком же плаще с поднятым воротом, дабы не было видно его рваного воротника. Его широченные валлонские шаровары, насколько их было видно из-под плаща, были сшиты из камлота, верх же надставлен цветной байкой. Он вошел, споря со своим спутником, у которого был не гофрированный, а отложной воротник, а рукава бутылками возмещали отсутствие плаща. Он опирался на костыль, и, за неимением одного чулка, одна его нога была обернута в какие-то тряпки. Выдавал он себя за солдата и в самом деле был таковым, но только плохим и в боях не участвовал. Он рассказывал о своих необыкновенных заслугах и на правах военного умел пролезать всюду.

Тот, кто был в куртке и, как казалось, в штанах, требовал:

– Вы должны мне отдать по крайней мере половину, если не большую часть, а если не отдадите, то клянусь господом богом.

– Не клянитесь именем господним, – сказал другой, – ибо дома я перестаю быть хромым и могу здорово отколотить вас этим костылем.

С криками «Отдайте!», «Не отдам!» и с обычными упреками во вранье они накинулись друг на друга, и при первой же схватке лохмотья их одеяний остались у них в руках. Мы помирили их и стали расспрашивать о причине ссоры.

– Вы что, шутите со мною? – заорал солдат. – Не достанется вам ни полушки! Надо вам знать, ваши милости, что, когда мы стояли на площади Спасителя, к этому несчастному подошел какой-то малец и спросил, не я ли прапорщик Хуан до Лоренсана. Тот, видя, что мальчишка держит что-то в руках, подтвердил это, подвел его ко мне и, назвав меня прапорщиком, сказал: «Вот, ваша милость, вас спрашивает этот мальчик». Смекнув, в чем дело, я подтвердил, что меня действительно так зовут. Тогда мальчишка вручил мне сверток с дюжиной носовых платков, которые его мать велела отнести какому-то Лоренсане. Теперь он требует у меня половину, но я скорее позволю разорвать себя на куски, нежели соглашусь на это. Всех их должен до дыр сносить мой нос.

Дело было решено в его пользу, но без права сморкаться, платки велено было передать старухе в общий котел, дабы она понаделала из них воротников и манжет, вид которых должен был обозначать у нас наличие отсутствующих рубашек. Сморкаться по уставу здесь было запрещено, разве что пальцами, впрочем, здесь чаще шмыгали носом, дабы ничто ценное не расточалось. Так и порешили.

Наступила ночь. Мы улеглись в две постели, прижавшись один к другому, как зубцы в гребешке. Ужин был отложен на утро. Большинство легло не раздеваясь, а в том платье, в каком ходили они весь день, следуя тем самым правилу спать нагишом.

Глава XV,

в которой продолжается начатый рассказ и происходят разные необычные вещи

Послал нам господь бог утро, и мы взялись за оружие. Я уже так привык к моим новым товарищам, точно все они были моими братьями, ибо легкость знакомства и поверхностная дружба всегда неразрывны с дурными делами. Стоило полюбоваться, как один из нас в двенадцать приемов надевал свою рубашку, расползающуюся на двенадцать кусков, приговаривая ная каждым из них молитву наподобие облачающегося священника. Кто-то блуждал ногой в закоулках и тупиках штанов и находил дорогу там, где ей вовсе не следовало пролегать. Кто-то звал помощника, чтобы надеть свою куртку, и полчаса возился с нею, причем ему никак не удавалось изловчиться ее напялить.

Когда это достойное удивления зрелище окончилось, все взялись за иголки и нитки, чтобы зашить продранные места. Один изогнулся глаголем, штопая себе дыру под мышкой, другой, став на колени и видом своим напоминая перевернутую цифру пять, латал штаны в том месте, где они образовывали складки, третий просовывал голову между ног и превращался в какой-то узел. Такие удивительные позы не изображал, насколько я помню, даже сам Босх. Все зашивали и заштопывали сто тысяч прорех, а старуха подавала лоскуты и лохмотья разных цветов, – те, что притащил солдат. Когда кончился час лечения, как называлась у них эта работа, они стали осматривать друг друга, не осталось ли чего-нибудь без починки, и наконец решили двинуться на промысел. Я попросил подобрать и для меня какую-нибудь одежду, ибо мог затратить на это сто реалов и бросить свою сутану.

– Э, нет, – объявили они. – Деньги пойдут в общую кассу, вас же мы тотчас оденем из нашего гардероба и укажем тот приход в городе, где вы только и будете промышлять и рыбачить.

Это мне понравилось. Я отдал деньги, и в мгновение ока они превратили мою сутану в подобие траурной куртки из сукна, а плащ наполовину окорнали. Получилось хорошо. Остатки моего одеяния они обменяли на старую, перекрашенную шляпу, украсили ее тулью клочками вымазанной чернилами ваты, сняли с меня воротник, а вместо моих штанов дали мне такие, у которых прорези были только спереди, так как бока и зад были от замшевых. Шелковые чулки нельзя было назвать чулками, ибо они спускались от колен вниз только на четыре пальца, остальное прикрывали сапоги, плотно прилегавшие к цветным чулкам. Воротник по праву можно было назвать открытым – так он был изодран. Надели они его на меня со словами:

– Воротник этот порядком изношен и сзади, и с боков. Если на вас будет смотреть один человек, то поворачивайтесь вокруг него, как подсолнух за солнцем, если же их будет двое и они подойдут к вам с боков, то отступите, а для тех, кто окажется сзади вас, – сдвигайте шляпу на затылок, прикрывая ее полями воротник и открывая лоб. Если же вас спросят, почему вы ходите в таком виде, то отвечайте, что не боитесь всюду ходить с открытым лицом.

Потом они дали мне коробку с черными и белыми нитками, шелком, шнурками, иглами, наперстком, кусками сукна, полотна, атласа, лоскутами других материй и ножиком. К поясу они прицепили чашку для сбора денег, а также кожаный кошель с трутом, огнивом и кремнем, сказав:

– С этим ящиком вы можете обойти весь свет, не нуждаясь ни в друзьях, ни в родных; в нем заключены все наши средства к существованию, возьмите и берегите его.

Для промысла мне отвели квартал Святого Луиса, и я начал мой трудовой день, выйдя из дому вместе со всеми. По причине моей неопытности ко мне, точно к церковному служке, был приставлен для начала тот, кто меня привел и обратил в их веру, он и стал моим наставником в мошеннических делах.

Мы вышли из дому медленным шагом, с четками в руках, и направились к указанному кварталу. Всех встречных мы учтиво приветствовали, – перед мужчинами снимали шляпы, думая про себя, что не худо было бы поснимать с них самих плащи; женщинам отвешивали поклоны, ибо это всегда им нравится. Одному мой любезный спутник говорил: «Деньги мне принесут завтра». Другого он успокаивал: «Подождите, ваша милость, еще немного, банк дал мне слово со мной рассчитаться». Кто просил вернуть ему плащ, кто торопил отдать пояс, и из всего этого я заключил, что спутник мой был столь большим другом своих друзей, что не имел ничего своего. Путь наш извивался змеею от одной стороны улицы к другой, дабы не проходить вблизи домов наших заимодавцев. Один из них просил вернуть деньги за наем помещения, другой – за данную напрокат шпагу, третий – за простыню и сорочки. Словом, я убедился, что спутник мой был кавалером напрокат, вроде наемного мула. Вдруг он издали усмотрел какого-то человека, который, должно быть, готов был выдрать у него долг вместе с глазами. Денег у него с собою, конечно, не было, и, чтобы тот его не узнал, он мигом зачесал себе волосы вперед из-за ушей, что придало ему вид назареянина, смахивающего не то на образ нерукотворного Спаса, не то на лохматого кабальеро, налепил на один глаз пластырь и начал говорить со мной по-итальянски. Все это мой спутник успел проделать, так как тот человек не сразу заприметил его – он заговорился с какой-то старушкой. Вы не поверите, как он вертелся потом вокруг нас, точно собака, что собирается укусить, крестился чаще, чем заклинатель бесов, и приговаривал:

– Господи Иисусе! Я подумал было, что это он, У кого корову украли, всюду слышит колокольчики!

Я помирал со смеху, глядя на моего друга. Когда гроза миновала, он зашел в подворотню, чтобы расчесать свою гриву и снять пластырь, и сказал:

– Так вот избегают платить долги. Учитесь, брат мой! Вы увидите много подобных вещей в этом городе.

Мы пошли дальше и на одном из углов спросили у какой-то торговки сухого варенья и водки – она же отпустила нам все это даром, как только поздоровалась с моим наставником.

– Теперь, – сказал мой спутник, – мы уже можем не заботиться о еде, тем более что в ней недостатка не будет.

Я опечалился и, движимый требованиями моего желудка, выразил сомнение, что у нас будет обед; он же успокоил меня:

– Мало веруешь ты в бога и в орден собачьего промысла. Господь бог печется о воронах и сойках, даже о судейских писцах, так неужели же он позабудет о жаждущих и алчущих? Видно, что в брюхе твоем еще мало мужества.

– Это правда, – согласился я, – только страшновато мне, что еды в нем будет еще меньше.

Тем временем пробило двенадцать, а так как я был еще новичком в своем ремесле, это мало понравилось моему желудку, и я ощутил такой голод, как будто бы никакого сухого варенья я еще не ел. Пища снова пришла мне на ум, и я обратился к моему другу с такими словами:

– Голод, брат, жестокий искус для послушника. Человек создан, чтобы насыщать свою утробу, а меня заставляют поститься. Если вы не ощущаете голода, то это не удивительно, ибо, привыкнув к нему с детства, как тот царь, что привык к яду,[91] вы, видно, насыщаетесь им. Не вижу, чтобы вы особенно деятельно раздобывали себе съестное. Я же буду искать его сам, как умею.

– Черт вас подери! – ответил он. – Еще только полдень, а вам уже не терпится. Слишком точный у вас аппетит, а нужно привыкать терпеть задержку платежей. Не жрать же, в самом деле, круглый день! Скоты, правда, кроме этого ничего не делают, но мне что-то нигде не приходилось читать, чтобы благородного кабальеро когда-либо прохватил понос; уж скорее от него можно ожидать обратное, поскольку в него ничего не поступает. Я уже говорил вам, что господь бог никому не откажет, а если вам так не терпится, то я пойду отведать похлебку у монастыря святого Иеронима,[92] где живут откормленные, как каплуны на молоке, монахи, и там напитаюсь. Если угодно, следуйте за мною, а если нет – пусть каждый идет своей дорогой.

– Прощайте, – сказал я, – потребности мои не столь малы, чтобы я мог удовольствоваться чужими остатками. Пусть каждый из нас пойдет своей дорогой.

Приятель мой отправился твердым шагом, смотря себе под ноги. Из коробочки, всегда бывшей при нем для такого случая, он вынул несколько крошек хлеба и посыпал ими себе бороду и костюм, дабы казаться человеком, уже отобедавшим. Я шел, ковыряя время от времени в зубах, приводя в порядок усы и стряхивая несуществующие крошки с плаща, так что встречные принимали меня за человека, плотно закусившего; на самом же деле, если кто чем-либо закусывал, так только вши моею грешной плотью.

Я рассчитывал на несколько своих эскудо, хотя совесть моя угрызалась преступлением против правил нашего ордена, возбранявших питаться на свои деньги тому, у кого кишки вольные: хотят – едят, хотят – постятся. Однако я твердо решил нарушить свой пост и с этим намерением добрался до угла улицы Святого Луиса, где торговал один пирожник. С его прилавка на меня глянул пирог ценою в восемь мараведи, а запах печенки так ударил мне в нос, что я мгновенно как шел, так и остановился, подобно собаке на стойке, и вперил в этот пирог свой взор. С такой страстью смотрел я на него, что он, наверное, засох, точно от дурного глаза. В голове моей то строились планы, как бы его похитить, то возникало решение его купить.

Между тем пробило час дня. На меня напала такая тоска, что я решился было найти приют в каком-нибудь кабачке. И тут, когда я уже нацелился на один из них, господу было угодно, чтобы я на пути столкнулся с лисенсиатом Флечильей, моим приятелем по Алькала, который спешил куда-то, со своим прыщавым от обилия крови лицом и в таком грязном платье, что походил на ходячую помойку в сутане. Хотя меня и трудно было признать, однако он тотчас же бросился ко мне. Я обнял его; он спросил, как идут мои дела. Я ему ответил:

– О чем только я не рассказал бы вам, сеньор лисенсиат, если бы, к несчастью, мне не надо бы уезжать сегодня вечером.

– Это меня весьма огорчает, – молвил он, – и не будь так поздно да не торопись я обедать, так как меня ждут сестра с ее супругом, я бы провел время с вами.

– Как, здесь находится сеньора Ана?! Тогда бросим все дела и идем к ней. Я долгом своим почитаю ее приветствовать.

Я воспрянул духом, узнав, что он еще не обедал, и увязался за ним. По пути я завел с ним разговор про одну бабенку, которой он очень интересовался в Алькала, и сказал, что знаю, где она находится, и могу ввести его к ней в дом. Это предложение сразу пришлось ему по сердцу, и я из хитрости завел с ним беседу о приятных ему вещах. Толкуя таким образом, мы добрались до его дома. Я рассыпался в любезностях перед его зятем и сестрой, а они, убежденные в том, что я явился к обеду по приглашению лисенсиата, стали просить прощения, что, не предупрежденные о столь высоком госте, ничем не успели запастись.

Воспользовавшись случаем, я пустился в уверения о моих давних дружеских чувствах к их семье, доказывая, что я свой человек и нехорошо было бы разводить со мной всякие церемонии.

Они сели за стол; сел и я, а чтобы лисенсиат не выказал недовольства – ему ведь и в голову не приходило меня приглашать, – время от времени поддразнивал его упомянутой дамочкой, цедя сквозь зубы, что она-де расспрашивала меня о нем, и прочее тому подобное вранье. Это примирило его с моим обжорством, ибо того разгрома, который я учинил закускам, не могло произвести и пушечное ядро. Подали олью, и я уничтожил ее почти всю в два глотка – без злого умысла, но с поразительной быстротой. Можно было подумать, что, даже когда она была у меня во рту, я все еще боялся, как бы ее у меня не отняли. Да простит меня бог, но даже кладбище Антигуа в Вальядолиде[93] не пожирает тела мертвецов с такой быстротой – а уже через сутки от них ничего не остается, – с какой я пожирал во всю силу своих челюстей подвертывавшиеся мне кушанья. Хозяева, вероятно, не могли не заметить тех огромных глотков, какими я втягивал в себя бульон, вычерпывания до дна суповой посуды, преследования, которому я подвергал кости, и истребления мяса.

Сказать по правде, я, между прочим, успел набить всякой всячиной и свои карманы. Наконец убрали со стола. Мы с лисенсиатом удалились к окну, чтобы потолковать о паломничестве к названной особе, которое я взялся устроить. Сделав вид, будто меня окликнули с улицы, я отозвался: «Вы меня, сеньора? Сейчас иду», – и попросил позволения у лисенсиата покинуть его на минутку. Надо полагать, что с того времени он мог бы поджидать меня до сих пор, ибо, уничтожив весь хлеб и заметив, что все встали из-за стола, я исчез навеки.

Потом я с ним встречался много раз и имел случай оправдаться, наговорив кучу выдумок, не относящихся, однако, к моему рассказу.

Пошел я куда глаза глядят, добрался до Гвадалахарских ворот и уселся на одну из скамеек, которые ставят обычно у дверей лавок. Богу было угодно, чтобы в это самое время к лавке подошли две девицы из числа тех, что пускают в оборот свои личики. Были они закутаны по самые глаза и разгуливали в сопровождении своей старухи и маленького пажа. Они спросили меня, нет ли в продаже бархата какой-нибудь особой выделки. Я – лишь бы начать с ними беседу – принялся плести всякую чепуху, играя словами и расточая любезности. По моей непринужденности они решили, что кое-что из лавки им может перепасть, я же предложил им выбрать все, что понравится, ибо в этом не было для меня никакого риска. Они стали отказываться и уверять, что никогда ничего не принимают от незнакомых людей. Я сказал, что с моей стороны было бы дерзостью ничего им не предложить, и я надеюсь, что они окажут мне милость и примут несколько кусков тканей, выписанных мною из Милана, которые вечером принесет им на дом мой слуга. Тут я указал как на своего на какого-то лакея, стоявшего напротив нас и ожидавшего своего хозяина, который зашел в другую лавку, почему слуга этот стоял с непокрытой головой. А дабы они приняли меня за человека из хорошего общества и за лицо известнее, я только и делал, что снимал шляпу перед всеми проходившими мимо советниками и кавалерами и, не будучи ни с кем из них знаком, учтиво с ними здоровался, словно я с ними на короткой ноге. Девицы весьма этому обрадовались; их также ослепила сотня золотых эскудо, которую я извлек из кармана, когда в их присутствии у меня попросил милостыню какой-то нищий. Они решили, что я весьма знатная персона. Тут, спохватившись, что им пора идти домой, ибо уже вечерело, они предупредили меня, что лакея следует прислать не иначе как тайком. Я попросил у них в знак особой милости, как бы в залог непременной завтрашней встречи, дать мне отделанные золотом четки, которые держала в руках самая из них хорошенькая. Девицы сначала поломались, я же предложил им, со своей стороны, в залог сто эскудо и попросил сказать, где они живут. В намерении нагреть меня в дальнейшем на большую сумму они отказались от залога, дали мне свой адрес, поинтересовались, где я живу, и предупредили еще раз, что лакей не может явиться к ним в любое время, ибо они – дамы высшего света. Я пошел проводить их по Большой улице и в начале улицы Тележной выбрал, как мне показалось, самый лучший и самый большой дом, у дверей которого стояла карета без лошадей, и сказал девицам, что это мое обиталище и что дом, карета и сам хозяин всего этого готовы к их услугам. Назвался я доном Альваро де Кордоба и на глазах у моих девиц скрылся в дверях этого здания. Вспоминаю также, что, когда мы выходили из лавки, я с важным видом подал знак одному из лакеев подойти ко мне и сделал вид, будто велю ему и другим лакеям оставаться здесь и ждать меня. Девиц я в этом убедил, на самом деле я спросил его, не находится ли он в услужении у моего дяди командора. Он ответил, что нет. Таким способом я ловко присвоил себе, как истый кабальеро, чужих слуг.

Наступила темная ночь, и все мы сошлись в нашем доме. Там я встретился с солдатом-тряпичником, притащившим восковую свечу, которую ему дали подержать на похоронах и с которой он улизнул. Звали его Маргусо, и родился он в Олиасе, исполнял роль полководца в некой комедии и сражался с маврами в каком-то балете. Когда он беседовал с кем-нибудь из побывавших во Фландрии, то рассказывал о своей службе в Китае, а когда его собеседниками оказывались лица, побывавшие в Китае, то он хвастался своими подвигами во Фландрии. Порой он поговаривал поставить все у нас на военную ногу, как в лагере, но, видимо, сам мог только давить вшей; он называл замки, но сам видел их разве только на монетах. Он восхвалял память дона Хуана,[94] и я не раз слыхал, как он говорил, что имел честь быть другом самого Луиса Киха-ды. Он рассказывал о турках, о галионах и о полководцах все то, о чем поется в песнях. Ничего не смысля в морских делах, он рассуждал о том сражении, которое дал дон Хуан при Лепанто, полагая, что Лепанто – это какой-то весьма воинственный мавр, и нисколько не подозревая, что это название морского залива. Мы мерли со смеху.

Вскоре явился и мой спутник с разбитым носом, с перевязанной головой, весь окровавленный и грязный. Мы спросили его, что было причиной этому, и он рассказал о паломничестве к похлебке святого Иеронима и о том, как он попросил удвоенную порцию для неких благородных, но бедных особ. Эту порцию ему дали, обделив других нищих, а они в досаде отправились следом за ним и обнаружили его в укромном уголке за воротами, где он храбро разделывался со своим котелком. Начался спор о том, хорошо ли обманывать всех, чтобы нажраться одному, лишая других пищи ради собственной своей пользы. За спором в ход были пущены и палки, а вслед за палками на бедной голове моего спутника появились шишки и кровоподтеки. Атаковали его и глиняными кувшинами, а урон его носу был нанесен деревянною мискою, которую кто-то дал ему понюхать с несколько большим азартом, чем требуется. Шпагу у него отняли. На крики выбежал привратник, но и он не мог добиться мира и тишины. В конце концов приятель мой, увидав себя в столь великой опасности, взмолился:

– Я отдам вам все, что съел!

Но этого оказалось недостаточным, ибо на него обрушились за то, что, прося якобы для других, он скрыл, что сам являлся таким же охотником на даровую похлебку, как и все остальные.

– Взгляните на этого оборванца, на эту тряпичную куклу! Выглядит он грустней, чем лавка пирожника во время поста, дыр на нем больше, чем у флейты, заплат – чем пятен у пегой лошади, а пятен – чем в яшме! – вопил какой-то нищий студент с корзинкой для подаяний. – Тут за похлебкой стоят люди, которые могли бы стать епископами, а какая-то голытьба осмеливается ее пожирать. Я бакалавр философии из Сигуэнсы!

Привратник, услыхав, как один старикашка заявил, что хотя он и пользуется даровым супом, но тем не менее происходит от Великого Полководца[95] и имеет знатную родню, кинулся их разнимать.

Тут я и оставлю его, ибо мой приятель удалился разбинтовывать свои мослы.

Глава XVI,

в которой речь идет о том же, пока все не попадают в тюрьму

Явился Мерло Диас со своим поясом, превратившимся в ожерелье из глиняных кувшинчиков и склянок, которые он насобирал по женским монастырям, прося у монашек напиться и без зазрения совести присваивая себе посуду. Его перещеголял Лоренсо дель Педросо, вернувшийся с промысла в роскошном плаще, который он обменял в одной бильярдной на свой столь облезлый, что тому, кому он достался, не придется больно в нем красоваться. Обычно он снимал свой плащ, как бы собираясь вступить в игру, клал его вместе с другими, а затем, сделав вид, что не нашел, с кем составить партию, уходил, прихватывая с собой тот плащ, который ему больше всех приглянулся. Проделывал он это и там, где играли в арголью[96] и в кегли.

Все это, впрочем, оказалось пустяком в сравнении с доном Козме, который явился окруженный толпою золотушных, больных язвами, проказой, раненых и покалеченных мальчишек: он превратился в знахаря и лечил своих больных крестными знамениями и молитвами, коим его научила какая-то старуха. Этот дон Козме зарабатывал за всех, ибо если он не замечал под плащом у приходивших к нему страждущих какого-нибудь свертка или не слыхал звона денег в карманах либо писка цыплят или каплунов, то о лечении не заходило и речи. Обобрал он половину королевства, заставляя верить всему, что было ему угодно, ибо не родился еще такой искусник в обманах и лганье, как он даже по рассеянности он не говорил правды. Он вечно поминал младенца Иисуса, входил в дома, произнося «Deo gratias» и «Дух свят да пребудет со всеми». При нем всегда были атрибуты лицемерия – четки с гигантскими зернами и выглядывавший как бы ненароком из-под плаща и омоченный в крови из носу кончик бича, коим он якобы себя бичевал. Когда он чесался от укусов вшей, то делал вид, что его терзает власяница, вынужденную же свою голодовку он выдавал за доброхотный пост и воздержание. Он перечислял, каким искушениям он подвергался; упоминая дьявола, всегда приговаривал «Да оборонит и сохранит нас господь»; при входе в церковь целовал пол, называя себя недостойным грешником, не поднимал на женщин глаз, но подолы им заворачивал. Этими выходками он так действовал на народ, что все препоручали себя его предстательству, а это было все равно что препоручать себя дьяволу, ибо он был не просто игроком, а еще и искусником, чтобы не сказать шулером. Имя господа бога он употреблял не только всуе, но и впустую, а что касается, женщин, то у него было семь детей и две обрюхаченные его трудами святоши.

Пришел после этого с превеликим шумом Поланко и попросил дать ему мешок, большой крест, длинную накладную бороду и колокольчик. В таком виде он бродил по вечерам, возглашая: «Не забывайте про смертный час и уделите что-нибудь на души чистилища» и так далее. Таким способом собирал он порядочную милостыню. Он забирался также в дома, двери которых были открыты, и если не встречал помехи или лишних свидетелей, то забирал все, что плохо лежит, а если на кого-нибудь и натыкался, то звонил в свой колокольчик и возглашал: «Не забывайте, братья» и так далее.

Все эти воровские уловки и необычайные способы существования я изучил, пробыв в этой компании месяц.

Вернемся теперь к тому дню, когда я показал моим друзьям полученные от девиц четки и рассказал их историю. Товарищи весьма хвалили мою ловкость, а четки были вручены старухе, с тем чтобы она продала их за ту цену, какую найдет подходящей. Старуха эта отправилась с ними по домам, говоря, что четки эти принадлежат какой-то бедной девушке, которая продает их, так как ей нечего есть. На всякий случай у нее были припасены свои уловки и извороты. Она то и дело плакала навзрыд, ломала руки и горестнейшим образом вздыхала. Всех она называла своими детками и носила поверх очень хорошей сорочки, лифа, кофты, нижних и верхней юбок рваный мешок из грубого холста, принадлежавший ее другу-отшельнику, обитавшему якобы в горах близ Алькала.[97] Старуха вела хозяйство всей нашей братии, была нашей советчицей и укрывательницей краденого. Дьяволу, который никогда не дремлет, если дело касается его рабов, было угодно, чтобы в один прекрасный день, когда наша старуха поплелась продавать в какой-то дом краденое платье и разные вещицы, владелец их узнал свое имущество и привел альгуасила. Старуху, называвшуюся мамашей Лепрускас; зацапали, и она тут же созналась во всех своих делах, рассказала о нашей жизни и о том, что мы являемся рыцарями легкой наживы.

Альгуасил посадил ее в тюрьму, а затем явился к нам на дом и застал всех нас на месте. С ним было с полдюжины корчете, этих пеших палачей, и они поволокли всю нашу жульническую коллегию в тюрьму, где ее рыцарская честь оказалась в великой опасности.

Глава XVII,

в которой описывается тюрьма и все, что случилось в ней, вплоть до того, когда старуху высекли, товарищей моих поставили к позорному столбу, а меня отпустили под залог

На каждого из нас при входе в тюрьму надели наручники и кандалы и погнали в подземелье. По дороге туда я решил воспользоваться бывшими при мне деньгами и, вытащив один дублон, сказал тюремщику:

– Сеньор, я хочу сказать вам кое-что по секрету. А чтобы он меня выслушал, я в виде задатка дал ему поглядеть на золотой. Увидев монету, он отвел меня в сторону.

– Молю вашу милость, – обратился я к нему, – о сострадании к порядочному человеку.

Потом я нашел его руки, и так как ладони его были созданы для того, чтобы принимать подобные приношения, заключил в их тиски двадцать четыре реала. Он сказал:

– Я посмотрю, что это за болезнь, и если она не серьезна, подземелья вам не миновать.

Я понял всю тонкость его обращения и весьма смиренно что-то ему ответил. Он оставил меня наверху, а товарищей моих всех отправил вниз.

Не буду подробно рассказывать о том веселье и смехе, которые сопутствовали нам, пока нас вели по городу и доставляли в тюрьму. Шли мы связанные, подбадриваемые пинками, одни без плащей, другие волоча их за собою. Любопытное зрелище являли собою наши персоны, облаченные в заплатанные и весьма пестрые одеяния. Иного из нас, не имея возможности схватить за что-нибудь мало-мальски надежное, придерживали просто за голое тело. Другого и за тело было невозможно схватить – так он исхудал от голода. Некоторые шли, оставив в руках у полицейских куски своих расползшихся курток и штанов. Когда же развязали веревку, которой все мы были скручены, она лишила нас последних наших лохмотьев, напрочно к ней прилипших.

С наступлением ночи меня положили спать в общую камеру. Мне дали койку. Стоило посмотреть, как некоторые заключенные заваливались спать не раздеваясь, между тем как другие одним движением скидывали с себя свой скудный наряд. Кое-кто занялся игрою. Нас заперли и погасили свет. Мы позабыли о своих кандалах.

Параша была расположена как раз у моего изголовья. То и дело ею приходили пользоваться ночью. Прислушиваясь к издаваемым звукам, я сначала думал, что это раскаты грома, и начинал креститься, поминая святую великомученицу Варвару, но потом, различив запах, понял, что раскаты эти совсем не небесного происхождения. Воняло так, что я чуть не помер. Кого просто несло, а кого – как на пожар. В конце концов я вынужден был потребовать, чтобы посудину перенесли куда-нибудь в другое место. По этому поводу произошел обмен крепкими словечками. Я не заставил себя ждать и одного из тех, кто обеспокоил мой сон, не долго думая, смазал по физиономии ремнем. Он подскочил и опрокинул посудину. Все проснулись и начали в темноте лупить друг друга ремнями; вонь стояла такая, что все повскакали. Поднялся великий шум, и начальник тюрьмы, полагая, что от него удрал кто-нибудь из его вассалов, примчался, вооруженный, со всем своим войском. Открыли дверь, внесли свет, и он осведомился, что произошло. Все свалили вину на меня. Я оправдывался, доказывая, что всю ночь мне не давали сомкнуть очей, так как все поочередно открывали свое очко. Тюремщик, считая, что я скорее дам ему еще дублон, нежели погружусь в подземелье, воспользовался этим случаем и велел мне идти вниз. Я же решил лучше пойти в подземелье, но только не отдавать свой кошелек на полное разграбление. Меня отвели вниз, где я был встречен ликованием и радостью моих друзей.

Эту ночь я спал тревожно. Наконец господь послал нам утро, и мы выбрались из подземелья. Мы посмотрели друг на друга, и первое, что нам велели наши соседи, – это внести некую мзду на наведение чистоты, до чистоты непорочной девы Марии никакого отношения не имеющей, иначе они всыплют нам по первое число. Я тотчас же выложил шесть реалов, товарищам моим нечего было дать, и им пришлось остаться в подземелье на следующую ночь.

Вместе с нами сидел некий парень – кривой, долговязый, усатый, с мрачным лицом, с согнутой спиной, на которой были заметны следы плетей. Железа на нем было больше, чем в Бискайе, – две пары кандалов и цепь у пояса. Называли его Дылдой. Он говорил, что сидит за прегрешения по ветряной части. В моем воображении последовательно возникали мельницы, кузнечные мехи, веера. Но когда ему задали вопрос, что из этого послужило причиной его ареста, он сказал, что не это его погубило, а то, что он зады повторял; я сначала решил, что сидит он не впервой и все за те же преступления, и лишь потом сообразил, что он имеет в виду мужеложество. Когда начальник тюрьмы ругал его за какие-либо провинности, тот огрызался, обзывая его кладовщиком палача и смотрителем погреба человеческих вин. В преступлениях своих он покаялся, но не раскаивался, и был настолько отчаянным, что мы вынуждены были принять особые меры предосторожности, и никто даже шептуна не решался пустить, боясь напомнить ему о месте, где кончается спина. Парень этот водил дружбу с другим молодцом, по имени Робледо, а по прозвищу Сверленый. Тот говорил, что сидит за вольнолюбие, ибо руки его без стеснения забирали все, что подвертывалось. Драли его больше, чем почтовую лошадь, и не было палача, который не испытал бы на нем силу своих рук. Лицо у него было исполосовано ножевыми ранами, число ушей не парным, а ноздри зашиты, но не столь ловко, как были рассечены они надвое ножом. С этими двумя молодыми людьми водило компанию еще четверо – столь же дерзких на вид, как львы на гербах, с ног до головы закованных в цепи и осужденных на галерные работы. Они говорили, что скоро смогут похвалиться своей службой королю на суше и на море. Трудно поверить, с какой радостью ожидали они своей отправки.

Вся эта компания, раздосадованная тем, что мои товарищи не платят тюремных податей, решила ночью, как говорится, напустить на нас змей, то есть отодрать предназначенной для этой цели веревкой. Наступила ночь. Нас запрятали в самый дальний карман тюрьмы и погасили свет. Я тотчас забрался под нары. Двое из молодцов начали посвистывать по-змеиному, а третий – работать веревкой. Наши бедные рыцари, увидав, что дело приняло такой оборот, тесно прижались друг к другу своими телами, которые для вшей и коросты составляли и завтрак, и обед, и ужин; они целым клубком завалились в щель между нарами, вроде гнид в волосах или клопов в кровати. От ударов веревок трещали доски, а избиваемые молчали. Мерзавцы, не слыша воплей своих жертв, перестали лупить их веревками и принялись забрасывать кирпичами и всякими обломками. Один из них угодил в темя дону Торибио и раскроил ему башку. Тот заорал, что его убили. Дабы никто не услыхал криков, мошенники стали петь хором и лязгать кандалами. Дон Торибио же, ища спасения, силился подлезть под своих соседей. Стоило послушать, как от этих усилий стучали их кости – точь-в-точь как трещотки святого Лазаря. Одежда их окончила свое существование, нигде не осталось ни лоскутка. Камни и другие метательные снаряды сыпались в таком изобилии, что в скором времени в голове названного дона Торибио оказалось больше дыр, чем в его платье. Не находя никакого укрытия от этого града небесного и чувствуя, что ему приходит мученический конец святого Стефана,[98] хотя святостью его он не обладал, он взмолился, чтобы его отпустили, обещая заплатить выкуп и отдать в залог свое платье. Это было ему разрешено, и, к огорчению всех остальных, кои за ним прятались, он еле-еле выполз с пробитой головой и перебрался на мою сторону. На головы остальных, хотя обладатели их и поспешили принять то же решение, успело обрушиться больше черепичных обломков, чем росло на них волос. В уплату подати они предложили свое платье, справедливо рассудив, что лучше лежать в постели из-за отсутствия одежды, нежели из-за ранений. В эту ночь их поэтому оставили в покое, а утром потребовали, чтобы они разделись. Они разделись, но тут выяснилось, что всего их тряпья не хватило на подшивку и пары драных чулок.

Всем им пришлось остаться в кровати под лохматым шерстяным плащом, завернувшись в который обычно давят вшей. Прикрытие это скоро дало знать о себе, ибо последние набросились на них, как голодные собаки. Были там вши-великаны и такие, что смогли бы впиться в ухо быка. Злополучные товарищи мои уже боялись быть съеденными заживо. Пришлось скинуть этот несчастный плащ и, проклиная судьбу, до крови царапать себе тело ногтями. Я выбрался из подземелья, попросив у них прощения за то, что вынужден с ними расстаться, еще раз сунул в руку тюремщика три реала по восемь мараведи и, узнав, кто из судейских писарей ведает моим делом, послал за ним мальчишку на побегушках. Тот явился, мы с ним уединились, и я, рассказав о своем деле, упомянул, что у меня есть кое-какие деньги, и попросил его взять их на хранение, а если представится случай, то и заступиться за несчастного идальго, который обманом был вовлечен в преступную шайку.

– Поверьте, ваша милость, – сказал он, клюнув на мою приманку, – тут все зависит от нас, и если в нашей компании окажется негодный человек, то он может натворить много зла. Я просто так, ради удовольствия присудил к галерам больше невинных, чем бывает букв в судебном протоколе. Доверьтесь мне и будьте покойны, что я вытащу вас отсюда целым и невредимым.

С этим он ушел, однако в дверях обернулся и попросил у меня чего-нибудь для добрейшего альгуасила Дьего Гарсии, которому следует, мол, заткнуть рот серебряным кляпом, и еще для какого-то докладчика по делу, дабы помочь ему проглотить все пункты обвинения.

– Докладчик, сеньор мой, – объяснил мне писарь, – может одним лишь нахмуриванием бровей, возвышением голоса или топаньем ноги, посредством чего он привлекает внимание обычно рассеянного судьи, – словом, одним движением сжить со света любого христианина.

Я сделал вид, что понял его, и добавил еще пятьдесят реалов. В благодарность за это он посоветовал мне поднять воротник моего плаща и сообщил два средства от простуды, которую я схватил в холодной тюрьме. На прощание он сказал, взглянув на мои оковы:

– Не печальтесь. За восемь реалов начальник тюрьмы окажет вам всякие послабления. Это ведь такой народ, который добреет только тогда, когда это ему выгодно.

Мне понравился этот совет, и по уходе писаря я дал начальнику эскудо, и тот снял с меня наручники.

Он пускал меня к себе в дом. У него была жена – настоящий кит – и две дочки, дуры и уродины, но тем не менее крайне склонные к распутству. Случилось, пока я был там, что начальник, которого звали Бландонес де Сан Пабло (жена его прозывалась донья Ана де Мора), пришел однажды к обеду, задыхаясь от бешенства. Есть он не захотел. Супруга его, подозревая большую неприятность, так пристала к нему со своими назойливыми расспросами, что он в конце концов вскричал:

– А что же делать, если этот негодяй и вор Альмендрос, апосентадор,[99] когда мы поспорили с ним относительно арендной платы, сказал мне, что ты нечиста?

– А он что, подол мне чистил, что ли? – вскипела она – Клянусь памятью моего деда, ты не мужчина, раз не вырвал ему за это бороду! Позвать мне разве его служанок, чтобы они меня почистили? Слава богу, – тут она обернулась ко мне, – я не такая иудейка, как он. Из тех четырех куарто, что ему цена, два – от мужика, а остальные восемь мараведи – от еврея. Честное слово, сеньор Паблос, если б он сказал это при мне, я бы напомнила ему, что на плечах у него мотовило святого Андрея![100]

Тогда весьма опечаленный начальник тюрьмы воскликнул:

– Ах, жена, молчи, ибо он сказал, что на мотовиле этом есть виток-другой и твоей пряжи и что нечиста ты не потому, что свинья, а потому, что не ешь свинины.

– Значит, он назвал меня иудейкой? И ты так спокойно об этом говоришь? Так-то ты бережешь честь доньи Аны Мора, внучки Эстебана Рубио и дочери Хуана де Мадрида, что известно богу и всему свету?

– Как, – вмешался тут я, – вы дочь Хуана де Мадрида?

– А как же, – ответила она, – дочь Хуана де Мадрида из Ауньона.

– Клянусь богом, что тот, кто оскорбил вас, – сам иудей, распутник и рогоносец! Хуан де Мадрид, царствие ему небесное, – продолжал я, – был двоюродный брат моего отца, и я всем докажу, кто он такой, ибо это задевает и меня. Если меня выпустят из тюрьмы, я заставлю этого мерзавца сто раз отказаться от своих слов. У меня в городе есть особая грамота, касающаяся и отца, и дяди, писанная золотыми буквами.

Все чрезвычайно обрадовались новому родственнику и воспрянули духом, узнав про грамоту. Грамоты, впрочем, такой у меня не было, да я и понятия не имел, кто они такие. Супруг пожелал в подробностях осведомиться о нашем родстве, а я, дабы он не уличил меня во лжи, клялся, божился и делал вид, что все еще не могу прийти в себя от ярости. Тогда они стали успокаивать меня и уговаривать не думать и не говорить об этом деле.

Я же время от времени нарочно и как бы невзначай восклицал: «Хуан де Мадрид? Все, что он про него наплел, – это же курам на смех!» Или: «Хуан де Мадрид? Так ведь его отец был женат на толстой Ане де Асеведо!» А затем снова на некоторое время умолкал.

В конце концов начальник тюрьмы дал мне в своем доме стол и постель; а писец по его просьбе и благодаря моему подкупу обстряпал все так удачно, что старуху вывезли из тюрьмы на всеобщее рассмотрение верхом на некоем сером животном, коего тащили на поводу, между тем как шествие возглавлял певец ее провинностей. Оповещение о ней было таково: «Женщине сей за воровство». Такт марша отбивал ей по спине палач, согласно предписанию сеньоров в судейских мантиях. За нею следовали мои товарищи, без шляп, с открытыми лицами, на водовозных клячах. Их поставили к позорным столбам, причем оттого, что на них были одни лохмотья, срам их усугублялся, ибо каждый мог его обозревать, а потом выслали каждого из Мадрида на шесть лет. Я был выпущен под залог по милости писца, да и докладчик по моему делу не сплоховал: он взял тоном ниже, говорил тихо и долго; читая мое дело, ловко перепрыгивал через основания обвинения и проглатывал целые параграфы.

Глава XVIII

о том, как я водворился в гостинице, и о несчастье, которое меня там постигло

Выйдя из тюрьмы, я очутился один-одинешенек и без друзей. Хотя они и дали мне знать, что пойдут по севильской дороге, прося милостыню, присоединиться к ним я не пожелал.

Решил я поселиться в гостинице, где и познакомился с одной девицей – рыжеволосой, беленькой, веселой, охотно вмешивающейся в чужие дела, порой сдержанной, а порой весьма сговорчивой и услужливой. Девица эта немножко сюсюкала и пришепетывала, боялась мышей, была уверена, что у нее красивые ручки, и, чтобы все ими любовались, всегда сама снимала нагар со свечей и разрезала еду за столом. В церкви она сидела, сложив руки на груди, на улицах указывала пальчиком, кто в каком доме живет, в гостиной постоянно поправляла в волосах шпильку, если же играла, то только в писпириганью,[101] ибо и тут можно было показать ручки. Время от времени она нарочно позевывала, чтобы показать зубки и иметь повод перекрестить ротик. Одним словом, все в доме было ее ручками так щупано и перещупано, что она уже надоела собственным родителям. Они меня очень хорошо приняли в своем доме, ибо я поговаривал, что хотел бы снять его. Кроме меня, здесь жили один португалец и какой-то каталонец. И тот, и другой обошлись со мной весьма учтиво. Девица показалась мне годной для развлечения от скуки, и это было тем более удобно, что я проживал с нею под одной крышей. Я начал с того, что не спускал с нее глаз, рассказывал разные разности, которых понабрался для приятного времяпрепровождения, сообщал всяческие новости, хотя нигде их и не узнавал, короче говоря – оказывал ей и ее родителям множество услуг, которые мне самому ничего не стоили. К тому же я сообщил им, что сведущ в колдовстве и что могу, если пожелаю, сделать так, что всем покажется, будто их дом горит, и всякую другую ерунду, которую они принимали всерьез, так как были очень легковерными людьми. Одним словом, я завоевал всеобщее расположение, но не сумел еще покорить девицу, ибо не был одет как нужно, хотя несколько и улучшил свое платье при содействии начальника тюрьмы, которого продолжал навещать, поддерживая с ним родственные связи в обмен на мясо и хлеб. Из-за плохой одежды меня не ценили в должной степени.

Дабы меня принимали за человека, скрывающего свои богатства, я подсылал в гостиницу в свое отсутствие разных приятелей. Сначала пришел один из них и спросил сеньора дона Рамиро де Гусмана, как я назвал себя, ибо друзья убедили меня, что переменить имя ровно ничего не стоит и весьма полезно. Он спросил «дона Рамиро, делового человека, богача, который только что выхлопотал себе три подряда у короля». Хозяйки не узнали меня по этому описанию и ответили, что у них живет некий дон Рамиро де Гусман, но не столь богатый, сколь оборванный, низкий ростом, некрасивый лицом и бедный.

– Так это он и есть, – объявил мой приятель, – и я не пожелал бы иметь большей ренты на службе господу богу, чем тот доход в десять тысяч дукатов, который он получает.

Он понарассказал им еще всякого вздору, от коего они пришли в полнейшее изумление, и ушел, попросив передать мне к акцепту подделанный вексель на девять тысяч эскудо. Тут и дочка, и мать поверили в мое богатство и заранее стали прочить меня в мужья. Я пришел домой с совершенно невозмутимым видом, а они уже в дверях вручили мне вексель и сказали:

– Деньги и любовь трудно скрыть, сеньор Рамиро. Почему же вы, ваша милость, таились от нас, зная о нашем к вам расположении?

Притворившись недовольным, что они узнали о векселе, я удалился в свою комнату. Нужно было видеть, как, поверив в мое богатство, стали они уверять, что все мне идет, восхищаться моим красноречием, находить, что ни у кого, кроме меня, нет такого изящества! Убедившись в том, что они попались на удочку, я объяснился девчонке в любви, и она выслушала меня с огромным удовольствием, наговорив мне, в свою очередь, тысячу самых лестных вещей. Мы разошлись, и в один из ближайших вечеров я, дабы еще больше утвердить их в мысли о моем богатстве, заперся в своей комнате, которая отделялась от их помещения всего лишь тонкой переборкой, и, достав свои пятьдесят эскудо, пересчитал их столько раз, что на слух можно было принять их за шесть тысяч. Окончательно уверившись тогда в моей денежной наличности, они сна лишились, чтобы угодить мне и исполнить все мои желания.

Португальца звали senhor[102] Васко де Менезес, fidalgo[103] ордена Христа. Он носил длинный шерстяной плащ, высокие сапоги, низенький воротник и огромные усы. Кавалер этот сгорал от любви к донье Беренгеле де Робледо – так звали мою девицу, и пытался влюбить ее в себя, чаще вздыхая за разговором, чем святоша за проповедью великим постом. Он скверно пел и вечно ссорился с каталонцем, самым скучным и жалким из всех божьих созданий. Обедал он, как перемежающаяся лихорадка, через два дня на третий и довольствовался столь черствым хлебом, что его едва мог укусить самый злоречивый человек. Он строил из себя весьма бравого мужчину, но разве только яиц не нес, ибо во всем остальном был совершенной курицей и хвастался как курица, только что снесшая яйцо. Заметив, как быстро подвигаюсь я вперед, оба стали злословить на мой счет. Португалец говорил, что я вшивый мошенник и голодранец, а каталонец называл меня трусом и подлецом. Я все это знал и порой слыхал собственными ушами, но был не расположен им отвечать.

В конце концов девица стала тайком со мной беседовать и принимать мои записки. Начинались они, как обычно: «В этой моей дерзости повинна ваша превеликая красота…» Дальше я предлагал ей себя в рабы, а вместо подписи изображалось сердце, пронзенное стрелой. Мало-помалу мы перешли на ты, и я, дабы дать новую пищу ее вере в мое высокое положение, в один прекрасный день вышел из дому, нанял мула, прикрыл лицо плащом и, изменив голос, подъехал к гостинице и спросил о себе самом: не живет ли здесь его милость сеньор Рамиро де Гусман, владетель Вальсеррадо и Велорете.

– Да, здесь живет невысокого роста кабальеро, которого зовут именно так, – откликнулась девушка.

Я сделал вид, что сообщенные ею приметы меня убедили, что он и есть, кого я ищу, и попросил передать ему, что дон Дьего де Солорсано, его управляющий, приезжал собирать причитающиеся ему доходы и заезжал, дабы поцеловать ему ручки. После этого я удалился и вскоре пришел обратно в своем настоящем виде. Хозяева встретили меня с необычайной радостью, упрекнув, зачем я скрыл от них свои владения в Вальсеррадо и Велорете, и передали поручение управителя.

Этот случай совсем сразил мою девицу, возжаждавшую столь богатого мужа, и мы сговорились с нею о свидании в час ночи в. ее комнате, в которую можно было попасть через коридор, выходивший на крышу, куда было обращено ее окно. Всепроницательный дьявол устроил так, что когда я с наступлением ночи, обуреваемый желанием насладиться представившимся случаем, вышел в коридор и стал выбираться на крышу, то поскользнулся, полетел и грохнулся на крышу соседнего дома, где жил какой-то судейский писец, с такой силой, что перебил все черепицы. От шума проснулся весь дом, и, думая, что это Воры – судейские обо всех судят по себе, – люди полезли на крышу. Заметив их, я попытался спрятаться за трубу. Но тем только усилил их подозрения. Писец, его брат и двое его слуг поколотили меня палками и связали, не оказав мне никакого уважения, и все это на глазах моей Дамы. Она, видя все это, только заливалась смехом, ибо, как я уже сказал, считала меня магом и волшебником и вообразила, что это все шутка и некромантия, а потому начала просить меня подняться к ней на крышу: она, мол, посмеялась вдоволь и предостаточно. Я выл под палками и тумаками, но самое обидное было то, что она, думая, будто все это устроено мною нарочно, не переставала хохотать.

Писец тут же стал вести дознание и, услыхав бряцанье ключей в моем кармане, признал их за отмычки и так и записал в протоколе, хотя ясно было видно, что это ключи. Когда я назвал себя доном Рамиро де Гусманом, он весело расхохотался. Удрученный тем, что меня колотили палками на глазах моей возлюбленной, схватили без всякого основания и считают вором, я не знал, как мне поступить. Я преклонял перед писцом колени, но ни этим, ни каким-либо иным способом ничего от него не добился.

Все это происходило на крыше, а судейские способны и черепицы на крыше призвать в свидетели обвинения. Меня велели спустить вниз, что и сделали через окно комнаты, служившей кухней.

Глава XIX,

в которой идет рассказ о том же и о разных других происшествиях

Всю ночь я не сомкнул очей, размышляя о своем несчастье, заключавшемся не столько в падении на крышу, сколько в том, что я попал в руки судейского писца. Вспоминая же найденные будто бы в моем кармане отмычки и исписанные по этому поводу листы дознания, я понял, что ничто не разрастается так в своей величине, как вина под властью судейского крючкотвора. Ночь напролет я измышлял всяческие планы. Мне приходило в голову молить его именем Иисуса Христа, но, вспомнив, что эти книжники сотворили с Христом, я отказался от этой мысли. Много раз пробовал я освободиться от пут, но писец тотчас слышал, что я ворочаюсь, и вставал проверять узлы. Ему, пожалуй, больше не терпелось засудите меня, чем мне освободиться. Чуть только забрезжило утро, писец оделся и, пока в доме все еще спали, явился вместе со своими свидетелями, взялся за ремень и хорошенько прогулялся им по моей спине, обвиняя меня в пси роке воровства с таким усердием, с каким может обвинять лишь тот, кто сам предается этому пороку. Так мы проводили время: он – одаряя меня ударами, а я – подумывая о том, чтобы одарить его деньгами – этой кровью невинного агнца, лишь с помощью которой можно обрабатывать самые твердые алмазы;[104] как вдруг, подвигнутые просьбами моей возлюбленной, которая видела мое падение и убедилась в том, что это _не волшебство, явились португалец и каталонец. Писец, видя, что они разговаривают со мной, навострил перо и решил тут же пришпилить их, как моих соучастников. Португалец не стерпел этого и довольно неучтиво с ним поспорил, заявив, что он благородный fidalgo de casa du rey[105] и что я – home muito fidalgo[106] и безобразие и подлость держать меня связанным. Тут он принялся освобождать меня от уз, писец поднял крик о сопротивлении властям, слуги же его, нечто среднее между полицейскими и крючками, поскидав и потоптав ногами свои плащи и порвав на себе воротники, что делается, дабы изобразить не имевшую места драку, стали призывать заступничество королевской власти. Наконец португалец и каталонец развязали меня. Тогда писец, видя, что ему никто не помогает, заявил:

– Со мной, клянусь богом, так поступать нельзя, и, не будь ваши милости тем, кем вы являетесь, это могло бы вам дорого обойтись! Велите-ка удовлетворить этих свидетелей и примите во внимание, что я остаюсь безо всякой выгоды.

Я сразу смекнул, в чем тут дело, вытащил восемь реалов и отдал их. Хотелось мне возвратить писцу полученные удары, но, решив промолчать о них, я оставил эту мысль и ушел со своими заступниками, принося им свою благодарность за освобождение и избавление. Лицо мое было все в синяках, а плечи выражали недовольство палочной расправой.

Каталонец очень смеялся и советовал моей девице выходить за меня замуж, дабы перевернуть пословицу «Сначала рогатый, потом побитый» на «Сначала побитый, потом рогатый». Называли они меня смельчаком и решительным мужчиной, играя двумя значениями слова sacu-dido, значащим еще и «человек, из которого выбили пыль». Стоило мне войти в комнату, где они находились, как тотчас же начинался разговор о палочных ударах или же о батогах и кольях. Все это меня весьма изводило. Видя, что я становлюсь предметом насмешек и оскорблений, и заметив, что вера в мое богатство пошатнулась, я начал подумывать о том, как бы удрать из этого дома, а для того, чтобы не заплатить за еду, постель и прожитие, что составляло изрядное количество реалов, и благополучно вынести мои пожитки, сговорился я с неким лисенсиатом Брандалагосом, родом из Орнильоса, чтобы он с двумя своими приятелями в одну из ближайших ночей явился меня арестовать. Они пришли в назначенный час и заявили хозяевам, что посланы святейшей инквизицией и что в сем случае требуется сохранение полной тайны. Все перетрусили, ибо я выдавал себя здесь за некроманта. Когда меня потащили, хозяева молчали, но когда дело дошло до моих вещей, то они попросили оставить их им в обеспечение моего долга, но получили в ответ, что это достояние инквизиции. На это ни одна душа не пикнула. Инквизиторы спокойно убрались вместе со мною, а хозяева сказали только, что они всегда этого опасались. Каталонцу и португальцу они рассказали, что, видно, те, кто раньше приходил за мною, были демоны и что я с ними водился на свою погибель, а когда я, дескать, пересчитывал свои деньги, то это только так казалось, а на самом деле никаких денег не было. Те поверили всему этому, а я унес с собою и мои вещи, и то, что должно было обеспечить мое пропитание.

По совету моих освободителей я переменил одежду на штаны с лентами и модное платье с большим гофрированным воротником, а кроме того, завел себе лакея, так сказать, разменной монетой, ибо, собственно, вместо одного лакея у меня было два пажа, что в то время было принято. Друзья поощряли это расточительство, рисуя все выгоды, которые меня ожидают, если меня примут за богатого жениха, и уверяя, что подобные случаи нередки в столице. Обещали они также направить меня туда, где все дальнейшее будет зависеть уже только от моей предприимчивости. Я, как человек ушлый и жаждущий подцепить какую-нибудь даму, без труда решился на подобный шаг.

Я походил по распродажам и купил себе жениховский наряд. Узнал я также, где берут напрокат лошадей, и воссел на одну из них, но в первый день лакея я себе еще не нашел. Я двинулся по Большой улице и остановился у шорной лавки, как будто бы собираясь что-то присмотреть. В это время подъехали два всадника, за каждым из которых следовали по два лакея, и спросили, не собираюсь ли я купить серебряную уздечку, которую я держал в руках. Мы вступили в беседу, и я, наговорив им кучу любезностей, несколько задержал их. Наконец они сказали, что собираются ехать на гулянье в Прадо, а я попросил, если это не будет им в тягость, принять меня в свою компанию. Купцу я велел, когда явятся мои пажи и лакей, послать их в Прадо, описал ему их ливреи и отправился в путь вместе с двумя всадниками. Я сообразил, что никто из видящих нас не в силах будет разобрать, кому принадлежат сопровождавшие нас пажи и лакеи и кто из нас их не имеет. Я весьма смело завел разговор о конных состязаниях в Талавере, о том, что у меня есть белая с синим отливом, словно фарфоровая, лошадь и весьма хвастался жеребцом, которого мне будто бы должны доставить из Кордовы. Встречая какого-нибудь пажа, ехавшего верхом, или лакея, я их останавливал, расспрашивая, у кого они служат, распространялся по поводу их ливреи и осведомлялся, не собираются ли хозяева продать этого коня. Я просил их раза два проехать туда и обратно по улице и непременно находил у лошади или придумывал какой-нибудь изъян во рту и советовал, как его исправить. Подобных случаев подвернулось мне несколько, и я заметил, что спутники мои были удивлены и как будто бы спрашивали друг друга: «Что это за хвастливый дворянин?», и, так как один из них носил на груди орденский знак, а другой был украшен бриллиантовой цепью, что само по себе уже свидетельствовало о его высоком положении, я объяснил им, что присматриваю хороших лошадей для себя и своего двоюродного брата, потому что мы собираемся принять участие в неких празднествах.

Мы достигли Прадо. Я, вынув ноги из стремян, выставил пятку кнаружи и стал гарцевать, закинув плащ за одно плечо и держа шляпу в руках. Все меня разглядывали. Кто-то сказал: «Мне он где-то попадался пеший», другой: «Ого, недурно устроился, пройдоха!», но я делал вид, что ничего не слышу, и ехал дальше.

Оба моих спутника подскакали к карете с какими-то дамами и попросили меня позанять их шутливым разговором. Я предоставил им развлекать молодых девиц, а сам заехал с того боку, где сидели мать с теткой. Они оказались бойкими старушками, одна лет пятидесяти, а другая несколько моложе. Я расточал перед ними тысячи нежностей, и они выслушивали меня, ибо нет такой женщины, как бы стара она ни была, у которой самомнения было бы меньше, чем годов. Я пообещал им кое-какие подношения и осведомился о молодых дамах, и они ответили, что это девицы; это, впрочем, можно было понять и из их разговоров. Я, как полагается, выразил желание, чтобы они были устроены так, как того заслуживают их достоинства. Старушкам весьма понравилось слово «устроены». Они спросили меня, чем я занимаюсь в столице. Я ответил, что скрылся здесь от своих родителей, которые против моей воли хотели женить меня на уродливой, глупой и неважного рода женщине, польстившись на ее приданое, а я, сеньоры, предпочитаю иметь супругу чистой крови, а не богатую еврейку, ибо по милости божьей майорат мой дает мне сорок тысяч дукатов дохода, а если я выиграю еще выгодный для меня процесс, то больше мне ничего не потребуется.

– Ах, сеньор, как бы мне этого хотелось! – поспешила тут вставить свое слово тетка. – Не женитесь иначе, как по своему выбору, на девушке из хорошей семьи. Уверяю вас, хоть я и не очень богата, но до сих пор не соглашалась выдать мою племянницу замуж, несмотря на весьма выгодные предложения, ибо не находила ей достойной партии. У нее, бедняжки, всего только шесть тысяч дукатов приданого, но родовитостью своей она поспорит со всякой.

– Этому я охотно верю, – ответил я.

Тут девицы прервали разговор, попросив моих друзей чем-нибудь их угостить.

Один посмотрел на другого, и оба, смутясь, задрожали…[107]

Поняв причину их затруднения, я поспешил высказать сожаление, что при мне нет моих слуг, которых можно было бы послать домой за коробками со сластями. Дамы поблагодарили меня за любезность, а я тут же пригласил их на следующий день в Каса дель Кампо,[108] заодно испросив разрешения прислать им на дом каких-нибудь сластей. Они тотчас приняли это приглашение, сказав мне, где живут, и спросили мой адрес. Карета их отъехала, а я с моими спутниками направился домой. Заметив, что я щедр на угощение, мои новые приятели прониклись ко мне нежными чувствами и, дабы оказать мне внимание, пригласили вечером откушать с ними. Я заставил их немножко себя упрашивать, но все же отужинал, время от времени посылая за моими якобы замешкавшимися слугами и клянясь выгнать их из дому. Пробило десять часов, я сказал, что мне нужно спешить на некое любовное свидание, и попросил разрешения откланяться. Распрощавшись, мы условились, что завтра вечером встретимся в Каса дель Кампо.

Я возвратил коня его хозяину и поспешил домой, где застал моих товарищей за игрой в кинолу. Я рассказал им о моем знакомстве и о том, что сговорено на сегодня и на завтра, и мы решили без промедления отослать дамам различных угощений, затратив на это двести реалов, после чего легли спать. Признаюсь, всю ночь я не мог заснуть, так как был озабочен мыслями, что мне делать с приданым. Больше всего меня тревожил вопрос, обзавестись ли домом или же пустить его в оборот под проценты. Я не знал, что будет лучше и выгоднее для меня.

Глава XX,

в которой продолжается рассказ о том же и о разных примечательных событиях и несчастьях

Наступило утро, и мы проснулись; нам надо было позаботиться о слугах, посуде и кушаньях. В конце концов, так как деньги созданы, чтобы всем повелевать, и нет никого, кто не питал бы к ним уважения, я, заплатив сколько следует буфетчику одного сеньора, получил от него посуду в придачу с ним самим и тремя слугами. День прошел в хлопотах и приготовлениях, а к вечеру я уже взял напрокат лошадку и в назначенный час пустился в путь в Каса дель Кампо. За пояс у меня было заткнуто несколько бумаг, как бы важных мемориалов, шесть пуговиц моего камзола были расстегнуты, и из-под него тоже выглядывали бумаги. Когда я прибыл на место, там уже оказались поджидавшие меня дамы и кавалеры. Первые встретили меня очень радушно, а вторые в знак короткого знакомства стали обращаться ко мне не «ваша милость», а просто на вы. Я сказал, что меня зовут доном Фелипе Тристаном, и затем все время только и было разговору, что о доне Фелипе во всех его видах. Я пустился в рассказы о том, что, занятый по горло делами его величества и счетами по моему майорату, я боялся не исполнить своего обещания и вот теперь приглашаю их немедленно приступить к угощению. Тут появился буфетчик со всем своим снаряжением, посудой и слугами. Все присутствующие, в том числе и дамы, молча смотрели на меня. Я велел приготовить ужин в беседке, пока мы погуляем у прудов. Старушки состязались в любезностях по моему адресу, а девушки, к моему удовольствию, открыли свои лица. С того мига, как бог меня создал, я не видел ничего столь прекрасного, как та, которую я наметил себе в супруги: она была белолица, с золотистыми волосами, румяными щечками, маленьким ротиком, мелкими частыми зубками, правильным носиком, большими черными глазами, высокая ростом, с красивыми руками и немножко пришепетывала. Другая была также недурна, но более развязна и показалась мне уже довольно опытной в поцелуях. Мы прошлись к прудам, осмотрели там все, и из разговора я понял, что моя невеста во дни Ирода-царя подвергалась бы величайшей опасности, ибо по части ума была совершенным младенцем. Она ни о чем не имела никакого понятия, но так как я не ищу в женщинах ни советчиц, ни забавниц, а люблю их только за то, что с ними можно спать, а спать с уродинами или слишком умными – это то же, что ложиться в кровать с Аристотелем, или Сенекой, или какой-либо другой книгой, то для искусства греха я выбираю хорошеньких. Мы вернулись к беседке, и я, проходя мимо куста, разорвал себе о ветку воротник. Девица тотчас же поспешила застегнуть его серебряной булавкой, а ее матушка попросила завтра же прислать им этот воротник на дом, чтобы его починила донья Ана – так звали ее дочку. Все блюда, как горячие, так и холодные, фрукты и сладости, были в полном порядке и изобилии. Мы весело поужинали, я рассыпался в любезностях по адресу моих гостей, а они не оставались в долгу. Когда убрали со стола, я увидел, что по парку шествует какой-то кавалер в сопровождении двух слуг. Каково было мое изумление, когда я распознал в нем моего доброго дона Дьего Коронеля. Он подошел ко мне и, видя меня в богатом платье, то и дело поглядывал на меня. Разговаривая с девицами, которых он называл двоюродными сестрами, он не спускал с меня глаз. Я в это время занялся с буфетчиком, а два других кавалера, оказавшиеся друзьями дона Дьего, пустились с ним в оживленную беседу. Он их спросил, как это выяснилось потом, кто я такой, и они сказали, что я дон Фелипе Тристан, весьма благородный и богатый человек. Тут он, я заметил, перекрестился, а потом на глазах у всех подошел ко мне и сказал:

– Простите меня, ваша милость, но, ей-богу, я принимал вас, пока не узнал вашего имени, совсем за другое лицо, ибо в жизни моей не видел столь великого сходства, которое вы являете с моим бывшим слугой Паблосом, сыном сеговийского цирюльника.

Все громко засмеялись, а я, силясь не выдать себя краской, которая заливала мне лицо, сказал, что очень бы хотел взглянуть на этого человека, ибо с разных сторон я только и слышу, что о нашем необычайном сходстве.

– Господи Иисусе! – воскликнул дон Дьего. – Какое там сходство! Фигура, голос, манеры… Это что-то невиданное. Уверяю вас, сеньор, я ничего подобного не встречал!

Тогда старушки, тетка и мать, заметили, что столь знатный кабальеро, как я, не может походить на какого-то там мошенника, а одна из них, дабы снять всякое подозрение, заявила:

– Я очень хорошо знаю дона Фелипе, ибо это он принимал нас по просьбе моего супруга в Оканье.

Я понял ее намерение и сказал, что единственное мое желание – это по мере моих слабых сил неизменно служить им. Дон Дьего со своей стороны уверил меня в своей преданности и попросил извинения за обиду, нанесенную мне сравнением с сыном цирюльника, добавив:

– Вы не поверите, ваша милость: мать его была колдуньей, отец – вором, дядя – палачом, а он – самь;м негодным и злоумышленным пронырой на свете.

Что должен был переживать я, когда мне в лицо говорились столь оскорбительные вещи? Чувствовал я себя, хотя и скрывал это, точно на жаровне. Решили возвратиться в город. Я и двое других кавалеров распрощались с дамами, а дон Дьего поместился в их карете. Он спросил их, с чего это затеяно было угощение и как они оказались в моем обществе. Мамаша и тетка рассказали о моем майорате со множеством тысяч дукатов ренты, о том, что меня хотят женить на Анике, и предложили ему справиться обо всем этом, дабы убедиться, что это верное дело и к тому же весьма почетное для всего их рода.

В таких разговорах они доехали до своего дома, который находился на Песочной улице у церкви святого Филиппа, а я, как и в прошлый вечер, отправился к моим приятелям. Надеясь очистить мои карманы, они предложили мне перекинуться в картишки. Я понял их цель и сел за игру. Достали карты, конечно крапленые; я сначала проиграл, потом передернул и нагрел их на триста реалов. На этом я распрощался с ними и отправился домой.

Дома я застал моих товарищей лисенсиата Брандалагаса и Перо Лопеса погруженными в изучение разных ловких приемов с игральными костями. Завидев меня, они бросили это занятие и стали расспрашивать, как прошел день. Я был хмур и озабочен и сказал им только, что очутился в весьма затруднительном положении; тут я поведал им о встрече с доном Дьего и о том, что из этого вышло. Они утешали меня, посоветовали продолжать притворство и никоим образом не отступать от моих намерений.

Тут мы узнали, что в соседнем доме у аптекаря идет игра в парар, или в пинты. В этой игре я кое-что смыслил; у меня были в запасе разные ловкие штуки и искусно приготовленная колода. Мы решили пойти туда и, как говорится, прикончить кого-нибудь, то есть начисто обобрать его кошелек. Я послал вперед моих друзей, они вошли в комнату, где сидели игроки, и спросили, не угодно ли им будет помериться силами с неким монахом-бенедиктинцем, который только что приехал сюда для лечения и остановился в доме своих родственниц, привезя с собою на врачей и лекарства порядочное количество реалов по восемь мараведи и эскудо. У игроков разгорелись глаза, и они закричали:

– Ладно, пусть приходит!

– Человек этот пользуется немалым почетом в своем ордене, – добавил Перо Лопес. – Теперь, на свободе, ему хочется немного развлечься, а главное – провести время в приятной беседе.

– Пусть приходит и делает что хочет!

– Только для сохранения тайны не надо пускать никого со стороны, – заметил Брандалагас.

– Об этом нечего и говорить, – сказал хозяин.

Это их окончательно убедило, и ложь была принята за чистую монету. Между тем пособники мои пришли за мною. У меня на голове уже красовался ночной колпак, одет я был в монашеское платье, случайно мне доставшееся, на нос нацепил я очки и приладил бороду, которая была подстрижена и посему не мешала мне играть. К игрокам я вошел в высшей степени смиренно, сел, и мы начали игру. Они снимали неплохо. Трое из них действовали заодно против меня, но я, смысля немного больше в искусстве, чем они, угостил их такими штуками, что в течение трех часов обобрал их больше чем на тысячу триста реалов. Я роздал полагающиеся с выигрыша подарки, сказал им на прощание «Хвала всевышнему!» и удалился, посоветовав не смущаться тем, что я принял участие в игре, так как играли мы только для развлечения, а не ради чего-либо иного. Они же, проиграв все, что у них было, ругали себя на чем свет стоит. Я откланялся, и мы вышли.

Вернулись мы домой в половине второго ночи и, разделив добычу, улеглись спать. Я несколько пришел в себя после того, что со мной случилось, и утром отправился нанять себе лошадь, но безуспешно, из чего я заключил, что подобных мне было много, но ходить пешком мне, в особенности в моем положении, казалось непристойным. Я пошел к церкви святого Филиппа и нашел там лакея од «ого адвоката, отправившегося послушать мессу и поручившего своего коня его заботам. Я сунул лакею четыре реала и попросил, чтобы он, пока его хозяин будет в церкви, дал мне коня, дабы разочка два прокатиться по улице, где живет моя дама. Лакей согласился. Я сел на коня и два раза проехался туда и обратно по Песочной улице, но ничего не высмотрел. На третий раз донья Ана выглянула в окно. Узрев ее, я, не зная повадок своего коня и не будучи хорошим наездником, решил, однако, отличиться и два раза угостил животное хлыстом и дернул уздечку. Конь встал на дыбы, а потом несколько раз вскинул задние ноги, рванулся вперед и сбросил меня через голову в лужу. Оказавшись на глазах моей дамы в таком положении и окруженный сбежавшимися со всех сторон мальчишками, я начал ругаться:

– Ах ты шлюхин сын, разве ты не валенсуэла?[109] Эти дурачества плохо для тебя кончатся! Говорили мне о твоих штуках, да я не хотел им верить!

Тут лакей успел схватить лошадь, и она мигом успокоилась. Я снова сел на нее. На шум выглянул дон Дьего, который жил в доме своих двоюродных сестер. Увидев его, я онемел. Он спросил меня, что случилось. Я ответил, что ничего особенного, хоть я и повредил себе ногу. Лакей торопил меня сойти с коня, так как боялся, что вернется и увидит все это его хозяин, который должен был ехать во дворец. На мое несчастье, пока я с ним препирался, сзади, откуда ни возьмись, появился этот адвокатишка и, узнав своего коня, набросился на лакея и стал угощать его зуботычинами, во весь голос крича, что отдавать лошадь чужим людям – черт знает что такое. Хуже всего было, что, обратившись ко мне, он потребовал, чтобы я немедленно, если боюсь бога, слез с лошади. Все это происходило в присутствии моей дамы и дона Дьего. Такого срама не испытывал даже ни один их тех, кого приговаривали к публичной порке. Я был крайне обескуражен, испытав два столь великих несчастья на одной лишь пяди земли. В конце концов мне пришлось спешиться. Адвокат вскочил в седло и уехал. Я же из притворства продолжал переговариваться с улицы с доном Дьего:

– Никогда в жизни не садился я на столь злобную скотину. Тут у церкви стоит мой соловый конь, невероятно горячий и способный понести, едва его пришпоришь. Я описывал, как останавливаю его на всем скаку. Мне сказали, что есть лошадь, с которой я этого не проделаю, та самая, что принадлежит этому, лисенсиату. Я захотел попытать свое умение, но никак не мог предположить, что у нее столь крутые бока и такое плохое седло. Удивительно еще, что я не разбился насмерть.

– Да, удивительно, – согласился дон Дьего. – А все-таки мне сдается, что у вас побаливает, ваша милость, вот та нога.

– Да, побаливает, – ответил я ему, – и я думаю пойти за своей лошадью и отправиться домой.

Девица осталась вполне удовлетворена моими объяснениями и весьма, как я заметил, близко приняла к сердцу мое падение, но дон Дьего заподозрил что-то неладное и по виду адвоката, и по всему, что произошло на улице. Это подозрение и стало причиной моего несчастья, помимо всего другого, что со мной случилось.

Самой большой и главной бедой оказалось следующее. Когда я вернулся домой и заглянул в шкатулку, в которой хранились все мои деньги – и те, что остались от полученного наследства, и те, что я выиграл в карты, не считая ста реалов, которые я имел при себе, – то обнаружил, что добрый лисенсиат Брандалагас и Перо Лопес забрали их и исчезли, не оставив ни гроша. Я чуть не умер, я не знал, что делать и как помочь горю. Мысленно я говорил себе: „Горе тому, кто доверяется нечестно заработанным деньгам, ибо они уходят так же, как и пришли! Горе мне! Что же я буду делать?“

Я не мог сообразить, следует ли мне искать похитителей самому или заявить правосудию? Последнее, впрочем, не показалось мне удачным, так как в случае задержания воров они живо донесли бы о моей проделке с монашеским одеянием и о других делах, а это означало бы погибнуть на виселице. Бежать же за ними вдогонку я не решался, ибо не знал куда.

В конце концов, дабы не упустить невесты, на чье приданое я возлагал все свои надежды, я рассудил за благо никуда не бежать, а торопиться со свадьбой. Я пообедал, вечером нанял лошадку и выехал на улицу, а так как у меня не было лакея, то, дабы не обнаружить этого, задерживался на всех углах в ожидании какого-нибудь человека, который мог бы сойти за моего слугу. Когда такой человек появлялся, я двигался следом за ним и, таким образом, без его ведома превращал его в своего прислужника. Добравшись до конца улицы, я снова прятался за угол и ждал до тех пор, пока не появлялся еще один подходящий человек.

Не знаю, сама ли очевидность, свидетельствовавшая, что я и есть тот самый бродяга, которого я напоминал дону Дьего, или же подозрительная история с лошадью и лакеем адвоката, или же что-либо другое, но что-то заставило дона Дьего разведать, кто я такой и на какие средства живу. Он стал меня выслеживать и в конце концов напал на истину самым неожиданным образом, ибо я уже сильно продвинул дело с необходимыми для свадьбы бумагами, а на него всячески наседали дамы. Однажды, разыскивая меня, он наткнулся на лисенсиата Флечилью – того самого, что пригласил меня отобедать у своей сестры, когда я жил вместе с угодившими потом в тюрьму кавалерами. Рассерженный тем, что я не вернулся закончить с ним разговор, Флечилья в беседе с доном Дьего, зная, что я был у того в слугах, рассказал ему о нашей случайной встрече, о том, как он повел меня обедать, и прибавил, что дня два назад он встретил меня верхом на ксне, хорошо одетым, и я-де сообщил ему о своей близкой женитьбе на богатой невесте. Дон Дьего, не теряя времени, поспешил домой и, встретив на площади у Пуэрто дель Соль двух знатных кавалеров – моих друзей: одного с орденским знаком, а другого с цепью, – рассказал им обо всем и попросил быть готовыми к тому, чтобы подкараулить меня на улице и намять мне бока. Он предуведомил их, что на мне будет его плащ и что по этому плащу они меня распознают. Столковавшись и свернув на Песочную улицу, они повстречали меня, столь ловко скрыв все трое свои истинные намерения, что я почувствовал, как никогда, их дружеское ко мне расположение. Мы поговорили о том, что можно было бы предпринять вечером до звона к „Ave Maria“, потом друзья мои распрощались, а мы с доном Дьего направились к церкви святого Филиппа. Дойдя до улицы Мира, дон Дьего сказал:

– Ради бога, дон Фелипе, давайте переменимся плащами: я должен пройти здесь неузнанным.

– Извольте, – ответил я, ничего не подозревая; взял его плащ и в недобрую минуту отдал ему свой. Я предложил ему свои услуги, чтобы уберечь его от удара в спину, но он, у которого только и было на уме, как отыграться на моей, сказал, что ему следует идти одному и пусть я иду своей дорогой. Не успел я, завернувшись в его плащ, отойти на несколько шагов, как вдруг – видно, сам дьявол так распорядился – два молодца, поджидавшие дона Дьего, чтобы рассчитаться с ним за какую-нибудь бабенку, – приняв меня за него, кинулись на меня с мечами и обрушили на мою спину и голову град ударов плашмя. Я поднял крик. По голосу и моему виду они поняли, что я не дон Дьего, и удрали, оставив меня избитым посреди улицы. Я постарался прикрыть свои синяки, но некоторое время не осмеливался двинуться с места. Наконец в полночь, в обычное время моих свиданий с невестой, я добрался до ее дверей, как вдруг навстречу мне выскочил один из тех кавалеров, которых подговорил дон Дьего, и свалил меня на землю двумя ударами дубины по ногам. В это время подскочил другой, полоснул меня кинжалом по лицу от уха до уха, отнял плащ и, оставив лежать на земле, промолвил:

– Так рассчитываются с подлыми обманщиками и плутами.

Я начал кричать и просить священника для исповеди, не ведая, откуда свалилась на меня такая напасть. По смыслу сказанных слов мне казалось, что это мог быть и хозяин того дома, который я покинул при помощи выдумки с инквизицией, и обманутый мною начальник тюрьмы, и мои удравшие приятели. Со стольких сторон мог я ожидать расправы, что не знал, куда мне кинуться, – один лишь дон Дьего был у меня вне подозрений. Я кричал? „Караул! Грабят!“ На крик явилась полиция. Меня подняли и, видя, что на лице моем красуется рытвина длиною в ладонь и плащ украден, и не зная, в чем дело, потащили врачеваться к какому-то цирюльнику, и он оказал мне необходимую помощь. Затем полицейские спросили, где я живу, и отвели меня домой.

Меня уложили в постель, и всю эту ночь я провел в необычайном смущении и в раздумьях. Физиономия моя была разрезана на две части, тело избито и измолочено, ноги столь изувечены палкой, что я не мог держаться на них. Я был изранен и оборван, да так, что не мог уже ни вести дружбу с моими знакомыми, ни готовиться к свадьбе, ни оставаться в столице, ни выехать из нее.

Глава XXI

о моем излечении и других удивительных событиях

И вот на другое утро, вместе с восходящим солнцем, появилась над моим изголовьем хозяйка дома, старуха весьма почтенного возраста (ей стукнуло пятьдесят пять – набери она столько очков, играя в примеру, она бы выиграла), с крупными четками и с лицом, похожим не то на сушеный персик, не то на ореховую скорлупу – так было оно изборождено морщинами. Сумев приобрести у местных жителей добрую славу, она могла ложиться спать со спокойной совестью, а также со всеми теми, кто испытывал склонность утолить ее желания. Прозывалась она Марией Наставницей, дом свой отдавала внаем, а также была на побегушках у всех, кто желал снять себе на время другое помещение. Жильцы не переводились на этом постоялом дворе круглый год. Стоило посмотреть, как учила она какую-нибудь девчонку кокетничать, прикрываясь плащом, и что советовала оставлять открытым. Ту, у которой были красивые зубы, учила она смеяться всегда, даже выражая соболезнование; ту, чьи руки славились красотой, она обучала постоянно фехтовать ими, как шпагами; русой советовала почаще встряхивать волосами и стараться, чтобы из-под плаща или шляпки выбивался локон или прядка волос; девушек с красивыми глазами она учила ловко ими стрелять, а тех, у кого был томный взгляд, учила их щурить или возводить к небу. Так как была она опытна в делах косметических, то приходили к ней женщины от природы черные как галки, и она так отделывала им лица, что по возвращении домой из-за белизны лика их не узнавали собственные мужья. А уж в чем она была истинным мастером, так это в деле восстановления утраченной девственности. За какую-нибудь неделю, что пробыл я в ее доме, своими глазами насмотрелся я, как она все это проделывала. Сверх того, обучала она женщин, как облапошивать доверчивых людей, да притом с какими присловьями это делать. Она учила их также, как выклянчивать подарки: молодых девчонок – так просто, взрослых женщин – требуя их как нечто должное, а старух – используя чувство уважения и благодарности. У нее были одни приемы для выпрашивания денег и Другие – для выманивания колец и цепочек. Как на высшие авторитеты, она ссылалась на Виданью, свою конкурентку в Алькала, и на Пласиосу из Бургоса – женщин, способных провести всех и вся. Все это рассказывается здесь, чтобы меня пожалели, узнав, в какие руки я попал, и взвесили должным образом те слова, которые мне сказала старуха. Начала она, по своей привычке изъясняясь пословицами, следующим образом:

– Где все берут да не кладут, сынок дон Фелипе, там скоро и до дна дойдут; из чего пыль – из того и грязь; какова свадьба – таковы и оладьи. Я тебя не понимаю, не знаю я и твоих жизненных правил, человек ты молодой, и не удивит меня нисколько, если ты иной раз и выкинешь какую-нибудь шалость, невзирая на то, что и во сне мы спешим к могиле. Я сама не больше чем горсть праха, а оттого и могу так говорить с тобой. Все говорят мне, что ты, сам не зная как, растратил большое состояние и что тебя видели здесь то студентом, то жуликом, то кавалером, и все по милости людей, с которыми ты заводил знакомства. Скажи мне, с кем ты водишься, сынок, и я скажу тебе, кто ты; каждой овечке свой барашек. Знай, сынок, что пока несешь ко рту ложку супа, он может пролиться-. Послушай-ка, дурачок: если уж тебе так приспичило иметь бабу, знай, что в наших краях я главный оценщик этого товара и что живу я на доходы с этой работы. Хочешь жить правильно и разумно, сынок, не бегай ты то с тем, то с другим проходимцем за какой-нибудь размалеванной шлюхой или продувной бестией, которая снашивает юбки с тем, кто дает ей на новые рукава. Клянусь тебе, ты сумел бы сохранить не один дукат, вовремя обратившись ко мне, ибо я совершенная бессребреница; и еще клянусь моими дорогими покойничками, и да будет мне самой ниспослана мирная кончина, не попросила бы я тебя уплатить мне нынче за постой, не будь мне нужды в деньгах на разные свечечки и травки.

Дело было в том, что она бойко торговала всякими снадобьями, не будучи аптекарем, и если ее подмазывали, то и она, в свою очередь, умащивала себя, что давало ей возможность ночью упархивать через дымовую трубу.

Видя, что болтовня и проповедь ее закончились просьбой о деньгах и что, хотя таково было ее главное намерение, она этой просьбой заключила, а не начала свою речь, как сделали бы ей подобные, я не удивился ее визиту, тем более что за все время, что я у нее жил, она ни разу меня не навещала, а только однажды явилась объясниться по поводу якобы дошедших до меня слухов о ее занятиях колдовством и о том, что ее разыскивали, но она успела скрыться. Пришла она, чтобы рассеять мои подозрения насчет всего этого и сказать, что дело касается совсем другой старухи, тоже по прозвищу Наставница. После этого мы не должны удивляться, что с такими наставниками все мы бредем отнюдь не по прямой дороге.

Я отсчитал ей денежки, но, пока она их получала, злая судьба, которая меня не забывает, и черт, который обо мне всегда помнит, захотели, чтобы ее пришли арестовать за незаконное сожительство, будучи уверены, что дружок ее находится у нее в доме. Вошли в мою комнату и, увидев, что я лежу в постели, а она – рядом со мной, набросились на нас обоих, дали мне пять-шесть здоровенных тумаков и сбросили с кровати. Ее же в это время держали двое других, обзывая сводней и ведьмой. Кто бы мог подумать такое о женщине, которая вела вышеописанный образ жизни! Услыхав крики альгуасила и мои громкие жалобы, ее приятель-фруктовщик, находившийся в задней комнате, пустился наутек. Они же, увидев это и узнав от другого постояльца, что я не был ее дружком, бросились за тем плутом и поймали его, я же остался с выдранными волосами и весь избитый. Несмотря на все мои мучения, я смеялся над тем, что эти негодяи говорили старухе. Один из них, глядя на нее, уверял:

– Сколь хороши вы будете, матушка, в митре, и до чего мне будет весело смотреть, как в вас запустят тысчонки три реп за ваши услуги!

Другой:

– Уж у господ алькальдов перья подобраны что надо, Дабы украсить вас как положено.

Наконец привели и того плута и обоих связали. У меня попросили прощения и оставили меня одного.

Я вздохнул с некоторым облегчением, видя, как обернулись дела моей хозяйки. Таким образом, у меня не оставалось иной заботы, как только подняться с одра болезни вовремя, чтобы запустить в нее апельсином, хотя, судя по тому, что говорила одна из оставшихся в доме служанок, пребывание в тюрьме моей хозяйки представлялось сомнительным, ибо служанка толковала что-то о ее способности летать по воздуху и о других вещах, которые не очень-то мне понравились. Я оставался на излечении в этом доме еще неделю и даже после этого едва-едва мог выбраться на улицу. Пришлось наложить мне двенадцать швов на лицо и обзавестись костылями.

Я оказался без денег, ибо мои сто реалов ушли на лечение, еду и постой. Поэтому, дабы больше не тратиться, так как денег у меня не было, решился я выползти из дому на костылях и продать мою одежду – куртки и воротники, вещи все до одной очень хорошие. Так я и сделал и на вырученные деньги обзавелся старым колетом из дубленой кожи, отличной курткой из грубого рядна, залатанным и широким нищенским плащом, гетрами и огромными башмачищами. На голову накинул я капюшон, и на грудь повесил бронзовое распятие. Обучил меня необходимому жалобному тону и причитаниям нищего один бедняк, который отлично разбирался в этом искусстве, в коем я и начал упражняться на улицах. Оставшиеся у меня шестьдесят реалов я зашил в куртку и стал изображать из себя нищего, полагаясь на свойственное мне красноречие. Целую неделю бродил я по улицам в таком виде, завывал самым жалобным голосом и попрошайничал с молитвами: „Подайте, добрый христианин, слуга господень, бедному калеке, покрытому язвами, ибо вижу пред собой вожделенное, а достигнуть его не могу“. Это я говорил в будние дни, а в праздники заводил на другой лад: „Правоверные христиане, преданные служению господнему, ради царицы небесной, матери бога нашего, подайте милостыню бедному калеке, пораженному рукою всевышнего“. Тут я на мгновение останавливался, что было весьма важно, и затем прибавлял: „Ядовитый воздух в недобрый час, когда я трудился на винограднике, сковал мне члены, а раньше был я таким же здоровым, каким вижу вас и дай вам бог всегда быть!“

В ответ на меня так и сыпались, спотыкаясь друг о друга, мараведи. Я отлично зарабатывал и, быть может, имел бы еще больше дохода, не попадись на моей дороге уродливый, без обеих рук и без одной ноги молодчик, который кружил на тележке по тем же улицам, что и я, и собирал больше милостыни, так как выпрашивал ее менее учтивым образом. Говорил он хриплым голосом, переходившим под конец в визг: „Вспомните, рабы Сус“ Христа, о том, кого покарал господь за грехи; подайте бедняку, и да будет угодна господу ваша жертва». Потом он прибавлял: «Подайте ради доброго Суса», – и зарабатывал так, что любо-дорого было смотреть. Я это заметил и перестал говорить «господи Иисусе Христе», а начал говорить «господи Сусе Христе», отбросил начальное иже, чем пробуждал в слушателях большое сострадание. В конце концов я изменил кое-какие выражения и стал зарабатывать огромные деньги.

Ходил я на костылях, засунув обе ноги в кожаный мешок и перевязав их. Спал я в подворотне дома одного костоправа вместе с нищим с ближайшего перекрестка, – это был один из самых великих мошенников, которых когда-либо создавал господь бог. Был он богатейшим человеком и являлся чем-то вроде нашего ректора, так как зарабатывал больше нас всех. У него была большая грыжа, кроме того, он туго перевязывал себе веревкой плечо, так что вся рука казалась распухшей, воспаленной и недействующей. Он ложился на спину грыжей кверху, а была она такая же большая, как самый большой шар для игры в шары, и приговаривал: «Взгляните на нищету и на то, чем одарил господь бог христианина». Если проходила женщина, он говорил: «Прекрасная сеньора, да пребудет господь в душе вашей». Большинство из них подавали ему милостыню за то, что он называл их красавицами, и старались пройти мимо него, хотя путь их лежал совсем в другую сторону. Если проходил солдатик, он говорил: «Ах, сеньор капитан!», а если другой какой человек, тог «Ах, сеньор кабальеро!». Если кто-нибудь ехал в карете, то он обращался к нему или «ваше превосходительство», или «ваша светлость», а если проезжал священник на муле, то величал его не иначе, как «ваше преосвященство». Словом, льстил он всем ужасно. В праздник каждого святого он имел особо приноровленную к нему манеру просить. Я так с ним подружился, что он открыл мне секрет, благодаря которому мы разбогатели за два дня. Дело же было в том, что на этого бедняка работало трое мальчишек, собиравших на улицах милостыню и воровавших все, что попадало им под руку. Они отчитывались перед ним, а он все это загребал себе. Кроме того, входил он в долю к двум молодцам по части церковных кружек и полувал положенное от кровопусканий, которые эти кружки претерпевали.

Я решил последовать его примеру, и народ повалил ко мне. Меньше, чем через месяц, я сколотил себе больше двухсот реалов чистоганом. Этот же нищий наконец открыл мне, имея в виду пригласить меня работать на пару, свой величайший секрет в высшем искусстве нищенства, и этим искусством занялись мы оба. Состоял же он в том, чтобы красть маленьких детей, каждый день двоих или четверых, а то и пятерых. О пропаже их объявлялось во всеуслышание на улицах, и тогда мы шли по адресам родителей и заявляли:

– Ну конечно, сеньор, я его нашел, а если бы не я, то его переехала бы повозка; сейчас же он у меня дома.

Нам давали награды за находку, и мы богатели с такой быстротой, что скоро у меня оказалось пятьдесят эскудо. К этому времени ноги у меня зажили, хотя я еще перевязывал их. Я решил уехать из столицы и направиться в Толедо, где ни я никого не знал, ни обо мне никто не ведал. В конце концов я собрался в путь, купил себе одежду темного цвета, воротник и шпагу и, распрощавшись с Бальтасаром – так звали нищего, о котором я рассказывал, – стал искать по заезжим домам, на чем мне добраться до Толедо.

Глава XXII,

в которой я становлюсь странствующим комедиантом, поэтом и ухаживателем за монахинями, чьи свойства обнаруживаются самым приятным образом

На одном постоялом дворе нашел я труппу странствующих комедиантов, направлявшихся в Толедо. У них были три телеги, и провидению было угодно, чтобы среди них оказался один мой бывший сотоварищ по учению в Алькала, отрекшийся от науки и занявшийся актерским ремеслом. Я сказал ему, что мне необходимо уехать в Толедо и выбраться из столицы. Человек этот едва узнал меня, настолько я был исполосован, и не переставал творить крестные знамения, видя, как здорово я был окрещен чьим-то клинком. В конце концов за мои деньги он оказал мне любезность, отвоевав у остальных местечко для меня, чтобы я мог ехать вместе с ними. Ехали мы в телегах вперемежку, мужчины и женщины, и одна из них, а именно танцовщица труппы, которая, кроме того, играла роли королев и всяких важных особ, показалась мне весьма занятной тварью. Случилось так, что муж ее оказался рядом со мною, и я, понятия не имея, с кем говорю, подстрекаемый вожделением, спросил:

– С какой стороны подступиться мне к этой женщине, чтобы истратить на ее милость двадцать или тридцать эскудо? Она мне кажется красивой.

– Мне не подобает ни говорить про это, ни соваться в такие дела, так как я прихожусь ей мужем, – сказал этот человек, – но, говоря беспристрастно, ибо никакие страсти меня не волнуют, на нее можно было бы истратить любые деньги, ибо ни другого такого тела, ни другой такой резвушки в делах любовных нет на всей земле.

Сказав это, он соскочил с нашей телеги и сел в другую, как кажется, для того только, чтобы дать мне случай заговорить с ней. Мне понравился ответ этого человека, и я заметил себе, что к нему применимо выражение одного негодяя, который, употребляя слова апостола Павла в дурном смысле, говаривал, что для таких людей что иметь жену, что не иметь ее – все едино. Я воспользовался случаем заговорить с нею, и она, спросив меня, куда я направляюсь, поинтересовалась слегка моей жизнью. В конце концов, выяснив все, мы отложили наши дела до приезда в Толедо.

По дороге мы здорово веселились. Случайно я стал представлять отрывок из комедии об Алексее Божьем Человеке, которую помнил с детства, и разыграл этот отрывок так, что у моих собеседников возникло желание привлечь меня в свою труппу. Когда же я рассказал моему другу ехавшему вместе с нами, о моих несчастьях и неприятностях, он спросил меня, не желаю ли я тоже стать комедиантом; при этом он расписал мне жизнь странствующих комедиантов такими заманчивыми красками, что я, не зная, куда бы мне приткнуться, и к тому же увлеченный этой красивой бабой, подписал на два года контракт с директором. Я дал ему подписку в том, что останусь в его труппе, и он обещал содержать меня и, кроме того, платить мне за каждое представление; так мы доехали до Толедо.

Мне дали выучить три лоа[110] и несколько ролей стариков, для чего голос мой оказался весьма подходящим. Я все выполнил с большим старанием и в Толедо впервые выступил с прологом. Речь в нем шла о корабле – как это часто бывает в прологах, – потерпевшем крушение и оставшемся без провианта. Я говорил: «Се гавань», называл зрителей «сенатом»,[111] просил у них прощения «за наши недостатки», взывал к их вниманию и наконец ушел с подмостков. Меня проводили одобрительным гулом; словом, на подмостках я оказался на своем месте.

Мы играли комедию, сочиненную одним из наших актеров, и я очень удивился, что из актеров могут выходить поэты, ибо полагал, что сочинять комедии могут только мудрые и ученые, а не такие невежды. Однако в наше время нет такого директора труппы, который не писал бы комедий, или актера, который не сочинил бы своего фарса о маврах и христианах. Раньше же, помню, если комедия не была сочинена славным Лопе де Вегой или Рамоном,[112] то ее и не ставили. Словом, комедия нашего актера была разыграна в первый же день, и никто ничего в ней не понял. На второй день мы поставили ее снова. Судьбе было угодно, чтобы начиналась она войной, и я вышел на сцену вооруженный и с маленьким круглым щитом, и это было мое счастье – иначе я бы погиб под градом гнилой айвы, кочерыжек и огурцов. Такого дождя всякой дряни еще не было видано на свете, но комедия заслуживала именно этого, потому что в ней был выведен ни к селу ни К городу король Нормандии в одежде отшельника, затем, для того чтобы рассмешить публику, два лакея, а к концу все действующие лица успевали пережениться и повыходить замуж – вот и все. Словом, получили мы по заслугам. После этого мы набросились с упреками на нашего товарища-сочинителя, и больше всех я. Я посоветовал ему принять во внимание все то, чего мы чудом избежали, и в следующий раз думать о том, что делаешь. На это он поклялся всевышним, что в комедии не было ни слова, принадлежащего ему, а что он сшил ее, как плащ бедняка, взяв один кусок из одной комедии, другой – из другой, и что вся беда произошла оттого, что швы не везде сходились. Он признался мне, что когда комедианты берутся писать комедию, они остаются у многих в долгу, ибо невольно делают своим то, что уже когда-то играли; что дело это отнюдь не трудное и что жажда нажить триста или четыреста реалов вводит их в соблазн и заставляет пускаться на такой риск. С другой стороны, постоянно разъезжая по разным городам, они встречаются со всякого рода авторами и забирают у них комедии как бы на просмотр, а на самом деле просто воруют их, и, подставив свою чепуху вместо чего-нибудь удачно сказанного, выдают за свое сочинительство. Сказал он мне также, что испокон веку не было на свете комедиантов, которые умели бы сочинять стихи иным способом. Способ этот показался мне неплохим.

Сознаюсь, я почувствовал склонность к такому занятию в силу природного влечения моего к поэзии, тем более что я был уже знаком с некоторыми поэтами и читал Гарсиласо.[113] Таким образом, решил я посвятить себя этому искусству.

Итак, я проводил дни, занимаясь поэзией, актеркой и актерством. Уже месяц, как мы находились в Толедо, и за это время состряпали много хороших комедий, тем самым исправляя ошибку наших прошлых дней. Вскоре я приобрел уже некоторую известность и назывался теперь Алон-сете, ибо в начале знакомства сказал актерам, что меня зовут Алонсо. Вместо фамилии меня называли Жестоким, так как это была роль, в которой имел я большой успех у мушкетеров[114] и прочей черни. Теперь было у меня уже три костюма, и находились даже директора других трупп, пытавшиеся сманить меня к себе на службу. Я уже мог говорить, что разбираюсь в комедиях, находил недостатки в лучших из них, критиковал мимику Пинедо, подавал свой голос за спокойную естественность Санчеса, а Моралеса считал лишь ничего себе;[115] моего совета просили при украшении театрального зала, со мною же советовались и по части декорации и машин. Если кто-нибудь приходил к нам читать новую комедию, то выслушивал ее прежде всего я.

Ободренный этим успехом, нарушил я наконец девственность моего поэтического дарования романсом, а потом написал интермедию, и оказалось, что вышло неплохо. Рискнул я написать и комедию, а чтобы она получилась божественной во всех отношениях, то сочинил я ее на тему о богоматери с четками. Начиналась она звуками свирелей, действующими лицами были души чистилища и черти, которые тогда были в большой моде. Зрителям очень понравилось в виршах упоминание о сатане, и то, что говорилось тут же о его падении с неба, и тому подобное. Наконец комедия моя была представлена и имела успех.

У меня было столько работы, что просто рук не хватало, то и дело являлись ко мне влюбленные – кто за стихами о бровях, кто за поэмами о глазах, кто просил сонета о руках или романса о волосах. Каждое такое произведение расценивалось по таксе, хотя, в силу того что имелись и другие лавочки, торговавшие подобным товаром, старался я брать дешевле, чтобы привлечь покупателей. Из-за рождественских вильянсико кишмя кишели вокруг меня сакристаны и монашки, ходившие по домам; слепцы поддерживали мое существование молитвами, которые я писал для них по восьми реалов за штуку. Помнится мне, что в то время сочинил я молитву к Судье праведному столь торжественную и звучную, что не подать после нее милостыню было совершенно невозможно. Для одного слепца я написал, а он потом выдал его за свой, тот знаменитый духовный стих, который начинается так:

Милости яви мне, дева,

Дочь предвечного отца,

Чье Христа носило чрево и т. д.

Я был первый, кто ввел обычай заканчивать духовные стихи, на манер проповедей, просьбой об отпущении грехов в этой жизни и о блаженстве на том свете, как произносилось в молитве тетуанского пленника:

Молим, полные смиренья:

«Ты, Христос, что всех невинней,

За раденье наше ныне

Отпусти нам прегрешенья,

Дай блаженство по кончине.

Аминь».

Плыл я на всех парусах по морю сочинительства, богатый и благополучный настолько, что подумывал уже сам стать директором труппы. Дом мой был отлично прибран и украшен, ибо, для того чтобы недорого обить чем-нибудь его стены, я пустился на дьявольскую хитрость: купил, обойдя таверны, куски материи с чужими гербами и развесил их потом у себя. Обошлись они мне реалов в двадцать пять или тридцать, были из себя виднее, чем те, что красуются у короля, уже потому хотя бы, что сквозь мои было видно решительно все – настолько они были дырявые, а сквозь королевские ничего усмотреть нельзя.

Однажды приключилась со мной очень смешная история, и хотя случилась она к вящему моему позору, но рассказать ее я должен. Сочиняя как-то комедию, я забрался на чердак того постоялого двора, где жил, и проводил там все время; приходила туда служанка с обедом, ставила его рядом со мной и уходила. У меня было обыкновение представлять все сочинения в лицах и декламировать громким голосом то, что я писал. Дьяволу взбрело на ум устроить так, что именно в тот час и тот момент, когда служанка поднималась по узкой и темной лестнице, держа тарелку с ольей в руках, я как раз сочинял то место комедии, где у меня говорилось об охоте, и принялся восклицать громким голосом:

Эй, спасайся кто как может!

На меня медведь нагрянул,

Задерет тебя он тоже.

Что ж подумала служанка, которая была родом из Галисии,[116] когда услышала мой возглас: «Эй, спасайся, кто как может!»? Она решила, что все это правда и я хочу предупредить ее об опасности. Тут бросается она бежать, в смятении запутывается в собственных юбках и катится вниз головой по всей лестнице, пролив олью и перебив тарелки; с криком выбегает на улицу, говоря всем, что медведь задирает человека, и, как я ни торопился, несясь вслед за ней, уже застал всех соседей в сборе. Все спрашивали, где медведь, и даже после того, как я объяснил им, что все произошло от невежества служанки, ибо то, что я говорил, относилось к комедии, никто из них мне не поверил. В этот день я так и не пообедал. Об этом узнали мои товарищи по труппе, и сплетня о медведе пошла по всему городу. Такие вещи случались со мною неоднократно. Пока продолжал я заниматься поэзией, от неприятностей отбоя не было. Случилось однажды, что к директору моей труппы – все они этим кончают, – узнав, что в Толедо дела его шли хорошо, приступили некие люди с требованием уплатить какой-то долг. Он был посажен в тюрьму, и после этого труппа наша распалась и каждый пошел своей дорогой. Я, говоря по правде, хоть и приставали ко мне мои товарищи, желая ввести меня в другие труппы, только и думал, как бы поразвлечься, поскольку одет я был хорошо и денежки у меня водились, а к подобной профессии я больше не стремился, ибо работа моя у них была вызвана только жестокой необходимостью Я распростился со всеми, они уехали, а я, решив, что заживу прилично, как только перестану быть бродячим комедиантом, сразу попал – да простит меня ваша милость – в обожатели при монастырской решетке, или, говоря яснее, стал покушаться на роль папаши антихриста,[117] или, что все равно, воздыхателя при монахинях. Мне представился случай влипнуть в эту кашу потому, что я связался с одной черницей, по просьбе которой сочинил множество рождественских стихов и которая влюбилась в меня на представлении действа в праздник тела Христова, где я исполнял роль евангелиста Иоанна. Ухаживала эта монахиня за мной самым старательным образом. Однажды она сказала мне, что единственно, чем она расстроена, так это тем, что я стал актером. Сказано это было потому, что я наврал ей, будто я сын весьма знатного дворянина, и тем самым внушил ей сострадание. Наконец я решился написать ей следующее письмецо.

Письмо

Больше для того, чтобы угодить вашей милости, нежели ради собственного моего удобства покинул я компанию моих товарищей по труппе, ибо всякая компания без вас является для меня одиночеством. Теперь, принадлежа больше самому себе, тем более буду я принадлежать вам. Сообщите мне, когда в монастыре очередной день свидания, и я буду знать, когда я буду иметь счастье, и т. д.

Это письмецо отнесла дежурившая у входа послушница. Трудно вообразить себе, до чего обрадовалась моя милая монашка, узнав о перемене в моем положении. Ответила она мне следующим образом.

Ответ

Радостные события в вашей жизни заставляют меня думать, что вы сами не замедлите поздравить себя с принятым решением, поэтому не поздравляю вас с ним. Мне было бы очень грустно, если бы мое желание не совпало с вашим благом. Можно сказать, что вы обрели самого себя. Теперь вам остается проявить такую же настойчивость, какую проявляю я. Боюсь, что сегодня приемного дня в монастыре не будет, но да не преминет ваша милость прийти к вечерне, так как там мы сможем увидеться, а затем можно будет поговорить и через окно. Быть может, мне удастся обмануть бдительность настоятельницы, а пока прощайте.

Мне очень понравилась эта записка; видно было, что эта женщина все понимает с полуслова. К тому же была она весьма красива. Я отужинал и надел на себя костюм, в котором обычно играл роль первых любовников в комедиях. Затем я пошел в церковь, помолился и начал внимательно осматривать все завиточки и дырочки монастырской решетки. Смотрел я во все глаза, дабы не проморгать ее появления, и в добрый час, когда было угодно богу, или, скорее в недобрый час, по воле черта, услыхал я древний как мир сигнал покашливанием. В ответ я стал кашлять сам, и пошел тут у нас такой кашель, что можно было подумать, будто по всей церкви рассыпали перец. Наконец, когда я устал кашлять, из-за решетки выглянула кашляющая старуха. Тут познал я всю глубину моего несчастья, затем что знак кашлем в монастырях – вещь весьма опасная, ибо если для молодых женщин он служит лишь сигналом, то у старухи является привычкой, и горе тому мужчине, который, думая, что это призыв соловья, обнаруживает, что это карканье вороны. Долгое время я проторчал в церкви; наконец началась вечерня. Прослушал я ее всю до конца: ведь за это людей, ухаживающих за монахинями, называют «торжественными воздыхателями» – по торжественным вечерням, кои им приходится прослушивать. Кроме того, для них все время длится вечер любви, поскольку ночь любви так и не наступает. Невозможно сказать, сколько пришлось мне переслушать этих вечерних служб. Шея моя стала на добрых два аршина длиннее, чем была до ухаживания, – так сильно приходилось мне вытягивать ее, чтобы лучше видеть. Я очень подружился с сакристаном, а также со служкой, хорошо относился ко мне и викарий, человек характера довольно жесткого. Держался он столь прямо, что казалось, будто за завтраком он проглатывал вертел, а за обедом ест одни лишь арбалетные стрелы.

Сходил я и постоять под окнами монастыря. Туда, даром что площадь была просторная, приходилось посылать кого-нибудь занять места загодя, часов с двенадцати дня, словно на представление новой комедии. Тут все кишело набожными поклонниками. В конце концов нашел и я себе местечко. Стоило сходить туда, чтобы полюбоваться диковинными позами влюбленных кавалеров. Один, положив руку на рукоять шпаги, а в другой держа четки, стоял и смотрел, не мигая, словно каменное изваяние с надгробного памятника. Второй, протянув руки вперед и раскрыв ладони, словно для получения стигматов, пребывал в позе истинно серафической; третий, у которого рот был открыт шире, чем у нищей попрошайки, не произнося ни слова, показывал предмету своей страсти собственные внутренности через глотку; четвертый, прилепившись к стене, жал на кирпичи так, словно хотел измерить свой рост у выступающего угла; иной прогуливался, как будто его должны были полюбить за его поступь, словно мула; кто-то еще стоял с письмецом в руке, похожий на охотника, который кусочком мяса приманивает своего сокола. Ревнивцы составляли группу другого рода; одни держались кучками, посмеиваясь и глядя на монахинь, другие читали стихи и показывали их предмету своей любви; кто-то для уязвления прогуливался на площадке перед монастырем с женщиной, иной разговаривал с мнимой служанкой, которая якобы принесла ему записку. Так было внизу, то есть там, где находились мы. Но стоило посмотреть и на то, что творилось наверху, там, где находились монахини. Смотрины состояли в том, что монахини появлялись в сквозной башенке с такими ажурными украшениями, что казалась она не то песочницей, не то резным флакончиком для духов. Все отверстия ее пестрели различными сигналами. Здесь виднелась ручка, там ножка, в другом месте был настоящий субботний стол:[118] головы и языки, только мозгов недоставало, а дальше была истинная лавка щепетильника: одна показывала свои четки, другая махала платком, в третьем месте высовывали перчатку, поодаль мелькала зеленая ленточка. Одни говорили довольно громко, другие кашляли, а одна, подражая продавцу шляпами, двигала пальцами, как паучьими лапами, и присвистывала.

Надо видеть, как летом несчастные поклонники не то что греются на солнышке, а прямо-таки опаляются дневным светилом. Весьма забавно наблюдать, как, в то время как из воздыхателей получается чуть ли не жаркое, их дамы сохраняются в первоначальной свежести. Зимой от сырости у иного из нас на теле начинает прорастать всякая зелень и заводится кресс-салат.

Нет снега, который на нас не падал бы, ни дождя, который бы нас не мочил. И все претерпевали эти муки всего лишь для того, чтобы видеть какую-то женщину за решеткой и стеклом, наподобие мощей. Это все равно что влюбиться в дрозда в клетке, если женщина болтлива, а если молчалива – все равно что в портрет. Все ее ласки ограничиваются прикосновениями, которые никогда ни к чему не приводят, – это всего лишь барабанная дробь пальцами. Они просовывают головы свои в решетки, и любовные жалобы доходят до них только через узкие, высокие окна, напоминающие бойницы. Любят они тайком. Так ли приятно слушать, как слова любви произносятся шепотом, точно молитва? Или терпеть ворчанье старух, помыканье привратниц, вранье дежурных послушниц и – самое мучительное – выдерживать сцены ревности из-за тех женщин, которые нам доступны, выслушивать, что только их любовь – настоящая, и видеть, к каким дьявольским ухищрениям они прибегают, чтобы доказать это нам.

Под конец я уже звал настоятельницу просто сеньорой, викария – отцом, а сакристана – братцем, то есть достиг всего того, чего с течением времени добивается безнадежный влюбленный. Мне стали уже надоедать привратницы, меня отгонявшие, и монахини, к себе зовущие. Я подумал о том, как дорого мне стоил тот самый ад, который другим достается столь дешево, и притом здесь же, на земле, без всякого труда; видел я, что душа моя гибла из-за пустяков и шла прямо в геенну огненную по одной лишь тропе осязания. Если я и разговаривал, то для того, чтобы меня не слыхали остальные, находившиеся у той же решетки, мне приходилось так плотно прижиматься к ней головой, что на лбу моем два дня спустя были еще видны следы от железных прутьев, и говорить так тихо, как иерей, освящающий святые дары. Всякий, кто меня видел, не мог пройти мимо, не сказав: «Будь ты проклят, монастырский любовник», и многое другое, еще того хуже.

Все это заставляло меня не раз задумываться, и я уже готов был навсегда покинуть мою монахиню, хотя это и лишало меня поддержки. Окончательно решился я на это в день Иоанна Богослова, ибо тут только я убедился воочию, чего эти монахини стоят. Достаточно будет сказать вашей милости, что все черницы общины Иоанна Крестителя к тому дню нарочно охрипли, и голоса у них были такие, что, вместо того чтобы пропеть мессу, они ее всю простонали. Они даже не умыли себе лица и оделись во все старое, а поклонники монахинь этой общины, желая умалить значение другого святого Иоанна, натащили в церковь деревянных скамеек вместо стульев и привели с собой множество голодранцев с толкучего рынка.

Когда я увидел, что каждая монахиня стоит за своего святого, а чужого поносит зазорными словами, то забрал у моей монашки, будто бы для лотереи, на пятьдесят эскудо разного монастырского шитья, шелковых чулок, мешочков с янтарем и сластями и направил стопы свои в Севилью, опасаясь, если бы я стал еще медлить, как бы в приемной монастыря не выросли мандрагоры. Что переживала монахиня – не столько из-за моего исчезновения, сколько из-за пропажи своих вещей, – да вообразит себе набожный читатель.

Глава последняя

о том, что случилось со мною в Севилье до отплытия в Индию

Совершил я путь из Толедо в Севилью вполне благополучно, тем более что деньги у меня не переводились. Дело в том, что я уже овладел основами шулерской игры, и у меня были кости, начиненные грузом так, что я мог по желанию выбросить большее или меньшее количество очков, да к тому же правая рука моя занималась укрывательством одной кости, поскольку, беременная четырьмя, она рожала их только три. Кроме этого, у меня был изрядный запас шаблонов разнообразной формы, дабы по ним подрезать карты для разных шулерских приемов.

Не буду рассказывать вам и о всяких иных благоухавших хитростью штуках, ибо, услышав о них, вы бы приняли меня за букет цветов, а не за человека. К тому же лучше предлагать людям какой-нибудь положительный пример для подражанья, чем соблазнять их пороками, от коих они должны бежать. Тем не менее, если я изложу кое-какие приемы и принятые среди шулеров выражения, я смогу просветить несведущих и оградить их от обмана, а если кто окажется облапошенным и после этого, пусть уж пеняет на себя.

Прежде всего не думай, что если ты сдаешь карты, ты уже застрахован от шулера, – тебе их могут подменить, пока будут снимать нагар со свечи. Далее, не давай ни ощупывать, ни царапать, ни проглаживать карты, ибо таким образом обозначают плохую карту. Если же ты, читатель, принадлежишь к разряду слуг, то имей в виду, что на кухнях и на конюшнях дурные карты отмечаются или при помощи прокалывания булавкой, или при помощи загибания уголка, чтобы узнавать их на ощупь. Если ты вращаешься среди людей почтенных, то берегись тех карт, которые зачаты были во грехе еще в печатне, так как по их рубашке опытный глаз умеет различить, какая карта на обороте. Не доверяйся и совсем чистым картам, ибо для того, кто глядит в оба и запоминает, самая чистая карта оказывается грязной. Смотри, чтобы при игре в картету сдающий не слишком сгибал фигуры (за исключением королей) по сравнению с остальными картами, ибо это верный гроб для твоих денег. За игрой в примеру следи, чтобы при сдаче тебе не подсовывали карт, отброшенных сдающим, и старайся подметить, не переговариваются ли твои противники какими-нибудь условными жестами или произнося слова, начинающиеся с той же буквы, с которой начинается нужная им карта. Больше я не стану тебя просвещать; сказанного достаточно, чтобы ты понял, что жить нужно с великой осторожностью, ибо нет сомнения в том, насколько бесконечны всякого рода надувательства, о которых мне приходится умалчивать. «Угробить» означает на языке подобных игроков – и означает справедливо – вытянуть из вас все деньги; «играть наизнанку» – это значит обжуливать своего ничего не подозревающего приятеля; «пристяжным» именуется тот, кто заманивает в игру простаков, чтобы их общипали настоящие удильщики кошельков; «белыми» зовут простодушных и чистых, как белый хлеб, людей, а «арапами» – ловкачей, которых ничем не проведешь.

Подобный язык и подобные штуки довели меня до Севильи; деньгами своих встречных знакомых я оплатил наемных мулов, а хозяев постоялых дворов я обыгрывал на еду и постой. Достигнув своей цели, я остановился в гостинице «Мавр» и повстречал здесь одного из своих сотоварищей по Алькала; звали его Мата[119] – имя, которое, за недостатком звучности, он переменил на Маторраль. Он торговал людскими жизнями и был продавцом ножевых Ударов. Дело у него шло неплохо. Образцы своего ремесла он носил на собственном лице, и по этим образцам он договаривался с заказчиком о глубине и размере тех ударов, которые он должен был нанести. Он любил говорить: «Нет лучшего мастера в этом деле, чем тот, кто сам здорово исполосован», – и был совершенно прав, так как лицо у него было что решето и кожа казалась дубленой. Он-то и пригласил меня поужинать с ним и его товарищами, обещав, что они проводят меня потом до гостиницы.

Мы отправились, и, войдя в свое обиталище, он сказал:

– Эй, скинь-ка плащ, встряхнись и будь мужчиной. Нынче ночью увидишь всех славных сынов Севильи. А чтобы они не приняли тебя за мокрую курицу, растрепли-ка свои волосы, опусти свой воротник, согнись в плечах, волочи свой плащ по земле, ибо всегда мы ходим за плащом, волочащимся по земле, рожу криви то в одну сторону, то в другую, и говори вместо «р» – «г» и вместо «л» – «в»: гана, гемень, гука, вюбовь, кговь, кагта, бутывка. Изволь это запомнить.

Тут он дал мне кинжал, широкий, как ятаган, который по длине своей вполне заслуживал названия меча и только из скромности так не назывался.

– А теперь, – сказал он, – выпей пол-асумбре этого вина, иначе, если ты от него не взопреешь, за молодца ты не сойдешь.

Пока мы занимались всем этим и я пил вино, от которого у меня помутилось в голове, явились четверо его друзей с физиономиями, изрезанными как башмак подагрика. Шли они вразвалку, ловко обернув плащи свои вокруг пояса. Шляпы с широченными полями были лихо заломлены спереди, что придавало им вид диадем. Не одна кузница истратила все свое железо на рукояти их кинжалов и шпаг, концы которых находились в непосредственном общении с правыми их каблуками, глаза их таращились, усы топорщились, словно рога, а бороды были на турецкий лад, как удила у лошади. Сначала, скривив рот, они приветствовали нас обоих, а затем обратились к моему приятелю и каким-то особенно мрачным тоном, проглатывая слова, сказали:

– 'аш с'уга!

– 'аш кум, – отвечал мой наставник.

Они уселись и не проронили ни одного звука, дабы узнать у Маторраля, кто я такой; только один из них взглянул на него и, выпятив нижнюю губу, указал ею на меня. Вместо ответа мой покровитель собрал в кулак свою бороду и уставил глаза в пол. Тогда они с превеликой радостью повскакали со своих мест, обняли меня и принялись чествовать. Я отвечал им тем же, причем мне показалось, что я отведал вина разного сорта из четырех отдельных бочек.

Настал час ужина. Прислуживать явились какие-то проходимцы. Все мы уселись за стол. Тотчас же появилась закуска в виде каперсов, и тут принялись пить здравицы в мою честь, да в таком количестве, что я никак не мог думать, что в столь великой степени обладаю ею. Подали рыбу и мясо, и то и другое с приправами, возбуждавшими жажду. На полу стояла бадья, доверху полная вина, и тот, кто хотел пить, прямо припадал к ней ртом. Я, впрочем, довольствовался малым. После двух заправок вином все уже перестали узнавать друг друга. Разговоры стали воинственными, посыпались проклятья, от тоста к тосту успевало погибнуть без покаяния чуть ли не тридцать человек. Севильскому коррехидору досталась едва ли не тысяча ударов кинжалом, добрым словом помянули Доминго Тиснадо, обильно было выпито за упокой души Эскамильи, а те, кто был склонен к нежным чувствам, горько оплакали Алонсо Альвареса.[120] Со всем этим у моего приятеля, видно, выскочил какой-то винтик из головы, и, взяв в обе руки хлеб и смотря на свечу, он сказал хриплым голосом:

– Поклянемся этим господним ликом, а также спетом, что изошел из уст архангела, что, если сие будет сочтено благоугодным, нынешней ночью мы рассчитаемся с тем корчете, что забрал нашего бедного Кривого.

Тут все подняли невообразимый гвалт и, повытаскав кинжалы, поклялись, возложив руки на края бадьи с вином и тыкаясь в нее ртами:

– Так же, как пьем мы это вино, мы выпьем кровь у каждой ищейки!

– Кто такой этот Алонсо Альварес, чья смерть так всех опечалила? – спросил я.

– Молодой парень, – ответил один из них, – неустрашимый вояка, щедрый и хороший товарищ! Идем, меня уже тянут черти!

После этого мы вышли из дому на охоту за корчете. Отдавшись вину и вручив ему власть над собою, я не соображал, какой опасности себя подвергаю. Мы дошли до Морской улицы, где лицом к лицу с нами столкнулся ночной дозор. Едва только наши храбрецы его завидели, как, обнажив шпаги, бросились в атаку. Я последовал их примеру, и мы живо очистили тела двух ищеек от их поганых душ. При первых же ударах шпаг альгуасил доверился быстроте своих ног и помчался вверх по улице, призывая на помощь. Мы не могли броситься за ним вдогонку, так как весьма нетвердо держались на ногах, и предпочли найти себе прибежище в соборе, где и укрылись от сурового правосудия и выспались настолько, что из наших голов выветрились бродившие там винные пары. Уже придя в себя, я не мог надивиться тому, как легко правосудие согласилось потерять двух ищеек и с какою резвостью бежал альгуасил от той виноградной грозди, какую мы собой представляли.

В соборе мы знатно провели время, ибо, учуяв запах таких отшельников, как мы, явилось туда несколько шлюх, которые охотно разделись, чтобы одеть нас. Больше всех полюбился я одной из них, по имени Грахаль, которая нарядила меня в свои цвета. Жизнь мне эта пришлась весьма по вкусу, больше чем какая-либо другая, и я порешил до самой смерти претерпевать с моей подругой все муки любви и тяготы сожительства. Я изучил воровские науки и в короткий срок стал самым ученым среди всех других мошенников. Правосудие неутомимо искало нас, и, хотя дозоры бродили вокруг храма, это не мешало нам выбираться после полуночи из нашего укрытия и, переодевшись так, что нас невозможно было узнать, продолжать свои набеги.

Когда я убедился, что эта канитель будет еще долго тянуться, а судьба еще больше будет упорствовать в преследовании меня, то не из предосторожности – ибо я не столь умен, – но просто устав от грехов, я посоветовался первым долгом с Грахаль и решил вместе с ней перебраться в Вест-Индию,[121] дабы попробовать, не улучшится ли с переменой места и земли мой жребий. Обернулось, однако, все это к худшему, ибо никогда не исправит своей участи тот, кто меняет место и не меняет своего образа жизни и своих привычек.

Сновидения и рассуждения об истинах, обличающих злоупотребления, пороки и обманы во всех профессиях и состояниях нашего века{4}

Сон о Страшном суде

Перевод И. Лихачева

Графу Лемосу, главе Совета по делам Индий

Пред вашей светлостью предстанут сии нагие истины, ищущие не того, кто оденет их, но того, кто их примет; ибо дожили мы до такого времени, когда и столь высокое благо, как то, кои они являют, нуждается в представительстве и заступничестве. Одни лишь эти истины сулят надежность. Да живет ваша светлость долгие лета к чести нашего века.

Дон Франсиско Кеведо Вильегас[122]

Сновидения, ваша милость, порождаются Юпитером, и насылает их на нас именно он, – так по крайней мере говорит Гомер, а в другом месте присовокупляет, что не верить им нельзя. И воистину так оно и есть, когда речь идет о предметах важных и до божественного касательство имеющих или если сны эти видят короли или вельможи, как явствует из нижеследующих стихов ученейшего и восхищения достойного Проперция:[123]

Nee te sperne piis venientia somnia portis,

Quum pia venerunt somnia, pondus habent[124]

А говорю я все это затем, что именно небом ниспосланным почитаю я сон, приснившийся мне намедни, когда смежил я веки за чтением «Светопреставления и Второго Христова пришествия» сочинения блаженного Ипполита,[125] чему следствием было, что приснился мне сон о Страшном суде.

И хоть трудно предположить, чтобы в доме поэта кто-либо мог здраво судить (даже во сне), приснился он мне по той же причине, о которой поминает Клавдиан[126] в предисловии ко второй книге своего «Похищения», говоря, что по ночам все животные видят во сне тени того, что занимало их днем. А Петроний Арбитр[127] пишет:

Et canis in somnis leporis vestigia latrat.[128]

А в рассуждении судей:

Et pavido cernit inclusum corde tribunal.[129]

Итак, привиделся мне во сне отрок, который, проносясь по воздуху, дыханием сообщал голос трубе, несколько искажая от усилия прекрасный лик свой. Зову сему вняли мрамор гробниц и слух мертвецов. И тотчас пришла в сотрясение вся земля и позволила костям идти на поиски друг друга. Прошло некое время, хотя и малое, и я увидел, как из могил с грозным видом восстают те, что некогда были воинами и полководцами, полагая глас трубный боевым сигналом, и в страхе и смятении скупцы, страшащиеся какой-либо тревоги; а преданные чванливой суетности и обжорству, вообразя, что это пронзительно трубят в рог, почли сие приглашением на пирушку или охоту.

Это я прочел на лицах воскресших, причем никому из них не приходило на ум, что трубный глас сей знаменует Страшный суд. Затем я приметил, что иные души, одни с брезгливостью, другие с ужасом, отшатывались от своих прежних тел: у кого не хватало руки, у кого глаза. Рассмешило меня несходство призраков с их телами, и я преклонился перед божественным провидением, претившим, чтобы в такой свалке перетасованных останков кто-либо, сбившись со счету, присвоил себе ногу или иную какую часть тела соседа. Лишь на одном кладбище приметил я, что покойники обменялись было головами, а потом все же забрали каждый свою, да одному судейскому писцу что-то не по вкусу пришлась его душа, и, чтобы от нее избавиться, он заявил, что она не его.

Затем, когда уже все узнали, что наступил день Страшного суда, надо было видеть, как любострастники пытаются скрыться от собственных глаз, не желая вести на судилище свидетелей, которые могли бы их опорочить; как злоречивые хоронятся от собственных языков, а воры и убийцы сбиваются с ног, чтобы убежать от своих рук. Обернувшись в другую сторону, я увидел скрягу, вопрошавшего другого покойника (тот не мог ему ответить, ибо был забальзамирован, внутренности его находились далеко и еще не успели прибыть), не воскреснут ли его мешки с золотом, раз уж восстает из земли все то, что было в ней погребено.

Великое множество писцов, увиденных мною в другом месте, показалось бы мне отменно забавным, когда бы не огорчало меня то, с каким ужасом они устремились прочь от собственных ушей, дабы не услышать себе приговора. Но без них оказались, к сожалению, тут только те, которым их отрезали за воровство. Однако всего более поразил меня вид двух или трех купцов, надевших свои души наизнанку, отчего все их пять чувств оказались в правой руке, на которую они были особенно нечисты.

На все это я взирал со склона высокой горы, пока вдруг не услышал доносившиеся из-под ног моих крики, чтобы я посторонился. Не успел я отступить на шаг или на два, как из-под земли выросло великое число красивых женщин. Они бранили меня невежей и грубияном, поскольку я не проявил довольно учтивости к дамам (ибо в аду почитают они себя таковыми и не могут отказаться от сего безрассудства). Вышли они наружу, предовольные тем, что обнажены, выглядят весьма прельстительно и глядит на них столько народу; но, узнав, что наступил день возмездия и что красота их втайне свидетельствует против них, приуныли и стали спускаться в долину с несравненно меньшей резвостью. Одна из них, сменившая семь мужей, подыскивала себе пристойные оправдания для каждого своего брака. Другая, бывшая некогда непотребной девкой, дабы не идти на суд, без устали твердила, что недосчитывается двух зубов и одной брови, и то и дело возвращалась вспять, пока наконец не приблизилась к судилищу, где ее окружила столь великая толпа людей, погибели которых она способствовала и которые все казали на нее пальцем, что она за благо почла смешаться с толпой фискалов, сочтя, что даже в такой день народ этот не столь уж бросается в глаза.

От последнего зрелища отвлек меня превеликий шум, доносившийся с берега реки: несметная толпа устремлялась за неким лекарем, который лишь из приговора узнал, из кого она состояла. Оказалось, что это его больные, коих он прежде времени отправил на тот свет, отчего они перед смертью не успели покаяться. Все они собрались, чтобы понудить его явиться на суд, и наконец силой поставили перед престолом. В это время по левую руку от меня раздался плеск – казалось, кто-то поблизости плавает, я обернулся и увидел бывшего судью, стоявшего посреди ручья и со тщанием себя омывавшего, вновь и вновь возвращаясь к этому делу. Я полюбопытствовал узнать, с какой это стати он так усердно себя трет, и на это последний признался, что в свое время при разбирательстве иных дел дал себя не однажды подмазать, и теперь старается избавиться от улик, дабы не появляться с ними в том месте, где будет собрано все человечество.

Стоило посмотреть, как полчище злых духов плетьми, палками и всякими стрекалами гонит на суд толпу трактирщиков, портных, башмачников и книгопродавцев, кои из страха прикидывались глухими – хоть они и воскресли, но никак не хотели покинуть свои погребения. У дороги, где они проходили, на шум выставил голову из своей могилы некий стряпчий и осведомился, куда их ведут. «На праведный суд божий, – был ответ, – ибо день его настал».

На что, стараясь понадежнее спрятаться, он заметил:

– Если мне предстоит спуститься еще ниже, уж я как-нибудь постараюсь, чтобы это случилось попозже.

В толпе, обливаясь потом от страха, плелся трактирщик. Он так ослаб, что падал на каждом шагу, и мне показалось, что какой-то черт сказал ему:

– Так тебе и надо. Выкачивай воду и не подавай нам ее заместо вина.

Один из портных, росту низкого, лицом круглый, с неприглядной бороденкой и еще менее приглядными делами, без устали повторял:

– Ну что я мог наворовать, коли сам все время подыхал с голоду?

А другие уверяли его (поскольку он ни за что не хотел признаться в воровстве), что так может говорить лишь тот, кто не уважает своего ремесла.

Повстречались они с грабителями и разбойниками, которые в ужасе бежали друг от друга, но тут черти преградили им дорогу, говоря, что разбойники по праву могут присоединиться к швалям, ибо всякий из них тоже шваль, только с большой дороги, а грабители – к портным, ибо в одних портках своих жертв оставляют. Между двумя этими разрядами лиходеев долго не могло установиться согласие, ибо они стыдились идти рука об руку, но под конец все вместе спустились в долину.

За ними шествовало Безрассудство со своей свитой стихотворцев, музыкантов, влюбленных и бретеров – всё людей, вовсе решившихся ума. Они остановились в стороне, где друг друга разглядывали евреи-ростовщики и философы, и, купно взирая на святейших отцов, восседавших во славе, воскликнули:

– Видно, потоньше нюх был у этих пап, ибо, имей мы носы хоть в десять локтей длиной, мы и тогда бы не разобрали, где наша выгода.

Затем появилось двое или трое поверенных, подсчитывая, сколько у них было, смотря по обстоятельствам, образов и подобий, и дивясь тому, что у них осталось их столько в запасе, ибо жизнь они вели самую безобразную и неподобную.

Наконец всех заставили замолчать.

Порядок наводил соборный страж; парик на нем был что шерсть у волкодава. Он так громоподобно стучал своим жезлом, что на шум сбежалась тысяча всяких каноников и немалое число ризничих и прочих церковных прихлебал и дармоедов, даже епископ, архиепископ и инквизитор – троица скверная и все оскверняющая, готовая перегрызть друг другу горло из-за того, что каждый хотел присвоить себе чистую совесть, которая невзначай могла оказаться здесь в поисках того, кто ей приглянется.

Престол являл собою творение всемогущества и чуда.

Господь был облачен так, как подобает всевышнему, благостен праведникам и грозен погрязшим в грехах; солнце и звезды ловили каждое его слово; ветер затих и онемел; воды улеглись в берегах; земля замерла в тревоге за чад своих – человеков.

Кое-кто еще угрожал тому, кто дурным примером направил его на путь разврата, но большинство погружено было в глубокое раздумье: праведники размышляли о том, чем воздать им господу и что испросить себе, а злые – что привести себе в оправдание.

Между воскресшими ходили ангелы-хранители; по поступи их и краске на их ликах можно было заключить, какой отчет им предстоит дать за тех, кто был им поручен. Демоны между тем просматривали свои списки, подсчеты и обвинения. Наконец все защитники разместились с внутренней, а обвинители с наружной стороны. Десять заповедей выстроились на страже райских врат, столь узких, что даже тот, у кого от сплошного поста остались кожа да кости, должен был кое-чем поступиться, чтобы пройти в такую щель.

С одного края собрались несчастья, болезни и печали, громко обвинявшие врачей. Болезнь уверяла, что если она и поражала людей, то приканчивали их все же медики; печали клялись, что не погубили никого без содействия докторов, а несчастья ручались, что все, кого предали земле, не миновали ни тех, ни других.

Тут медикам пришлось волей-неволей отчитываться во всех– покойниках, и тогда, хотя глупцы и уверяли, что по вине их погибло несравненно больше народу, чем на самом деле, врачи, вооружившись чернилами и бумагой, взошли на холм со своими списками, и как только вызывали того или иного, один из врачей выходил вперед и громким голосом объявлял:

– Этот человек прошел через мои руки такого-то числа такого-то месяца.

Счет начали с Адама, и, чтобы показать всем, как придирчиво при этом поступали, скажу, что даже от райского яблока потребовали отчет, и притом столь строгий, что Иуда не удержался и промолвил:

– Как же отчитываться буду я, коли продал агнца его хозяину?

Прошли суд все праотцы, наступил черед Нового завета. Воссели одесную господа все апостолы купно со святым рыбарем.[130] Тотчас явился дьявол и воскликнул:

– Вот кто всей рукой отметил того, на кого одним пальцем указал апостол Иоанн, – кощуна, ударившего Христа по лицу. Он сам себя осудил и был низвергнут в преисподнюю.

Приятно было видеть, как бедняки идут на суд наравне с королями; последние при виде того, как тонзуры, венчающие головы священников, позволяют им проходить без малейшей задержки, спотыкались от изумления и чуть не теряли при этом собственных венцов.

Высунули головы свои Ирод и Пилат, и каждый прочел на лице Судьи, хоть и сиявшем дивным светом, гнев его, – и воскликнул Пилат:

– Поделом мне за то, что я дал над собой власть всяким иудеям.

А Ирод:

– Да и мне не вознестись на небо, ибо в лимбе[131] не захотят больше довериться мне младенцы, когда узнают о делах моих. Хочешь не хочешь, а придется отправляться в ад, который как-никак обитель знакомая.

Тут появилась огромная хмурая личность и, выставив вперед кулак, произнесла:

– Вот свидетельство о пройденных мною испытаниях!

Все в изумлении переглянулись. Спросили у привратников, кто это такой, на что мрачный верзила ответствовал:

– Я дипломированный магистр фехтования,[132] прошедший проверку у самых храбрых людей всего мира, и дабы вы в этом воочию убедились – вот свидетельства моих подвигов.

Тут он принялся шарить у себя за пазухой с такой поспешностью и раздражением, что бумаги, которые он хотел показать, выпали и рассыпались по земле. Мигом подскочили подбирать их два черта и один альгуасил, но большую прыть при этом проявил альгуасил. Тут спустился ангел и протянул руку, чтобы взять бумаги и передать их защите, а забияка, отступив тоже, вытянул свою руку и, одним прыжком став в позитуру, воскликнул:

– Вот от такого удара уже спасенья нет. И раз уж я учу убивать, зовите меня Галеном. Если бы нанесенные мною раны разъезжали на мулах,[133] их бы принимали за негодных врачей. Проверьте меня, испытание я выдержу с честью.

Все рассмеялись, а один несколько чернявый прокурор осведомился, что он слышал о своей душе. Стали спрашивать у него отчет, не знаю уже в чем, но магистр фехтования отозвался, что ни о каких приемах против врагов своей души он не знает. Тут было ему приказано идти прямиком в ад, но и на это он возразил, что его, верно, принимают за ученого математика, ибо сам он понятия не имеет, что такое прямая. Это его заставили уразуметь, и, крикнув: «Следующий», он исчез в преисподней.

Тут с грохотом ввалилась толпа кладовщиков со своими счетами (косточки которых отнюдь не служили им для отсчитывания произнесенных молитв). Среди всеобщего шума один из судей произнес:

– А, отвешиватели явились. А кто-то поправил:

– Скажи лучше – обвешиватели.

Слово это привело кладовщиков в великое смятение. Тем не менее они потребовали, чтобы им нашли защитника. На это один из дьяволов отозвался:

– Извольте, вот вам Иуда, отверженный апостол.[134]

Услышав это, они обратились к другому черту, который не был занят подбором обвинительных актов, и шепнули ему:

– Никто на нас не смотрит. Договоримся. Мы согласны назечно остаться в чистилище.

Но черт, как опытный игрок, ответил:

– Что, договориться хотите? Паршивая, должно быть, у вас карта, – и стал рассматривать их игру, а те, видя, что их раскусили, почли за благо отдаться в руки его милости.

Но таких криков, которыми преследовали одного несчастного пирожника, не слышали даже от четвертуемых. Люди требовали, чтобы он признался, на что пошло их мясо, и тот вынужден был сказать, что употребил его на паштеты. Тут же был отдан приказ, чтобы каждому были возвращены его члены, в чьем бы желудке они ни оказались. Пирожника спросили, хочет ли он подвергаться суду, на что тот ответил: «А как же, бог не выдаст, свинья не съест». Первая статья обвинения касалась какой-то подмены зайца кошкой; в другой речь шла о приблудных костях, обнаруженных не в том животном; третья имела отношение к подмешиванию к баранине всякой козлятины, конины и собачины. Когда пирожник убедился, что его вывели на чистую воду и в его паштетах с неопровержимостью доказано присутствие большего числа тварей, нежели их было в Ноевом ковчеге (ибо там не было ни мух, ни мышей, которые преизобиловали в кушаньях обвиняемого), он повернулся спиной к суду и не стал больше слушать.

Прошли судилище и философы, и надо было видеть, как изощрения ума своего и все свои знания они употребляют на то, чтобы строить силлогизмы себе же во вред. Впрочем, со стихотворцами случилось нечто еще более удивительное, ибо сумасброды сии тщились убедить господа, что он не кто иной, как Юпитер, и что в его честь создают они свои творения. Вергилий ссылался на Sicelides musae[135] уверяя, что возвещал рождение Христа,[136] но тут выскочил черт и стал напоминать ему о Меценате и об Октавии[137] и то, что он тысячу раз повинен был в поклонении его рожкам,[138] которые он сегодня не надел лишь по случаю большого праздника. Не знаю уж, что он ему еще наговорил. Наконец появился Орфей и в качестве старейшины поэтов взял за всех слово, но на что ему предложили еще раз прогуляться в ад и выбраться из него, а всем прочим пиитам составить ему компанию.

Вслед за стихотворцами подошел к вратам скупец. Его спросили, что ему надо, и объяснили, что райскую дверь блюдут десять заповедей, дабы в нее не проникли те, кто их не соблюдал.

– Пускай себе стерегут, – отозвался скряга, – добро стеречь – греха в этом нету.

Узнав из первой заповеди, что господа надо любить превыше всего на свете, он сказал, что и стремился прибрать все на свете, чтобы любить бога еще больше; прочитав вторую: «Не приемли имени господа твоего всуе», он заметил, что если и случалось ему божиться, чтобы ввести кого-либо в обман, то делал он это лишь ради очень крупной выгоды, а следовательно, и имени господа своего всуе не произносил. Относительно соблюдения праздников он высказался, что не только соблюдал их, но сверх того еще и свою выгоду.

«Чти отца твоего и матерь твою», – он не только снимал перед ними шляпу, но даже готов был снять с них последнюю рубашку.

«Не убий», – чтобы соблюдать эту заповедь, он даже не ел, боясь заморить червячка.

«Не прелюбы сотвори», – относительно вещей, за которые приходится платить, мнение его достаточно известно.

«Не свидетельствуй ложно…»

– Вот тут-то, – прервал его один дьявол, – и закавыка, скупец. Скажи ты, что погрешил против этой заповеди, сам на себя наклепаешь, а если скажешь, что нет, то окажешься в глазах всевышнего лжесвидетелем против себя же самого.

Скупец рассердился и сказал:

– Если в рай мне ходу нет, не будем тратить время попусту.

Ибо тратить что бы то пи было, даже время, было ему противно.

Вся его жизнь осуждала его, и был он отправлен куда заслужил. На смену ему пришло множество разбойников, из коих несколько повешенных спаслось. Это воодушевило писцов, стоявших перед Магометом, Лютером и Иудой: обрадовало их то, что путь к спасению не заказан и разбойникам, – и они толпою ринулись в судилище под громкий смех чертей.

Стоявшие на страже ангелы стали вызывать им в качестве защитников евангелистов.[139]

Сначала произнесли обвинительную речь демоны. Обвинения свои они строили не на показаниях, которые дали писцы о своих преступлениях, а на тех преступлениях, кои они за свою жизнь облыжно приписали другим. Первое, что они сказали, было:

– Самая главная их вина, господи, в том, что они пошли в писцы.

Обвиняемые при этом возопили (полагая, будто им удастся что-либо скрыть), что они были всего лишь секретарями.

Все, что могли сказать в их пользу защищавшие их ангелы, было:

– Они крещены и принадлежат к истинной церкви. Немногим удалось что-либо к этому добавить. Все их речи кончались одним: «Человек слаб. Больше делать они этого не будут и пусть поднимут палец».[140]

В конце концов спаслись двое или трое, а прочим дьяволы крикнули:

– Поняли теперь, что к чему?

И подмигнули им, намекая, что-де там, на земле, чтобы очернить человека, без них было не обойтись, а тут уж другим пахнет.

Писцы, видя, что за то, что они христиане, с них взыскивают еще строже, чем с язычников, стали говорить, что христианами они стали не по своей воле, крестили их, когда они были еще младенцами, и держали их на руках восприемники.

Должен сказать, что Магомет, Иуда и Лютер так осмелели, видя, что спасся какой-то писец, что чуть было не вышли на судилище. Я даже удивился, что они этого не сделали, но потом сообразил, что помешал им врач, коего вытолкнули вперед черти и те, что влекли его за собой, а именно аптекарь и цирюльник. Дьявол, державший списки судебных бумаг, не преминул указать на важность этих лиц:

– Из-за этого лекаря, при соучастии этих вот аптекаря и цирюльника, сошло в могилу больше всего народу. Ими мы должны особенно прилежно заняться.

Ангел попробовал было сказать в защиту аптекаря, что беднякам он отпускал лекарства даром, но демон на это возразил, что все его лекарства были поддельными, а клистиры его смертельней мортиры, что он стакнулся с каким-то поветрием и при помощи своих снадобий начисто выморил две деревни.

Врач валил вину на аптекаря, и кончилось тем, что тот исчез, а с цирюльником дело у них дошло до того, что каждый кричал: «Отдай мне моих покойников и забирай своих!» Одного адвоката осудили за то, что право получалось у него право, как дуга. Когда его вывели, за спиной его обнаружили человека, который встал на четвереньки, чтобы остаться незамеченным.

Спросили, кто он такой, и тот ответил, что комический актер.

Дьявол обрушился на него:

– Какой ты комик, просто балаганный фигляр! Мог бы сюда не являться, зная, что тут дела идут серьезные.

Тот поклялся убраться и был отпущен в ад на честное слово.

Тут подоспела на суд толпа трактирщиков. Повинны были они все как раз по винной части, ибо у всех у них в заведении было одно заведение: плати за вино, а пей воду. Вели они себя уверенно, ссылаясь на то, что всегда поставляли чистое вино для причастия в одну из больниц, но это им не помогло, равно как и портным, уверявшим, что они всю жизнь только и шили платьица младенцу Иисусу, – всех их отправили туда, куда им путь лежал.

На смену портным явились три или четыре богатых и важных генуэзца, они потребовали, чтобы им дали где сесть. Тут вмешался черт:

– Сесть хотят? Здесь им не у чего сидеть. Много они с нас не высидят. Досиделись. Им теперь только в аду и сидеть.

И, обратившись к богу, один из чертей воскликнул:

– Все люди как люди – в своем отчитываются, а эти вот – только в чужом.[141]

Им вынесли приговор, толком я его не расслышал, но след их простыл незамедлительно.

Очередь дошла до кавалера, державшегося так прямо, словно он самый прямой христианин. Всем он учинил низкий поклон, проделав при этом рукой такое движение, словно хотел напиться из лужи. Воротник у него был столь пышный, что трудно было решить, есть ли вообще голова за его плойкой. Один из привратников от имени всевышнего спросил его, человек ли он. Тот со всякими церемонными поклонами ответствовал, что точно, и, если угодно узнать о нем поподробнее, да будет известно, что величают его доном Некто и в этом он готов поклясться честью дворянина. Ответ этот изрядно рассмешил одного из чертей, который заметил:

– Этому франту только в ад и дорога.

Спросили молодчика, чего он хочет, и получили в ответ:

– Спастись.

Препоручили его чертям, дабы они намяли ему бока, но у франта была одна забота, как бы не пострадал его воротник. Вслед за ним появился человек, издававший громкие крики.

– Вы не думайте, что дело мое неправое! – восклицал он. – Не всякий, кто громко кричит, не прав. Сколько есть на небе святых – из всех я пыль выбивал.

Услышав такие речи, все решили, что перед ними по меньшей мере какой-нибудь Диоклетиан или Нерон,[142] но человек этот оказался всего-навсего ризничим, вытряхивавшим пыль из облачений на статуях святых и полагавшим, что этим он обеспечил себе спасение. Но тут один из чертей объявил, что ризничий выпивал все масло из лампад и сваливал вину на сов, почему их всех до единой и истребили безвинно; ощипывал, чтобы одеваться, украшения со святых, наследуя им, так сказать, еще при жизни, да еще любил заглядывать в церковные сосуды.

Не знаю, как он пытался оправдаться, но дорогу ему показали не направо, а налево.

На освободившемся месте оказались весьма расфуфыренные дамы, которые, едва увидели безобразных чертей, стали строить брезгливые мины. Ангел сказал богоматери, что они посвятили себя ее служению, а потому ей и надлежит защищать их. Но бывший при сем дьявол заметил, что хоть они и почитали богоматерь, но непорочность пресвятой девы была у них отнюдь не в почете.

– Да, признаюсь, – сказала одна, повинная в прелюбодеяниях.

Тут дьявол напомнил ей, что муж у нее был о восьми телах, венчалась же она всего лишь с одним из целой тысячи. Осудили только ее одну, и, уходя, она повторяла:

– Знала бы я, что меня ожидает, не стала бы таскаться на мессу по праздникам.

Судилище подходило к концу, и тут обнаружилось, что перед верховным судьей еще не представали Иуда, Магомет и Мартин Лютер. Черт спросил, кто из троих Иуда. Лютер и Магомет каждый отозвался, что он, чем крайне разобидел Иуду.

– Господи, – возопил он. – Иуда – это я, и никто другой! Вы отлично знаете, что я куда лучше их, ибо, если я вас и продал, то этим я спас мир, а эти люди не только продались и вас продали, но и мир привели к погибели.

Всех троих приказано было пока удалить, и тут ангел, перелистывавший списки, обнаружил, что от суда до сих пор уклоняются альгуасилы и фискалы. Вызвали их, и они, понуря голову, произнесли:

– Что тут говорить, наше дело ясное.

Не успели они это выговорить, как на суд, изнемогая под тяжестью астролябий и глобусов, вбежал астролог, крича, что произошла ошибка и время Страшного суда еще не наступило, поскольку Сатурн не завершил своих движений, равно как не завершила их твердь. Увидя его нагруженным таким количеством бумаги и дерева, к нему обратился черт:

– Вот вы и дровец себе припасли, словно предчувствовали, что сколько бы вы о небесах ни толковали, а на небо вам не попасть и после смерти придется вам в пекло отправиться.

– А я не пойду.

– Ну так отведут. Так и сделали.

На этом и закончилось судилище.

Тени устремились каждая в свою сторону, новой свежестью задышал воздух, земля покрылась цветами, отверзлось небо, и на него вознес Христос всех блаженных, спасенных его страстями, дабы они успокоились на лоне его, а я остался в долине и, проходя по ней услышал превеликий шум и стоны, исходившие из земли.

Я полюбопытствовал узнать, в чем дело, и в глубокой пещере, уходившей в Аверн,[143] увидел множество осужденных, и в их числе ученого адвоката, копавшегося более в кляузах, нежели в казусах, а также писца-буквоеда, питавшегося теми бумагами, кои в этой жизни он не пожелал прочесть. Вся адская утварь, все платье и прически грешников держались не на гвоздях, булавках или шпильках, а на альгуасилах (нет никого, кто умел бы так держать и не пущать!). Скупец так же пересчитывал туе свои муки, как считал когда-то деньги, лекарь тужился над урыльником, а аптекарь терзался, ставя себе клизму.

Все это так меня рассмешило, что я проснулся от собственного хохота, весьма довольный, что мне пришлось очнуться от столь тягостного сна скорее развеселенным, нежели напуганным.

Сны эти таковы, ваша милость, что, доведись вам уснуть за их чтением, вы убедитесь, что увидеть вещи такими, как я их вижу, можно лишь страшась их так, как я поучаю их страшиться.

Бесноватый альгуасил

Перевод И. Лихачева

Графу Лемосу, главе Совета по делам Индий

Мне хорошо известно, что в глазах вашей светлости, бесноват не столько персонаж, сколько сочинитель; коль скоро то же самое можно будет сказать и о сочинении, стало быть, я выполнил все, чего можно было ожидать от скудной моей учености, каковая под защитой вашей светлости и ее величия презрит все страхи. Подношу вам это рассуждение про «Бесноватого Альгуасила» – хотя уместнее и предпочтительнее было поднесть его самим дьяволам; да примет его ваша светлость с человечностью, каковой по своей милости меня удостаивает; и да увижу я в доме у вас потомство, коего требуют столь благородная кровь и столь высокие заслуги.

Да узнает ваша светлость, что шесть разрядов бесов, насчитываемых суеверами и ведунами (на такие разряды подразделяет их Пселл[144] в главе одиннадцатой своей книги о бесах), суть те же самые, по каковым подразделяются дурные альгвасилы: первые – лелиурии, слово греческое, означающее «огненные»; вторые – ветродуи; третьи – землетрясы; четвертые – влаголюбы; пятые – подспудники; шестые – страждущие светобоязнью, эти света страшатся. Огненные – лиходеи, преследующие людей огнем и мечом; ветродуи – наушники, на ветер облыжные слова бросающие; влаголюбы – городские стражи, хватающие людей за то, что те нечистоты выльют без предупреждения и в неурочный час, и влаголюбы они потому, что все почти выпивохи и бражники; землетрясы те, что из сыска, ибо от суда и расправ, что чинят они, земля трясется; страждущие светобоязнью – приставы из ночного обхода, они бегут света, хоть более пристало, чтобы свет их бежал; подспудники – те, что под землей обретаются, суют свой нос в чужую жизнь, фискалят в ущерб чужой чести и дают ложные показания; они наветы из-под земли выроют, мертвых из могилы вытащат, а живых а могилу загонят.

Благочестивому читателю

А если ты не благочестив, но жестокосерд, – прости, ибо эпитет этот, на языке нашем обозначаемый тем же словом, коим кличут цыплят, унаследовал ты от Энея;[145] и в благодарность за то, что я обхожусь с тобою учтиво и не величаю тебя благосклонным читателем, знай, что в мире есть три разряда людей: те, что по невежеству своему сочинительством не занимаются и достойны прощения за то, что молчат, и хвалы за то, что познали себя; те, что держат свои знания при себе, – такие достойны жалости за свою долю и зависти за свой ум, и надо молить бога, чтобы простил он им их прошлое и наставил в будущем; и последние, те, что не занимаются сочинительством из боязни злых языков и достойны порицания: ведь если творение их попадет в руки людей мудрых – те ни о ком дурного слова не скажут, а если в руки невежд – как им злословить, коль скоро знают они, что если злословят о дурном, стало быть, злословят о самих себе, а если о хорошем, это не имеет значения, ибо всем известно, что тут они ничего не смыслят? Эта причина побудила меня написать «Сон о Страшном суде» и дала смелость напечатать это рассуждение. Коли хочешь прочесть его – читай, а не хочешь – не надо, ибо тому, кто его не прочтет, наказания не будет. Коли начнешь его читать и оно тебя раздосадует, в твоей власти прервать чтение в том месте, которое вызовет твою досаду. Я же только хотел уведомить тебя с самого начала, что писание мое порицает одних лишь худых слуг правосудия и не посягает на почтение, которое по праву причитается многочисленным, что достойны хвалы за добродетель и благородный нрав; и все, что здесь сказано, представлено на суд римской церкви и добродетельных слуг и ее, и юстиции.

Как-то зашел я в церковь святого Петра к тамошнему священнику – лисенсиату Калабресу. Опишу его: шапка что твой трехэтажный дом, смахивающая на мерку в пол-селемина; препоясан – не слишком туго – кромкой какой-то материи; глаза живые, рыскающие, словно блох высматривают; кулачищи – бронза коринфская; вместо воротника из-под сутаны ворот рубахи торчит; в руке – четки, за поясом – плеть; башмаки огромные, грубые; туг на ухо; рукава словно после драки, все продраны и в лохмотьях; руки – фертом; пальцы – граблями; по жалостному голосу судя, не то кается, не то плоть умерщвляет; голову набок склонил, словно добрый стрелок, что в сердце мишени, в самое белое целится[146] (особливо если это белое сеговийского или мексиканского происхождения). Взгляд вперен в землю, как у скупца, что чает там затерявшийся грошик найти; мысли устремлены горе; лицо в морщинах и бледное; к мессам склонности не питает, но зато к мясу – превеликую; прославленный заклинатель бесов, чуть ли не одними духами свое бренное тело и поддерживающий; знает толк в заговорах и, осеняя кого-нибудь крестным знамением, кладет кресты побольше тех, что несут на своем горбу несчастливее в браке; на плаще заплаты по здоровому сукну; неряшливость возводит в святость; рассказывает, какие ему были откровения, и если кто-нибудь по неосмотрительности ему поверит, начинает распространяться о том, какие он творит чудеса, так что тошно становится его слушать.

Человек этот был из тех, кого Христос называл гробами повапленными: снаружи – резьба и краска, а внутри тлен и черви. По внешнему виду его можно было решить, что это сама скромность, но в глубине души человек этот был распутник с весьма гибкой и покладистой совестью, а сказать напрямик – отъявленный лицемер, воплощенный обман, одушевленная ложь и говорящий вымысел. Отыскал я его в ризнице наедине с человеком, на которого набросили епитрахиль, а руки связали кушаком. Зато языку его была дана полная воля: человек этот источал проклятия и судорожно бился.

– Это кто такой? – спросил я в изумлении.

– Человек, одержимый злым духом, – ответил Калабрес, не отрывая глаз от своего «Flagellum demonium».[147]

В это самое мгновение бес, терзавший несчастного, подал голос:

– Какой же это человек? Это альгуасил! Надо знать, о чем толкуешь. Из вопроса одного и из ответа другого ясно, что в этих делах вы не больно-то разбираетесь. Прежде всего надо принять в соображение, что нас, бесов, в альгуасилов вселяют силой и никакой радости мы от этого не испытываем, и уж если вы хотите быть точными, зовите меня обальгуасилившимся бесом, только его не именуйте бесноватым альгуасилом. Людям куда легче уживаться с нами, чем с ними, потому что мы по крайней мере бежим от креста, а они пользуются им как орудием для того, чтобы творить зло.[148] Кто отважится утверждать, что альгуасилы и мы не занимаемся одним и тем же делом? Правда, наша тюрьма хуже, и мы уже не отпускаем того, в кого мы вцепились, однако, если хорошо поразмыслить, и мы, и альгуасилы стараемся осудить человека; мы стремимся к тому, чтобы на земле было больше пороков И грехов, и альгуасилы стремятся к тому же и добиваются своего даже более настойчиво, чем мы, ибо чужие преступления – для них хлеб насущный, а нам грешники служат всего лишь забавой, и быть альгуасилом – занятие куда более предосудительное, чем быть бесом, ибо вред-то они приносят людям, иначе говоря – существам одной с ними породы, а мы – нет, ибо мы ангелы, хоть и лишенные благодати. А кроме того, демонами мы стали из желания сравняться с богом, а альгуасилы – альгуасилами из стремления стать хуже всех. И напрасно ты, падре, обкладываешь этого альгуасила мощами, ибо нет ничего святого, что бы, попав в его руки, не потеряло для него своей святости. Проникнись мыслью, что и мы, и альгуасилы одним миром мазаны, с тою разницей, что альгуасилы – черти обутые, а мы черти босоногие, самого что ни на есть строгого устава, и умерщвляем плоть свою в аду.

Все эти хитрословесия дьявола очень пришлись мне по вкусу, но изрядно рассердили Калабреса, который перепробовал все свои заклинания, пытаясь заткнуть ему глотку, но тщетно, пока не подкрепил их окроплением святой водой. Тут бесноватый сорвался с места, заголосил, и дьявол из его уст вымолвил:

– Слушай, поп, не думай, пожалуйста, что этого альгуасила так корежит из-за того, что вода твоя освященная, просто нет ничего на свете, что бы народ этот так ненавидел, как воду, и даже для того, чтобы в имени их не было корня «агуа» – вода, они вставили посредине «ль» и из агуасилов превратились в альгуасилов. В моей свите нет ни фискалов, ни стукачей, ни писца. Отбросьте от меня тару, как делают, когда взвешивают уголь, и посмотрите, что из нас больше потянет, я или этот коршун. И дабы вы окончательно уразумели, что это за люди и как мало в них христианского, знайте, что наименование их – одно из немногих, сохранившихся в Испании со времен мавров, ибо раньше их звали мерино. И очень хорошо, что их зовут по-собачьи альгуасилами, ибо такое имя под стать их жизни, а жизнь под стать их делам.

– Ну и наглость, – воскликнул взбешенный лисенсиат, – уши вянут его слушать. Только дай волю этому искусителю, он еще не такого тебе напоет про правосудие. А почему? А потому, что рачительством своим и карами оно наставляет людей на путь истинный и вырывает из когтей сатаны души, которые он уже приторговал.

– И вовсе не потому я так говорю, – обиделся бес, – . а просто тот тебе враг, с кем приходится прибытками делиться. Сжалься надо мной, выпростай меня из тела этого альгуасила, ибо я не какой-нибудь захудалый бесишка и в аду еще доброе имя могу потерять за то, что здесь с такими водился.

– Сегодня же тебя изгоню, – ответил Калабрес, – жаль мне этого человека, которого ты то и дело избиваешь и над которым всячески издеваешься, а тебя что жалеть? Да и ты так упрям, что других жалеть не способен.

– Изгонишь меня сегодня, – ответил бес, – магарыч тебе будет. А что до того, что я ему тумаки даю и палкой дубашу, так это потому, что мы с его душой на кулаках спор ведем, кому на том свете слаще будет, и никак договориться не можем, кто из нас нечисть почище.

Речь свою бес заключил громким хохотом; разъярился мой славный заклинатель и решил ему кляпом рот заткнуть.

Я, который меж тем вошел во вкус хитроумных речей дьявола, попросил лисенсиата – поскольку никто нас не слышит и каждый из нас знает все тайны другого, он как мой исповедник, а я как его друг, – дать ему вволю наболтаться, обязав его только не обижать альгуасила. Условия были приняты, и бес промолвил:

– Всякий стихотворец для нас все равно что родственничек при дворе – протекция. Впрочем, все вы нам обязаны за то, что мы вас в аду терпим, ибо вы нашли столь легкий способ обрекать себя на осуждение, что весь ад кишмя кишит стихоплетами. Мы даже околоток ваш там расширили, и столько вас там развелось, что ваша партия на выборах еще с писцами поспорит. Нет ничего забавнее, как первый год послушничества осужденного стихотворца, ибо надают ему здесь, на земле, рекомендательных писем ко всяким важным лицам, и думает себе такой пиит, что сможет у Радаманта[149] аудиенцию получить. Вот он и спрашивает, где Цербера и Ахеронта[150] увидеть сможет, и никак не хочет поверить, что их от него не прячут.

– А какие наказания положены поэтам? – спросил я.

– Самые разнообразные, – ответил бес, – и особливо для них рассчитанные. Казнь одних заключается в том, что в их присутствии хвалят творения их соперников, но большинству положено в наказание их исправлять. Есть у нас тут один стихотворец, срок он имеет тысячу лет, так он до сих пор еще не кончил читать какое-то стихотвореньице жалобного свойства, посвященное ревности. Иные лупят друг друга головешками, ибо не могут договориться, какое слово лучше употреблять в поэзии – щеки или ланиты. Кое-кто в поисках рифмы исшарил все круги ада, грызя себе ногти. Но кому всех хуже живется в аду из-за бесчисленных интриг, сплетенных ими, так это сочинителям комедий. Держат их в самом черном теле из-за немалого числа королев, коих они заставили осквернить супружеское ложе, бретонских принцесс, которых они обесчестили, неравных браков, в кои они заставили вступить героев в развязках своих пиес, и ударов палками, которыми они наградили почтенных людей в заключении своих интермедий.

Впрочем, замечу, что комические поэты с другими поэтами не содержатся, ибо, поскольку ремесло их – строить козни и плести интриги, место им отведено среди прокуроров и ходатаев, народа, в подобных делах особо наторевшего. И порядок такой у нас в аду повсюду принят. Явился к нам намедни пушкарь и требовал, чтобы его к военным поместили, а его к следователям трибунала сунули, поскольку они больно охочи арестанта на пушку брать. Портного определили к доносчикам, ибо последние хоть и ограничиваются поклепами, но зато уж больно горазды их строчить да подметывать и честным людям дела шить. Слепого, который захотел было сунуться к поэтам, препроводили к одержимым разнообразными страстями, поскольку эти последние все до единого ничего не видят. Человека, уверявшего, что он могильщик и покойников хоронил, сунули к пирожникам. Тех же, кто рекомендуется безумцами, мы отправляем к астрологам, а лжецами – к алхимикам. Некто угодил к нам за убийства, и определено ему было квартировать с врачами. Купцы, осужденные за то, что бесчестно торговали, попадают к Иуде. Судьи-мздоимцы, за то что людей грабили, в компанию к дурному разбойнику, а дураки – к палачам, ибо людей терзают. Водонос, который, по его словам, холодную воду продавал, был отведен к трактирщикам, а пожаловавший к нам третьего дня мошенник, что, по пословице, кота за зайца выдавал, – к корчмарям. В общем, как видите, у нас в аду ничего без смысла не делается.

– Ты вот давеча об одержимых всякими страстями упоминал, и потому, что это дело кровно меня касается, я хотел бы узнать, много ли их у вас.

– С влюбленными, – ответил бес, – обстоит особенно плохо, потому что любовь всего человека захватывает, но перво-наперво скажу тебе, что все поголовно без ума от самих себя, а другие – те уж больно деньгу любят; третьи себя слушают – не наслушаются; четвертые дела свои боготворят, а иные ради женщин на все пойти готовы. Этих последних не так уж много, ибо женщины – это такой народ, что всякими подлостями, дурным обхождением и неверностью своей ежедневно дают мужчинам повод раскаяться. Как я уже сказал, порода влюбленных попадается сравнительно редко – впрочем, люди эти неплохие и забавные, беда только, что ад не для забавы рассчитан. Иные из них, сгорая от ревности, исполненные надежд, увитые саваном желаний, на почтовых прямым трактом поспешают в ад, а потом сами никак не могут взять в толк, как, когда и каким образом это с ними случилось. Есть у нас исхолопившиеся влюбленные, все увешанные лентами от своих дам, эти вот на вздохи изошли; другие – косматые, как кометы, – таскают на себе локоны своих любезных; третьи поддерживают в себе пламя любовными записками, которые они получают, и таким образом какие-нибудь двадцать лет экономят в хозяйстве на дровах. Стоит полюбоваться на вздыхателей по монахиням – у этих всегда рот разинут и руки вперед протянуты, осуждены так сильно за покушение с негодными средствами; люди эти – посмешище для всех прочих, пальцы они то просовывают в оконные решетки, то судорожно отдергивают, для них все время вот-вот должен наступить миг блаженства, но миг этот так никогда и не наступает, только за ними и остается славы – что они были претендентами на роль Антихриста. Одного с ними поля ягода те, кто имел влечение к невинным юницам и осужден был, как Иуда, за поцелуй. Эти всю жизнь прицеливаются, но раскрыть свои желания их страх берет. За ними в подземной тюрьме содержатся прелюбодеи; последним на земле жилось куда веселее, чем тут; ибо там не они содержали кобылу, на которой ездили.

– Все это народ, – заметил я, – у кого и любезности, и оскорбления отдают одним и тем же.

– Внизу в очень грязном помещении, наполненном всякими отбросами скотобойне (я имею в виду рога), находятся те, кого мы здесь величали рогоносцами: это люди, которые и в аду не теряют терпения, ибо того, кто выдержал искус дурной жены, ничто уже вывести из себя не сможет. Еще дальше помещаются те, кто влюбляется в старух. Этих чудовищ мы держим закованными в цепях, ибо, когда у нас под боком находятся люди со столь дурным вкусом, мы, черти, уже не уверены в своей безопасности, не будь они в кандалах, сам Варавва трепетал бы за свое очко. Даже такими, каковы мы есть, мы кажемся им красавцами – кровь с молоком. Первое, что с такими грешниками предпринимают, – это осуждают любострастие их и орудие оного на вечное заточение. Но хватит о них, я хочу вам сказать, сколь огорчены мы тем, что вы нас какими-то чудищами изображаете, приписываете нам когти, хоть мы и не хищные птицы, хвосты – хоть есть черти и куцые; рога – хоть мы и холостяки, и безобразные бороды – хотя многие из нас могли бы сойти за отшельников и коррехидоров.[151] Исправьте это, ибо не так уже давно побывал у нас Иероним Босх[152] и на вопрос, почему он изобразил нас в своих видениях такими страшилами, ответил, что никогда не думал, что черти существуют на самом деле. Другое, что нас очень задевает, это то, что вы постоянно говорите: «Смотрите-ка, ну и дьявол этот портной» или «Сущий черт этот портняжка!» К портным нас приравнивать, нас, когда мы на дрова в аду их пускаем, да и к себе принимаем, только если они нас об этом как следует попросят, потому что на меньше, чем на пять сотен, мы расписок не даем, чтобы не создавать дурного прецедента, ибо потом они еще могут выдвинуть претензии на законное владение в аду, quoniam consuetudo est altera lex.[153] А чем они, по сути, владеют? Искусством обкрадывать и жизнь людям отравлять. Вот они и в претензии на нас, что мы им настежь дверей не распахиваем, как будто они свои люди. Опять же мы в обиде, что самые что ни на есть поганые вещи вы всегда отправляете к черту, и стоит вам только малость осерчать, как сразу слышно: «Черт тебя побери!». Имейте в виду, что больше людей отправляется к черту по собственному почину, нежели нашими усилиями, ибо брать иных выходит себе дороже. Вот, например, вы направляете к черту какого-нибудь итальянца, а черт и слышать о нем не хочет, ибо иной итальянец самого черта забрать способен. И примите в соображение еще то, что чаще всего вы шлете к черту то, что у него уже есть, чем мы сами богаты.

– Послушай, а водятся у вас в аду короли?

Он удовлетворил мое любопытство, сказав:

– У нас в аду очковых карт нет, одни только фигуры. И важных персон этих у нас превеликое число, ибо могущество, свобода делать все, что заблагорассудится, и привычка властвовать изгнала из них все добродетели между тем как пороки их. дошли до крайних пределов. Опять же из-за того, что вассалы их оказывают им высшие почести, словно божествам, они проникаются желанием стать чуть пониже богов и казаться ими. Способов загубить свою душу у них множество, и множество людей им в этом содействует. Один губит себя жестокостью и, убивая и уничтожая своих, превращается в своих владениях в некую венчанную пороками косу или во что-то вроде королевской чумы. Другие погибают от алчности, превращая из-за непомерных налогов города свои и веси в амбары, кои не благополучие приносят стране, а разорение. Иные попадают в ад из-за третьих лиц, положившись на бесчестных министров и осуждая себя, так сказать, по доверенности. Приятно видеть, как они мучаются, ибо по непривычке к труду всякое усилие становится им тягостным вдвойне. Только и есть одно хорошее в королях, это то, что они, как персоны значительные, никогда не приходят одни, а для пущей важности с двумя или тремя приближенными, причем порой вместо королевской мантии волочат за собой все свое государство, ибо подданные их берут с них пример, хотя ремесло приближенного или короля не столь уже завидно, более всего напоминает епитимью и скорее в тягость, чем в радость, ибо нет ничего на свете, чему бы так докучали, как слуху короля или приближенного, поскольку не миновать ему ни жалоб, ни низкого искательства просителей. По правде говоря, за муки эти справедливо было бы давать им отдохнуть. В заключение должен добавить, что многие короли отправляются в ад по королевскому тракту, тогда как купцы попадают туда дорогой серебра.[154]

– С чего это ты привязался теперь к купцам? – спросил Калабрес.

– Купцы – такое кушанье, – ответил бес, – которым мы сыты по горло, дело даже до рвоты доходит. А валят они к нам тысячами, обрекая себя на вечные муки посред~ ством кастильского диалекта и цифири, и щедрее всех снабжают ими нас Безансон и Пьяченца,[155] больше даже, чем Магомет. Да будет вам известно, что для Испании ростовщичество иноземцев весьма серьезно угрожает миллионам, прибывающим из Нового Света, и что стволы перьев, которыми ее жители подписывают свои долговые обязательства, – все равно что стволы орудий, направленных на их кошельки. Нет корабля, груженного золотом, которого не протаранило бы перо любителей подписывать заемные письма, и нет шквала опаснее для его груза, чем вихрь наслаждений, которым предаются испанцы. Дело дошло до того, что подозрительным стало у нас даже слово asientos, которое значит и «зады», и «долговые обязательства», так что порой в аду мы не можем взять в толк, о ком идет речь – о купцах или о тетках. Один из этих молодчиков, обратив как-то внимание на то, сколько тратится в аду дров, задумал выхлопотать себе право на исключительное снабжение огнем, другой вздумал взять подряд на производство адских казней, полагая, что это может дать ему изрядный доход. Все они у нас сидят в одном месте с судьями, которые на земле допустили такие безобразия.

– Так, значит, и судьи у вас здесь сидят?

– А как же! – воскликнул дух. – Судьи – это наши фазаны, наше лакомое блюдо и то семя, которое приносит нам, чертям, самый великий урожай и самую обильную жатву, ибо на каждого посеянного судью мы собираем шесть прокуроров, двух референтов, шесть ходатаев, четырех писцов, пять стряпчих и пять тысяч негоциантов – и это каждый день! Из каждого писца мы получаем двадцать полицейских чиновников, из каждого полицейского чиновника – тридцать альгуасилов; из каждого альгуасила – десять шпиков, а если год на жуликов урожайный, то и в аду не найдется вместилища, куда можно было бы сложить все плоды дурного правосудия.

– Ты что этим хочешь сказать, богомерзкий? Что не существует справедливости на земле и что нет управы на служителей правосудия?

– Как это нет справедливости! – воскликнул бес. – Разве ты не слышал об Астрее, которая и есть справедливость, и о том, как ей пришлось бежать с земли и искать прибежища на небе? Ну, так если ты об этом не знаешь, я тебе с удовольствием расскажу. Явились некогда на землю Истина и Справедливость искать, где бы поселиться. Истина не находила себе нигде приюта из-за своей наготы, а Справедливость – из-за своей суровости. Долгое время проблуждали они таким образом, пока Истина, впав в крайнюю нужду, не сошлась с немым. Справедливость бродила неприкаянная по земле, взывая ко всем о помощи, но, видя, что ее ни в грош не ставят и только пользуются ее именем, чтобы угнетать людей, решила скрыться на небо. Бежала она из столиц и больших городов и отправилась в селения к крестьянам, где в течение нескольких дней под прикрытием своей бедности прогостила у Простодушия, пока Злокозненность не выслала требования ее задержать. Ей удалось скрыться, и потом она ходила от дома к дому, умоляя ее приютить. Все первым долгом спрашивали, кто она такая, и она, по неспособности лгать, признавалась: «Справедливость». Ответ ей всюду был один: «Справедливость? Нам в хозяйстве ты ни к чему. Иди-ка к соседям». Так ей и не удалось обосноваться, поднялась она на небо, и все, что от нее осталось, – это след от ее ног. Люди, видевшие его, окрестили его Правосудием, и так в Испании называют некие жезлы, которые, за исключением крестов на них, преотлично здесь горят, а правосудия на земле всего-то и осталось, что название этих жезлов да тех, кто их носит.[156] Потом Справедливость вернулась на землю в образе Христа, но люди осудили ее на смерть, ибо у многих жезл правосудия отнимает больше, нежели может накрасть вор со всеми своими подобранными ключами, отмычками и лестницами. Обратите внимание, что сделала с человеком алчность. Все части его тела, все его чувства и способности, дарованные ему богом, одни – для то-з го, чтобы жить, а другие – для того, чтобы жить хорошо, она обратила в орудие хищения. Не лишает ли девушку чести страсть ее любовника? Не обкрадывает ли нас, пользуясь своими знаниями, адвокат, криво и превратно толкуя закон? Или актер, отнимающий у нас время с помощью памяти? Чтобы обокрасть нас, любовь пускает в ход глаза, остроумие – речь, силач – руки (ибо не боится того, кто не имеет их одинаковой с ним силы), бретер – правую кисть, музыкант – пальцы, цыган и карманник – ногти, или, вернее, когти, астролог – небо. Лекарь выкачивает из нас деньги, пугая смертью, аптекарь – обещая здоровье. В конце концов, каждый крадет, пользуясь какой-либо своей способностью или частью тела. И лишь один альгуасил крадет всем, что у него есть, ибо выслеживает глазами, преследует ногами, хватает руками и свидетельствует языком. И такая чума эти альгуасилы, что спаси святая римско-католическая церковь и убереги от них и от нас несчастных человеков!

– Удивляюсь, что, говоря о ворах, ты не вспомнил о женщинах, – заметил я, – ибо вор того не унесет мешком, что баба растрясет рукавом, и недаром говорят, что бабьи умы разоряют домы.

– Не говори мне о них, – отозвался бес. – Они надоели нам хуже горькой редьки и извели вконец. Имей мы их поменьше в аду, не так уж плохо бы нам жилось. Многое бы мы дали, чтобы ад овдовел. И поскольку существуют интриги, а они, с тех пор как умерла волшебница Медуза, ничем другим не занимаются, я все боюсь, что сыщется такая, что пожелает с кем-нибудь из нас потягаться и даст ему сотню очков вперед. Впрочем, у этих баб все же есть одна приятная особенность, благодаря– которой еще можно иметь с ними дело: они отчаялись, а поэтому ничего от нас не требуют.

– А скажи, каких больше попадает к вам, дурных или пригожих?

– Дурных, – ответил он не задумываясь, – в шесть раз больше. Вы знаете, что достаточно совершить грех, чтобы его возненавидеть, а красивые находят стольких готовых удовлетворить их похоть, что скоро пресыщаются и раскаиваются; безобразные же, не найдя никого, склонного пойти им навстречу, попадают к нам изголодавшиеся и продолжают приставать к мужчинам и тут, движимые тем же желанием насытиться. С тех пор как в ход пошли кареглазые с орлиными носами, ад кишит русыми и румяными, а больше всего старухами, ибо они, упрямо завидуя молоденьким, во множестве издыхают, рыча от бешенства. Намедни забрал я одну семидесятилетнюю, которая питалась ароматной глиной, занималась упражнениями, чтобы оградить себя от запоров, и жаловалась на то, что у нее болят коренные зубы, дабы подумали, что они у нее есть. И, несмотря на то, что виски ее были покрыты саваном седых волос, а лоб изборожден морщинами, она взвизгивала при виде мышей и всячески фуфырилась, думая этим нам угодить. Чтобы помучить ее, мы поместили ее вместе с одним красавчиком, из тех, кто носит белые башмаки и идет в ад на цыпочках, осведомившись, сухо ли там и нетели грязи.

– Все это я одобряю, – сказал я, – но хотел бы еще знать, много ли в аду бедняков.

– А кто это такие?

– Те, у кого нет ничего, чем владеют люди.

– Не болтай ерунды, – воскликнул дьявол, – ведь если людей губит мирское, а у этих ничего нет, как могут они быть осуждены? В книгах у нас ни один не значится, и не удивляйся этому: поскольку ни черта у бедняков не бывает, мы и оставляем их в покое. Впрочем, иной раз вы сами по отношению к ближним хуже чертей оказываетесь. Разве сыщутся где такие исчадия ада, как льстец, как завистник, как ложный друг или человек, способный соблазнить тебя на дурное? Всего этого у бедняка не бывает, ибо ему не льстят, не завидуют, друзей у него нет ни плохих, ни хороших и никто с ним водиться не хочет. Вот такие действительно живут правильно и умирают праведно. Кто из вас способен ценить время и понять, сколько стоит день, зная, что все то, что прошло, стало достоянием смерти, правильно распоряжаться настоящим и предвидеть будущее, как он?

– Если дьявол пустился проповеди читать, почитай, конец миру пришел! – воскликнул Калабрес. – Но скажи мне, если ты, дьявол, являешься отцом лжи, как можешь ты говорить вещи, способные даже камни обратить в веру истинную?

– Как? А для того, чтобы вам напакостить и лишить вас возможности заявить, что никто вам наставлений не читал. Разве я не вижу, что у вас на глазах не слезы раскаяния, а всего лишь слезы огорчения, да и большей их частью вы обязаны греху, который вас пресытил и утомил, а не совести вашей, ненавидящей грех, как зло.

– Все ты врешь, – воскликнул Калабрес, – и сейчас есть много святых и праведников. Теперь я вижу, что все, что ты наговорил, сплошная брехня, и в муках изыдешь ты сегодня из этого человека.

Тут он снова взялся за свои заклинания, и, как я его ни упрашивал, заставил беса умолкнуть. Но если черт сам по себе нехорош, то немой черт – еще того хуже.

Прочтите, ваша милость, эти мысли с любопытством и вниманием, и пусть вас не смущает то, из чьих уст они исходят, ибо даже Ироду довелось пророчить,[157] и из пасти каменной змеи исходит в фонтанах чистая струя воды; встречается мед и в челюсти львиной, и, говорит псалмопевец, – спасение приходит к нам от недругов наших и из рук тех, кто нас ненавидит.

Сон о преисподней

Перевод И. Лихачева

Послание другу

Посылаю вашей милости это рассужденье, третье после «Сна о Страшном суде» и «Бесноватого альгуасила», на каковое, могу сказать, истратил я слабые силы своего разума, не знаю, с удачей ли. Да будет угодно господу, если уж труд мой не заслужил похвалы, чтобы хоть намерение мое снискало какую-то признательность; тогда получу я хоть какую-то награду, столь нещедро даруемую людьми; ибо я не столь высокого о себе мнения, чтобы тщеславиться тем, что у меня есть завистники: ведь сыщись у меня таковые, я был бы – себе во славу – вознагражден тем, что заслужил их зависть. Вы, ваша милость, у себя в Сарагосе предайте гласности мое писание, удостоив того же приема, что и прочие, а я тем временем, пребывая здесь, школю свое терпение злоехидными кле-ветами, которыми встречают мои творения при их рождении на свет – а может, это всеголишь выкидыши? – мои злопыхатели. Пошли господь вашей милости мир и здравие.

Писано во Фресно, мая 3-го дня 1608 года Дон Франсиско Кеведо Вильегас

Предуведомление неблагодарному и безвестному читателю

Столь ты злонравен, что хоть и величал я тебя в прочих речах благочестивым, благосклонным и благодетельным, но тем не отвратил от себя твоих преследований и, не питая более надежд, хочу говорить с тобою начистоту. На этот раз речь пойдет о преисподней; не чести меня злоречивым за то, что я худо отзываюсь об ее обитателях, ибо в преисподней не может быть никого из людей хороших. Коли покажется тебе длинно, все в твоей власти: побудь в преисподней сколько захочешь и помалкивай. А коли что-то тебе не по вкусу, либо промолчи, если ты милосерд, либо исправь, если учен; ибо человеку простительно заблуждаться, но без толку блуждать – удел скотов и рабов. Коли покажется тебе темным мое писание – вспомни, что в преисподней светло от века не было; коли покажется грустным и унылым — я смешить не брался. Прошу тебя лишь об одном, мой читатель, и заклинаю всеми прологами: не извращай смысла и не оскорбляй злонамеренно моего усердия. Ибо, во-первых, храню я почтение к человекам и порицаю лишь пороки; осуждаю нерадивость и злоупотребления должностных лиц, не посягая на незапятнанность должностей; и, в конце концов, коли придется тебе речь по вкусу, ты себя потешишь, а коли нет – несущественно, ибо мне ни от тебя, ни от нее нет никакого проку.

Я, что во сне о Страшном суде увидел великое множество вещей, а от бесноватого альгуасила услышал кое-что о том, чего не видел, прекрасно зная, что большинство снов лишь обман воображения и праздное мечтание, да и что черт никогда правды не скажет, поскольку с достоверностью иных вещей попросту не знает, поелику они-то как раз и скрыты от нас всевышним, руководимый своим ангелом-хранителем, увидел то, о чем пойдет речь, по особой милости провидения, какое явило мне сие зрелище, дабы устрашением привлечь меня к миру и покою истинным.

Оказался я в некоей местности, созданной природой для приятного отдохновения, и где красота чаровала взор без всякого коварства (безмолвные услады, не извлекающие эха из души человеческой), где ручейки лепетали промеж камешков, а деревья перешептывались своими кронами – впрочем, возможно, то щебетала птичка, но не знаю только, состязаясь с ручейками в нежнозвучии или стараясь таким образом отблагодарить их за сладостное сопровождение.

И если я не нашел успокоения ни в чем меня здесь окружавшем, вы легко заключите из того, сколь неугомонны желания человеческие.

Я напрягал зрение, дабы разглядеть какую-либо дорогу, на которой я мог бы обрести спутника, и увидел (вещь, достойная удивления) две тропы, начинавшиеся в одном и том же месте, из коих одна как бы спешила скорее отделиться от другой.

Лежавшая по правую руку от меня была столь узка, что уже быть невозможно, и, поскольку почти никто по ней не ступал, заросла терниями, усеяна была каменьями и изрезана рытвинами. Несмотря на это, я увидел, что несколько человек пытаются следовать по ней, но так как шли они босы и наги, то одни оставляли в пути свою кожу, другие – руки, третьи – голову, а четвертые – ноги; все были желты и измождены. Но при этом никто из них не оборачивался назад, а все глядели прямо перед собой. Предположить, что кто-либо смог бы проехать по этой дороге верхом, было смеха достойно.

В самом деле, когда я задал этот вопрос одному страннику, тот ответил:

– Апостол Павел бросил коня, чтобы сделать первый шаг по этому пути.

И, взглянув на тропу, я убедился, что на ней действительно не было следов чьих-либо копыт.

Диковинное это было дело: дорога, на которой не запечатлелся след ни одного колеса, и лишь стопа человеческая оставила о себе слабую память. Удивленный этим, я спросил одного нищего, присевшего, чтобы перевести дух, встречаются ли на ней в местах остановок какие-либо корчмы или постоялые дворы.

На это он мне ответил:

– Как могли бы, сударь, попасться вам здесь корчмы или постоялые дворы, если стезя эта – стезя добродетели? На нашем жизненном пути родиться, – продолжал он, – это значит собраться в дорогу; жить – это следовать по этой дороге; корчма не что иное, как суета мирская, и от нее один короткий переход ведет либо к мукам, либо к блаженству.

С этими словами он поднялся и на прощание произнес:

– Знайте, что на стезе добродетели всякая остановка – лишь праздная трата времени, а отвечать на расспросы встречных опасно, если вопрошают вас лишь из любопытства, а не для спасения души.

И пошел дальше, цепляясь о колючки, спотыкаясь и глубоко вздыхая. Слезы, наполнявшие его глаза, казалось, способны были размягчить камни под стопами его, а упав на тернии, лишить их шипов.

– А ну его совсем! – пробормотал я сквозь зубы. – Видно, и впрямь тернист этот путь, если следующие по нему стали столь сухи и неприветливы. Больно он мне нужен!

Я сделал шаг назад и сошел с пути добродетели, но вовсе покинуть его не намеревался, сколь бы часто ни уклонялся от него и ни отдыхал.

Я повернул налево и увидел весьма внушительное зрелище – по дороге двигалось множество щегольских повозок и карет, в которых сидели все те, кто воплощал собою земное благополучие. Сколько было здесь холеных лиц, пышных нарядов, ливрей, породистых коней, черных епанчей и разодетых кавалеров!

Всю жизнь я только и слышал: «Скажи мне, с кем ты водишься, и я скажу, кто ты», и решил присоединиться к этому нарядному обществу. Я уже вступил было на дорогу слева, но неожиданно поскользнулся, точно на льду, и угодил именно туда, куда стремился: тут было все – и танцы, и ликование, и игры, и бражничанье, чего про другую дорогу никак нельзя было сказать, ибо там, ввиду отсутствия портных, все шли либо нагие, либо в лохмотьях, а здесь преизобиловали ювелиры и вообще торговцы всякими булавками да лентами. Корчмы тут попадались на каждом шагу, а трактирам и счету не было.

Выразить не смогу, как рад я был, что оказался в самом порядочном обществе, хоть движение по этой дороге и было несколько затруднено, причем не столько из-за мулов лекарей, сколько из-за бород стряпчих, ибо количество их, шествующих перед кучкой судей, было просто устрашающим. Это отнюдь не значит, что малочисленнее был батальон лекарей, коих новейшие острословы окрестили «отравителями с научной степенью», ибо известно, что изучают они в университетах преимущественно яды.

Меня весьма успокоило то, что был я в большой компании, что все люди эти были веселы и что обе дороги не были отрезаны одна от другой: люди все время сворачивали с того пути на наш и с нашего на тот.

Кое-кто падал, потому что не мог держаться на ногах. Презабавно было, между прочим, видеть, как растянулся на земле целый выводок кабатчиков, поскользнувшись на слезах, которые кто-то пролил на дороге, а поскольку слезы эти были не чем иным, как водой, то они неминуемо должны были на ней поскользнуться. Они попадали друг на дружку и таким образом перерезали нам путь. Дорогой мы насмехались над теми, кто, изнемогая, упорно продвигался по другой стезе. Как мы их только не обзывали – и самым последним на свете дерьмом, и отбросами человечества!

Одни затыкали себе уши и продолжали идти вперед; те же, кто останавливался и прислушивался, оглушенные криками, а то и убежденные доводами или устыженные насмешками, сдавались и спускались к ним.

По одной тропе шло большое число людей, очень похожих на праведников. Издали можно было подумать, что они идут с ними вместе, но когда я приблизился, мне стало ясно, что ступают они по одному пути с нами. Мне сказали, что это лицемеры, народ, для которого целомудрие, покаяние, пост и умерщвление плоти, кои для всякого другого явились бы залогом спасения, оказываются лишь послушничеством ада.

За ними шло множество женщин, то и дело прикладывавшихся к их одеждам, ибо по части поцелуев порода эта еще чище Иуды будет; тот, пусть даже с предательскими целями, по крайней мере облобызал лик праведника, сына божьего и бога истинного, а эти целуют одежду людей, кои сами от Иуды мало чем отличаются.

Приписал я это не столько набожности, сколько страсти целовать. Другие обрывали у них куски от плащей, ибо им они казались святыней, причем иные при этом столь усердствовали, что можно было заподозрить их скорее в желании обнажить предмет своего поклонения и увидеть его голым, нежели объяснить глубоким убеждением, что деяния человека этого святы. Третьи в своих молитвах призывали их покровительство, и было это все равно что прибегать к поручительству третьего лица для того, чтобы предаться сатане.

Мне довелось услышать, как некоторые просили ниспослать им детей. Подозреваю, что муж, терпеливо сносящий, чтобы жена его просила чужого мужчину даровать ей детей, готов принять их с распростертыми объятиями, буде они народятся. Говорю я все это к тому, что женщины, имея перед всевышним в лице святого Петра, Иоанна, Августина, Доминика, Франциска и других вполне надежных заступников и ходатаев, тем не менее предпочитают отдаваться этим жуликам, торгующим своим смирением, и считают, что снование между гостиными и переход от одного стола к другому обеспечит им царство небесное.

В конце концов я понял, что люди эти скрывают от нас свое истинное лицо, дабы успешнее ввести нас в обман, но для очей предвечного, открытых всему и способных разглядеть сокровеннейшие тайны в самых темных закоулках души, личина их бесполезна. И хотя имеется много добрых духов, к которым мы должны обращаться, дабы они предстательствовали за нас перед господом и его святыми, но они ничего не имеют общего с этими людьми, у которых плеть бросается в глаза прежде, нежели лицо, и которые в рукоплесканиях народов находят пищу для самодовольства и удовлетворения своего честолюбия, а, твердя, что они недостойнейшие люди, величайшие грешники – наихудшее, что есть на земле, и называя себя ослами, используют истину для обмана, уверяя нас в том, в чем сами не убеждены, и кончают тем, что становятся настоящими лицемерами.

Только эти одни шли поодаль; про них говорили, что они несмышленее мавров и неотесаннее варваров и язычников, ибо те хоть ничего не слышали о жизни вечной и ее не заслужили, по крайней мере не остались чужды земной жизни и вкусили ее сполна, между тем как лицемеры ни той, ни другой не видят и не наслаждаются ею, ибо в этой терзают тебя сами, а в грядущей терзаемы будут другими, так что правильно говорят о них, что ада они добиваются в муках.

Все мы шли, злословя друг про друга, богатые за богатством, бедные же за богатыми, вымаливая у них то, чего лишил их господь: одним и тем же путем идут и умные, не пожелавшие, чтобы их вели другие, и глупцы, торопящиеся по этой дорожке, ибо не могут уразуметь намерений тех, кто их ведет.

Альгуасилы тянули за собой негоциантов, всевозможные страсти – сбившихся с пути альгуасилов, между тем как короли, надменные и тщеславные, увлекали по своему пути целые государства. Часто видели мы священнослужителей и богословов. Попались мне на глаза и несколько солдат, но немного, ибо по другой тропе благодаря отпущению грехов и небесной милости шествовало их стройными рядами, заслуженно торжествующих, бесчисленное множество. Те немногие, что шли с нами, произноси в бою они столь же усердно имя господне, как они употребляли его в ругательствах, достигли бы великой славы.

Два хвастуна из этих солдат шли сильно ободранные, ибо у таких проходимцев, живущих на всякие злодейства, следы ударов несет только одежда, а тела остаются невредимыми. Они шли, пересказывая друг другу опасности, которые им пришлось испытать, а также все, чего только они в жизни не натворили (натворить-то они, пожалуй, всякое могут, а вот дело делать – не великие они охотники). Мы ничему этому не верили, полагая, что они врут. И лишь когда один из них, чтобы ярче выставить свои заслуги, обратился к другому со словами: «Да что говорить, товарищ! В переделки мы попадали еще какие, и хлебнуть кое-чего нам пришлось не раз», это показалось мне правдоподобным, ибо рой мошек, вившийся вкруг их уст, жадно впитывая их дыхание, недвусмысленно свидетельствовал об изрядном количестве вина, которое они в себя пропустили.

На этих немногих с видимым сожалением взирали многие военачальники и генералы, следовавшие по правой дороге. Я услышал, как один из них сказал другому:

– Видеть не могу, как эти ослепленные люди всюду таскают с собой жестяные трубки, набитые никому не нужными бумагами. Эй вы, служивые! Какие же вы храбрецы? Бросить эту дорогу из страха перед трудностями? Идите к нам, ибо здесь мы уверились в том, что венчают славой лишь тех, кто сражался по-настоящему. Какой напрасной надеждой вы обольщаетесь, веря посулам королей? Не так-то приятно, продавши душу свою какому-нибудь властелину, слышать грозный окрик: «Убей или умри!» Подавите в себе жажду наживы, ибо доблестного мужа побуждает единая токмо добродетель, а не награды, и тот, кому не довлеет она и кто по стезе доблести следует лишь ради выгоды или милостей, тот, говорю я, скорее уподобляется торгашу, нежели мужу праведному, поелику доброе он творит из корысти благ преходящих. А истинная добродетель есть принесение себя в жертву – утвердитесь в этой мысли!

И, возвысив голос, он продолжал:

– Поймите, что весь век человеческий не что иное, как война с самим собой и что всю нашу жизнь нас держат под оружием враги души нашей, грозящие нам гибельной для нас победой, и поймите, что князья мира сего полагают, что кровью своей мы лишь возвращаем им долг, ибо, когда мы проливаем ее за них, многие говорят, что мы всего лишь расплачиваемся с ними, а не то, что мы послужили им верой и правдой. Вернитесь, вернитесь!

Солдаты слушали, слушали эту речь, а потом их взяла такая досада, что они как львы бросились в кабак.

Красотки направлялись в ад из-за денег, которые они принимали от мужчин, а последние – из-за красоток и из-за денег, которые они им давали. И те, и другие наталкивались друг на друга.

Я заметил, что, когда стезя добродетели стала подходить к концу, иные сбивались с пути, принимали одну дорогу за другую и переходили на путь погибели. Ибо, зная, что дорога на небо узка, а дорога в ад широка, и видя, что под конец стезя их внезапно расширилась, а наша сузилась, они решили, что заблудились, попали не туда, и переходили на нашу, а потом те, кому не по вкусу приходилось ее окончание, возвращались обратно.

Я увидел женщину, шедшую пешком, и, пораженный тем, что она направляется в ад не в портшезе и не в карете, стал искать писца, который бы удостоверил меня в том, что я не обманываюсь. Но на всем пути в ад я не смог найти ни писца, ни альгуасила. И тут я решил, что эта дорога ведет на небо, а та, другая, в преисподнюю.

Я несколько утешился, и единственное, что внушало мне некоторую тревогу, было следующее: я всегда слышал, что путь в рай усеян всякими трудностями и идти по нему возможно лишь ценою великих лишений, а тут меня окружали ничем не озабоченные лица. Из недоумения вывело меня множество мужей, ведущих за руку своих супруг. Как оказалось, жена заменяла мужу пост, ибо, для того чтобы кормить ее куропатками и каплунами, он должен был голодать, а кроме того, ходить голым, чтобы украсить ее роскошными нарядами и драгоценностями не по карману. Под конец я уразумел, что неудачно женившийся имеет в лице своей супруги нечто вроде переносного ада и все, что нужно для того, чтобы заживо превратиться в мученика.

Зрелище этих суровых испытаний утвердило меня в мысли, что я иду по правильному пути, но заблуждение мое длилось недолго, ибо за спиной я услышал голос:

– Да пропустите же аптекарей!

«Что, аптекари? – подумал я. – Ну тогда это прямой тракт в преисподнюю». И я оказался прав, ибо, пройдя дверь, какие бывают у мышеловок, в которую легко войти, а выйти невозможно, мы оказались в аду.

Весьма примечательно было то, что за весь путь наш никому не приходило в голову воскликнуть:

– Братцы, а мы ведь в ад идем!

Но стоило этим самым людям в нем оказаться, как все изумились:

– Как, мы в аду?

– В аду? – повторил я в ужасе. – Быть не может!

Я попытался возражать. Мне очень грустно было покидать тех, кого я оставил на земле: родственников, друзей, знакомых, красоток. И тут, заливаясь слезами, обратил я взор свой на мир и увидел, как по тому же пути, низвергаясь на бегу в пропасть, устремляются за немногими исключениями все те, кого я знал в этой жизни.

Это меня несколько утешило. «Если они так спешат, – подумал я, – они не замедлят составить мне компанию». Мне уже в тягость становилась эта адская караулка и мучительным казалось ожидание.

Я стал понемногу приближаться к адским воротам в обществе нескольких портных, которые жались ко мне, так как очень боялись чертей. У первого входа мы увидели семь демонов, переписывавших наши имена по мере того, как мы проходили. Они спросили, как меня звать, я ответил и проследовал дальше.

Дошло дело до моих спутников, они сказали, что чинили одежду.

– Видно, понимают на земле горе-швецы, перелицовщики-латальщики, что ад не иначе как для них сделан, если сюда валом валят.

А другой дьявол спросил, сколько их всего. Они ответили, что сто, и тогда один из чертей, у которого была косматая борода с проседью, воскликнул:

– Сотня, говоришь, и притом портных? Быть того не может. Самое меньшее, что мы их брата принимали, было тысяча восемьсот штук. Прямо не стоит из-за таких пустяков беспокоиться.

Портных это очень огорчило, но под конец их все-таки пропустили. Вот какой народ эти портные, боятся, что их даже в ад не пустят!

Первым прошел смуглый человечек с лохматыми русыми волосами, подпрыгнул, увидел себя в аду и воскликнул:

– Ну, вот мы все теперь в сборе!

С очага, на котором он восседал, поднялся черт высшего ранга, горбатый и хромой, достал вместо веревок множество змей, связал всех портных в две вязанки и, сбросив их в просторную яму, крикнул:

– На дрова!

Движимый любопытством, я подошел к нему и спросил, где это он нажил себе горб и хромоту. Он ответил (черт он был немногословный):

– А вот погонщиком этих портных был и таскался за ними по всему свету. А оттого, что пришлось их на горбу своем табанить, и стал я горбатым и хромым. Потом я прикинул и смекнул, что они много живее сюда своим ходом попадают, чем если мне их на себе таскать.

В этот момент земля выблевнула их новую кучу, и мне пришлось податься дальше, – так как латальщиков вокруг черта собралось видимо-невидимо. Адское чудовище стало шуровать ими адскую печь, приговаривая, что в аду самые жаркие дрова получаются именно из тех, кому в главную заслугу можно поставить то, что они никаких новшеств не терпят.

Я проследовал дальше по очень темному проходу, но тут кто-то окликнул меня по имени. Я посмотрел туда, откуда доносился голос не менее испуганный, чем, верно, был взор мой, обращенный в его сторону, и разглядел во мраке человека, слабо освещенного пламенем, на котором он поджаривался.

– Вы не узнаете меня? – спросил он. – Я… (У меня чуть было не сорвалось с языка его имя.) – Он назвался и прибавил: – Книгопродавец. Вот где я оказался.

– Кто бы мог подумать!

По правде сказать, он всегда был у меня на подозрении, ибо лавчонка его была своего рода книжным борделем, поскольку все, что содержалось в его книжном заведении, было соответственного свойства – богомерзкое и шутовское. Даже объявление, гласившее: «Продаются чернила высшего сорта и веленевая бумага с золотым обрезом», могло бы ввести в соблазн и самых стойких.

– Что поделаешь, – сказал он, заметив, как я удивился, что он пускается со мной в объяснения, – уж такая наша горькая участь, что, когда другие страдают за то, что они натворили дурного, нам приходится расплачиваться за дурные творения других и за то, что мы по дешевке спускали испанские книги и переводы с латинского, так что даже олухи за гроши теперь читают то, за что самую дорогую цену платили в свое время ученые. Нынче даже холуй в римской литературе разбирается, и Горация в переводе можно найти у конюха.

Он собирался еще что-то произнести, но тут какой-то черт принялся тыкать ему в нос дымящимися страницами его книг, а другой решил его донять, читая их ему вслух. Видя, что он умолк, я пошел дальше, говоря про себя:

«Если так наказывают за чужие творения, то как же поступают с теми, кто их сочиняет?»

Так я шел, погруженный в раздумье, пока не натолкнулся на обширное помещение, смахивающее на свинарник, куда черти плетьми и бичами загоняли великое число жалобно стонущих душ. Я пожелал узнать, что это за народ, и получил в ответ, что это не кто иной, как кучера. Некий черт, курносый, плешивый и весь вымазанный грязью, воскликнул при этом, что он куда охотнее имел бы дело (выражаясь деликатно) с лакеями, поскольку среди кучеров попадаются наглецы, у которых хватает совести требовать на чай за то, что их лупят, а кроме того, у них у всех одно на уме: предъявить аду иск за то, что черти ни черта не смыслят в своем ремесле и не умеют так звучно щелкать кнутом, как они.

– А за что это их здесь терзают? – осведомился я.

Не успел я это сказать, как с места поднялся пожилой кучер с черной бородой и самой злодейской рожей и сказал:

– Потому, сударь, что мы люди бывалые и в ад приехали на конях, как господа.

Тут вмешался черт:

– А почему ты ничего не говоришь о своих тайных проделках, о греховных деяниях, которые ты прикрывал, а также про то, как ты бессовестно лгал, занимаясь своим низким делом?

– Это мое-то дело низкое? – возмутился один из кучеров (он в свое время служил у некоего кабальеро и надеялся, что тот еще вызволит его из ада). – За последние десять лет не было на свете более почетного занятия, чем наше. Случалось даже, что нас в кольчуги и пастушьи куртки обряжали или еще. в широкое платье с пелеринами наподобие отложных воротников у священников. Ибо мы были все равно что исповедники, чужих грехов знали куда больше, чем они. В самом деле, как ухитрилась бы загубить свою душу иная тихоня, все время сидящая в своем углу, если бы какой-нибудь хитрец не соблазнил ее покрасоваться в карете. Конечно, попадаются мнимо добродетельные особы, которые под предлогом, что едут в церковь, отправляются на свидание пешком, но уж те, кто задергивает занавески и откидывается на задние сиденья, наверняка дают обильную пищу дьяволу. Сдается мне, нынче все женщины променяли свое целомудрие на дары – одаренных теперь не сочтешь, а вот о целомудрии что-то не слышно.

– Ну вот, – воскликнул черт, – прорвало моего кучеришку, теперь ему на десять лет хватит.

– Ас чего бы мне молчать, – огрызнулся тот, – когда вы обращаетесь с нами черт знает как, вместо того чтобы ценить нас и холить? Мы же доставляем вам добычу вашу в преисподнюю не побитую, не порченую, не каких-либо там хромых и колченогих, не голь перекатную, как вечно нищие дворяне, а народ раздушенный, холеный, опрятный, передвигающийся не иначе как в каретах. Оказывай мы такую услугу другим, они бы бог знает как нас ценили, а тут мне говорят, что все это мне поделом, так как я дешево возил, в речах учтив был и в рот хмельного не брал (остальные кучера по сравнению с этими питухами были просто лягушками!) или потому, что паралитиков слушать мессу возил, больных – к причастию, а монашек – к ним в монастырь! Никто не докажет, что в эту карету входил кто-либо с чистыми помыслами. Дело кончалось тем, что всякий жених перед свадьбой осведомлялся, не побывала ли его невеста в моей карете, ибо это было бы верным доказательством ее развращенности. И, несмотря на это, вы так со мной рассчитываетесь?

– Пошел вон! – крикнул другой черт, левша и мулат. Он крепко поддал ему, и кучера замолчали. Вонь, исходившая от возниц, заставила меня поспешить дальше. Я добрался до какого-то сводчатого помещения, где было так холодно, что я стал дрожать и стучать зубами. Удивленный студеностью ада, я спросил, куда я попал. Ответить мне взялся дряхлый и кривоногий бес с петушиными шпорами, кожа которого была покрыта цыпками и трещинами.

– Холод сей проистекает оттого, – сказал он, – что в этом месте собраны шуты, гаеры, жонглеры и фигляры – все дураки дураками, у которых уши, ясное дело, холодные. Таких на свете несть числа и еще столько же; их всех загнали сюда, ибо если бы они разбрелись по преисподней, то холодом своим умерили бы язвительность адского пламени.

Я попросил разрешения поглядеть на них, на что последовало согласие, и, дрожа от стужи, приблизился к самому леденящему сброду, который мне когда-либо доводилось видеть. Одной вещи при этом никто не поверит: они изводили друг друга шутками, в которых упражнялись на этом свете.

Среди шутов я заметил много лиц, которых почитал почтенными. Я осведомился, почему они попали сюда, и черт мне ответил, что это были льстецы, а следовательно, и заправские шуты, в которых шутовство это крепко въелось.

Я полюбопытствовал узнать, за что осуждаются пошляки и как их казнят.

– Многие люди осуждаются на вечные муки, – ответил мне черт, – за то, что впали в смертный грех уныния. Они же, наоборот, осуждены за то, что не унывали или делали вид, что не унывают, и шутовством своим погружали в уныние других. Это все народ, который является к нам без предупреждения на готовый стол и постеленную кровать, словно в собственный дом. Отчасти они нам и сподручны, ибо, как известно, они и себя, и других способны начисто извести, а это облегчает нам работу. При жизни большая их часть уже несет на себе отметину ада, ибо тот, кто не давал вырывать себе зубы за деньги, тот уж непременно позволял гасить свечи о собственную задницу или выщипывать брови, и когда здесь мы их мучаем, многим это оказывается делом уже знакомым – вся разница в том, что они денег не зарабатывают. Видишь вон того, – продолжал черт, – при жизни он был дураком-проповедником и теперь попал к шутам, ибо делал все, чтобы понравиться слушателям; а вот этот был судьей и ради красного словца готов был пренебречь правосудием, и если не толковал законы вкривь, то уж вкось их толковал обязательно. Ну, а этот был не в меру услужливым супругом, он определен к шутам, ибо, для того чтобы доставить всем удовольствие, продавал то, которое ему доставляла собственная жена, получая от нее свой суточный паек не натурой, а деньгами.

А вот эта женщина, хоть и из благородных, была превеликой фокусницей и угодила к гаерам, ибо, для того чтобы всем угодить, готовила из себя блюдо на все вкусы. Короче говоря, в общество шутов попадают представители всех сословий, и потому-то их такое множество: да и, если хорошенько поразмыслить, разве не все вы в конечном счете шуты, ибо только и знаете, что потешаетесь друг над другом, и у вас это, как я уже сказал, природное свойство и лишь у немногих – ремесло. Кроме этих, есть у нас шуты увядшие и осыпавшиеся и шуты, забытые при жатве, так сказать, колоски. Первые по двое или в одиночку слоняются по домам знати, а колоски – те фиглярничают понемножку по деревням, и уж о последних могу вас заверить, что если бы они не жаловали к нам, мы бы ничего не предпринимали, чтобы их увидеть.

В это время внутри помещения раздался шумок, и черт поспешил узнать, что случилось. Оставшись один, я направился в какое-то место за загородкой, где нестерпимо воняло клопами.

«Раз несет клопами, – сказал я себе, – готов побиться об заклад, что тут живут сапожники».

Так и оказалось, ибо я тотчас услышал стук колодок и приметил сапожные ножи. Я зажал нос и сунул голову в подобие свинарника, где они были собраны. Оказалось, что там их великое число. Сторож их сказал мне:

– Это те, кто явился сюда в природном виде, кожи не пряча. Ежели другие попадают в ад на собственных подошвах, этих влекут сюда и свои, и чужие, поэтому-то они так легки на подъем.

Здесь я должен заверить читателя, что в аду не увидишь ни единого дерева, ни большого, ни малого, и солгал Вергилий, говоря, что там, где находятся любовники, растут мирты, ибо никакого признака рощи я здесь не обнаружил и единственные признаки древесности наличествовали в буксе сапожных колодок, ибо другое дерево здесь в ход не идет.

Всех этих сапожников тянуло на блев из-за того, что двери в их помещение подпирали пирожники, которых двум тысячам чертей не удавалось утрамбовать в находившуюся по смежности силосную яму.

– Печальная наша участь, – горестно вздохнул один, – мы осуждаем себя на вечные муки за грех плоти, а баб не знавали, и не с мясом дело имели, а все больше с костями!

Они все горько плакались, пока их не прервал черт, воскликнув:

– Мошенники, нет никого, кто бы заслуживал ада больше вашего! Ведь вы заставляли людей жрать всякое дерьмо и пальцами сморкались в еду, полагая, верно, что сопли ваши сходят за сироп. Сколько желудков принялось бы лаять, если бы воскресить всех собак, которых вы их заставили переварить! Сколько раз сходила за коринку жадная муха, увязшая в тесте ваших пирогов, и сколько раз именно она оказывалась единственной начинкой в пирожках, которые вы продавали своим злосчастным покупателям! Сколько зубов и сколько желудков вы прокатили верхом, заставляя их владельцев поедать целых коней! И после всего этого вы имеете еще наглость жаловаться, вы, которые были осуждены еще во чреве матери! А что сказать про ваши горячие блюда? Да только то, что их можно было бы отправить на горячее поле. Итак, будьте прокляты, страдайте и помалкивайте, ибо хуже приходится тем, кто должен вас мучить, чем вам от вынесения этих мук. Ну а вы, – обратился он ко мне, – проходите, нам и без вас дела хватает.

Я покинул пирожников и поднялся на косогор, на вершине которого направо и налево от меня пылали в вечном пламени какие-то люди. Огонь разводили черти, которые оживляли его с помощью не мехов, а стукачей, ибо способность дуть на ближних была у последних ни с чем не сравнимой. Оказывается, и на том свете они не бросают своего ремесла и по-прежнему являются раздувателями слонов из мух, тлетворным дыханием судилищ и вонючим духом палача, равно как и науськиватели их – проклятые альгуасилы.

Всякий раз, как огонь разгорался ярче, истязуемые начинали истошно вопить. Один из них кричал:

– Я при каждой сделке торговал честно, всякий раз продавал по-праведному, чего же меня преследуют?

«Всякий раз продавал по праведнику», – послышалось мне. «Ну, этот почище Иуды будет», – сказал я про себя.

Движимый любопытством, я направился к нему, чтобы посмотреть, смахивает ли он на изображения предателя и черная у него или рыжая борода, и неожиданно признал в нем знакомого купца, незадолго до этого умершего.

– Как, и вы тут? – воскликнул я.

– Как вам это нравится? Не лучше ли было бы иметь поменьше добра и не томиться здесь?

На это один из мучителей воскликнул:

– Эти жулики думали, что все обстоит очень просто и аршином своим они могут добиться того же, что жезлом божьим добился Моисей. Из камня-де у них забьет источник изобилья. Великими мастерами были они обманывать, ну и дюйм за дюймом, вершок за вершком недомера дотянулись до ада. Впрочем, кто мог сомневаться, что темень в их лавках (весьма пригодная для их темных дел) не приведет их во тьму кромешную преисподней. Ох, – воскликнул он с превеликой досадой, – и народ же это был! С богом хотел сравняться! Как и он меры не иметь. Но тот, что все видит, оторвал их от неги их атласов, ласковых, как южное небо, и вверг в грозовые тучи ада, где терзает их своими молниями. И если хочешь окончательно просветиться, знай, что, поскольку этот народ вместе с ювелирами и торговцами всякими булавками и лентами лишь потворствует безрассудству людскому, все эти люди в одночасье оказались бы нищими, если бы господь бог пожелал, чтобы мир в одно прекрасное утро проснулся разумным и ему стало ясно, что, покупая алмазы, жемчуга, золото и различные шелка, он тратит деньги на бесполезные и излишние редкости, а не на нужное и полезное. И знайте, что всего дороже покупается на земле то, что меньше всего стоит, а именно – возможность чваниться. А эти купцы суть те, кто питает ваши похоти и распутства.

Вид у этого черта был такой, будто он никогда не закончит своей рацеи, поэтому я продолжал свой путь; приведенный в изумление громким хохотом, который до меня донесся. Услышать смех в аду – вещь необычная, и я загорелся нетерпением узнать его причину.

– Что это такое? – воскликнул я.

И вижу, стоят на возвышении два человека, прекрасно одетых, с чулками на завязках, и горланят. На одном плащ и шапочка, манжеты как воротник, а воротник как штаны – все в кружевах; на другом пелерина, и в руках у него пергаментный свиток. Всякий раз, как они произносили хоть слово, семь или восемь чертей, стоявших с ними рядом, покатывались со смеху, что приводило кавалеров в крайнее раздражение. Я подошел поближе, дабы расслышать их речи, и вот что дошло до меня из уст мужчины с пергаментом, который, как оказалось, был идальго:

– Раз мой отец звался так-то и так-то, и я внук Эстебана такого-то и такого-то, и в моем роду было тринадцать доблестнейших военачальников, а со стороны матери доньи Родриги я происхожу от пяти ученейших мужей, – как же могли меня осудить? Все это записано в сей грамоте, я ни от кого не завишу и податей платить не обязан.

– Не хочешь расплачиваться деньгами, расплатишься хребтиной, – вставил черт и тут же хватил его несколько раз по спине так, что тот полетел вниз под горку, и тут же добавил: – Пора бы вам проникнуться мыслью, что тот, кто происходит от Сида, Бернардо и Гоффредо[158] и не может сравняться с ними в доблести, а, наоборот, исполнен пороков, как вы, сводит на нет всю славу своего рода, а не является ее наследником. Кровь у всех, дворянчик мой любезный, одинаково алая! Жизнью своей уподобьтесь вашим предкам, и я тогда поверю, что вы происходите от ученого, когда вы сами станете им или будете стремиться им сделаться, а иначе все ваше благородство будет лишь недолгим обманом, который раскроется вместе с вашей смертью. Ибо в канцелярии преисподней всякий пергамент коробится и грамоты становятся жертвами огня. Благородным в – жизни может считаться лишь тот, кто на самом деле благороден, и добродетель – единственная грамота, к которой мы здесь питаем уважение, ибо, даже если человек произошел от предков низких и безвестных, но руководствовался в жизни божескими законами, он становится достойным подражания, превращается в дворянина и его можно считать основателем рода. Нас здесь смех разбирает при виде того, как вы оскорбляете деревенских жителей, мавров и евреев, как если бы они не обладали добродетелями, которыми пренебрегаете вы. Три вещи делают вас смешными в глазах людей: первая – дворянство, вторая – гонор и третья – бахвальство, ибо каждому ясно, что для вас достаточно того, что ваши предки обладали добродетелью и благородством, чтобы утверждать, что и вы ими обладаете, между тем как вы всего лишь бесполезное порождение земли. Сыну хлебопашца удается приобрести великую ученость; сельский житель, потративший много сил на полезные науки, становится архиепископом, а кабальеро, происходящий от Цезаря, но тратящий свое время не на битвы и на победы, а на игры и распутство, смеет утверждать, что не следовало бы давать митру тому, кто не происходит от порядочных родителей, как будто им, а не ему предстояло выполнить возложенные на него обязанности. Они хотят (что за слепота!), чтобы им, порочным, зачтена была чужая добродетель, проявившаяся чуть ли не триста тысяч лет назад и ныне почти забытая, и не желают, чтобы бедный был прославлен за собственную.

Словно червь подточил изнутри идальго, когда он услышал эту отповедь, а стоявший с ним рядом кабальеро погрузился в грустные мысли, теребя свой плоеный воротник и разрезы своих штанов.

– Что мне сказать о вашем гоноре? То, что это величайший тиран, самый вредоносный и приносящий всего более огорчений. Бедный кабальеро умирает с голоду, у него не хватает денег, чтобы одеться, он ходит рваный и латаный-перелатаный или превращается в разбойника. Денег просить он не может, ибо это оскорбило бы его честь, служить не хочет, ибо это бесчестно. Все, к чему стремятся и чего добиваются люди, делается ради чести. Чего только не губит ложно понятое чувство чести! А если всмотреться, чем, в сущности, является эта мифическая честь, видишь, что она ничто. Из-за чести тот, кому охота была бы пойти туда-то и туда-то поесть, не решается это сделать. Чести ради вдовы умирают в четырех стенах, а девица проводит тридцать лет замужем сама за собой, не зная, ни что такое мужчина, ни что такое радости жизни. Блюдя свою честь, замужняя не дает воли своему желанию, когда оно заявляет о себе. Ради чести люди переплывают моря. Ради чести люди убивают друг друга. Ради чести все тратят больше того, что имеют. А посему честь есть не что иное, как безрассудство плоти и духа, ибо у одних она отнимает радости, а у других покой. И чтобы вы, люди, с совершенной ясностью уразумели, какие вы несчастные и как непрочно все то, чем вы так дорожите, поймите, что из того, что вы больше всего цените, а именно чести, жизни и имущества, честь ваша висит на волоске бабьего срама, жизнь в руках лекарей, а имущество зависит от росчерка пера какого-то писаришки.

«Итак, разуверьтесь в своих заблуждениях, смертные, – сказал я про себя, – уразумейте, что это ад, где, для того чтобы терзать людей горестными речами, им говорят истины!»

Тут черт снова принялся развивать свою мысль.

– А бахвальство? Что может быть смехотворнее! Нет на свете иных добродетелей, как человеколюбие (которым побеждается лютость своя и чужая) и твердость мучеников. Всякое иное мужество – показное. Ведь то, что делают люди, что они сделали, воспитав великое множество доблестных военачальников, проявивших себя храбрецами на войне, они сделали не для того, чтобы прославиться, а из страха; ибо всякий, сражающийся на своей земле, защищая ее от врага, делает это из страха перед еще большим злом, поскольку он опасается плена или смерти, а идущий завоевывать тех, кто сидит у себя дома, порою совершает это из боязни, как бы тот не напал на него первым.

Те же, кто не имеет этого намерения, побуждаемы бывают алчностью. Ничего себе доблестные воины! Грабители чужого золота и нарушители спокойствия других народов, которым господь положил в качестве ограды от нашего честолюбия глубокие моря и высокие горы. Человек убивает другого, движимый чаще всего гневом, слепой страстью, а иной раз и страхом, как бы не быть убитым самому. И вы, люди, понимающие все шиворот-навыворот, называете глупцом всякого, кто не бунтует, не буянит и не сквернословит; умным – того, кто злобен, любит скандалить и нарушать порядок; смельчаком слывет у вас тот, кто не дает людям покоя, а трусом – кто благодаря хорошим манерам избегает положений, при которых к нему могли бы проявить неучтивость. А между тем это как раз те люди, в которых ни один порок не может найти благоприятной почвы.

– Черт подери! – воскликнул я. – Речи этого черта стоят больше, чем все капиталы, что у меня за душой!

Тут тот, на котором были чулки с завязками, сказал с глубокой печалью в голосе:

– Все это верно, если речь идет об этом дворянине; но, клянусь честью кабальеро, при чем тут я? – Слово «кабальеро» он растянул по крайней мере на три четверти часа. – Расценивать так меня, во-первых, неверно и, во-вторых, неучтиво. Как будто все люди одним миром мазаны!

Слова эти вызвали у чертей раскатистый хохот. Один из них немедленно подошел к нему и попросил его успокоиться и сказать, в чем он нуждается и что его более всего огорчает, ибо с ним хотели бы обойтись так, как он этого заслуживает. Тот, не долго думая, ответил:

– Премного вам обязан. Не могли бы вы дать мне доску, чтобы отгладить мой воротник?

Черти прыснули со смеху, а дворянин опять расстроился.

Желая повидать в аду возможно больше разных разностей, я решил, что уже и так задержался здесь слишком долго, и пошел дальше. Не успел я отойти и нескольких шагов, как набрел на лужу, широкую что, твое море и отменно грязную. Тут стоял такой гам, что у меня голова кругом пошла. Я спросил, куда я попал, и получил в ответ, что здесь отбывают наказание женщины, которые при жизни избрали себе должность дуэньи.

Таким образом, я узнал, что особы эти на том свете превращаются в лягушек, ибо при жизни они, подобно лягушкам, способны были квакать без толку и без умолку, как это делают лягушки, сидя в своей вонючей тине, а поэтому в адские лягушки они угодили вполне справедливо, ибо дуэньи – ни рыба ни мясо, как и они. Одного очень позабавила мысль, что дуэньи теперь превратились в гадов, волей-неволей должны держать ноги раскорякой и что единственное достойное внимания расположено у них сейчас ниже пояса, поскольку лица их остались худыми, а шеи в морщинах.

Я пошел дальше, оставив лужу по левую руку, и набрел на луг, где в адском пламени вцеплялись друг другу в бороды и оглашали воздух криками множество мужчин. Охраняли их шестеро стражей. Я обратился к одному из них с просьбой разъяснить мне, что это за старики и почему их здесь собрано такое количество.

– А, это место отведено отцам, которые осуждают себя на вечные муки, чтобы оставить богатое наследство детям. Иначе его называют загоном дураков.

– О, я несчастный! – воскликнул в это мгновение один из этих нежных родителей. – Всю-то жизнь я покоя не знал – не пил, не ел, все старался сколотить достойное наследство старшему сыну. Я даже для того, чтобы не тратить лишних денег, так и умер, не прибегнув к лекарю. И вот, не успел я испустить дух, как сынок мой уже утирал себе слезы моими денежками. И, вполне уверенный, что такой скаред, как я, мог только угодить в ад, он решил, что нет ни малейшего смысла служить мессы за упокой моей души, и в этом пошел наперекор моей последней воле. А тут господь бог в усугубление моего наказания дал мне возможность видеть, как мой недостойный сын расточает накопленное мною, и слышать, как он говорит: «Раз отец осудил себя на вечные муки, уж лучше бы он побольше взял себе на душу, а то стоит ли мучиться из-за таких пустяков?»

– Вы, может быть, хотите убедиться, – вмешался один из чертей, – в справедливости поговорки, которая у вас так в ходу: «Счастлив сын, у которого отец в аду жарится»?

Н «успели слова эти донестись до слуха стариков, как они принялись выть и бить себя по лицу. Страшно было, на них смотреть.

Не будучи в состоянии вынести это зрелище, я прошел дальше.

Дойдя до очень мрачной тюрьмы, я услышал великий лязг цепей и наручников, шипенье огня, удары и вопли. Я осведомился, кого здесь терзают, на что мне сказали, что тут помещаются все „кабызнали“.

– Что-то не понимаю, – сказал я, – о каких таких „кабызналах“ идет речь.

– А вот о каких, – ответили мне. – Все, кого вы здесь видите, – дураки. Жизнь они в свое время вели дурную, но сами этого не сознавали и по дурости своей осудили себя на вечные муки. А теперь только и слышишь от них: „Эх, кабы знал, ходил бы в церковь“, „Эх, кабы знал, смолчал бы“, „Эх, кабы знал, помог бы бедняку“, „Эх, кабы знал, непременно бы исповедовался“.

Я в ужасе устремился прочь от столь дурного и столь ослепленного общества, но угодил из огня да в полымя. Остановившись перед каким-то загоном, я спросил у находившегося при нем черта, кого он здесь казнит.

– Тут разный народ, – ответил он мне. – Тут и те, кто говаривал: „Бог милостив“, и „Кого когда-либо осуждало милосердие божье?“, и „Господь не оставит“.

Я очень удивился и сказал ему:

– Как это милосердие может кого-либо осуждать, когда это дело правосудия? Ты что-то брешешь, черт.

– А ты, – произнес нечистик, – треплешь языком, как несмышленыши, ибо не знаешь, что половина по крайней мере попавшего сюда народа сидит именно из-за милосердия божьего. Ты только прикинь, как много таких, кто, упрекни их в каком-либо дурном поступке, не обратят на слова твои никакого внимания и будут только повторять: „Бог милостив и на пустяки не обращает внимания, ибо велико всепрощение его“. И в то время как они, совершая преступления, ожидают помилования всевышнего, мы их ожидаем здесь.

– Так что же, по-твоему, выходит, что на бога и на милость его нельзя рассчитывать?

– Отнюдь, – ответили мне, – это значит лишь то, что он помогает добрым желаниям и награждает добрые дела и не терпит косненья в дурном. Люди сами вводят себя в обман, если думают, что милость божья способна покрыть их дурные поступки и действовать так, как им выгодно, а не так, как сообразно ее свойствам, ибо она чиста и безмерна для праведных и достойных ее, и кто более всего уповает на нее, менее всего нуждается в ее помощи. Не заслуживает милосердья божьего тот, кто, зная, сколь оно безгранично, заключает из этого, что бог может дать поблажку дурным его побуждениям, и не усматривает в нем целительного источника для души. Милость свою господь зачастую проявляет и ко многим недостойным ее, ибо люди собственными силами ничего не способны совершить, если не помогут им заслуги их и покровительство всевышнего. И самое большее, что может сделать человек, это стараться заслужить его.

„О люди, – подумал я, – как часто забываете бы о самом главном и откладываете до последнего дня то, что намеревались сделать еще в самый первый! Если бы вы только знали, что приговор, которого вы так боитесь, уже произнесен над вами! Как поучительно было бы для многих взором и слухом впитать в себя все то, что творится в аду!“

С этими словами я проследовал дальше и дошел до конюшни, где помещались красильщики. Они так мало отличались от чертей, а черти от них, что даже следователю было бы трудно установить, кто из них кто. Я спросил у одного мулата, лоб которого был так роскошно украшен рогами, что больше всего напоминал вешалку, где помещаются содомиты, старухи и рогоносцы. Он сказал:

– Рогоносцы рассеяны по всему аду, ибо эта публика при жизни является чертями, так сказать, первой степени посвящения, ибо уже в этой жизни им положено терпеть и носить свой роговой венец. Что касается содомитов и старух, мы не только ничего о них не знаем, но еще от всей души желали бы, чтобы и они о нас ничего не знали, ибо в случае первых это значило бы подвергать опасности наш тыл. По этой причине мы, черти, и носим хвосты, ибо там, где пахнет мужеложеством, необходимы хвосты-опахала. Старух мы не желаем иметь поблизости, ибо они и здесь нас донимают и изводят. Им недостаточно того, что они испытали при жизни, они являются сюда и преследуют нас своей любовью. Многие прибыли к нам седые и покрытые морщинами, без единого зуба во рту, на ни одной из них еще не наскучила жизнь. Самое забавное, что, кого бы вы ни спросили, в аду не окажется ни одной старухи. Та, у которой гноятся глаза и нет ни волос, ни зубов, но морщин зато хоть отбавляй, ибо зажилась она на свете, заверит нас, что волосы выпали у нее после болезни, что зубы испортились от сластей, что горб вырос от ушиба, и не признается в своей старости, даже если бы считала, что исповедью своей она вернет себе молодость.

Рядом с красильщиками раздавались отдельные голоса каких-то несчастных, жаловавшихся на свою грустную судьбу.

– Что это за народ? – спросил я. На это один из них ответил:

– Злополучные, погибшие нежданной смертью.

– Брешешь, – перебил его черт. – Ни один человек нежданно не гибнет. По легкомыслию или по неосторожности – другое дело. Но нежданно – нет. Как может нежданно умереть человек, видящий, что вся его жизнь есть путь в могилу и что смерть все время у него под боком? Всю жизнь вы ничего иного не видите, кроме похорон, мертвецов и гробницы. Ни о чем другом не толкуют с церковных кафедр и не говорят в книгах. Куда бы вы ни обратили взор, все напоминает вам о смерти. И сносившаяся одежда, и разрушающийся дом, и разваливающаяся стена – не говорят ли вам о ней? Даже сон, в который вы погружаетесь каждую ночь, не являет ли он вам образа смерти? Как же может оказаться такой человек, для которого смерть была бы неожиданностью? Все вокруг него только и напоминает ему о ней. Вы не имеете права называть себя погибшими нежданно, а лишь людьми, не верившими в то, что могут так погибнуть, хоть знали, что от смерти не защищена даже самая цветущая юность и что в одно и то же время, творя благо и зло, смерть является и матерью, и мачехой.

В это время я повернул голову и увидел некое углубление, в котором души теснились как сельди в бочке, В то же мгновение до носа моего донесся весьма противный запах.

– А это кто такие? – поинтересовался я.

– Аптекари, – отозвался некий наказывавший их желтый и тощий судья. – Ад они набили до отказу. Ну и народ! Меж тем как все прочие очищают, чтобы спастись, от греха свои души, аптекарь держит очистительные для того лишь, чтобы очищать чужие карманы, а это в рай ему дороги не открывает. Вот уж кто по праву может называться алхимиком со своим „Ars sacra“![159] Это не какой-нибудь Демокрит из Абдер, ни Авиценна, ни Гебар, ни Раймунд Луллий,[160] ибо если они и писали о том, как из различных металлов можно получить золото, сами они его не добывали, а если и добывали, то никто после них этим уменьем уже не обладал, между тем как эти аптекари делают золото из мутной воды, из палок, из мух, из дерьма, из пауков, из скорпионов и из жаб. Золото приносит им даже бумага, ибо деньги они дерут даже за обертку своих мазей. Выходит, что ради них одних господь вложил целительную силу в травы, камни и человеческие слова, ибо нет травы, какой бы вредной и ядовитой она ни была, которая не приносила бы им прибытка, включая крапиву и цикуту, и нет такого камня, из которого они не извлекали бы себе проку, даже из нетесаного булыжника, ибо с его помощью они растирают свои зелья. А что касается слов, то они у них всегда в предостаточном запасе, ибо покупателю они никогда ни в чем не отказывают, о чем бы их ни попросили, даже если этого снадобья у них нет, стоит им увидеть деньги, ибо вместо гвоздичного масла– они отвешивают вам спермацету, и заказчик, таким образом, покупает лишь слова, а не то, что эти слова обозначают. Да и не аптекарями их, собственно говоря, надо было бы называть, а оружейниками, и лавки их не аптеками, а оружейными складами докторов, где врач выбирает кинжал грудных сиропов, палаш настоек, мушкет проклятого слабительного, употребляемого без меры, выписанного не вовремя и некстати. Там великий набор пищалей-мазей, тошнотворные аркебузы клизм и заряды свечей. Многие ищут в них спасения, но у тех, кто умирает, ничего уже, надо полагать, не остается на похороны.

– Если хотите от души посмеяться, – сказали мне, – взгляните, кто сидит за ними, и увидите, какое наказание положено цирюльникам. Подымитесь для этого на два уступа, ибо они на этом холме.

Я сделал, как мне было сказано, и увидел (удивительное зрелище и справедливейшее наказание!), что брадобреи, за исключением рук, были, все перевязаны веревками. Над головой у каждого висела гитара, а между ног лежала шахматная доска с шашками. Всякий раз, когда, влекомые природной страстью к пассакальям, они собирались побренчать, гитара улетала от них, а когда они обращали взоры вниз и готовились поддать какую-нибудь шашку, доска исчезала под землей. В этом и заключалось их наказание. Я так смеялся, что никак не мог от них оторваться.

За одной из дверей стояло большое число людей, жаловавшихся на то, что на них не обращают ни малейшего внимания и даже не хотят их мучить. На это какой-то черт ответил, что они нисколько не уступают чертям, ибо не хуже чертей способны мучить других.

– Кто это? – спросил я. Черт объяснил мне:

– С вашего позволения, это все левши – народ, что все делает шиворот-навыворот, а потому и недоволен, что не находится вместе с остальными осужденными. Здесь мы никак понять не можем, люди они или что другое, ибо при жизни они только и знали, что причиняли досаду своим ближним, являясь дурным предзнаменованием. Встретиться с таким человеком, когда идешь куда-нибудь по делу, все равно что набрести на ворона или на сову. И да будет вам известно, что когда Сцевола[161] сжег себе правую руку из-за того, что вместо Порсенны убил другого, он сделал это не для того, чтобы остаться одноруким, а потому, что хотел наказать себя еще более сурово. Он сказал: „Так вот, за то, что я ошибся, осужу себя остаться левшой“.

И когда за сопротивление правосудию кого-нибудь присуждают к отсечению правой руки, суть наказания не в том, что виновного оставляют с культей вместо кисти, а в том, что из него делают левшу. А когда в одном старинном романсе какой-то человек захотел бросить другому особенно сильное, язвительное и обидное проклятие, он воскликнул:

Шуйца мавра пусть смертельный

Нанесет тебе удар.

Известно, что в день Страшного суда все те, кто осужден на вечные муки, будут поставлены ошую от господа. Да что говорить – народ этот сделан шиворот-навыворот, в толк не возьмешь, люди это или нет.

Но тут меня знаками подозвал к себе черт, дав мне в то же время понять, что шуметь не следует. Я подошел к нему, он подвел меня к окну и сказал:

– Ты только полюбуйся, что проделывают с собой уродины.

И действительно, я увидел превеликое множество женщин, занятых кто чем: одни, вместо того чтобы штопать себе чулки, штопали себе лица, маскируя раны и шрамы; другие вообще переделывали себя заново, ибо ни теперешний рост их благодаря высоким каблукам, ни чернота бровей благодаря сурьме, ни цвет волос благодаря краске, ни тело благодаря платью, ни руки благодаря средствам, заставляющим слезать старую кожу, ни губы благодаря помаде уже не были теми, коими наделила их природа.

Я увидел, как одни прикрывали плеши свои волосами, которые они могли назвать собственными лишь потому, что заплатили за них звонкой монетой. У других половина красоты лица находилась на туалете – в банках с румянами и притираниями.

– На что только не способны бабы! – воскликнул один из чертей. – Научились сиять, как солнце, не будучи светилами. Большинство их засыпает с одним лицом, а пробуждается с другим, спят с одними волосами, а встают с другими. Сколько раз вам начинало казаться, что вы спите с чужой женой, а на поверку оказывалась, что прелюбодеяние дальше оболочки не простиралось. Вы только посмотрите, как исследуют они свои лица в зеркале! Это те, кто осуждают на вечные муки себя за то, что лгут своей наружностью и кажутся красавицами, будучи уродами.

Я был крайне удивлен, ибо никак не мог подумать, что подобный грех может повлечь за собой осуждение.

Отвернувшись от них, я увидел мужчину, сидевшего одиноко на стуле. Его не терзали ни огонь, ни холод, ни черти, ни какая-либо другая ниспосланная на него напасть. Он испускал самые жалостные крики, которые мне только привелось услышать в аду, и готов был выплакать собственное сердце, которое так исстрадалось, что вот-вот должно было разорваться.

„Царица небесная! – воскликнул я про себя. – С чего это убивается этот несчастный, когда никто его и пальцем-то не трогает?“

А тот, что ни миг, удваивал свои стоны и вопли.

– Послушай, – сказал я, – кто ты такой и на что ты жалуешься, коли никто тебя не донимает – ни огонь тебя не поджаривает, ни мороз тебя не леденит?

– О-о-о, – простонал он, – нет горше наказания в аду, нежели мое; ты считаешь, что меня не терзают палачи? Как жестоко ты ошибаешься! Самые жестокие мучители сокрыты в собственной моей душе! Неужто ты не видишь? – воскликнул он и стал зубами вгрызаться в свой стул и, корчась, кататься по земле. – Вот они, хладнокровно отмеряющие вечные муки за безмерные преступления! О, какими страшными демонами являетесь вы, сознание того добра, которое я мог совершить и не совершил, память о тех советах, какими я пренебрег, и о злодеяниях, в которых я повинен! Каким вечным упреком встаете вы передо мной! Как жестока карающая меня десница господня! Стоит вам оставить меня, как воображение мое принимается рисовать ту славу, которой я мог бы наслаждаться ценою гораздо меньших страданий, чем те, которые я испытываю сейчас. О разум мой, сколь прекрасным живописуешь ты небо, дабы нанести мне последний удар! Оставь меня хотя бы на мгновение. Неужто воля моя обречена ни на минуту не жить со мной в мире и согласии? О пришелец, если бы знал ты, какие три невидимые языка пламени и какие бестелесные истязатели терзают меня в трех способностях моей души – верить, надеяться и любить! А когда их одолевает усталость, на смену является червь совести, голод которого невозможно насытить и который готов непрерывно точить мою душу, – я, каким ты меня видишь, являюсь вечно терзаемой жертвой его зубов.

Тут он возвысил голос и продолжал.

– Найдется ли во всей этой обители отчаяния душа, которая пожелала бы сменить сжирающий ее огонь и своих палачей на мои страдания? Вот так, о смертный, расплачиваются на том свете, кто обладал на земле знаниями, кто был начитан, владел даром слова и блистал умом, – они сами являются для себя и палачами, и застенком.

И, охваченный еще более глубоким приступом отчаяния, он снова стал биться и корчиться в страшных муках.

Я в страхе отступил от него, говоря себе: „Вот куда приводят и знания, и разум, если их превратно используют. Меня давеча удивило, что он плачет, хотя никто его не трогает, а между тем в груди этого человека таился самый истинный ад“.

Произнося эти слова, я добрался до обширного поля, где в разных местах подвергалось разнообразным мучениям множество людей. Там я увидел несколько проезжавших повозок, на них были души, коих терзали раскаленными клешнями. Перед повозками шествовали глашатаи. Я прислушался к тому, что провозглашал один из них, и вот что я услышал:

– Сих людей господь велел наказать за возмутительное поведение и за то, что они служили дурным примером ближним.

Повозки передвигались от одной кучки осужденных к другой, и каждая из них приобщала возмутителей к своим мукам, поскольку они дурным примером способствовали их гибели. Об этих людях, вводивших других в соблазн, и сказал господь, что лучше бы было им никогда не рождаться.

Изрядно рассмешили меня несколько кабатчиков, которым под честное слово разрешено было свободно бродить по всему аду, причем сколько их здесь ни было, все это слово соблюдали. У меня разгорелось любопытство узнать, почему это их одних пускают гулять беспрепятственно.

– Мы даже ворота свои оставляем открытыми, государь мой, – сказал один черт, – у нас нет ни малейшего основания опасаться, что из ада сбегут люди, которые делали на земле все возможное, чтобы в него попасть. А кроме всего прочего, кабатчики, переселенные сюда, через три месяца становятся такими же чертями, что и мы. Мы только следим за тем, чтобы они не приближались к адскому пламени других грешников, ибо они, чего доброго, могли бы плеснуть туда воды.

Но если вы хотите посмотреть на нечто достопримечательное, поднимитесь на этот холм: в самой глубокой части ада вы увидите Иуду-предателя собственной персоной вместе с окаянной породой проклятых кладовщиков.

Я последовал его совету и увидел Иуду (что меня крайне обрадовало), окруженного своими последователями и подражателями его деяний. Затрудняюсь сказать, был ли он рыжебород, как его изображают испанцы, или чернобород, как живописуют его другие народы, дабы сделать из него испанца, ибо мне лично он показался каплуном. Ничего другого и не могло быть, ибо вряд ли столь гнусные склонности и столь двуличная душа могли оказаться в ком-либо ином, как не в существе, которое (будучи каплуном) было ни женщиной, ни мужчиной. У кого, как не у каплуна, хватило бы бесстыдства поцеловать Христа, чтобы продать его? И кто, как не каплун, должен был понести наказание за то, что оказался с тугой мошной? И кто, как не каплун, мог выказать себя столь малодушным, что удавился, не вспомнив о том, что милосердие господне безгранично? Я крепко верю всему тому, что провозглашает католическая церковь, но в аду Иуда мне показался вне всяких сомнений каплуном. То же скажу и о чертях – все они каплуны: бороды у них не растут, а кожа покрыта морщинами. Впрочем, допускаю мысль, что безбороды они потому, что опалены, а все в морщинах оттого, что в аду им очень жарко. И, верно, так оно и есть, ибо не видел я у них ни бровей, ни ресниц, и все они были плешивы.

Иуда, впрочем, был очень рад тому, что кладовщики, все, сколько их ни на есть, приходят его развлекать и ублажать (ибо лишь весьма немногие из них, как мне говорили, бросили ему подражать). Я вгляделся в них попристальнее и сделал несколько шагов в сторону Иуды. Тут я увидел, что наказание кладовщиков было сходно с тем, которое было определено Титию,[162] чьи внутренности должен был пожирать коршун: в этом случае их тоже клевали какие-то две хищные птицы. Черт при этом произносил громким голосом:

– За хищения, хищникам на угощение.

Сей время от времени провозглашаемый приговор приводил всех в содрогание. Иуда же мучился при мысли о своих тридцати сребрениках. Подле себя он держал сосуд. Я не стерпел, подошел к нему и сказал:

– Как это хватило у тебя совести, гнуснейший меж всеми предатель, продать учителя своего, господа и бога за столь ничтожные деньги?

– А вам-то что жаловаться? – отозвался Иуда. – Для вас высшее благо. Ведь это предательство оказалось для вас началом и основой вашего спасения. Жаловаться больше пристало мне, вот кому круто приходится Нашлись даже еретики, воздававшие мне божеские почести, ибо при моем содействии было создано лекарство, избавляющее вас от гибели. Впрочем, не думайте, что иуд только и есть, что я. После смерти Христа появилось их великое число много хуже моего и куда более неблагодарных, ибо они не только продают Христа, но и покупают, и плетьми полосуют, и распинают его, и, что всего хуже, не чувствуя благодарности к нему за его жизнь, страдания, кончину и воскресение, оскорбляют и гонят его, именуя себя его чадами, в то время как я продал его до кончины его как апостол и казначей. Свидетелем сему может быть сей сосуд с благовониями, принадлежавший некогда Магдалине; я хотел продать его, деньги раздать бедным, и теперь одно из самых жестоких для меня наказаний – это видеть, как то, что должно было пойти на пропитание неимущих, продается и расточается, ибо тогда я единственно стремился к тому, чтобы получить побольше денег, и в конце концов, желая разом покончить со всем этим делом, я продал господа моего, у которого эти благовония хранились, и таким образом помог большему числу несчастных, чем даже имел в виду.

– Ворюга! – воскликнул я, не в силах больше себя сдержать. – Если, увидев Магдалину у ног Христа, ты возжелал обогатиться, что же не собрал ты жемчужины бесчисленных слез, пролитых ею, и не насытил алчности своей златыми нитями волос, что она вырывала из своей головы, вместо того чтобы низкой аптекарской своей душонкой возжелать получить благовонное миро ее? Но одну вещь я хочу узнать от тебя: с какой стати тебя всегда изображают в сапогах, и даже выражение такое есть – Иудины сапоги?

– Это не потому, что я их когда-либо носил, – ответил он, – но этим, очевидно, хотели сказать, что я все время был на пути в ад, да к тому же был еще и казначеем. И так и следует всегда изображать моих собратьев. Вот истинная причина, а не та, которую вздумали приписать этому другие, полагая, что если я ношу сапоги, то обязательно должен быть португальцем. Это ложь, ибо я родился в… (К сожалению, я запамятовал место, которое он назвал, – Калабрия ли то была или другое какое.) И обрати еще внимание на то, что я единственный кладовщик, которого осудили за продажу, ибо все прочие (за малыми исключениями) влипают за покупки. А в том, что, как ты говоришь, я проклятый предатель, выдавший Христа за ничтожные деньги, ты совершенно прав, но иначе я поступить не мог, если договаривался с такими скупердяями, как евреи. Если бы я потребовал с них хоть на один сребреник больше, они бы у меня Христа не взяли. И поскольку ты не можешь прийти в себя от удивления и все еще глубоко убежден, что я наихудшее существо на свете, загляни пониже, и ты увидишь, что великое множество людей куда хуже моего. Ступай, – сказал он, – довольно нам разговаривать, я их нисколько не затмеваю.

– Ты прав, – сказал я.

Я направился туда, куда мне указали, и встретил по дороге множество, чертей, вооруженных палками и копьями, которые выталкивали из ада хорошеньких женщин, дурных духовников и бесчестных адвокатов. Я спросил, с какой стати их одних выгоняют из ада, на что один из чертей сказал, что они немало способствуют приумножению адского населения: дамочки – благодаря своим личикам и обманчивой красе; духовники – благодаря продаже отпущений, а адвокаты – благодаря своим внушающим доверие лицам и дурным советам. И выгоняют их исключительно для того, чтобы они привлекали в преисподнюю возможно больше народа.

Однако самым запутанным случаем и неразрешимым казусом, с которым мне довелось столкнуться в аду, был вопрос, поднятый одной особой, осужденной вместе с другими продажными женщинами. Стоя перед кучкой воров, она возмущалась.

– Скажите на милость, государь мой, – обратилась она ко мне, – как вообще можно расценивать поступки человеческие? Вот воры, к примеру сказать, отправляются в ад за то, что берут чужое, а женщина попадает туда же за свое кровное. Если справедливо давать каждому свое, а мы это делаем, то за что, спрашивается, нас осуждают.

Я не стал ее слушать и спросил, поскольку кто-то из чертей упомянул о ворах, где я могу увидеть писцов.

Быть не может, чтобы в аду не оказалось ни одного, хоть никто из них мне не попался на пути.

На это один из чертей заметил:

– Полагаю, что вы так ни с одним из них и не встретитесь.

– Так что же с ними делается? Спасаются они все, что ли?

– Нет, – ответили мне. – Просто они здесь уже не ходят пешком, а носятся по воздуху, пользуясь своими перьями. И то, что на пути к погибели вам не попалось ни одного, отнюдь не значит, что сюда их не попадает бесчисленное множество, а только то, что попадают они сюда с такой стремительностью, что пуститься в путь, долететь и влететь занимает у них не более мгновения (такие уж у них перья). Вот почему они вам и не попались на пути.

– Как же их тут не видно? – воскликнул я.

– Видно, как же не видно, – успокоил меня черт, – только их здесь не писцами называют, а котами. И чтобы у вас не осталось ни малейшего сомнения в том, что их здесь предостаточно, осмотритесь: ад, как вы видите, помещение громаднейшее, древнее, грязное и развалющее, и ни единой мышки вы в нем не найдете, так как они их всех истребили.

– А как обстоит дело с дурными альгуасилами? Неужто их у вас нет?

– Ни единого, – ответил бес.

– Быть не может, – возмутился я, – а если среди множества порядочных попадаются злодеи, достойные осуждения?

– Повторяю, что в аду их нет, потому что в каждом дурном альгуасиле, даже если он еще не умер, уже сидит ад со всеми его чертями. Так что не он сидит в аду, а ад в нем. Понятно?

Я перекрестился и произнес:

– Правильно вы делаете, черти, что так альгуасилов недолюбливаете.

– А как же может быть иначе? – отозвался бес. – Если в других альгуасилов вселяются бесы, как нам не бояться, чтобы они сюда не заявились и не отняли у нас нашу работу – карать души, а то Люцифер возьмет да и уволит нас, а их заберет заместо нас на службу.

Глубже вдаваться в этот предмет мне не захотелось, и я пошел дальше. Сквозь решетку я увидел приятнейший клочок земли, наполненный душами, из коих одни молча, а другие заливаясь слезами, всем видом своим bыражали глубочайшую скорбь. Мне сказали, что место это отведено влюбленным. Я испустил скорбный стон, убедившись, что и за гробом души продолжают жалостно вздыхать. Одни вторили друг другу в изъявлении чувств и терзались от приступов ревности. О, сколь многие из них сваливали вину своей погибели на собственные желания, сила коих лживо живописала им красоту любезных им существ! Большинство их было осуждено за аядумство, как мне сказал один из чертей.

– Что это за штука аядумство, – спросил я, – и что это за разновидность греха?

Черт расхохотался и ответил:

– Заключается она в том, что люди доверяют обманчивой внешности, а потом неизменно говорят: „А я думал, что это меня ни к чему не обяжет“, „А я думал, что это не заставит меня влюбиться“, „А я думал, что она отдастся мне и будет всегда моей“, „А я думал, что мне не придется ревновать и драться с соперником на дуэли“, „А я думал, что она удовлетворится мною одним“, „А я думал, что она меня боготворит“, – и таким вот образом все влюбленные, угодившие в ад, оказались здесь за то, что они что-то воображали. Все это люди, самые лютые муки которых заключаются в их раскаянии и которые меньше всего знают себя.

Посреди них стоял Амур, покрытый чесоткой, со свитком, на котором было начертано:

Всяк, в ком жив рассудок, может

Подавить такую страсть,

Ведь не радость, а напасть

То, что липнет к нам и гложет.

– Стишки, – заметил я. – Верно, и поэты здесь поблизости водятся.

И тут, повернувшись в сторону, я увидел до ста тысяч их, сидящих в огромной клетке, которую в аду называют домом умалишенных. Я принялся их внимательно разглядывать, и тут один из них, кивая в сторону женщин, сострил:

– Эти прекрасные дамы сделались наполовину камеристками у мужчин, ибо хотя не одевают их, зато с успехом раздевают.

– Что, и здесь продолжают острословить? – воскликнул я. – Огнеупорные же у вас башки!

В это мгновение один из них, обремененный кандалами и содержавшийся с большей строгостью, чем все остальные, сказал:

– Дай господи, чтобы в таком же положении, что и я, оказался тот, кто изобрел рифмы!

Случилось мне для рифмы подходящей

Ту, что была Лукреции невинней.

Забывши совесть, обозвать гулящей!

И обругать умнейшую гусыней…

Чего мы ради рифмы не содеем?

Ее, о Муза, стала ты рабыней!

Когда, ища созвучья, мы потеем,

Способны мы свершить любую гадость,

Идальго даже сделать иудеем;

Для рифмы горечь обретает сладость;

Безгрешность – Ирод; то, что нам претило,

Теперь нежданно нам приносит радость.

О, сколько преступлений совершила,

Столь мерзких, что не выразишь словами,

Душа, покуда виршами грешила!

Поставив на конце стиха деньгами,

Я семь мужей – супругов жен примерных —

Созвучья ради наделил рогами.

Здесь ты нас видишь среди самых скверных,

Но, лишь сюда навеки угодив, мы

Узнали, до чего доводят рифмы

Любителей успехов эфемерных.

– Что за потешное безумство! – воскликнул я. – Даже здесь вы не бросаете его и продолжаете находить в нем вкус. Ну и ну!

Тут со мной согласился черт:

– Это такой народ, что воспевает свои грехи, вместо того чтобы их оплакивать, как другие. Когда они с кем-нибудь сходятся, они красоток своих превращают в пастушек или мавританок, дабы грех их не так бросался в глаза, и воспевают свою страсть в каком-нибудь романсе ео вкусе толпы. Если они влюбляются в какую-нибудь даму, самое большее, что они ей дарят, – это сонет или несколько октав, а если сходятся с ней и бросают ее, самое малое, что от них можно ожидать, – это сатиру. Немногого стоят изумрудные луга, золотые волосы, перлы, рождающиеся на заре, хрустальные источники и т. д., если подо все это не займешь денег себе на рубашку. Даже талант их не может служить залогом у ростовщика! Про этих людей не скажешь, какую религию они исповедуют. По имени они христиане, души у них как у еретиков, мысли как у арабов, а речи как у язычников.

„Если я дольше здесь задержусь, – произнес я про себя, – мне, верно, придется услышать какую-нибудь неприятность“.

Посему я оставил их и пошел дальше в надежде увидеть тех, кто не знал, что можно я чего нельзя просить у господа. Боже, какие жестокие страдания были написаны у них на лицах! Как жалостно они рыдали! У всех у них языки были осуждены на вечное заточение и обречены на молчание. И вот какие жестокие слова порицания должны были они выслушивать из хриплой глотки дьявола:

– О кривые души, приникшие к земле, что с алчными молитвами и с предложением низменных сделок дерзали обращаться к всевышнему и просить у него таких вещей, что, из страха, как бы другой не услышал, вы решались называть их в храмах, лишь прильнув к священным изваяниям, как могли вы это делать? Неужто в большем страхе держали вас смертные, чем сам господь вседержитель? Как страшны и жалки были вы, когда, забившись в угол церкви, трепеща от боязни, что вас подслушают, вы лепетали свою молитву, зорко следя за тем, чтобы ни одна просьба не покидала ваших уст, не будучи сопровождаема обещанием даров! „Господи, сделай так, чтобы умер мой отец и я унаследовал его имущество; возьми в царство свое старшего моего брата и обеспечь за мной владение майоратом; дай найти мне золотую жилу под ногами моими; да будет благосклонен ко мне король, и да увижу я себя осыпанным его милостями!“ И смотрите, до чего доходило ваше бесстыдство, – если вы осмеливались говорить: „Господи, сделай это, ибо, если ты выполнишь мое желание, я обещаю тебе выдать замуж двух сироток, одеть шесть нищих и дать деньги на украшение твоего алтаря“. Сколь велика слепота человека – обещать дары тому, кто и без того владеет всем! Вы испрашивали в качестве милости у господа то, что обычно он дает в наказание. А если он и выполняет ваше желание, тяжким грузом в час вашей смерти ложится на вас то, что вы воспользовались этим благом, а если он не выполняет его, уже одно то, что вы могли взлелеять такую мечту, преследует вас при жизни. И так по дикому неразумию своему вы обречены на вечные жалобы. А если вам случалось разбогатеть благодаря обету, много ли обещаний вы своих сдержали? Какая буря не обогащает святых угодников обещаниями? И какой следующий за неблагоприятный ветерок не лишает их, по забывчивости, обещанных им служб с колокольным звоном? Сколько драгоценных даров было обещано церквам пред страшным ликом гибели? А сколько этих обещаний погибло, едва обещавший вошел в гавань самого храма? Все ваши дары вызваны необходимостью, а не набожностью. Спрашивали ли вы у господа бога то, что просить у него надлежит, – мир душевный, умножение благодати, милостей и вдохновения свыше? Нет, конечно. Вы даже не знаете, на что нужны они и что они собою представляют, вы не знаете, что единственные жертвы, дары и приношения, которые господь принимает от вас, суть чистая совесть, смирение духа и горячая любовь к ближнему, и если все это сопровождается покаянными слезами – это единственные деньги, которые даже бог (если это возможно) алчет от вас получить. Господу угодно, чтобы вы воспоминали о нем для вашего же блага: а поскольку, кроме как в беде, вы не вспоминаете о нем, он и насылает на вас беды, чтобы вы о нем не забывали. Так подумайте, безумные просители, сколь недолговечны были блага, коих вы назойливо добивались у него. Сколь быстро они покинули вас и, неблагодарные, бросили вас на самом последнем переходе вашей жизни! Не видите разве, что чада ваши еще не потратили ни реала вашего наследства на добрые дела и заявляют, что вам от этого ни холодно, ни жарко не будет, поелику, по их словам, вы не преминули бы творить их при жизни, будь вам от этого хоть какой-либо прок? И вымаливаете вы у бога такое, что порой он исполняет желание ваше с единственной целью – наказать ваше бесстыдство. И в превеликой мудрости своей, обучив вас в молитве господней тому, что обращаться к нему с просьбой невозбранно, он вместе с тем предвидел опасность, заключенную для вас в возможности просить, а потому и указал вам в молитве сей, за чем вы можете обращаться к господу вашему, но мало кто из вас уразумел слова его.

Они захотели ответить мне, но кляпы не дали им это сделать.

Я же, видя, что они не могут вымолвить ни слова, прошел дальше, туда, где находились костоправы и шарлатаны, сжигаемые живьем, и знахари, которые также были осуждены, ибо все их заговоры оказались обманом.

Один из чертей сказал:

– Полюбуйтесь на этих продавцов крестных знамений, торговцев крестами, одурачивавших народ и внушавших ему мысль, что болтун способен принести какую-либо пользу. Все эти шарлатаны никогда не лечили никого, кто мог бы их попрекнуть, ибо те, к кому вернулось здоровье, были, естественно, благодарны им, а те, которых они загнали в гроб, уже не могли на них пожаловаться. Что бы ни делали эти люди, все в жизни им шло на пользу. Выздоровевший осыпал их подарками, а если кто умирал, то награждал лекаря наследник покойного. Если водой и тряпками они вылечивают рану, которая зажила бы и без их участия, они уверяют, что исцеление совершилось в силу каких-то магических слов, коим обучил их один еврей. Нечего сказать, недурной источник для целительных заговоров! А если рана дает фистулу, воспаляется и больной умирает, все говорят, что, уж видно, час его пробил. Послушать их только, чего они ни врут о чудесных исцелениях! То это человек, который придерживал руками вывалившиеся у него из брюха кишки, то некто, которого шпага, войдя в подвздошную область, пронзила насквозь. Но что меня всегда поражало, так это то, что чудесные исцеления эти неизменно происходили в сорока или пятидесяти лигах от того места, где трепал языком шарлатан – не ближе и не дальше, – и всегда при этом он находился на службе у сеньора, скончавшегося тринадцать лет назад, ибо таким образом труднее было изобличить его во лжи. По большей части те, кто так вот и лечит водицей, сами заболевают от вина. Впрочем, все это народ, который крадет потому, что его за это по головке гладят, ибо дураков всегда хватает. Я между прочим приметил, что все заклинания составлены очень безграмотно, ума не приложу, какая чудодейственная сила приписывается солецизмам, если к ним прибегают, чтобы совершить исцеления. Как бы там ни было, шарлатанов вы найдете здесь известное количество; не надо только их смешивать с некоторыми добрыми людьми, кои, будучи в милости у бога, достигают с его помощью излечения тех, кого они пользуют, ибо даже тень друзей всевышнего способна даровать жизнь. Но чтобы увидеть поистине примечательных людей, надо познакомиться с шептунами, которые излечивают нашептыванием, они тоже утверждают, что обладают целительной силой.

Шептуны обиделись, говоря, что они и в самом деле могут лечить. На это один из чертей заметил:

– Неужто нельзя узнать, на что годны люди, если всю свою жизнь они только и знают, что нашептывают.

– Довольно, – воскликнул другой черт, – больше слушать я не намерен. Пусть они отправляются к стукачам – те тоже нашептыванием промышляют.

Туда они и были направлены, к своему величайшему огорчению, а я спустился еще на один уступ, чтобы увидеть тех, кто, по словам Иуды, был еще хуже, чем он, и в большом помещении натолкнулся на толпу полоумных. Черти признались, что они не в силах были их понять и ничего не могли у них допытаться. Это были астрологи и алхимики.

Последние бегали взад и вперед, нагруженные печами и тиглями, грязями, минералами, шлаками, ретортами, дерьмом, человеческой кровью, порошками и перегонными кубами. Здесь пережигали, там промывали, дальше отделяли, еще дальше очищали.

Один проковывал ртуть молотком и, разложив вязкую материю и отогнав более тонкую часть, способную загрязнить огонь, помещал ее в капель, где она превращалась в дым. Другие спорили, следует ли нагревание производить при помощи горящего фитиля, или под огнем Рай-мунда Луллия следует разуметь обжигаемую известь, и идет, ли речь о свете, производящем тепло, или о тепле, производящем огонь.

Третьи, наложив печать Гермеса,[163] приступали к Великому делу;[164] четвертые смотрели, как черное превращается в белое, и ждали, когда оно станет красным, а произнося слова вроде „соразмерное количество природы, природе довлеет природа и она сама себе помогает“, равно как и другие подобные темные речения, ожидали восстановления намешанных ими веществ до первичной материи, превращая между тем свою собственную кровь в самый мерзкий гной, и, вместо того чтобы из дерьма, волос, человеческой крови, рогов и шлака получить золото, безрассудно его растранжиривая, переводили на дерьмо. О, сколько раз слышал я крик: „Покойный отец воскрес!“[165] и после этого его снова убивали. И какие возгласы сопровождали слова, на которые так часто ссылались пишущие о химии: „Великая благодарность всевышнему, что из самого низкого на свете дозволяет создавать нечто столь драгоценное“.

По поводу же того, что является самым низким, они никак не могли прийти к соглашению. Один уверял, что он это уже открыл: если философский камень нужно создавать из самого низкого на свете, то его необходимо делать из фискалов. И их бы сварили и перегнали, если бы в дело не вмешался сторонний, заявивший, что раз они способны были надувать начальство ложными доносами, следовательно, в них содержится слишком много воздуха для столь твердой материи, как камень. После чего согласились на том, что самым низким на свете являются портные, ибо каждый стежок их вел по стежке погибели и уже при жизни они высохли так, что ярче всех могли гореть в аду. Алхимики уже готовы были наброситься на них, если бы один из чертей не остановил их словами:

– А знаете, что самое низкое на земле? Алхимики. И посему для того, чтобы создать камень, необходимо всех вас сжечь.

Им дали огня, и они спалили себя почти охотно ради того, чтобы увидеть философский камень.

Толпа астрологов и суеверных была не меньше. Хиромант брал за руку всех прочих осужденных и говорил им:

– Бугор Сатурна вполне ясно указывает, что вы должны были осудить себя на вечные муки!

Другой, стоявший на четвереньках среди эфемерид и таблиц, с помощью циркуля измерявший высоты светил и записывавший звезды, встал и сказал громким голосом:

– И подумать только, что если бы моя мать родила меня на полминуты раньше, спасение мое было бы обеспечено! Ибо как раз в этот момент Сатурн менял аспект, Марс переходил в дом жизни,[166] а Скорпион терял свою зловредность; однако я родился в самый неблагоприятный миг и всю жизнь влачу жалкое существование.

Третий, шедший за ним, говорил терзавшим его чертям, что надо сначала проверить, действительно ли он умер, это-де не может быть, поскольку Юпитер у него был на восходе, а Венера находилась в доме жизни, не имея неблагоприятного аспекта, и поэтому он обязательно должен был прожить девяносто лет.

– Нет, вы посмотрите, – повторял он, – посмотрите внимательно. Разве я покойник? По моим расчетам это никак не получается.

С этими словами он обращался ко всем, но из ада его никто вызволить не мог.

Но тут, чтобы довершить эту картину безумия, выскочил еще некий приверженец геомантии[167] и стал показывать свое искусство: он построил свои астрологические двенадцать домов, приобретавшие тот или иной смысл от брошенной земли и линий, которые при этом образовывались. Все это сопровождалось магическими заклинаниями и молитвами; тут же, сложив четные и нечетные числа, выставив судью и свидетелей, он попытался доказать, что является самым надежным астрологом, и если бы кто добавил: „и самым честным в своих предсказаниях“, то не солгал бы, ибо вся наука его держится на честном слове, как бы это ни было прискорбно для Педро[168] де Абано, который был одним из присутствовавших вместе с великим чародеем Корнелием Агриппой[169] (последний, имея одну душу, сгорал в четырех телах своих проклятых и запрещенных церковью сочинений).

За ними я разглядел Тритемия,[170] автора „Полиграфии“ и „Стенографии“, препиравшегося со стоявшим против него Карданом.[171] (Только об этом последнем он отозвался плохо в своей книге „De subtilitate“,[172] ухитрившись в ней наврать еще более, чем Кардан, и не удивительно, ибо собрал там всякие старушечьи чародейства.)

По другую сторону Юлий Цезарь Скалигер[173] терзался из-за своих „Exercitationes doctissimae“,[174] казнимый за бесстыдную ложь, которую он написал о Гомере, и за свидетельства, которые он приводил, чтобы воздвигнуть алтарь Вергилию, сделавшись маронопоклонником.

Потешался над собой и своей магией Артефий,[175] изготовляя таблички для того, чтобы разуметь язык птиц; Мизольд[176] же был в отчаянии и вырывал у себя бороду, ибо после огромного количества бессмысленных опытов не мог найти новых глупостей и написать о них. Теофраст Парацельс[177] жаловался на то время, которое он потратил на алхимию, но радовался тому, что написал про медицину и про магию (ибо никто последней не понимал), а также тому, что поставлял книгопечатням насмешливые и весьма остроумные писания.

Позади всех стоял нищий Веккер, одетый в лохмотья всех тех, кто писал бессовестную ложь и распространял всякое колдовство и суеверия. Книга его была напечатана в Женеве и была понадергана отовсюду – из мавров, из язычников и из христиан.

Здесь был и тайный сочинитель „Claviculae Salomonis“[178] и тот, кто обвинял его в мечтаниях. О, как горел обманутый суетными и глупыми речами еретик, написавший книгу „Adversus omnia pericula mundi“![179]

А как пылали Катан и творения Расиса![180] Теснье[181] со своей книгой о физиономиях и руках расплачивался за людей, которых он довел до сумасшествия своими бреднями и линиями. Этот хитрец насмехался над людьми, прекрасно зная, что ничего определенного из лица дюжинного человека не заключишь, поскольку люди из страха, или потому, что не имеют соответственных возможностей, не проявляют своих наклонностей и подавляют их, и лишь на лицах монархов и вельмож, не знающих управы на себя, склонности их могут проявляться безоглядчиво.

Рядом с ними находился Эйльгард Любин со своими книгами о лицах, руках и животных, выводя из сходства лиц и сходственность их нрава. Видел я там и Скотта,[182] итальянца, но попал он в ад не как маг и чародей, а просто как лжец и обманщик.

Тут же я увидел огромную толпу. По-видимому, ожидала она еще значительного пополнения, так как я приметил в ней много пустых мест, никем не занятых. Никто из этих людей, попавших сюда за чародейство, не был, по справедливости говоря, настоящим колдуном, если не считать нескольких красавиц, лица коих на самом деле обладали колдовской силой, ибо все прочее отравляет лишь нашу плоть, они же приводят в смятение наши чувства и вредят душе, заставляя страстно вожделеть то, что рисует помраченное сознание. Увидав их, я сказал про себя: „Кажется, мы скоро доберемся до жилища тех, кто похуже Иуды“.

Я жаждал поскорее увидеть эти места и наконец попал туда, где без особой милости господней нельзя было сказать, что творится. У ворот стояло грозное Правосудие, а у второго хода находились бесстыдный и тщеславный Порок, неблагодарное и невежественное Коварство, слепое и упрямое Безверие и безрассудное и дерзкое Неповиновение. Наглое и тираническое Кощунство было залито кровью, лежало сотней пастей, извергая из каждой из них яд, меж тем как глаза его горели адским пламенем. Уже подступы к этому страшному месту внушали мне ужас и отвращение. Я вошел и у входа увидел великое множество еретиков, бывших до рождения Христа. Были там офиты,[183] название свое получившие от греческого слова, обозначающего змею, они поклоняются змею, соблазнившему Еву, ибо благодаря ему люди познали добро и зло; каинаны, превозносившие Каина за то, что, будучи сыном зла, он оказался сильнее Авеля; сифиане, названные по имени Сифа. Как горн пылал Досифей,[184] считавший, что жить надлежит исключительно плотью, не веривший в воскресение и лишивший себя (по невежеству своему, превосходящему невежество всех скотов) величайшего блага, ибо, если бы мы были подобны животным, нам пришлось бы, чтобы обрести утешение перед смертью, самим измыслить себе бессмертие. И так Лукан[185] устами одного из своих героев называет тех, кто не верит в бессмертие души: Felices errore suo, счастливые по собственному заблуждению; если бы и впрямь было так, что души умирали вместе с телами!

– Проклятые! – воскликнул я. – По-вашему выходит, что животным, которому господь бог дал всего меньше разума, является человек, ибо, надеясь на вечность, он понимает наоборот то, что для него всего важнее. И нужно было бы считать, что самому благородному своему созданию он даровал всего меньше познания, а природу создал для вящего страдания человечества, что отнюдь не входило в намерения господни, и тот, кто держится этого мнения, не имеет права верить во всевышнего.

Здесь мучился на кресте глава саддукеев. Фарисеи ждали прихода Мессии, но не как бога, а как человека. Были там и гелиогностики девиктиаки – солнцепоклонники. Но самыми забавными были те, кто поклонялся лягушкам, поскольку последние были одной из казней господних, насланных на фараона. Мусориты приделывали клетку к ковчегу, чтобы поместить туда золотую мышь. Оказывались там и те, кто поклонялся аккаронской мухе,[186] и Осия,[187] попросивший у мухи здоровья, прежде чем обратиться к богу, за что пророк Илья наказал его.

Были там троглодиты, поклонники Иштар, Ваала, богини Астар, идола Молоха, звезды Ренфан,[188] почитаемой на алтаре Тофета, путеориты – еретики, поклоняющиеся колодцам, и те, кто воскурял фимиам Медному змию.

Громче всех в этой толпе шумели и причитали еврейки, что з пещерах оплакивали Тамура[189] в его изваянии.

За ними следовали бабалифы,[190] затем пифия с подоткнутым подолом и поклонники Астар и Астарота. Цепь замыкали те, кто ожидал Ирода, по чьему имени они получили название ироиданов. Всех их я счел сумасшедшими или слабоумными.

Но вскоре я дошел до еретиков после Христа. Увидел я многих, как, например, Менандра[191] и Симона-мага, его учителя. Сатурнин[192] измышлял всякие пакости. Были там проклятый ересиарх Василид, Николай Антиохийский, Карпократ, Керинф и гнусный Эбион.[193] Вскоре подошел Валентин,[194] полагавший началом всего море и тишину. Менандр, юнец из Самарии, уверял, что он и есть Спаситель и упал с неба, а в подражание ему фригиец Монтан[195] тоже утверждал, что он Параклит.

За ним следовали его несчастные ученицы Присцилла и Максимилла, ересеначальницы. Последователи Монтана именовались катафригами и дошли до такого безумства, что утверждали, будто святой дух спустился на них, а не на апостолов. Был там и епископ Непот,[196] которому более приличествовал бы санбенито, нежели епископская митра и облачение, утверждавший, что святые вместе с Христом будут царствовать на земле в течение тысячелетия, предаваясь чувственным усладам и роскошным пирам. За ним следовал Сабин, прелат и еретик-арианин, тот, кто на Никейском соборе назвал идиотами тех, кто не последовал за Арием.[197]

Далее, в весьма неприглядном месте по приговору папы Климента,[198] наследовавшего Бенедикту, горели тамплиеры, первоначально – святые в Иерусалиме, а потом от богатства своего ставшие идолопоклонниками и развратниками.

Стоило посмотреть на Вильгельма,[199] антверпенского лицемера, сделавшегося отцом потаскух и предпочитавшего гулящих честным женщинам и блудодейство целомудрию! У ног его лежала Варвара, жена императора Сигизмунда, и называла дурами девственниц, ибо их более чем достаточно. Эта Варвара самым варварским образом служила императрицей чертям; не насытившись преступлениями и даже не устав от них (ибо в этом она хотела превзойти Мессалину), она утверждала, что душа умирает вместе с телом, и прочие вещи, вполне достойные ее имени.

Пройдя мимо них, я оказался в некоем месте, где, загнанный в угол, горел и ругался очень грязный человек, увешанный колокольчиками, у которого не хватало одной пяточной кости, а лицо было изуродовано шрамом.

– Кто ты такой, – спросил я, – что среди стольких скверных оказываешься злейшим?

– Я Магомет, – ответил тот.

Об этом, впрочем, говорили и его низкий рост, и ножевая рана, и колокольчики.

– Ты самый скверный человек, – сказал я, – который когда-либо был на земле и который повлек в ад наибольшее количество душ.

– За все за это я теперь и расплачиваюсь, – ответил он, – между тем как злополучные африканцы поклоняются пяточной кости, которой мне недостает.

– Бессовестный! – воскликнул я. – Почему запретил ты вино своим приверженцам?

– Если бы сверх того дурмана, который они получают в моем Коране, я разрешил им одурманиваться вином, они бы не выходили из пьянства, – ответил он.

– А почему свиное сало запретил, собака, раб, отродье Агари?

– Это я сделал, чтобы не обидеть вина, ибо было бы оскорблением для него, если бы ели шкварки, запивая их водой. Впрочем, сам я вкушал и то, и другое. И поступил столь дурно по отношению к тем, кто в меня уверовал, что здесь лишил их рая, а там – ветчины и бурдюков. И напоследок приказал им не защищать мой закон доводами рассудка, ибо никакими доводами не докажешь необходимость ему повиноваться и поддерживать его. Защиту своей веры я поручил оружию и взбудоражил их на весь их век. А то, что за мной пошло столько народу, не было следствием каких-либо чудес, а лишь того, что закон мой был скроен по их вкусам. Баб они могли менять сколько душе угодно, а в качестве добавочного блюда им разрешались мальчики – вот это и привлекло их на мою сторону. Но зло отнюдь не закончилось на мне. Взгляни-ка вот в ту сторону и увидишь, с какой уважаемой публикой ты повстречался.

Я повернулся и увидел всех еретиков нового времени, начиная с Манеса.[200] Господи! Сколько кальвинистов готовы были выцарапать глаза Кальвину! Первое место среди них занимал Иосиф Скалигер, ибо не лишен был опенка безбожия, был великим богохульником, невоздержанным на язык, высокомерным и безрассудным.

Самое видное место занимал проклятый Лютер со своим капюшоном, окруженный своими женами, надутый, как жаба, и источающий богохульства, и Меланхтон, проглотивший свой язык в наказание за тот вкус, который он находил в ереси.

Был там и ренегат Без,[201] распространявший еретическую заразу со своей женевской кафедры, но когда в аду я увидел ученейшего Анри Эстьена,[202] я не мог удержаться от слез. Я спросил его уже не помню что, касающееся греческого, но язык у него был в таком состоянии, что ответить он смог лишь мычанием.

– Удивляюсь, Анри, что ты ничего не знаешь! На что тебе пригодились все твои знания и острый ум?

Я бы сказал ему еще кое-что, если бы меня не тронула жалостная фигура этого грешника. За ногу был подвешен Гелий Эубан, гессенский житель, знаменитый поэт, соперник Меланхтона.[203] О, как расплакался я, увидев лицо его, обезображенное ранами и синяками, и обожженные пламенем глаза. Вздох невольно вырвался у меня из груди.

Мне не терпелось выйти из этого круга, и я поспешил направиться к галерее, где восседал Люцифер, окруженный дьяволицами, ибо и у чертей имеются представители обоих полов.

Войти туда я не отважился, ибо не мог вынести его безобразный вид; скажу только, что столь прекрасной галереи нигде на свете не сыщешь, поскольку она вся была забита живыми императорами и королями, словно это была не галерея, а усыпальница почивших монархов. Там я увидел весь Оттоманский дом и всех римских императоров по порядку. Попались мне и забавные фигуры: Сарданапал возился с пряжей, Гелиогабал обжирался, Сапор роднился с солнцем и звездами, Вириат лупил палкой римлян, Аттила ставил мир вверх дном, слепец Велизарий метал громы и молнии против афинян, Юлий Цезарь обвинял в предательстве Брута и Кассия. О, в сколь ужасном виде предстал предо мной дурной епископ дон Олпас и граф дон Хулиан,[204] поправшие собственную родину и обагрившие себя христианской кровью!

Увидел я там еще множество властителей, принадлежавших к самым разнообразием народам, но в этот миг ко мне подошел привратник и сказал:

– Люцифер велит показать вам свою кладовую, чтобы вам было о чем рассказать на том свете.

Я вошел и увидел своеобразное помещение, полное драгоценностей необыкновенной красоты; в нем находилось что-то вроде четырнадцати или пятнадцати тысяч рогоносцев и примерно столько же потрепанных альгуасилов.

– Так вот, оказывается, где вы! – воскликнул я. – Как, черт возьми, мог я натолкнуться на вас в аду, если вы были запрятаны здесь?

В кладовой были бочонки лекарей и бесчисленных летописцев, льстецов печатным словом, и притом с разрешения цензуры. В четырех углах смолистыми факелами пылали четыре бесчестных следователя, а на всех полках красовались капризные девственницы, столь скупые на милости, что сравнить их можно €лйхо лишъ с узкогорлыми сосудами.

Указав на них, дьявол заметил:

– Девы эти пришли в ад с нетронутым припасом и хранятся здесь в качестве редкости.

За ними я увидел попрошаек, промышлявших всеми возможными средствами. Были тут и сборщики денег на мессы за упокой душ, находящихся в чистилище, – все полученное они потребляли с вином (хотя и не были священниками).

Вместо маскаронов[205] кладовую украшали мнимые мамаши, торговавшие своими племянницами, и свекрови, проделывавшие то же с невестками. На пьедестале стоял Себастьян Квартель, немецкий генерал, сражавшийся против императора, после того как он некоторое время побыл его алебардщиком, кабатчиком в Риме и пьяницей всюду.

Если бы мне пришлось пересказать все то, что я увидел по дороге, я никогда бы не кончил. Я выбрался из ада и замер в изумлении, перебирая в памяти. все то, свидетелем чего мне довелось там стать.

Единственное, о чем я прошу тех, кому попадутся на глаза эти строки, – это прочесть их с пользой, дабы не увидеть и не испытать на себе весь ужас этих мест. Заверяю читателя, что я не собирался порочить или осуждать здесь кого бы то ни было, а хотел всего лишь заклеймить пороки (порождающие наши грехи, которые, в свою очередь, доводят нас до осуждения) и что все сказанное мною о попавших в ад никоим образом не затрагивает людей праведной жизни.

А закончил я это слово во Фресно, в конце апреля 1608 года, когда мне было 28 лет от роду.

Мир изнутри

Перевод И. Лихачева

Дону Педро Хирону, герцогу де Осуна[206]

Вот мои творения. Само собою разумеется, сочтет ваша светлость, что раз они таковы, то на небо меня им не вознести. Но поскольку я жду от них лишь того, чтобы они снискали мне доброе имя в этом мире, а больше всего ценю звание слуги вашей светлости, то посылаю их вам, дабы столь высокий вельможа оказал им честь; заодно и грехи с них спишутся. Пошли господь вашей светлости благодати и здравия, ибо все прочее, чего вы заслуживаете, снискала в мире ваша доблесть и величие.

Писано в деревне, апреля 26-го дня 1612 года. Дон Франсиско Кеведо Вильегас

Читателю, какого мне бог пошлет: неискушенного или кусачего, благочестивого или жестокосердого, благосклонного или склонного блажить

Давно установлено, что, как утверждает Метродор Хиосский[207] и многие другие, никому ничего не известно и все – невежды. Да и это толком неизвестно: ведь будь известно даже это, хоть что-то было бы известно; лишь подозревается, что дело обстоит именно так. Это жеговорит ученейший муж Франсиско Санчес[208] в своей книге, каковая называется „Nihilscitur“ – „Ничего не известно“. Есть на свете люди, которые ничего не знают, но учатся, дабы что-то узнать; намерения у таких добрые, но занятия пустопорожние: ибо все учение, в конце концов, дает им лишь знание того, что всей истины им не познать. Есть такие, которые ничего не знают и ничему не учатся, полагая, что знают все. Среди этих много безнадежных. Их праздность и самомнение достойны зависти, а мозги – слез. Есть такие, которые ничего не знают и говорят, что ничего не знают, потому что полагают, что что-то воистину знают, а именно то, что ничего не знают; их следовало бы наказать за лицемерие, хоть исповеди их можно верить. Есть другие, самые худшие, я в их числе, которые ничего не знают, знать ничего не хотят, не верят, что можно что-то знать, говорят, что никто ничего не знает, и про них говорят то же самое, – и никто не лжет. И поскольку таким людям можно заниматься хоть науками, хоть искусствами, ибо терять им нечего, они дерзают печатать и предавать гласности все, что припомнится им либо приснится. Такие дают работу книгопечатням, заработок – книгопродавцам, истощают терпение любознательных и в конце концов приносят истинную пользу в бакалейных лавках. Так вот, я как один из таких, и не из самых невежественных, не довольствуясь тем, что мне привиделся во сне Страшный суд, что по моей милости один альгуасил стал бесноватым и что не так давно писал я про преисподнюю, теперь вот пустился без складу и ладу (что, впрочем, несущественно, раз не в пляс) строчить „Мир изнутри“. Коли мое писание понравится тебе и придется по вкусу, будь признателен за то своей неосведомленности, раз довольствуешься ты такой дрянью. А если оно тебе не понравится, вини мое невежество в том, что я его написал, а свое – в том, что ждал ты от меня чего-то другого. И оборони тебя господь, читатель, от длинных прологор и обидных эпитетов.

Вечный странник среди сует юдольных, желание наше с напрасным усердием устремляется от одних к другим, не будучи в состоянии обрести ни родину, ни покой. Пищей ему служит разнообразие, и развлечение свое оно находит в нем. Разнообразие это разжигает в нем ненасытность, порожденную неведением дел мирских. Но если бы желание наше, столь жадно и неустанно их ищущее, познало их истинную природу, оно отвергло бы их с такой же силой, с – какой, раскаявшись, оно начинает их презирать.

Но что удивления достойно, так это его великое упорство, ибо воображение наше сулит нам самым убедительным образом величайшие и неизреченные радости и услады. Таковыми они нам представляются, пока живо наше вожделение, но стоит человеку овладеть тем, чего он так страстно добивался, как незамедлительно наступает разочарование.

Мир, прекрасно понимающий, чем можно польстить нашему желанию, предстает перед нами изменчивым и многоликим, ибо новизна и разнообразие суть те черты, кои более всего нас привлекают; этим мир соблазняет наши чувства, притягивает наши вожделения, а за ними увлекает и нас самих.

Пусть приключения мои обогатят опыт других, ибо когда то, с чем я столкнулся, должно было повергнуть меня в величайшую печаль, в голове моей воцарилась полнейшая неразбериха и суетность захватила меня с такой силой, что, затерявшись в несметной толпе земных поселенцев, я метался, устремляясь то туда, куда влек меня взор мой, за красотой, то кидался вслед за друзьями, прельщавшими меня своим обществом, и так из улицы в улицу, пока я не стал некоей притчей во языцех. Но вместо того чтобы попытаться выйти из этого лабиринта, я делал все возможное, чтобы продлить заблуждение.

То на улице гнева я ввязывался с искаженным лицом в ссоры и ступал по ранам и по лужам крови; то на улице чревоугодия смотрел на шумное одобрение, следовавшее за произнесенными здравицами. И так я переходил из улицы в улицу – а им не было числа, – заблудившись до такой степени, что от удивления я уже не чувствовал усталости, покуда, привлеченный нестройным хором голосов и почувствовав, что меня кто-то прилежно дергает за плащ, я не обратил взор вспять.

Я увидел убеленного сединами почтенного старца в весьма убогом одеянии, у которого и одежда, и обувь были продраны во множестве мест. Это, однако, не делало его смешным, напротив, суровый вид его внушал уважение.

– Кто ты такой, – спросил я, – что мимо воли признаешь себя завистником моих вкусов? Оставь меня в покое, ибо люди, отжившие свой век, никогда не могут простить юности ее утехи и наслажденья, от коих вы отказываетесь не по доброй воле, а потому, что время лишает их вас насильно. Тебе пристал срок уходить, а мне явиться. Предоставь мне любоваться и наслаждаться миром.

Стараясь скрыть свои истинные чувства, он с усмешкой произнес:

– Я не собираюсь ни мешать тебе, ни завидовать твоим вожделениям; я скорее даже испытываю к тебе жалость. Не знаешь ли ты часом, сколько стоит день? Понимаешь ли, во сколь обходится каждый час? Задумывался ли ты над драгоценностью времени? Верно, нет, ибо со столь великой беззаботностью транжиришь его, давая обокрасть себя быстротекущим и незаметным часам, кои похищают у тебя столь знатное сокровище? Кто сказал тебе, что то, что кануло в вечность, сможет вернуться по твоему зову, когда тебе встретится в нем надобность? Скажи мне, видел ли ты когда-либо следы прошедших дней? Нет, конечно; ибо они оборачивают голову лишь для того, чтобы насмехаться над теми и вышучивать тех, кто дал им так бесплодно ускользнуть. Знаешь ли ты, что смерть и дни прикованы к одной и той же цепи и что чем далее идут предшествующие тебе дни, тем ближе подводят они тебя к твоей смерти, которую, быть может, ты еще полагаешь за горами, между тем как она пришла и уже тут. И, судя по тому, какую жизнь ты ведешь, она наступит раньше, чем ты думаешь. Глупцом почитаю я того, кто всю жизнь умирает от страха смерти, но дурным человеком того, кто настолько презирает ее, как будто ее совсем и не существовало, ибо последний начинает ее бояться, лишь когда она приходит, и, обезумев от страха, не находит в себе ни того, что могло бы искупить грехи его жизни, ни того, что могло бы утешить его в последний час. Мудрец лишь тот, кто каждый день своей жизни проводит так, как если бы этот день мог стать его последним днем.

– Убедительные нашел ты слова, добрый старец, – сказал я, – ты вернул мне душу мою, кою суета желаний отвлекла от меня своими чарами. Кто ты, откуда взялся и что делаешь тут?

– Одежда моя и все, что на мне, поношенностью и дырами своими говорит о том, что человек я честный и люблю говорить правду. Чего в жизни тебе более всего недостает, так это того, что ты до сих пор не видел моего лица, – ибо я не кто иной, как Рассеиватель Заблуждений. Эти прорехи в моем платье произошли по вине тех, кто тянул меня к себе и кричал направо и налево, что я их друг. А этими царапинами, шишками и кровоподтеками меня украшают всякий раз, как я к кому-либо приближаюсь, за то только, что я пришел, и дабы скорее прогнать меня подальше. Ибо на свете вы все говорите, что не желаете заблуждаться, а едва только горький опыт вас в чем-либо разубедит, как тотчас одни из вас начинают предаваться отчаянию, другие – проклинать того, кто раскрыл им глаза, а третьи, наиболее сдержанные, просто не верят ему. Если, сын мой, ты хочешь узнать людей, пойди со мной, я выведу тебя на главную улицу, на которой ты увидишь все возможные разновидности человеческой породы, и там, не утомляя себя, узришь вкупе всех тех, кто ходит здесь поодиночке. Я покажу тебе мир изнутри, ведь тебе удается видеть его лишь снаружи.

– А как называется, – осведомился я, – главная улица мира, на которую нам предстоит пройти?

– Называется она улицей Двуличия; начинается она там же, где начался мир, и кончится вместе с ним. И нет на свете почти ни одного человека, у которого не было бы дома, квартиры или комнаты на этой улице. Одни живут там постоянно, другие приезжают лишь на время, ибо людей с двумя лицами великое разнообразие, но все, кого ты видишь здесь, принадлежат к этой породе. Взгляни, к примеру, на этого франта, который зарабатывает себе на хлеб портновским ремеслом, а щеголяет в дворянском платье. Разве не два у него лица, если в праздничный день, разряженный в атлас и бархат, нацепив золотую цепочку и украсив себя лентами, он преображается настолько, что о связи его с иглами, ножницами и мылом никому и в голову не придет подумать? Он будет так не похож на ремесленника, что все будут принимать его за барина. А видишь того дворянина, которого сопровождает человек, похожий на конюха? Дворянчик этот нимало не склонен по одежке протягивать ножки и, хотя у него нет ни гроша за душой, не ходит один, а заставляет лакея следовать за ним по пятам – и все это оттого, что он хочет казаться не тем, кто он есть. Чтобы держать слугу, он не держит своего слова, ибо не платит ему и держит его впроголодь. И дворянство, и дворянская грамота служат ему папой римским, расторгающим союзы, кои заключает он со своими долгами, ибо узы с ними у него куда более тесные, чем с его супругой. А этот кабальеро, чтобы добиться величания „Ваша сеньория“, сделал все возможное, даже попытался стать Венецией, поскольку верховный совет этой республики величают именно так. Ему, который основывал свои притязания на воздухе, надлежало всего-навсего основать их на воде. Чтобы выглядеть дворянином, он держит соколиную охоту, губительную, однако, не столько для дичи, сколько для хозяина оной охоты, заставляя его не по карману тратиться на своих птиц, а затем и для клячи, на которой их возят. Если к этим загубленным существам присовокупляется время от времени какой-нибудь коршун или ворон, то это уже хорошо. Нет, никто из этих людей не является тем, кем он кажется. Дворянин влезает в долги, чтобы корчить из себя вельможу, а вельможа – ну, тот уже подражает самому королю. А что сказать о тех, кто хочет прослыть палатами ума? Ты видишь вон того мужчину с похоронным выражением лица? Мозгов у него не больно-то много, но, чтобы выглядеть умником и слыть таковым, он заявляет, что ничего не может запомнить, жалуется на приступы меланхолии, вечно всем недоволен и кичится тем, что не владеет собой. Это притворщик, желающий, чтобы у него нашли семь пядей во лбу, а на самом деле самый обыкновенный дурак. А то возьми одного из этих. бородачей, которые, словно меч в ножнах, прячут свои седины под краской и стараются во всем походить на юношей. Не видишь ли ты, как юнцы и молокососы хвалятся тем, что способны давать советы другим, и глубоко убеждены, что они невесть какие умники? Но это одна ложь и притворство. Даже в названиях ремесел не видишь ли ты величайшего желания пустить пыль в глаза? Холодный сапожник называет себя омолаживателем обуви; бурдючник – портным вина, ибо одевает его; погонщик мулов – дворянином с большой дороги; распивочная называется заведением; трактирщик – кассиром. Палач носит наименование исполнителя, а фискал – слуги правосудия. Шулера зовут ловкачом; корчмаря – хозяином; кабак – скитом Вакха; бордель – веселым домом; девок – этими дамами; сводней – дуэньями; рогоносцев – добряками. Дружбой называют внебрачное сожительство; делами – ростовщичество; шуткой – жульничество; остротой – ложь; изяществом – коварство; ложным шагом – низость; смелостью – бесстыдство; царедворцем – бездельника; негра – смуглым; алебардщика – учителем фехтования, а лекарского помощника – сеньором доктором. Итак, они не те, кем кажутся, и не те, кем называют себя. Очковтиратели и словом своим, и делом. Прямо не перечесть, сколько развелось этих деликатных названий! Всякую плутовку величают сеньорой красавицей; надевшего просторную одежду – господином лисенсиатом; бродягу – сеньором солдатом; прилично одетого – сеньором идальго; всякого плешивого монаха, кем бы он ни был, – не иначе как „ваше преподобие“, и говорят ему „отче“, писца, наконец, обязательно назовут секретарем. Так что всякий человек, с какой бы стороны ты на него ни посмотрел, – сплошная ложь, и только такие не сведущие в жизни люди, как ты, могут довериться видимости. Откуда берутся грехи? Все они ведут свое начало от лицемерия, в нем они зарождаются и умирают, им питаются гнев, чревоугодие, гордыня, алчность, любострастие, леность, человекоубийство и тысяча других.

– Как можешь ты утверждать это и доказать, если мы видим, что все они различны и друг с другом нимало не схожи?

– Меня не удивляет, что ты этого не знаешь, ибо известно это лишь немногим. Выслушай меня и с легкостью уразумеешь то, что кажется тебе столь противоречивым, между тем как объясняется все весьма просто. Все грехи представляют собой нечто дурное – это ты готов признать; ты также согласишься вместе с философами и богословами, что воля наша стремится ко злу под видом стремления к добру, а также что, для того чтобы согрешить, недостаточно представлять себе, что такое гнев, или понимать сущность блуда, необходимо еще участие нашей воли, причем для совершения греха достаточно помысла и нет необходимости в том, чтобы то или иное действие было совершено, – последнее является лишь отягчающим обстоятельством, хотя по этому последнему вопросу существует множество разноречивых мнений. Разобравшись в этом и согласившись с правильностью этих положений, мы сможем понять, что всякий раз, как совершается грех, это происходит с полного согласия нашей воли, однако по природе своей воля не может стремиться ко злу, если оно не предстает перед ней под личиной какого-то блага. Так вот, разве нет более ясного и очевидного лицемерия, как принимать обличье добра, дабы с тем большим успехом обманным образом убивать? „Какая надежда лицемеру“ – говорит Иов. Никакой. Ибо он не принимает грех свой за то, чем он является, то есть за зло, ни за то, чем он кажется, ибо это лишь видимость, а не действительность. Все грешники менее дерзостны, нежели лицемеры, ибо грешат они против бога, а не с богом и не в боге, но лицемер – тот грешит против бога, пользуясь именем божьим, ибо избирает его орудием своего греха. И посему Христос, зная о сущности лицемерия и ненавидя его прежде всех прочих грехов, после того как дал своим ученикам много положительных наставлений, сделал им одно предостережение, а именно: „Не возжелайте уподобиться печальным лицемерам“, – сказал он (Матфей, VI). Во многих поучениях и притчах он показал им, какими они должны быть, уподобляя их то свету, то соли, то гостю, то человеку с талантами. А то, чем они не должны были быть, он свел к единственному наставлению, сказав: „Не возжелайте уподобиться печальным лицемерам“, обратив их внимание на то, что, для того чтобы не быть лицемером, надлежит не быть грешным ни в чем, ибо лицемер грешит всячески.

Тут мы вышли на главную улицу. Я увидел всю ту толпу людей, которую обещал показать мне старик. Мы заняли подходящее место, дабы с удобством наблюдать за всем, что происходит. Первое, что мы увидели, были похороны. Шествие происходило следующим образом: спереди, облаченные в разноцветные короткие сутаны, шли несколько прохвостов, образуя некую мозаику причетников; стадо это прошло, размахивая колокольчиками наподобие кадильниц; за ними шли мальчишки, обучаемые катехизису, – пажи смерти и гробовые лакеи, дравшие глотку, распевая погребальные песнопенья, затем монахи, а за ними прочее духовенство, гнавшее напропалую ответы на возгласы священников, ибо платили за покойников поштучно и сокращать елико возможно службу было прибыльно, ибо таким образом в свечах сгорало меньше воску, да и оставалось время отправить в могилу еще другого. Далее шли с двенадцатью толстыми свечами двенадцать проходимцев, притворявшихся нищими, они окружали тело и прикрывали собою членов братства святого Иоанна, согбенные плечи которых красноречиво свидетельствовали о незаурядном весе покойницы.

За ними тянулась длинная вереница друзей, принимавших участие в скорби и печали вдовца. Последний, утонувший в шерстяном капюшоне и умотанный в траурный плащ, спрятав лицо за полями шляпы, так что глаза его нельзя было разглядеть, ссутулившись и едва переставляя ноги под грузом десяти арроб трена, шел медленно и лениво.

Опечаленный этим зрелищем, я воскликнул:

– Счастливая женщина, если только покойники могут быть счастливы, что нашла мужа, сохранившего ей любовь и верность по ту сторону гробовой доски! И счастлив вдовец, имеющий таких друзей, которые не только разделяют его скорбь, но даже, кажется, страдают больше, чем он! Не видишь ли ты, как они удручены и убиты горем?

Но старик покачал головой и заулыбался:

– О простак! Горе это показное, одна лишь видимость, но сейчас ты увидишь все изнутри и убедишься, в каком разительном несоответствии истинная сущность находится по отношению к внешности. Ты видишь эти свечи, эти колокольчики, этих причетников и всех этих провожающих? Кто не сделает вывода, что одни действительно освещают путь процессии, а другие на самом деле сопровождают в последний путь покойника и что все эти проводы и вся эта пышность имеют какой-то смысл? Но пойми, что то, что несут в могилу, уже не то, чем оно было при жизни, и вся эта пышность ни к чему не служит, разве лишь для того, чтобы провозгласить, что и мертвые обладают тщеславием и надменностью – покойники и покойницы. Здесь перед нами лишь прах, земля, но земля менее плодородная и более страшная, чем та, которую ты попираешь, не заслуживающая никаких почестей и не достойная быть обработанной плугом и мотыгой. Видишь ли ты этих стариков, несущих толстые свечи? Они то и дело снимают с них нагар, но не для того, чтобы они ярче горели, а потому, что если с них часто его снимать, они больше текут и с них удается Украсть больше воска для продажи. Эти свечи предназначены для того, чтобы оказать последние почести усопшему или усопшей в тот миг, когда их предают земле. Но прежде чем могила успеет их поглотить или хотя бы отведать их, от этих свечей ухитряются урвать на реал или на два воска; правда, этот воск можно рассматривать как своего рода милостыню. Ты видишь печаль друзей? Чем, По-твоему, она вызвана? Да лишь тем, что им пришлось пойти на похороны. Все эти люди от души проклинают тех, кто их сюда пригласил. Куда приятнее было бы им гулять или заниматься своими делами. Вот тот, кто размахивает руками, разговаривая со своим соседом, говорит ему, что приглашать на похороны или на первую мессу священника, когда всякий гость обязан принести подарок, – нечто по отношению к другу совершенно недопустим мое. Похороны суть пир только для одной земли, ибо ей одной приносят нечто в пищу. Что же касается вдовца, то печалит его не смерть супруги и не то, что он остался теперь один, а то, что вместо того, чтобы похоронить ее без всяких расходов и пышности где-нибудь на свалке, ему пришлось развести всяческий шум и блеск и тратиться на причт и на свечи, между тем как, в сущности, супруге своей он обязан весьма немногим. Раз уж ей суждено было умереть, рассуждает он, уж лучше было бы, если бы она умерла сразу, не вводя его в изъян на врачей, цирюльников и аптекарей и не оставляя его погрязшим в долгах за всякие там сиропы и декокты. Считая с этой, он уже похоронил двух жен, и радость его оттого, что он снова овдовел, столь велика, что он уже строит планы нового брака с одной своей старой любовницей, но, принимая во внимание неважное здоровье этой женщины и дьявольскую жизнь, которую она ведет, он полагает, что траурный капюшон ему не придется класть надолго под спуд.

Слова старика привели меня в ужас.

– Боже мой, какая разница между тем, что мы видим в жизни, и тем, что мы видим здесь! Начиная с сегодняшнего дня я утрачу всякое доверие к своим глазам и больше ни во что, что я увижу, не буду верить.

Погребальное шествие прошло мимо нас так, словно и нас в недалеком времени не должны были повезти на кладбище, словно эта покойница и не указывала нам пути и молчаньем своим не говорила нам всем: „Я прохожу первой туда, где буду ожидать вас, оставшихся от тех, кто провожал других, на погребение которых я взирала с такой же беззаботностью, как вы видите сейчас мои похороны“.

Отвлек нас от этих размышлений шум, доносившийся из дома напротив. Мы вошли в него, дабы узнать, в чем дело. Едва там заслышали наши шаги, как раздалось причитание в шесть голосов женщин, сопровождавших плач некоей вдовы. Плач этот был вполне законным, хоть и достаточно бесполезным для покойника. Время от времени раздавался звук, словно кто бил себя по лицу, умерщвляя плоть. Слышны были протяжные всхлипывания, прерываемые вздохами, испускаемыми всеми с натугой и словно нехотя. В доме не было никакой обстановки, стены были голые; несчастная вдова находилась в помещении, лишенном какого-либо света, завешанном драпировками, где все плакали словно на ощупь. Одни говорили:

– Милая, плачем ничему не поможешь. А другие:

– Верно, он сейчас уже в раю.

Кто-то уговаривал вдову подчиниться воле господней, отчего та давала волю слезам и, проливая их как из ведра, восклицала:

– И на что мне жить без него? Несчастной я родилась, раз не осталось мне на кого обратить взгляд свой! Кто теперь поддержит несчастную одинокую женщину?

Тут все снова принимались хныкать, и стены комнаты едва не обваливались от громкого хлюпанья носов. В это мгновение мне пришло в голову, что женщины, выражая сочувствие таким вот образом, очищают свой организм от вредных гуморов.

Я разжалобился и сказал:

– Может ли быть более законное сочувствие, нежели то, которое мы испытываем к вдове? Женщина уже сама по себе обречена на одиночество, но вдова одинока еще гораздо более. Недаром священное писание дало им наименование „немых и безъязычных“, ибо такова этимология слова, служащего в древнееврейском для обозначения вдовы, поскольку нет у нее, кто бы говорил за нее, а говорить самой за себя у нее не хватает смелости. И так как говорить ей приходится одной, а когда она раскрывает рот, никто ее не слушает, для нее это все равно что быть немой, если не хуже. Господь выказал много заботы о вдовах в Ветхом завете, да и в Новом обратил на них немалое внимание. Устами апостола Павла он сказал: „Как господь печется о сирых и взирает на смиренных с высоты“, а пророк Исайя: „Не угодны мне ваши субботы и празднества, и отвращаю лицо свое от ваших курений; утомлен я вашими жертвами, ненавистны мне ваши Костры и торжества. Омойте себя и содержите себя в чистоте, оставьте злобность ваших помыслов, ибо я вижу их, перестаньте творить зло, научитесь творить благо, ищите справедливости, помогайте притесненному, судите сирого по невинности его и защищайте вдову“. Речь пророка переходила от одного доброго дела к другому, еще более угодному господу, и в качестве наивысшего проявления милосердия он указал на защиту вдовицы. И самим святым духом указано нам следовать правилу „Защищайте вдовицу“, ибо, став ею, женщина не может защищать себя, как мы уже об этом говорили, и все преследуют ее. Дело это столь угодно богу, что пророк прибавляет к приведенному еще следующие слова: „И если вы сотворите сие, придите и докажите мне это“. И, пользуясь разрешением, которое дал праведникам всевышний докладывать ему, что они совершили благо, отвратились от зла, помогали угнетенному, заботились о сиротах и защищали вдов, Иов и смог обелить себя перед богом от обвинений, кои в пререканиях с ним возвели на него враги, именуя его предерзостным и безбожным. В XXXI главе он говорит: „Отказывал ли я нуждающимся в их просьбе и томил ли глаза вдовы?“, что вполне согласуется со сказанным мною выше, ибо это то же, что сказать: „Так как она нема, она не может изъясняться словами и лишь взглядом выражает нужды свои“. Дословный перевод еврейского текста гласит: „Или истощил глаза вдовицы“, ибо в этом повинен не обращающий внимания на того, кто одним взглядом просит у него помощи, не будучи в состоянии выразить просьбу свою словами.

– Этому горю они пособляют, заделываясь дуэньями. Стоит вдове сделаться таковой, как на нее нападает такая говорливость, что она с успехом могла бы поделиться ею со всеми немтырями и подкинуть некую толику слов заикам и молчальникам. Покойного супруга они обзывают падалью. Ты только подумай, что это за народ! Раз человек не может ни помогать им, ни присматривать или следить за ними, они говорят, что он падаль. Любопытно было бы узнать, как они отзывались о нем, когда он был жив.

– Это, – сказал я, – злодейство, которое действительно встречается у некоторых, но, вообще-то говоря, овдовевшая женщина оказывается беспомощной и такой, какой мы видим эту несчастную. Дайте мне, – обратился я к старику, – оплакать ее горе и присоединить мои слезы к слезам этих женщин.

Старик не без раздражения отозвался:

– Теперь ты еще проливать слезы вздумал? Не хватало тебе похваляться своей ученостью и выставлять напоказ, что ты зело начитан в богословии, а между тем тебе всего-навсего надо было быть осмотрительным. Ты не хочешь ждать, чтобы я разъяснил тебе истинное положение вещей, для того чтобы высказывать о них свое скоропалительное суждение. А впрочем, кто в силах удержать заранее обдуманные слова, уже готовые сорваться с языка? Не больно они глубоки, но большего ты – не знаешь, и, не подвернись эта вдова, вся твоя ученость осталась бы у тебя в брюхе. Не тот философ, кто знает те или иные вещи, а тот, кто способен их сделать, как не тот богат, кто знает, где находится сокровище, а тот, кто прилагает усилия, чтобы выкопать его наружу. Да и последний лишь тогда достоин именоваться философом, если правильно распоряжается добытым богатством. Велика важность, что ты можешь припомнить прибаутку-другую или два-три общих места, если у тебя не хватает ума применить их на деле. Прислушайся, и ты поймешь, что вдова эта, которая снаружи кажется живым трупом, в душе своей поет радостное аллилуйя. Пусть вдовьи покрывала ее черны, но мысли ее зелены и безрассудны. Ты видишь, что помещение это содержится в темноте и лица у женщин прикрыты плащами? Это сделано для того, чтобы их не могли разглядеть, а так, гнусавя, плюясь, сморкаясь и подражая всхлипываниям, они учиняют фальшивое оплакивание домочадцам, меж тем как глаза их остаются сухими, как трут. Ты хочешь утешить их? Тогда оставь их одних, и они пустятся в пляс, едва заметят, что никто за ними не наблюдает. Тут не замедлят вмешаться подруги: „Хотите остаться одной? Как можно, чтобы такие драгоценные качества пропадали втуне? Вас еще оценят мужчины. Вы знаете такого-то? Когда у вас притупится горечь разлуки с тем, кто теперь в раю…“ А другая: „Вы многим обязаны дону Педро, который оказал вам множество услуг в этих печальных обстоятельствах. Мне даже в голову пришла одна мысль… И в самом деле, если бы что-либо получилось… Вы так молоды, вам все равно придется…“ И тогда вдовица с застегнутым на все пуговицы взглядом и запористым ртом процедит: „Не время сейчас толковать об этом. Все в руках божьих. Он сделает то, что сочтет нужным“. И заметьте еще, что в день кончины супруга вдова ест куда больше обычного, ибо, чтобы подкрепить ее, всякий приходящий считает своим долгом дать ей выпить глоток или съесть кусок чего-нибудь. Вдова ест и неизменно вздыхает: „Вся пища для меня теперь яд. – А затем, продолжая жевать: – Разве можно этим помочь горькой вдове, привыкшей делить пополам хлеб насущный и все прочее со своим мужем? Теперь ей придется все есть одной, не делясь ничем с кем бы то ни было“. Теперь посуди сам, насколько уместны при таком положении вещей твои восклицания.

Не успел старик произнести эти слова, как слух наш привлекли пьяные крики и шум бурлящей толпы. Мы вышли посмотреть, что случилось, и увидели альгуасила, который, держа в руке обломок своего жезла, без шляпы и плаща, с подбитым носом и изодранным воротом, громко взывая к королю и правосудию, преследовал вора, который в поисках церкви – впрочем, отнюдь не с душеспасительной целью – убегал от него с той исключительной стремительностью, которую требовали от него щекотливое его положение и страх перед возмездием.

Сзади остался писец. Он был весь в грязи, держал в левой руке свои письменные принадлежности и что-то строчил на колене. Его окружала толпа. Я обратил внимание, что ничто не вырастает так быстро за столь короткое время, как провинность, когда за описание ее берется писец, ибо за какой-нибудь миг он уже заполнил целую стопу бумаги.

Я поинтересовался причиной переполоха. Мне сказали, что убегавший был приятелем альгуасила и поведал последнему какую-то тайну с сильным уголовным душком» и тот, не желая, чтобы кто-либо другой занялся этим делом, почел за благо арестовать своего дружка. Последний вырвался из его рук и изрядно отмутузил его, но, видя, что на шум собирается народ, пустился удирать во все лопатки, дабы отчитаться в своих деяниях перед алтарем.

Писец составлял акт, между тем как альгуасил с фискалами (кои являются ищейками палача и с лаем следуют за преступником) неслись за ним, не будучи в состоянии его нагнать. Вор, надо полагать, отличался великой прытью, если его не были в состоянии нагнать легавые, которые носятся быстрее ветра.

– Чем сможет вознаградить государство рвение этого альгуасила, если, ради того чтобы жизнь, честь и имущество наши не страдали, он подверг опасности свою личность? Он многого заслужил перед богом и людьми. Гляди, как, несмотря на раны и побои, он гонится за преступником, дабы убрать из этого мирного городка посягателя на благополучие горожан.

– Довольно, – сказал старик, – ибо, если тебя не остановить, разглагольствований у тебя на целый день хватит. Знай, что альгуасил этот преследует вора и старается его поймать отнюдь не ради блага всех и каждого, а потому, что, видя, как все на него смотрят, никак не может стерпеть, чтобы кто-либо дал ему очков вперед по части обирания, а посему пришпоривает себя, чтобы догнать его. В том же, что альгуасил хотел забрать своего дружка, раз он был преступен, я греха не вижу, ибо при этом он свою сыть ел; более того, я считаю, что он поступил правильно и справедливо, ибо всякий лиходей и преступник, кем бы он ни был, – пища для альгуасила и невозбранно ему питаться ею. С кнута и каторги получают альгуасилы свои доходы, а на виселице зарабатывают себе ренту. Для них, как и для ада, добродетельный год все равно что неурожайный, и я прямо не могу понять, как столь ненавидящий их мир им в досаду нарочно не ударится в добродетель на годик. Ничего себе служебка, доходы от которой извлекаются из того же источника, что и доходы Вельзевула.

– Вот ты не доверяешь альгуасилам, а что ты скажешь о писцах, которые заводят дела на основании показаний свидетелей?

– Шутишь, – ответил он. – Попадался ли тебе когда альгуасил без писца? Конечно, нет. Ибо когда альгуасилы идут промышлять себе на обед, дабы не отправлять задержанного в тюрьму без повода, даже если он ни в чем не повинен, они всюду таскают за собой писца, который живенько ему этот повод сварганит. И если даже такой несчастный бел как снег, писец тут как тут, чтобы его очернить, а в свидетелях никогда недостатка не бывает, их найдется столько же, сколько капель чернил в чернильнице. В большинстве случаев не кто иной, как Алчность, стоит за спиной дурного судьи, вручает им перо и допрашивает их. Коли кто из них и говорит правду, то записывают их слова так, как это нужно писцу, а прочитывают им то, что они на самом деле сказали. Если и впредь все на свете будет идти таким же порядком, куда лучше было бы не свидетелей заставлять клясться богу и кресту, что они будут отвечать истинную правду на все, что их спросят, а постановить, чтобы свидетели брали присягу с писцов, что они будут записывать в точности все, что им скажут свидетели. Есть, конечно, много порядочных писцов и честных альгуасилов, но сама-то служба у них такого свойства, что поступает с хорошими людьми точно так, как море с утопленниками, коих оно не терпит и через три дня выбрасывает на берег. Мне кажется правильным, что писец верхом на коне и альгуасил в плаще и шляпе освящают, как это могло бы сделать крещение, те плети, которые всыпают шеренге воров, но печально то, что когда герольд возглашает: «Людям сим за воровство», эхо этих слов отдается в жезле альгуасила и в пере писца.

Он бы еще много наговорил, если бы речь ему не перебило появление кареты, в коей восседал некий богач, настолько преисполненный сознанием своего величья, что, казалось, он выдавливает его из себя и старается распространить даже на четверку своих коней, судя по степенности их аллюра.

Держался он очень прямо, словно насаженный на вертел, щурил глаза и скупился на взгляды, был бережлив со всеми на приветствия, зарывал лицо в расширявшийся кверху воротник, казавшийся бумажным парусом, и, по-видимому, был настолько поглощен размышлениями, что уже не знал, куда повернуться, чтобы сделать поклон или протянуть руку к шляпе, дабы приподнять ее, так что последняя казалась приросшей к его голове, столь неохотно она с ней расставалась.

Карету окружала толпа слуг, нанятых хитростью, живущих обещаниями и поддерживаемых надеждой. В торжественной процессии этой участвовали и кредиторы, средства которых пошли на поддержание этой пышности. Вместе с богачом в карете ехал и забавлявший его шут.

– Для тебя, видно, был создан мир, – воскликнул я, едва его увидел, – для тебя, что живешь беззаботно в праздности и роскоши. О, сколь разумно употреблено сие богатство! Что за блеск! И как ярко свидетельствует он о высокородности сего дворянина.

– Все, что ты вообразил, – чепуха, – сказал старик, – и ложь, что ты говоришь. Единственно, в чем ты не ошибся, это то, что мир создан для таких. А справедливо это потому, что мир – это страдание и суета, а этот вот – воплощенная суета и безумство. Взгляни на этих коней. Они уничтожают не только солому и овес, но губят еще и того, кто поставляет их в долг хозяину, который и одежду-то свою носит лишь из-за любезности кредиторов.

Хитрости, благодаря которым ему удается есть, стоят ему больше труда, чем если бы он руками своими добывал себе пропитание. Видишь ли этого шута? Обрати внимание, что в качестве последнего у него тот самый человек, что содержит его и дает ему все, что у него есть. Видел ли ты у кого более жалкое положение, чем у этих богачей, кои только и знают, что покупают лживые похвалы и тратят свои деньги на лжесвидетелей? У этого вот лицо расплылось в улыбке, потому что жулик шут заверил его, что нет принца, который сравнялся бы с ним, и что все прочие перед ним все равно что простые слуги перед своим господином, и он в это поверил. В сущности, разница между ними не так велика – богач забавляется шутом, а шут забавляется богачом, ибо тот принимает за чистую монету все, что он ему врет.

В это время на улице появилась красавица, мимоходом увлекая все обращенные на нее взоры и наполняя желанием сердца. Шла она с притворно рассеянным видом, прикрывая лицо свое перед теми, кто успел в него заглянуть, и открывая тем, кто его пока не заметил. Она то являла его сквозь тонкое покрывало, то прятала под навесом спущенной на лоб мантильи. То среди развевающихся покрывал, словно молнией, озаряла вспышкой лица, то, как бы показывая всего лишь карту из своей игры, оставляла неприкрытым один только глаз и, наполовину спрятав лицо, обнажала лишь самую малость щеки. Волосы у нее на висках свивались в кольца, словно в смертной муке, лицо являло снег, розы и пурпур, прекрасно ужившиеся между собой, поскольку кто избрал себе выю, кто уста, а кто ланиты. Влажные сверкающие зубы и ручки время от времени снежным пятном ложились на ее черную мантилью, воспламеняя сердца; осанка ее и походка возбуждали любострастные помыслы. Она шла, сверкая драгоценностями, не купленными, а полученными в дар.

Я увидел ее и, покоряясь влечению естества, попытался пойти за нею, как и все прочие, и, если бы не напал на того седовласого старца, так бы и сделал. Я отступил на несколько шагов назад и воскликнул:

– Тот, кто не любит прекрасную женщину всеми пятью своими чувствами, не ценит того, что с таким тщанием и так совершенно сотворила природа. Счастлив, кому выпадает удача напасть на такую, и мудро поступает тот, кто до конца использует этот случай. Какое из чувств не отдыхает, созерцая красоту женщины, которая рождена была для того, чтобы мужчины ее любили.

Любовь, обретшая взаимность, отвлекает нас от всех дел земных, кои она предает забвению, как пустые и недостойные внимания. О, сколь откровенно прекрасны эти глаза! Сколь осторожен этот взгляд, опасающийся, как бы свободная и независимая душа не совершила опрометчивого шага! Что за черные брови и белоснежное чело, так прекрасно взаимооттеняющие противоположность своей окраски! Что за ланиты, где кровь, смешанная с молоком, порождает столь ласкающий взор румянец! Что за алые уста, скрывающие жемчужины, которые осторожно приоткрывает смех! Что за шея! Что за руки! Что за стан! Всё они способны довести человека до погибели и одновременно служить ему самым красноречивым оправданием.

– А что иное делать юности, как не болтать языком, а чувственности – как не предаваться желаниям? – воскликнул старец. – Нелегко тебе жить, если ты всякий раз таким вот образом закусываешь удила. Невеселая была твоя жизнь, если все, на что ты способен, – это разевать рот от изумления. До сих пор я считал тебя слепым, но теперь вижу, что ты вдобавок еще и безумен. Надо полагать, что ты и по сей день еще не знаешь, на что господь бог дал тебе глаза и каково их назначение. Их дело – видеть, а разума – судить и выбирать, а ты делаешь все как раз наоборот или не делаешь ничего, что еще хуже. Если ты доверишь одним глазам, ты тысячу раз попадешь впросак, будешь принимать горы за небо, а великое за малое, ибо дальность или близость предмета могут ввести наш глаз в заблуждение. Какая полноводная река не насмехается над этим чувством, если для того, чтобы понять, куда она течет, нам приходится бросить в нее соломинку или ветку. Только что перед нами промелькнуло некое видение, которое произвело на тебя большое впечатление. Вчера эта женщина легла спать уродиной, а сегодня благодаря своему искусству встала красавицей. Да будет тебе известно, что части тела, которые женщины прежде всего украшают, когда просыпаются, это их лица, груди и руки, и все прочее идет уже потом. Все, что ты видишь на ней, – все из лавки, а не свое. Видишь эти волосы? Куплены, а не отрощены; брови, верно, черноту свою приобрели от сажи, а не от природы; и если бы носы создавали себе так же, как создают брови, у этой бы носа вовсе не было. Зубы, что ты видишь, и рот были черны, как чернильница, а от всяких порошков последний превратился в песочницу. Сера из ушей перешла ей на губы, и, если бы их поджечь, от них понесло бы адским духом. Руки? Все то, что кажется белым, всего лишь след притираний. Ну и зрелище, когда женщина, желающая на следующий день блеснуть во всей красе, покрывает себя с вечера всякими мазями, а лицо свое превращает в корзину с коринкой, чтобы наутро заняться его размалевываньем! Не то же ли это самое, что видеть уродину или старуху, желающую, подобно маркизу де Вильене,[209] выйти омоложенной и сияющей красотой из колбы? Ты любуешься ею? Но знай, что ничто, что ты видишь, не принадлежит ей. Если бы она умыла себе лицо, ты бы ее не узнал. Поверь мне, нет ничего на свете подвергающегося более тщательной обработке, нежели кожа красивой женщины, из-за которой тратятся, сушат и плавят большее количество белил, чем она носит юбок, так мало уверена она в своих чарах. Когда женщины хотят прельстить чье-либо обоняние, они немедленно ставят себя под покровительство всяких душистых лепешек, курильниц и ароматических настоек, а потные ноги прячут свою вонь в туфельках, продушенных амброй. Говорю тебе, что чувства наши понятия не имеют о том, что такое женщина, и пресыщены тем, чем она хочет казаться. Если ты целуешь ее, ты мараешь себе губы, если обнимаешь – сжимаешь лишь доску и вминаешь картонные выпуклости; если ложишься с ней в постель, половина ее роста остается под кроватью вместе с высокими каблуками ее башмаков; если преследуешь ее, ты утомляешься; если добиваешься ее, она стесняет тебя во всем; если содержишь ее, она тебя разоряет; если ты бросаешь ее, она преследует тебя, если ты полюбишь ее, она тебя бросает. Объясни мне, чем она хороша, и вникни в это животное, гордость которого проистекает единственно от нашей слабости, власть – от наших потребностей (а уж куда бы лучше было, если бы они оставались подавленными, нежели удовлетворенными), и тогда тебе ясно станет все твое безумие. Посмотри на нее во время ее месячных, и она внушит тебе отвращение. А когда это недомогание ее пройдет, вспомни, что она его имела и будет еще иметь, и тебя приведет в ужас то, что тебя влюбляло, и стыдно станет тебе сходить с ума по вещам, которые в любой деревянной статуе выглядят менее тошнотворно.

Взор мой остановила огромная и беспорядочная толпа, от которой отделилась чудовищная, похожая на пугало фигура. Лицо у нее было ужасно и все покрыто мелкими морщинами. Колосс протянул руку, которая показалась мне непомерной длины. Разинув огромную пасть, походившую скорее на пещеру, он крикнул:

– Эй там! Пошевеливайся! Проходи по одному!

Не успел он произнести эти слова, как из толпы, стоявшей по ту сторону от него, отделилось несколько человек и перешло по сю сторону. Стоило им пройти под тенью его руки, как в них творилась столь разительная перемена, что все это показалось мне волшебством. Я не мог ничего узнать.

«Ничего себе рука, – сказал я про себя, – чудеса да и только!»

Старик прочистил себе глаза от гноя и, увидев мое смущение, разразился беззубым хохотом, отчего щеки его избороздились глубокими морщинами. Казалось, его сотрясают рыдания:

– Женщина там была изысканнее сонета, спокойнее морской глади, целомудренна до мозга костей и укрыта плащом от нескромных взоров! Перейдя сюда, она дала себе волю: дерзко раскрыла свое нутро и взорами вливает похоть в этих юнцов, – рот ее не устает призывно чмокать, глаза – подмигивать, а руки – взбивать волосы.

– Что случилось с тобой, несчастная, – промолвил я, – не тебя ли я видел на той стороне?

– Ее, точно, – произнес старик и принялся кашлять и отхаркиваться. – Ее, и никого другого. Но в уловках своих она упражняется под рукой.

– А тот вот, кто был так тщательно одет и вместе с тем выглядел так скромно в своем плаще без капюшона? У него было такое сосредоточенное выражение, взгляд его был так печален, а речь звучала так застенчиво и вежливо, что он внушал всеобщее почтение и уважение. Неужто он и там занимался мошенничеством и лихоимством, – осведомился я, – ловил и там всех нуждающихся, коим строил западни, и вечно высматривал, где бы поживиться и где бы нагреть руки?

– Я говорил тебе уже, что это он проделывает под рукой.

– Черт бы побрал эту руку, которая позволяет творить подобные беззакония! А этот, что только и знает, что пишет любовные записочки, соблазняет невинность, приводит ее к падению и губит женскую честь, я видел его, когда он только приближался к руке, – выглядел он человеком достойным и вид имел самый степенный.

– Ничего удивительного, шашнями своими он занимался под рукой, – ответствовал мне мой воспитатель.

– А того, кто здесь способствует ссорам, разжигает споры, растравляет старые обиды, обостряет раздоры, укрепляет неуступчивость и вдыхает новую жизнь в забытые распри, я видел там совершенно другим: он рылся в книгах, изучал законы, осведомлялся о правах, составлял прошения и давал советы. Как мне согласовать эти противоположности?

– Обо всем этом я тебе уже говорил, – отозвался почтенный старец. – Все это он проделывает под рукой, и нужды нет, что это расходится с тем, что он проповедует. Посмотри на этого мужа, коего по ту сторону великана ты видел степенно разъезжающим на муле. Одет он был в длинную куртку с накидкой, шею его окружал белоснежный воротник, руки были в перчатках, и в них он держал пачки рецептов. Направо и налево он раздавал невинные сиропы. А здесь он сидит уже на василиске, на нем броня с наручами и железные перчатки. Он сражает людей кинжалом тифозной горячки, приканчивая жизни, кои там он якобы старался спасти. Здесь он всячески растягивает болезни, для того чтобы выжать из своего пациента все возможное, между тем как там он лицемерно утверждал, что совесть не позволяет ему принимать плату за свои посещения. А теперь погляди-ка на того мерзостного придворного, вечного спутника баловней судьбы, который там, на глазах у министра, изучал чужие приемы низкопоклонства, стремясь их переплюнуть и доводя самоуничижение до стирания себя с лица земли; поклоны он ухитрялся отвешивать столь низкие, дабы придать им больше почтительности, что всякий раз чуть не простирался ниц. Разве ты не видел, как он вечно склонял голову, словно готовился принять благословение, такой смиренный, что, казалось, он способен был, наподобие Гуадианы,[210] исчезнуть под землей? Не слышал громогласное аминь, которое, опережая всех прочих разбойников, он произносил всякий раз, как его покровитель что-либо утверждал или отрицал? Теперь обрати внимание, как по сю сторону руки он перемывает косточки своему патрону, как осыпает его насмешками, как громоздит над его головой проклятия, как обманывает его, как в ужимки и рожи перетолковывает все рабские ухищрения лести, озабоченное выражение лица и мелкие заискивания сочувственно повиливающей бороды и ухмыляющегося рыла. Видел ли ты там этого муженька, криками оглашавшего весь околоток: «Закройте же дверь! С чего это открыли окно? На кой ляд мне карета? Я ем не где-нибудь, а у себя дома. Помалкивайте и убирайтесь, я знаю, что делаю», и прочее в том же духе – все, выдержанное в самом хмуром представлении о чести. А теперь посмотри, как под рукой он бесстыдно расхваливает склонность к уединению своей супруги. Взгляни, как легко усыпить его бдительность заманчивым обещанием или посулом (если такое ему посулят) какой-нибудь выгодной сделки; как о возвращении своем домой он оповещает не звоном в колокольчик, а кашлем, слышным уже за шесть улиц. Какие изумительные качества открывает он в том, что ему подают к столу, сколько почета усматривает в том, что может что-то сберечь! Сколько вещей мечтает он еще выпросить из того, что ему недостает, как подозрительно он относится к бедным и сколь высокого мнения он о богатых и тороватых. Как готов он хмурить брови, если ему попадается существо, у которого нет ни гроша за душой, и как плотно жмурится, если имеет дело с человеком, готовым пойти на жертвы. А видишь там негодяя-верзилу, выдающего себя за закадычного друга того женатого человека, с которым он обращается как родной брат, заботится о его здоровье, интересуется его тяжбами, готов его повсюду сопровождать и поддерживать? Но посмотри, что делает он под рукой. Кто умножает число его чад и ветвистых украшений на его челе? Послушай, что отвечает он соседу, упрекающему его за то, что он с гнусной целью ходит в дом, куда его пускают как друга, доверяют ему и в любое время готовы открыть ему дверь. Вот что он говорит: «Что, вы хотели бы, чтобы я ходил в дома, где бы меня поджидали с ружьем, не доверяли мне и куда бы меня не пускали? Это значило бы быть дураком; пусть то, что я так себя веду, и кажется вам низостью».

Я был поражен словами достойного старца и всем тем, что мне пришлось увидеть из тайной жизни света.

– Если люди поступают так, – подумал я вслух, – под прикрытием столь ничтожной пелены, как тень руки, как же они будут поступать под покровом тьмы более непроницаемой и охватывающей более значительные пространства?

И диковинным показалось мне еще то, что хоть тень от руки и незначительна, но покрывает она злодеяния бесчисленного количества людей, и под рукой творится бог весть что повсеместно и во всех отраслях человеческой деятельности.

Вижу, что сказанное относится и ко мне, пишущему эти строки. Ведь я заявил, что цель этих «Сновидений» лишь развлечение, а под рукой основательно намылил го-Лову тем, кому обещана была лишь подобающая им хвала.[211]

Тут старик обратился ко мне со следующими словами:

– Тебе необходимо отдохнуть, ибо такое переворачивание вверх дном всех наших представлений утомляет, и я боюсь, как бы у тебя не помутился рассудок. Успокойся немного, дабы то, что тебе остается узнать, пошло тебе на пользу и не было тебе слишком тягостно.

Я был в таком состоянии, что с превеликим удовольствием поддался усталости и его советам и бросился на Землю и в объятия Морфея.

Сон о смерти

Перевод А. Косе

Донье Мирене Рикеса[212]

Хорошо еще, что не утратил я дара речи после того, как узрел вашу милость, и думаю, лишь потому вы оставили мне этот дар, что на сей раз я воспользуюсь им, дабы повести речь о смерти. Речь эту я посвящаю вам, но не с тем, чтобы вы поддержали ее своим покровительством; я подношу ее вам из побуждений самых бескорыстных, дабы тем возместить небрежности слога либо неудачи воображения. Не осмелюсь превозносить свою выдумку, дабы не прослыть выдумщиком. Я пытался вылощить слог и взбодрить перо любознательностью и, платя дань смеху, не забывал о поучительности. О том, пошло ли мне на пользу учение и прилежание, льщусь надеждой узнать из суждений вашей милости, если творение мое удостоится вашего внимания; и тогда я смогу сказать. Что счастье мне дано в сновидениях. Храни господь вашу милость, и да услышит он эту мою мольбу.

Писано в тюрьме и в Ла-Торре, 6 апреля 1622 года.

Всякому, кто прочтет

Я хотел, чтобы речи мои кончились смертью, как кончается ею все сущее; пошли мне боже удачу. Сие сочинение есть пятое по счету после «Сна о Страшном суде», «Бесноватого альгуасила», «Сна о преисподней» и «Мира изнутри». Мне одно только и осталось, что сновидения; и если после того, как навестит меня во сне смерть, я не проснусь, ждать меня незачем. Если покажется тебе, что сновидений многовато, пусть будет мне оправданием донимающая меня сонливость; а если нет, то оберегай мой сон, ибо быть мне сонливцем из сонливцев во всех четырех исходах, кои суть: смерть, Страшный суд, ад и блаженство райское. Vale.[213]

Мрачные мысли, малодушное отчаяние и уныние всегда приходят исподтишка и с оглядкою, в надежде застать несчастную жертву в одиночестве, дабы явить ей свою доблесть. Присущая трусам черта, свидетельствующая и о хитрости, и о низости сразу. Хоть и наблюдал я это на чужих примерах, то же самое приключилось в тюрьме со мною самим. Читал я исполненные пыла стихи Лукреция – то ли услаждая свои чувства, то ли в угоду своей меланхолии, – и столь сильна была боль разочарования, которая сообщилась мне во время чтения, что я поддался действию воображения и рухнул под тяжестью столь весомых слов и доводов; и сам не ведаю, что было причиною моего обморока – то, что узнал я, или ужас, что я испытал. Дабы могло проститься мне признание в сей слабости, передам письменно, на манер введения к моей речи, глас божественного поэта, суровый и столь гармонически угрожающий; и вот как он звучит:

Denique si vocem rarum natura repente

Mittat et hoc alicui nostrum sic increpet ipsa:

Quid tibi tantopere est, mortalis, quod nimis aegris

Luctibus indulges? Quid mortem congemis ac fles?

Nam si grata fuittibi vita anteacta, priorque,

Et non omnia pertusum congesta quasi in vas

Commoda perfluxere atque ingrata interiere:

Cur non, ut plenus vitae, conviva, recedis?

Aequo animoque capis securam, stulte, quietem?[214]

Тут сразу вспомнился мне Иов, как стенал он и говорил: «Homo natus de muliere»[215] (Иов, XIV):

Ведь человек, рожденный

Для краткой жизни слабою женою,

На горе и печали обреченный,

Не ведает ни блага, ни покою.

Когда же срок настанет,

Как тень, исчезнет, как цветок, увянет.

Вслед за этими словами, истинность коих изведал я на себе, вспомнились мне слова о сроке, определенном на земле человеку, в том месте, где говорится: «Militia est Vita hominis super terram»[216] и так далее (глава VII):

Война – вот жизнь человека

На сей земле искони,

И то же, что дни наемника, —

Его недолгие дни.

Слова сии внушали мне великое почтение, я был повержен наземь разочарованиями, обессилен, исполнен горестных чувств, а рвение мое было раззадорено; и вот заимствовал я у Иова те слова, кои излились из уст его, когда начал он оглашать свое отчаяние: «Pereat dies in qua natus sum»[217] и так далее (глава III).

Да сгинет навеки день,

Когда на свет я родился,

И ночь моего зачатья,

Та черная ночь, – да сгинет.

Вечною мглой кромешной

День тот да поглотится,

Свет ему да не светит,

Бог его да не видит.

Ночью той да владеют

Темень и мрак могильный,

В дни года да не войдет,

Средь месяцев не вселится.

Да будет она неплодной,

Веселье к ней да не снидет.

Да проклянут ее те,

Кто день клянут, ненавидя,

Те, кто Левиафана

Зовут, чтоб из бездны вышел.

Звезды ее да погаснут,

Свет их да помрачится.

Да ждет она тщетно зари

И никогда не увидит,

Да не придет к ней рассвет

Ясный, златообильный, —

За то, что дверей утробы

Матерней не затворила,

За то, что моя колыбель

Не стала моей могилой.

Среди вопросов сих и ответов, истомленный и истерзанный, я уснул (и подозреваю, что сон снизошел ко мне из милосердия, а не по зову природы). Когда же душа моя освободилась и отрешилась от пут плотских чувств, то стал я добычей комедии, которую сейчас перескажу, и вот каким манером разыграли ее во тьме скрытые во мне силы, причем был я для своих фантазий сразу и зрителем, и подмостками.

Перво-наперво появились лекари верхами на мулах, каковые в своих черных попонах смахивали на могилы с ушами. Поступь у мулов была до смешного неровная и спотыкливая, так что седоков мотало и потряхивало, словно они пилой орудовали; взгляд же у сих последних был мерзостный от привычки вечно шнырять глазами в содержимом урыльников и отхожих мест; борода – как лес, а рот в этих зарослях и с ищейкой еле найдешь; от балахонов разит хлевом; перчатки раздушенные, как раз для душегубов; на большом пальце перстень с таким громадным камнем, что больной, которому щупают пульс, при виде сего украшения начинает подумывать о камне могильном. Лекарей было великое множество, и все в окружении учеников, каковые состоят при них в лакеях, в чем и заключается все их учение; и имеют сии ученики дело не столько с докторами, сколько с мулами, после чего производятся в медики. При виде учеников я сказал:

– Коли эти происходят от тех, нечего дивиться, что от этих происходит наша погибель.

Вокруг них роился сонм аптекарей, и были они во всеоружии: со шпателями наголо и клистирами наперевес, при пластырях и припарках (при Парках они в могильщиках). Снадобья, коими торгуют они, не столько в своих скляницах настаиваются, сколько в оных застаиваются, покуда не скиснут, а пластыри покрыты паутиной, но аптекари все равно сбывают их с рук, и не зря гнутся они перед всяким в три погибели: больным от их лекарств – одна погибель. Глас умирающего слышится вначале из ступы аптекаря, затем раздается в треньканье гитары, на коей цирюльник наигрывает пассакалью, затем звучит он в дроби, каковую выбивают на теле несчастного докторские длани в перчатках, и затухает он в звоне церковных колоколов. Не сыщешь людей воинственней, чем эти самые аптекари. Они при лекарях состоят в оружейниках – оружием их снабжают. В хозяйстве их аптечном все войной пахнет, все – оружие, да притом наступательное. Порошок их – тот же порох, только они его кличут ласковей. Зонды их – что копья, компрессы – удавки, пилюли – что пули, а уж клистиры – те же пушки, такое же орудие смерти, как и артиллерийское орудие. И если подумать, не зря продают они в своих заведениях все потребное, дабы очистить желудок: заведения сии суть чистилища, сами они – мрак преисподней, недужные – сонм грешников, лекари же – дьяволы. А уж то, что лекари – дьяволы, вернее верного: и те, и другие не отстанут от человека, коли дела его плохи, и удерут, коли хороши; и об одном они радеют – чтобы у всех людей дела всегда были плохи, а коли они и впрямь плохи – чтобы никогда не улучшились.

Все они шествовали в мантиях из рецептов, а на головах красовались короны, зубцы коих были в форме буквы «R», перечеркнутой поперек: с этой буквы начинаются рецепты. И мне подумалось, что лекари таким способом советуют аптекарям: «Recipe», что значит «получи». Тот же совет дает дурная мать дочери, а алчность – дурному правителю. И ведь только и есть в рецептах, что эта самая буква «R», словно клеймо на челе преступника, да граны, граны, что оборачиваются гранитной плитой на могиле безвинного! Еще ведут они счет на унции: таким манером куда как просто содрать три шкуры с барашка – пациента! А названиями какими дурацкими сыплют – ни Дать ни взять заклятия, чтобы дьяволов вызывать: buphtalmus, opopanax, leontopetalon, tragoriganum, potamogeton, senos pugillos, diacathalicon, petroselinum, scilla, rapa.[218] И всем известно, что сии чудовищные тарабарские словеса, коих распирает от избытка букв, означают не что иное, как морковь, редьку, петрушку и прочую дрянь. Но поскольку говорится: «Кто тебя не знает, пускай тебя покупает», аптекари рядят огородные овощи в пышные наряды, чтобы нельзя было их распознать и больше бы их покупали. Лизать на их языке – elengatis, пилюли – catapotia, clyster – спринцовка, пластырь – glans либо balanus, а пускать сопли – errhinae. И таковы названия их лекарств, да и сами лекарства таковы, что нередко из одного только отвращения к зловонным мерзостям, коими пичкают аптекари больных, болезни обращаются в бегство.

Найдется ли хворь с таким скверным вкусом, чтобы не улетучиться из костей под угрозой применения Сервенова пластыря, от коего нога либо ляжка, где эта самая хворь угнездилась, превращаются в сундук? Когда увидел я аптекарей и лекарей, то понял, как неудачна мерзкая поговорка: «Большая разница – пульс или задница», потому что для лекарей никакой тут разницы нет, и, пощупав пульс, сразу идут они в отхожее место и смотрят в урыльник, чтобы вопросить мочу о том, чего сами не ведают, ибо Гален заповедал им нужный чулан и ночной сосуд. И вот они берут урыльник и, словно он им что-то нашептывает, подносят к уху, погружая бородищу в его испарения. Стоит только посмотреть, как они знаками объясняются с отхожим местом и получают сведения от испражнений, а разъяснения – от зловония! Куда до низа дьяволу! О, треклятые злоумышленники против жизни человеческой, они ведь компрессами удушат, кровопусканиями обескровят, банками истерзают, а там и душу из больного выпустят за милую душу!

За ними шли костоправы, таща пинцеты, зонды, инструмент для прижигания, ножницы, ножи, пилы и пилочки, щипцы и ланцеты. Из толпы их доносился голосу весьма жалобно отдававшийся у меня в ушах и вёщавший:

– Режь, рви, вскрывай, пили, руби, коли, щипли, раздирай, полосуй, скреби и жги.

Очень напугал меня этот голос, а еще больше – трескотня, которую они устроили, затарахтев своими щипцами и ланцетами. Кости мои со страху пытались втиснуться друг в друга. Я съежился в комочек.

Тут явились демоны, обвитые на манер бандажей низками человеческих зубов, и по этой примете я понял, что передо мною зубодеры, кои занимаются наигнуснейшим в мире ремеслом, ибо лишь на то и пригодны, чтобы опустошать рот и приближать старость. Им невмоготу видеть, что чьи-то зубы еще сидят в челюсти, а не болтаются у них в ожерелье, и они отвращают люд честной от святой Аполлонии, берут свидетельские показания у десен и размащивают рты. Худшими минутами в моей жизни были те, когда я видел, как нацеливают они свои кусачки на чужие зубы, словно те лакомый кусочек, а за то, что выдрали зуб, денег требуют, словно они его вставили.

– С кем, любопытно знать, пришла эта проклятая мразь? – подумал я.

И казалось мне, что самого дьявола мало для этой проклятой братии, но тут вдруг грянули гитары, да многое множество. Я малость повеселел. Слышались сплошные пассакальи да ваки.

– Провалиться мне на месте, если это не цирюльники! Тут они самые и входят.

Чтоб угадать, особой смекалки не требовалось. У этой братии пассакальи в крови, и гитара им по чину положена. Стоило послушать, как одни бренчат, а другие наяривают. Я приговаривал про себя:

– Горе бороде, которую бреют, поднаторев в сальтаренах, и руке, из которой пускают кровь, навострившись на чаконах и фолиях![219]

Я подумал, что все прочие вершители мук и подстрекатели смерти – мелкая монету, медный грош им цена, и только цирюльники разменялись на серебро. Занятно было смотреть, как одному они лицо щупают, другому массируют и как потешаются, мыля кому-то холку.

Затем повалило множество народу. Впереди шли говоруны. От разговоров их гул стоял, словно в речной запруде, и для слуха он был несноснее расстроенного органа. Из одних слова сыпались частой капелью, из других – лились струями, из третьих били фонтаном, а из самых говорливых хлестали потоком, как из ведра. Этих людей словно подмывает нести околесицу, как будто они приняли слабительное из листов восьмиязычного Калепинова лексикона.[220] Эти последние мне поведали, что они говоруны всезатопляющие, не знающие отдыха ни днем, ни ночью; они и во сне говорят, и, глаза продравши, говорят. Были тут говоруны сухие и говоруны, что зовутся проливными или орошающими, а то еще пенными, – такие брызжут слюной во все стороны. Еще были такие, которых зовут трещотками; из них слова вылетают с тем же треском, с коим в отхожем месте кое-что другое, – эти говорят, как бесноватые. Были еще говоруны-пловцы, – эти размахивают руками, словно плывут, и раздают невольно плюхи и оплеухи. Были мартышки, гримасничающие и корчащие рожи. И все они заговаривали друг друга до смерти.

За ними следовали сплетники, наставив уши, выпучив глаза, осатанев от злокозненности. Они вцеплялись когтями в чужую жизнь и перемывали всем косточки. Следом шли лгуны, вседовольные, тучные, улыбчивые, разряженные и процветающие, ибо сии суть одно из чудес света: не имея других занятий, живут себе припеваючи по милости недоумков и мерзавцев.

За этими шли пролазы, весьма надменные, ублаженные и надутые; все они суть три язвы, что разъедают честь мира сего. Эти так и ввинчивались во всех, во все совались, впутывались и ввязывались в любое дело. Словно морское блюдце, прилипают они к честолюбию и осьминогами присасываются к благоденствию. Ими, судя по всему, замыкалось шествие, ибо следом за ними долгое время никто не показывался. Мне хотелось узнать, почему они шли отдельно от прочих, и сказали мне несколько говорунов, которых я, впрочем, не спрашивал:

– Эти пролазы – квинтэссенция надоед, а потому хуже их никого нету.

Тогда призадумался я над великой пестротой сей свиты и не мог вообразить, кто же должен явиться.

Тут вошло некое существо – женщина, с виду весьма пригожая, и чего только на ней и при ней не было: короны, скипетры, серпы, грубые башмаки, щегольские туфельки, тиары, колпаки, митры, береты, парча, шкуры, шелка, золото, дубье, алмазы, корзины, жемчуга и булыжник. Один глаз открыт, другой закрыт; и нагая, и одетая, и вся разноцветная. С одного бока – молодка, с другого – старуха. Шла она то медленно, то быстро. Кажется, она вдалеке, а она уже вблизи. И когда подумал я, что она входит, она уже стояла у моего изголовья.

При виде столь причудливого скарба и столь нелепого убора я стал в тупик, словно человек, которому загадали загадку. Видение не устрашило меня, но удивило, и даже не без приятности, потому что, если присмотреться, было око не лишено прелести. Я спросил ее, кто она такая, и услышал в ответ:

– Смерть.

Смерть! Я был ошеломлен. Сердце мое чуть не остановилось; и, с трудом ворочая языком, путаясь в мыслях, я проговорил:

– Зачем же ты пришла?

– За тобой, – отвечала она.

– Иисусе тысячекратно! Стало быть, я умираю.

– Ты не умираешь, – отвечала она, – ты должен живым сойти со мною в обитель мертвых. Раз уж мертвые так часто наведывались к живым, будет справедливо, чтобы живой наведался к мертвым и выслушал их. Разве ты не слышал, что я лишь судебный исполнитель, но не сам судья? Живо, идем со мною.

Вне себя от страха, я сказал:

– Не разрешишь ли мне одеться?

– В этом нет надобности, – отвечала она. – Со мной никто не уходит в одежде, да я и не охотница до церемоний. Сама несу пожитки всех, чтобы им было легче идти.

Я последовал за нею. Не сумею сказать, где пролегал наш путь, ибо я был охвачен ужасом. По пути я сказал ей:

– Я не вижу признаков смерти, потому что у нас ее изображают в виде скелета с косою.

Она остановилась и отвечала:

– То, о чем ты говоришь, не смерть, но мертвецы – иными словами, то, что остается от живых. Скелет – основа, на коей держится и лепится тело человеческое. Смерти же вы не знаете, и каждый из вас – сам себе смерть. Лик смерти – лицо каждого из вас, и все вы – самим себе смерть. Череп – это мертвец, лицо – это смерть. То, что вы называете «умереть» – на самом деле прекратить умирать; то, что вы называете «родиться», – начать умирать, а то, что зовете вы «жить», и есть умирать. Скелет – это то, что от вас оставляет смерть и что не нужно могиле. Если бы вы это постигли, каждый из вас вседневно созерцал бы смерть свою в себе самом, а чужую – в другом, и узрели бы вы, что ваши домы полны ею и в обиталище вашем столько же смертей, сколько людей, и вы бы не дожидались смерти, а следовали за нею и готовились к ней. Вы думаете, что смерть – это кости, что пока вы не завидите череп и косу, на вас и смерти нет, а сами вы и есть череп и кости, даже если и не помышляете о том.

– Скажи мне, – продолжал я, – что означает твоя свита и почему, коли ты смерть, ближе к твоей особе говоруны находятся и надоеды, а не лекари?

Она отвечала:

– От надоед куда больше народу мается, чем от тифозной горячки и жара, а говоруны с пролазами больше народу убивают, чем лекари, И знай, что все болеют от избытка либо расстройства гуморов; но умирать умирают все от руки лекарей, что их пользуют. А потому, когда вопрошают вас: «Отчего умер такой-то?», вы не должны отвечать, что от жара, мол, от горячки, от колотья в боку, от чумы, от ран, а от руки доктора Как Бишь Его, прописавшего больному то-то и то-то, да от руки доктора Того Самого. И тут заметить надобно, что нынче во всех ремеслах, искусствах и сословиях в ходу «дон»: среди идальго, и среди мужичья, и среди монахов, как это водится у картезианцев. Я видывала портняжек и каменщиков, титуловавшихся «донами», и воров, и галерных каторжников. А взять ученое сословие: средь священников «донов» тысячи; средь богословов – многое множество; средь юристов – все. Только средь лекарей никто «доном» не величается, хотя могли бы многие: на что им сей дар,[221] когда владеют они даром убивать – хоть и не задаром; и «динь-дон» монет у них в кошельке милее их слуху, чем «дон» перед их именем.

Тут мы оба, и смерть речистая, и я, удрученный, подошли к громаднейшей пропасти. Смерть нырнула туда, слова не сказав, словно для нее это было делом привычным, а я за ней, потому что знакомство со столь важною особой придало мне духу и мужества. У входа с одной стороны увидел я три фигуры при оружии, а напротив них – еще одно престрашное чудовище, они все время бились друг с другом, трое против одного и один против троих. Смерть остановилась и сказала мне:

– Знаешь эту братию?

– Нет, и не приведи боже узнать, – отвечал я.

– А ведь ты якшаешься с ними от самого рождения, – молвила Смерть. – Погляди, как живешь ты, – продолжала она, – эти трое суть враги души человеческой: тот вон – Мир, тот – Дьявол, а эта – Плоть.

И вот что замечательно: были они сходны друг с другом, ничем не рознились. Сказала мне Смерть:

– Они так схожи, что в мире вы принимаете их друг За друга. Так что тот, кто владеет одним, всеми тремя владеет. Думает спесивец, что дан ему весь мир, а дан ему дьявол. Думает любострастный, что дана ему плоть, а дан ему демон. И так оно и ведется.

– Кто это там в стороне, – спросил я, – такой многоглавый и многоликий, и рубится с теми тремя?

– Это Деньги, – отвечала Смерть. – Они вызвали на поединок всех трех врагов души человеческой, утверждая, что им соперников не надобно и что там, где есть деньги, те трое – лишние, потому что деньги – и мир, и плоть, и дьявол сразу. И чтобы доказать, что деньги – это дьявол, ссылается сие чудовище на то, что вы, люди, говорите: «В деньгах дьявол сидит», «Чего деньги не содеют, того и дьяволы не сумеют», и «Дьявольски нужная штука – деньги».

А чтобы доказать, что Деньги и есть Мир, говорит оно, что вы, мол, _ утверждаете: «У кого деньги, у того весь мир в кармане», «У кого денег нет, тому немил белый свет», а коли у кого деньги отнимут, вы говорите: «Без монет житья в мире нет», и еще: «Все в мире покупается за деньги».

Чтобы доказать, что деньги и есть плоть, сие чудовище говорит: «Плоть мне всегда уступит», и ссылается на шлюх и женщин дурной жизни, то есть своекорыстных.

– Судя по этим речам, – сказал я, – дела у Денег идут не худо.

Тут мы спустились еще ниже и, остановившись перед крохотной и угрюмой дверцей, Смерть сказала мне:

– Здесь узришь ты два исхода.

Открылась дверца, и узрел я по одну сторону ад, а по другую – судилище; сказала мне Смерть, что это они и есть. Я со вниманием разглядывал ад, и зрелище сие показалось мне весьма примечательным.

– Что ты разглядываешь? – спросила Смерть.

– Ад, – отвечал я, – и сдается мне, что я уже видел его тысячу раз.

– Где? – спросила она.

– Где? – повторил я. – В алчности судей, в злобе власть имущих, в языках злоречивцев, в дурных намерениях, в кознях мести, в похоти любострастников, в тщеславии князей. А уж где поместится весь ад без изъятия, так это в лицемерии мошенников под маской добродетели, наживающихся на том, что они постятся да мессы выстаивают. И куда важней для меня, что узрел я судилище, ибо доселе жил я в обмане, а теперь, при виде судилища такого, каково оно есть, понял, что суд мирской – не суд, и нет в мире ни правого суда, ни правых суждений, ни людей с рассудком. Прах побери! – говорил я. – Если бы туда до нас дошла бы – не говорю часть, но хоть вести, тень, отзвуки этого суда, – все было бы по-другому. Если те, кому суждено быть у нас судьями, подлежат сему суду, хороши же дела в этом мире. Мне и возвращаться-то наверх страшно, как подумаю, что настоящий суд и рассудок почти весь здесь, а живым досталась в удел лишь малая толика. Уж лучше смерть и правый суд, чем жизнь без оного.

Тут спустились мы в обширнейшую долину, где, казалось, хранилась про запас тьма для всех ночей. Сказала мне Смерть:

– Здесь тебе должно остановиться, ибо прибыли мы туда, где вершу я суд и расправу.

Стены сплошь увешаны были соболезнованиями. В одном углу были дурные вести, верные, и на веру принятые, и нежданные; был тут и плач, у женщин вводящий в обман, у влюбленных обманом вызванный, неуемный у глупцов, а у бедняков никого не трогающий. Скорбь не находила себе утешения и все возрастала, и лишь заботы не дремали и были начеку, они точили монархов и вельмож, и пищей им были спесивцы и честолюбцы. Была тут Зависть во вдовьем одеянье, столь похожая на дуэнью, что я чуть было не назвал ее Гонсалес либо Альварес.[222] Тощая, иссохшая, всего тщетно вожделеющая, сама себя грызущая. Зубы у нее были желтые и испорченные от привычки вечно скалить их на все лакомое и самолучшее. Но ведь известно, что зависть на все доброе и святое и зарится, и скалится, да зуб неймет. Пониже Зависти был Раздор, он словно рождался из чрева ее и, по-моему, доводился Зависти законным сыном. Раздор сперва было поселился средь супругов, которые вечно бранятся меж собою, потом перебрался в коллегии и религиозные общины и, видя, что распри и там, и тут в избытке, обосновался во дворцах и при дворах, где состоит в наместниках у дьяволов. Возле огромной печи стояла Неблагодарность и, замешав тесто из гордыни и ненависти, выпекала поминутно все новых и новых демонов. Сие зрелище меня распотешило, ибо я и всегда подозревал, что люди неблагодарные суть дьяволы; и тут припомнилось мне, что когда ангелы превратились в дьяволов, предшествовала тому их неблагодарность. Все вокруг так и клокотало от проклятий.

– Какого черта, – воскликнул я, – проклятья здесь ливмя льют?

Мертвец, стоявший неподалеку от меня, отвечал:

– Да как же им не лить, когда тут полно портных и людей, что занимались сватовством, а это самый распроклятый люд, потому что все вы говорите: «Проклятье тому, кто меня женил!», «Проклятье тому, кто мне тебя навязал», а чаще всего: «Проклятье тому, кто меня обшивал!»

– Но какое отношение к судилищу смерти имеют портные и сваты? – удивился я.

– Прах побери! – сказал мертвец, который явно был нрава нетерпеливого. – Да вы недоумок, что ли? Ведь не будь сватов, разве не было бы вдвое меньше умерших и отчаявшихся? И это вы говорите мне, мужу пятому и распятому, а моя женушка осталась там наверху и собирается отправить мне вслед еще десяток! Что до портных, то кого не вгонят в гроб их отсрочки, и лживые отговорки, и воровство! И словечки, что у них в ходу, «раскроить» да «пришить», тоже смертью припахивают: раскроить-то можно не только сукно, но и голову, и пришить не только пуговицу, но и человека. Самые верные они прислужники Смерти, каковую видите вы в этом судилище.

Я поднял голову и увидел главную Смерть, восседающую на престоле, а вокруг множество других Смертей. Была здесь Смерть от любви, Смерть от холода, Смерть от голода, Смерть от страха и Смерть от смеха, и все со своими знаками различия. У Смерти от любви было очень мало мозга. Были при ней Пирам и Фисба, набальзамированные, чтобы не протухли от древности, и Геро и Леандр, и еще Масиас[223] – эти в копченом виде, и несколько втюрившихся португальцев – те в виде тюри. Я видел множество людей, которые готовы были испустить дух у нее под косой, но чудом воскресали от запаха корысти.

Средь жертв смерти от холода узрел я всех епископов, и прелатов, и прочих духовных особ: нет у них ни жен, ни детей, ни племянников, которые бы их любили, а есть только их богатства; и потому, заболев, они лишь о богатствах своих пекутся и умирают от холода.

Средь жертв смерти от голода узрел я всех богатых, ибо поскольку живут они в изобилии, то когда заболевают, одна у них забота – диета и режим, из боязни неудобоваримой пищи; так что умирают они от голода; бедняки же, В свой черед, умирают объевшись, ибо говорится: «Все хвори от слабости»; и кто ни навестит больного, что-нибудь ему принесет; и едят они, покуда не лопнут.

Смерть от страха была разряжена богаче и пышнее всех, и у нее была самая великолепная свита, ибо вокруг нее толпилось великое множество тиранов и сильных мира сего, о коих говорится в притчах Соломоновых: «Fugit impius, nemine persequente».[224] Эти умирают от своих же рук, и казнит их собственная совесть, и сами себе они палачи, и лишь одно доброе дело зачтется им в мире сем, а именно: что, убивая себя страхом, недоверием и подозрительностью, они мстят за невинных себе самим. Тут же были скупцы, что держат на запоре сундуки свои, и лари, и окна, замазывают щели между дверью и косяком, превратившись в склепы для своих кошелей. Они прислушиваются к каждому шороху, глаза их изголодались по сну, уста на руки жалуются, что те их не кормят, а душу они разменяли на серебро и золото.

Смерть от смеха была последней, и при ней увидел я многое множество тех, кто был при жизни слишком самоуверен и поздно раскаялся. Это – люди, живущие так, словно не существует справедливости, и умирающие так, словно не существует милосердия. Они из тех, кто в ответ на слова «Верните неправо приобретенное» – говорят: «Смешно слушать». Или скажете вы такому: «Поглядите, вы состарились, грех иссосал вам все кости; оставьте бабенку, которую вы зря мучите, хворью своей умаяли; поглядите, сам дьявол уже презирает вас, словно рухлядь ненужную, самой вине вы противны». Он же в ответ: «Смешно слушать» – мол, никогда не чувствовал себя так хорошо. Есть среди них и такие, которые, когда случится им заболеть и советуют им составить завещание и исповедаться, отвечают, что они здоровехоньки, а такое с ними уже было тысячу раз. Подобные люди и на тот свет попадут, а все никак не поверят, что уже покойники.

Поразило меня это видение, и, мучимый скорбью и болью познания, сказал я:

– Бог даровал нам одну-единственную жизнь и столько смертей! Один лишь способ есть родиться, и такое множество – умереть! Если вернусь я в мир, постараюсь начать жить заново.

Тут послышался голос, провещавший троекратно:

– Мертвецы, мертвецы, мертвецы.

При этих словах заклубилась земля, заклубились стены и полезли отовсюду головы, и руки, и причудливые фигуры. Безмолвно выстроились они в ряд.

– Пусть говорят по очереди, – распорядилась Смерть. Тут выскочил из ряда один мертвец, весьма поспешно и в немалом гневе, и двинулся ко мне – я уж подумал, он побить меня хочет, – и сказал:

– Вы, живые, отродья Сатаны, что вам от меня надо, почему не оставите меня в покое, мертвого и истлевшего? Что я вам сделал, если вы меня, ни в чем не повинного, во всем порочите и приписываете мне то, о чем я ведать не ведаю?

– Кто ты таков? – спросил я с боязливой учтивостью. – Мне твоя речь непонятна.

– Я злополучный Хуан де ла Энсина,[225] – ответствовал он, – и хоть пребываю я здесь уже много лет, но стоит вам, живым, содеять либо молвить глупость, вы тотчас говорите: «До такой глупости и сам Хуан де ла Энсина не додумался бы», «Хуан де ла Энсина на глупости горазд». Знайте же, что все вы, люди, горазды творить и говорить глупости и в этом смысле все вы Хуаны де ла Энсина, и, хоть означает моя фамилия «дуб», не такой уж я дуб и, во всяком случае, не единственный. И спрашиваю я: разве я автор завещаний, в которых вы перелагаете на других обязанность ради спасения души вашей сделать то, что сами вы сделать не захотели? Разве вступал я в споры с сильными мира сего? Красил бороду и, чтобы скрыть старость, выставлял напоказ и старость свою, и мерзость, и лживость? Разве влюблялся в ущерб своей казне? Считал милостью, когда у меня просили то, чем я владел, и отнимали то, чем я не владел? Полагал, что со мной хорошо обойдется тот, кто подло поступил с моим другом, за которого я замолвил ему слово и который ему доверился? Разве потратил я жизнь на то, чтобы добыть средства к жизни, а когда добыл эти самые средства, оказалось, что жизнь-то уже прожита? Разве верил я знакам смирения со стороны того, кому была до меня надобность? Разве женился, чтобы досадить любовнице? Разве был столь жалок, что тратил сеговийский реал в смутной надежде добыть медный грош? Разве терзался оттого, что кто-то разбогател или возвысился? Разве верил в наружный блеск фортуны? Разве почитал счастливыми тех, кто состоит при властителях и отдает всю жизнь ради единого часа? Разве бахвалился, что я, мол, и еретик, и распутник, и ничем-то меня не ублажишь, чтобы сойти за человека искушенного? Бесстыдничал, чтобы прослыть храбрецом? Но коль скоро Хуан де ла Энсина ничего такого не содеял, какие глупости содеял он, бедняга? А что касается до глупостей изреченных, выколите мне глаз, коли сказал я хоть одну. Негодяи, что я изрек, то глупости, а что вы – то умности! Спрашиваю я вас: разве Хуан де ла Энсина сказал: «Благотвори, а кому – не смотри»? Ведь это идет вразрез со словами святого духа, гласящими: «Si benefeceris scito cui feceris, et erit gratia in bonis tuis multa»[226] (Книга Иисуса, сына Сирахова, глава XII, стих I), то есть: «Благотвори, да кому – смотри». Разве Хуан де ла Энсина, чтобы сказать о ком-то, что человек этот дурной, пустил такое речение: «Нет на него ни страха, ни долга», когда надо бы говорить: «Нет на него страха, а от него – платы»? Ведь известно, что лучший признак человека хорошего – то, что он не знает страха и никому не должен, а явный признак дурного – то, что на него управы нет и никому он не платит. Разве Хуан де ла Энсина сказал: «Из рыбного – что посвежее; из мясного – что пожирнее; из дичи – что духовитее; из дам – что именитее»? Он такого не говорил, потому что уж он-то сказал бы: «Из мясного – женщину; из рыбного – что пожирнее; из дичи – ту, что я сам несу; из дам – что подешевле». Взгляните, чем вам плох Хуан де ла Энсина: одалживал он только минутку внимания, дарил одни лишь огорчения; не знался он ни с мужчинами, что денег просят, ни с женщинами, что просят мужа. Каких глупостей мог наделать Хуан де ла Энсина, коли ходил он нагишом, чтобы не водиться с портными, позволил отнять у себя имение, чтобы не якшаться с законниками, и умер от болезни, а не от лечения, чтобы не даться в лапы лекарям? Лишь одну глупость он содеял, а именно: будучи плешив, не снимал бы уж ни перед кем шляпы, ибо лучше быть неучтивым, чем плешивым, и лучше помереть от палочных ударов за то, что ни перед кем не снимаешь шляпы, чем от кличек да прозваний, ибо бедняге ими всю плешь проели. И одну лишь глупость я сказал, и было то слово «да», когда я брал в жены смуглянку, да еще курносую и голубоглазую. И вот лишь потому, что одну глупость Хуан де ла Энсина, сиречь Хуан Дуб, изрек, а другую содеял, ему приписывают всякий вздор; тогда уж пусть честят дубовыми все эти амвоны, кафедры, да монастыри, да правительства, да всяческие ведомства! Будь они все неладны! Весь мир – сплошной дубняк, и все люди – дубы!

Когда договорил он свою речь, предстал передо мною другой мертвец, вида весьма надменного и хмурого, и сказал:

– Оборотитесь ко мне и не думайте, что вы разговариваете с Хуаном де ла Энсина.

– Кто вы, ваша милость, – спросил я, – что говорите столь повелительно и там, где все равны, хотите быть на особицу?

– Я Взбесившийся Король[227] из Стародавних Времен, – отвечал он. – И если вы меня не знаете, то уж во всяком случае помните, потому что вы, живые, до того сатанинская порода, что всякому говорите: мол, он помнит Взбесившегося Короля; и, стоит завидеть вам облупившийся торец, обвалившуюся стену, облезлый колпак, вытертую епанчу, изношенную ветошь, древние развалины, женщину, замаринованную долголетием и нафаршированную годами, вы тотчас говорите: «Вот кто помнит Взбесившегося Короля». Нет в мире короля несчастливее, ибо помнит о нем только всякое старье да рухлядь, древности да нежить. И нет короля, память о коем так мерзка, и дурна, и отдает падалью, и обветшала, и подточена временем, и изъедена молью. Заладили – мол, я взбесился, и, клянусь богом, ложь это; но уж коли заладили все, что взбесился я, делу ничем не поможешь. И ведь не я первый взбесившийся король и не единственный, кого привели в бешенство. Не знаю, как могут не взбеситься все прочие короли. Ведь им уши прожужжали завистники и льстецы, а эти кого угодно взбесят.

Другой мертвец, стоявший подле Взбесившегося Короля, сказал:

– Ваша милость, да утешит вас мой пример, ибо я король Перико и нет мне покою ни днем, ни ночью. Едва попадется людям на глаза нечто грязное, негодное, нищенское, древнее, скверное, они тотчас говорят, что оно, мол, из времен короля Перико. Мое время было лучше, чем они думают. И чтобы понять, каков был я и мое время и каковы они, достаточно послушать их самих, потому что стоит матери сказать девице: «Дочка, женщинам пристало ходить потупя глаза и глядеть в землю, а не на мужчин», как та в ответ: «Так было во времена короля Перико; это мужчинам надлежит глядеть в землю, раз они из земли сделаны, а женщинам надо смотреть на мужчин, раз были они созданы из их ребра». Если говорит отец сыну: «Не божись, не картежничай, молись по утрам, осеняй себя крестным знамением, когда встаешь, благословляй накрытый стол», – сын ему: «Это все было в обычае во времена короля Перико», а теперь, мол, он бабой прослывет, коли покажет, что умеет креститься, и станет всеобщим посмешищем, коли не будет божиться и кощунствовать. Потому что в наше время мужчиной не тот слывет, у кого борода растет, а тот, кто божится.

Только он договорил, появился один востренький мертвечишка и, не поклонившись, вскричал:

– Наговорились – и хватит с вас, ибо нас много, а этот живой человек сам не свой и растерян.

При виде такой его запальчивости я сказал:

– Громче крика не поднимет и сам Матео Пико.[228] Едва договорил я, как этот самый покойник на меня напустился:

– Кстати сунул поговорочку! Так знай, что я и есть Матео Пико, затем и пришел. Эй ты, дрянь живая, какой такой крик поднял Матео Пико, что вы только и делаете, что твердите: мол, громче крика и он не поднимет? Откуда вы знаете, громче он закричит или тише? Зажить бы мне на свете сызнова – только чтобы обойтись без рождения, потому что в утробе женщины мне не по себе, уж больно дорого они мне обходились, – и вы увидите, закричу ли я громче, живые мошенники. Да разве не раскричался бы я при виде ваших злодеяний, вашего самоуправства, ваших наглых выходок? Раскричался бы, такой бы крик поднял, что вам пришлось бы переиначить поговорку, и гласила бы она: «Еще больше крика поднимет Матео Пико». Вот я стою здесь и перекричу кого угодно, и дайте знать об этом крикунам из мира живых, а я за эту поговорку в суд на вас подам, полутора тысяч не пожалею.[229]

Я смутился оттого, что по неосторожности и невезению наткнулся на самого Матео Пико. То был визгливый малорослый человечек, кривоглазый, косоногий, слова так и сочились у него из всех пор, и мне кажется, что я уже видел его тысячекратно и в разных местах.

Когда он отошел, глазам моим предстал огромнейший стеклянный сосуд. Мне приказали подойти поближе, и я увидел, что было там мясное крошево, неистово бурлившее и плясавшее по всей этой колбище; понемногу куски и ломти мяса стали срастаться, там появилась нога, там рука, и наконец сшился и образовался целый человек. Я позабыл обо всем, что видел и пережил до сих пор, и зрелище сие так меня потрясло, что меня не отличить было от мертвецов.

– Иисусе тысячекратно, – вскричал я, – что это за человек, сотворенный из обрезков и порожденный колбою?

Тут послышался мне из сосуда голос, вопрошавший:

– Какой теперь год?

– Тысяча шестьсот двадцать первый, – отвечал я.

– Его-то я и дожидался.

– Кто ты таков, – сказал я, – что, будучи детищем колбы, наделен жизнью и речью?

– Неужели ты не узнаешь меня? – сказал он. – Неужели по колбе и крошеву не догадался, что я маркиз де Вильена? Разве ты не слышал, что я велел изрубить себя на куски и поместить в колбу, дабы обрести бессмертие?

– Слышать-то всю жизнь слышал, – отвечал я, – но всегда принимал это за нянюшкины побасенки и детские сказочки. Кто же ты на самом деле? Я-то, признаться, принял тебя поначалу за какого-то алхимика, обреченного за грехи томиться в этой колбе, либо за аптекаря. Не зря натерпелся я страху – по крайней мере тебя увидел.

– Узнай же, – сказал он в ответ, – что я не был маркизом, так титулуют меня по невежеству. Звался я дон Энрике де Вильена, был инфантом кастильским, изучил и написал немало книг; но мои книги были сожжены, к изрядному огорчению людей ученых.

– Да, припоминаю, – сказал я, – слышал я также, что похоронили тебя в Мадриде, в церкви святого Франциска; но теперь убедился, что то неправда.

– Раз уж ты пришел сюда, – сказал он, – раскупори эту колбу.

Я собрался с силами и начал было отколупывать глину, коей было замазано стекло, когда он остановил меня со словами:

– Погоди, скажи сначала, что сейчас на свете – война или мир?

– Да вроде мир, – отвечал я, – и притом всеобщий, раз никто ни с кем не воюет.

– Вон оно как! Закупоривай снова. Ибо в мирное время повелевают трусы, процветают распутники, возносятся невежды, правят тираны, тиранствуют крючкотворы и крючкотворствует корысть, потому как мирное время благоприятствует плутам. Не хочу я наверх, мне и в колбе хорошо, распадусь-ка снова в крошево.

Я очень опечалился, потому что он начал было крошиться, и сказал ему:

– Погоди, ведь всякий мир, если он не добыт в доброй войне, ненадежен. Мир, добытый уговорами, сделками и соглашениями, – лишь приправа, разжигающая охоту к войне; да и не для кого теперь радеть о мире, ибо, если и сказали ангелы: «Мир людям доброй воли», то завет сей доходит мало до кого из ныне живущих. На земле того и гляди начнется заваруха, все так и бурлит.

При этих словах он приободрился и, выпрямившись, сказал:

– Коли есть надежда повоевать, я выйду отсюда, ибо необходимость понуждает правителей узнавать людей достойных и отличать их от тех, кто таковыми кажется. С войною приходит конец козням писак, ханжеству докторов и унимаются пролазы лисенсиаты. Итак, откупори, но скажи мне прежде: много ли денег в обращении сейчас в Испании? Как к ним относятся люди? В силе они? В почете? При власти?

Я отвечал:

– Индийские флотилии не оскудели, хоть Генуя и напустила своих пиявиц через Испанию на гору Потоси[230] и они присосались к среброносным жилам и принялись потягивать денежки, опустошая рудники.

– Генуэзцы прибрали деньги к рукам? – молвил он. – Распадаюсь в крошево. Сын мой, генуэзцы – болезнь, что нападает на золото, сущая золотуха, и объясняется это тем, что ради денег якшаются генуэзцы со всякими погаными золотарями. А что сами они – денежная золотуха, видно из того, что излечиться от оной могут лишь те деньги, что попадают во Францию, ибо христианнейший король не допускает генуэзцев в торговое дело. Чтоб я вышел отсюда, когда по улицам ходят эти денежные прыщи? Да лучше мне стать не то что крошевом в колбе – песком в песочнице, чем быть свидетелем их всевластья.

– Сеньор чернокнижник, – возразил я, – хоть все это и так, но при всем своем богатстве маются генуэзцы болезнью выйти в кабальеро, недугом выбиться в сеньоры и хворью вылезти в князья. И по этой причине, а также из-за ссуд и расточительства, дело их приходит в упадок, и все съедают долги и безумства. Да еще распорядился дьявол, чтобы за королевскую казну отомстили им шлюхи, каковые обманывают их, изнуряют, распаляют, обкрадывают, так что наследует генуэзцам Совет по делам казны. «Истина от века прочна: истончится, да не лопнет она» – гласит поговорка, и отсюда видно, что генуэзцы – отнюдь не истина, ибо они истончаются и лопаются.

– Твои речи меня обнадежили, – сказал он, – я, пожалуй, выйду из этого сосуда, только скажи мне прежде, в каком состоянии находится в мире честь.

– Немало придется сказать, – отвечал я. – Ты коснулся пальцем язвы. У всех есть честь, и все люди чести, и все неукоснительно блюдут честь. Во всех сословиях и состояниях своя честь, и честь уже не в состоянии выдержать столько испытаний, того и гляди объявит свою несостоятельность. Те, кто ворует, говорят, что поступают так, дабы соблюсти свою черную честь, и лучше уж воровать, чем побираться. Те, кто побирается, говорят, что поступают так, дабы соблюсти свою черную честь, и лучше уже побираться, чем воровать. Лжесвидетели, убийцы твердят то же самое: по их словам, человек чести ничего Не прощает и ничего не стерпит; человек чести скорее умрет замурованный, чем подчинится чьей-то воле; и во всем поступают они противно рассудку. И в конце концов все в мире стали рассуждать таким образом, и зовут честью выгоду, и, не будучи людьми чести, но объявив себя таковыми, смеются над всем и вся.

– Пусть же дьявол живет в этом поганом мирке, – сказал маркиз. – Сдается мне, что люди выставляют свою честь напоказ, точно марионетку, и марионетка сия визжит, дергается и дрыгает ногами: с виду вроде бы честь, а приглядишься – лоскутки и деревяшки. Видно, сокрытие правды почитается заслугою, жульничество и обман – рыцарством, а наглость – благородством. Людьми чести были испанцы в те времена, когда содомитами и пьяницами могли честить лишь чужеземцев; а теперь злые языки поговаривают, в Испании, мол, и вино не жалуется, что его не допивают, и от жажды смерть никому не грозит. В мое время вино знать не знало, что значит ударить в голову, а теперь, судя по всему, ударяет в самую маковку. Не водилось в те поры и содомитов, хоть содом иной раз поднимался преизрядный; все были отъявленные бабники, а теперь, говорят, в чести задок, а не передок. Ну, а мужья, уж раз зашла речь о чести, верно, при женах куликают, что твои кулики, и всяк свое болото хвалит.

– Если бы ты только знал! – сказал я. – Есть мужья на всякий вкус: одни – доки по части ног: чтобы женушка жила на широкую ногу, муженек на короткой ноге с ухажерами из богатеньких. Есть мужья – фонарики, разряженные, расфранченные, разудалые: глянешь ночью впотьмах – звезда звездой, а вблизи – фитилек, рог и железо, да крыс великое множество. Есть мужья – клистиры, вытягивают добро на расстоянии и уходят из дому, чтобы была дому прибыль. Но самое смешное – это женские разговоры о чести, ибо, требуя чести, требуют они того, что сами дают. И коли верить людям и поговорке, гласящей: «все, что по земле волочится да ползет, – честью слывет», то честью в мире должны бы почитаться женские подолы и змеи.

– В таком разе, – сказал маркиз, – я готов распасться в крошево на веки вечные; не знаю, что меня держит. Скажи, а законники есть?

– Законников прорва, – сказал я. – Только и есть, что законники. Потому как одни – законники по роду занятий, другие – для самовозвеличения, третьи по образованию (таких немного), а четвертые (этих больше всего) лишь потому законники, что имеют дело с людьми совсем уж беззаконными (об этом предмете я готов говорить как заведенный), и все они удостаиваются степени доктора и бакалавра, лисенсиата и магистра, чем обязаны не столько университетам, сколько недоумкам, с которыми знаются, и уж лучше для Испании саранча бессрочно, чем лисенсиаты на срок.

– Ни за что не выйду отсюда, – сказал маркиз. – Вон оно, значит, как? Я и раньше их опасался и по звездам проведал про эту напасть, и, чтобы не видеть минувшие времена, нафаршированные законниками, распался в крошево, и, чтобы не видеть их впредь, готов в лепешку расшибиться.

Я сказал в ответ:

– В минувшие времена, когда правосудие было здоровее, меньше было докторов; но с правосудием случилось то же, что случается с больными: чем больше вокруг бедняги докторов, тем опаснее его положение, тем ему хуже, тем труднее ему выздороветь и тем больше денег он тратит. Правосудие прежде ходило нагим, являя тем свое сродство с истиной; теперь же оно щеголяет в бумажках, точно пакетики пряностей. Когда-то все библиотеки сводились к Фуэро-Хуэго[231] с его «содеять», и «доколе», и «понеже», и «аки бы». И хоть слова это все старые, они звучат куда уместнее, ибо в те времена звался альгуасил профосом и прочее в том же роде. А теперь появилась толпа всевозможных Менокиев, Сурдов и Фабров, Фаринацией и Кухациев,[232] советы, и наставления, и уложения, и поучения, и размышления – сущая путаница. И было бы еще ничего, если б тем дело и кончилось, но что ни день; то новые являются сочинители, и каждый с бесконечным множеством томов: доктора Блудодеуса «In legem sextam»,[233] том I, II, III, IV, V, VI и так далее до пятнадцатого; лисенсиата Мозглявиуса «De usuris»,[234] Пьетро Тявтявкини, Безголовиуса, Пустобрехиуса, Желудини, Кобелини «О прелюбодеянии и отцеубийстве» и так далее, Рогонини, Твердолобини и прочие.

У всех законников библиотеки – словно кладбища, недаром владельцы похваляются: «Здесь у меня покоится столько-то фолиантов». И вот диковинное дело: покоятся эти фолианты в библиотеках законников для виду и без пользы – точь-в-точь как их владельцы заседают в судах. Правота всегда на их стороне, и потому правомочны они прибрать к рукам деньги обеих сторон. И предмет тяжбы не в том состоит, чтобы возвратить потерпевшему то, что ему задолжали – ведь для этого не надобно вопросов да ответов, – предмет тяжбы в том, чтобы законникам и стряпчему были деньги без правосудия, а тяжущимся – кривосудие без денег. Хотите убедиться, что за скверный народ законники? Так вот: не было бы законников – не было бы споров; не было бы споров – не было бы тяжеб; а не было бы тяжеб – не было бы стряпчих; а не было бы стряпчих – не было бы интриг; а не было бы интриг – не было бы преступлений; а не было бы преступлений – не было бы альгуасилов; а не было бы альгуасилов – не было бы тюрем; а не было бы тюрем – не было бы судей; а не было бы судей – не было бы правежа; а не было бы правежа – не было бы подкупа. Вот и глядите, какую вереницу всякой нечисти порождает какой-нибудь лисенсиатишка, прикрывает чья-то бородища и узаконивает адвокатская шапочка. Придете вы к ним за консультацией, и они вам скажут:

«Дело мудреное. Излагайте, ваша милость; я-то, впрочем, суть уловил. Теперь заговорит закон на своем наречии».

Тут возьмут они стопку фолиантов весом в кинтал,[235] похлопают снизу и сверху и начнут бубнить скороговоркой, подражая гудению шершня; затем с маху шмякнут книгу об стол вверх тормашками, так что главы разъедутся в разные стороны, и скажут:

«Как раз подобный случай описан у сего законоведа. Вы мне оставьте бумаги, ваша милость, дабы мог я ознакомиться с делом досконально, и не сомневайтесь, что пройдет оно как нельзя лучше, а ко мне наведайтесь снова завтра ввечеру. Потому что сейчас я пишу о предварительном праве пользования применительно к майорату Трахтарарах; но ради вашей милости отложу все дела».

А когда при прощании захотите вы ему заплатить – что составляет для их братии истинный смысл и сущность разбираемого дела, – он скажет, отвешивая глубокие поклоны и расшаркиваясь:

«Иисусе! К чему, сеньор?»

И между «Иисусе» и «сеньор» протянет руку и в уплату за консультацию сцапает дублон.

– Нет, не выйду я отсюда, – сказал маркиз, – покуда тяжбы не начнут решать врукопашную. Ведь в былые времена, когда за отсутствием законников спорные дела решались поножовщиной, говорилось, что лучший алькальд – дубинка, отсюда и пошла поговорка: суди его алькальд-дубинка. А если выйду, то лишь затем, чтобы присоветовать кое-что мирским властителям; ибо если кто хочет жить мирно и богато, пусть платит законникам своего недруга, дабы те его облапошили, обокрали и извели. Скажи-ка, а Венеция еще существует?

– Еще как существует, – отвечал я, – в мире только и есть, что Венеция и венецианцы.

– Хотел бы я отдать ее дьяволу, – сказал маркиз, – тем бы я самому дьяволу насолил, ибо отдать ее кому-то можно с одной лишь целью – причинить зло. Республика сия такова, что будет существовать, лишь покуда нет в ней совести. Ибо если вернет она чужое, у нее ничего своего не останется. Славный народец! Город, заложенный на воде; казна и свобода в воздухе; бесчестие в огне. И, в довершение, люди, из-под ног у которых ушла земля, и остались они средь прочих наций морской ракушкой, и для всех государств они – сточная труба, куда стекаются все нечистоты мирного и военного времени. Турки позволяют им вредить христианам, христиане – туркам; они же, чтобы иметь возможность вредить и тем, и другим, – ни басурмане суть, ни христиане. И потому сказал один из них во время баталии, науськивая своих на христиан: «Задайте им, вы же прежде венецианцами стали, чем христианами». Оставим это, и скажи мне: много ли таких, кто вожделеет милости сильных мира сего?

– Больных этим недугом так много, – отвечал я, – что все королевства превратились в больницы.

– Скорее уж в сумасшедшие дома, – возразил он. – Я собирался выйти, но, выслушав твою реляцию, не двинусь отсюда. Однако мне хотелось бы, чтобы сказал ты этим тварям, у коих на первом месте тщеславие и честолюбие, что короли и князья во всем подобны ртути. Во-первых, если кто захочет ухватить комок ртути, он ускользает из-под пальцев; того же достигают и те, кго тщится приблизиться к королю больше, чем велит благоразумие. Ртуть не знает покоя; таков же и дух монархов, постоянно волнуемый докукой дел. Всех, кто возится со ртутью и имеет с ней дело, донимает дрожь; и те, кто имеет дело с королями, тоже должны пред лицом их дрожать от почтения и страха, ибо в противном случае им неизбежно предстоит познать и дрожь, и падение. Удовлетвори же в последний раз мое любопытство: кто царствует теперь в Испании? – а затем я распадусь в крошево, так мне спокойнее.

– Скончался Филипп Третий, – сказал я.

– То был святой король и непревзойденной добродетели, – сказал маркиз, – судя по тому, что возвестили мне звезды.

– Вот уж несколько дней, как царствует Филипп Четвертый, – сказал я.

– Вот оно что? – сказал он. – Значит, уже пробило три четверти того часа, которого я дожидался?

И с такими словами он заторопился, и поднялся к отверстию колбы, и опрокинул ее, и выбрался наружу, А затем пустился бежать, приговаривая:

– Больше справедливости будет от четвертого, чем было ее прежде от всех вместе взятых с первого до последнего.

Я хотел было догнать его, но тут схватил меня за руку один мертвец и сказал:

– Пускай себе идет, он всем нам голову заморочил. А ты, когда вернешься в мир, скажи, что встречался здесь с Аграхесом[236] и он жалуется, что вы треплете его имя, говоря: «„Теперь увидите“, – сказал Аграхес». Я и есть Аграхес. Так вот знай: ничего такого я не говорил. Мне дела нет, увидите вы теперь либо никогда не увидите. А вы вечно твердите: «„Теперь увидите“, – сказал Аграхес». Только ныне, когда услышал я, как ты и этот в колбе говорили, что на престоле Филипп Четвертый, могу сказать: теперь увидите. А раз я Аграхес – теперь увидите, сказал Аграхес.

Он удалился, а передо мною очутился человечек, похожий на черенок от ложки, с волосами торчком, взъерошенный, рыжеватый и веснушчатый.

– Что тебе, портняжка? – сказал я. А он в ответ без запинки:

– Вот и попал пальцем в небо. Я не кто иной, как ходатай по делам. И не давайте никому кличек. Я зовусь Арбальяс и хотел сказать вам это, чтобы вы, живые, не твердили вечно о ком попало: «Он и есть Арбальяс».

Тут приблизился ко мне некий старец, крайне разгневанный; был он очень сутул, из тех, кто тщеславится сединами, с окладистой бородой, глубоко запавшими глазами, лбом, изборожденным морщинами, насупленными бровями и в одеянии, каковое сочетало причудливость с неопрятностью, придавая бедности таинственный вид.

– Я должен поговорить с тобою подольше, чем Арбальяс, – сказал он. – Садись.

Мы оба сели. И тут, словно вылетев из дула аркебузы, встрял между нами человечек с обличьем домового, эдакий крохотный сколок с Арбальяса, непрерывно верещавший и дергавшийся. Сказал ему старец весьма степенно:

– Ступайте докучать другим, вернетесь попозже.

– Мне тоже нужно поговорить, – канючил тот. – Кто он таков? – спросил я. – А ты не догадался? – отвечал старец. – Кто же это может быть, как не Чисгаравис?[237]

– Двести тысяч ему подобных разгуливают по Мадриду, – сказал я, – и, куда ни глянь, везде Чисгарависы.

Отвечал мне старец:

– Сей докучает здесь мертвецам и дьяволам; но оставим это и поговорим о деле. Я Педро Грульо,[238] именно Педро, а не Перо, как вы произносите: ведь выбрасывая из моего имени «д», вы делаете меня частью птичьего наряда.

Клянусь богом, когда он назвался Перо Грульо, мне показалось, что я вижу крылья у него за спиной.

– Еще бы мне тебя не знать, – молвил я, – стало быть, ты и есть сочинитель прорицаний Перо Грульо?

– С тем я и пришел, – отвечал страховидный пророк, – о том и пойдет речь. Вы, живые, утверждаете, что мои пророчества – вздор, и всячески над ними насмехаетесь. Сведем-ка счеты. Пророчества Перо Грульо, то есть мои, гласят:

Разных разностей пророчат

Нам немало искони:

Сказано, что в наши дни

Будет, как господь захочет.

Вы, плуты, злодеи закоснелые, мерзопакостники, да исполнись это пророчество, чего еще было бы желать? Коли было бы, как господь хочет, было бы по справедливости, по правде, по добру, не было бы так, как хотят дьявол, деньги и алчность А в наши дни меньше всего делается то, чего господь хочет, а больше всего – то, чего хотим мы вопреки его закону. Хотенье же у всех одно – деньги, и это не только хотенье, но и похоть, ибо люди вожделеют денег, а у денег – свои вожделения, и делается лишь то, чего они вожделеют, и деньги – Нарцисс, себя самого вожделеющий и себя одного любящий. Продолжаю.

Коль посыплет дождь и град, Грязь большая приключится; Коли кто бегом помчится, Локти выставит назад.

Сделайте милость, попробуйте бежать локтями вперед, потом говорите, что это – неправда. Вы скажете, что правда, столь самоочевидная, – глупость; отменная отговорочка, братцы живые! У вас ведь как говорится: если просто истина – значит, горькая; если мало истины – значит, ложь; если много истин сразу – значит, глупость. Какой же должна быть истина, чтобы вам угодить? И так вы глупы, что даже не заметили, что не такая уж это самоочевидность, как вы думаете, ибо есть и такие, кто на бегу выставляет локти вперед, это лекари, ибо по окончании визита протягивают они руку назад, чтобы сцапать деньги, и хватают их на бегу, и бегут, как мартышка, к тому, кто дает им деньги, чтобы его же и прикончить.

Тот супруг, кто вступит в брак;

Кто имеет – тот имущий;

Кто дает, не копит – сущий

Губящий себя дурак.

Ты уже небось говоришь про себя: «Это еще что за самоочевидность в духе Перо Грульо: кто имеет – тот имущий?» – продолжал он. – А вот так. Ибо не тот имеет, кто много наживает, и не тот, кто много наследует, и не тот, кто много получит; лишь тот имеет, кто имеет, да не тратит. И кто имеет малость – имеет; а у кого две малости – у того толика; а у кого две толики – у того куш; а у кого двойной куш – у того достаток; а у кого двойной достаток – тот богат. Ибо деньги (и вникните в эту премудрость Перо Грульо) схожи с женщинами: не любят сидеть дома, а любят, чтобы их щупали и чтобы – им покорствовали; ненавидят тех, кто держит их под замком; гоняются за теми, кто их не заслуживает; и в конце концов оставляют у всех в душе одну лишь скорбь и склонны переходить из рук в руки.

И чтобы постичь, сколь мерзки деньги – а они, право же, сродни шлюхам по своему прошлому, – вы только поглядите, каким мерзким людишкам посылает их бог, обделяя пророков; и таким образом узнаете вы цену благам мира сего по их владельцам. Обратите взгляд свой на этих торгашей, если только взгляд ваш еще свободен, ибо товары их – воровские ловушки, приковывающие взгляды. Поглядите на золотых дел мастеров, что по наущению безумия продают сверкающие капканы и переливчатые западни, где застревает приданое молодоженов. А то загляните в ювелирную лавку! Неощипанным оттуда не выберешься. В такой лавке честь оставишь, там какого-нибудь бедолагу уговорят все свое родовое поместье насадить на палец, а дома он взвоет от боли в сдавленных суставах. Я уж не говорю о пирожниках и портных, ни о торговцах платьем, эти – все равно что портные, только еще пуще портачат и бессовестнее черта. Вот кому деньги сами в руки идут. И хоть деньги таковы, не сыщется человека с честными обычаями и чистой совестью, брезгающего деньгами настолько, чтобы они не внушали ему ни малейшего вожделения. Оставим это и перейдем к следующему пророчеству, гласящему: «Тот супруг, кто вступит в брак». Клянусь постельным пологом, – сказал он в сильнейшем гневе, потому что я, видно, скривился, услышав такую истину, – что если вы не будете слушать меня степенно, а будете покатываться со смеху, я вам бороду выдерну. Слушайте в недобрый час, вы затем и пришли сюда, чтобы слушать и на ус мотать. Вы думаете, что все, кто вступил в брак, супруги? Ложь, ибо среди вступивших в брак немало холостяков, а среди холостяков немало супругов. И есть мужчины, что женятся, но остаются в девственниках до смерти, и девицы, что выходят замуж, но до смерти остаются при муже в девственницах. А вы меня провели, и будьте вы прокляты, и здесь не меньше тысячи мертвецов говорят, что вы их в могилу свели своими плутнями. И могу вас заверить, что если бы не… я бы вам глаза и ноздри вырвал, негодяй из негодяев, враг всего сущего. Посмейтесь еще над этим пророчеством:

Жены, чтобы разрешиться,

Срок отходят с животом,

А дитяти тот отцом,

От кого оно родится.

Сдается вам, что это еще одна глупость из запаса Перо Грульо? А я поручусь, что, если бы с отцовством все стало ясно, с наследствами и майоратами началась бы величайшая неразбериха. О женских утробах есть что сказать, а поскольку дети – дело темное, ибо делается сие дело в темноте и без света, поди дознайся, кто был зачат в складчину, а кто на половинных паях, и приходится верить родам, и наследуем мы лишь потому, что говорится: такой-то от такого-то, и на том дело кончено. Это, само собой, тех женщин касается, которые заводят дружка, ибо мое пророчество не затрагивает людей порядочных, если только какой-нибудь мерзавец вроде вас не собьет их с толку. Как вы полагаете, сколько будет таких, кто в судный день узнает, что отцом ему паж, оруженосец или раб из семейной их челяди либо же сосед? И сколько отцов узнают, что не было у них потомства? Там увидите.

__ И это пророчество, и прочие, – сказал я, – мы на нашем свете толкуем по-другому, и заверяю тебя, что они куда правдивее, чем кажутся, и у тебя в устах обретают другой смысл. И я признаюсь, что тебя обижают.

– Вот послушай еще, – сказал он:

Ноги служат, чтоб ходить,

Перья служат, чтоб летать,

Три да два составят пять.

«Перья служат, чтоб летать» – вы думаете, я о птицах говорю, и ошибаетесь, потому что это было бы глупо. Говорю я о нотариусах и генуэзцах, которым перья служат, чтобы налетать на наши деньги. И дабы видели на вашем свете, что имеются у меня пророчества для нынешних времен и у Перо Грульо есть что сказать живым, вот тебе на бедность еще несколько пророчеств, и их непременно надобно растолковать.

И он удалился, оставив мне листок, на коем изображены были нижеследующие строки в таком порядке:

Чтоб провидцем стать, рожден[239]

Был он в пятницу страстную,

Ибо в пору ту святую

Злой разбойник был казнен.

Время перемен придет,

Все узлы он сам развяжет,

Всех грабителей накажет,

Все ограбленным вернет.

Он себя покроет славой,

Честь познает торжество,

И довольно для того

Вышвырнуть котел дырявый.

В те благие времена

Сгинут разом все напасти:

Лишь придет Четвертый к власти,

Выйдет в первые страна.

Истине торжествовать,

Что предсказано, свершится,

Лишь Четвертый воцарится,

Чтобы злых четвертовать.

В восхищении прочел я все пять пророчеств Перо Грульо и стал над ними размышлять, как вдруг меня окликнули сзади. Обернувшись, увидел я мертвеца весьма щуплого и унылого, белого как бумага и в белом же одеянии, и он сказал мне:

– Сжалься надо мною и, если ты добрый христианин, освободи меня из-под власти болтунов и невежд, что не дают мне покою в своих россказнях, а там распоряжайся мною, как тебе благоугодно.

Тут упал он на колени и стал рыдать, как дитя, хлеща себя немилосердно по щекам.

– Кто ты, – спросил я, – что обречен терпеть такие муки?

– Я человек весьма преклонных лет, – отвечал он, – и мне приписывают тысячу лжесвидетельств и возводят на меня тысячу поклепов. Я – Некто, и ты, верно, знаешь меня, ибо нет в мире такой вещи, которой не сказал бы Некто. Ведь всякий раз, когда говорящий не знает, как обосновать свое утверждение, говорит он: «Как сказал некто». Я же никогда ничего не говорил и рта не раскрываю. По-латыни зовусь я Quidam, и, полистав книги, увидишь ты, что именем моим набиты строки и напичканы периоды. И хочу я, чтобы ты, когда вернешься на тот свет, сказал ради самого господа, что видел ты того, кто зовется Некто, и что я бел, как чистая бумага, и ничего не писал, и не говорю, и говорить не собираюсь, и что из загробного мира опровергаю я всех, кто на меня ссылается и приписывает мне невесть что, ибо я сочинитель для тупоумных и кладезь премудрости для неучей. И заметь, что в сплетнях зовусь я Один Человек, а в облыжных рассказах – Сам Не Знаю Кто, а с кафедр зовут меня Неким Автором, но все это я, злополучный Некто. Сделай это доброе дело и избавь меня от стольких мук и напастей.

– Вы все еще здесь и никому не даете слова сказать? – прервал тут его другой мертвец, вооруженный до зубов и весьма рассерженный; и, ухватив меня за рукав, он сказал: – Послушайте меня, и, раз уж будете вы посланцем от мертвых к живым, когда вернетесь на тот свет, передайте им, что все они взбесили меня до крайности.

– Кто ты таков? – спросил я.

– Калаинос, – отвечал он.

– Так ты Калаинос? – переспросил я. – Не понимаю, как ты не исхудал от столь долгой скачки, ведь про тебя вечно говорят; «Скачет, скачет Калаинос».

– Оставим это, – сказал он, – и перейдем к делу. Спрашивается: по какой причине, если кто-нибудь насплетничает, солжет, проврется, заболтается. Bceгда скажут: «Истории Калаиноса»? Что они знают с моих историях? Мои истории были всегда очень хорошие и очень правдивые. И пусть не затевают со мной истории.

– Сеньор Калаинос полностью прав, – сказал другой мертвец, ожидавший очереди. – Мы с ним оба очень обижены. Я – Кантимпалос.[240] И живые вечно говорят: «Гусак Кантимпалоса с волком справился». Так вот, вы должны им сказать, что они мне из лошака сделали гусака, и был у меня лошак, а не гусак, а гусаку с волком не сладить, и пускай в поговорке вернут мне моего лошака, да вернут не мешкая, а своего гусака пускай заберут себе: справедливости требую для себя самого и во имя самой справедливости и так далее.

Тут подковыляла старуха с клюкою, похожая на пугало, и молвила:

– Кто тут явился к нам в замогилье?

Лицо у нее было точно иссохший плод, глазницы – что две корзины для винограда; лоб морщинистый, цветом и жесткостью смахивавший на подошву; нос беседовал с подбородком, и они сходились, образуя крюк; лицо напоминало голову грифа; рот прятался в тени, отбрасываемой носом, и был точь-в-точь как у миноги, без единого зуба, с отвислыми морщинистыми мешками по краям, как у мартышки, а над верхней губой усами торчала щетина, подобная той, каковая пробивается у покойников; голова у нее тряслась, словно тамбурин, а слова прыгали в лад, длиннейшая тока ниспадала на монашеское облачение, словно саван, белеющий на черноте могильного холма; с пояса свешивались длиннейшие четки с зернами в виде крохотных черепов, а так как была она согнута в дугу, то казалось, она тщится подцепить носом эти малые эмблемы смерти. Увидя сие уменьшенное изображение загробного мира, я закричал во весь голос в уверенности, что она глуха:

– Эй, сеньора! Эй, матушка! Эй, тетушка! Кто вы такая? Что вам угодно?

Тогда она, подняв лицо свое, каковое было, как говорится в книге сына Сирахова, «ab initio et ante saecuhim»,[241] и, остановившись, сказала:

– Я не глуха, и я не матушка вам и не тетушка; у меня есть имя и обязанности, и ваши нелепицы меня доконали.

Кто бы мог подумать, что и на том свете остаются притязания на молодость, да еще у такой мумии! Подошла она поближе, и глаза у нее слезились, и с кончика носа, из коего попахивало погостом, свисала капелька. Я попросил у нее прощения и осведомился о ее имени. Она сказала в ответ:

– Я – Дуэнья Кинтаньона.[242]

– Разве среди мертвецов есть дуэньи? – удивился я. – Тогда понятно, почему в заупокойных молитвах чаще молят господа о милосердии, чем о том, чтобы усопшиг покоились с миром, requiescant in pace;[243] ведь если где заведутся дуэньи, они никого в покое не оставят. Я-то думал, что, заделавшись дуэньей, женщина умирает, а потому на дуэнью смерти нет, и мир обречен вечно маяться дуэньями, словно застарелой хворью; но, увидев тебя здесь, понимаю, что ошибался, и рад этой встрече. Потому как мы ведь там у нас на каждом шагу говорим: «Ни дать ни взять Дуэнья Кинтаньона», «Что твоя Дуэнья Кинтаньона».

– Да воздаст вам бог и да возьмет вас черт, – отвечала она, – за то, что так хорошо меня помните, когда нет мне в том никакой надобности. И отчего мое имя так вам далось, что вы им всякую старуху столетнюю честите, означает-то оно всего-навсего «пятигодовалая»! Ну, Кинтаньона я, то бишь пятигодовалая, а нет разве во-семнадцатилеток, а то и семидесятилеток? Вот и привязывайтесь к ним, а меня оставьте в покое, я и то уже восемьсот лет как водворилась в аду, чтобы разводить здесь дуэний, а дьяволы до сих пор не решаются пускать их к себе, говорят, дуэньи до того, мол, скупы, что пожалеют адских дров на муки для грешников и начнут припрятывать недогоревшие угольки, как припрятывают они при жизни хозяйские свечные огарки, и пойдет в аду неразбериха. Я молю: «Пустите хоть в чистилище», а все души при виде меня в один голос: «Дуэнью всюду приму, только не у себя в дому». На небо я и сама не хочу, ведь мы, дуэньи, если некого нам будет донимать и не на кого посплетничать, сгинем. Мертвецы тоже жалуются, что не даю я им быть мертвыми, как им положено, и все твердят мне, горемычной, не хочу ли, мол, быть дуэньей в мире живых. Но уж лучше мне быть здесь и ходить в призраках, чем торчать всю жизнь в гостиной и, сидя на краю помоста, оберегать девиц от всяких козней, а поди-ка убереги их – как бы самой от их козней уберечься. Чуть придут гости – сразу: «позовите дуэнью», и изволь спускаться во всех своих заупокойных юбках; если нужно идти с поручением – «позовите дуэнью», и не дают ей ни мгновения покою, а дают ей, бедняжке, одни только порученья – все, кому не лень. Хватятся свечного огарка – «позовите Альварес, он у дуэньи». Хватятся какого-нибудь лоскутка – «здесь была дуэнья». Считается, что в доме мы что-то вроде аистов, черепах и ежей и питаемся всякой дрянью. Какая-то сплетня пущена – i «тихо, здесь дуэнья». Это обидно для нашего сословия, а еще того обиднее, что жилье у нас всегда самое скверное, какое только есть, ибо на зиму отводят нам подвалы, а на лето – чердаки. Самое же приятное, что никто нас терпеть не может: служанки – за то, что, по их словам, мы не даем им воли; господа – за то, что не даем им покою; слуги – за то, что не даем им житья; гости – за то, что являемся пред ними, «coram vobis»,[244] в столь заупокойном виде. И верно, поглядите-ка на любую из нас: на каблучищах, высоченная, прямая – ни дать ни взять оживший холм могильный. А что бывает, когда собираются в гостях у какой-нибудь дамы ее подруги и сходятся вместе дуэньи! Тут зарождаются муки и рыданья, отсюда берут начало беды и несчастья, интриги и обманы, козни и слухи, ибо дуэньи и на бобах разводят, и чужие имена мусолят, и предрекают незадачи да неудачи, страсти, напасти да неурядицы. Стоит только поглядеть, как поднимутся с места восемь дуэний, словно восемь огрызков вековых либо восемь веков обгрызенных, и начнут прощаться друг с дружкою, а губы у них оттопырены над подбородком, что твой навес, а десны беззубые, верхние о нижние клацают; и вот становится каждая позади своей сеньоры, отчего спина этой сеньоры принимает унылый вид, и ковыляет следом за нею, низкозадая и спотыкливая, покуда не усядется в портшез – нечто среднее между носилками и гробом, в котором поволокут ее кое-как два мошенника! Уж лучше изнывать мне, не прибиваясь ни к живым, ни к мертвым, чем снова стать дуэньей. Один путник, говорят, шел в Вальядолид, а дело было зимою; и вот спрашивает он, где тут постоялый двор, а ему отвечают – мол, только в местечке, что называется Дуэнья; спросил он, может быть, найдется что поближе или подальше. Сказали ему, что не найдется, а он в ответ: «Уж лучше на виселицу угодить, чем в Дуэнью». И притулился под позорным столбом. Да хранит вас бог от дуэний – и благословение сие немалое, ибо не зря говорят, угрожая кому-нибудь: «Разнесу тебя в клочки, почище чем дуэньины язычки» – вот сколь силен язык дуэньи! – и прошу вас, сделайте так, чтобы сунули люди в поговорку другую дуэнью, а меня оставили в покое, ибо слишком я стара, чтобы не сходить у людей с языка, и мне желательнее было бы ходить у них в почете, потому как очень уж утомительно переходить из уст в уста.

Тут предстал предо мною некто, прикрывший лицо полою плаща, куцего, как пелерина; одет он был в ветошь, расшитую позументом, вместо широких штанов были на нем какие-то рукавчики, а вместо шляпы – дверной навес: был он прицеплен к шпаге, худ до крайности, до крайности ощипан и сухопар, как олень; и окликнул он меня свистящим шепотом, как это заведено у шляпников:

– С-с, с-с!..

Я тотчас ответил. Подошел к нему, догадавшись, что это какой-то застенчивый мертвец. Спросил его, кто он такой.

– Я дон Дьего Ночеброд,[245] скудный одежкой, а пуще – кормежкой.

– Встреча с тобой мне ценнее всего моего достояния, – вскричал я. – О приблудный желудок! О глотка-ненасыть! О брюхо вприпрыжку! О пугало пирующих! О муха застольная! О прихлебатель сеньоров! О гроза трапез и бич ольи подриды! О язва ужинов! О чесотка завтраков! О краснуха полдников! В мире только и остались, что собратья твои, последователи и детища.

– Благослови вас бог, – отвечал дон Дьего Ночеброд, – только сих речей мне не хватало; но в награду за мое долготерпение, молю вас, сжальтесь надо мною, ибо при жизни приходилось мне трястись зимою в износившейся за лето одежде, словно просеивая телеса свои сквозь ее прорехи, и никогда не мог я удоволить сей зад штанами по моде, а камзол надевал прямо на голое тело, изголодавшееся по сорочке, и всегда-то я был докой по частя чужих обносков да объедков; обувь при последнем издыхании пытался я вернуть к жизни с помощью сапожного вара и шипов от конских подков, а чулки воскрешал из небытия посредством иголки с ниткой. Когда же все, что облачало нижнюю половину моего тела, превратилось в сплошное решето, так что я, как сущий геомант,[246] мог прощупывать стопою землю, и мне прискучило непрестанно заделывать просветы, я вымазал ноги чернилами и на том успокоился. Если маялся я насморком, мне никогда не удавалось облегчить нос с помощью платка, а, уткнувшись им в рукав, я делал вид, что пытаюсь продышаться. А если удавалось мне разжиться платком, я прикрывался полою плаща, чтобы не видно было, как я сморкаюсь, и, спрятав лицо в его складках, сморкался в темноте. Одеждою я был подобен древу, ибо летом красовался в облачении, а зимою оставался наг.

Если мне что одалживали, никогда не возвращал я ничего из одолженного владельцу, и хоть говорится: шпага хороша в руках у того, кто ею владеет, попади мне в руки шпага, я вовеки не отдал бы ее тому, кто ею владеет. И хоть за всю свою жизнь не сказал я ни слова истины и всегда ее ненавидел, все говорили, что особа моя весьма подходит для олицетворения истины по наготе своей и горечи. Когда открывал я рот, лучшим, чего можно было ожидать, мнился зевок либо приступ икоты, ибо все ожидали слов: «дайте мне, ваша милость», «одолжите мне», «сделайте мне милость», и все заранее вооружались ответами наподобие тех, коими отделываются от плутов и приставал; стоило мне раскрыть уста, как слышалось вперемешку: «и рад бы, да нечего», «бог подаст», «чего нет, того нет», «и хотел бы, да не из чего», «сам сижу без гроша».

И так мне не везло, что в трех нижеследующих случаях неизменно я опаздывал.

Когда просил я денег взаймы, всегда приходил двумя часами позже, чем следовало, и получал лишь такие слова: «Приди ваша милость двумя часами раньше, можно было бы одолжить вам эти деньги».

Когда хотел я посмотреть какое-либо место, всегда приезжал туда двумя годами позже, чем следовало, и, если хвалил его, мне говорили: «Теперь оно никуда не годится; видели бы вы его, ваша милость, два года назад!»

Когда знакомился я с красивыми женщинами и превозносил их красоту, оказывалось, что я опоздал на три года, и мне говорили: «Видели бы вы меня три года назад, ваша милость, тогда цвела я, как маков цвет».

По всем этим причинам лучше мне было бы зваться не дон Дьего Ночеброд, а дон Дьего Непоспел. Думаете, что я после смерти узнал покой? Вот оказался я здесь, но и смерти не дано мне вкусить досыта: могильных червей не могу прокормить и сам ими кормлюсь, а остальные мертвецы все от меня бегают, чтобы не прицепил я им «дона», да не стянул бы у них костей, да не попросил бы взаймы; а черти опасаются, как бы я не пристроился тут погреться на дармовщинку, – вот и скитаюсь по углам, прячусь в паутине.

У вас на том свете полно разных донов Дьего, вот к ним и цепляйтесь. И оставьте меня в покое с моими муками, ибо только появится здесь новый мертвец, как сразу спрашивает, кто тут дон Дьего Ночеброд. Да передай всем этим донам ощипанным, дутым кабальеро, самозванным идальго и дворянам собственной милостью, чтобы творили добро ради спасения моей души. Ведь мне приходится гореть в адском пламени, сидя в огромном науснике, ибо при жизни, будучи нищенствующим дворянином, бродил я с сапожной колодкой и наусниками в одной руке и формой для воротника и буллой в другой; и шествовать с этим добром да с моей тенью в придачу называлось у меня переезжать в другой дом.

Сей кабальеро-призрак исчез, и всех мертвецов потянуло на еду; тут подоспел дылда с мелкими чертами лица, похожий на трубку для выдувания стекла, и, не давая мне опомниться, затараторил:

– Братец, а ну-ка поживей, вас тут дожидаются покойницы, сами они сюда прийти не могут, так что вы должны немедля пойти к ним, и выслушать их, и сделать все, что они прикажут, да без возражений и проволочек.

Меня разозлили понукания этого чертова мертвеца, ибо в первый раз видел я такого торопыгу, и я сказал ему;

– Сеньор мой, тут нет никакого спеха.

– Нет, есть, – отвечал он, изменившись в лице. – Говорю вам, я и есть Спех, а этот вот, что стоит рядом сомною (хоть я никого не видел), он – Коекак, и мы похожи друг на друга, как гвоздь на панихиду.

Очутившись меж Спехом и Коекаком, я молнией примчался туда, куда был зван.

Там сидели рядком несколько покойниц, и Спех сказал:

– Тут перед вами донья Фуфыра, Мари Подол Подбери и Мари Толстоножка, та самая, про которую сказано: «у Мари Толстоножки для каждой крошки свой плошки».

Сказал Коекак:

– Попроворней, сеньоры, много народу ждет.

Донья Фуфыра молвила:

– Я дама почтенная.

– А мы, – сказали две другие, – бедные страдалицы, которых вы, живые, треплете в обидных разговорах.

– Мне до этого дела нет, – сказала донья Фуфыра, – но я хочу довести до вашего сведения, что я – супруга поэта, писавшего комедии, и он написал их бесчисленное множество, и так измучил бумагу, что она однажды сказала мне: «Сеньора, право уж, пусть бы лучше изорвали меня в клочья и выбросили на свалку, чем исписывать стихами да пускать под комедии».

Я была женщина весьма мужественная, и с супругом моим поэтом случалось у меня множество неладов из-за комедий, ауто и интермедий. Говорила я ему: почему что когда в комедии вассал, преклонив колена, говорит королю: «Молю вас, протяните ногу», тот всегда отвечает! «Уж лучше руку протяну»? Ведь коли вам говорят: «Молю вас, протяните ногу», есть смысл ответить: «Тогда отдам я душу богу». Еще я очень ссорилась с мужем из-за лакеев, которых всегда наделял он двумя свойствами – прожорливостью и трусостью. И, будучи особою почтительной, я понуждала его позаботиться в конце комедии о чести инфанты, потому что расправлялся он с бедными принцессами весьма лихо, даже жалость брала. Их родители мне по гроб жизни обязаны. Еще не давала я ему слишком размахнуться с приданым, когда нужно было развязать интригу в третьем акте, потому что эдак не осталось бы в мире богатства. А в одной комедии, где он все было переженил, я упросила его, чтобы лакей отказался когда сеньор захочет женить его на служанке, и не слушал бы никаких уговоров – по крайней мере, хоть лакей остался бы холост. А пуще всего спорили мы из-за ауто, что ставят в праздник тела Христова,[247] я даже развестись хотела. Говорила я ему:

«Дьяволово вы отродье, почему это у вас в ауто дьявол всегда появляется с превеликим задором, шумя, крича и топая ногами, с таким задором, словно весь театр ему принадлежит, и того ему мало, негде развернуться – как говорится, „пахни, пахни в дому дьяволовым духом!“. А Христос такой тихоня, еле словечко выдавит. Заклинаю вас вашей собственной жизнью, напишите ауто, где дьявол слова не вымолвит, и раз уж есть у него причина молчать, пусть помалкивает; а Христос пусть говорит, потому что он может, и правда на его стороне, и пусть разгневается он в ауто. Ведь хотя он – само терпение, но разве не случилось ему вознегодовать, и взяться за хлыст, и опрокинуть столы, и прилавки, и амвоны, и поднять шум.

Еще я велела ему говорить „справа“ и „слева“, а не „одесную“ и „ошую“, и „Сатана“, а не „Саханаил“; такие слова куда уместнее, когда дьявол входит, долдоня „бу-бу-бу“, а потом вылетает пулей. Еще я восстановила справедливость по отношению к интермедиям, которые всегда заканчиваются потасовкой, но, несмотря на все эти потасовки, говорили интермедии, когда их жалели: „Пожалейте лучше комедии, они кончаются свадьбой, им еще хуже приходится: и женщины, и потасовки сразу“».

Когда услышали это комедии, они в отместку заразили свадебной манией интермедии, и некоторые интермедии, чтобы спасти свою холостую жизнь, перебрались в цирюльни, где развязки их сопровождаются бренчаньем гитар и песенками.

– Неужто так плохи женщины, сеньора донья Фуфыра? – спросила Мари Подол Подбери.

Донья Фуфыра разгневалась и отвечала весьма спесиво:

– Полюбуйтесь-ка, и Мари Подол Подбери туда же! Туда ли, не туда, но дошло дело до ногтей, и они вцепились друг в дружку, потому как находившейся тут же Мари Толстоножке некогда было их разнимать: разодрались ее крошки, не разобрав, где чьи плошки.

– Всенепременно скажите людям, кто я есть, – взывала донья Фуфыра.

– Беспременно скажите людям, как я ее отделала, – Вопила Мари Подол Подбери.

А Мари Толстоножка сказала:

– Поведайте живым, что если мои крошки и едят из собственной плошки, кому от этого плохо? Насколько плоше сами живые, когда едят из чужих плошек, как тот же дон Дьего Ночеброд и прочие ему подобные.

Пошел я скорее подальше оттуда, потому что от их крика у меня голова раскалывалась, но тут услышал превеликий шум, писк и визг и увидел женщину, каковая бежала как одержимая, крича:

– Цып-цып-цып!

Я уж подумал, может, это Дидона кличет своего цыпленочка Энея, но слышу, кто-то говорит:

– А вот и Марта, дама важная, цыплят вываживала.

– Помоги тебе дьявол, и ты тоже здесь? Для кого ты вываживаешь этих цыплят? – сказал я.

– Уж я-то знаю, – отвечала она. – Для себя и вываживаю, а потом съем, вы же вечно твердите: «Пусть Марта помрет, да набивши живот», либо: «Марта поет – набила живот». И скажите живущим в вашем мире: «Кому поется с голодухи?» И пускай не болтают глупостей, ведь известно: брюхо наел – песню запел. Передайте им, пусть оставят в покое меня и моих цыплят, а поговорки свои пусть поделят меж прочими Мартами, что поют, когда брюхо набьют. Мне и так забот хватает с моими цыплятами, а вы еще пихаете меня в свои поговорки.

О, какие крики и вопли слышались по всей преисподней! Одни бежали в одну сторону, другие – в другую, и в единый миг все смешалось. Я не знал, куда деваться. Отовсюду раздавались прегромкие выкрики:

– Мне тебя не надо, никому тебя не надо.

И все говорили одно и то же. Услышав эти крики, я сказал:

– Наверное, это какой-нибудь бедняк, раз никому его не надо: во всяком случае, это примета человека бедного.

Все говорили мне:

– К тебе идет, гляди, к тебе.

Я же не знал, что делать, метался сам не свой, высматривая, куда бы податься, как вдруг что-то ухватило меня, я еле мог разглядеть, что это было такое, – нечто вроде тени. Объял меня страх, волосы мои стали дыбом, дрожь пробрала меня до костей.

– Кто ты такой либо что ты такое и чего тебе надобно, – сказал я, – коли не вижу я тебя, но ощущаю?

– Я душа Гарибая, – услышал я в ответ, – и ищу я того, кому я понадоблюсь, но все спасаются от меня бегством, а виноваты в этом вы, живые, ибо повадились вы говорить, что души Гарибая ни богу, ни черту не надо. И, говоря так, изрекаете вы ложь и ересь. Ересь состоит в том, что богу ее не надо: господу богу все души нужны, ибо все возлюбил он и за всех умер. Другое дело, что не всем душам нужен бог. Так что господу богу душа Гарибая тоже нужна, как и все прочие. Ложь состоит в том, что не надо ее черту. Разве сыщется душа, которой не надо черту? Конечно, нет. Уж коли не гнушается он душами пирожников, портных, торговцев платьем, шляпников, не погнушается и моей. Когда жил я в вашем мире, полюбила меня одна женщина, лысая и малорослая, толстая и уродливая, кривляка и грязнуля и с целой дюжиной других изъянов в придачу. И уж если она меня полюбила, значит, это нужно было дьяволу, и сам дьявол внушил ей эту любовь, каковая обрекла меня его власти, н вот брожу я в муках по этим подземельям и могилам. И пришел я к мысли вернуться в мир и побродить среди бездушных крючков и вымогателей, которые всегда мне рады, лишь бы душу заполучить. А потому все эти людишки и прочие того же пошиба наделены душой Гарибая. И скажите им, что хоть твердят там, в мире живых, мол, души Гарибая ни богу, ни черту не надо, многим из них эта самая душа очень даже нужна, и только эта душа у них и есть, и пускай оставят в покое Гарибая и поглядят на себя.

Тут душа Гарибая с тем же шумом скрылась из глаз. За ней гналась превеликая толпа тряпичников, трактирщиков, корчмарей, маляров, торговцев трещотками и ювелиров с криком:

– Подожди, душа моя.

Я еще не видел, чтобы чего-нибудь так домогались. И немало подивился тому, что когда душа Гарибая появилась в преисподней, она была никому не нужна, а когда выходила, всем занадобилась.

Совсем растерялся я, когда появились передо мною Перико Битый да Калеченый, Хуан Белые Штаны, Педро Лоботряс, Дурачок из Корин, Педро де Урдемалас – так назвались они мне – и сказали:

– Мы не собираемся говорить об обидах, каковые наносятся нам в разговорах и беседах, потому что на это целого дня не станет.

Я сказал, что они правильно делают, потому что от великого множества разных разностей, виденных здесь, я сам не свой и мне всего не упомнить.

– Мы хотим только, – сказал Перико Битый, – чтобы посмотрел ты на наш алтарь, где собраны все святые из поговорок.

Воздел я очи, и предстали мне: с одной стороны святой Трухлень – жужжит, как трутень, а рядом с ним святой Свищ – его день настанет, когда рак засвищет. Посередке стояла святая Слива; известно, что иные обещания разве что в день святой Сливы сбудутся, а потому, в ожидании этого дня, здесь толпилось множество посулов и распоряжений вельмож и властителей. Над святой Сливой красовался святой Мученик с Сеновала: сам сгорел, а сено – ничуть не бывало; и тут же был брат Кувшинчик с брюхом-бурдюком, он состоял пономарем при святом Порее, который все жаловался на возчиков. Заговорил брат Кувшинчик: вместо глаз были у него две виноградины, вместо носа – кран от винной бочки, руки словно лапки на бурдюке, изо рта у него при каждом слове сыпались гроздья, винный духом несло оттуда, как из давильни, а голос был такой, словно он только что промыл его винцом, да из самых добрых; он сказал:

– Вот те, кого к лику святых причислило суемыслие, страха божьего не ведающее.

Я уж хотел было идти, но тут слышу – говорит святой Мученик с Сеновала:

– Приятель, скажите-ка мирянам, что многие плуты, которых вы там почитаете святыми, здесь сеновалы стерегут; а все остальное, что мы имеем сказать, будет сказано когда-нибудь потом.

Я пошел прочь и столкнулся носом к носу с доном Дьего Ночебродом, который чесал себе спину об угол; я узнал его и сказал:

– Неужели, сеньор дон Дьего, от вашей милости еще может быть пожива какой-то твари?

И он отвечал:

– За грехи свои служу я трапезною и харчевнею вшам. И есть у меня до вас просьбица: молю вас, раз уж вы в тот мир возвращаетесь и там их полно, а здесь нету, пришлите мне оттуда зубочистку, дабы мог я блюсти пристойный вид, ибо без зубочистки я как без платья. Ведь когда в зубах у меня зубочистка, мне больше ничего не надо, ибо я привык двигать челюстями, как фокусник руками, и в конечном счете что-то жуешь, что-то сосешь, что-то есть в зубах, и потихоньку-полегоньку так ее и сгрызешь. А коли она к тому же из мастикового дерева, это лучшее средство от запора.

Очень он меня насмешил, и я поспешил удрать прочь, чтобы не видеть, как ерзает он по стенке спиной, точно пилою.

Так и расстался я с этим кабальеро-фантомом. Тут с громкими криками и воплями появился новый мертвец; он говорил:

– Это мое дело! Уж я разузнаю. Все станет на свое место. Разберемся. Что случилось? – и прочее в том же роде.

Будучи ошарашен сим словоизвержением, я спросил, кто этот человек, что во все суется; и отвечал мне другой покойник, неведомо как очутившийся подле меня:

– Это Варгас; поскольку говорится: «Пускай Варгас выяснит», он все и выясняет.

По пути столкнулся Варгас с другим мертвецом, по имени Вильядьего, из пословицы «кто в штаны Вильядьего влез, тот исчез». Бедняга Вильядьего был в превеликом расстройстве, бормотал что-то себе под нос и при виде Варгаса обратился к тому со словами:

– Сеньор Варгас, раз уж ваша милость все выясняет, сделайте мне одолжение, выясните, что это за штаны Вильядьего и почему кто в них влез, тот исчез, потому как я и есть Вильядьего, и сколько лет я жил на свете да здесь сколько торчу, а так и не вызнал, что же это за штаны и какое я к ним имею отношение, и хотелось бы мне освободиться от этого наваждения.

Отвечал ему Варгас:

– В свое время узнаете, ведь мы отсюда никуда не денемся, а сейчас оставьте меня в покое, заклинаю вас вашей жизнью; ибо я пытаюсь выяснить, что появилось вначале – ложь или портные. Ведь коли вначале появилась ложь, кто мог изречь ее, раз не было портных? А если появились вначале портные, как могли существовать они без лжи? И как только я это выясню, тотчас вернусь к вам.

С этими словами он исчез. Следом за ним шел Мигель де Бергас и жаловался:

– Я тот самый Мигель, которому всегда отказывают неизвестно почему, и вечно волоку я отказ на своем горбу (ибо говорится: «Не бывать тому, Мигель де Бергас»), и никто мне ничего не уделяет, и сам я толком не знаю, почему и за что мне такая доля.

Он больше бы сказал, потому как вошел в раж, но тут появилась бедная женщина, нагруженная просвирами, хворая и плачущая.

– Кто ты такая, горемычная женщина? – спросил я. И она отвечала:

– Я попова сеньора и живу в детских побасенках, где делю зло и хвори с теми, кто сам себе ищет горе; ведь известно, как в присказках говорится: «Что сбудется, то станется, добро пусть всем достанется, а зло да хвори – тем, кто сам себе ищет горе, да еще поповой сеньоре». Я ничьему супружеству не помеха – наоборот, стараюсь, чтобы все вступили в супружество; довольствуюсь нарядами, перешитыми из старых ряс; жива тем, что глотну винца с водицей, когда разливаю их перед мессой по церковным сосудам; таскаюсь на все заупокойные службы, словно душа чистилища; что же им надо, почему все зло и хвори – поповой сеньоре?

С этими словами она исчезла, а на том месте, где она была, оказался некто унылый, то ли отшельник, то ли мертвая голова, и был он хмур и одинок.

– Кто ты таков? – спросил я. – Сдается мне, мысли твои так черны, что и про черный день не сгодятся.

– Я тот, кого прозвали Доконай Молчком, – отвечал он, – и никто не знает, почему меня так прозвали; и это низость, потому как доконать кого угодно можно пустословием, а не молчаньем, и уж следовало бы говорить Доконай Язычком. Хотя, может, разумелось Доконай Баб, но бабы от мужей требуют, чтобы те во всем с ними соглашались, а молчание – знак согласия, и потому зваться бы уж мне Воскреси Молчком; а ведь есть тут молодчики, так и рысят языком, доконают всех, кто развесит уши, и уже немало ушей доконали.

– Это истинная правда, – сказал Ланселот, – меня эти пустословы извели, Ланселот у них с языка не сходит, все любопытствуют, из Британии я прибыл или откуда еще, и такие это болтуны, дались им строчки из романса про меня, где говорится:

Служат фрейлины ему,

Скакуну его – дуэньи.

И они из этих строчек заключили, что в мои времена дуэньи в конюшие затесались, потому что, мол, служили скакуну. Сладко пришлось бы скакуну в руках дуэний! Черта с два я бы им его доверил! Одно правда (этого отрицать не стану), в конюшню они и впрямь затесались (они же всюду нос суют); но в конюшие не пролезли, ибо я тут принял надлежащие меры.

– Вы уж поверьте сеньору Ланселоту, – сказал какой-то бедный малый, простоватый, смиренный и придурковатый с виду, – я могу подтвердить его слова.

– Кто ты таков, – спросил я, – что притязаешь на то, что слова твои имеют вес среди истлевших?

И он отвечал:

– Я бедный Хуан Добрая Душа; но ни от моей доброй души, ни от чего другого не было мне никакого проку, и даже после смерти не дают мне покою. Странное дело, в мире имя мое служит кличкой для всего самого худшего! «Да это Хуан Добрая Душа» – говорят средь живых про страдающего мужа, про обманутого поклонника, про облапошенного простака, про обворованного сеньора и даже про женщину, которой вскружили голову. А я сижу себе здесь и никого не трогаю.

– Это еще что, – сказал Хуан де Авила, тот самый, про которого говорится: «Кошка Хуана де Авилы: глаза прижмурила, когти наставила» – клянусь Христом, это по наущению дьявола навязали мне живые какую-то кошку. Уж лучше мне самому кормиться мышами, ведь покою нет: и такой-то точь-в-точь как кошечка Хуана де Авилы, и такая-то ни дать ни взять кисанька Хуана де Авилы. А хуже всего то, что сейчас не сыщется девицы либо интендантишки (хоть вчера еще все его интендантство составляла пара битых яиц), ни секретаря, ни министра, ни ханжи, ни просителя, ни судьи, ни сутяги, ни вдовицы, которые не разыгрывали бы кошечку Хуана де Авилы, «глаза прижмурила, когти наставила!» Куда ни плюнь, везде кошки, сплошной мартовский концерт! Чем быть Хуаном де Авилой, уж лучше бы мне было быть портным из Кампильо, про которого говорится: «Он-де шить бесплатно рад, еще поставит свой приклад».

Тотчас выскочил вперед портной из Кампильо и осведомился, какое до него дело у Хуана де Авилы. Тут началось: «есть дело – нет дела»; «пусть впредь „кот“ говорят, а не „кошка“»; «лучше, чтобы мужеский пол», «нет, лучше, чтобы женский». Перешли на крик. Портной не стал полагаться на ножницы и положился на ногти – не без основания, – и началась тут дьявольская потасовка. Видя, что дело приняло худой оборот, я поспешил прочь.

Шел я себе потихоньку, ища кого-нибудь, кто вывел бы меня оттуда, как вдруг, не пикнув, не мяукнув, как говорят дети, набросился на меня какой-то мертвец преизрядного телосложения, преизрядно одетый, да и лицом преизрядный. Я испугался, что это помешанный, и стал отбиваться. Нас разняли. Мертвец твердил:

– Отдайте мне этого негодяя, нечисть без чести! Клянусь постельным пологом, я так его отделаю, что он у меня навсегда здесь останется.

Я распалился и сказал ему:

– А ну подойди, и я тебя еще разок прикончу, мерзавец! Не может быть, чтобы был ты порядочным человеком. Подойди, рогоносец!

И угораздило же меня так сказать! Не договорил я ругательства, как он снова ринулся на меня, а я на него. Подоспели другие мертвецы и сказали:

– Что вы наделали? Вы знаете, с кем говорите? Обозвать Дьего Морено[248] рогоносцем! Неужели вам никто почище под руку не попался?

– Так это и есть Дьего Морено? – сказал я. И, еще пуще рассердившись, повысил голос и сказал: – Мерзавец, так ты еще и разговариваешь? Еще и других честишь нечистью без чести? Смерть, видно, о чести не заботится, раз допустила тебя сюда. Чем я тебе досадил?

– Интермедией, – отвечал без запинки Дьего Морено. – Выходит, я рогоносец и ко мне относятся все прочие мерзости в том же духе, которые ты насочинял? Не было разве у тебя под рукой других сеньоров Морено? Не знал ты, что всякий мужчина по фамилии Морено, коли женится, заделается Дьего Морено, даже если наречен Хуаном, и по большей части цвет лица у мужей таков, что заслужили они фамилию Морено, означающую «смуглый». Что сделал я такого, чего не сделали многие другие? Что – на рогах моих свет клином сошелся? Высоко вознесся я с их помощью? Подорожали после моей смерти роговые чернильницы и черенки ножей? Что побудило тебя вывести меня на подмостки? Я был муженек-хват, муженек-живчик, ибо хватал все, чем можно поживиться: с богачами был я сонливей сурка, с бедняками – проворней сверчка. Я был малый без затей и не клал охулки на то, что клал в кошелек. Жена моя была превеликая плутовка, она-то меня и опорочила, потому как вечно твердила: «Мой Дьего Морено – не муж, а чудо: вовек не сказал мне ни „хорошо“, ни „худо“».

Лжет она, мерзавка, двести, раз говорил я ей и «хорошо», и «худо». И если все спасенье в этом, передайте нынешним рогоносцам, пусть говорят своим женам «хорошо» и «худо» и посмотрят, очистятся ли у них лбы и перестанут ли идти в рост роговые черенки. И еще одно: на меня наговаривают, что я ей ни «хорошо», ни «худо» не сказал, а ведь было совсем наоборот: когда видел я, что входят ко мне в дом поэты, я говорил «худо!», а когда видел, как выходят оттуда генуэзцы, говорил «хорошо!». Когда видел я мою жену с юнцами, говорил «худо!», а когда видел ее с купцами, говорил «хорошо!». Если встречал я у себя на лестнице бретеров, говорил «хуже некуда», если же встречал поставщиков да ростовщиков, говорил «лучше некуда!». В каких еще случаях мог я сказать «хорошо» и «худо»? В мое время подставной муж был такой диковинкой, что его за целый мир и то не укупить было. А сейчас женятся, словно дело заводят, и в мужья идут, словно в портные либо в писцы. И есть рогоносцы-подмастерья и муженьки-ученики. И так дела пошли, что если б вернулся я в мир, то, хоть я и Дьего Морено, но в ремесле рогоношения пришлось бы мне перейти в разряд ученика и подмастерья, ибо куда мне тягаться в покорности с теми, кто по части рогов перещеголял оленей, а по части бород – козлов.

– К чему такое смирение, – сказал я, – если ты был первым, кто закалил лоб свой в браке, первым, кто вырастил под шляпой все, что надобно для фонарей, первым, кто оказался столь покладистым супругом, что примирился с невозможностью носить берет? Я вернусь в мир живых только затем, чтобы днем и ночью писать интермедии из твоей жизни.

– Тогда не вернуться тебе туда, – сказал он.

И мы вцепились друг в друга и учинили такой крик и шум, что я перевернулся в постели и проговорил: «Чтоб черт тебя побрал! Теперь ты злишься, вот уж поистине свойство рогоносца – злиться после смерти».

И с этими словами я очнулся у себя в комнате, такой усталый и рассерженный, словно потасовка была явью и все мое странствие не было сновидением. При всем том подумалось мне, что не стоит пренебрегать этим сном, ибо сдается мне, что мертвецы не так уж часто шутят с нами шутки, и поскольку они чужды притязаний и иллюзий, то склонны скорее поучать, чем развлекать.

Книга обо всем и еще о многом другом, составленная ученым и многосведущим во всех предметах единственным в своем роде наставником мальсавидильо,[249] писанная, дабы удовлетворить любопытство проныр, дать пищу болтунам и потешить старушонок{5}

Перевод А. Сиповича

Под редакцией А. Косе

Трактат первый

Поразительные и чудесные тайны, выверенные на опыте и настолько несомненные и очевидные, что нельзя усомниться в истинности их

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ ЧИТАТЕЛЮ

Читатель внимательный или рассеянный – будь ты таким или иным, неважно это для моего творения, – на первых страницах ты найдешь великолепные и удивительные задачи, из которых ты сможешь выбрать то чудо, какое бы тебе больше всего захотелось совершить; взгляни лишь на его номер и затем отыщи этот же номер на последующих страницах, где в отделе решений задач описан способ совершения этого чуда. И не удивляйся чудесности предлагаемых задач: в отделе ответов все разъяснено и все окажется легким.

ТАБЛИЦА ЗАДАЧ

1. Чтобы ходили за тобой следом все красивые женщины, а в случае, если ты женщина, – все богатые и любезные мужчины.

2. Чтобы хорошо принимали тебя где бы то ни было; вернейшее средство.

3. Чтобы любая женщина и любой мужчина, если ты этого захочешь – будь ты мужчина или женщина, – едва с тобой познакомившись, стали бы умирать из-за тебя.

4. Чтобы, только поговорив с женщиной, заставить ее следовать за собой повсюду.

5. Чтобы сделаться невидимым и оставаться им, даже находясь среди множества людей. И заклинаю тебя всевышним богом, твоим создателем, строго сохранять эту важную тайну, ибо великий может получиться вред, если узнают ее воры, и распутники, и заключенные в тюрьмах преступники, и неприятели на войне.

6. Чтобы мужчины и женщины исполняли то, что ты попросишь их сделать.

7. Чтобы быть богатым и иметь деньги.

8. Чтобы настичь любую женщину; надежнейший способ.

9. Чтобы не рвалась у тебя никакая тобой носимая одежда.

10. Чтобы не улетел от тебя твой сокол, хотя бы ты и выпустил его; средство испытанное.

11. Чтобы никогда не страдать от зубной боли.

12. Чтобы никогда не седеть и не стариться.

13. Чтобы у самой бесплодной женщины в мире были дети.

14. Чтобы не надували тебя портные.

15. Чтобы никогда не умереть.

16. Чтобы не умереть без покаяния.

17. Если хочешь, чтобы конь твой выучился всем хитростям и штукам, какие потребны.

18. Чтобы были у тебя серьезные дела.

19. Чтобы быстро достигнуть высоких мест.

20. Чтобы держались за тебя.

21. Чтобы не состариться – будь ты мужчина или женщина.

22. Чтобы, хотя и будучи плешивым, не казаться таковым, и это – не прибегая к парику.

23. Чтобы все судебные дела решались в твою пользу.

24. Чтобы недолго длились твои болезни.

25. Чтобы не кусали тебя по ночам клопы.

26. Чтобы быть любимым.

27. Чтобы не сознаваться под пыткой. Средство вернейшее; не сообщай его ворам и преступникам.

28. Чтобы раскрылись перед тобой решетки и двери тюрем, как бы крепки они ни были.

ТАБЛИЦА РЕШЕНИЙ

1. Ходи всегда впереди них.

2. Давай и дари там, куда будешь приходить, и тебя так будут хорошо принимать, что лучше и не надо.

3. Сделайся их врачом и лечи их, и дело сделано, ибо каждый умирает из-за своего врача.

4. Укради у нее что-нибудь, и пойдет за тобой на край света, не оставляя тебя в покое ни на солнце, ни в тени.

5. Будь назойлив, болтлив, лжив, подл, низок, – и никто не станет на тебя смотреть, и таким образом ты сделаешься невидимее самого дьявола.

6. Попроси у них, чтобы они отняли у тебя то, что ты имеешь, и они это охотно исполнят.

7. Если у тебя деньги есть, то храни их, а если нет – не желай их, и будешь богат.

8. Ускорь шаг, если она идет; пустись бегом, если она ускорит шаг; лети, если она пустится бегом, – и настигнешь ее.

9. Разорви ее сам, и дело сделано.

10. Ощипи его, перышко за перышком, и увидишь, что это так.

11. Освободи совершенно свои челюсти от этого ненужного придатка – зубов, и дело сделано.

12. Умри ребенком или новорожденным.

13. Пусть она их зачнет, родит, вырастит и держит при себе, и они у нее будут.

14. Не заказывай у них одежду, ибо иного средства нет.

15. Не будь дураком, так как умирают только одни дураки; несчастных же убивают раны, а больных – доктора, и только одни дураки умирают собственной смертью.

16. Соверши преступление, караемое смертью, и перед казнью покайся и умрешь с покаянием.

17. Оставь его на два дня у нотариуса, и там он выучится всем хитростям и штукам, какие потребны и даже непотребны.

18. Насилуй девиц, обкрадывай замужних, режь священников, разграбляй церкви – и наживешь себе серьезные дела в уголовном суде.

19. Переходи с холма на холм, с горы на гору.

20. Дай в себя вцепиться и не вырывайся.

21. Летом ходи по солнцепеку, зимой – По морозу; не давай покоя своему телу, все принимай близко к сердцу; ешь холодное, пей одну только воду; не отдыхай ни днем, ни ночью, и поскольку это не такой образ жизни, чтобы, ведя его, дожить до старости, то тебе и не придется состариться.

22. Всю свою жизнь ходи в шляпе и не снимай ее, даже ложась спать, а если кто-нибудь снимет шляпу перед тобой, ограничься кивком либо поклоном, и если тебе скажут, что ты невежа, отвечай, что лучше быть невежей, чем лысым; а если за твою неучтивость затеют с тобой ссору и убьют тебя, то и это ничего, ибо лучше быть мертвым, чем лысым. И постарайся умереть со шляпой на голове.

23. Не плати ни адвокату, ни стряпчему, ни судьям, ибо платить им – значит терять безвозвратно. И на то обречен ты вседневно и всечасно. Если, заплатив всем перечисленным лицам, добьешься приговора в свою пользу, деньги окажутся все же не в твою; если же приговор окажется против тебя, то дело будет вдвойне не в твою пользу. Не заплатив же им, ты и при неблагоприятном приговоре останешься хотя бы при деньгах, что уже будет в твою пользу.

24. Зови своего доктора, когда ты здоров, и плати ему за то, что ты не болен; ибо, если ты будешь ему платить, когда заболеешь, то как же ты рассчитываешь, чтобы он возвратил тебе здоровье, которое для него самого ни на что не нужно, но которое лишает тебя твоей болезни, дающей ему его насущный хлеб.

25. Ложись спать днем, и дело сделано.

26. Давай взаймы и не требуй назад, дари, угощай, оказывай услуги, молчи, позволяй себя обманывать, терпи, страдай.

27. Отрицай все, что бы тебя ни спрашивали.

28. Заплати хорошенько тюремщику, и так будет.

Трактат второй

Гадание физиогномическое и астрономическое, по предзнаменованиям и хиромантия

Глава первая

Астрономия

Знамение водолития: попасть под дождь; не иметь денег на вино; утонуть.

Знамение ясной погоды: утром катар, ревматизм, зубная боль.

Луна в созвездии Рыб означает пятницу; непременно пойдет на убыль, и ночью зажгут фонари.

Всякий раз, как нарождающийся месяц будет находиться в созвездии Тельца, с уверенностью можно сказать, что они бодаются друг с другом; утром взойдет солнце.

Луна, идущая на убыль, предвещает беспокойные ночи зимой; она учит ветры выть и ветерки – роптать.

Юпитер в созвездии Весов уподобится лавочнику: предвещает лето и зиму в году.

Юпитер в созвездии Овна уподобится кости мертвеца: означает уныние в узниках.

Венера с Близнецами предвещает язвы, потребности в мазях и лекарствах; да примут сие к сведению аптекари.

Сатурн в созвездии Козерога – предостережение доверчивым мужьям.

Меркурий в созвездии Льва будет похож на пол-очаво, вызовет болезни у тех, кто будет есть дыни и огурцы и запивать водой; и из заболевших умрут те, кого будут лечить доктора.

Луна во главе созвездия Дракона означает, что у Дракона есть голова.

Полная Луна, будучи полной, ничего больше в себя не вместит; сей афоризм принадлежит Гермесу.

Солнечное затмение есть затмение идальгическое: предвещает мрак на все время, покуда оно будет продолжаться; кроме того, оно предвещает выдумки астрологов, принимаемые на веру глупцами и устрашающие богатых и могущественных.

Хвостатая комета с несомненностью указывает на то, что если до нее добраться, то можно ухватить ее за хвост. Предвещает множество разинутых ртов, вытянутых шей, вставших на цыпочки ног и расширенных зрачков ради ее лучшего лицезрения. Если же хвост у нее окажется слишком длинным, то это предвещает, что в ют год умрут все те короли, чья смерть будет угодна богу.

Великое соединение:[250] предвещает встречи королей в колодах при игре в картету; множество ликов смерти будет явлено в четках,[251] и ощутимо будет действие оных, покуда четки не лопнут. Птоломей, Магин и Ориган.[252]

Глава вторая

О предзнаменованиях

Если ты идешь что-либо купить и, собравшись платить, не обнаружишь у себя в кармане кошелька с деньгами, то это будет наихудшим предзнаменованием, и купля твоя не удастся.

Если ты выйдешь биться и у тебя выбьют шпагу, это все же лучше, чем если бы тебе разбили нос. Но если шпагу у тебя выбьют, да еще и пробьют тебе голову, то это будет плохим предзнаменованием для твоего здоровья, но зато хорошим для хирурга и альгуасила.

Если при выходе из дому увидишь летающих ворон, оставь их спокойно летать и лучше смотри себе под ноги.

Вторник – несчастливый день для тех, кто ходит пешком, и для тех, кто должен ловить мошенников.

Если ты опрокинешь солонку и если ты при этом не Мендоса,[253] то отомсти дурному предзнаменованию тем, что съешь рассыпанную соль с кушаньями. Но если ты Мендоса, то встань из-за стола не евши и почти примету постом, как святого; и таким образом дурная примета сбудется, потому что произойдет несчастье. Ибо остаться не евши – несчастье.

Днями несчастными и часами злополучными являются все те дни и часы, когда на альгуасила натыкается преступник, должник на кредитора, игрок на шулера, вельможа на льстеца и богатый кавалер на ловкую шлюху.

Три вещи, наилучшие в мире, чрезвычайно ненавистны трем разрядам людей: здоровье – врачам, мир – солдатам, правда – некоторым нотариусам и стряпчим.

ЧТО И ПО КАКИМ ДНЯМ НУЖНО ДЕЛАТЬ, ЧТОБЫ ВСЕ ВЫХОДИЛО У ТЕБЯ ХОРОШО

Воскресенье – день Солнца. Это день благоприятный тому, чтобы пообедать на чужой счет, и даже если этот обед окажется несколько плотнее обычного, он не принесет тебе вреда; ибо – согласно учениям Гиппократа и Галена – даровые расстройства желудка отнюдь не вредны, так что Солнце в воскресном дне – как в своем дому, а ты и в чужом, как в своем.

В понедельник покупай все, что тебе попадется по дешевке, или бери даром.

Во вторник бери все, что тебе дают, и не пускайся в благодарности, ибо вторник – день Марса, бога войны, и его может разгневать излишняя деликатность.

В среду проси у бога и судьбы встретиться с кем-нибудь, кого Меркурий из тщеславия (ибо это его день) склонит дать тебе что-нибудь.

Четверг – день, в который не следует верить тому, что твердят тебе твои льстецы.

Пятница – подходящий день для того, чтобы бежать от своего кредитора, от судебных исполнителей и от полдневного набега любителей поесть на дармовщинку.

Суббота – подходящий день для того, чтобы встать поздно, ходить медленно, есть проворно, говорить много, одеваться в просторное, обуваться в удобное; ибо суббота – день Сатурна, а Сатурн стар, любит удобства, страдает водянкой, так как он вымок в соседстве с Водолеем и еще не высох.

Глава третья

Физиогномика

Всякий человек со спутанными и жесткими черными волосами задаст много работы цирюльникам, а тот, у кого заведутся вши, будет часто чесать себе голову.

У каждого лысого не будет волос, а если таковые у него окажутся, то он перестанет быть лысым. У бородатых лысяков, с гладкими блестящими лысинами, лица похожи на головы, покрытые волосами, а головы – на безбородые лица.

Всякий человек с узким и морщинистым лбом будет похож на обезьяну и будет смешон для тех, кто на него смотрит.

У человека, обладающего лбом широким, глаза будут находиться под самым лбом, и проживет он все дни своей жизни, в чем нет никакого сомнения.

Обладатель очень большого носа будет громче других сморкаться и иметь больших размеров носовой платок.

Люди с носиками маленькими и вздернутыми, называемыми пуговками, не страдают от дурных запахов, так как последние не могут найти их носов из-за чрезвычайной малости оных. В этих людях совершенно отсутствует любопытство, потому что им нечего куда-либо совать.

Рот большой, от уха до уха, свидетельствует, что обладатель его – обжора либо пройдоха, и уж если такой доказывает что-то с пеной у рта, то пены будет немало. Таким людям всегда везет, потому что они могут проглотить все, на что разевают рот.

Рот маленький и сморщенный, напоминающий пасть хорька или ушную раковину, указывает на черноту зубов, и десны как бы выглядывают не из окна, а из узкой крепостной бойницы.

Рот вечно мокрый, как лужа, при разговоре извергающий брызги и пену, а при смехе точно плавающий в слюне, более нуждается в полотенце, нежели в поцелуе.

Тот, у кого большие руки, будет иметь и пальцы большие, и десять ногтей на обеих руках; и тот, у кого есть где-нибудь своя рука, преуспеет, ибо своя рука – владыка.

Глаза живые мертвечиной не отдают и блестят; маленькие глазенки – зенки, зеницы же у тех, у кого очи.

Глазки женские зеленые и голубые смахивают на глазки, украшающие павлиний хвост.

Всякая женщина, обладающая красивыми глазами, и красивым ртом, и красивыми руками, всенепременно окажется некрасивой и, более того, страшилищем; ибо, тщеславясь красою глаз, так щурит их, и закатывает, и играет ими, и шныряет, и стреляет, что всем чертям тошно станет.

Если у нее красивые руки, она так выставляет их напоказ, перебирая пальцами свои кудри и елозя ими там, где они гуще всего накручены, что и покойник разозлится. А возьмите ту, у которой красивые зубы, она ведь так склабится, что и передние, и коренные видны, и клыки напоказ, и тщеславится тем, что оскал у нее, как у, цепного пса, хоть святых вон выноси, уж, право, лучше рот сморщенный, гнилозубый, глазки-щелочки и ручища – клешня, довольствующаяся тем, что она рука, и не выделывающая всяких штучек пальчиками, которые то порхают, то словно на тамбурине играют, то снуют, то перебирают.

Женщина, коей облик являет сходство и со свиньей, и с телкою, – словно похлебка с говядиной и свининой, и удел тех, кто пленен такою, все равно что удел тех, кто пленен тюремщиком, и сама она, словно тюремщица, разряженная и расфуфыренная, только тем и гордится, уповая, что в пышном уборе уродство сойдет за красу, – убрать бы ее самое с глаз подальше. И поскольку вся прелесть ее заключается в том, что убором она прельщает, а истинным лицом своим отвращает, зваться бы ей донья Искариота, и пусть не тщеславится и не славится, а ославится, как Иуда.

Женщина страховидная, у коей лик – что злой умысел, глаза бегающие, нос готический, губы – абстракция, щеки – покаяние, десны бурые, зубы со щербинами, а лоб до того узок, что шевелюра брови заменяет, коли сумеет она не выставлять напоказ сии непотребства физиогномические, то пусть, когда она обратится к кому-то с просьбою, получит аудиенцию, но не драгоценное украшение, – да сподобится она кафедры, но не любовника. Да хвалят ее красноречие, и глубокомыслие, но не лик и не стан; да сыщется ей место на книжной полке, но не в душе поклонника. И поскольку не стоит тратить на нее долгого времени, то коль такая в гости придет, пусть лишь слух ваш к ней снизойдет, и да минует ее ваш взор, ибо взору она в укор.

Молодящиеся старухи, что свое отжили, а все думают, что годы им впрок, словно вину, и говорят, что зубы они потеряли из-за приливов, а морщины у них наследственные, а седины у них от горестей, а недуги у них от поветрия, и, чтобы не казаться престарелыми, говорят, что хвори у них не застарелые, а заматерелые, – так вот, по нашему мнению, старух этих, дабы снискали они себе пропитание, надо определить в дуэньи; ибо таким образом придется им признать свою старость, да заодно не преминут они своими сплетнями отнять молодость у девиц, вверенных их попечению, и таким манером они если со старостью не расквитаются, то хоть с молодостью поквитаются. И даем мы им чин урыльниц, ибо просят они для других.

Женщины с бровями в форме лука, а не арбалета, будут иметь по две ресницы на каждом глазу и будут загляденьем для тех, кто на них заглядится.

Увидев кривого, ты при помощи этой науки можешь сделать вывод, что ему недостает одного глаза.

Косые – те же кривые, только сами не знают, на какой глаз кривы.

Левша знает очень мало, ибо он не знает даже, где у него правая рука, так как одна из его рук – правая по своему местонахождению, а другая – по своим действиям.

С горбуном лучше не иметь дела, из-за низкой его наклонности, ибо горб заставляет его низко клониться к земле.

Кастраты – это не мужчины, не женщины, хотя они и напоминают одновременно и тех, и других. Отвратительные существа, не достойные быть мужчинами и не смеющие сделаться даже дуэньями.

Тот, у кого маленькие ноги, несомненно будет носить малых размеров башмаки, и меньших размеров будут у него мозоли, которые ему накличут недоброжелатели.

Если обладатель большой ноги, называемой галисийцами лапой, с кем-нибудь поспорив, скажет, что посадит противника в калошу, то он сможет это выполнить, не отличаясь ни особенной храбростью, ни ловкостью.

Глава четвертая

Хиромантия, или искусство предсказывать по линиям ладони, изложенная в кратком очерке

Все излучины, которые, о любознательный читатель, ты увидишь на ладонях, означают, что кожа в тех местах может собираться в складки; наиболее крупные излучины находятся в местах сгибов, и от них расходятся другие, помельче. Но посмотри внимательно на шею, на лоб, па бедра и колени, на локтевые сгибы, посмотри на задницу, и ты увидишь, что повсюду кожа может собираться в складки, даже на подошвах ног имеются такие излучины. И потому следовало бы гадать по линиям не только ладоней, но и других частей тела; и как существуют хироманты, точно так же должны были бы существовать по всей справедливости и лобоманты, и локтеманты, и подошвоманты, и задницеманты.

Трактат третий

Как изучить в эдин день все науки и искусства

Если хочешь знать все языки,[254] разговаривай на них в обществе тех, кто их не понимает, и дело сделано.

Если ты пишешь комедии в стихах и выводишь на сцену гвинейца, замени «р» на «л» и наоборот: вместо «Франсиско» – «Флансиско», вместо «луна» – «руна».

Если хочешь выучить язык басков, меняй первые лица глаголов на вторые и наоборот, и можешь считать себя баском. Например: «Хуанчо, ты люблю гулять», или: «я желаешь счастливый путь». Время от времени добавляй: «Хаунгойкоа».

Чтобы говорить по-морисски, достаточно говорить по-кастильски, но вставлять при этом куда попало звук «х». Например: «тхоледская шпахага», «вхесь мхир», «хидух» и снова «вхесь мхир» – вот и вся премудрость.

По-французски произноси «бу» как ребенок, надувающий губки; вставляй почаще «бон компер», а, говоря «макареляж», не забывай добавлять: «Франс, мусюр, ма-дама», и считай, что ты овладел французским языком.

Итальянский – еще легче, потому что, говоря «вигелла, синьор си, корпо дель мондо» и зная припев «пьян пьян си фа лонтан» и произнося «ч» как «к», а «к» как «ч», будешь знать язык.

Немецкий и фламандский выучить легко: достаточно, произнося заздравный тост, добавлять: «готис, гархаус, мемпиат, менестиат»; если речь зайдет о войне, то добавлять «дуна, дике» – и не останется желать лучшего.

Чтобы заговорить на арабском, достаточно залаять по-собачьи;[255] это язык собачий, и всякая собака тебя без труда поймет.

Греческий и еврейский. Поскольку все знающие эти языки знают их на честное слово и ограничиваются лишь заявлениями о своем знании, то заявляй и ты об этом, и будешь знать не хуже их.

Я ничего не стану говорить про цыганский и воровской жаргоны, потому что этим языкам ты сможешь выучиться у погонщиков мулов.

Если хочешь стать знаменитым врачом то прежде всего заведи хорошего мула, насади перстень с изумрудом на палец, купи перчатки на подкладке, широкую мантию и ходи летом в тафтяной шляпе. Обзаведись всем этим и хотя бы ты ни разу в жизни не видел ни единой медицинской книги, ты уже доктор и можешь лечить. Если же ты ходишь пешком, то, будь ты сам Гален, грош тебе цена. Главный секрет докторской науки заключается в муле.

Самая же наука врачевания такова: при входе к больному обычно два припева – «что с вами?» и «дайте-ка пульс!». Пощупать пульс и спросить: «Вас лихорадило?» и, если тот ответит «да», добавить: «Это сразу видно. Долго продолжался озноб?» Подождать, пока он ответит сколько, и затем сказать: «Ну да, разумеется. Вечером есть как можно меньше; полезен цикорий; слабительное». А если он ответит, что не может принять слабительное, строго возразить: «Так заставьте себя!» Еще прописать пластырь, микстуру и промывание – это для того, чтобы аптекарю было чем торговать, а больному – от чего болеть. Пустить ему кровь и поставить банки; повторить то же самое и, если болезнь все еще будет продолжаться, повторять эти процедуры до тех пор, пока не покончишь с болезнью или с больным. Если он будет жить и тебе будут платить, скажи, что это наступил твой час, а если умрет, считай, что пробил его час. Требуй его мочу, рассматривай ее на свет, криви при этом рот. А особенно следи за тем, чтобы у тебя была длинная борода, так как безбородых врачей не бывает и ты не заработаешь ни одного кварто, если лицо твое будет похоже на полированную доску. А чтобы создать мнение, что ты практикуешь в богатых домах, почаще сходи с мула у их ворот, входи во двор, где можешь помочиться, и, побыв там некоторое время, выходи и снова взбирайся на мула. Те же, кто увидит тебя входившим, не будут знать, заходил ли ты туда мочиться или нет. Если случится тебе идти по улице пешком, то всегда делай вид, что очень спешишь, и выбирай позднюю пору, чтобы создалось впечатление, что ты – врач, которого приглашают при опасных заболеваниях. Вели своим друзьям время от времени являться к твоему дому, стучаться в двери и громко выкрикивать так, чтобы слышали все соседи: «Сеньор доктор, вас требует к себе герцог!», или «Сеньор доктор, моя госпожа, графиня, умирает!», или «С сеньором епископом случился удар!» Со всем этим у тебя не будет отбоя от пациентов, будешь пользоваться всеобщим признанием, и в доме у тебя будет полная чаша.

Если захочешь прослыть кабальеро и идальго, хотя бы и будучи на самом деле евреем или мавром, то пиши каракулями, разговаривай отрывисто и грубо, езди верхом, много задалживай, а главное, отправляйся туда, где тебя не знают, – и прослывешь благородным сеньором.

Если хочешь сделаться юристом из тех зеленых и незрелых, от коих тяжбам тяжко и кои защитительной речью добьются для подсудимого галер, то выучи наизусть названия книг, два параграфа и два текста, и применяй их ко всем делам, хотя бы они к ним совсем не подходили. На все возражения отвечай, что существует особый закон, согласно которому то-то и то-то. Выступая адвокатом в суде, громко кричи и веди себя вызывающе, – ибо в судопроизводстве бывает прав тот, кто больше кричит и более дерзок. Всем своим клиентам говори, что правота на их стороне, хотя бы они требовали вздора. И знай точно, что нет нынче в этом столь огромном мире такой нелепицы, для которой не нашлось бы закона, ее поддерживающего. Так, например, нет большей глупости, как не пить вина и не есть свинины, а существует закон Магомета, запрещающий именно это делать. Коли не уразумеешь ты сути дел, тебе предлагаемых, скажи, что тебе уж надоело и прискучило вопить об этом на всех заседаниях суда Не забывай про свод законов, писанный на нашем языке, и помни про Панормитана[256] и Абада. Можешь ссылаться на некоего законоведа и подкреплять свои речи пословицами, ибо они все равно что евангельские тексты, только короче. А главное, держи в своем рабочем кабинете огромные томы, хотя бы это были рыцарские романы или еще какой-нибудь вздор, только бы брали они размерами. Если будешь что-нибудь утверждать, а к тебе пристанут, чтобы ты сказал, из какого это взято автора, отвечай, что из Карла Молинео еще до того, как он был запрещен и изъят из употребления; раз он изъят, тебя не смогут проверить; или просто выдумай какого-нибудь автора-законника, поскольку ежедневно появляются все новые. И не забывай носить остроносые туфли, берет и плащ с капюшоном, – так сам бог велел.

Если хочешь быть алхимиком и из камней, трав, навоза и воды делать золото, то заделайся аптекарем и травознатцем и будешь поучать золото из любой дряни, какую только будешь продавать. И поостерегись плавить металлы, дабы извлечь из них квинтэссенцию, ибо в этом случае будешь золото обращать в навоз, а не золото добывать из навоза.

И если захочешь стать автором книг по алхимии, делай то же, что делали все в подобных случаях и что очень легко: пиши вздор. Например: «Возьми светлое и умертви, и воскреси черным. Idem, посредством светлого возьми то, что внизу, и возвысь и опусти то, что вверху, соедини их и получишь верхнее». А чтобы узнать, трудно ли сделать философский камень, заметь себе, что прежде всего для этого нужно добыть солнце, что чрезвычайно трудно, потому что оно находится очень высоко. Сделайся торговцем – и получишь золото из шелка; сделайся разносчиком – и получишь его из ниток, иголок, оливкового масла и уксуса; книгопродавцев – и будешь получать золото из бумаги; портным – из сукна; сапожником – из кожи и подметок; пекарем – из теста; врачом – и будешь добывать золото из нечистот: цирюльником – и будешь добывать его из волос и крови. А говоря по правде, нынче одни лишь чиновники делают золото по-настоящему, они истинные алхимики, потому что все остальные не делают зелота, а только разделывают и расходуют его.

Кто хочет стать тореадором и при этом не знать ни расходов, ни неудач, пусть возьмет лошадь в долг, чтобы страшно было не тореадору, а ее владельцу; на арену пусть въедет с одним-единственным слугою, чтобы хоть по этому поводу сказали, что он единственный в своем роде; по арене пусть гарцует подальше от быка; если услышит, что он, мол, не злоупотребляет верониками, пусть скажет, что слишком чтит святую Веронику. Пусть поглядывает на ложи, где сидят дамы, тут нет никакой опасности. Если придется пикадору спешить ему на выручку, пусть сделает вид, что не заметил того и сам себя выручил. Если начнется на арене толчея и он скопытится среди мулов и пикаро, пусть сделает выпад шпагой и скажет: «Чернь меня не любит», и с такими словами пусть ретируется, говоря про себя: «И на том спасибо». И таким образом сможет тореадорствовать, не сходясь с быком и не рискуя конем.

Если ты хочешь, даже будучи птенцом желторотым, заслужить уважение как храбрец, ходи вразвалку, говори хриплым басом, сутуль спину, косолапь ноги, носи бородищу в виде крюка, а усищи – в виде рукояти шпаги; коли беседуешь с кем-то, лежа в постели, пусть разит от тебя, точно из винной бочки. Будь немногословен – ныне храбрецами почитаются лишь молчуны. Когда все тело твое скрыто одеждою, говори, что ты покрыт тысячею рубцов и шрамов. На пирах пей за упокой души Пантохи и в честь Эскамильи и Роа. Будь благоразумен в стычках и безрассуден на пирах, являй темперамент холерический во время затишья и флегматический – в деле; время от времени распространяй среди друзей слух, что такому-то и такому-то пустил кровь ты, хотя бы ранили их совсем другие. И ты заслужишь такую славу душегубца, что сама гнилая горячка позавидует.

РУКОВОДСТВО ДЛЯ ЖЕЛАЮЩИХ СТАТЬ ПОЭТАМИ-КУЛЬТИСТАМИ С РЕЦЕПТОМ, ПОЗВОЛЯЮЩИМ В ОДИН ДЕНЬ НАКРОПАТЬ «ОДИНОЧЕСТВА»,[257] С ОПИСАНИЕМ СТАРОЙ ГАРДЕРОБНОЙ УТРЕННИХ И ВЕЧЕРНИХ ЗОРЬ И ЮВЕЛИРНОЙ МАСТЕРСКОЙ ДЛЯ ПОЧИНКИ ПОТРЕПАННЫХ РОМАНСОВ

Рецепт

Кто за день лишь захочет научиться

Жар… – в истинно культистском вкусе —…гону,

Пусть вызубрит: лазури небосклона;

Крылатость; пурпур; нега; багряница;

Лелеет; тщится; уповает; мнится;

Феб стреломечущий; бог златотронный;

Заклать; и – вопиять; и – неуклонно;

Огнь; пламенность; и алость; и юница;

И – многоликость; и еще – мерцанья;

Звездообразье; древле; увенчанье;

Дремотный; огнедышащий; туманность;

Вставляй повсюду: пилигрим, текучий,

Добавь, где нужно, ночи, тучи, кручи,

Да не забудь про гроты и песчаность,

И эдаким манером,

Довольствуясь премудрым сим примером,

По всей Испании строчат поэты

Заумно тарабарские сонеты,

И неучи, ламанчские мужланы,

Нажравшись чеснока и лука спьяна,

Науке сей сподобясь понаслышке,

Культистские стихи пекут, как пышки.

Пример

романс на романско-тарабарском наречии

Перлы в клаузулах дремлют,

Катаклизмы миновали.

Но в династии мерцаний

Позабудутся едва ли;

Блеск хризобериллов скуден,

И карбункулы тускнеют,

Портики и стилобаты

Воздвигаются и мреют,

Но душа, что ореолы

Обрести стремится всуе,

Тирский пурпур отвергает,

По хиосскому тоскуя.[258]

И когда культист-подмастерье победит в себе здравый смысл и будет всюду пихать философский камень, фениксов, аврору, пеликанов и всяческие маскароны-страшилища, у него получится романс, достойный уст самой рьяной приверженки культизма.

Все это легче, чем просить взаймы. И поскольку культисты пишут главным образом про рассветы и сумерки, то прежде всего следует отправиться в гардеробную солнца, где имеется огромное количество утренних и вечерних зорь с их перламутром, пурпуром и багрянцем, розовых колыбелей и золотистых плащей для рождающегося дня, бисера и жемчугов для слез розы:

Цветов рыданья, слезы трав

(Их нежно солнце целовало).

Облекся в траур небосвод.

Багряная гробница – запад.

В ней солнца труп златой лежит.

Хоронят свет – обряд печальный.

Тускнеет ясность бирюзы.

Мир овдовел, хранит молчанье.

На опустевший небосклон

Взошла дремотная Диана.

В ювелирной мастерской культистов изготовляется текучий хрусталь для ручейков и хрусталь застывший для морской пены, сапфирные ковры для морской глади, изумрудные скатерти для лужаек. Для женской красы там заготовлены шеи из полированного серебра, золотые нити для волос, коралловые и рубиновые губы для физиономий, руки из слоновой кости для лап, дыхание амбры для пыхтения, алмазная крепость для груди, сверкающие звезды для глаз и огромное количество перламутра для щек; поэты-садоводы предпочитают это изготовлять из зелени: у них припасена для губ гвоздика, розы и лилии – для щек, аромат жасмина – для дыхания. Еще существуют поэты-мороженщики[259] – они все изготовляют изо льда и снега; круглые сутки не прекращается у них снегопад, и к женщинам в их стихах нельзя приблизиться иначе, как на санях, предварительно облекшись в шубу и теплые сапоги: руки, лоб, шея, груди – все ледяное и снежное, ни дать ни взять Монкайо.

Усвой себе вышеизложенное, и станешь настоящим культистом. Пиши заумным языком разный вздор, вставляя куда попало возможно больше латинских слов из словаря Калепино.

Да сохранит и да помилует всевышний кастильский язык и да научит нас Лопе де Вега прозрачной ясности своей поэзии!

Чтоб оберечь кастильского Пегаса

От культского. бреда и смрада,

На благовоья сжечь нам надо

Лист за листом поэзию Гарсиласо.[260]

Час воздаяния, или Разумная Фортуна{6}

Перевод Н. Фарфель

Под редакцией И. Лихачева

Разыгралась однажды у Юпитера желчь, и поднял он крик, да такой, что земле жарко стало; ибо нехитрая штука задать жару небесам, коли самолично на них восседаешь.

Пришлось всем богам, хочешь не хочешь, плестись по его велению на совет. Марс, сей донкихот небожителей, меча громы и молнии, явился в шлеме, при оружии и с символом виноградаря – копьем[261] наперевес, а бок о бок с ним Бахус, придурковатое божество: на голове – колтун виноградных листьев, глаза заплыли, из пасти – винная отрыжка, язык не слушается, ноги выписывают кренделя, мозги задурманены вином.

С другого конца приковылял колченогий Сатурн – бука и детоед, тот самый, что уплетает собственных отпрысков за обе щеки. За ним притащился водянистый бог Нептун, мокрый, хоть выжимай, держа заместо скипетра стариковскую челюсть (в просторечии трезубец), бог, заляпанный илом, опутанный водорослями, насквозь провонявший рыбой и прочей постной дрянью, а сточные воды с него так и льют, мешаются с угольной пылью Плутона, который плетется позади.

Сей бог, издавна обернувшийся чертом, столь густо перемазался копотью и смолой, столь крепко прокурился порохом и серой, столь плотно окутал себя непроницаемой темнотою сочинений модных стихотворцев,[262] что его не могла прошибить даже ярая сила Солнца, идущего ему вослед, сияя медным ликом и бородой сусального золота. Это красное бродячее светило, мотающее пряжу нашей жизни,[263] любимец цирюльников,[264] охотник до гитар и переплясов, нижет и вяжет день ко дню, век за веком и с помощью житейских невзгод и чрезмерно обильных ужинов спроваживает нас на кладбище.

Прибыла и Венера, чуть было не сокрушив меридианы грузным ободом юбок, подминая пышными оборками все пять зон, от полярной до тропической, в спешке недокрасивши рожу и закрутив волосы вкривь и вкось пучком на черепушке.

Следом за ней пришла Луна, нарезанная на ломтики, словно серебряный реал на куарто, лампада-четвертушка, ночная сторожиха, за чей счет мы сберегаем фонари да свечи.

С превеликим шумом прискакал, отфыркиваясь, бог Пан, ведя за собой целых два стада божков и фавнов, козлоногих и парнокопытных. Все небо кишмя кишело манами и пенатишками, лемурами и прочей божественной мелочью.[265]

Боги уселись, богини развалились в креслах, все повернулись мордами к Юпитеру с благоговейным вниманием; а Марс поднялся с места, загрохотав, подобно кухонной утвари, и с самой блатной ухваткой давай его отчитывать:

– Лопни твоя печенка, великий вседержатель небесного притона на горных высях! Распахни наконец хлебальник и соизволь вякнуть, а то ты уж вконец раздрыхался!

Едва сии глумливые речи достигли слуха Юпитера, как он тотчас же в гневе схватился за молнию и высек искру, хотя в пору было взяться за опахало, чтобы подул ветерок, ибо стояло лето и вселенная изнемогала от зноя. Засим произнес он громовым голосом:

– Заткнись! Позвать мне сюда Меркурия!

Никто и моргнуть не успел, а Меркурий уже тут как тут, прилетел, – в руке палочка, как у фокусника, на голове шлем-грибок и на пятках крылышки.

Юпитер молвил:

– Летучий божок, оторвись-ка стрелой на землю, ухвати Фортуну за рваный подол и волоки ее сюда, да так, чтоб в единый миг она тут оказалась!

Тотчас же олимпийский сплетник привязал к ногам двух птичек заместо шпор и был таков; никто его не успел хватиться, как он уже опять появился на том же месте, ведя Фортуну, как мальчик-поводырь ведет слепца. Та шествовала на ощупь, одной рукой опиралась на посох, другой тащила на веревке собачонку. Обуви на ней не было, а стояла она на шаре и, перебирая по нему ногами, продвигалась вперед, сама же служила ступицей громадному колесу, затянутому нитями, косицами, тесьмами и жгутами, что сплетались и расплетались, по мере того как оно вертелось.

С нею пришла Удача-судомойка, грубая галисийка, с блестящей, как зеркальце-манок, лысой головой,[266] украшенной одной-единственной прядью, в которой еле хватило бы волос на парочку усов. Прядь была скользкая, как угорь, вилась вьюном, едва Удача раскрывала рот. Стоило только посмотреть на ее руки, сразу понятно становилось, на что она живет: скребет и моет бадьи Фортуны, выливает из них все, чем Фортуне случится их наполнить.

У богов при виде Фортуны лица перекосились, а иные из них скрыть не могли, что их прямо с души воротит.

Она же заговорила, заикаясь, скрипучим, мерзким голосом, ни на кого не глядя:

– Глаза мои давно распростились со светом и уснули непробудным сном. Поэтому я не знаю, кто вы такие, что собрались здесь. Однако я обращаюсь ко всем вам, и прежде всего к тебе, о Юпитер, к тому, кто харкает молнией под кашель туч. Скажи, зачем тебе вздумалось звать меня, после того как за столько столетий ты ни разу обо мне не вспомнил? Может статься, ты и все твои боженята позабыли о моем могуществе? Потому-то я играла тобой и ими, как людьми.

Юпитер же ответствовал ей свысока:

– Пьяная баба, мы столь долго не препятствовали твоим сумасбродствам, безрассудным выходкам и лихим проделкам, что смертные решили, будто богов не существует, небо пусто, а я вовсе никуда не гожусь. Они жалуются, что ты воздаешь почести за преступления, а грех награждаешь, как добродетель; возводишь на судейский помост тех, кого надо бы вздернуть на виселицу, даришь почетные звания тем, кому давно пора отрезать уши, разоряешь и унижаешь всех, кого следует обогатить.

Фортуна изменилась в лице и, вспылив, возразила:

– Ума мне не занимать, дело свое я знаю, и шарики у меня работают что надо. А вот ты, обозвавший меня дурой и пьяницей, в свое время лопотал, как гусак, подбираясь к Леде, рассыпался дождем перед Данаей и был для Европы inde toro pater,[267] и еще сто тысяч раз колобродничал и проказил; а все эти особы, что тут восседают, тоже не больно важные птицы, безголовые стрекотуньи – сороки и сойки, чего обо мне никак не скажешь. Разве моя вина, если я одного не оценила по достоинству, а другого не наградила за добродетель? Многим предлагаю я услуги, а они и ухом не ведут; теперь же, выходит, я повинна в их ротозействе. Иному даже руку лень протянуть, чтоб взять у меня, что ему положено, а другой, глядишь, уже выхватил кусок из-под носа у раззявы. Не так уже много тех, кого я согласна обласкать, зато куда больше таких, кто норовит взять меня силой. Многие похищают у меня блага, им не предназначенные, но мало кто умеет сохранить добро, полученное из моих рук. Сами же упустили свое, а клепают на меня, будто я у них отобрала. Есть и такие, которым то и дело чудится, что облагодетельствованные мной не сумели воспользоваться выпавшим на их долю счастьем, хотя сами они распорядились бы им еще хуже. Счастливцу завидуют многие, несчастного презирают все. Вот перед вами моя верная служанка, без нее я и шагу не ступлю. Имя ей – Удача. Выслушайте ее и наберитесь ума-разума от судомойки.

Тут Удача как запустит свою трещотку и давай болтать:

– Я женщина доступная, предлагаю себя каждому встречному-поперечному; многим довелось со мной повстречаться, немногие сумели мною овладеть. Я Самсон в женском обличье, вся моя сила в волосах. Кто ухватил меня за гриву, тому и хозяйка моя не страшна, уж он-то из седла не вылетит, как она ни брыкайся. Я расчищаю ей путь, указываю ей дорогу, а люди меня же бранят за то, что не воспользовались случаем себе на радость да на корысть. А сколько чертовых присловий среди людей по их собственной глупости! «Кто бы мог сказать? Не думал, не гадал! Недоглядел! Знать не знал! И так сойдет! Подумаешь! Бог дал, бог взял! Завтра, завтра, не сегодня! Успеется! Подвернется случай! Прозевал! Сам понимаю! Не глупей других! Как-нибудь обойдется! Авось вывернусь! Слезами горю не поможешь! Хочешь верь, хочешь нет! Не в таких переделках бывали! Придет время, будет и пора! Не мытьем, так катаньем! Вот это мне по нраву! А ему-то что? На мой взгляд… Да быть не может… И не заикайтесь! Бог не выдаст, свинья не съест! Гори все огнем! Двум смертям не бывать! Ну и влип же я! Дело верное!.. Что там ни говори… Семь бед, один ответ! Невозможно! Как мне везет! Я своему слову хозяин! Поживем – увидим… Говорят, что… Авось да небось…» И, конечно, любимая поговорка всех упрямцев: «Капля камень точит».

Вся эта дребедень виной тому, что человек зазнался, стал нерадив и бесшабашен. Людская глупость – лед, на котором я того и гляди поскользнусь; это палка в колесо моей хозяйки, камень на пути ее шара. Эти рохли не могут вовремя за меня ухватиться, и не моя вина, если им вечно чего-то не хватает. Сами же преграждают дорогу колесу моей хозяйки похлестче, чем рытвины да колдобины, а потом пеняют на нее за то, что она-де колесит вкривь и вкось. Почему они цепляются за колесо, когда отлично знают, что оно вращается непрестанно и выносит их наверх лишь затем, чтобы потом сбросить вниз? Солнцу случилось остановиться,[268] колесу Фортуны – никогда. Иной, пожалуй, возомнит, будто крепко-накрепко прибил его гвоздем, ан, глядь, – оно от таких стараний только ускорило свой неукротимый бег Колесо это перемалывает радости и горести, подобно тому как перемалывает время человеческие жизни, а вместе с ними мало-помалу все, что существует на свете… Вот тебе мой сказ, Юпитер. Кто сумеет, тот пусть и ответит.

Фортуна меж тем заново собралась с силами, завертелась словно флюгер, закрутилась на манер штопора и молвила:

– Удача поведала вам обо всех неудачных обвинениях, что сыплются на мою голову, однако я, со своей стороны, хочу сполна воздать тебе, Всемогущий Громовержец, и всем здешним охотникам до амброзии и нектара, хоть я держала, держу и буду держать вас всех в руках точно так же, как самый жалкий сброд на свете. Придет, надеюсь, время, когда вы, именующие себя божествами, передохнете от голода и холода, ибо никто не принесет вам в жертву даже кровяной колбасы, и найдете вы себе единственное прибежище в увесистых собраниях дрянных поэм и виршей, в созвучиях стиха или в ласковых прозвищах, да еще в колких насмешках и забористой брани.

– Чтоб тебе пусто было от подобных пожеланий, – сказало Солнце. – Как осмелилась ты глумиться над нашим могуществом в столь кощунственных выражениях? Да пусть мне только дозволят, а уж я, Солнце, поджарю тебя на огне летнего зноя, испепелю свирепым пламенем, сведу с ума дремотной истомой.

– Лучше ступай да займись-ка осушкой трясин, – ответила Фортуна. – Даруй плодам зрелость, врачу – больных лихорадкой, ловкость – ногтям тех, кто ловит блох под твоими лучами. Видала я, как ты пасешь коров,[269] видала и то, как ты бегаешь за девчонкой, а ей и дела нет, что ты Солнце, наводит, негодница, тень на ясный день. Не забывай, что у тебя собственный сын сгорел. А посему зашей себе пасть и не мешай говорить тому, кому пристало.

Тогда-то, сурово насупившись, Юпитер произнес такие слова:

– В твоих речах, как и в рассуждениях той плутовки, есть доля истины. Но все же, дабы смягчить недовольство смертных, повелеваю окончательно и бесповоротно: пусть в некий день и некий час каждому человеку на земле будет воздано по заслугам. Быть по сему; назови только день и час.

Фортуна ответствовала:

– Зачем откладывать в долгий ящик то, чему суждено совершиться? Сегодня же и сделаем, только узнаем, который теперь час.

Солнце, всем часовщикам хозяин, тотчас отозвалось:

– Нынче у нас двадцатое июня,[270] а время – три часа, три четверти и десять минут пополудни.

– Ладно, – сказала Фортуна, – когда будет четыре, все вы увидите, что случится на земле.

Сказано – сделано. Смазала Фортуна ось своего колеса, приладила получше обод, поменяла, где надо, гвозди, распутала веревки, тут отпустила, там натянула – а Солнце как закричит:

– Ровно четыре, ни больше, ни меньше! Только что зазолотилась четвертая послеполуденная тень на носу всех солнечных часов!

Не успело оно договорить, как Фортуна, подобно музыканту, ударившему по струнам, разом запустила свое колесо, и оно вихрем завертелось, погрузив все вокруг в величайшее смятение.

Фортуна же завопила страшным голосом:

– Крутись, колесо, и поддай всем под зад!

I

Лекарь

В это время некий лекарь неторопливо ехал на муле, охотясь за лихорадками. Тут застиг его Час, и наш врач, для больных палач, сам задрыгал ногами на виселице и только успел впопыхах прочитать «Credo»[271] вместо «Recipe».[272]

II

Наказанный плетьми

Вскорости показался на той же улице человек, осужденный на наказание плетьми. Зычный голос палача уносился далеко вперед, оповещая всех, а плеть, как бабочка, вилась позади осужденного, отсчитывая положенное число ударов; наказуемый ехал на осле, полуголый, как гребец на галере.

На этом застиг их Час, и тотчас же из-под альгуасила выскользнула лошадь, а из-под битого – осел; глядь – альгуасил уже сидит на осле, а битый на его кляче.

И едва они поменялись местами, как удары посыпались на того, кто недавно сторожил битого, а битый теперь сторожил того, кто только что сторожил его сам.

III

Скрипучие тележки

Тем временем по другой улице катились тележки с помоями. Доехали они до аптеки, тут их Час и настиг. Пошли помои через край выливаться вон из тележек, да прямо в аптеку, а им навстречу с трезвоном и бряком небывалыми поскакали аптечные банки и бутылочки, норовя прошмыгнуть в тележку. И когда и те, и другие столкнулись в дверях, помои с умильным видом обратились к посуде: «Пожалуйте сюда!» А мусорщики давай орудовать метлами и лопатами и сажать в свои тележки размалеванных женщин, гнусавых и крашеных щеголей, и от этого не было им спасения, как они ни старайся!

IV

Дом вора-министра

Один проходимец выстроил себе дом на диво, чуть ли не дворец, с каменными гербами над входом. А хоз5Ан-то был просто-напросто вором, разбогатевшим на почетной должности, и дом построил на краденые деньги. Поселившись в доме, он повесил на двери объявление – сдаются-де внаем три комнаты. На этом застиг его Час.

Боже милостивый! Кто сумеет описать, какие тут начались чудеса! Пошел дом рассыпаться, камень за камнем, кирпич за кирпичом, черепицы разбежались по разным крышам, балки, двери, окна полезли в другие дома, к ужасу прежних владельцев, которые сочли подобное возвращение им их собственности землетрясением и светопреставлением. Оконные решетки и жалюзи бродили взад-вперед по улицам, разыскивая своих хозяев. Гербы, висевшие над входом, быстрее молнии взметнулись на гору, в родовой замок, к тому, кто исстари имел на них права, пока тот отъявленный мошенник не присвоил чужое имя, дабы похвалиться знатностью. Осталось от дома пустое место и уцелело единственно объявление; однако такова была сила Часа, что если раньше оно гласило: «Сдается внаймы дом, постучите, хозяин всем откроет», теперь на нем значилось: «Сдается внаймы вор, входите не стучась, дом препятствия не составит».

V

Ростовщик и его богатства

Насупротив вора жил ростовщик, дававший деньги под заклад. Завидев, как дом соседа пустился наутек, он сказал: «Дома затеяли менять хозяев? Плохо дело!» – и решил принять свои меры. Но как ни спешил он спасти свое добро, Час застиг и его, и в тот же миг шкатулки с ценностями, стенной ковер и серебряный поставец, которые, подобно алжирским пленникам, дожидались дня, когда их выкупят, сорвались с места и дали стрекача, да так проворно, что один из ковров, вылетая в окно, захватил по пути самого ростовщика, обернувшись вокруг него, как узорчатый саван, оторвал от земли, поднял более чем на сотню локтей в воздух, а потом выпустил его. Ростовщик грохнулся на крышу так, что ребра хрустнули. С крыши-то и увидел он, к полному своему отчаянию, как все имущество, что было у него в закладе, поспешно разбегается в поисках законных хозяев; последней пронеслась дворянская грамота, под которую он ссудил ее владельцу двести реалов сроком на два месяца, да еще начислил проценты – пятьдесят реалов. Сей лист (вот чудо-то из чудес!) молвил, пролетая мимо:

– Эй ты, повелитель закладов! Коль скоро мой хозяин благодаря мне не может быть посажен в долговую тюрьму, нет, стало быть, и у тебя основания держать меня в тюрьме за его долги.

И с этими словами грамота шмыг в трактир, где давно уже томился голодный ее владелец, затянув потуже пояс и пожирая глазами сочные куски мяса, кои громко пережевывали другие едоки.

VI

Болтливеиший из болтунов

Один болтун, который столь усердно молол языком, что мог снабдить избытком слов еще десяток краснобаев на две лиги в окружности, трещал без умолку, заливая всех потоками суесловия. Тут настиг его Час, и превратился наш болтун в косноязычного заику, который спотыкался, что ни слог, и с натугой выдавливал буки-аз. Так тяжко ему пришлось, что ливень красноречия унялся сам собой. А когда глотка уже напрочно закупорилась, потоки слов так и хлынули у него из глаз да из ушей.

VII

Тяжба

Несколько человек судейских разбирали тяжбу. Один из них, по чистой злобе, все прикидывал, как бы половчее засудить и истца, и ответчика. Другой, весьма непонятливый, никак не мог взять в толк, кто из тяжущихся прав, и полагался в своем выборе только на два изречения, любезные сердцу тупиц: «Бог не выдаст, свинья не съест» и «Авось, небось да как-нибудь». Третий, дряхлый старец, проспал все судоговорение (ибо, как достойный последователь жены Пилата, верил в сны[273]) и, очнувшись, соображал теперь, к кому из собратьев выгоднее пристать. Еще один, честный и знающий судья, сидел как в воду опущенный, зато сосед его, лукавый черт, видать не только сухим вышел из воды, но к тому же изрядно подмазанным. Ссылаясь на законы, ловко закрученные, как фитиль для плошек (и которые, кстати, вполне заслуживали огня), он перетянул на свою сторону и соню, и дурня, и злыдня. Но едва собрались они вынести приговор, застиг их Час. И вместо слов: «Признаем виновным и выносим приговор» они изрекли: «Признаемся виновными и выносим себе приговор». – «Быть по сему!» – прогремел чей-то голос. И тотчас же судейские мантии обратились в змеиные шкурки, а судьи полезли друг на друга с кулаками и взаимными обвинениями в подделке истины. Такая свирепая разгорелась между ними драка, что они повырывали друг у друга бороды, и под конец лица их стали голыми как коленки, а когти словно шерстью обросли – явное доказательство того, что осудить они умели только с помощью когтей и были поистине волками в овечьей шкуре.

VIII

Сват

Некий сват морочил голову бедняге, которому наскучила, видно, спокойная жизнь в тишине и довольстве, коль скоро он собрался жениться. Сват навязывал ему негодный товар и старался сбыть его под самой заманчивой приправой. А говорил он так: «Сеньор, о знатности ее происхождения я и упоминать не хочу, у вас самого родовитости хоть отбавляй; в богатстве ваша милость не нуждается; красоты у законной жены следует бояться как огня; что касается ее рассудительности – вы сами в доме голова, и к тому же вам жена требуется, а не законник; характера у нее просто-напросто нет; лет ей немного… (и про себя добавил: „…жить осталось“.). Зато всего остального – сколько душе угодно!»

Бедняга пришел в ярость и заорал: «Черт тебя побери, что там может быть остального, если она не родовита, не богата, не красива и не умна? Единственно, что у нее, стало быть, есть, – это как раз то, чего у нее нет: характер!»

На этом застиг их Час, и злодей-сват, закройщик супружеских судеб, мастер украсть, соврать, надуть, где надо – подштопать, где надо – надставить, сам оказался мужем чучела, которое хотел подсунуть другому. Подняли тут новобрачные гвалт невообразимый: «Да кто ты такая?», «А ты откуда взялся?», «Ты моей подметки не стоишь!» Так вот и ели они друг друга поедом.

IX

Поэт в новейшем вкусе

Один поэт читал в тесной компании презатейливое стихотворение, столь обильно пропитанное латынью, столь густо пересыпанное тарабарщиной, столь искусно замешанное на длиннющих периодах и утыканное вводными предложениями, что слушателям в пору было идти причащаться, так изголодалось их разумение, отвергавшее сию неудобоваримую пищу. На четвертой строфе застиг поэта Час, и так как стихи нагнали такую темень, что зги не видно было, слетелись совы и летучие мыши, а собравшиеся зажгли фонари да свечи и продолжали внимать, словно ночной дозор, той музе, чье имя «…врагиня дня, накинувшая черный плащ на лик».

Один из слушателей, с огарком в руке, подошел вплотную к поэту (темному, как зимняя ночь, из тех, что темней могилы), и тут бумага вспыхнула и запылала. Увидев, что горит его творение, стихотворец пришел в неистовство, а виновник поджога молвил:

– Это стихотворение только и может стать ярким и светлым, если его зажечь. Факел-то получился на славу, не то что стихи!

X

Потаскуха в фижмах

Одна потаскуха, с виду ни дать ни взять пирамида, с таким трудом протискивалась в дверь, выходя из дому, что косяки аж в пот бросило, ибо фижмы ее были столь пышно вздуты, будто под юбками уместилось несколько носильщиков, чтобы таскать ее на себе, как чудовищного змея на карнавальном шествии. Этими юбками подметала она панель сразу по обе стороны площади; тут застиг ее Час, юбки вывернулись наизнанку и, взвившись вверх, поглотили свою хозяйку на манер опрокинутого колокола или мельничного ковша. Тогда-то и обнаружилось, что потаскуха, желая похвастать особой пышностью бедер, навертела на себя изрядную толику тряпок, среди которых была и скатерть, накрывавшая ее живот, будто стол в таверне; на боку красовался ковер, сложенный вдвое; самым же примечательным оказался открывшийся взорам обезглавленный Олоферн, ибо о нем-то и повествовал рисунок на ковре.

Завидев это, прохожие давай наперебой свистать и улюлюкать, потаскуха тоже вопила благим матом, однако из глубины плетеной воронки, служившей основой фижмам, крики ее едва доносились, будто со дна пропасти, куда рухнуло сие безобразное чудище. Так и задавила бы ее набежавшая толпа, если бы не новое диво: вышла на улицу кучка щеголей; у одного – подложные икры, а во рту – последних три зуба; с ним два крашеных франта да трое плешивых в париках; застиг их Час, захватил с головы до пят, и подложные икры стали истекать шерстью; владелец их почувствовал, что костям его недостает привычных мягких подушек, и собрался было воскликнуть: «С чего это у меня отнялись ноги?», но не успел пошевелить языком, как зубы один за другим попрыгали у него изо рта. У крашеных же вмиг побелели бороды, будто их вымазали творогом, так что им друг друга и признать-то стало трудно. Парики соскочили с лысин и помчались прочь, унося оседлавшие их шляпы, а на голых, как дыня, лицах остались только усы – вежливое напоминание «memento homo».[274]

XI

Хозяин и его любимый слуга

У одного сеньора был лакей, к которому хозяин весьма благоволил, хотя тот обманывал его направо и налево; лакея, в свою очередь, надувал его собственный слуга, последнего – подручный, этого же – приятель, приятеля – девка, а ее – черт.

Застиг их всех Час, и черт, которому, казалось бы, и дела не было до сеньора, вселился в девку, а девка – в своего дружка, а дружок – в подручного слуги, а подручный – в слугу, а слуга – в лакея, а лакей – в хозяина.

До сеньора черт добрался, стало быть, после перегонки через девку и ее сутенера, через подручного, слугу и лакея и по дороге адски разозлился и вконец осатанел; поэтому сеньор схватился со своим лакеем, лакей – со слугой, слуга – с подручным, подручный – с приятелем, приятель – с девкой, а та – со всеми сразу; так нещадно тузили они друг друга, одержимые дьявольской злобой, что лопнула нить, на которую нанизаны были все их обманы и козни, а сатана, незримо оседлавший девку, все переходил от одного к другому, пока окончательно не прибрал всех к рукам.

XII

Замужняя старуха наводит красоту

Богатая замужняя старуха наводила красоту. Она накладывала сулему слой за слоем на морщинистые щеки, испещренные веснушками; отбеливала бурую кожу, как маляр – дверь в распивочную, коптила брови, словно колбасу; помертвелые губы притирала восковой мазью, дабы они горели, как свечи, а ланиты, с помощью щепотки румян, озарялись стыдливой алостью. Дуэнья, набальзамированная, подобно мумии, состояла при ней в качестве советника по старому хламу; она сидела на корточках перед хозяйкой с гигантским шиньоном в руках, а горничная, хлопотунья по части баночек и скляночек, держала наготове подушки, подобные тем, что на седлах у амазонок, ибо шерстью сих подушек почтенная сеньора намеревалась заполнить впадины, соответствующие парочке горбов, торчавших у нее на спине.

Долго мерзостным видом своим терзала и мучила хозяйка зеркало, пока не настиг ее Час, и тут принялась она все хватать невпопад: сулемой протерла волосы, сажей вымазала зубы, брови покрыла красным воском, румянами измазала как щеки, так и лоб, шиньон сунула в рот, подушки нацепила как раз там, где были выпуклости, сидит седая, прокопченная, щеки празднуют кто Крашеного, кто Размалеванного, подбородок оброс кудрями, как чертополохом, два горба сзади, два – спереди – вместе и видение, и свинья святого Антония![275]

Дуэнья, решив, что сеньора тронулась умом, дала тягу, подхватив рукой облекавшие ее траурные хламиды. Горничная обомлела, будто ей привиделся дьявол, а хозяйка вне себя от бешенства припустилась вслед за дуэньей, сея повсюду ужас.

На шум явился муж и, почитая, что в супругу вселился бес, побежал со всех ног искать заклинателя.

XIII

Владетельный сеньор посещает тюрьму

Один владетельный сеньор надумал произвести смотр тюрьме, расположенной в столице его владений, ибо стало ему известно, что тюремщики выжимают из сей тюрьмы деньги, как из неистощимой мошны, торгуют преступлениями и наживаются на преступниках, выменивая воров на золото и убийц на звонкую монету. Приказал он вывести ему заключенных и узнал, что взяли их за преступления, кои они совершили, а держат из-за тех, кои совершает алчность тюремщика. Узнал он также, что одним острожникам ставят в счет то, что они украли или могли украсть, а другим – то, чем они владели или могли владеть, и дело их, стало быть, тянется, пока хватает денег, а наказание приходится на день прощания с последним мараведи. Иначе говоря, если попадают они в узилище за содеянное зло, то наказание несут уже за то, что в карманах у них пусто.

Вывели к сеньору двух колодников, которых на другой день должны были повесить. Впрочем, одного содержали уже как вольного по той причине, что истец отказался от иска; второго ждала петля за кражу – за решеткой он провел три года, и за это время из него высосали и чужое – краденое, и свое – кровное, и родительское добро, и последнее, что оставалось у жены с детишками. Тут сеньора застиг Час, и он молвил, изменившись в лице:

– Тот, кого вы собрались выпустить, поелику ему простил истец, будет повешен завтра же; потакать подобным сделкам – значит завести открытые торги человеческими жизнями, где можно будет по соглашению купить за деньги помилование и где жизнь мужа станет товаром для жены, жизнь сына – товаром для отца, а отца – для сына. Если помилования от смертной казни будут пущены в продажу – все жизни пойдут с молотка и деньги станут поперек дороги правосудию, ибо нет ничего легче, чем убедить истца, что ему от тысячи или даже пятисот эскудо будет куда больше проку, нежели от одного висельника. Каждое совершенное злодеяние следует рассматривать как со стороны пострадавшего, так и со стороны правосудия; и если уместно, чтобы пострадавший простил виновного, то еще уместнее, чтобы правосудие покарало его по заслугам.

Вор, которого вы намереваетесь вздернуть после трехлетнего пребывания в темнице, будет отправлен на галеры; три года тому назад виселица была бы ему справедливой карой, а нынче, повесив его, вы совершите жестокую несправедливость, ибо покараете не только виновного, но и отца его, и детей, и жену, ни в чем не повинных, которых вы объели и обокрали догола, растянув дело на три года.

Напомню вам притчу о хозяине, у которого мыши изгрызли бумажный хлам, хлебные корки, объедки сыра да старую обувь. Взял он кошек, дабы вывести мышей; увидев, однако, что кошки поели всех мышей, а затем принялись воровать мясо из котелка да жаркое с вертела, – то голубя схватят, то утащат бараний окорок – хозяин перебил кошек и сказал: «Пусть лучше вернутся мыши!»

Приложите к себе эту басню, ибо вы, призванные навести в государстве порядок, охотились, как блудливые коты, на мышат-воришек, которые где срежут кошелек, где вытащат платок, с кого сорвут плащ, а с кого – шляпу; а сами вы тем временем успели заглотать, не жуя, целое королевство, разграбить чужие богатства, разорить немало семей. Негодяи, лучше иметь дело с мышами, чем с такими кошками.

С этими словами велел он выпустить на волю всех узников, а тюремных начальников посадить под замок.

Содом и ералаш воцарились тут превеликие! Настала очередь тюремщиков вопить и сетовать, а узники, сорвав с себя кандалы и цепи, понадевали их на тех, кто приказал их заковать, и на тех, кто выполнял приказания.

XIV

Женщины на прогулке

По улице прогуливались женщины. Одни шли пешком и, невзирая на то, что годы изрядно их заржавили, виляли бедрами, щеголяя высокими каблуками и множеством нижних юбок. Другие ехали, развалясь, в каретах, жеманились, позабыв о прожитых годах, и игриво выглядывали из-за приспущенных занавесок. Иные недотроги, кокетливо вскрикивая от притворного страха, восседали в портшезах, будто изделия стеклодувов, выставленные напоказ в прозрачной горке. Портшез, подобно безмену, качался на плечах у двух мавров или, еще чище, двух плутов лакеев, причем глаза этих хрупких созданий пребывали в весьма тесном соседстве с задницей первого носильщика, а в нос бил аромат его ног, не удерживаемый стелькой и отдающий фрехенальскои кожей.

Все эти особы мнили себя чуть ли не младенцами, лепетали и ворковали так, что всем было слышно, старости стыдились, как испачканных пеленок, и, ловко сбрасывая со счетов годы, выдавали гробы свои за колыбели. Застиг их Час, и тут набросились на них славные астрологи Штёфлер,[276] Маджини, Ориган и Арголи, потрясая развевающимися свитками, где значился возраст каждой из них, с указанием дня, месяца, года, часа, минуты и секунды.

Пронзительными голосами астрологи вещали: «Признайте же свои годы, старые чертовки, и внемлите приговору! Вот тебе, например, сорок два года, два месяца, пять дней, шесть часов, девять минут и двадцать секунд».

Всемогущий господь, что за галдеж тут поднялся! Каждая спешила отречься от дня своего рождения; только и слышно было: «Ничего подобного, мне едва минуло пятнадцать!», «Иисусе, да разве можно так клеветать? Мне и восемнадцати-то нет!», «А мне только тринадцать», «А я вчера родилась», «А мне всего ничего, это время врет!»

Одна из женщин, внесенная в свиток Оригана, как в запись нотариуса, прочитала о себе: «Изготовлена и допущена к жизни в году 1578». Сообразив, что ей, стало быть, стукнуло семьдесят семь, она зарычала тигрицей и зашипела змеей: «Я и вовсе еще на свет не рождалась, проклятый законодатель смерти! У меня даже зубы не прорезались!» – «Эх ты старая карга, гроссбух веков, где же им прорезаться, когда у тебя в деснах торчат корешки! Вспомни свои годы!» – «Знать не знаю никаких годов!»

И тут сцепились они друг с другом, и все смешалось в неистовой схватке.

XV

Потентат после обеда[277]

Некий властитель, отобедав, предавался отдыху, благосклонно внимая льстивому щебетанию, слетавшему с клювов его придворных. Меж тем переполненный его желудок изнемогал от трудов непомерных, и поварята-кишки тревожно урчали, будучи не в силах управиться с перевариванием груды мяса, пожранного хозяином. Вино, что ранее пенилось в кувшинах, выступало теперь пузырьками слюны у него на губах, все coramvobis[278] его лоснилось глупостью, и на нем играл румянец бесчисленных здравиц.

Едва он принимался нести околесицу, как прихвостни тотчас дурели от восхищения и рассыпались в неумеренных похвалах. Одни говорили: «Какое благородное красноречие!» Другие: «Лучше не скажешь. Великие и драгоценные слова» А один из льстецов, встав на цыпочки подхалимства, на целую голову переврал остальных, заявив: «Внемля тебе, восторг и мудрость погрузились в пучину небытия!»

Властитель совсем было размяк от столь приятных слов, но тут желудок его напомнил ему о себе двукратным бульканьем, знаком несварения и предвестником близкой рвоты, а посему он молвил чуть ли не со всхлипом:

– Изрядную скорбь причинило мне известие о потере двух моих кораблей!

Лизоблюды, нимало не смущаясь, схватились за эти слова как за оружие и, отточив свою ложь, с новым пылом ринулись в бой, завираясь еще хлестче прежнего. Одни твердили, что потеря сия случилась как нельзя кстати и может принести немалую выгоду, ибо даст возможность порвать с ограбившими его мнимыми друзьями и соседями, а на два потерянных корабля придется двести новых, которые он у тех отнимет, исходя из чего и следует действовать в дальнейшем. И вся эта ахинея была обильно уснащена примерами.

Другие же доказывали, что потеря явилась-де славным успехом, преисполненным величия, ибо тот велик, у кого есть что терять; истое величие сказывается, мол, в потерях, а победы и приобретения – жалкий удел пиратов и грабителей! И еще говоривший добавил, что потери якобы сами несут в себе средство предотвратить их.

Не успел он кончить, как со всех сторон градом посыпались изречения и цитаты, и каждый, кто во что горазд, пустился нанизывать Тацита на Саллюстия, Полибия на Фукидида[279] и вспоминать о великих потерях греков и римлян и прочей ерунде. А так как обжоре нашему только и надо было чем-то оправдать напавшую на него истому, он был рад-радехонек столь искусно позолоченной потере.

Лучшего бы и сам черт не придумал! Но в этот миг, как на грех, опять дал знать о себе желудок, туго набитый тяжелой снедью, и властитель громогласно рыгнул. Едва сей звук достиг слуха окаянных льстецов, как они с глубочайшим почтением преклонили колена, прикидываясь, будто господин их просто чихнул, и дружно воскликнули: «Дай вам бог здоровья!»

Тут застиг их Час, и властитель, охваченный гневом невообразимым, заорал:

– Подлые твари, вы хотите меня уверить, будто я не рыгнул, а чихнул, хотя рот мой находится под самым моим носом! Что же тогда скажете вы о том, чего мне не увидеть и не пронюхать?

И он хлопнул себя по ушам, отгоняя лживые речи, точно мух, напустился на льстецов и всех их прогнал пинками из дворца, приговаривая:

– Случись мне заболеть насморком, вы, вельможные господа, съели бы меня с потрохами! По счастью, нос у меня оставался свободен. Это вас и сгубило! Видно, ничего нет более ценного, чем хороший нюх!

XVI

Хапуги и плуты

Хапуги, наученные горьким опытом, порешили не водиться более с плутами; а те, дабы не утратить навыков плутовства, принялись с самым простодушным видом морочить друг друга, прикрываясь льстивыми речами.

Один мошенник сказал другому:

– Сеньор, печальная судьба моя научила меня держаться поодаль от этих надувал, ибо они меня чуть не погубили, а посему я обращаюсь к вам, как к лицу, коему хорошо известно, как щепетильно держусь я взятых на себя обязательств, с просьбой ссудить мне три тысячи реалов медью; я же дам вам вексель на верного человека, который расписался, что вернет вам через два месяца названную сумму серебром; можете не сомневаться, деньги все равно что у вас в кармане, осталось только вынуть их и пересчитать.

А тот, за коего этот обманщик поручился, сам был отъявленным пройдохой.

Плут, у которого просили взаймы, услышав, как другой плут ручается за третьего, сделал вид, будто ни о чем не догадывается, и с преувеличенно горестным видом ответил, что сам как раз собирался отдать в залог за четыре тысячи реалов весьма ценную вещь, стоящую не менее восьми тысяч, и только с этой целью вышел-де из дому. Итак, все мошенники наперебой старались нащупать слабинку Друг у друга: кто пытался всучить другому цепь накладного золота, кто – подложный вексель, кто – разорившегося поручителя, кто – подделанную подпись, кто – чужую закладную, кто – серебряную утварь, выпрошенную у знакомых для пирушки, кто – осколки битых рюмок и всякие блестящие стекляшки, выдавая их за алмазы.

Языком они пользовались самым убедительным. Один говорил:

– Превыше всего я почитаю истину, и ежели она вовсе исчезнет с лица земли, ищите ее у меня; хлеб я зову хлебом, вино – вином. Пускай я лучше умру от голода, но не вымолвлю и слова, если, для того чтобы выжить, надо будет совершить беззаконие, – дороже всего мне доброе имя; ничто не сравнится с правом открыто смотреть людям в глаза. Вот чему учили меня отец с матерью.

Другой мошенник подхватывал:

– Ничего нет в мире лучше точности: да – да, нет – нет. Неправдой богатства не наживешь; всю жизнь держался я такого мнения. Сперва отдай долг, потом наживай добро. Самое важное – это чистота душевная; я бы не пошел на обман, даже если бы мне за это предложили весь мир. Чистая совесть прекрасней всех благ земных.

Так толковали между собой сии ходячие капканы, прикрывая жульнические замыслы благородными рассуждениями, но тут в разгар беседы застиг их Час; каждый мошенник поверил другому, и вот все они разорились дотла.

Хозяин цепи накладного золота отдал ее за подложный вексель, а собственник стеклянных алмазов получил за них серебро, взятое напрокат. Засим все поспешили извлечь выгоду из заключенных сделок. Первый плут надумал скорее получить по векселю, пусть даже половину, пока никто не спохватился, что цепь сделана из старого железа. Он побежал к человеку, на чье имя был выдан вексель, но тот заявил, что никакой бумаги не подписывал, поручителя знать не знает, и послал предъявителя ко всем чертям. Плут ушел, поджав хвост, приговаривая:

– Ах ты ворюга! Хорош бы я был, кабы цепь и впрямь была золотой, а не состряпана из старых клистирных трубок!

А пройдоха, торговавший поддельными алмазами, сказал себе, отдав серебряную утварь ювелиру дешевле, чем стоило серебро по весу, не говоря уж о работе:

– Ловко же я расплатился за это серебро осколками битого стекла!

Тут как раз явился законный владелец серебряной утвари и, увидев, как его имущество звякает на весах, крикнул альгуасила и велел схватить вора.

Поднялась суматоха. На шум прибежал покупатель стеклянных алмазов, испуская истошные крики, а человек, продавший серебро ювелиру, орал во всю глотку:

– Этот прощелыга меня надул!

Меж тем жулик, отдавший ему серебро за стекляшки, вопил:

– Врет, это он меня обокрал! Ювелир же надрывался еще пуще:

– Этот лиходей уже не раз пробовал подсунуть мне стекло заместо алмазов!

Владелец серебра требовал, чтоб забрали обоих, писец настаивал, чтобы посадили всех троих, – потом, мол разберутся. Альгуасил взял свою дубинку в зубы и правой рукой схватил одного мошенника, левой – другого, а судебный исполнитель вцепился в плащ владельца серебра. После отчаянной потасовки удалось упрятать всех жуликов в тюрьму, где они и остались, как драгоценности в футляре, под бдительным оком палача.

XVII

Датские прожектеры[280]

Некоему датчанину принадлежал остров и пять селений, на нем расположенных. Владелец острова был беден, но не так тяготила его нужда, как стремление приумножить свое состояние.

Небо покарало уроженцев этого острова, наделив их чуть ли не поголовной страстью к прожектерству. В рукописях в слове «прожектер» нередко встречаются разночтения: одни читают «прожектер», другие – «прохиндей», каждый сообразно своему нраву.

По этой причине на острове любой человек был все равно что бич божий. Окрестные жители боялись островитян пуще чумы, ибо стоило подышать одним с ними воздухом, как тотчас состояние вылетало в трубу, источники доходов пересыхали, деньги таяли, а торговцы прогорали.

Столь велика была на этой земле тяга к прожектерству, что дети, едва народившись на свет, лепетали уже слово «прожект-проект» вместо «папа-мама». Путаница там царила несусветная, ибо муж с женой, родители с детьми и сосед с соседом только и делали, что предлагали друг дружке: «Давай маханемся: ты бери мой проект, а я возьму твой». Так и упивались они прожектерством, будто вином.

И вот однажды добрый сеньор, властитель сих дальних краев, поддавшись на подстрекательства алчности, злейшего из дьяволов, которые в этом мире сбивают людей с панталыку, надумал попытать счастья у прожектеров. Легионы их тотчас же собрались во дворцовом театре, заткнув бумаги за пояс, набив ими карманы так, что листы торчали наружу откуда только возможно. Сеньор изложил собравшимся свои нужды и просил у них помощи. Не успел он договорить, как прожектеры, схватив свои записки, с тетрадями наготове ринулись на него turba multa,[281] давя один другого, дабы поскорее пробраться вперед, и в мгновение ока запорошили четыре стола бумагами, что снегом.

Кое-как они угомонились и приступили к чтению первого проекта, озаглавленного: «Как приобрести вволю золота и серебра, ни у кого ничего не выпрашивая и не отбирая».

– Трудновато, на мой взгляд, – сказал сеньор.

Проект второй: «Как обзавестись за один день несметными богатствами, отняв у всех то, чем они владеют, и тем самым обогатив их».

– Первая половина – отобрать у других – мне по нраву; вторая же – обогатить их, отобрав богатство, – кажется весьма сомнительной. Ну, там видно будет.

Проект третий: «Легкий, приятный и разумный способ наполнить казну миллионами, причем лица, чьи деньги туда притекут, не только того не заметят, а, напротив, почтут себя в выигрыше».

– Недурно, лишь бы прожектер сам взялся убеждать этих людей, – сказал сеньор.

Четвертый: «Средство для превращения недостатка в избыток, ничего не добавляя и не меняя существующего ныне порядка, дабы ни у кого повода роптать не явилось».

– Столь приятный проект вряд ли осуществим. Пятый: «Как получить все, чего душа просит: хватать, отбирать, требовать у всех и каждого, пока чертям тошно не станет!»

– Ну, уж коли тут черти замешались, такой проект, видимо, подойдет.

Воодушевленный сим одобрительным возгласом, автор предложения добавил:

– И скажу еще, что тот, кому достанется в удел сбор этих денежек, послужит утешением для всех, кто их лишится.

– Да как у тебя язык на такое повернулся? – заорали все, будто разразился гнев божий; поднялась невиданная кутерьма; прожектеры обрушились на своего собрата, обзывая его пьяницей и собакой.

– Прохвост! – вопили они. – Даже сатана не додумался бы счесть сборщика налогов за чье-либо утешение, когда в нем-то и кроется бедствие непоправимое!

И тут пошли они браниться между собой, обзывая друг друга «прожектеров сын», как мы говорим «сукин сын», ибо каждый почитал дельным только собственное предложение.

Свара разгоралась все пуще, как вдруг вбежали слуги, обезумевшие со страху, крича, что дворец пылает с трех концов, а ветер еще раздувает пламя. Среди таких тревог и застиг Час сеньора и прожектеров. Дым так и валил густыми клубами и все прибывал. Бедный сеньор уж и не знал, куда податься.

Но прожектеры принялись успокаивать его: они-де вмиг выручат его из беды. Бурными потоками вырвались они вон из театра; одни ринулись во дворец и давай выбрасывать из окон все, что хранилось в кладовых и гардеробных, вдребезги перебив все ценные предметы, попавшиеся им под руку. Другие схватились за кирки и стали разбирать дворцовую башню; третьи, полагая, что свежий воздух вмиг утихомирит пламя, взялись срывать с крыши черепицы. Вскоре они уничтожили значительную часть кровли и напакостили во всех покоях. Никому из прожектеров не удалось управиться с огнем, зато с дворцом и всем его содержимым расправились они на славу. Сеньор вышел из дому и увидел, что дым уже не клубится, ибо вассалы его, народ и стража потушили пожар, – и еще увидел он, что прожектеры добрались до фундамента, а от самого дворца и всего, что там было, мало что осталось. Он едва не лишился ума от ярости, узрев столь злое дело, и воскликнул:

– Негодяи, пожар – ничто по сравнению с вами и вашими предложениями. Лучше бы мне погореть вконец, нежели слушаться ваших советов, это обошлось бы мне куда дешевле. Вот какова ваша помощь: разломать весь дом, дабы сохранить один его угол. Вы, стало быть, полагаете, что выбросить чужое имущество – значит спасти его, а перебить все вдребезги – значит выручить его владельца. Своему властителю вы даете в пищу его же собственные руки и ноги и утверждаете, что кормите его, в то время как он по частям пожирает самого себя. Но ежели голова поедает тело, она теряет свою сущность и становится для себя же смертоносным раком. Собаки! Огонь справедливо надумал сжечь меня за то, что я вас здесь собрал и выслушал; а увидев меня во власти прожектеров, он утих, сочтя меня сгоревшим. Пламя: куда милосерднее, нежели прожектеры; его может укротить вода, а вы от воды только раздуваетесь; все стихии способствуют вашему росту, а вы восстаете против них. Антихрист, должно быть, тоже будет прожектером, как и вы. Всех вас следует сжечь живьем, а пепел сохранить и превратить в щелок, дабы выводить с его помощью позорные пятна во всех государствах. Князь и в бедности останется князем; но ежели он обратится к прожектерам за советом, как избавиться от бедности, он тотчас же перестанет им быть.

XVIII

Сводни и горластые девки

Сводни и горластые девки держали свой мерзостный совет. С изрядным нахальством сетовали они на скудные времена и перемывали косточки всем денежным мешкам. Наконец, причмокивая обездоленным ртом и постукивая пустыми деснами, заговорила самая старая из сводней, беззубая и шепелявая, как сосунок:

– Весь мир того и гляди взлетит на воздух! Смотрите, что за сласть нам досталась на долю: время нас скоро голодом уморит; все на волоске от гибели; о подарках на рождество и на праздники лучше забыть, о них и память-то прогнила; магарычи травой поросли; деньги так изменились с виду, что их не узнаешь; накидка при размене крупных денег улетучилась, ровно честь у подлеца; золотой реал скоро будут на улицах за два гроша показывать, как слона. А уж о дублонах можно сказать, как об инфантах арагонских: «Что с ними сталось?»[282] Вместо «получай» теперь все больше слышишь «ужо расплачусь», «обязуюсь уплатить вашей милости» – все равно что колбаса с ядом, чтобы собак травить; ярлык на предъявителя – дохлое дело; явится к тебе этакий молокосос с волосатыми ляжками и ленточками на висках и оставит тебя при пиковом интересе. А по-нашему, доченьки, надо вот как: деньги на бочку! Рассчитывайся звонкой монетой, да к тому же вперед, а не задним числом. Захаживают ко мне прогнившие насквозь старички, не то живые, не то мертвые; с лица они страшны, зато в остальном аккуратны, стараются, как могут, воспламенить меня и щедро расплачиваются за омерзительность своего вида. Поверьте, девочки, корысть любую вонь отобьет; покрепче зажмурьте глаза, зажмите нос, будто пьете слабительное; пить горечь для своей пользы – это значит принимать лекарство; помните, как ни изношен шитый золотом наряд, а сожги его – золото останется; как ни выварена мозговая кость, а высоси мозг – спасибо скажешь! Для каждой из вас припасено у меня с полдюжины протухших старцев, сухоньких, как изюм, морщинистых любовников, которые так и харкают золотом. А я даже трети с вас не возьму; хватит с меня скромного подарочка, лишь бы осталось за мной доброе имя, коим я всю жизнь хвалилась.

Дошамкав свою речь, старуха соединила нос свой с подбородком на манер когтя и состроила девкам гримасу, придававшую ей сходство с краном от винной бочки. Одна из попрошаек-загребал, помойка в юбках, волосатая воровка ответила ей:

– Ты, бабушка, наводчица на потехи, сплетчица тел, сводница людей, надувательница человеков, ткачиха гримас; знай же, слишком мы еще молоды, чтобы продаваться бородатым гнилушкам, столетним шаркунам. Охоться-ка лучше за дуэньями, они как раз королевы мая среди покойниц, таким мотылькам только над могилками и порхать. Эх, тетушка, когда кровь играет, любовные утехи милее денег, а наслаждение дороже подарков. Пора тебе найти другое занятие, а то, гляжу, по тебе уже телега плачет, на которой повезут тебя в остроконечном колпаке да под градом огурцов.

Не успела она договорить, как всех их застиг Час; кредиторы толпой ввалились в дом и подняли суматоху. Один потащил вон мебель и кровати в уплату за наем дома; другой принялся отбирать свое добро, от подушек до гитары, хватая не только тряпки, но и девок за разные места. Слово за слово, полезли все друг на друга с кулаками. Старьевщик вопил на всю округу, недосчитавшись парочки фижм. Девки, сгрудившись вокруг старой своей наставницы, визжали, как хор на спевке: «Да что же это творится?», «Ей-богу, я не такая, ей-богу, я не этакая!», «Вот как мы влипли!», «Ишачили как негры – и на тебе!», как водится среди шлюх.

Зловредная же старуха только крестилась, что было силы, взывая к Иисусу. Увенчался кавардак появлением дружка одной из девок, который без лишних слов вытащил шпагу и полез на кредиторов, обзывая их шаромыжниками и ворами. Те тоже схватились за шпаги, и завязалась драка, да такая, что в доме ни единой вещички не уцелело. Девки высунулись из окон и орали до хрипоты: «Караул, убивают!» и «Что там полиция смотрит?» На шум прибежал альгуасил с обычной своей свитой, восклицая: «Именем короля!» да «Следуйте за мной!»

Вывалилась вся орава на лестницу, а оттуда на улицу, Кто в крови, кто в лохмотьях. Хахалю в свалке раскроили полголовы, да и вторая половина, насколько мне известно, держалась на честном слове. Побросав и плащ, и Шляпу, укрылся он в церкви. Альгуасил же вошел в дом и, завидев там славную старушку, набросился на нее, приговаривая: «А, ты снова здесь, старая стерва, мало тебе, что тебя трижды высылали! Ты одна во всем виновата!» Забрал он сводню и девок (а заодно и все, что попало под руку) и потащил всю честную компанию расхристанных и простоволосых в кутузку, под дружные возгласы соседей: «Скатертью дорога, шлюхи!»

XIX

Законник и сутяги

Некий законник, отрастивший столь пышную черную бороду и усы, что лицо его, казалось, щеголяет в подряснике, трудился в своем кабинете, снизу доверху набитом книгами, столь же бездушными, как их владелец. Разбирался же он в них еще меньше, чем вверившиеся ему сутяги; ибо, непомерно кичась обилием томов на полках, был слишком глуп, чтобы взять в толк, о чем в них говорится. Известность же снискал он благодаря зычному голосу, красноречивым жестам и бурному словоизвержению, в котором противники захлебывались и тонули. В кабинете его, даже стоя, не могли уместиться все желающие, каждый был привязан к своей тяжбе, словно к столбу на лобном месте. Сей достойный муж сыпал направо и налево словечками, имеющими хождение в суде, а именно: «на этом разрешите закончить», «считаю подобное решение весьма желательным», «уповаю на справедливость вашей милости», «закон в этом случае гласит недвусмысленно», «дело наше яснее ясного», «разбирательство излишне», «дело говорит само за себя», «закон на нашей стороне», «никаких затруднений представиться не может», «судьи у нас превосходные», «противная сторона не приводит ничего путного себе в поддержку», «доводы обвинения выеденного яйца не стоят», «требую отмены приговора; ваша милость, дайте вас убедить!».

И тут же он прописывал: кому прошение, кому жалобу, кому запрос, кому протест, кому ходатайство, кому требование. Мелькали под его пером имена всяких Бартоло и Бальдо, Аббати и Сурдо, Фариначчи и Тоски, Кюжаса, Лёфевра, Анчарано, сеньора председателя Коваррубиаса, Шаснё, Ольдраде, Маскарди, а после авторитетов по законам королевства еще и Монтальво и Грегорио Лопеса,[283] равно как и множество других имен и ссылок на параграфы, нацарапанные бог знает как с затейливыми закорючками сокращений для обозначений слов «кодекс» или «дигесты»,[284] с большим потомством цифр и неизбежным ibi[285] на конце. За сочинение ходатайства требовалась плата; писцу за переписку полагалось платить особо: поверенному за подачу бумаг – особо; чиновнику судебной палаты – особо; докладчику за сообщение – особо. За такими хлопотами и застиг сутяг Час, и все они воскликнули в один голос:

– Видно, сеньор адвокат, в любой тяжбе самые скромные требования у противной стороны, ибо она добивается своего и за свой счет, а ваша милость, защищая нас, добивается своего, да только за наш счет. И поверенному надо дать, и писцу с ходатаем заплатить. Противная сторона ожидает приговора, однако знает, что дело может быть и пересмотрено, но ваша милость со своими присными наносит нашему кошельку приговор окончательный, обжалованию не подлежащий. По суду нас то ли засудят, то ли нет, а коли мы с вами свяжемся, с нас беспременно уж снимут пять шкур за день. Справедливость в конечном счете, возможно, и восторжествует, да только нам торжествовать не приходится – плакали наши денежки. Из всех наших авторов, текстов, решений и советов можно сделать один вывод: непростительно глупо тратить то, что у меня есть, дабы получить то, что есть у другого, да еще, как знать, получишь ли. Тяжбу мы, может статься, выиграем, но карман наш наверняка останется в проигрыше. Адвокат спасает своих подзащитных на манер того капитана, который в бурю сбрасывает за борт все, что возможно, и приводит судно в гавань, если на то есть соизволение господне, ободранным и разоренным. Сеньор, нет лучшего адвоката, нежели доброе согласие, только оно дарит нам то, что отбирает у нас ваша милость; а посему мы со всех ног кинемся договариваться с противной стороной. Ваша милость лишится податей, кои взимает она с наших ссор и раздоров; и ежели мы придем к согласию с противной стороной ценой отказа от наших притязаний, мы выиграем ровно столько, сколько проиграет ваша милость. Повесьте лучше объявление о сдаче напрокат ваших ученых текстов, ибо любая потаскуха может дать подчас куда более толковый совет, нежели ваша милость. А коль скоро вы наживались, стряпая тяжбы, вооружитесь черпаком да наймитесь-ка в повара!

XX

Трактирщики

Как бы ни вздували трактирщики цену на вино, никогда не скажешь, что они превозносят свой товар до небес; напротив, они тщатся свести небеса пониже, к вину поближе, дабы щедрые потоки воды хлынули в бурдюки, и молят они о дожде куда усерднее, нежели землепашцы. Итак, вокруг такого бурдюка-водоноса, пузатого что кувшин, собрались шумливой гурьбой лакеи, носильщики, конюхи и стремянные. Человек шесть-семь из них плясали до упаду с галисийскими девчонками, пока в горле не пересыхало, и пили с ними взапуски, дабы с новыми силами пуститься в пляс.

То и дело заливали они глотку вином: чаша как птица перелетала из рук в руки. Один из посетителей, признав по запаху болотную жижу, намешанную в вино, сказал:

– Ну и крепкое винцо! – и чокнулся с другим шалопаем.

Тот же, хоть и видел, что чаша полным-полна воды – тут не то что мошек отгонять, а скорее лягушек ловить, – ответствовал собутыльнику:

– Вино поистине отменное. Что-что, а жидким его не назовешь. Уберег, видно, господь свои дары от дождя.

Трактирщик, почуяв, что над ним глумятся, сказал:

– Молчите, пьяницы, коли хотите выпить!

– Лучше скажи – коли хотите выплыть, – ответил ему один из стремянных.

На этом застиг их Час, и выпивохи взбунтовались, пошвыряли на пол чаши и кувшины и заорали:

– Эй ты, хлябь небесная, зачем обзываешь пьяницами утопленников? Льешь небось ведрами, а продаешь кувшинами; по-твоему, выходит, что мы окосели, как зайцы, а на деле мы крякаем, как утки. У тебя в доме и ступить-то нельзя без болотных сапог да войлочной шляпы, все равно что зимой на размытой дороге, проклятый виноподделец!

Будучи уличен в сношениях с Нептуном, трактирщик прохрипел:

– Воды мне, ради бога, воды!

Затем подтащил бурдюк к окну и опростал его на улицу с криком:

– Эй, поберегись, воду выливаю! А прохожие отзывались:

– Осторожней со своими ополосками!

XXI

Соискатели должности

Тридцать два человека, домогавшихся одной и той же должности, ожидали сеньора, от которого зависела их участь. Каждый приписывал себе ровно столько заслуг, сколько остальным – недостатков; каждый мысленно посылал другого к чертям; каждый говорил себе, что остальные – безумные наглецы, коль скоро они лезут туда, куда достоин пройти единственно он; каждый смотрел на другого с лютой ненавистью и кипел черной злобой; каждый припасал втихомолку грязные вымыслы и наветы, коими собирался опорочить других. Глядели соперники угрюмо и дрожали во всех суставах, ожидая, когда им придется согнуться в три погибели перед сеньором. Стоило двери скрипнуть, как искатели, встрепенувшись, принимались нырять вперед всем телом, поспешая занять позу, исполненную раболепия. Лица их уже сморщились, столь часто строили они благоговейные рожи, дабы получше выразить готовность к услугам. Не в силах будучи разогнуть поясницу, топтались они на месте, на манер пеликана или осла, наступившего на поводок. Едва в комнату входил паж, как все, почтительно осклабившись, приветствовали его словами: «Ваше величество!»

Наконец явился секретарь и стрелой пронесся через приемную. Завидя его, собравшиеся съежились еще приниженней, изогнулись в пятерку и чуть ли не на корточках осадили его своим обожанием. Он же на рысях произнес: «Извините, сеньоры, спешу», опустил глаза долу, как невеста, и был таков.

Сеньор собрался было принять домогателей.

Раздался его голос:

– Пусть входит первый.

– Это я! – воскликнул один из претендентов.

– Иду! – подхватил другой.

– Я уже тут, – закричал третий.

И все давай оттеснять друг дружку от дверей, аж сок брызнул.

Услышав галдеж за дверью, бедный сеньор вообразил, какой подымется содом, когда злополучные искатели места примутся осаждать его, размахивая своими ядовитыми прошениями, и пожалел, что вовремя не оглох. Он проклинал день своего рождения, горестно размышляя о том, что раздавать блага было бы весьма приятным делом, кабы не получатели сих благ, и что любая милость оборачивается бедствием для дарителя, ежели ее выпрашивают, а не принимают с благодарностью.

Видя, что сеньор медлит, нахалы крепко призадумались – кому же достанется желанное место? Долго ломали они голову над задачей, как разделить одну должность на тридцать два человека. Они пытались вычитать единицу из тридцати двух так, – чтобы тридцать два получилось в остатке, но что-то не выходило. И каждый мнил, что только ему достанется должность, а остальным – от ворот поворот. Сеньор же сказал:

– Видно, ничего не поделать, одного придется обрадовать, остальных обидеть.

Как ни тянул он время, все же пришлось ему позвать просителей, дабы наконец разделаться с ними. Напустил он на себя неприступный вид, наподобие мраморного изваяния, чтобы скрыть свои чувства на время аудиенции. Домогатели ворвались, оттирая друг друга, будто овцы, но, прежде чем они успели разинуть рты и поднять крик, сеньор молвил:

– Должность одна, вас же много; я желаю, чтоб занял ее один, но и прочие не остались бы в убытке. – На этих словах застиг его Час, и сеньор, оказав милость одному из собравшихся, вдруг залопотал бессвязно, обещая остальным, что и они, в очередь, унаследуют сию должность. Тотчас же каждый из злополучных наследников возмечтал о смерти тех, кого он заступит, суля им круп, плеврит, чуму, тифозную горячку, разрыв сердца, апоплексию, дизентерию и острие кинжала. Не успел сеньор договорить, как будущим наследникам почудилось, что их1 предшественники уже прожили долее, нежели десять Мафусаилов, вместе взятых. Когда же десятый подсчитал, что унаследует должность через пятьсот грядущих лет, все преемники наперебой принялись гадать, когда же им достанутся посмертные блага. Тридцать первый, после тщательных выкладок, уразумел, что займет желанное место день в день с концом света, уже после пришествия Антихриста, и воскликнул:

– Я заступлю на сига должность между пыткой иглами и огнем![286] Хорошим же я окажусь работником, когда меня поджарят! А кто в судный день позаботится, чтоб покойнички уплатили мне жалованье? На мой взгляд, пускай тридцатый живет, сколько ему заблагорассудится, ибо к тому времени, как он займет свое место, весь мир давно вывернется наизнанку!

Сеньор удалился, не дожидаясь, пока все на словах поубивают и попереживут друг друга, ибо стало невмочь смотреть, как они погоняют столетия и очертя голову несутся к saeculum per ignem,[287] жаждая устремиться в saecula saeculorum.[288]

А счастливчик, подцепивший лакомый кусок, совсем опешил, увидев, каким длинным рядом наследников довелось ему обзавестись; судорожно схватился он за свой пульс и поклялся остерегаться поздних ужинов и солнечного жара.

Остальные же переглядывались, как злобные каторжники, скованные одной цепью, и каждый проклинал другого за то, что тот еще жив, накликал на него всяческие хворости, присчитывая ему с десяток лишних годков, угрожая ему разверстой могилой, хирел от его цветущего здоровья, будто от собственного недуга, и жаждал одного – швырнуть предшественника врачам, как швыряют собаке кость.

XXII

Попрошайки

Несколько попрошаек, из тех, что просят взаймы, а отдают после дождика в четверг и охотятся на простофиль, как пауки на мух, улеглись спозаранку в постели, поелику нечем было прикрыть бренное тело. Потратили они в складчину восемь реалов – все свое достояние – на облатки, чернила, перья и бумагу, превратив их в некие блюдечки для сбора пожертвований, иначе говоря – в послания с отчаянной припиской, оповещающей о крайней нужде, – мол, тут замешана честь и «дело идет о жизни и смерти», обещая вернуть долг в ближайший срок и объявляя себя рабами данного ими слова. А на тот случай, ежели в ссуде откажут, сославшись на пустую мошну, была заготовлена у просителей последняя из тысячи пятисот их уловок: буде наличных не найдется, пусть благоволят прислать на предмет заклада какие-либо ценности, кои будут, разумеется, возвращены затем в полной сохранности. И в заключение: «Простите за дерзость» и «Мы не осмелились бы обратиться ни к кому другому».

Сотню таких записок собрались жулики выпустить, подобно стрелам из лука, дабы не осталось уголка, не окропленного брызгами их плутовских козней.

С записками рысцой потрусил известный дока пожрать на чужой счет, великий жулик с бородой что рыбий хвост и в плаще – ни дать ни взять лекарский подручный! Остальные же проходимцы, засев в своем гнезде, взялись подсчитывать будущие доходы и спорить до хрипоты, составят ли они шестьсот или четыреста реалов; когда же стали прикидывать, на что потратить доставшиеся нечестным путем деньги, свара разгорелась еще пуще; мошенники до того развоевались, что повскакали с кроватей, а поскольку им нечего было натянуть на задницу, каждому досталось больше пикков, нежели оплеух. Тут как раз воротился сборщик урожая с хитроумных замыслов, и плуты нюхом почуяли – ничего нет, в карманах пусто, авось бог подаст! Руки посланец растопырил, дабы все видели, что ношей он не обременен, зато письма торчали отовсюду. Попрошайки остолбенели, поняв, что улов состоит единственно из ответов на послания, и спросили, едва дыша:

– Что же у нас есть?

– А ничего нет, – ответил незадачливый вымогатель. – Потрудитесь прочитать, коли нечего считать.

Принялись плуты разворачивать записки с ответами; первый гласил: «Ничто в жизни меня так сильно не огорчало, как невозможность услужить вам таким пустяком».

– Чего там, услужил бы, так еще не так бы огорчился!

Во второй значилось: «Сеньор, кабы я вчера получил ваше письмо, я с превеликим удовольствием оказал бы вам сию услугу».

– Пошел ты к черту со своим вчерашним днем! Чтоб тебе всю жизнь бегать за должниками!

Третий ответ: «Времена такие пошли, что ничего благоприятного ожидать не приходится!»

– Ах ты проклятый ходячий календарь![289] У тебя денег просят, а ты предсказаниями занимаешься!

Четвертый: «Ваша милость не столь страдает от нужды, как страдаю я от невозможности вам помочь».

– А ты откуда знаешь, как я страдаю, чертов ублюдок! В пророки подался, стервец! Догадки строишь, когда у тебя взаймы просят?

– Дальше нечего и читать, – завопили все хором.

И после долгих и крикливых сетований порешили: сейчас ночь; в возмещение понесенных убытков погрызем вместо ужина облатки, коими запечатаны были письма, и присоединим сии послания к кипам прежних, а затем продадим их кондитеру, который даст нам за это самое меньшее четыре реала и понаделает из них саваны для пряностей, колпачки для засахаренных фруктов, мантильи для булочек и сапожки для пирожных.

– Это ремесло – брать взаймы – давным-давно сыграло в ящик, – сказал, зевая, гонец. – Теперь остается только у кого-нибудь ум призанять заместо денег. Когда посмотришь, как от тебя воротит нос и строит кислую рожу тот, у кого хочешь попросить в долг, – ты сам готов дать ему больше, чем собирался у него взять А коли подсчитать, сколько потрачено на писанину да беготню, выйдет, что ты всегда в проигрыше. Господа хапуги, люди всюду держат ухо востро!

За такими разговорами застиг Час сих ловцов рыбки на бумажную наживку, и самый начальный из них молвил:

– Сколько ни болтай языком о чужих деньгах, своих не прибавится, а если дожидаться, пока их принесут на блюдечке, – сдохнешь от голода под забором. Сладкие речи – не отмычка, красные слова лезут в уши, а не в карданы. Дать аудиенцию тому, кто пришел у тебя гроши вымогать, – все равно что черту давать. Трудно стало просить, легче отобрать. Ежели каждый за свой мешок держится, нечего мешкать попусту. Иначе говоря, коли взялся воровать – воруй во всю прыть, да с толком хватай, чтобы на всех хватило – и на обвинителя, и на писца, и на альгуасила, и на прокурора, и на адвоката, и на ходатая, и на докладчика в суде, и на судью, а остаток прибереги, ибо тощему кошельку уготована толстая веревка.

Друзья, уж лучше быть с родной земли изгнанным, нежели в родную землю загнанным; огласка в одно ухо вошла, из другого вышла; коли на позор нас выставят – от этого никому ни тепло ни холодно, сей позор нам не в зазор; коли сечь возьмутся – тут уж выбора нет, бери, коли дают. Может, когда оголят тебя, еще народ телеса твои похвалит, а когда с кобылки слезешь – прикроешь зад курткой. Коли пытать будут да правды добиваться – что с нас, вралей, возьмешь? Пытка – напрасный труд, правды от нас, так же как и от портных, не добьешься. Коли на каторгу отправят – послужим королю бритыми головушками: пусть светят ему наши макушки, меньше будет расходовать на светильники. Коли повесят, это уж пахнет finibus terrae,[290] да ведь двум смертям не бывать! Зато будь висельник каким ни на есть плутом, родителям его всегда почет, ибо все олухи только и делают, что хором твердят: обесчестил-де сынок родителей, а ведь что за достойные да благородные люди! А коль скоро, пока мы живы, лекари да аптекари рвут у нас деньги из глотки, разве плохо заболеть пеньковой болезнью и эдак оставить их с носом? Итак, господа, беритесь за дело!

Не успел он договорить, как прощелыги закутались в простыни, сунули огарки в карман для обмана воров, спустились на одеяле через окно на улицу и разбежались кто куда: взламывать сундуки, поднимать щеколды да шарить по карманам – только пятки засверкали!

XXIII

Императорская Италия

Императорская Италия, у коей от славного прошлого сохранилось только имя, узрев однажды, что монархия ее распадается на куски, за счет которых расширяются владения различных князей, и что судебные власти ее только тем и заняты, что латают порядком излохматившиеся ее земли; уразумев, что если ей когда-то и удалось прибрать себе то, чем владели многие, это не значит, что она с такой же легкостью сможет одна вернуть себе то, чем завладели теперь другие; почувствовав себя обнищавшей, а поэтому приобретшей легкость небывалую за счет веса утраченных провинций, пошла в ярмарочные плясуньи и, не чуя земли под ногами, взялась ходить по тугому канату, всему миру на погляденье. А колышки, на коих сей канат держался, укрепила она в Риме и в Савойе. Любовались же на нее, хлопая одобрительно в ладоши, Испания, с одной стороны, и Франция – с другой.

Оба монарха сих великих держав с глубочайшим вниманием следили за ее прыжками и вольтами, дабы заметить вовремя, куда она клонится, и подхватить, буде она упадет. Увидя, как насторожились сии зрители, взяла Италия в руки заместо балансира венецианскую синьорию, дабы с ее помощью держать равновесие и с уверенностью ходить туда и сюда по столь узкой стезе; с точностью рассчитав свои движения, она принялась прыгать и вертеться самым чудесным образом, прикидываясь подчас, что вот-вот упадет, то в сторону Испании, то в сторону Франции, и изрядно забавляясь горячностью, с коей те протягивали к ней руки и норовили схватить ее, а все, кто собрался поглядеть на это зрелище, весьма потешались, когда оба короля неизменно оставались ни с чем. За подобными увеселениями и застиг их Час; дабы перевес оказался на его стороне, король Франции, отчаявшись победить в открытой борьбе, надумал расшатать маленько колышек, что был вбит в Савойе. А монарх испанский раскусил его замысел и тотчас же выставил заместо подпорок государство Миланское, королевство Неаполитанское и Сицилию. Италия меж тем все плясала да плясала на канате, пока не увидела себя распятой, как на кресте, на той самой палке, что держала для равновесия за плечами; отшвырнула она палку и, ухватившись руками за канат, промолвила: «Полно, не ходить мне больше по канату, ежели те, кто смотрит на меня, только и ждут, чтоб я грянулась оземь, а то, что поддерживало меня, обернулось тяжким крестом».

И не доверяя более своей опоре в Савойе, оказала предпочтение той, что имелась в Риме, сказав:

– Коль скоро все жаждут овладеть мною, отдамся-ка я во власть церкви, и все грехи мне будут отпущены, буде доведется пасть.

Тогда король французский отправился в Рим, напялив шкуру кардинала, дабы неузнанным остаться; однако король испанский живо разгадал хитрость мусью, нарядившегося монсиньором, и, отвесив ему учтивый поклон, вынудил того снять кардинальскую шапочку и обнаружить плешь еретика, отнюдь не похожую на тонзуру.

XXIV

Неаполитанский конь[291]

Неаполитанского коня все грабили – кто корм утащит, кто поможет доесть солому; для кого служил он ломовой лошадью, для кого, под ударами хлыста, рысаком, а для кого и кобылой. И увидев, что под властью герцога Осуны, несравненного вице-короля, непобедимого полководца, нашел он себе пару в славном и доблестном коне, что красуется на гербе Осуны в пурпурной упряжке, доставшейся ему от двух венецианских галер да от богатого сокровищами корабля из Бриндизи, сделался наш неаполитанский конь морским коньком после бесчисленных славных сражений на море; пощипал травку на пастбищах Кипра и напился в Тенедосе,[292] когда примчал на крупе мощный корабль султанского флота от самых Салоник к капитану своих галер, дабы тот как следует почистил ему бока капитанской скребницей, за каковые подвиги Нептун признал его первородным своим сыном, сотворенным вместе с Минервой. Еще известно было, что сам великий Хирон пустил турецкие полумесяцы ему на подковы, вследствие чего он могучими копытами выбил зубы венецианским львам в великой битве при Рагузе, где, имея под началом всего пятнадцать парусов, разодрал в клочья восемьдесят вражеских и обратил неприятеля в постыдное бегство, уничтожив немало галер и галеасов, а также большую и лучшую часть воинов.

А вспоминая столь славные дела, огляделся он и увидел, что нет на нем попоны, бока стерты в кровь и мучит его сап, ибо набросали ему в кормушку куриных перьев; что день ото дня запрягают его в карету, его, коня столь неукротимого, что даже французы, пусть и изрядные всадники, все же никак не могли удержаться на нем, сколько ни пробовали. Почувствовал он такую горесть и скорбь от жалкого своего состояния, что пришел в великий гнев, заржал, подобно боевой трубе, зафыркал, извергая из ноздрей пламя, возжаждал обратиться в троянского коня и, взвившись на дыбы, разнести город ударами копыт. На шум прибежали неаполитанские мужи, накинули коню на голову плащ, дабы глазам смотреть было неповадно, и, улещая его непонятными калабрийскими словами, стреножили и накинули на шею недоуздок. А как стали привязывать его к железному кольцу в конюшне, застиг их Час, и тогда двое из мужей предложили раз и навсегда отдать коня Риму – дешевле, мол, обойдется и сподручнее, нежели каждый год платить дань деньгами и иноходцем; заодно положен будет конец спорам с папскими клевретами, кои издавна сверлят коня глазищами и того гляди сглазят его вконец. На это другие, сильно обозлясь, ответствовали, что коню подобная беда не грозит, поскольку король Испании прикрыл его со лба тремя крепостями, а сами они скорее поджилки коню перережут, а не позволят обратить его в мула и нарядить в папские покрывала.

Первые же мужи возразили, что нежелание быть папистом сильно смахивает на ересь и что ни одно седло так не подойдет сему коню, как седло святого Петра. Такой ответ еще раззадорил спорщиков, и они заявили, что, дабы еретики не выбили папу из седла, скакать на коне этом надлежит единственно королю Испании. Кто кричал «тиара!», а кто «корона!», и слово за слово завязалась такая перебранка, что несдобровать бы тем и другим, кабы не явился избранник народный, провозгласивший:

– Конь сей, что ныне закусил удила, знавал многих хозяев, однако чаще ходил на свободе, нежели на поводу. Охраняйте его и берегите, ибо немало бродит по Италии мошенников в поисках удачи, немало конокрадов в ботфортах со шпорами; иной цыган только и смотрит, как бы обменять на него украденную в былое время клячу, а потайные ходы в конюшню ему давно известны. Глядите в оба, чтоб не подобрался к нему со скребницей французский конюх, который только раздразнит, а не почистит его; а пуще всего опасайтесь всяких мусью, коим ничего не стоит обрядиться в подрясник да сутану, лишь бы оседлать сего коня.

XXV

Два висельника

Вешали двух негодяев, повинных в полудюжине убийств. Один уж болтался на перекладине деревянного покоя, как язык колокола, другой же только уселся на скамью, на которую садится тот, чья шея ждет наездника. В толпе прогуливались два врача, ожидая, не хватит ли кого солнечный удар; увидев висельников, они заплакали навзрыд, как младенцы, и проливали столь горючие слезы, что торговцы, стоявшие рядом, осведомились, не приходятся ли им осужденные сыновьями, на что лекари отвечали, что знать их не знают, а слезы льют по той причине, что на глазах у них умирают двое людей, не потратив ни гроша на медицину.

На этом застиг всех Час; и висельник, догадавшись, что имеет дело с врачами, сказал:

– Ах, сеньоры лекари, вот где ваше место! Виселица к вашим услугам, ибо вы столько народу поубивали, что достойны занять мое место, и с такой сноровкой отправляли людей на ют свет, что заслужили места палача. Впрочем, иной раз людей хоронят и без участия Галеновых учеников, а пенька гордо пренебрегает учеными высказываниями. Мулы, кои привозят вас в недобрый час, – лесенка темной масти, что ведет прямехонько на виселицу. Пришла пора правду молвить: орудовал бы я не кинжалом, а рецептами, не попал бы я сюда, даже если б поубивал всех, кто на меня глазеет. Попрошу вас заказать дюжину месс: вы легко включите их в один из бесчисленных параграфов любого наспех составленного завещания.

XXVI

Великий князь Московии[293] и подати

Великий князь Московии, разоренный войной с татарами и их грабежами, а также частыми набегами турок, вынужден был обложить новыми податями свои земли и владения. Собрал он приближенных и слуг, министров и советников, а также простой люд своего двора и поведал им, что расходы по содержанию войск, долженствующих защищать их от алчных происков соседей и недругов, ввергли его в крайнюю нужду; что ни республики, ни монархии не могут прожить без податей, а подати сии, будь они легкими или обременительными, всегда оправдывают себя, ибо превращаются в средства защиты народа, с коего их взимают, и тем самым приносят ему мир, благосостояние и жизнь за счет ничтожно малой доли, жертвуемой каждым при справедливом и разумном распределении сих обложений. А в заключение добавил он, что собрал сюда всех ради их же блага и выгоды.

Приближенные и министры поспешили заявить, что согласиться с предложением является делом святым и необходимым и посему в ответе не приходится сомневаться; что все достояние надлежит отдать на нужды князя и оборону отчизны, а князь, мол, пусть соизволит править по своему разумению и взыскивать с подданных своих сколько вздумается, ибо тот, кто отдаст ему свое имущество, покупает себе же покой и процветание, и чем выше налог, тем больше чести и радости народу от сознания, что князь так в нем уверен.

Великий князь выслушал их с удовольствием, но несколько усомнился в их словах и пожелал услышать, что скажет народ; а народ, пока высокие особы разглагольствовали, перешептывался да помалкивал. Наконец избран был среди них один, коему поручено было высказать общие помыслы. Вышел он с видом весьма независимым и произнес следующее:

– Всевластный повелитель наш, твои верные подданные в моем лице с величайшим почтением припадают к стопам твоим и благодарят за рачительность твою об их жизни и безопасности; будучи рождены в твоих владениях и получив от отцов в наследство любовь к своему владыке, просят они передать тебе, что готовы слепо выполнять твою волю, как делали доныне во все дни твоего царствования, да продлится оно и впредь. Известно им, сколь неусыпно бдишь ты, дабы защитить их от бед. и печешься о них не только как самодержец, но и как отец родной, и благодарны они тебе за сию благосклонность и опеку свыше всякой меры. Разумеют они, каковы настоятельные причины, побуждающие тебя к новым неизбежным расходам, от коих уклониться ты не можешь без ущерба для себя и для нас и кои понести не в силах вследствие крайней нужды. От имени моих соотечественников предлагаю тебе все, что есть у нас, без остатка, однако прошу взять во внимание два соображения, а именно: во-первых, ежели ты заберешь себе все имение подданных своих, ты тем самым истощишь родник, долженствующий питать как тебя, так и твоих наследников; иначе говоря, прикончив их, ты сам совершишь то, чем грозит тебе недруг, и это тем опаснее, что неизвестно, разорит ли нас ворог, а уж ты-то разоришь нас наверняка. И тот, кто советует тебе погубить себя, дабы спастись от гибели, тот пособник врага, а не добрый советник. Вспомни о землепашце, коему Юпитер, по словам Эзопа, подарил курицу, которая кормила его, принося что ни день по золотому яичку, пока хозяин, поддавшись наущениям алчности, не решил, что птица, дающая по золотому яйцу в день, хранит в лоне своем богатые залежи сего металла, а посему выгоднее будет забрать его сразу, нежели получать мало-помалу, как заблагорассудилось богам. Убил он курицу и лишился тем самым и ее, и золотых яиц. Владыка, не дай же совершиться на деле тому, что у философа было притчей; иначе ты и народ твой станете притчей во языцех. Властвовать над нищим народом – значит быть не властителем, а бедняком Князь, который содействует обогащению подданных своих, имеет столько же тугих кошельков, сколько подданных, а у властителя, повинного в их бедности, столько же болезней и тревог, сколько подданных, и даже меньше подданных, нежели врагов и бедствий. С богатством можно распроститься когда захочешь, с бедностью – никогда. Однако вряд ли кому захочется избавиться от богатства, от бедности же – всякому. Другое соображение: острая нужда, что терзает тебя, порождена двумя причинами. Первая кроется в непомерных кражах и грабежах, совершаемых теми, кого ты взял себе в помощь; вторая – в тяготах, что добавились нынче. Нет сомнения, что та причина – первая; твое дело дознаться, не является ли она, кроме того, и главной. А затем распредели по усмотрению своему и на благо казны, какую часть награбленного должны возвратить твои приспешники, а какая доля придется на подати. И тогда сетовать будет единственно тот, кто был тебе изменником.

На этих словах застиг их Час, и князь, поднявшись во весь рост, промолвил:

– Вы, грабители казны моей, немедля верните недостачу и, сверх того, оплатите все нужды народные. А дабы не было долгих проволочек, приказываю вам и присным вашим, кои издалека, через посредничество ваше, впитывали, подобно губке, все мое достояние, оставить себе только то, что досталось вам у меня на службе, за вычетом жалованья.

Столь доброе и справедливое решение князя вызвало великое и единодушное ликование простолюдинов, которые приветствовали его громкими возгласами, именуя августейшим, и, павши на колени, сказали ему:

– В знак признательности нашей мы готовы отдать тебе не только долю, коей ты от нас потребуешь, но добавить к ней еще ровно столько же, и пусть порядок сей установлен будет навечно, для всех случаев, когда придется тебе покрывать то, что у тебя отнимут; тогда и хапуги призадумаются, принимать ли твои дары.

XXVII

Шулер

Вооружившись колодой карт, более меченной, чем лицо болевшего оспой, некий шулер, когтистый как мартовский кот, решил обчистить другого жулика. Игра велась на фишки, поскольку шулер придерживался взгляда, что несчастливый игрок так легче переносит свой проигрыш, чем когда на глазах у него забирают его кровные денежки. Шулер предоставил своему противнику ставить туда, куда ему будет угодно: хоть направо, хоть налево, – ибо куда бы он ни поставил, все неизменно выходило не по его желанию: карта, которая, по его расчетам, должна была лечь направо, ложилась налево, и наоборот. Искусство шулера можно было лишь сравнить с талантом Апеллеса,[294] – игра была поистине художественной, между тем как противнику везло как утопленнику: он пускал последние пузыри. Счет очков первого неизменно составлял двадцать четыре, а у второго, перевалив за полдень, так до часу ни разу и не дотягивал. Тут-то и застиг их Час. Шулер, пересчитав фишки, объявил:

– Ваша милость должна мне две тысячи реалов.

На что жулик, пересчитавший, в свою очередь, фишки, словно собирался раскошелиться, ответствовал:

– В фейерверке талантов ваших, государь мой, не хватает одной штуки – шутихи. А штука эта весьма несложная – проигрывать и не платить. Включите ее в ваше великолепное собрание, и вам ни в чем не придется завидовать Дарахе.[295] Посчитайте, что сейчас вы вели игру с кустом бузины, на котором удавился Иуда[296] со своими тридцатью сребрениками, – а с покойников, вы знаете, взятки гладки. То, что здесь было безвозвратно утрачено, так это время, но в этом отношении мы оба в проигрыше, как я, так и ваша милость.

XXVIII

Голландцы

Голландцам по милости моря достались в удел ничтожные лохмотья суши, кои они сумели украсть у волн морских, отгородившись песчаными холмами, именуемыми плотинами. Сей народ, восставший против бога на небе и короля на земле, замесивший свой мятежный дух на дрожжах политических козней, добившийся посредством грабежей свободы и преступной независимости и приумноживший свои владения за счет хитроумных и кровавых предательств, достиг успеха и процветания, а посему стал известен всему миру как народ воинственный и богатый. Хвалясь, что Океан признал их, голландцев, за первородных сынов своих, и уверовав, что он, давший им на жительство сушу, которую сам прежде покрывал, не откажет им и в землях, кои он омывает, они решили, укрывшись в судах и населив их великим множеством корсаров, грызть и подтачивать со всех сторон Запад и Восток. Двинулись они в поисках золота и серебра на наши корабли, подобно тому как наш флот идет в Индию за этими сокровищами, ибо рассчитали, что куда быстрее и дешевле отобрать у того, кто везет, нежели у того, кто добывает. Беспечность иного капитана или буря, сбившая корабль с пути, принесли им миллионы с меньшими затратами, нежели труд на золотых приисках. А зависть, которую все монархи Европы питают к славе и величию Испании, еще поощряла да подхлестывала их алчность.

Расхрабрившись от поддержки многочисленных сторонников, завязали они торговые сношения с Португальской Индией, а затем проникли и в Японию. И то падая, то вновь подымаясь с благоразумным упрямством, завладели они лучшей частью Бразилии, где прибрали к рукам, как говорится, не только власть да право, но вдобавок и табак да сахар, и если от сахарных заводов ума им не прибавилось, то денежки у них завелись без сомнения, и притом немалые, а мы остались голые и горькие. Засели они в сих краях, горловине обеих Индий, подобно голодному чудовищу, падкому на суда и корабли, и грозят Лиме и Потоси (скажем, дабы уточнить географию), что вот-вот подойдут, не замочив ног, к их высоким берегам, едва только им наскучит плавать по морю, скользить по реке Ла-Плата, вгрызаться, подобно раку, в побережье Буэнос-Айреса и неусыпно сторожить эти воды.

Итак, сии прожорливые разбойники немало времени потратили, крутя глобус и перебирая морские карты. Раскрыв циркуль во всю ширь, то и дело прыгали они через страны, высматривая и подбирая чужие земли. А принц Оранский[297] с ножницами в руках кромсал карту вкривь и вкось, согласно велениям собственной прихоти.

За этим занятием застиг их Час; и некий старец, согбенный бременем лет, отобрал у принца Оранского ножницы, сказав:

– Ненасытные обжоры, жадные до чужих провинций, всегда помирают от несварения желудка; и ничто так не вредит кишечнику, как власть. Римляне, выйдя из ничтожной борозды, куда не посеять было и полселемина зерна, собрали вокруг себя все окрестные земли и, дав волю алчности, впрягли весь мир в ярмо своего плуга. А поелику известно, что чем шире разольешься, тем скорее иссякнешь, случилось так, что римляне, как только им стало что терять, стали это терять. Ибо жажда к умножению богатств всегда больше, нежели возможность сии богатства сохранить. Пока римляне были бедны, они побеждали имущих; а те, отдав им свое достояние и сами превратившись в бедняков со всеми вытекающими отсюда последствиями, наделили их пороками, кои влекут за собой золото и страсть к наслаждениям, и тем самым погубили римлян, отомстив им с помощью своих же богатств. Что для нас ассирийцы, греки и римляне, как не черепа, напоминающие о бренности всего земного? Трупы сих монархий должны служить нам скорее пугалами, нежели примерами, достойными подражания. Чем старательнее мы будем на безмене власти приближать наш малый груз к тому великому грузу, с которым мы хотим сравняться, тем меньше мы сможем уравновесить его, а чем дальше мы будем стремиться от него уйти, тем легче наш незначительный вес сможет уравновесить тяжелые кинталы; если же мы поставим безмен в предельное положение, то малый наш вес уравновесит и тысячу кинталов. Траян Боккалини[298] изложил сей парадокс в своем труде «Пробный камень», а подтверждением ему служит испанская монархия, чей вес мы жаждем уменьшить за счет увеличения нашего; но сия прибавка к нашему весу ведет только к его утрате. Из подданных чужого государства мы сделались свободными – сие было поистине чудом; теперь задача наша сохранить это чудо. Франция и Англия помогли нам отпилить от Испании изрядный кусок ее владений, коим наводила она страх на соседей, но по той же причине сии державы не потерпят, чтоб мы доросли до той степени, когда станем для них опасны. Топор, опутанный срубленными ветвями, уже не орудие, а только помеха. Франция и Англия будут поддерживать нас, пока мы в них нуждаемся; но стоит нам понадобиться им, как они тотчас примутся искать разорения нашего и скорейшей гибели. Тот, кто увидит, что нищий, которому он подавал милостыню, разбогател, либо потребует у него обратно свои деньги, либо станет у него занимать. Стоит нам чем-то завладеть, как на эти владения принимаются точить зубы всевозможные властители, на глазах которых мы богатеем. Разорившегося соседа презирают все, разбогатевшего – боятся. Ежели мы станем попусту расточать свои силы, мы только сыграем на руку королю Испании в ущерб самим себе; а ежели он задумает разделить и ослабить нас, он даст нам отнять у него часть владений, почтет это уловкой, а не утратой и без труда отнимет все, некогда завоеванное нами, позволив забрать у него земли, отстоящие от него столь же далеко, сколь и от нас. Голландия исходит кровью в Бразилии, а сил ей не прибавляется. Коли мы уж взялись воровать, нам должно уметь сохранить награбленное и не воровать впредь, ибо ремесло сие ведет скорей на виселицу, нежели на трон.

Принц Оранский, раздосадованный такими речами, отнял у старца ножницы и сказал:

– Рим погиб, зато жива Венеция, хотя в свое время крала чужие земли не хуже, чем мы. Петля, о коей ты упомянул, чаще достается в удел неудачникам, чем ворам, и мир так устроен, что крупный вор посылает на виселицу мелкого. Тот, кто срезает кошельки, всегда зовется вором; тот же, кто присваивает провинции и королевства, от века зовется королем. Право монархов зиждется на трех словах: «Да здравствует победитель!». Ежели разложившийся труп порождает в самом себе жизнь, это явление естественное и не противное природе. Труп не сетует на червей, которые его пожирают, ибо сам дал им жизнь. Пусть каждый поостережется, как бы ему не сгнить и не породить собственных червей. Всему приходит конец, и малому быстрее, чем великому. Когда нас станет бояться тот, кто некогда жалел, наступит наш черед жалеть того, кого некогда боялись мы. Мне такая мена по вкусу. Уподобимся же, коли сможем, тем, кто был в свое время подобен нам. Все, что ты тут говорил, следует сохранить в тайне от королей Англии и Франции; и помни впредь, что изначальная помеха становится опорой, когда вырастает.

Говоря таким образом, кромсал он ножницами направо и налево, выстригая наудачу куски то побережий, то заливов, а потом соорудил из обрезков корону и возвел самого себя в бумажные короли.

XXIX

Великий герцог Флорентийский

Великий герцог Флорентийский, снискавший по вине семи букв в слове «великий» ненависть всех прочих потентатов, беседовал, запершись, со своим верным слугой, коему доверял самые сокровенные тайны. Речь шла о красе подвластных ему городов, о процветании государства о торговле с Ливорно и о победах, одержанных его галерами. Заговорили наконец о блеске его рода, в жила которого смешалась кровь всех монархов и коронованных особ Европы, ибо благодаря многократным союзам Францией герцог насчитывал среди своих родичей по материнской линии и королей-католиков, и христианнейшего короля,[299] и монарха Великобритании.

За подведением сих итогов застиг их Час, и слуга, побуждаемый им, сказал: «Государь! ваше высочество, выйдя из горожан, достигло герцогского трона: „memento homo“. Пока о вашей светлости говорили как о властителе, не было никого вас богаче; нынче же, когда говорят о тесте королей и зяте императоров, „pulvis es“,[300] а ежели вам на долю выпадет счастье стать тестем французской ветви да услышать проклятия сватов, in pulverera reverteris».[301] Государство ваше процветает, города прекрасны, порты богаты, галеры победоносны, родня сиятельна, власть, судя по всему, не ниже королевской; однако бросились мне в глаза пятна, кои омрачают и ослабляют блеск сей власти, а именно: память, которую хранят вассалы ваши о временах, когда они были вам ровней; республика Лукка, что торчит, как бельмо на глазу; крепости Тосканы, кои находятся в руках короля Испании; и добавка «великий» к «герцогу», на зависть всем соседям. Герцог, дотоле не замечавший таковых недостатков, спросил:

– Как же вытравить сии пятна? На что слуга ответствовал:

– Вытравить их невозможно, ибо лепятся они столь близко одно к другому, что потребно будет вырезать целый лоскут; а способ сей вовсе негоден, ибо лучше уж ходить в пятнах, нежели в лохмотьях, и коль скоро пятна таковы, что вывести их можно, только отрезая лоскут, у вас вскорости не останется ни единого лоскутка и ваша светлость сама разлезется на лоскутья. Скажу еще, что пятна сии надлежит загонять вглубь, а не счищать с поверхности. Посему используйте, ваше высочество, собственные слюни и посасывайте эти пятна натощак; а чем понапрасну расходовать деньги на приданое для королев, потратьте-ка их лучше на покупку затычек для соседских ушей, дабы не слышно им было, как вы разделываетесь с пятнами.

XXX

Алхимик

Некий алхимик, столь жалкого вида, будто плоть его подвергли перегонке, а одежду испепелили, вцепился в другого бедолагу у дверей угольщика и твердил ему:

– Я спагирический философ[302] и алхимик, знакомый с тайными силами минералов; по милости господней проник я в секрет философского камня, источника жизни и бесконечно воспроизводимой трансцендентной трансмутации; порошок, извлеченный из сего камня, служит мне для превращения ртути, железа, свинца, олова и серебра в золото более высокой пробы и куда более ценное, нежели добытое обычным путем. Я творю золото из трав, из яичной скорлупы, из волос, из человеческой крови и мочи и из всякого мусора; трачу я на это немного времени и самую ничтожную толику денег. Я никому не осмеливаюсь открыться, ибо как только известие сие дойдет до слуха властителей, они заточат меня в тюрьму, дабы не тратиться более на морские походы в Индию и показать кукиш тамошним золотым россыпям и другой кукиш – Востоку. Вижу, что ваша милость – человек рассудительный, благородный и почтенный; посему я и решился доверить вам столь важную и редкостную тайну. Ознакомившись с ней, вы через день-другой будете голову ломать, куда бы деть свои миллионы!

Бедняга глядел на него с жалкой собачьей преданностью, ибо воспылал столь неутолимой страстью к несметным миллионам, ему обещанным, что пальцы у него ходили ходуном, будто пересчитывая денежки, а завидущие глаза вытаращились во всю ширь. Мысленно он уже понаделал немало золотых брусков из сковородок, жаровен, котелков и подсвечников.

Он спросил алхимика, сколько ему потребуется денег, чтобы приступить к делу. Тот ответил, что потребуется всего ничего: шестисот реалов с лихвой достанет, чтоб позолотить и посеребрить вселенную, и большая часть денег этих уйдет на реторты и тигли. Самый же эликсир, животворная душа золота, ничего не стоит, его найдешь бесплатно, где только захочешь, а на уголь не надобно и гроша ломаного, ибо с помощью извести и навоза можно и возгонять, и переваривать, и сепарировать, и ректифицировать, и заставить циркулировать. И дабы доказать, что он не попусту болтает, он готов хоть сейчас проделать это все на дому у собеседника, в его присутствии, и требует лишь одного – сохранения тайны.

Меж тем угольщик, слушая его брехню, кипел от злости оттого, что алхимик норовил обойтись без угля.

На этом застиг их Час, и угольщик, черный от угольной пыли и насквозь провонявший адской кухней, набросился на алхимика и заорал:

– Бездельник, враль, жулик, зачем ты водишь за нос хорошего человека, суля ему золотые горы?

Алхимик тоже распалился и крикнул угольщику, чтоб сам не врал, но глазом не успел моргнуть, как получил от того затрещину. Завязалась потасовка, и алхимику так досталось, что нос у него налился огнем, будто реторта. Простофиля же не разнимал драчунов, боясь перепачкаться в саже да копоти, а они так крепко вцепились друг в друга, что и не разобрать было, кто из них угольщик и кто кого выкрасил в черный цвет. Прохожие наконец сумели их унять; посмотришь на них – закоптели оба, как соборные гасила или словно их свечными щипцами отделали.

Угольщик сказал:

– Этот грязный мошенник хвалится, будто научился добывать золото из дерьма и старого железа, а сам гол как сокол, ни кожи ни рожи. Мне подобные птицы знакомы, сосед мой пострадал от такого же загребалы, который целый месяц заставлял его покупать у меня уголь, пока не выманил из него тысячу дукатов, и все сулил, что обратит уголь в золото, а обратил в дым да пепел и ободрал беднягу как липку.

– Поганый ты пес, – ответил алхимик, – я свое слово сдержу. А ежели ты добываешь золото и серебро из камней, которыми торгуешь заместо угля, из земли и дерьма, которыми их присыпаешь, да из ловких проделок с весами, почему мне не добыть золота с помощью Ars magna,[303] Арно, Гебера, Авиценны, Мориено, Роже, Гермеса, Тёофраста, Вистадия, Эвонима, Кроллия, Либавия и Гер-месовой «Смарагдовой таблицы»?[304]

Угольщик взъерепенился и возразил:

– Потому что все эти писаки тебя с ума свели, а ты сведешь с ума любого, кто тебе поверит. Я-то уголь продаю, а ты его попусту жжешь; потому я и добываю из него золото и серебро, а ты – гарь да копоть. Истинный философский камень кроется в том, чтоб купить задешево, а продать задорого, и к чертям всех этих имяреков, что ты тут называл. Я с большей охотой потрачу уголь, чтоб сжечь тебя, завернув в их творения, чем даже продам его. А ваша милость пусть считает, что денежки ее сегодня заново на свет родились. Ежели захотите нажить другие – случите дублон с торговлей, он вам к концу месяца и принесет другой дублон приплода. А коли вашей милости вовсе опостылели деньги, выбросьте их в нужник; зато, когда пожалеете, легче и чище будет достать их оттуда, чем из горнов проклятого болтуна! В россыпях-то у него одни лохмотья, а туда же – корчит из себя индийские копи и возомнил тягаться с перуанскими кладами.

XXXI

Три француза и испанец

Три француза шли в Испанию через бискайские горы. У одного на шее висел, на манер слюнявки, станок с кругом для заточки ножей и ножниц, у второго на спине горбом торчали два короба с кузнечными мехами и мышеловками, а третий тащил лоток с гребешками и булавками.

Надумали они сделать привал на крутом подъеме, и тут повстречался им испанец, шествующий во Францию пешком, с плащом через плечо. Все четверо уселись передохнуть в_ тени деревьев. Завязалась беседа. Посыпались вперемежку: «Oui, monsieur!»[305] и «Бесспорно!», «Par ma foi!»[306] и «Премного сожалею». Французы спросили испанца, куда он держит путь, и тот ответил, что идет во Францию, спасаясь от правосудия, преследующего его за какие-то проказы. Оттуда намеревается он перебраться во Фландрию, дабы смягчить гнев судей и завоевать их доброе мнение верной службой королю, ибо испанец вдали от родной земли не станет служить никому, кроме своего государя.

Французы подивились, как это он отправился в столь долгий путь, не обеспечив себе пропитания каким-нибудь ремеслом или товаром на продажу, а тот ответил, что ремесло испанца – ратный подвиг, а посему человек благородный, но бедный попросит на дорогу взаймы или прокормится подаянием, а мошенник, как и повсюду, добудет себе хлеб грабежом. В свой черед, он спросил французов, ужели не побоялись они идти из Франции по чужой земле и через столь суровый горный край, где грозила им опасность попасть в руки грабителей? Он просил поведать ему, по какой причине покинули они родные места и какую выгоду может им принести рухлядь, коей они нагружены столь тяжело, что даже мулов и вьючных лошадей пугают своим видом, а кой-кого, наверно, вводят в искушение.

Точильщик, говоривший на несколько менее засоренном французскими речениями испанском, сказал:

– Мы дворяне, обиженные королем Франции; нас погубили злые языки, а я пострадал более других, ибо трижды побывал в Испании, где по милости сего станочка и точильного круга мне перепало в Кастилии немало пистолей, а по-вашему – дублонов.

Лицо у испанца вытянулось, и он ответил:

– Пусть король Франции скрывает свою способность излечивать золотуху, коли он терпит, чтобы им были недовольны торговцы кузнечными мехами, гребешками да булавками.

Точильщик возразил:

– Надобно вам знать, что мы, точильщики, все равно что наземный флот, и идем мы на вас, дабы точить и подтачивать не ножи ваши, а золотые бруски. Видите вон тот кувшин с отбитым горлышком, что цедит струйку, как больной мочетёком? Он-то и принесет нам денежки без грохота волн морских и без опасных океанских бурь; а коли есть вот это колесо – не потребуется ни парусов, ни капитанов. Владея подобным устройством из четырех дощечек и точильного камня, да еще изрядной толикой булавок да гребешков, кои мы щедро сыплем во все страны, мы точим, и чешем, и кровь пускаем из жил обеих Индий. И можете нам поверить, что французская казна немало обязана тому, кто ставит мышеловки и раздувает горны.

– Клянусь богом, – воскликнул испанец, – я давно приметил, хоть всего этого и не знал, что от дыхания ваших мехов разлетаются наши денежки, от мышеловок пухнет ваша мошна, но мыши наши не убывают. И еще заметил я, что с той поры, как стали вы торговать мехами, угля у нас уходит куда больше, но похлебку стряпают все жиже, а как стали мы покупать у вас мышеловки, просто житья нет и от мышей, и от мышеловок; и не успеете вы наточить наши ножи, как они, глядишь, уже тупые, в ржавчине да зазубринах, и поневоле должны мы покупать у вас новые. Вижу я, что вы, французы, жрете нашу Испанию со всех сторон, как вши, присосались к ней, разинув ненасытные пасти, терзая ее острыми зубьями гребенок и перемалывая на жерновах ваших точильных камней. Вижу и то, что чешемся мы, как можем, дабы избавиться от зуда, да только мучит он нас все пуще, и боюсь, как бы Испания не разодрала себя в кровь. Надеюсь, что скоро вернусь туда, если господу угодно будет, и верю, что нет иного спасения от зуда, как только переловить вас, точно вшей, и прижать к ногтю. А что сказать о ваших гребнях, кроме того, что, как почешешься ими, волос ни калевы не остается – верно, вы хотите нас в кальвинистов превратить. Я не пожалею сил, чтоб Испания оценила по заслугам собственных мышей, перхоть и ржавчину, а вы все провалились бы в преисподнюю с вашими мышеловками и кузнечными мехами. На этом застиг их Час, и испанец, разъярясь, закричал:

– Подбивает меня черт перерезать вам всем глотку кинжалом и, став новым Бернальдо дель Карпио, превратить сей перевал в некий Ронсеваль!

Проходимцы же, увидев, что испанец рассвирепел не на шутку, вскочили с места и залопотали то «monsieur»[307] и «mon Dieu!»,[308] a to и «coquin!».[309] Не в добрый час соскочило у них с языка это слово, ибо испанец кинулся с кинжалом на точильщика и заставил того сбросить свой станок, который покатился вниз по скалам и раскололся на мелкие куски. Продавец мышеловок, в свой черед, запустил в испанца кузнечными мехами, но последний, напав на него с кинжалом, живо понаделал из мехов дудки, а из мышеловок – щепки. Разносчик же гребенок и булавок бросил лоток наземь и давай припасать камни. Пошли они бросать друг в друга каменьями, трое на одного и один, бедняга, супротив троих, благо камней-то в тех местах избыток, только знай спотыкайся. Опасаясь кинжала, французишки старались держаться от испанца подале. Он же, обороняясь плащом от града камней, так ловко поддал ногой лоток с булавками, что тот трижды перекувырнулся в воздухе и грохнулся на скалы, ощетинившись зубьями гребешков, подобно деревянному ежу, и рассыпая окрест блестящий дождь булавок. Увидев это, испанец сказал:

– Вот и началась уже моя служба королю.

Тут как раз подъехали путешественники на мулах и стали унимать противников, а испанец взял их в свидетели сей победы, которую одержал он, как доблестный вошебой над прожорливыми французскими вшами. Разобрав, в чем дело, путники посмеялись и уехали, взяв с собой испанца на крупе одного из мулов и оставив французов за поисками затычек для мехов, пластырей для мышеловок, заплат для станка, а также несметного числа булавок, рассыпанных среди скал. Испанец же покрикивал, удаляясь:

– Эй, лягушатники! Коли вы на свою страну в обиде, будьте мне признательны, ибо я дал вам повод обидеться заодно и на мою.

XXXII

Светлейшая Венецианская республика

Светлейшая Венецианская республика, призванная, вследствие великой своей мудрости и осмотрительности, быть мозгом Европы, средоточием ее разума, созвала в дворцовом зале всеобщий совет. На консистории сей звучали в стройном согласии, подобно струнам, различные голоса, низкие и высокие, старческие и молодые; кто был умудрен знаниями, а кто – опытом. Хор сей так ладно настроен и сливается в гармонии столь редкостной, что под звуки его все властители других стран способны совершать перемены в своих государствах.

Дож, коронованный князь этой могущественной, свободной державы, сидел на возвышении, окруженный тремя советниками: по одну руку сидел главный, мужчина лет сорока, по другую – еще двое. Поодаль стояли секретари для подсчета голосов и чиновники, коим надлежало голоса эти собирать. Присутствующие были погружены в столь глубокое молчание, что слуху казалось, будто зал обратился в пустыню, а взору – будто он населен статуями; безмолвной была немощь старцев, безмолвной – гордость в глазах юношей. Наконец дож нарушил тишину и молвил:

– Коварство порождает раздоры, притворством же сеятели раздоров добиваются любви своих жертв. Победа и мир достались нам в войнах, что вели мы с друзьями, а не в тех, где сражались с противником. Мы дотоле сохраним свободу, пока будем понуждать остальные народы обращать друг друга в рабство. Блеск наш рождается из чужих ссор. Мы следуем примеру искры, что вспыхивает из столкновения кремня с огнивом. Чем свирепее спорят и бьются между собою другие монархи, тем ярче горит свет, излучаемый нами. Италия после падения империи уподобилась богатой красавице, которая осталась по смерти родителей во власти опекунов и душеприказчиков и хочет замуж, а душеприказчики уже расхитили ее приданое по частям; и поелику они отнюдь не намереваются вернуть награбленное, а, напротив, норовят сохранить его у себя, одни из них отказывают королю Испании, который за нее сватается, другие – королю Франции, который тоже ищет ее руки, и приписывают женихам свои собственные пороки. Однако сии мошенники-опекуны, сиречь различные потентаты, не могут отрицать, что нам-то досталась ничтожная доля от богатств опекаемой нами особы. Ныне дело усложняется, ибо женихи твердо намерены вступить в брак. В свое время король Франции пригодился нам, дабы отбить сию невесту у короля-католика, который, пользуясь соседством Милана с одного боку и Неаполя – с другого, то и дело переглядывался да перемигивался с ней из своего окошка. Христианнейшему же королю до нее было куда дальше – ни подойти, ни посмотреть; только и оставалось, что письмами пробавляться. Теперь же, через посредничество Савойи, Мантуи и Пармы, явился он в Пиньероль и увивается за девицей, домогаясь ее любви, а посему придется нам похитить ее у него из-под носа. Особого труда прилагать тут не надобно, ибо французов легче прогнать, чем привлечь; поначалу их бешеный натиск разгоняет прочих, а там, глядишь, их и самих прогнать недолго, таков уж их нрав. Однако ножку подставить надо с умом и так состряпать развод, чтоб нас обласкали, как сватов. Христианнейший король строит куры Лотарингии и жаждет овладеть ею. Он бряцает оружием в Германии, но вассалы его живут в бедности. Взбаламутил он весь мир, лишив его покоя, а посему приспешники его в Италии дрожат от страха. Мы же вступим туда, не прибегая к особым хитростям, ибо он поднял окрест такой шум, что никто нас не услышит. Нам нет нужды опасаться тех, кто доверился ему, ибо чистосердечное их раскаяние снимает с них подозрение. Сдается мне, что, поощряя спесь честолюбивого и легковерного монарха, мы одержим верх над королем Франции Людовиком Тринадцатым. Особливо же надлежит пестовать его фаворита, прилагая все силы, дабы входил он все более в милость. Фаворит сей присваивает все, что достается королю, и непомерно раздувается сам, по мере того как съеживается король. Пока вассал останется хозяином своего короля, а король – вассалом собственного слуги, первого все будут ненавидеть, как предателя, а второго презирать, как ничтожество. Сказать вслух «смерть королю!» и не только избежать кары, но даже быть обласканным может тот, кто добавит: «Да здравствует фаворит!» Не знаю, был ли для Генриха Четвертого худшим злодеем Франсуа Равайяк,[310] нежели Ришелье – для его сына. Знаю одно – оба оставили его в сиротах первый отнял отца, второй – мать.[311] Пусть же и впредь властвует Арман, ибо он, как тяжкий недуг, прикончится сам, прикончив больного.

Немаловажно подумать также о наследниках французского престола, ибо христианнейший король давно потерял надежду на потомство, а посему корона уготована брату его,[312] чей нрав сулит нам отрадное будущее, ежели мы будем держать ухо востро. Это пламя, раздувать которое мы сумеем по своей воле, к тому же столь буйное, что оно и само себя раздует; это человек, что сетует тем громче, чем более ему желают добра; посему он нанес обиду королю Испании, а мы сумеем повернуть сие разногласие, как нам вздумается. Франция не доверяет королевской родне, ибо в нее втерся фаворит, скупив чуть ли не все генеалогическое древо; страшит Францию и то, что все почетные должности захвачены его семейством и власть в стране попала в руки его клевретов. Все помнят обезглавленного Монморанси[313] и многочисленных дворян, томящихся в ссылке и опале; всех гнетет боязнь, как бы престолонаследие не обернулось свалкой. Дело в Германии не поправишь с отторгнутым Пфальцем и герцогством Лотарингским, намерениями герцога Саксонского и протестантами – приверженцами Империи, восстающими против австрийского дома. О мире в Италии не может быть и речи, пока там имеются крепости, занятые испанцами. Королю Испании по горло хватает трудов и затрат по вине голландцев, которые отняли у него во Фландрии земли, коими он некогда владел, и норовят отнять остальные. Они уже захватили лучшую и обширнейшую часть Бразилии, богатую древесиной, табаком и сахаром, чем и обеспечили свой флот, и понастроили укрепления на одном из Антильских островов. Следует добавить к сему насущную заботу о поддержке императора и о противодействии французам в государстве Миланском. Мы же, подобно колесикам карманных часов, должны ежечасно и ежеминутно, неслышно и невидимо без устали двигать сии стрелки вперед, не останавливаясь и не обращаясь вспять, предоставляя всем прочим шуметь и волноваться. Государство наше подобно стеклодуву, который дыханием своим придает изделию вид и форму; так и мы, обработав землю огнем, создаем лед.

На этом застиг их Час и, подхлестнув одного из самых рьяных capidiechi,[314] понудил его к следующим речам:

– Венеция – это сам Пилат. Доказываю: Пилат осудил праведника и умыл руки; Ergo…[315] Он выпустил на волю Варавву, иначе говоря – мятеж, и заточил в тюрьму мир, иначе говоря – Иисуса: igitur…[316] Пилат, человек настойчивый (а вернее сказать – упрямый), сказал: «Что мной написано – то написано»; tenet consequential…[317] Пилат отдал спасение и мир человечества в руки смутьянов, дабы они распяли его: поп potest negari…[318]

Собрание разразилось громкими криками. Дож, с согласия многих, а по внешней видимости – даже всех, велел заключить в тюрьму говоруна да хорошенько проверить его родословную, ибо нет сомнений, что его породил кто-то, кто был, в свой черед, порождением того, кто дружил тот, кого знавал некто ведущий род от кого-то, в ком было кое-что от испанца.

XXXIII

Дож Генуэзский и сенат его

Всеславный и сиятельный дон Генуи собрал достопочтенный свой сенат, дабы выслушать посланника христианнейшего короля, который и повел такую речь:

– Светлейшая республика! Король, повелитель мой, коему свобода Италии исстари была не менее дорога, чем величие собственной короны, вследствие чего он непрестанно всем своим могуществом содействовал сохранению сей свободы, печась о спокойствии вашем и не имея иной корысти, кроме пущего блага всех князей, кои властвуют в добром согласии над лучшей и прекраснейшей страной мира, прислал меня к вам, дабы я от имени его изложил, каким образом мой повелитель, покорнейший сын римской церкви и миролюбивый сосед всех властителей, намеревается оправдать свои действия в ваших глазах и выразить вам свое расположение и благосклонность. Вам самим лучше знать о своих бедах, нежели нам, внимающим и взирающим издалека. Много лет провели вы в тяжких войнах, порожденных несогласиями с герцогом Савойским, чье соседство постоянно причиняло вам изрядные заботы и тревоги, невзирая на вмешательство короля-католика как беспристрастного судьи. Видели вы поля свои, залитые кровью и устрашающие видом громоздящихся мертвых тел; города, разоренные осадами и штурмами; страну, обнищалую от военных постоев; полчища свирепых германцев, захвативших земли ваши и несущих душам ересь, а плоти – голод и чуму. По присущей вам мудрости вы не станете возлагать на короля, повелителя моего, вину за какое-либо из этих зол, ибо он только силился спасти слабейшего не с той целью, чтобы оный, победив, окреп сверх меры, а с той, чтоб он защитил права свои и не дал окрепнуть противнику и, следовательно, каждому воздано было бы по справедливости и без обиды и дабы Монферрат, причина сих смут, не достался бы в награду чьей-либо корысти. За этим и содержал повелитель мой могучее войско и не раз самолично сопутствовал ему, разрушая преграды, что воздвигала в Альпах зима, расчищая таким образом путь для направлявшейся к вам поддержки, а затем, выполнив сей благородный замысел, с победой возвращался вспять. Ныне же, когда весь мир в злобе ополчился на него и помощь, оказанная вам, снискала ему ярую ненависть всех властителей, он надеется, что светлейшая республика допустит его в свои порты столь же гостеприимно, как и короля Испании, и, поддерживая мирные отношения с обоими, докажет, что отдает должное похвальному рвению моего повелителя и оправдывает действия его оружия.

Дож, видя, что мусью пришел к концу своей речи, молвил так:

– Вознесем хвалу господу за то, что мы призваны продолжать то, что делали доныне, а именно – дарить христианнейшему королю любовь и уважение. Мы услыхали в словах ваших то, что в свое время видели своими глазами, а очевидцев убедить всегда легко. Разумеется, поведение короля, повелителя вашего, могло бы поколебать наше доверие, ибо он с помощью Ледигьера[319] способствовал розни, посеянной в нашей республике герцогом Савойским, который жаждал уничтожить ее или вернуть себе и добился бы этого, погрузив страну в пучину бедствий, если бы не помощь короля-католика. Еще более суровым испытанием нашему доверию служит захват Сузы, Пиньероля и Казале в Италии силой французского оружия, ибо здесь Франция уподобилась тому, кто якобы разнимает драку, а сам убегает с плащами дерущихся. Еще пуще могли разрастись наши подозрения, когда его христианнейшее величество выкурил герцога Лотарингского из дому,[320] разведя столь густой дым, что тому едва не выело глаза. Однако мы не станем придираться к сим неблаговидным поступкам и еще раз заверим христианнейшего короля в нашем неизменном к нему расположении. Мы также обещаем ему сохранять сии чувства и впредь, насколько позволят нам обязательства, принятые нами в отношении короля Испании, коего могущество оберегает нас от зла, величие – обогащает, а вера – поддерживает нашу церковь. Посему выполнить просьбу вашу возможно только в том случае, ежели мы созовем на совет всех деятелей республики нашей, облеченных полномочиями решать дела государственные.

Посланнику, равно как и сенату, сие предложение пришлось по нраву. За означенными деятелями послан был знатный вельможа, дабы поведать им, с какой целью их приглашают, и просить их прибыть не мешкая. Тот застал их всех в городе Банки и сообщил им, что было ему поручено.

На этом застиг их Час, и благородные генуэзцы, изменившись в лице, велели знатному гонцу передать пресветлому дожу, что они, едва услышав предложение короля Франции, собрались было тотчас двинуться в путь, но столь крепко припечатались к седалищам испанским, что встать с места не имеют возможности, разве только потащив сии седалища вслед за собой, чему мешают гвозди, вбитые в Неаполе и Сицилии и намертво закрепленные присягой верности Испании. А еще хотят они напомнить его светлости, что король Франции движется вперед, подобно галернику, обернувшись спиной к цели своего пути, и все, что видит, подгребает к себе; пора дожу открыть глаза, ибо монарх сей выступал некогда как инквизитор против еретиков, а ныне – как еретик против инквизиторов.

Вельможа воротился ко двору и громким голосом передал сей ответ.

Мусью был крепко раздосадован и смущен и, едва сдерживая гнев, мял в руках свой плащ с пелеринкой и алым воротником.

А дож сказал, дабы еще распалить его:

– Скажите христианнейшему королю, что хоть наша республика и не уважила его просьбы, она обещает ему, ежели он еще раз сунется в Италию, служить ежегодные мессы за упокой души французов, что сложат здесь головы, как и за тех, что уже покоятся в Павийском лесу,[321] вымостив его скелетами. А пока его величество пребудет в плену в государстве Миланском, мы обязуемся оплачивать его содержание и, более того, предлагаем немедля выкупить его за сто тысяч дукатов. Вас же просим принять от нас в дар историю Карла Пятого.[322] Чтение сие в дороге покажется вам занимательным, а королю вашему послужит верным путеводителем.

Мусью, не помня себя от злости, вымолвил:

– Из слов ваших явствует, что вы все – добрые и преданные вассалы короля-католика, обернувшиеся заморскими галисийцами по милости тех самых седалищ, что препятствуют установлению между нами добрососедских отношений.

XXXIV

Немцы-еретики

Немцы, еретики и протестанты, кои насчитывают у себя столько же ересей, сколько человек, и только и знают, что подстрекать властолюбие шведов да коварство герцога Саксонского, маркиза Бранденбургского и ландграфа Гессенского, долго хворали французской болезнью и решили наконец разом избавиться от нее, ибо как ни вгоняли их в пот тяжкие лишения, как ни смазывали их ртутной мазью в Нордлингеновой печи,[323] как обильно ни пускали им кровь usque ad animi deliquium[324] в бессчетных военных поражениях – ничто не шло им на пользу.

Собрали они всех лучших лекарей, каких только сумели отыскать, от сторонников рационального направления до спагириков, и, поведав о своем горе, потребовали более действенного лечения.

Одни врачи держались взгляда, что спасти их можно, изгнав все французские гуморы, засевшие у них в костях; другие, полагая, что болезнь гнездится в голове, советовали прочистить мозги и вытравить оттуда грязные замыслы с помощью прославленного Галеном Гиппократова тетрагона, по внешности напоминающего табачный дым. Иные же, суеверные и преданные тайным наукам, утверждали, что больные страдают не от естественной хвори, а одержимы бесами и как таковые нуждаются в заклинаниях и заговорах.

За сими научными спорами застиг их Час; и тут подал голос некий медик из Праги.

– От этой хвори нет лекарств, – сказал он. – Только диета[325] способна исцелить немцев от страданий и недугов; однако же не знать им диеты, доколе настежь будут распахнуты двери в трактиры Лютера и Кальвина; ненасытные глотки будет томить жажда, и велик будет соблазн французских винных лавок да борделей!

XXXV

Великий султан турецкий

Великий султан, ибо так зовется турецкий император – монарх, царствующий по милости обманов Магомета над величайшей из всех существующих ныне держав, – повелел собрать всех кади, военачальников, беев и визирей своей Порты, именуемой преславной, а также священнослужителей, государственных деятелей, наместников и пашей, кои были чуть ли не все выходцами из христиан. Велел он также привести христиан, пребывающих у него в рабстве, заживо погребенных в темницах Константинополя, ибо сей чванный владыка гнушается брать выкуп за рабов и презирает святейшую из добродетелей – милосердие.

Итак, собрание сие было весьма многолюдным, всем на удивление; подобного стечения народного не сохранилось в памяти самых древних старцев.

Великий султан, полагавший, что уронит достоинство свое, ежели подданные услышат его голос или узрят его хотя бы одним глазом, сидел на высочайшем троне, задернутом со всех сторон занавесями, сквозь которые можно было лишь смутно разглядеть предметы. Безмолвным знаком приказал он дать слово одному из мавров, изгнанных из Испании, поелику оный имел сообщить дело чрезвычайной важности. Мавр поначалу распростерся на полу у ног императора в кощунственном поклонении, затем поднялся и сказал:

– Мы, истинные и правоверные магометане, долгое время томившиеся в испанском плену, тайно храня в сердце закон пророка, потомка Агари, возносим хвалу могущественнейшему из монархов, султану турецкому, за благосклонность, с коей снизошел он к ничтожной горстке мавров, оставшихся в живых после столь горестного изгнания, и жаждем оказать его величеству посильную услугу, а именно – поделиться с ним приобретенными нами сведениями, ибо мы лишены иного имущества и обращены в жалкий сброд. А дабы претворить желание наше в действие, мы советуем великому султану, ради вящей славы сего государства и увековечения подвигов доблестных полководцев, последовать примеру Греции, Рима и Испании и пожертвовать елико возможно на университеты и процветание наук, учредив за оные награды, ибо еще и поныне живут и торжествуют языки греческий и латинский, прославляя канувшие в вечность монархии и монархов, воскрешая их заслуги и имена и спасая их от мрака забвения; и все это по милости наук, обогативших мир сведениями и извлекших его из глубин варварства.

Во-вторых, мы советуем ввести в обращение право и законы римлян в тех случаях, когда таковые не противоречат здешним, дабы содействовать порядку, препятствовать его нарушителям, награждать добродетель и карать порок и дабы правосудие являло себя в законах, не знающих воздействия страстей, досады, раздражения или подкупа, благодаря верной методе и точному, всем понятному изложению.

В-третьих, мы предлагаем ради вящих успехов в бою сменить кривые ятаганы на испанские шпаги, ибо они куда сподручней для нападения и защиты и позволяют наносить стремительные удары острием, избавляя от необходимости круговых движений, по каковой причине испанцы в рукопашном бою дерутся несравнимо искусней всех прочих, а мы всегда несем тяжкие потери. К тому же шпагу много легче держать в руке и носить на поясе. В-четвертых: дабы сохранить здоровье или вернуть его, коли оно потеряно, надлежит распространить повсеместно и любыми средствами обычай пить вино, ибо оно при умеренном потреблении служит лучшим проводником пищи и самым целебным лекарством. От торговли вином немало возрастут доходы великого султана и его подданных и обогатится казна его, коль скоро из плодов виноградной лозы можно получить великое множество напитков, – товар же сей всему миру весьма любезен, к тому же он поднимает боевой дух и зажигает в крови огонь отваги, действуя быстрее и разумнее, нежели Амфион.[326] По всем этим причинам следует снять запрет с потребления вина, тем более что многие уже начали с запретом сим не считаться. А дабы решение это стало всем понятным, надо найти ему надлежащее и толковое объяснение. Мы же, в свой черед, приложим все свое мастерство и сноровку, дабы осуществить сии намерения без лишних затрат и трудов и придать еще больше величия и блеска всем царствам могущественного владыки Константинополя.

Едва произнес он последнее слово, как поднялся Синанбей, отступник от христианской веры, и молвил, воспылав яростью:

– Если б все силы адские вступили в сговор против турецкой монархии, они бы не придумали для нее худших бедствий, нежели четыре предложения этого мавританского пса, который среди христиан был негодным мавром, а среди мавров хочет быть негодным христианином. Мавры помышляли вознестись в Испании; здесь же они помышляют унизить нас. Первому замыслу наградой было изгнание, второй заслужил того же; мы по справедливости сквитаемся с теми, кто вышвырнул их сюда, ежели вернем их изгнавшим. Ибо более хитроумного расчета, дабы истребить наши силы, не знал сам Хуан Австрийский, когда он в битве при Лепанто перерезал несметное число янычар и пустил рыб плавать в их крови, подарив за наш счет соперника Красному морю; не был нам столь лютым недругом и перс в зеленом тюрбане, искавший гибели нашей империи; и даже дон Педро Хирон, герцог Осуна, вице-король Сицилии и Неаполя, чье громкое имя повергает в трепет весь мир, устрашенный могуществом его галер, парусников и сухопутных войск, и который не раз силой своего огня обращал в бегство корабли наши от Стамбула до Перы, – даже он не погружал наш полумесяц в столь непроглядный мрак, как это вознамерился сделать ты, свиное отродье, пролаяв здесь твои четыре предложения. Знай же, собака, что монархии зиждутся на заведенных ими обычаях. Полководцы от века прославляли монархии, а ученые краснобаи развращали. Меч, а не книга доставил королям их владения; армии, а не университеты завоевывают земли и защищают их; победы, а не ученые споры делают их великими и грозными. Битвы приносят царства и короны, науки же – ученые степени и кисточки на докторских колпаках. Стоит государству начать раздавать награды за науки – и тотчас же бездельникам достанутся громкие звания, хитрецам – почет, пронырам – помощь, ловкачам – поощрение, и неизбежно храбрец окажется в зависимости от грамотея, отважный – от ученого, меч – от пера. Невежество народное – твердыня княжеской власти; наука, просвещая народ, пробуждает в нем мятежный дух. Ученость толкает подданного на заговоры заместо слепого послушания, вселяет в него недоверие к повелителю заместо поклонения, ибо, уразумев сущность своего властителя, он дерзает уже презирать его; познав свободу, он алчет ее; он начинает сомневаться, достоин ли власти тот, кто властвует, и тем самым он уже властвует над властелином своим. Наука жаждет мира, ибо он ей необходим, а обретенный мир приводит к самой опасной войне, ибо нет хуже войны, как та, которую ведут поневоле, желая мира; словами и посланиями ты взывал к миру, на деле же получил войну. В стране, что отдана на откуп ученым и сочинителям, паршивый гусь ценится дороже, чем мушкет и копье, а пролитые чернила – чем пролитая кровь; от листа бумаги, снабженного подписью могущественного лица, не спасет самый прочный панцирь, коему не страшен огонь; и трусливая рука, что с дрожью берется за оружие, сумеет выудить из чернильницы почести, доходы, титулы и власть. Много низких людей добывало со дна чернильниц свои черные мантии; многие вознеслись на хлопчатом фундаменте; немало звучных имен и крупных состояний обязаны своим происхождением измаранной бумаге. Из борозды, куда не уместилось бы и двух селеминов зерна, Рим вырос в исполинское государство, опираясь не на ученых да на книги, а на воинов да на копья. Все брал он натиском, ничего – прилежанием. Он похищал женщин,[327] когда в них нуждался, подчинял себе близких соседей, добирался и до дальних. Но стоило Цицерону, Бруту, Гортензию[328] и Цезарю ввести в обиход слово и красноречие, как они тем самым породили мятеж и заговоры и принесли смерть друг другу и самим себе; а республики, империи и императоры погибли и подпали под власть неприятеля по вине утонченных щеголей. Ведь не всех птиц ловят и сажают в клетку, а только тех, что ловко болтают да пускают трели; а чем краше и ясней они болтают, тем крепче запоры, тем надежнее охрана клетки! Итак, ученые труды обернулись оружейной палатой, грозившей самому оружию, а в громогласных речах превозносилось преступление и осуждалась добродетель; а поелику на царство возведен был язык, былые победы рухнули под тяжестью слов. Наука сгубила греков, как червоточина. Честолюбивые академии вели их на поводу, войска завидовали академиям, философы же травили военачальников. Хитрость взялась судить доблесть, – вот почему греки были богаты книгами и бедны победами. Ты сказал, что великие мужи древности живы и поныне благодаря великим сочинителям, что язык жив, хоть мертвы те государства. Точно так же кинжал, поразивший жертву, сам остается цел и невредим, когда человеку приходит конец; однако мертвецу от этого не легче. Пусть лучше жила бы монархия без языка, нежели язык без монархии. От Греции и Рима сохранилось только эхо, родившееся из пустоты и небытия, – это даже не голос, а едва лишь хвост отзвучавшего слова. А творения сочинителей, прикончивших монархию и оставшихся в живых после сего злодеяния, читатель ценит недолго и лишь постольку, поскольку они способны его развлечь или удовлетворить его любопытство. Испания, страна, чей дух исстари бесстрашно взмывал навстречу опасности, чьи сыны нетерпеливо устремлялись на поединок со смертью, не дожидаясь долголетия и презирая старость, восстала из праха и разорения, сверкнула молнией над собственным пеплом, и мертвое тело ее воссияло чудодейственной жизнью. Книг она в ту пору не писала, зато о деяниях ее можно было написать немало; не слагала она хвалебных песнопений, а добывала славу на поле брани; о доблести ее вели рассказ барабаны и трубы, а речь ее была краткой – клич «Сант-Яго!»,[329] многократно повторенный. Она изумила весь мир свершениями Вириата и Сертория,[330] блистательно восторжествовала над Ганнибалом, а Цезаря, который дотоле бился со всеми народами ради славы, принудила биться ради спасения жизни. Отвага и мужество Нумансии[331] превзошли все пределы возможного. Об этих и других бесчисленных ратных подвигах Испания ничего не писала, о них написали римляне. Славе Испании послужили чужие перья; ей в удел достался бранный труд, римлянам же – повествование о нем. Летописей она не вела, зато заняла в них почетное место. Но вот изобретена была артиллерия, и она взяла верх над храбрецами-одиночками, разнося в прах известь и камень укреплений и награждая победой меткость, а не отвагу. Однако вскорости изобретен был и печатный стан, и он взял верх над артиллерией, свинец – над свинцом, чернила – над порохом, стволы перьев – над стволами орудий. Порох не вспыхивает, коли его подмочить. Но кто усомнится в том, что подмочили его в чернилах, коими пишут приказы, согласно которым сей порох изготовляют? Кто усомнится в том, что на пули недостает металла с той поры, как начали попусту тратить свинец на отливку литер, а медь – на гравюры? Знай, собака, битвам обязаны мы властью, воинам нашим – победами, воинам же и наградами. Посему и раздавать награды следует тем, кому мы обязаны своим торжеством. Тот, кто назвал сестрами науку и воинскую доблесть, плохо знал им цену, ибо ничто так не чуждо друг другу, как слово и дело. Нож сочетается с пером лишь затем, чтобы резать его; однако перо мстит ножу самими ранами, что нанесла ему сталь. Подлейший из мавров! Пусть недруг превзойдет нас числом людей знающих, а мы его – числом людей победоносных, ибо нам дороже победа над врагом, чем похвала его.

Второе твое предложение – ввести у нас законы римлян. Ежели это тебе удастся, ты разом с нами покончишь! Ты опутаешь всю империю кознями сутяг и злодеев, судей, сверхсудей и противосудей; и жители ее изнемогут, обернувшись адвокатами, их помощниками, писцами, докладчиками в суде, прокурорами, секретарями, челобитчиками, приказными, чиновниками и альгуасилами. Что же касается военного дела, коим сейчас заняты достойнейшие из людей, оно попадет в руки людей никудышных, отбросов, порожденных бездельем. Тяжб возникнет великое множество не потому, что прибавится разума, а потому, что прибавится законов. Наши установления несут нам по нашему желанию мир, а прочим народам – войну, также по желанию нашему. Законы сами по себе хороши и разумны; с появлением же законников они тотчас станут глупыми и бессмысленными. Такова истина, и сами законники признают это всякий раз, когда толкуют закон вкривь и вкось, подтверждая тем самым, что закон как таковой вовсе не имеет смысла. Нет такого судьи, который бы не хвалился, что единственно правильно понял смысл закона; а поелику закон приобрел смысл благодаря судье, ясно, что дотоле смысла в нем не было. Я вероотступник, а был христианином, и утверждаю по собственному опыту, что нет такого законоуложения, гражданского или уголовного, которое бы не знало ровно столько толкований, сколько есть ученых и судей, знатоков и толкователей; и по мере того, как ему приписывают различные смыслы, оно теряет ничтожный смысл, который был ему присущ, и обращается в пустое собрание слов. Посему тот, кто тяжбу проиграл, потерял и то, что требовал с него истец, и то, чего тот и не требовал, а требовал для себя защитник; тот же, кто ее выиграл, потерял все, что потратил, дабы выиграть. Стало быть, все остаются в проигрыше, куда ни кинь. Коли человеку недостает ума, чтобы отнять у другого имущество, у него с лихвой достанет законов, кои, будучи надлежащим образом истолкованы, положат основу тяжбе, а уж тут пострадает в равной мере и тот, кто ищет правосудия, и тот, кто его бежит. Все вы теперь видите, на какой путь вступили бы мы, согласившись с этим мавром.

В третьих же, вздумалось ему, чтобы мы сменили ятаганы на шпаги. Но поскольку первые не представляют особых неудобств, я не вижу особой пользы в такой замене.

Полумесяц – священный знак народа нашего, он же в виде ятагана служит нам оружием. Перенимать платье и обычаи врага – это повадка рабов и побежденных или по меньшей мере путь к тому и другому. Ежели мы хотим остаться тем, что мы есть, нам следует держаться изречения, гласящего: то, что делалось всегда, надлежит делать и впредь; того, что никогда не делалось, и впредь делать не должно. Памятуя о словах сих, мы остережемся новшеств. Христианин колет, а турок режет; христианин мавра прогнал, турок же посадит его на кол.

О последнем его предложении – ознакомить нас с виноградной лозой и вином – скажу, что советую ему жаждать Корана так же страстно, как он жаждет вина. Кое-что уже исстари дозволено нам Кораном. Однако надобно знать меру, ибо стоит нам разрешить повсеместно торговать вином и распивать его в харчевнях, мы вскорости начнем пить колодезную воду асумбрами и платить за нее втридорога, как за вино. Судя по предложениям сего мавра, думается мне, что проклятый пес желает более зла тем, кто дал ему приют, нежели тем, кто его изгнал.

Все выслушали его в глубоком молчании. Видно было, что мавра обуял страх, ибо по лбу его градом катился пот. Наконец Али, первый визирь, стоявший ближе всех к занавешенному трону султана, кинул вопрошающий взгляд в сторону своего повелителя и молвил:

– Что скажете вы, рабы-христиане, о том, что слышали?

Они же, видя, сколь слеп народ сей, приверженный к дикости, погрязший в невежестве под игом тиранства, почитающий за зло просвещение и закон, решили промеж себя, что ответ следует держать испанскому кабальеро, вот уже тридцать лет томившемуся в плену, и он повел такую речь:

– Мы, испанцы, не станем давать вам советов, кои пойдут вам впрок, ибо мы тем самым станем изменниками нашему монарху и вере нашей. Не станем и обманывать вас, ибо нам, христианам, не нужен обман для того, чтобы защитить себя. Посему мы готовы безвинно принять смерть, но сохраним молчание.

Великий султан, коего настиг Час, откинул завесы своего трона (чего дотоле никогда не делал) и сказал гневно:

– Христиане сии свободны; выкупом им послужила великодушная доброта их; оденьте их и хорошо снарядите в дальний морской путь, а для этого отдайте им все достояние мавров. А этого пса я повелеваю сжечь живьем за то, что он осмелился предлагать нам новшества; и еще повелеваю огласить, что подобная кара неминуемо постигнет всякого, кто пойдет по его пути. Предпочтительно мне быть варваром-победителем, нежели мудрецом-побежденным. Искусство побеждать – вот наша наука, ибо на глупости народа покоится спокойствие владыки. Повелеваю всем, собравшимся здесь, позабыть о том, что вы слышали от этого мавра. Да повинуются мне впредь прочие державы, подобно тому, как ныне повинуются ваши чувства, и да пребудет в памяти вашей страх перед моим гневом.

Так воздал Час каждому, что ему положено: нечестивым варварам – вечное прозябание в дикости, христианам – свободу и почести, а мавру – заслуженную кару.

XXXVI

Чилийцы и голландцы

Буря загнала в чилийскую гавань судно голландцев, ибо ярость штормов и неистовство ветров часто приносят в дар чужим берегам сих пришельцев, весьма склонных к бунту и грабежам. Чилийские индейцы, охранявшие сию гавань, подобно тому как вообще всякий народ этого побежденного нами Нового Света на погибель свою с оружием в руках охраняет свою свободу и свое идолопоклонство, напали на мореплавателей, потрясая оружием, ибо приняли их за испанцев, чьей власти они не желают подчиняться и чье господство упрямо тщатся сбросить.

Капитан успокоил их, заверив, что судно принадлежит Голландии и прибыло из сей республики с важным посольством к индейским касикам и вождям; а поелику он подкрепил сии доводы славным вином, обретшим особую крепость после многолетнего пребывания в северных краях, и смягчил гнев чилийцев коровьим маслом и прочими дарами, голландцы были допущены на берег и приняты с радушием.

Индеец, стоявший во главе остальных, пошел сообщить властям о новоприбывших и их намерениях. На встречу с ними собрались все должностные лица и множество жителей, соблюдая чинный порядок, но не выпуская оружия из рук. Народ сей постоянно пребывает начеку и не доверяет обманчивой видимости, а потому оказывает иноземным послам столь же торжественный прием, как иноземному войску.

Капитан судна явился в сопровождении четырех своих воинов и раба-толмача; его спросили, кто он таков, откуда держит путь, куда следует и кем послан. Капитан ответствовал, не без страха перед воинственными своими слушателями:

– Я голландский капитан; держу путь из Голландии, республики, что расположена на крайней западной оконечности нашей земли, и предлагаю вам дружить и торговать с нами. На нашу землю, отторгнутую от волн и осушенную нами, с негодованием взирают окрестные морские заливы. До недавнего времени были мы вассалами и подданными великого монарха Испании и Нового Света, и нам известно, что единственно доблесть ваша не позволяет дотянуться сюда лучам его сияющей короны, которая повсеместно соперничает с солнцем, охватившим всю землю кольцом лучей своих. В жестокой борьбе обрели мы свободу, ибо Филипп Второй по суровости нрава своего предпочел совершить кровавую расправу над двумя вельможами ценой потери множества провинций и владений; жажда мести за эту месть вселила в нас отвагу, и мы воевали, не покладая оружия, более шестидесяти лет, пожертвовав двумя миллионами жизней за те две жизни и превратив деревни и города Фландрии в братское кладбище Европы. Победы принесли нам полное господство над половиной испанских владений, но, не довольствуясь этим, мы захватили в Испании немало крепостей и земель, обрели власть на Востоке, заняли в Бразилии Пернамбуко и Параибу, где нам досталась ценная древесина, а также табак и сахар; таким путем мы из былых вассалов короля Испании превратились в великую заботу его и его соперников. Нам известно, что испанцы не только завоевали здешние бескрайние земли, но еще истребили за недолгие годы жившее здесь многочисленное население и заселили их земли выходцами из чужих краев, так что память о прежних жителях не сохраняют даже их надгробия, а воспоминание о великих императорах, царях и князьях и имена их канули в вечное забвение, будто и не жили они на свете. Видим мы, что только наш народ, то ли более сведущий, то ли наученный более горьким опытом, нежели другие, сохранил свободу, доставшуюся в наследие от предков, и упорством своим оберегает весь род американский от полного порабощения. Коль скоро человеку свойственно возлюбить себе подобных, а вы и наша республика уподобились друг другу благодаря сходственности нашего опыта, решено было послать меня по опасным и грозным морским тропам, дабы передать вам любовь, дружбу и преданность моей страны и предложить вам для защиты или нападения, как то вам заблагорассудится, корабли и пушки, капитанов и воинов, коими восхищается та часть мира, которая их не страшится; а также свободную торговлю в наших землях и владениях в постоянном братском согласии с нами. Она же просит вас открыть ей ваши порты на основании взаимных договоров, при условии дружбы с нашими друзьями и вражды с нашим врагом. А для вящего убеждения заверяют вас в нашем могуществе купно многие республики, короли и князья, находящиеся с нами в союзе.

Жители Чили поблагодарили капитана и сказали, что, для того, чтобы выслушать, достаточно одного внимания, но для того чтобы ответить, им должно получить решение Совета; и завтра в тот же час они сообщат ответ. На том и порешили. Голландец, зная природу индейцев, весьма охочих до игрушек и диковинок, надумал отвлечь их внимание и с этой целью поднес им несколько бочонков с маслом, сыры, корзины с бутылками вина, шпаги, шляпы, зеркала и, наконец, оптическое устройство, именуемое подзорной трубой. Он всячески расхваливал этот инструмент и широковещательно разъяснял его полезность; труба-де поможет увидеть корабли, кои находятся в море или на расстоянии десяти – двенадцати лиг, и распознать по флагам и платью моряков, какова их цель, мирная она или воинственная, и из какой страны они идут; к тому же, добавил он, с помощью сей трубы можно разглядеть в небе звезды, коих простым глазом никто не видывал и не увидит; отчетливо и ясно различить тени, кои на лунном лике обманчиво кажутся глазами и ртом, а также черное пятно на солнечной окружности; совершат же все эти чудеса два стекла, которые приближают к глазу предметы далеко отстоящие и даже такие, что пребывают в бесконечной дали.

Трубу попросил индеец, занимавший среди прочих первое место; голландец расставил ее во всю длину, наладил для глаза и отдал ему. Индеец приложился к трубе правым глазом, навел ее на горы и громко вскрикнул, проявив свое изумление, а затем сказал, что с удивительной ясностью и четкостью увидел стадо, птиц, людей, скалы и кусты, отстоящие от него на четыре лиги и явившиеся ему в стекле поистине в исполинских размерах.

За таким занятием застиг их Час, и тогда индеец разгневанно забормотал что-то на своем языке, переложил трубу в левую руку и сказал голландцу:

– Стекло, коему дано обнаружить пятна на солнце, разоблачать обманы луны и показывать то, что скрывает небо, есть стекло-бунтарь, стекло-сплетник и не может быть угодным небесам. Возможность приблизить к себе то, что на деле отстоит далеко, вызывает у нас недоверие, ибо мы живем вдали от вас. С помощью этой трубы вы, должно быть, и увидели нас на столь большом расстоянии, мы же с ее помощью, в свой черед, разглядели тайный умысел, скрытый за вашими предложениями. Сие хитрое устройство учит вас заглядывать в глубь стихий и на даровщинку подчинять их себе. Вы умудрились даже море одурачить и сухими выйти из-под его вод. Не столь глупа наша страна, чтоб назвать друзьями тех, кого опасно назвать вассалами, и не доверит она свое жилище тем, кто отнял жилище у рыб. Вы, бывшие подданные короля Испании, вознеслись, отобрав у него исконные земли его предков, а теперь хвалитесь, что восстали против него, и мните, что мы доверчиво послужим пищей вашему коварству. Неправда, что мы с вами схожи, ибо мы-то остались на родине, коей одарила нас природа, и, защищая ее, защищаем свободу, а не добываем ее в грабежах. Вы предлагаете нам поддержку против короля Испании и признаетесь меж тем, что отняли у него Бразилию, принадлежавшую ему. Но ежели вы норовите отнять нашу Индию у того, кто отнял ее у нас, на каком основании должны мы опасаться не вас, а его? Да будет вам известно, что Америка – богатая и красивая шлюха, и коли она мужьям изменяла, она и любовникам верна не будет. Христиане говорят, что небо покарало Индию за то, что она поклонялась идолам, а мы, индейцы, говорим, что небу следует покарать христиан, ибо они поклоняются Индии. Вы думали, что увозите отсюда золото и серебро, а на деле вы увозите ненависть без примеси и нужду чистейшей пробы. Вы грабите нас, дабы вас, в свой черед, ограбили другие; и, став врагами нам, становитесь врагами друг другу. Даем вам два часа сроку, чтобы покинуть наш порт. Ежели вы в чем-либо нуждаетесь, скажите нам; а ежели хотите заслужить расположение наше, придумайте, коль скоро вы мастера изобретать, такое устройство, которое отдалит на возможно большее расстояние то, что сейчас у нас перед глазами; мы же клянемся, что никогда не станем заглядываться ни на вашу землю, ни на Испанию с помощью трубы, приближающей все, что отстоит далеко. И заберите своего стеклянного соглядатая, подсматривающего за небесами: он нам не нужен, ибо даже простым глазом мы видим, глядя на вас, куда больше, чем хотелось бы. А солнце должно быть благодарно вашей трубе за то, что вы обнаружили черное пятно на его поверхности; иначе, прельстившись его золотым блеском, вы надумали бы вычеканить из него монету и обратить светило небесное в золотой дублон.

XXXVII

Негры

Негры собрались, дабы поговорить о свободе, коей они давно и страстно добивались. Посему сошлось их превеликое множество. Один из них, весьма почитаемый остальными и выделявшийся среди них цветом кожи, как черное сеговийское судно среди коричневой байки, заговорил первым, ибо подобную же речь он уже держал пред римскими властями, и сказал так:

– Порабощение наше не имеет иной причины, кроме цвета, оный же случайность, а не преступление. Жестокость тех, кто держит нас в рабстве, по цвету своему может сравниться только с нашей кожей, однако черный цвет наш создан природой под воздействием прекраснейшей из сил – Солнца. Менее существенным поводом к порабощению послужили наши головы, вытянутые огурцом, волосы в крутых завитках шерсти, сплющенные носы и безобразные рты. По таким признакам немало белых можно обратить в рабство. По справедливости удел сей должен скорее постигнуть носатейших – всех, чьи носы подобны корабельным, и кто сморкает не нос, а целую рыбу-меч, нежели страдающих насморком втихомолку и отнюдь не страшных на вид. Почему белые не возьмут в толк, что точно так же, как один из нас среди них подобен кляксе, один из них среди нас схож с пятном? У них еще было бы оправдание, кабы они порабощали мулатов, ибо это подлый сброд без царя, сумерки меж тьмой и светом, грязные тряпки среди белых и черновики темнокожих, недоделанные негры, ничтожный выброс сажи. А среди людей нашего цвета кожи во все времена блистали великие мужи, искусные в ратном деле и науках, прославленные добродетелью и святостью. Они столь известны, что незачем их и перечислять. Говорит в нашу пользу и то, что мы, в отличие от белых, никогда не идем наперекор природе, обрядившей нас в черную ливрею. Белые женщины, недовольные чернявым или смуглым цветом лица своего, отбеливают его снадобьем из свинцовых белил, а тем из них, кто может похвалиться истинно белой кожей, все еще мало этой белизны, и они притирают лицо сулемой, дабы сияло оно чище снега; в то время как наши, радуясь ночной черноте своей, красуются во мраке и сверкают из тьмы белесыми зубами, что кажутся еще белей на черном лице, ослепительной своей улыбкой споря с блеском небесных светил. Мы без утайки несем бремя лет своих и не прибегаем к жалким ухищрениям, дабы скрыть от глаз плод девятимесячных трудов. За что же терпим мы презрение и несем тяжкую кару? Вот о чем я прошу вас поразмыслить, дабы указать нам путь к свободе и покою.

На этом застиг их Час, и тут поднялся с места негр, чьи седины, знак старческой немощи, опровергали пословицу «черного не перекрасишь», и сказал:

– Следует тотчас же отправить послов ко всем правителям Европы с двумя предложениями. Первое: ежели причина рабства негров – цвет кожи, надлежит вспомнить о рыжих, среди коих был Иуда, и позабыть о черных, среди коих был один из трех волхвов, пришедших в Вифлеем; коль скоро пословица гласит: «Рыжий, красный – человек опасный», имеются все основания избавиться от рыжих, будь то мужчины или женщины; посему послы от нашего имени и предложат возможно скорее истребить всех рыжих, чтоб и следа их не осталось. Второе: предлагаем белым смешаться с нами и, разбавив, так сказать, белое вино красным, вывести новую породу, розоватую, наподобие кларета, или же черноватую, ибо горький опыт научил опасаться белесых и пепельных на примере белобрысых фламандцев и немцев, которые всему миру принесли смятение и беды, залили кровью поля и ввергли столь многие страны в пучину предательства и ереси, да и красногубых французов забывать не след. А нашим советуем, на случай, коли доведется им чихнуть, тотчас же побаловаться табачком и сказать: «Будем здоровы!», обратив, таким образом, пожелание на самих себя.

XXXVIII

Его величество король Англии

Его величество король Англии, властелин острова, который являет собой лучшую из родинок на лице океана, созвал в своем лондонском дворце парламент и повел там такую речь:

– Страну, над коей я властвую, держит в крепких объятиях океан, бури же заменяют ей и крепость и тюрьму. Я государь королевства, где открыто господствует реформатская церковь, а тайно – католическая. Я возвел на королевский престол папу римского; я корона, я же и митра, ибо у меня две головы, мирская и церковная. Я догадываюсь о духовном расколе среди моих вассалов, хоть он и скрыт от моих глаз; боюсь, что они немало места отдали Риму в сердцах своих и что град сей отомкнул лондонские врата ключами святого Петра и втайне разгуливает по его улицам. Сие для меня тем опаснее, чем старательнее утаено. Разгневанными очами созерцаю я, как крепнет в самой могущественной из республик мятежный дух голландцев. Знаю, что зависть к величию Испании, терзавшая меня и предков моих, способствовала превращению голландцев из мелкой морской ракушки, говоря словами Ювенала, в чудище, превосходящее величиной британского кита. Вижу я, как они, подобно раковой опухоли, расползлись по обеим Индиям, и терплю вшей, кои пожирают меня, ибо сам их развел. Известно мне и то, что чуть ли не каждый год приносит им во владение корабли ограбленных ими стран и что они прибрали к рукам большую часть, если не весь флот, короля-католика. Стало быть, разбойничьи набеги обильно пополнили их казну. Проведя многие годы на поле брани, они и на суше в совершенстве овладели ратным ремеслом и не счесть побед, одержанных их солдатами под водительством мудрых и опытных военачальников. На кораблях они также располагают несметным множеством воинов, не ведающих поражений, не имеющих равных по знаниям, превосходящих всех прочих в военном искусстве. С другой стороны, вижу я, что король Франции, ненавистный мне издавна за свои притязания, жаждет господства над Германией и Римом; войска его уже раскинули палатки в Италии, где за ним последовал кое-кто из князей; даже сам папа римский, по видимости, благосклонен к нему. Юный монарх сей рожден был для ратных подвигов и сызмальства к ним приучен, ибо уже в детские годы утехой ему служили не игрушки, а победы. Я уважаю его, видя, как блестяще он со своими вассалами разгромил даже неприступные крепости гугенотов, лютеран и кальвинистов, давая власть и могущество в руки католиков. Но за деяния сии назову его все же не столь добрым католиком, сколь ловким политиком; по убеждению моему, он ищет только собственной выгоды, почитает свое мнение за евангельскую истину и верует в то, чего желает достичь, а не в то, чему поклоняется: подобную веру исповедуют многие, прикрываясь видимости ради другою. Он притворствует и, затаив ко варное намерение покорить Милан и Неаполь, хитроумно помогает у себя в королевстве католикам, коих там несравненно больше, чем прочих. Стало быть, числу своему, а не вере, обязаны они королевской помощью. Прикидываясь ревностным католиком, он норовит под сей личиной мало-помалу распространить господство свое на всю Италию, ибо алчет все большего могущества, а посему не доблесть, а лицемерие его принесло католикам благосостояние. В Германии, задумав привлечь на свою сторону шведов и подбить на мятеж Саксонию, Бранденбург и ландграфа, он приносит клятву in verba Luteri,[332] а возжаждав при своить владения герцога Лотарингского, тотчас начинает исповедовать кальвинистскую веру. Итак, в религии он, подобно Янусу, обращен одним ликом к турку, другим – к папе и лишь для того натягивает на папскую ногу пурпурную туфлю, чтоб Ришелье твердой ногой стал у папского престола. Неукротимый гнев охватывает меня при мысли, что он, затевая сии козни, не посчитался со мной, могущественным и близким соседом, и прибегнул к помощи удачливых голландцев, презрев Англию, как будто у него завелась новая Жанна д'Арк, чудотворная девица, снискавшая, по вине плохого перевода, прозвище «девственницы». На мой вкус, деяния эти весьма дурно припахивают; они набили мне оскомину столь изрядную, что даже воздух, коим дышу, стал мне горек, а как припомнятся события на острове Рэ,[333] то и вовсе стошнит. Одно осталось лезвие, с которым мог бы я сочетать свое в единые острые ножницы, коими обкорнать можно недругов, – то король Испании. Сей высочайший монарх могуч и богат безмерно и властвует ныне, будучи во цвете лет, над самым воинственным народом в мире. Однако не должно забывать, что возвращение Пфальца может стоить мне крови и чести, а коль скоро на католиков в этом деле надежда плоха, стали одолевать меня сомнения относительно испанского короля и имперских подданных, по причине различия их верований и великой неприязни протестантов к австрийскому дому. Мнится мне, что король Испании еще помнит о моем прибытии ко двору его, подобно тому как я не позабыл о своем возвращении оттуда, ибо памяткой служит нам вступление моих кораблей в Кадис.[334] Желал бы я удержать в берегах христианнейшего короля, ибо он, издавна покинув родное русло, разлился могучим половодьем по всей Европе, и вернуть одновременно голландцев в их прежнее жалкое состояние. Хочу, чтоб вы дали мне наилучший и разумнейший совет, но предупреждаю, что я не только принял решение самолично выйти на бранное поле, но и жажду сего: ежели князь, ведущий кровопролитную войну, сам не сражается во главе воинов своих, оные идут в бой подобно каторжникам, а не солдатам, и, терпя сию жестокую кару, более страдают, нежели действуют, и, стало быть, жаждут не победы, а поражения, дабы обрести свободу и отомстить за свои мучения. Повести армию на поле сражения[335] или послать ее туда – два дела, столь же различных меж собой, как ложь и истина: судья тому – успех в бою. Ответ ваш должен пойти всем нам на пользу, а не мне одному в угоду. И пусть не придется мне услышать в ответе вашем заботы о целях второстепенных, мнение ваше должно принести мне ценные сведения, а не запутать меня.

Все застыли в благоговейном и осторожном молчании, втайне обдумывая решение, и наконец первый министр приступил к ответу в таких словах:

– Ваше величество, светлейший наш повелитель, умение ваше задать вопрос даровало нам умение на него ответить. Для коронованной особы подобное искусство ценно вдвойне, ибо оно – залог истинного познания, исключающего обман. Сеньор наш, правда всегда бывает едина и ясна; она не нуждается во множестве слов, ибо многословные речи только затмевают суть. Она редко нарушает молчание, в то время как ложь говорит без умолку. Речи ваши о короле Франции и о голландцах преисполнены истинно королевского ясновидения. Неотвратимая опасность требует решения отважного и незамедлительного. Король Испании – единственный союзник, могущий поддержать ваши намерения, и он окажет вам эту поддержку, ежели вы собственной персоной будете вкупе с ним громить обоих сих соседей-недругов. Верно рассудили вы, что послать есть одно, а сделать – другое, и что отличны они друг от друга, как слово от дела. Мы признаем, что наследник ваш еще слишком юн, чтоб вам оставить его за себя; однако лучше сыну в младенчестве расстаться с отцом, нежели отцу остаться с сыном, уподобившись младенцу.

Не успел он договорить, как поднялся, опираясь на посох, один из сенаторов, потрясая длинной, по пояс, седой бородой и сгибаясь под бременем лет столь низко, что горб, коим наделила его старость, возвышался над головой его; старец сей молвил:

– Вряд ли сможет снять с себя обвинение в безрассудстве тот, кто советует вашему величеству самолично идти в бой, в то время как королевство подтачивают затаившиеся католики, полчища коих, по сведениям нашим, велики, по догадкам – несметны, а по силе – весьма грозны, ибо жизнь для них цены не имеет, смерть же ценят они превыше всего. Палач замучился, их пытая, они же пытками не замучены. Вера их такова, что хоть рви их на куски, они не устрашатся, а только утвердятся в ней. Об этом знают виселицы, ножи и огонь, навстречу коим они с жадностью устремляются и, претерпевая кои, остаются непреклонны. И ежели на земле, окруженной морем, как тюремными стенами, и в присутствии короля своего они столь часто затевали заговоры, дабы восстановить права свои, не будет пределов их дерзости, коли вы отправитесь воевать, предоставив им свободу. У вашего величества есть вассалы, коим вы можете доверить любое дело; пошлите же с войсками, исповедующими нашу веру, всех главарей католиков; с ними из королевства вашего изыдут их коварные помыслы, а у вас в стране останется меньше недругов. Не подвергайте свою особу опасности, ибо тем самым опасность будет грозить всем, а безопасность для нее будет означать и безопасность для всех вас, вверивших себя вашему величеству; а из слов первого министра вашего явствует, что он строит козни, подобно хитрому католику, но не отвечает по совести, как подобает министру.

Завязался горячий спор; за таковыми раздорами и застигла их сила Часа, и король, изменившись в лице, сказал:

– Я обращаюсь к вам за советом, а вы оба заместо того подтачиваете дух мой. Один из вас говорит, что, ежели я не выступлю во главе войска моего, враги отнимут у меня королевство; другой утверждает, что, ежели я пойду в бой, королевство отнимут у меня вассалы; стало быть, мне надлежит опасаться подданных своих не менее, чем врагов. Посему обуяла меня глубокая скорбь, и остался один исход: пусть каждый из вас по истечении суток скажет мне, что или кто виной моему злополучию, назовет причастных сему лиц и поводы, к тому послужившие, никого не милуя; в противном случае подозрения мои падут на всех; а дабы советы ваши не принесли еще больших бед, предпринял я лично заняться делами внутри и вовне моих владений. Король Франции, на радость брату своему, не имеет ни потомства, ни надежд на таковое; в стране его нет конца междоусобице, дворянство же раздираемо жестокими смутами и запятнано кровью Монморанси; еретики покорены, но не угомонились; жители задавлены податями, королевство разорено прихотями фаворита. Ужели я, имея наследника и куда меньше забот о государстве моем, останусь здесь баюкать детей моих и тешиться игрушками да погремушками? По вине беспечности моей, из-за моего отсутствия на поле брани стали мне угрозой Франция и Голландия; коли я и теперь не поведу сам свое войско, государства сии станут моей погибелью; коли я останусь дома из страха перед моими вассалами, я их же воодушевлю этим, себе во вред. Ежели враги мои обретут покой, видя, что я не вышел сражаться с ними, мне зато не знать покоя от них; и если даже суждена мне гибель в бою, доблесть все же получит достойную награду и на меня не падет позорное обвинение в трусости. Король, который сам не приходит на помощь государству своему, служит оправданием для тех, кто, в свой черед, не идет на помощь королю; а коли так, негоже королю наказывать того, кто уподобился ему, судить того, кому сам он преподал урок, и карать ученика за то, что тот бросил оружие, последовав советам учителя. Ступайте все отсель и поразмыслите о том, как нести королевскую службу, ставя ее превыше своей жизни и безопасности моей особы; я же заверяю вас, что ваше правдивое слово мне тем желанней, чем суровее оно прозвучит; и не обременяйте меня требованием, чтоб я повел за собой дворянство, ибо многажды случалось, как учит нас история, что дворянство, выйдя на поле битвы вкупе с королем, губило и его, и себя; в Риме тому плачевными свидетелями были кольца, что целыми фанегами можно было сбирать после битвы при Каннах;[336] в Павийской роще погребены были и дворянство Франции, и свобода ее короля; от испанской Армады, во главе коей герцог Медина-Сидония намеревался завоевать сей край, остались в наших волнах жалкие обломки; король дон Себастьян[337] погиб в Африке, лишившись и трона, и всего своего дворянства. Дворяне, собранные воедино, несут с собой смятение и гибель, ибо, не умея командовать, не желают и подчиняться и наносят вред воинской дисциплине своими спесивыми притязаниями. Я поведу за собой малую горсть дворян, искусных в ратном деле; остальные пребудут здесь, дабы держать в узде чрезмерный пыл народный и лечить успокоительным зельем охотников до новшеств. Люди, кои полагают, что обманывают меня, отдавая мне каждый день свою жизнь за реал, куда нужнее мне, нежели те, кто высасывает мою казну, пока она не истощится, а затем вопрошает, куда ушло достояние отцов моих. Надлежало бы всему дворянству нести воинскую повинность, да сие небезопасно. Частное лицо не доверит оружие безумцу, а король – дворянам. Примите сие к сведению, не отвлекайтесь в сторону, берегите время и мое, и свое, дабы мог я принять скорейшее решение.

XXXIX

Остров Монопантов[338]

В Салониках, левантийском городе, подвластном владыке Константинополя (а ныне Стамбула), укрывшемся в последней бухте залива, коему он дал свое имя, собрались в синагоге иудеи со всех концов Европы, по призыву рабби Саадиаса, рабби Исаака Абарбаниеля, рабби Соломона и рабби Ниссина; от венецианской синагоги прибыли рабби Самуэль и рабби Маймон; от рагузской – рабби Абэн Эзра; от константинопольской – рабби Якоб; от римской – рабби Шамониэль; от ливорнской – рабби Герсони; от руанской – рабби Габироль; от оранской – рабби Азефа; от пражской – рабби Моше; от амстердамской – рабби Мейр Армахад; от иудеев, скрывающих веру и исповедующих ее тайно, приняв одежду и язык христиан, – рабби Давид Бар Нахман. К таковым относятся и монопанты, которые живут в некоей республике на островах между Черным морем и Московией,[339] неподалеку от Татарии, и дают отпор свирепым соседям не столь оружием и укреплениями, сколь мудростью и рассудительностью. Ибо монопанты вчетверо превосходят всех прочих людей изворотливостью, искуснейшим лицемерием и скрытностью необычайной; к тому же и наружность их столь неопределенная, что любая нация и любой закон признают их за своих. В торговых сделках, коими они заняты, каждый из них обретает то и дело иной вид и изменяет обличье свое, корысть же изменяет их души.

Правит ими князь, коему имя Прагас Чинкольес. Его повелением посланы были на тот синедрион шестеро мудрецов, самых что ни на есть хитрых и пронырливых; имя первого – Филаргирос, второго – Хрисостеос, третьего – Данипе, четвертого – Арпиотротон, пятого – Па-кас Масо и шестого – Алкемиастос.[340] Усадили их, по чину и достоинству, на самом почетном месте синагоги, иначе говоря – на первой из скамей, предназначенных гостям. Воцарилось благоговейное молчание, когда рабби Саадиас, прочитав псалом «In exitu Israel»,[341] обратился к собравшимся с такими словами:

– Мы, представители старейшего на земле народа, ныне, по прошествии веков, превращенного в отбросы, рассеянного по свету, порабощенного, скорбного и гонимого, собрались здесь, дабы, видя, как весь мир охвачен раздорами, помешать тем, кто в беспорядках нынешнего дня поднимет предостерегающий голос, и на всеобщем несчастье построить благополучие наше. Признаю, что и рабское состояние, и несчастья, что преследуют нас, и упорство наше – все досталось нам по наследству. Недоверчивый и подозрительный ум – вот достояние, полученное нами от отцов; мы всегда роптали на бога, ибо ставили созданное нами превыше того, кто создал нас самих. Изначала власть его была нам ненавистна, и мы отвергли его закон и приняли толкование дьявола. Когда всемогущий правил нами, мы поднимались против него; когда он дал нам правителей, мы им также отказали в повиновении. Самуил, правивший от его имени, не пришелся нам по нраву, и мы, неблагодарная община, требовали у бога, чтобы он, царь наш, даровал нам иного царя. Он послал нам Саула, жесточайшего из тиранов, и поведал, что отныне сынов наших ждет рабская доля, богатства же наши отойдут к присным его, и кара сия будет тем страшнее, что не знать ей конца, сколько бы мы ни молили. Самуилу же он открыл, что презрели мы господа нашего, а не Самуила с сынами его. И мы терпим кару сию доныне, ибо Саул навечно и повсеместно владычествует над нами, обретая все новые имена. С той самой поры во всех царствах и государствах мы пребываем в подлом и низменном рабском состоянии; а поелику мы отринули господа ради Саула, господь попустил, чтобы Саулом стал для нас каждый царь. Все народы винят нас в тяжком грехе, и мы виним друг друга, и каждый из нас, будучи виновен сам, поносит другого за вину свою. В какую бы страну мы ни обратили стопы свои, все знают, что нас изгнали из другой; где бы мы ни поселились, нас всегда ждет изгнание; и каждый народ опасается, как бы мы не навязались ему.

Мы признаем,[342] что слово и дело всегда расходились у нас друг с другом, а уста и сердца наши, исповедуя веру господню, не знали единения. Уста прославляли небо, сердца же поклонялись злату и корысти. Когда Моисей взошел на гору и привел нас к ее подножию, дабы объявить нам заповеди свои, мы не утаили от него, что единственное божество наше – золото и любое животное, из золота отлитое: там и поклонились мы богатству в обличье златого тельца, и алчность наша поклялась в верности сему подобию коровьего приплода. Иной монеты мы за бога не признаем, а в золотой мы и червя прославляем как бога; и тому, кто напоил нас толченым золотом, ведомо было, какой недуг истомил нас жаждой. Злодеянию нашему уготована была тяжкая, кровавая кара; однако, невзирая на гибель многих тысяч, кара сия устрашила немногих, и всякий раз, когда господь, внемля молениям нашим, склонялся к нам, мы роптали на него. Он натянул тучи, будто полог над пустыней, дабы защитить нас от палящего зноя. Он возжег огненный столп, дабы тот в своем пламенном движении поддержал немощный свет луны и звезд, и мрак обратил в светлые сумерки, пока не взойдет солнце. Он повелел ветру собрать для нас урожай и, сотворив чудодейственный помол в воздушных своих владениях, накормил нас манной небесной и всеми приправами к ней, каких только возжаждет вкус человека. По воле его дождем слетели с неба перепела и, будучи вкупе охотниками и дичью, послужили угощению нашему. Он расковал недвижимые скалы, обратив их в торопливые потоки, дабы родник брызнул из камня и мы смогли утолить нашу жажду. Он повелел волнам морским расступиться и освободил тропу для ног наших, он вздыбил водные равнины, уподобив их текучим отвесным стенам, и грозная пучина, повинуясь ему, вознеслась надежным зданием по обе руки отцов наших, позволив им прошествовать посуху, а затем погребла фараоновы полчища и колесницы, послужив им навек усыпальницей. Послушные его слову, вышли из земли насекомые, и вступили в воинство его на защиту нас жабы, мошки и саранча. Нет таких слабых существ, из коих не создал бы господь непобедимые рати против тиранов. И с помощью сих ничтожных воинов он победил врага, устрашавшего взор сверканием доспехов, великолепием гербов на щитах, чванливыми, как павлиний хвост, перьями на шлемах. На столь чудодейственные свершения, воспетые нашим царем и пророком Давидом в псалме, по нашему счету сто пятом, начинающемся словами «Hodu la-Adonai»,[343] мы ответили черной неблагодарностью, вознегодовав на господа, прокляв помощь его, позабыв о пути, отверстом для нас в волнах морских. Редко бывает, чтоб тот, кому воздано не по заслугам щедро, принес бы благодарность за сии щедроты. Но часто зато случается, что господь карает, одаривая, и вознаграждает, отказывая в даре. В столь далекое прошлое уходят греховные корни нашего упрямства.

Принято почитать нас за людей упорных, не ведающих конца надеждам, на деле же никто еще не поносил истину столь безнадежно, как мы. Для нас, иудеев, нет ничего более ненавистного, чем надежда. В неверии своем мы достигли крайнего предела, а надежда и неверие несовместны; посему мы ни на что не надеемся и на нас также надежда плоха. Из-за того, что Моисей несколько помедлил спуститься с горы, мы потеряли надежду на него и обратились к Аарону.[344] Доказательство нашей неиссякаемой надежды видят в том, что мы столько веков ждем Мессию; однако мы Христа за Мессию не признали и не ожидаем, что встретим его в ином обличье. Мы твердим, что он явится, отнюдь не потому, что таковы наше желание и вера наша, но потому, что сие долгое ожидание помогает нам скрыть, что мы уподобились неверующему, который запевает псалом тринадцатый, а в сердце своем говорит: «Бога нет». Точно так же поступает тот, кто отвергает пришедшего и уповает на другого, коему прийти не должно. От подобных речей истощились сердца наши, и если поразмыслить – это и есть Quare,[345] из псалма второго, fremuerunt gentes, et populi meditati sunt inania… adversus Dominum, et adversus Christum ejus.[346] Стало быть, мы искони повторяем, что надеемся, дабы скрыть, что искони утратили надежду.

От закона Моисеева сохранили мы единственно имя и ссылаемся на имя сие и закон сей всякий раз, когда тщимся оправдать отступления, кои пригрезились талмудистам, жаждущим оспорить священное писание, превзойти его в прорицаниях, исказить его веления, перекроить совесть, подобно ткани, согласно покрою государства, приспособить свое безбожие к делам мирским и превратить его в бунтарскую политику, именуя себя с этой целью не сынами Израиля, а сынами века. Мы приняли закон Моисеев, но не сохранили его; ныне же мы его храним, но это уже не закон, а одно название его, пять букв, произносимых нами.

Я вынужден был поведать вам о том, чем мы были, дабы объяснить, чем стали, и показать, чем намереваемся стать в нынешние времена, когда весь шар земной мечется в бреду, охваченный жестокой лихорадкой, и не только еретики идут войной на католиков, но и сами католики истребляют друг друга в братоубийственной схватке. Протестанты Германии уже издавна почитают императора своего за еретика; на это подстрекает их христианнейший король,[347] прикидываясь, будто сам чужд сей ереси и знать не знает, кто такие Кальвин и Лютер. Всем им противостоит король-католик,[348] высоко держа в австрийском доме честь римских орлов. Голландцы, окрыленные удачливыми изменами, жаждут воздвигнуть монархию на своем предательстве, дабы обратиться из мятежных подданных великого короля Испании в равных ему соперников. Не довольствуясь тем, что они отобрали у него свои, голландские, земли, они простирают руки к его короне в столь дальних владениях, как Бразилия и Индия. Немало способствуем и мы успеху сих грабительских замыслов через посредство тех, кто, под личиной португальских христиан, трудится на рудниках, именуя себя вассалами испанского короля. Потентаты Италии (если не все, то большинство) дали приют французам в своих владениях, намекая, что выполняют-де тайную волю папы, приняв его молчаливую терпимость за motu proprio.[349] Король Франции обошел испанского монарха с помощью коварнейшей военной хитрости, ударив по нему, как из тяжелых орудий, всей своей родней, притворившейся недовольными и беглецами, дабы на их поддержание и прокорм ушло бы все довольствие испанской армии. Где и когда это видано, чтоб одному королю против другого служили не ядра и снаряды, а зубы и челюсти родной матери и брата-наследника,[350] объедающие чужой престол? Сей попрошайка не только хитер, но еще и опасен, как отрава. Будешь воевать с прихлебателем – сраму не оберешься! У нас есть синагоги в государствах всех упомянутых правителей, и мы – семя, из коего вырастают их раздоры. В Руане мы являем собой мошну, из коей Франция черпает злато для борьбы с Испанией, а Испания – для борьбы с Францией. В Испании же, скрывая под христианским платьем обрезанную плоть, мы помогаем монарху богатствами, кои храним в Амстердаме, сиречь в стране его врагов; оным же еще более желательно понудить нас мешкать с уплатой, нежели испанцам – заставить нас поспешить. Можно ли свершить более черное злодеяние, чем кормить и губить одними и теми же деньгами и друзей, и врагов и добиваться, чтобы тот, кому достались плоды сих замыслов, сам отдал их тому, кто оплатил их? То же самое мы делаем в Германии, Италии и Константинополе. А запутали мы сей клубок слепых и воинственных козней, без устали вплетая деньги каждой воюющей страны в военные планы ее главного противника; ибо мы подобны тому, кто под проценты ссужает деньгами незадачливого игрока, дабы проигрыш его от этого только возрос. Я не отрицаю, что монопанты являются владельцами игорных притонов Европы, что они поставляют карты и фишки и посредством колод и свечей высасывают из игроков все золото их и серебро, предоставляя им кричать, шуметь, губить себя и жаждать сквитаться с тем, кто ввел их в соблазн, ибо игорным притонам, где они нашли свой конец, нет и не будет конца. Посему мы можем сказать, что монопанты – точное подобие рыболовных крючков. Однако следует добавить, что они превосходят нас с самого начала в одном, будучи иудеями Нового завета, а мы – Ветхого; мы не верим, что пришествие Иисуса есть пришествие Мессии, они же верят, но пропускают его через свою совесть, и, стало быть, ему уж никогда не добраться ни до них, ни до их совести. Монопанты верят в Иерусалим злата и ценных камней (мы же, по словам некоего уважаемого автора, уповаем на него: «Auream et gemmatam Hierusalem expecta-bant».[351]

Следовательно, мы с ними, отправляясь из различных истоков, идем к одной цели, а именно – покончить с христианством, коему мы всегда были врагами, а монопанты сделались таковыми ныне. Посему мы и решили собраться, дабы совместно обдумать наши хитроумные замыслы и коварные обманы.

Наша синагога признает, что золото и серебро суть поистине Дети земли, кои сражаются с небесами не одной сотней рук, а теми бесчисленными руками, что их выкапывают, плавят, чеканят, собирают, пересчитывают, получают и воруют. Это два подземных демона, любезных всем живым существам; чем тучней металлы сии телом, тем сильней они духом. Нет такого сословия, которое бы их презирало, и ежели какой-то закон их осудит, всегда найдутся законники и толкователи законов, дабы их оправдать. Тот, кто гнушается выкапывать их из-под земли, чванится тем, что их копит; тот, кто из осмотрительности не хочет просить их у другого, угодливо кланяется, когда ему дают их; а тот, кто почитает за непосильный труд их зарабатывать, считает, что красть их – проявление ловкости. Собирая их, можешь сколько угодно повторять риторически «не нужны они мне», что попросту означает «давай их сюда!», и коль правдивы слова: «я ничего ни от кого не получаю», то правдивы и другие: «потому, что все беру сам». Если б море сказало, что не трогает ни ручьев, ни источников для утоления жажды своей, это было бы ложью, ибо, вбирая в себя реки, их поглотившие, оно тем самым пьет из ручьев и источников. Так и великие мира сего лгут, когда говорят, что ничего не отнимают у нищих и бедняков, заглатывая богачей, кои пожирают бедняков и нищих. Исходя из сего, надлежит нацелить орудия корысти нашей на королей, республики и министров, во чревах коих все прочие создают лишь переполнение, каковое, вызванное нами, летаргией или апоплексией отзовется в головах. О том же, как вести наши боевые действия, первое слово скажут сеньоры монопанты.

Оные же, поспешив обсудить друг с дружкой свои плутни, решили, что Пакас Масо, самый языкастый и речистый из них, будет говорить за всех, что он и сделал в таких словах:

– Блага мирские всегда достаются тем, кто их домогается; счастье улыбается тому, кто хитер и дерзок. Корону и власть чаще отвоевывают и захватывают, нежели наследуют или получают за заслуги! Кто в данных обстоятельствах превосходит других бесчинствами, тот и оказывается самым заслуженным и не имеющим себе равных, и будет он возноситься все выше и выше, пока не найдется другой, кто еще успешнее станет творить злодеяния, ибо когда в дело замешано честолюбие, столкновения со справедливостью и честностью делают тиранов преступниками. Стоит тирану смягчить свой буйный нрав, как он тотчас же лишится престола, а ежели он хочет пребывать тираном, ему надлежит скрывать от чужого глаза явные признаки того, что он тиран. Пламя, охватившее дом, клубы дыма, что рвутся наружу, открыто взывают к воде, дабы она расправилась с ними. Пусть каждый возьмет из моей речи то, что сочтет наиболее для себя подходящее. Золотая монета – это Цирцея, сулящая неизбежное превращение всякому, кто к ней приблизится или воспылает страстью; и мы являемся тому verbi gratia.[352] Деньги – это скрытое ото всех божество, коему нигде не воздвигают алтарей, но повсеместно поклоняются втайне; храма у него нет, ибо оно проникает во все храмы. Богатство – это секта, единая для всех, куда стекаются духовные силы целого мира; а корысть – ересиарх, восхваляемый во всех политических речах и примиряющий самые крайние мнения и чувства. Мы же, узрев, что злато есть маг и кудесник, творящий величайшие чудеса, присягнули ему на верность и поклялись путеводной звездой, озаряющей наш горестный путь, и горестной судьбой нашей путеводной звезды, что не отклонимся от указанного ею румба. Это мы выполняем с таким искусством, что отвергаем злато, дабы завладеть им, и презираем его, дабы скопить поболе; лицемерию сему обучились мы у насоса, который заполняется благодаря своей пустоте, и тем, чего у него нет, притягивает то, что есть у других, засасывая это без труда. Мы можем сравнить себя с порохом, сим неприметным, мелким черным порошком, который обретает исполинскую силу и быстроту, будучи загнан в тесное пространство. Мы наносим рану прежде, чем до слуха долетит звук выстрела, и, подобно тому как, целясь, жмурим один глаз, будто подмигивая, не успеем мы и глазом мигнуть, как уже захватили то, на что нацелились. Наши дома – это стволы аркебуз, что заряжаются с дула, а стреляют из них, нажимая на курок. Поелику все эти присущие нам черты скрыты под обличьем и повадками, свойственными любому народу, нас почитает за своих любая секта и любая нация. Турку наши волосы кажутся тюрбаном, христианину – шляпой, мавру – феской, а вам – ермолкой. Мы не зовемся и не желаем зваться королевством или республикой, и не знаем иного имени, кроме монопантов. Оставим прозвища королям и республикам и возьмем себе могущество, не рядясь в спесивые слова; пусть другие властвуют над миром, лишь бы нам властвовать над ними. Для столь возвышенной цели мы, кроме вас, не нашли людей, с коими могли бы вступить в равноправный союз на худшее и на лучшее, ибо нет нынче в Европе обманщиков искуснее нас. Вам только недостает нашей сноровки, чтоб довести Европу до полного разорения, и мы с готовностью научим вас, как занести туда некую заразу злее чумы через посредство адского состава, изготовленного нами, здесь присутствующими, на погибель христианам. Принимая во внимание, что противоядия делаются на яде гадюки (поскольку влага сия быстрее всех прочих и самым прямым путем попадает в сердце), мы, примешивая к нему весьма целительные вещества, извлеченные из лекарственных трав, которые благодаря этому мгновенно попадают в сердце и защищают его от яда, придумали противоядие сему противоядию: коль скоро добродетель и самопожертвование прямым путем устремляются в душу и сердце, надлежит отягчить их грузом пороков, мерзостей и заблуждений, кои вкупе с ними тотчас попадут в желанную цель. Ежели вы согласитесь войти в союз с нами, мы дадим вам точный рецепт, указав вес и количество составных частей, а также приведем к вам аптекарей, весьма искушенных в изготовлении снадобий, над которыми немало потели Данипе, Алкемиастос и я, причем источник сего пота крылся отнюдь не в лепешках с гадючьим ядом. Позвольте нашему Прагасу руководить вами, и вы останетесь иудеями, превратившись в то же время в монопантов.

Едва он договорил, как застиг его Час; и тогда поднялся с места рабби Маймон, один из иудеев, прибывших из синагоги венецианской, подошел к рабби Саадиасу и, отодвинув рукой свой клювоподобный нос длиной в полтора локтя, дабы теснее прильнуть к его уху, шепнул:

– Рабби, от таких словечек, как «позвольте руководить вами», попахивает уловкой, с этими монопантами нужен глаз да глаз, ибо, сдается мне, они те же фараоны, только доморощенные да лицемерные.

Саадиас же отвечал ему:

– Теперь я уверился в том, что они источник всяческих учений, ибо они понимают, что любезно каждому. Посему надлежит поступить с ними, как республики поступают со своими мышами: ждать, покуда они схватят приманку.

Хризостеос, уловив, о чем они перешептываются, сказал Филаргиросу и Данипе:

– Я подслушал тайный сговор коварных иудеев; однако стоит нам, монопантам, поклониться златому тельцу, как все они тотчас падут перед нами ниц.

Тут все разом захлопотали, как бы перещеголять друг друга изворотливостью и лукавством, а рабби Саадиас сказал, дабы ввести монопантов в заблуждение:

– Мы почитаем вас за следопытов земли обетованной и верных стражей нашего дела; коль скоро всем нам желательно объединиться на страх врагу, мы просим ознакомить нас с вашими путями и намерениями, тогда мы заключим и подпишем наш союз не позднее, чем через три дня от нынешнего.

Пакас Масо, прикрыв хищный нрав голубиной кротостью, признал срок достаточным и требования разумными.

– Однако, – сказал он, – следует соблюсти тайну, глухую и немую как могила. – Засим он вытащил книгу, переплетенную в овечью шкуру, искусно прошитую золотым шнуром, вручил ее Саадиасу и молвил:

– Сокровище сие оставляем вам в залог. Тот, взяв книгу, вопросил:

– Чьи это творения? Пакас Масо ответствовал:

– Это плод слов наших. Автор книги Никколо Макиавелли, он написал хорал, к которому мы прибавили свой контрапункт.

Иудеи воззрились на книгу, пуще же на переплет из овечьего руна. Рабби Азефа, прибывший от оранской синагоги, сказал:

– Не о таковом ли руне помышляют испанцы, когда говорят: «Пошел за шерстью, ан глядь, самого обкорнали»?

Разойдясь, те и другие принялись судить да рядить, как им основать союз на манер кремния и огнива, дабы, избивая и колошматя нещадно друг дружку, рассыпать искры во все концы земли, и затем создать новую секту «деньгобожия», переименовав атеистов в «деньгопоклонников».

XL

Народы, живущие под властью князей и республик

Подданные различных государей, князей, республик, королей и монархов собрались в Льеже,[353] нейтральном городе, дабы обсудить сообща дела свои, найти средства для избавления от зол, поделиться горестями и тяготами и излить чувства, подавленные страхом перед повелителями.

Стеклись туда люди всех наций, состояний и сословий. Число их было столь велико, что мнилось, будто сошлось несметное войско, по каковой причине выбрано было для сего сборища чистое поле. Если очи диву давались, созерцая небывалое множество одежд и обличий, то слух, в свой черед, смущала многоязыкая речь, приводя в смятение рассудок. Казалось, вот-вот разверзнется земля от нестерпимого разноголосого гомона; в воздухе стоял гул, подобный надоедливой трескотне неутомимых цикад, в час, когда солнце стряпает нам урожай. Поле так и бурлило в бестолковой кутерьме яростных споров: республиканцы хотели иметь князей, княжеские подданные жаждали республики.

В сумятицу сию замешались савойский дворянин и генуэзец-простолюдин. Савойец поведал собеседнику, что его герцог, уподобившись вечному двигателю, губит подданных нескончаемыми войнами в попытках укрепить свое господство, которому с двух сторон угрожают монархи Франции и Испании; удержит он власть до тех пор, пока будет сталкивать лбами обоих королей за счет собственных вассалов, ибо, если короли будут заняты друг другом, ни один из них не сумеет проглотить Савойю; каждый из властителей, стало быть, попеременно то нападает на нее, то защищает ее от другого, а подданные знай расплачиваются за все, аж вздохнуть некогда. Коли Франция нападает – Савойе на помощь приходит Испания, коли Испания за нее берется – Франция встает на защиту, а поелику каждый из сих монархов, защищая ее, отнюдь не намеревается ее уберечь, а только силится ослабить другого, дабы тот не стал более грозным и близким соседом, защитник приносит народу Савойи не меньше ущерба, чем неприятель, а подчас куда больше. Герцог же втайне лелеет мечту стать освободителем Италии и норовит снискать благоволение папы, похваляясь, чтобы расположить Рим, историей Амедея, прозванного Миротворцем,[354] ибо нашлось немало лукавцев-безбожников, заподозривших, что герцог задумал оставить папской казне одни только отпущения грехов за индульгенции. Герцог одержим, будто злым недугом, помыслами о власти над Кипром,[355] да от Женевской синьории спирает у него дыхание, а пуще всего томит его обида, что другие монархи превосходят его силой. Горести сии пришпоривают его честолюбие, тогда как его давно пора бы обуздать; посему и пришло ему в голову обсудить на этом собрании, не лучше ли было бы слить Савойю и Пьемонт в единую республику, где правили бы справедливость и мудрость, а царствовала бы свобода.

– Что? Свобода будет царствовать? – воскликнул генуэзец, вмиг осатанев от злости. Да ты, верно, рехнулся или же не жил при республике, а потому не знаешь бед и тягот сего рода правления! Никакой государственной мудрости недостанет, чтоб примирить нас. Вот я, генуэзец, сын республики, отлично знающий вас как сосед и соперник, намереваюсь втолковать герцогу вашему, что ему надлежит с помощью простого народа надеть на себя корону Генуи; ежели он заартачится, пойду уговаривать короля Испании, а коли тот не захочет – подамся к французу; так и буду ходить от короля к королю, авось кто-нибудь сжалится над нами. Скажи мне, ты, возроптавший на бога за то, что родился княжеским подданным, ужели тебе невдомек, насколько спокойнее повиноваться одному лицу, нежели многим, собранным воедино и раздираемым несходством своих привычек, нравов, мнений и желаний? Безумец, или ты не видишь, что в республиках, где власть ежегодно переходит из рук в руки, господство принадлежит попеременно то одним семействам, то другим, а стало быть, и правосудие постоянно колеблется, трепеща, что те, кто придет к власти через год или два, отомстит за ущерб, понесенный ими под властью предшественников? Ежели республиканский сенат насчитывает много членов – начинается неразбериха; ежели мало – он служит лишь для того, чтобы подорвать надежность и совершенство единоначалия. Власть дожа сему единению также не способствует, поелику она либо ограничена, либо временна. Коли господство делят поровну особы родовитые и простолюдины, они живут как кошки с собаками. Одни лают и пускают в ход зубы, другие в долгу не остаются и вовсю отбиваются когтями. Если господство достается сообща богатым и бедным, богатые презирают бедных, а бедные завидуют богатым. Хорошее же снадобье состряпаешь из смеси презрения и зависти! Ежели править будет одна чернь – дворяне этого не снесут, а она никогда не захочет расстаться с властью. Но ежели дворяне станут править одни – подданные уподобятся каторжникам, что и случилось с нами, народом Генуи, и, даже подбери я сравнение покрепче, все равно не выразить всего, что я думаю.

Сколько в Генуе знатных особ, столько и республик, сколько простолюдинов, столько несчастных рабов, и все сии единоличные республики стекаются во дворец, дабы подсчитывать наши товары да нашу казну и обкрадывать ее, то поднимая, то сбрасывая цену деньгам; а растрачивая достояние наше, они хотят заодно довести и разум наш до убожества. Мы для них не что иное, как губки; они рассылают нас по всему свету, дабы мы прониклись торговым духом и всосали чужое имущество; когда же мы вдоволь пропитаемся богатствами, они выжимают нас ради собственной выгоды. Вот теперь и скажи мне, проклятый савойский отщепенец, в чем же цель твоего предательства и твоих адских замыслов? Ужели ты не понимаешь, что знать и чернь должны уступить власть королям и князьям, в равной мере далеким от чванства и зазнайства одних и от низости других, а посему являющих собой достойную главу страны, наделенную миролюбивым и бескорыстным величием, коим не станет кичиться знать и от коего не будет страдать чернь?

Спор кончился бы рукоприкладством, если б сему не помешали крики катедратиков, которые пятились, спасаясь от целой роты женщин, напавших на них с пронзительным визгом и готовых, казалось, вцепиться в них зубами. Одна из них, чья пышная краса еще пышнее расцветала во гневе вопреки обычному, ибо гнев чаще уродует человека, придавая ему сходство с разъяренным львом, кричала громче других:

– Тираны, как посмели вы, коль скоро женщины составляют половину рода человеческого, издавать законы нам наперекор, без нашего ведома, по собственному проиизволу? Вы не подпускаете нас ни к наукам из страха, как бы мы вас не обогнали, ни к оружию, боясь, как бы на вас не обрушился наш гнев, как уже обрушились насмешки. Вы взялись решать судьбы мира и войны, а мы оказались жертвами вашего недомыслия. Измена мужу – грех, караемый смертью, измена жене – утеха и сладость жизни. Вы требуете от нас добродетели, чтоб вольготнее распутничать, требуете соблюдения верности, чтоб легче нас обманывать. Вы поработили все чувства наши до единого; каждый шаг наш скован цепью, каждый взгляд заперт на замок. Нас обзывают бесстыжими, едва мы поднимем глаза, и опасными, едва на нас кто-то взглянет. Отягощенные добродетелью, мы осуждены не ведать никаких чувств. Знайте, бородачи, что подозрительность ваша, а не наша слабость виной тому, что мы часто назло вам творим то, в чем вы нас заподозрили. Куда больше есть женщин, коих испортили вы сами, нежели таких, что испорчены по природе своей. Коли вы, злыдни, пошли противу нас с «воздержанием» на устах, мы в отместку неизбежно оборачиваемся «вожделением». Нет числа женщинам, исполненным добродетели, кои стали бесчестными под вашим ярмом; и нет дурной женщины, которая не стала бы еще хуже, пройдя через ваши руки. Суровый нрав, коим вы похваляетесь, зависит всего лишь от густоты и обилия щетины на лице вашем; иной, у кого борода жестче кабаньей шкуры, кичится ею так, будто в длине волос кроется источник мудрости, в то время как долгая грива никому еще ума не прибавляла. Ныне пришла пора изменить сей порядок и либо допустить нас к наукам и государственным делам, либо, вняв советам нашим и избавив нас от власти установленных вами законов, учредить заместо них новые, нам на пользу, и упразднить ненавистные нам старые.

Некий доктор, чья борода волнами ниспадала до щиколоток, узрев единодушие и решимость женщин, положился на свое красноречие и надумал угомонить их такими речами:

– С превеликой опаской берусь я возражать вам, ибо разуму не под силу бороться с красотой, а риторике и диалектике не устоять противу ваших прелестей. Однако я спрошу вас, как сможем мы быть уверены, что вы будете блюсти законы, коль скоро первая женщина, едва появившись на свет, уже нарушила закон господа своего? Какое оружие можем мы без боязни вручить вам, ежели вы, будучи вооружены одним только яблоком, побили им, будто камнями, все колено Адамово столь основательно, что кара сия грозит даже тем мужчинам, чья жизнь еще сокрыта в дали грядущих времен? Эта женщина сетовала на то, что законы направлены против вас; это было бы правдой, если б все вы добавили, что сами действуете супротив всех законов. Чья власть сравнится с вашей, коль скоро вы, лишенные права выносить приговор, ибо не изучали законов, выносите приговор самим законам, совращая судей! Мы издаем законы, вы же их нарушаете. Ежели миром правят судьи, а женщины правят судьями, – стало быть, миром правят женщины, заправляя теми, кто правит им, ибо для многих возлюбленная куда сильнее, чем выдолбленное наизусть слово закона. Адам послушался слов, сказанных дьяволом жене его, и ослушался тех, что изрек господь, обращаясь к нему. Велика власть дьявола над сердцем человеческим, коли говорит он устами одной из вас! Женщина есть дар, коего надлежит бояться, любя; а любовь и страх трудносовместимы. Тот, кто без оглядки любит женщину, ненавидит самого себя; тот же, кто без оглядки ненавидит ее, ненавидит самое природу.

Какого Бартоло не перечеркивают ваши слезы? Какой Бальдо не вызывает вашего смеха? Ежели мы занимаем почетные должности, вы тратите наши доходы на украшения и наряды. У вас есть один закон – красота ваша. Был ли хоть один случай, чтоб вы прибегли к сему закону и он оказался бессилен? Был ли хоть один человек, испытавший его на себе и не уступивший ему? Если мы даем себя подкупить, то это для того, чтобы купить вас; если искажаем закон и правосудие, то по большей части повинуемся приказу прелести вашей; вы извлекаете выгоду из подлостей, на кои понуждаете нас, мы же остаемся при позорной славе судей неправедных. Вы завидуете ратным делам нашим, но вам зато выпадает на долю безмятежная вдовья жизнь, нам же – посмертное забвение. Вы ропщете на то, что смерть карает изменницу жену, а не изменника мужа. Ах! Восхитительные чертовки, ужели смерть кажется вам чрезмерно суровой карой за распутство, коли оно лишает чести и мужа, и детей ваших и бросает позорную тень на целое поколение? А ведь доброе имя ни в чем не повинных созданий куда дороже, нежели жизнь одной развратницы! Но посмотрим, к чему приводят сии проступки: изменам вашим нет счета, столь велико их число; нет счета и казням за измену, ибо казней этих раз-два и обчелся. Преступление влечет за собой наказание, однако так ли бывает на деле? Вы сетуете на то, что мы вас охраняем, – стало быть, сетуете на то, что мы вас ценим, ибо кто же станет хранить то, что ему не нужно? Изо всех моих рассуждений следует, что вы господствуете, а мы повинуемся, вы наслаждаетесь миром, вы же развязываете войны. А ежели вы хотите потребовать того, чего вам впрямь недостает, требуйте, чтоб вам даровали побольше умеренности да разумности.

– Разумности, говоришь?!

Не успел злополучный доктор произнесть это слово, как все женщины накинулись на него и давай его колошматить и выщипывать ему бороду с такой яростью, что вмиг повыдергали это положенное ему по чину украшение, так что теперь он голым лицом своим сошел бы в ином месте за старуху. Они и вовсе придушили бы его, кабы не сбежался народ поглазеть на бурную схватку между «му-сью»-французом и итальянским монсиньором. Спорщики уже выразили взаимное неудовольствие тумаками, получили, каждый по sanctus'y в морду, и обоим досталась полная мера пинков и зуботычин. Француз кипел от злости, итальянец корчился от гнева. С одной стороны набежали итальянцы, с другой – лягушатники. Вмешались в спор и немцы и, с трудом уняв драчунов, вопросили их о причинах ссоры. Француз подтянул обеими руками штаны, которые в пылу драки сползли на щиколотки, и ответил:

– Мы, подданные всех государств, сошлись здесь, дабы обсудить, как облегчить свое житье-бытье. Я только что беседовал с моими соотечественниками о горестной участи Франции, нашей родины, стонущей под гнетом всемогущего Армана, кардинала Ришелье. Я разъяснил им, с каким коварством он якобы служит королю, а на деле позорит его; каков сей хитрый лис, что скрывается под пурпурной мантией; как ловко сеет он кривотолки среди христиан, дабы поднятым ими гулом они заглушили скрип его напильника; как интриги его уже истощили доверие монарха; как отдал он на откуп своим родичам и друзьям сушу и море, крепости и правление, армию и флот, очерняя всех благородных дворян и превознося подлых. Я напомнил соотечественникам моим о судьбе маршала д'Анкра,[356] разрубленного на куски и обращенного в пепел; напомнил им о де Люине[357] и объяснил, что король наш расправляется с прежними любимцами не сам, а руками того, кто входит в милость, как это и было проделано с теми двумя. Я заметил, что с недавней поры во Франции изменники, нам на беду, стали чертовски осмотрительны, ибо поняли, что подстрекать на мятеж против короля – дело опасное и карается оно как предательство, а посему куда спокойнее творить злодеяния, если вознестись и стать фаворитом на королевской службе: тогда, вместо того чтобы карать предателей, им станут поклоняться, как царям царей. Я предложил, предлагаю и впредь буду предлагать всем, кто сюда явился, упрочить королевское престолонаследие и вырвать с корнем плевела измены, а для сего – провозгласить нерушимый и беспощадный закон такого содержания: всякий король Франции, ежели подпадает под власть фаворита, лишается ipso jure[358] права на трон как для себя, так и для своих потомков; следовательно, подданные тем самым освобождаются от принесенной ему присяги на верность. И впрямь салический закон, исключающий женщин из престолонаследия, предупреждает опасность не столь действенно, сколь этот закон, исключающий фаворитов. И еще сказал я, что к закону сему требуется одно добавление, гласящее, что вассалу, который осмелится возвыситься милостями короля в сан фаворита, уготована будет позорная смерть с лишением всех чинов и имущества, на имени же его навечно пребудет печать проклятия. И тут, хоть я ни единым словом не обмолвился о папских клевретах, сей полоумный бергамец обругал меня еретиком, pezzente[359] и mascalzone,[360] вопя, что ненависть к фаворитам есть та же ненависть к папским приближенным, а фаворитизм и непотизм[361] – различные названия одной и той же сути. И коль скоро я не соглашался с подобной околесицей, он полез на меня с кулаками и, как видите, довел меня до сего плачевного состояния.

Немцы, как и все прочие, растерялись и призадумались. Не без труда водворили они обоих спорщиков на место и усмирили толпу, чтобы дать выступить рыжему юристу, который всех их сбил с панталыку и задурил им головы бесчисленными и сумасбродными притязаниями. Заиграли трубы, призывая к молчанию, и юрист, забравшись на возвышение, дабы ему всех оттуда видеть, повел такую речь:

– Наше требование – свобода для всех; ибо нам хочется подчиняться правосудию, а не насилию, повиноваться разуму, а не прихоти; принадлежать тому, кому достанемся по праву наследования, а не тому, кто захватит нас силой; быть князю подопечными, а не товаром; быть в республике товарищами, а не рабами; руками, а не орудием; телом, а не тенью. Не должно богатому препятствовать бедняку разбогатеть, а бедняку не след богатеть за счет кражи у имущего. Знатный да позабудет о презрении к простолюдину, оный же – о ненависти к знатному; а тем, что стоят у кормила власти, надлежит прилагать все усилия, дабы бедные стали богатыми, а добродетельным достались бы почести, и никогда не случалось бы супротивного. Надо заботиться и о том, чтоб никто не превзошел в чем-либо остальных, ибо тот, кто возвысится, положит конец равенству, тот же, кто поможет ему в этом, понудит его на заговор. Равенство в республике есть гармония, поелику голоса звучат согласно; но пусть из сего согласия выделится хоть один – созвучие тотчас нарушится, и то, что было музыкой, обернется нестройным шумом. Республикам должно жить в единении с королями, как суше, коей республики являют образ, с морем, которое представляет королей; подобно им они должны сливаться в вечном объятии, однако же берег надежно защищает сушу от дерзких нападок океана; он постоянно грозит ей и точит ее, ища скорее потопить и поглотить; она же, в свой черед, тщится отобрать у океана те владения, что он сокрыл от нее в своих глубинах. Суша извечной твердостью и неизменностью противостоит раздорам и буйству неверной водной стихии: море приходит в ярость от дуновения любого ветра, суше ветер несет плодородие; море богатеет от того, что доверяет ему суша; она же, пользуясь удочками, сетями и неводами, похищает его живность и опустошает его. И точно так же, как море обретает приют и покой на суше, сиречь в гавани, так и республика являет собой надежную защиту от бурной и опасной стихии королевского произвола. Республика часто ведет борьбу с помощью рассудка и реже – прибегая к оружию. Однако ей приходится содержать армию и флот, кои должны быть постоянно начеку, готовые защитить общественное богатство, которое одно дает возможность пользоваться благоприятным случаем. Республики должны воевать в союзе с одними королями, натравливая на них других, ибо монархи, приходясь друг дружке отцами и сыновьями, братьями и кумовьями, подобны железу и напильнику: оные между собой не только родичи, а единое вещество, единый металл, и тем не менее напильник грызет и точит железо. Республике следует способствовать тому, чтобы безрассудный князь поскорей сломал себе шею, а робкий стал безрассудным. Она провозгласит торговлю благороднейшим из занятий, которое помогает человеку набираться ума, исследуя мир на деле, знакомясь с портами и обычаями, крепостями и родом правления всех стран и выпытывая их тайные замыслы. На пользу отечеству пойдут занятия политикой и математикой, и позор падет на бездельника, будь он хоть трижды знатным, и на неуча, будь он сто раз толстосумом. Народные зрелища будут брать за образец военные упражнения и боевые построения, поелику они сочетают в себе занимательное с полезным и являются одновременно и учением, и празднеством, и посему посещение театров станет обычаем столь же пристойным, как посещение академий. Строжайшего осуждения заслужит вычурность нарядов, а разница меж богатым и бедным скажется лишь в том, что первый подаст, а второй примет помощь, точно так же как меж знатным и простолюдином – в том, что один будет благороднее и доблестнее другого, ибо что, как не сии обе добродетели, положило начало знатности по всей земле? Здесь уместным будет привести известные слова Платона. Пусть их спишет себе тот, кому они могут пригодиться, ибо я сам толком не знаю, к чему я их здесь привожу; впрочем, найдется немало людей, знающих, с какой целью они вошли в книгу третью «De Republica, vel de justo».[362] Вот они: «Igitur rempublicam administrantibus praecipue, si quibus aliis, mentiri licet, vel hostium, vel civium causa, ad communem civitatis utilitatem: reliquis autem a mendacio abstinendum est». – «Ежели кому и дозволено лгать, то прежде всего тем, кто правит государством, ибо ложь их, вызванная опасением врага или произнесенная для успокоения граждан, пойдет им на благо. Прочим же надлежит воздерживаться от лжи». Я полагаю, что, невзирая на осуждение католической церковью учения Платона о республике, найдется немало людей, кои возрадуются сим словам и тому, что их республика следует заветам республики Платона. Перейдем теперь к тому, что предлагают подданные королей. Ропщут они на всеобщую выборность в своих государствах, ибо тот, кто наследует власть, избирает себе фаворитов, и оные, стало быть, избранниками вступают, в свой черед, на престол. Сие приводит подданных в отчаяние, ибо, как говорят французы, князья, отдавшие бразды правления в руки фаворитов, уподобляются галерникам, двигающимся к цели, оборотившись к ней спиной; фаворитов же не отличишь от фокусников, кои тем более потешают, чем ловчее водят за нос; чем искусней скрывают они плутни от чужих глаз, чем лучше вводят в заблуждение разум и чувства, тем охотнее превозносит и восхваляет их тот, кто платит им за мошеннические проделки. По милости умелого фокусника вам и впрямь почудится, что пустое – полно, что там, где шаром покати, – всего вдосталь, что на булате не ржавчина, а вражеская кровь и что рука их бросает то, что на самом деле она придерживает. Вам дают деньги – и вдруг оказывается, что это не деньги, а дерьмо или ослиный зуб! Сравнения мои низки. Однако воспользуйтесь ими за неимением других, ибо из них явствует, что в равной мере достойны порицания и тот монарх, коему неугодно быть тем, кто угоден господу, и тот, коему угодно быть тем, кто неугоден ему. Дерзают утверждать, что истый фаворит, подобно смерти, обращает короля в nova forma cadaveris, труп нового вида, а засим следует разложение и черви, и, согласно Аристотелеву положению, в князе fit resolutio usgue da materiam primam,[363] что означает: не остается ничего от прежней сути, кроме наружного обличья.

Перейдем теперь к сетованиям на тиранов и причинам их. Не знаю, о ком говорю, а о ком умалчиваю; тот, кто уразумеет, да объявит об этом во всеуслышание. Аристотель сказал, что тот, кто ищет собственной выгоды усерднее, нежели общей, – тот и тиран. Ежели кому-либо известен тиран, не подходящий под сию мерку, пусть выйдет и сообщит об этом. В награду он получит свою находку. На тиранов ропщут[364] в большей степени те, кто пользуется их милостями, нежели те, кого они карают, ибо милости тирана плодят преступников и их сообщников, наказания же – людей благородных и добродетельных; так и повелось, что неповинному под властью тирана надо познать несчастье, дабы достичь счастья. Алчность и скаредность уподобляют тирана лютому зверю, спесь – дьяволу во плоти, распутство и похоть – всем зверям и дьяволам вкупе. Нет заговорщика опаснее для тирана, нежели он сам; по каковой причине легче убить его, нежели сносить его власть. Милость тирана всегда влечет за собой беду; осыпая иного благами, он только оттягивает срок возмездия за сии блага. Примером тирана служит Гомеров Полифем; одарив Улисса своей благосклонностью, он расспросами выведал его достоинства, выслушал его просьбы, убедился в его бедственном положении и в награду посулил съесть его последним, после того как он съест всех его спутников. От тирана, пожирающего всякого, кто попадет под руку, не жди иной милости, кроме чести быть съеденным напоследок. И не забудь, что ежели сам тиран почитает сию оттяжку за милость, на деле это величайшая жестокость. Тот, кто норовит съесть тебя в последний черед, съедает тебя как бы понемногу пожирая твоих предшественников; чем позже он проглотит тебя, тем больше будешь ты терзаться, что стал его сытью. Не гостем был Улисс тирану, а яством.

Пещера, откуда предстояло ему перейти к Полифему во чрево, была ему не кровом, а склепом. Но Улисс напоил Полифема допьяна и усыпил; стало быть, сон – отрава для тирана. Усыпи же тирана, народ, заостри на огне колья, выколи ему глаза, чтоб впредь всем неповадно было поступать так, как прежде хотелось каждому. «Никто», – ответил Полифем на вопрос, кто же ослепил его, ибо хитроумнейший Улисс назвался Никем. Называя его так, Полифем хотел отомстить ему; на самом же деле, – из-за двусмысленности этого имени, он защитил его. Вот так поступают и цари: они снимают вину с тех, кто ослепляет их и кто несет им смерть. Улисс бежал на свободу, спрятавшись меж овец, коих пас. То, что всего более охраняет тиран, он охраняет на свою голову, ибо охраняет того, кто несет ему гибель.

На основании всего вышесказанного добавлю, что мы, подданные всех государств, собрались ныне, дабы обсудить, как найти защиту от произвола тех, кто правит нами единовластно или через посредство других лиц. А посему представляются мне наиболее существенными следующие условия, будь то республика или королевство: советникам должно занимать постоянные места в совете, не притязая на более высокие, ибо править в одном совете, а притязать на место в другом мешает вникать в суть дел и разумно судить о них, и судья, который тщится вступить в состав иного, более высокого судилища, уже не судья, а прохожий; ибо то место, где он вершит, становится для него лишь ступенью, чтобы достичь того места, где он хочет вершить, и, рассеянный, он ни на что не обращает внимания, пренебрегая и тем, что далось ему, поелику оно ему постыло, и тем, чего алчет, поелику сие ему еще не далось. Всяк принесет пользу в том деле, в коем он умудрен многолетним опытом, и послужит помехой там, куда вступит впервые, ибо перейдет от знакомого к вовсе незнакомому. Почести надлежит воздавать советникам сообразно роду их занятий, дабы не мешались они с лицами военного звания и мантия со шпагой не ведали бы взаимной вражды: тогда первая избежит притеснений и гонений, вторая – недовольств и обид.

Поощрения, разумеется, весьма будут необходимы; однако раздавать их бездельникам не след, и даже нельзя допускать, чтоб они обращались с просьбами о таковых, ибо если награда за добродетель достанется пороку, князь или республика лишится большей части своего достояния, а металл, послуживший наградой, обесценится, как фальшивая монета. Как достойному, так и недостойному в равной мере не должно ожидать награды: первому надлежит получить ее тотчас же, второму – никогда. Лучше потратить золото и алмазы на тюремные решетки, дабы упрятать за них преступников, чем попусту тратить ценности сии на знаки воинской славы и раздавать их лодырям и злодеям. Рим отлично понимал это, и посему ветвь лавра или дуба служила наградой за боевые раны, кои числом своим могли поспорить с листвой на сих ветвях, и венчала завоевателей городов, провинций и царств. Советников по делам государственным и военным следует подбирать среди людей отважных и многоопытных, преимущество отдавая тому, кто проливал и не щадил кровь свою, а не тому, кто кичится родословной и предками. Ратные же заботы поручить надлежит тем, в ком доблесть сочетается с удачливостью, причем удачливости надлежит оказывать предпочтение перед доблестью. Такой совет дает и Лукан:

…Fatis accede, Deisque, Et cole felices, miseros fuge.[365]

Строки сии я всегда перечитываю с восхищением и, как бы со мной ни спорили, ставлю замечательного поэта, искушенного в делах политических и военных, превыше всех поэтов после Гомера.

На должности судейские надо избирать людей ученых и бескорыстных. Тот, кем не движет корысть, не поддается пороку, ибо порок подстрекает корысть, продаваясь ей. Им следует знать законы и только законы, не более того, и требовать подчинения закону, а не подчинять закон себе. Только так можно спасти правосудие. Я сказал. Теперь говорите вы, что имеете предложить и какие меры находите желательными и разумными.

На этом он умолк. И поелику в толпе собрались люди всех народов и языков, поднялся столь разноголосый и нестройный говор, словно в великой сумятице созидалась башня вавилонская. Ни один не понимал другого и сам не был понят никем. Злоба и споры кипели как в котле, а искаженные лица и судорожные движения придавали собравшимся сходство с полоумными или одержимыми.

В это время кучка пастухов, одетых в овечьи шкуры и препоясанных пращами, что можно было скорее вменить им в вину, нежели считать оправданием, потребовала, чтобы их выслушали в первую голову, не медля ни мгновения, ибо у них взбунтовались овцы, жалуясь, что пастухи под предлогом того, что охраняют их от волков, которым случается съедать от времени до времени какую-нибудь овцу, стригут, обдирают, убивают и продают их, и притом зараз, всем скопом. Коль скоро волки зарезают одну, две, от силы десять или двадцать овец, пусть уж лучше волки охраняют их от пастухов, нежели пастухи от волков: от голодного врага скорее дождешься пощады, нежели от алчного сторожа; с каковой целью овцы, вкупе со сторожевыми псами, повели следствие против пастухов. Все тотчас поняли: дело ясное! Овцы в дурах не останутся, коли своего добьются. Тут всех застиг Час, и одни, разозлившись вконец, кричали: «Давай нам волков!», «И без того кругом одни волки!», «Хрен редьки не слаще!», «Куда ни кинь, все клин!» Много было и таких, что ни с кем не соглашались. Тут в спор замешались законники и, дабы угомонить толпу, заявили, что вопрос сей важный и нуждается в долгом рассмотрении, а посему нужно отложить решение и тем временем помолиться об успехе дела в священных храмах. Французы, услышав это, воскликнули:

– Если уж дошло до храмов, мы пропали! Как бы не постигла нас участь совы, которая, занедужив, обратилась за помощью к лисе да сороке, почитая первую весьма ученой, а вторую искусной во врачевании, ибо видела ее на дохлом муле. Сове ответили, что нет ей иного спасенья, кроме храма, и на это она сказала: стало быть, мне конец, коли исцелить меня могут только храмы, ибо я же погрузила их во тьму, утолив жажду маслом святых лампад, и не осталось ни одного алтаря, коего я бы не загадила.

Монсиньор, возвысив голос, сказал:

– Французские совы, сравнение сие как нельзя лучше к вам подходит, и мы советуем припомнить как вам, так и всем живущим за счет святынь, что рассказал Гомер о мышах, кои воевали с лягушками и взмолились к богам о помощи, а те отказали, ибо мыши отгрызли кому руку, кому ногу, кому украшение, кому венок, а кому и кончик носа, и не было ни единого изображения божества, которое не носило бы следов мышиных зубов. Отнесите же к себе сей пример, мыши – кальвинисты, лютеране, гугеноты и реформаторы, и посмотрите, кто из небожителей придет нам на помощь.

О, всемогущий господь! С каким гвалтом напустилась тут вся свора французишек на монсиньора! Буйный лагерь Аграманта[366] показался бы тут обителью девственниц-весталок. Разнимать их было опасно, того гляди сам попадешь в переплет. Наконец драчунов усмирили, но глотки им не заткнули, и каждый отправился восвояси, громко сетуя на свою долю и беснуясь, что не удалось сменять ее на чужую.

Внимательно следили боги за земными делами, и наконец Солнце промолвило:

– Час подходит к концу, тень от стрелки моих часов вот-вот коснется цифры пять. Превеликий отец всего сущего, решай, пока еще длится Час: должна ли Фортуна действовать далее, или надлежит ей вновь пустить свой шар по привычным дорогам?

Юпитер ответил:

– Подметил я за этот час, когда всем было воздано по заслугам, что тот, кто в бедности и ничтожестве был смиренным, чертовски заважничал и занесся; тот же, кто жил в почете и богатстве и по сей причине был распутником, тираном, наглецом и преступником, обрел раскаяние, удаление от суеты мирской и милосердие, познав нужду и унижение. Таким образом получилось, что люди порядочные обернулись плутами, плуты же, напротив, порядочными людьми. Удовлетворить жалобы смертных, кои чаще всего сами не знают, чего хотят, можно и за столь недолгий срок, ибо слабость их такова, что тот злодействует, у кого есть на то возможность, и притихает тотчас, едва сию возможность у него отнять; однако оный отказ от злодейства отнюдь нельзя счесть раскаянием: унижение и бедность обуздывают смертных, но не исправляют их, а обретенные почет и богатство побуждают их совершать поступки, кои они извечно бы совершали, кабы извечно жили в богатстве и почете. Пусть же Фортуна гонит колесо и шар по древним колдобинам, неся мудрецу уважение, а безумцу – кару, мы же поддержим ее своим непогрешимым предвидением и безошибочным предведением. Да примет каждый то, что уделяет ему Фортуна, ибо одарила она или обошла, в том нет зла, а есть только польза как для того, кого она осыпала благами, так и для того, кого она презрела. Пусть тот, кто использует дары ее себе во вред, пеняет на себя, а не на Фортуну, ибо она в беспристрастии своем чужда коварства. Ей же дозволено будет пенять на смертных, кои обращают во зло ее милости и страдания и клевещут на нее, осыпая проклятиями. Тут пробило пять часов, и на том пришел конец Часу воздаяния.

Фортуна, возрадовавшись словам Юпитера, завертела колесо свое в обратную сторону, перепутала все нити забот мирских, распустила те, что были дотоле намотаны, и, став твердой ногой на шар свой, пустилась скользить по воздушным равнинам, будто по гладкому льду, пока не оказалась на земле.

Вулкан, бог-кузнец, искусник выбивать дробь молотом по наковальне, сказал:

– Жрать охота! Намедни пек я в своей кузне две связки чесноку, хотел позавтракать с циклопами, да второпях там и оставил.

Всемогущий Юпитер велел, не мешкая, собрать на стол. Тотчас же Ирида с Гебой притащили нектар, а Ганимед – кувшин с амброзией. Юнона, завидев, что Ганимед, не теряя времени, присоседился к ее супругу, а тот так и пожирает глазами виночерпия, позабыла о вине и зашипела, подобно дракону либо аспиду:

– Или я, или этот развратный мальчишка! Обоим нам на Олимпе тесно! Ужо пойду к Гименею за разводом!

И если б орел, которого оседлал юный прохвост, не дал тягу вместе с седоком, она бы живо выщипала у него все перья. Юпитер собрался было раздуть пламя своей молнии, как получил от Юноны:

– Вот как отберу у тебя молнию да сожгу живьем поганого пащенка!

Минерва, рожденная из мозга Юпитера (не увидеть бы сей богине свет, будь он астурийцем), постаралась успокоить Юнону ласковыми словами, Венера же, гадюка, вздумала распалить ее ревность и разоралась, как зеленщица, ругая Юпитера на все корки. Меркурий тоже всласть поработал языком, уговаривая всех примириться и не портить небесного пира. Марс, как истый покровитель жуликов и выпивох, при виде бокалов с амброзией воскликнул:

– Это мне-то бокалы? Пусть из них пьет Луна да вон те занюханные богини!

И, смешав Нептуна с Бахусом,[367] выхлестал обоих в два глотка; засим, ухватив Пана, отрезал от него добрый кус, вмиг освежевал его стадо, нанизал овец на меч, как на вертел, и давай уплетать овцу за овцой, только за ушами трещало. Сатурн перекусил полдюжиной своих сыночков. Меркурий с шапочкой в руках пошел ластиться к Венере, которая пригоршнями упихивала себе в рот витые булочки и сухое варенье. Плутон вытащил из котомки пару ломтей жареного мяса, упрятанные туда Прозерпиной на дорогу; завидев это, голодный Вулкан тотчас приковылял вперевалку, отвесил поклон-другой, надеясь за счет учтивости пообедать на даровщинку, набросился на жаркое и громко зачавкал.

Солнце, музыкант на пирушке, настроило лиру и запело гимн Юпитеру, уснащая его затейливыми переливами. Сия серьезная музыка и правдивость слов быстро наскучили Венере и Марсу, а посему Марс, постукивая черепками, стал горланить залихватскую песню, приправленную бордельными стонами, Венера же, щелкая пальцами заместо кастаньет, завихлялась в плясе, пламеня кровь богов непристойными ужимками. Все пришли в исступление и задрыгали ногами как одержимые. Юпитер же разомлел от Венерина озорства так, что слюни у него потекли, и молвил:

– Вот это называется вышибить Ганимеда, да еще без лишних окриков!

Он отпустил богов, и те, сытые и довольные, отправились восвояси, толкаясь, дабы не оказаться в хвосте, каковое место занял по праву мальчишка виночерпий со своим орлом.

Комментарии 3. Плавскина

Русский читатель давно знаком с произведениями испанских писателей Золотого века – Сервантеса, Лопе де Веги, Тирсо де Молины, Кальдерона и других. Между тем Кеведо, их современника, начали переводить у нас лишь в последние десятилетия.

Первый серьезный успех в этом отношении связан с именем одного из основателей советской испанистской школы К. Н. Державина (1903–1956). В 1955 году в его переводе и с его предисловием вышел роман Кеведо «История жизни пройдохи по имени дон Паблос». Перевод К. Н. Державина переиздавался с тех пор четыре раза. В 1971 году вышло «Избранное» испанского писателя. Большую роль в подготовке этого издания сыграл переводчик И. А. Лихачев (1902–1973), который не только великолепно перевел четыре «Сновидения», но и взял на себя нелегкий труд редактора остальных переводов. В издание вошла подборка стихотворений Кеведо, ранние памфлеты, «Кавалер ордена бережливцев», «Сновидения» и «Час воздаяния».

В нынешнее издание «Избранного» включены все переводы, опубликованные в 1971 году (за исключением нескольких стихотворений и трех небольших ранних памфлетов), «Книга обо всем и еще о многом другом» (перевод А. Э. Сиповича; большой фрагмент был напечатан впервые в 1940 году; сейчас перевод заново отредактирован и восполнен А. М. Косе), а также переведенные специально для этого издания стихотворения и памфлет «Сон о Смерти».

1

ИСПАНСКИЙ ПАРНАС, ДВУГЛАВАЯ ГОРА, ОБИТЕЛЬ ДЕВЯТИ КАСТИЛЬСКИХ МУЗ

Под таким названием вышло в 1648 году первое, посмертное издание поэтических сочинений Франсиско де Кеведо. Однако стихотворения Кеведо были известны испанским читателям задолго до того. Уже в книгу «Цветник знаменитых кастильских поэтов», опубликованную в 1605 году, но подготовленную к изданию еще в 1603 году, вошло 18 стихотворений юного Кеведо, в их числе знаменитая летрилья «Золотой мой! Драгоценный!». Поэтические произведения Кеведо печатались и анонимно в различных антологиях. Еще большее число стихотворений распространялось при его жизни в рукописных копиях. Многие стихотворения Кеведо, как и двух других великих испанских поэтов XVII века – Лопе де Веги и Луиса де Гонгоры, – еще при жизни стали народными песнями и исполнялись на улицах Мадрида и других испанских городов уличными певцами-слепцами. Некоторые из этих произведений бытовали в народной среде и несколько столетий спустя, а один из романсов Кеведо был записан испанскими фольклористами в 1916 году в Галисии, где его распевали народные певцы в переводе на галисийский язык.

Поэтическим творчеством Франсиско де Кеведо занимался с юношеских лет и до последних дней жизни. И все же только после выхода из монастырской тюрьмы в 1643 году уже тяжело больной поэт начал подготавливать издание сборника своих поэтических произведений. Эту работу ему не удалось довести до конца. Есть свидетельства, что незадолго до смерти Кеведо обязали представить его сочинения в инквизиционный трибунал, чтобы исключить из них «все места, противные приличию и скромности». Не потому ли после смерти писателя его друзья не обнаружили, как писал один из них, и двадцатой доли тех стихотворений, которые до того не раз держали в руках?

Племянник и наследник Кеведо Педро Альдрете Вильегас продал все права на издание стихотворений своего дяди мадридскому книгоиздателю Педро Коэльо, который привлек к подготовке этой книги друга Кеведо, ученого-гуманиста Хосе Гонсалеса де Саласа, тщательно отобравшего стихотворения для первой части сборника и прокомментировавшего их. В этой первой части «Испанского Парнаса…» (1648) появилось около 550 стихотворений, распределенных по шести разделам, обозначенным именами шести муз: Клио, Полигимнии, Мельпомены, Эрато, Терпсихоры и Талии. Гонсалес де Салас умер в 1651 году, не успев подготовить вторую часть книги. Она появилась лишь в 1670 году под названием «Три последние кастильские музы. Вторая часть испанского Парнаса». Ее опубликовал Педро Альдрете Вильегас. В трех разделах, также названных именами муз – Евтерпы, Урании и Каллиопы, было напечатано еще около 300 стихотворений.

По-видимому, и до сих пор многие поэтические произведения Кеведо не разысканы и не увидели свет. Но и известные нам ныне примерно тысяча стихотворений еще ждут серьезного исследования и оценки. В отличии от прозы, получившей единодушное признание любителей и знатоков словесности, поэзия Кеведо оценивалась весьма противоречиво. Характерно в этом отношении мнение испанского поэта и составителя одной из первых антологий испанской классической поэзии Мануэля Хосе Кинтаны, писавшего: «Его стиль… всегда отрывист, Лишен плавности, движения вперед и почти всегда приносит в жертву крайностям и гиперболам естественность и правду. Он обладал воображением живым и ярким, но поверхностным и небрежным; вдохновлявший его поэтический дух искрится, но не воспламеняет, поражает, но не волнует; ему присущи порыв и мощь, но отнюдь не полет и благородство». Эти слова написаны в начале прошлого столетия, однако и в нашем веке нередко высказывались примерно те же мысли. Можно без преувеличения сказать, что Кеведо как поэт, в особенности как автор любовных и философских стихов, открыт по-настоящему лишь в последние десятилетия. Для перевода на русский язык были отобраны наиболее характерные для поэта любовные, философские и сатирические стихотворения, эпитафии и эпиграммы.

2

КАВАЛЕР ОРДЕНА БЕРЕЖЛИВЦЕВ

Этот памфлет – одно из самых ранних сатирических произведений Кеведо. Он был написан в 1600 году, но напечатан самим писателем лишь в 1627 году в Мадриде. До этого несколько раз без ведома автора выходили так называемые «пиратские» издания, в которых текст памфлета был сильно искажен. Но памфлет получил широкую известность и приобрел большую популярность сразу же после его написания, так как распространялся в многочисленных списках.

Памфлет Кеведо был одним из первых в его прозе свидетельств внимания писателя к теме всевластия денег в современном обществе. И хотя в памфлете сатира еще соседствует с непритязательной шуткой, образ центрального героя – скупца, дающего в своих посланиях «преполезные советы, как беречь деньги и расточать речи», – обладал такой силой обобщения, что имя его тотчас стало нарицательным, появилось в обиходной речи как обозначение одной из самых тяжких социальных болезней века – скупости. О «кавалере ордена бережливцев» создали интермедии Луис Киньонес де Бенавенте и Хуан де ла Оси-Мота; интермедию на ту же тему сочинил и сам Кеведо. Сальвадору Хасинто Поло принадлежат вариации на ту же тему во «Втором продолжении писем кавалера ордена бережливцев» (1664).

Памфлет был вскоре после его опубликования в Испании переведен на латинский, французский, английский и немецкий языки. В одной только Франции этот памфлет переиздавался в течение XVII века не менее пятнадцати раз.

3

ИСТОРИЯ ЖИЗНИ ПРОЙДОХИ ПО ИМЕНИ ДОН ПАБЛОС, ПРИМЕР БРОДЯГ И ЗЕРЦАЛО МОШЕННИКОВ

Единственный роман Кеведо, как полагает ныне большинство исследователей, создавался писателем в 1603–1604 годах. Долгое время он ходил в списках и опубликован был впервые лишь в 1626 году с продиктованными церковной цензурой сокращениями, иногда весьма значительными. Полный текст романа появился позднее, уже после смерти писателя.

Книга Кеведо принадлежит к жанру так называемого плутовского, или пикарескного (от испанского picaro – плут, мошенник), романа, классические образцы которого – анонимная повесть «Жизнь Ласарильо с Тормеса» (1554) и роман Матео Алемана «Жизнеописание Гусмана де Альфараче» (1599–1604).

Плутовской роман возник в Испании как своеобразная антитеза рыцарским и пасторальным романам, получившим широкое распространение в литературе испанского Возрождения. В противовес рыцарскому и пасторальному романам, в которых изображается некая сказочная реальность, вневременная и вненациональная, плутовской роман впервые вводит в литературу историческое время и пространство, современную испанскую действительность. Этим и определяются многие характерные жанровые особенности плутовского романа, каким он сложился к началу XVII века: автобиографическая форма повествования, открытая, эпизодическая его композиция и т. д. Кеведо, однако, вносит в сложившуюся уже схему пикарескного повествовав ния весьма существенные новые черты.

Ласарильо и Гусман стали как бы классическим воплощением двух разновидностей героя плутовского романа: один из них – Ласарильо – это «слуга многих господ», плут поневоле, вынуждаемый к мошенничеству обстоятельствами своей безрадостной жизни; второй – Гусман – скорее плут по призванию, лишь совершенствующийся в своем плутовском ремесле. Своеобразие Паблоса – героя романа Кеведо – состоит в том, что он соединяет в себе черты обоих героев: сама жизнь делает его мошенником, как некогда Ласарильо; подобно Гусману, однако, Паблос быстро находит в образе жизни пикаро своеобразную прелесть, осмысляя свое существование как форму приспособления к действительности.

Характерную для плутовского романа открытость композиции, позволяющую включить в повествование любое необходимое для полноты социальной панорамы жизни число эпизодов, Кеведо нарочито акцентирует, обрывая свой рассказ совершенно неожиданно на одном из очередных поворотов жизненного пути пройдохи Паблоса. Многоточие, которым как будто завершается «История жизни пройдохи…», принципиально. «Никогда не исправит своей участи тот, кто меняет место и не меняет образа жизни и своих привычек», – таковы последние слова книги. Именно поэтому Кеведо в отказывается следовать за Паблосом за океан: ничего нового ни в характер героя, ни в картину его жизни дальнейшее повествование, по мнению автора, не внесло бы.

И Ласарильо, и Гусман принимаются за свой рассказ в момент, когда утлое суденышко пикаро вошло в тихую гавань. В результате все приключения героев оказываются под двойным освещением: циническая философия мошенника корректируется его последующим жизненным опытом, религиозно-назидательными принципами (это характерно для Гусмана, которые обрел герой, отказавшись от жизненной Практики плута. Кеведо решительно отвергает подобную двуплановости повествования. Этим писатель, во-первых, добивается эффекта «сиюминутности» рассказа, а во-вторых, что еще более существенна, исключает любые формы «возвышения» действительности, ее религиозного, нравственного или философского оправдания. Наблюдения над реальностью не дают писателю никаких оснований для того, чтобы предвидеть возможность нравственного перерождения героя. Отсюда в романе мрачная атмосфера безысходности, но отсюда же и ничем не смягчаемая резкость оценок.

Над веем властвует всесильный случай. Но сквозь хаос случайностей прорываетея ощущение железной закономерности происходящего, все более отчетливо просматривается ось, вокруг которой кружатся в хороводе все персонажи; в та ось – деньги. И оказывается, что перед силой денег равны и нищие, и знать.

Каждый из многочисленных персонажей романа предстает как воплощение этой социальной действительности, ее закономерное порождение. В плутовском романе вообще, в «Истории жизни пройдохи…» в частности, впервые герой оказывается глубочайшим образом связанным с окружающей его социальной средой; изображенная в книге социальная действительность перестала быть лишь фоном, на котором развертываются приключения героя, превратилась в активную силу, воздействующую на героев и формирующую их характеры. Благодаря этому в романе возникают не только характеры, воплощающие в себе те или иные существенные черты различных социальных типов, но и типические обстоятельства, в которых действуют все персонажи. Не случайно поэтому плутовской роман сыграл такую значительную роль в формировании реалистического искусства в Испании и во всей Европе.

Уже в 30 – 40-х годах XVII века «История жизни пройдохи…» была переведена на французский, немецкий, английский, голландский в итальянский языки и а тех пор стала одной из самых популярных книг испанской литературы.

4

СНОВИДЕНИЯ И РАССУЖДЕНИЯ ОБ ИСТИНАХ, ОБЛИЧАЮЩИХ ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЯ, ПОРОКИ И ОБМАНЫ ВО ВСЕХ ПРОФЕССИЯХ И СОСТОЯНИЯХ НАШЕГО ВЕКА

Цикл памфлетов, известный под этим названием, включает в себя пять произведений: «Сон о Страшном суде» (1606), «Бесноватый альгуасил» (1607), «Сон о преисподней» (закончен 30 апреля 1608 года), «Мир изнутри» (1612) и «Сон о Смерти» (1621–1622).

Форма «видений» (или их разновидности «сновидений») издавна бытует в литературе, начиная с античных сатир Лукиана и описания путешествия в загробный мир в поэме Вергилия. В средние века «видения» стали одним из самых популярных жанров в клерикальной литературе, благочестиво-назидательное содержание в них нередко сочеталось со злободневными намеками, критикой различных пороков современности. Эта обличительная, сатирическая направленность выдвигается на первый план уже на исходе средневековья, в различных вариантах «Плясок смерти» и в поэме Данте «Божественная комедия». В эпоху Возрождения «видения» окончательно утверждаются как жанр, рассчитанный прежде всего на сатирическое обозрение нравственных пороков и социальных зол. Таковы, например, памфлеты «Жизнь и смерть» (1508) Хуана де Авилы, пьесы об аде испано-португальского драматурга Жила Висенте, «Диалог Меркурия и Харона» (1528–1530) Альфонсо Вальдеса, «Трактат о Страшном суде» (1589) Николаса Диаса, «Мениппова сатира» нидерландского гуманиста Юста Липсия. Широкую известность в Испании времен Кеведо приобрел аналогичный жанр в живописи, в частности в работах нидерландских живописцев, много лет трудившихся в Испании, Питера Брейгеля Старшего («Триумф смерти») и Иеронима Босха («Страшный суд» и др. У, о котором Кеведо не раз вспоминает в своих произведениях. Но ни один из предшественников Кеведо не осмелился столь дерзко нарушить канонические представления католической церкви о загробной жизни, как это сделал испанский сатирик в своих «Сновидениях».

Кеведо и сам отчетливо сознавал, какой огромной взрывчатой силой обладают созданные им произведения. В письме к своему другу и покровителю герцогу де Осуне писатель откровенно признавался, что «Сновидениями» «…не проложит себе путь на небеса». Естественно, что печатание памфлетов задержалось на долгие годы. Правда, в 1610 году Кеведо попытался было напечатать «Сон о Страшном суде», но церковный цензор дал убийственный отзыв о памфлете, и Кеведо вынужден был забрать свое сочинение от книгоиздателя до лучших времен. Однако сразу же после их создания «Сновидения», с молчаливого согласия автора, стали распространяться в бесцензурных списках И приобрели широчайшую популярность. Эти списки и легли в основу первых изданий, осуществленных в 1627 году почти одновременно в Барселоне, Валенсии и Сарагосе. Хотя позднее Кеведо в отрекся от этих изданий как «пиратских», на самом деле (по крайней мере сарагосское) издание вышло, видимо, с ведома автора и при его содействии.

Сразу же после публикации «Сновидений» в инквизицию посыпались доносы на «гнусного пасквилянта», поднявшего руку на религию и государство. И в 1631 году инквизиционный кодекс подверг запрету «различные изданные до сего времени произведения, вышедшие под именем Кеведо или приписываемые ему, вплоть до той поры, пока они не будут признаны их истинным автором и не подвергнутся исправлению».

Писателю приходится прибегнуть к маневру: отрекшись от изданий 1627 года, он обращается сам в инквизицию с просьбой изъять из обращения все его произведения, изданные до того за пределами Кастилии якобы вопреки его воле, и обещает подготовить собственное издание памфлетов, «исправленное» и «очищенное» от всего, что вызвало гнев церковников. Такое издание вышло в Мадриде в 1631 году. Уже заглавие сборника, в который были включены памфлеты – «Детские безделки и проказы ума», – призвано было убедить придирчивую цензуру, что писатель рассматривает свои памфлеты как невинную забаву юности. Столь же решительно он переименовывает и сами памфлеты: «Сон о Страшном суде» теперь получил название «Сон о черепах»; «Бесноватый альгуасил» стал «Альгуасилом, одержимым альгуасильством»; «Сон о преисподней» превратился в «Свинарники Плутона», а «Сон о Смерти» – в «Забавное путешествие». В самом тексте памфлетов были изъяты все те места, в которых была особенно явственна критическая оценка религиозных догм, церкви и церковников, причем библейская образность подменяется соответствующей образностью, заимствованной в «языческой» античной мифологии. Все это, однако, хотя и приглушило сатирическое звучание «Сновидений», вовсе не лишило их критической направленности против многих существенных пороков современной Кеведо социальной действительности. Недруги Кеведо по-своему были правы, когда утверждали, что и издание 1631 года «заключает в себе много такого, что оскорбляет искренне верующих людей». В последующем взгляды исследователей на издание 1631 года разделились: одни объявили его дефинитивным, так как в нем получила якобы отражение авторская воля; другие считали изменения, внесенные автором в это издание, вынужденными и предпочитали ориентироваться на более ранние публикации и списки. Эта точка зрения в наше время решительно возобладала, и включенные в книгу переводы «Сновидений» осуществлены по изданиям, в которых отвергнуты все «исправления», продиктованные Кеведо цензурой.

Памфлеты невелики по объему, но необычайно «многолюдны». В пяти памфлетах обрисовано свыше 270 персонажей. Эго не считая тех, кого писатель не выделяет из массы: «великое множество писцов» или столь же «великое число красивых женщин», «несметную толпу» больных, преследующих некоего лекаря, «полчище злых духов», которое «плетьми, палками и всякими стрекалами гонит на суд толпу трактирщиков, портных, башмачников и книгопродавцев» и т. д… я т. п. Это весьма характерно для искусства барокко, склонного не к синтезу, а к аккумулированию однородных явлений как способу их типизации. Характеристики персонажей при этом сводятся лить к самым существенным, «родовым» признакам без сколько-нибудь приметной индивидуализации образа.

Из пяти памфлетов три – «Сон о Страшном суде», «Сон о преисподней» и «Сон о Смерти» – вполне соответствуют канонам жанра, повествуя о сновидении рассказчика и естественно ограничиваясь рамками погружения повествователя в сон и его пробуждения. В «Бесноватом альгуасиле» рассказчик бодрствует и действие развертывается в одной из столичных церквей, в которой некий лисенсиат Калабре с помощью заклинаний пытается изгнать беса, забравшегося в альгуасила. В памфлете «Мир изнутри» автор вводит читателя в аллегорический город пороков, не прибегая к мотиву сна. Независимо от этого разнообразия приемов экспозиции, построение памфлетов на первый взгляд кажется простым, даже элементарным и прямолинейным: в каждом из «Сновидений» нетрудно обнаружить две-три вехи, вокруг которых и выстраивается все повествование. Но эта прямолинейность кажущаяся: узкая стезя добродетели и торная дорога порока в «Сне о преисподней», улицы города пороков в «Мире изнутри», холмы и долины в «Сне о Страшном суде» оказываются запутанным лабиринтом, в котором мечутся без всякой видимой упорядоченности толпы персонажей Кеведо. В хаотичности и беспорядочности этого движения для писателя скрыт глубокий смысл: калейдоскопическая смена пейзажей и лиц призвана создать у читателей впечатление чудовищной фантасмагории адского существования, которая оказывается отражением подобной же фантасмагории реальной жизни. Вместе с романом «История жизни пройдохи…» «Сновидения» принадлежат к числу наиболее популярных произведений Кеведо как в Испании, так и за рубежом. В Испании к разработанной писателем форме «Видений» позднее прибегали один из ранних просветителей Дьего де Торрес-и-Вильярроэль и крупнейший сатирик XIX века Мариано Хосе де Ларра. Во Франции в XVII–XVIII веках перевод «Сновидений» переиздавался около тридцати раз; в Англии перевод их выдержал тринадцать изданий; много переводов появилось Голландии, Италии, на латинском языке. В Германии первый перевод «Сновидений» осуществил в 1654 году известный немецкий писатель-сатирик Иоганн Михаэль Мошерош, которому принадлежит также написанный в подражание Кеведо сатирико-назидательный роман «Диковинные и истинные видения Филандра фон Зиттевальда» (1642).

5

КНИГА ОБО ВСЕМ И ЕЩЕ О МНОГОМ ДРУГОМ

Время написания второго произведения точно не установлено, напечатано же оно впервые в 1631 году в сборнике «Детские безделки и проказы ума» вместе с переработанными по требованию цензуры «Сновидениями». Можно предположить, что первые «трактаты», включенные в «Книгу обо всем…», созданы Кеведо в начале XVII века, так как и по своей тематике, и по стилистической тональности они очень близки к памфлетам «Жизнь в столице и забавные занятия некоторых ее жителей» (1599), «Брачные договоры» (1599) и другим произведениям тех лет. Как и эти произведения, «трактаты», вошедшие в «Книгу обо всем…», давали остроумную критику современных нравов, высмеивали невежество, педантизм, суеверия, ханжество; а там, и здесь сатира еще не вытеснила полностью благодушный юмор, а язвительная насмешка не сменила веселую улыбку.

Что касается завершающего это произведение «Руководства для желающих стать поэтами-культистами…», то оно не могло быть написано ранее 1613 года, когда получила известность поэма Луиса де Гонгоры «Одиночества», упоминаемая и пародируемая здесь Кеведо. Вернее же, что эта часть книги была написана в начале 1620-х годов, когда развернулась острая полемика между сторонниками и противниками Гонгоры и возглавляемого им культистского направления в испанской поэзии. Неприемлемой для них реальности культисты противопоставляли прекрасный и совершенный мир искусства, постижение красоты которого, по их мнению, доступно лишь немногим «ни бранным». Они создают «темный стиль», прибегая к искусственно усложненному синтаксису, используя множество неологизмов (главный образом латинского происхождения), перегружая произведение сложными метафорами, в частности построенными на сопоставлении внешности, поведения и характера человека с явлениями мертвой природы, с растительным и животным миром. «Новая поэзия», как ее стали называть поклонники Гонгоры, быстро приобрела многочисленных сторонников и защитников, которые часто сводили весь ее смысл к чисто формальным исканиям.

Вскоре, однако, выявилась и сильная оппозиция этой школе. Наиболее аргументированной критике Гонгора и культистская поэзия подверглись со стороны Лопе де Веги и поэтов, близких к его ренессансной эстетике. Лопе де Вега и его сторонники в борьбе против культизма отстаивали жизненное, реальное содержание поэзии, выдвигали требование общедоступности произведений поэзии и ориентации ее на национальную демократическую традицию.

Кеведо, хотя и заканчивает свое «Руководство…» призывом: «Да сохранит и да помилует всевышний кастильский язык и да научит нас Лопе де Вега прозрачной ясности своей поэзии», тем не менее критикует культизм с несколько иных позиций, чем Лопе де Вега. Предметом его осмеяния становятся преимущественно многочисленные словесные штампы, стандартные приемы и образные средства культистской поэзии, которой он противопоставляет консептизм – стиль, приверженцем которого он был (о консептизме см. вступительную статью).

6

ЧАС ВОЗДАЯНИЯ, ИЛИ РАЗУМНАЯ ФОРТУНА

Над этой книгой, ставшей идейной и художественной вершиной творчества испанского сатирика, он трудился в 1630-х годах, вплоть до самого ареста, когда ее рукопись была конфискована агентами графа-герцога Оливареса. Завершил книгу Кеведо уже после выхода из тюрьмы, но он так и не решился ее опубликовать; первое ее издание вышло лишь посмертно, в 1650 году. «Час воздаяния» – это сборник новелл, построенный до типу восточной «обрамленной повести» (например, «Сказок тысячи и одной ночи»). Новеллы имеют сюжетную рамку, определяющую композиционный принцип всей книги. В обрамляющем новеллы рассказе Кеведо рисует сборище богов на Олимпе. Юпитер, возмущенный тем, что Фортуна слепо осыпает дарами род людской, решает в некий день и час воздать каждому по заслугам. Этот «час воздаяния», «час истины» и определяет собой финал каждой из сорока новелл сборника.

Как и в предшествующих книгах, Кеведо подвергает во многих новеллах резкой критике различные бытовые и нравственные пороки Но свежесть и новизну книге придает прежде всего то, что писатель выдвигает на первый план во многих новеллах политическую проблематику, тему испанского государства и его служителей. В новеллах сатирик обличает пустое прожектерство, язву фаворитизма, не минуя и всесильного в годы написания книга графа-герцога Оливареса.

Такова, в частности, 39-я новелла «Остров монопантов». Действие новеллы развертывается в синагоге Салоник, где собрались представители различных еврейских общин, изображенные весьма непривлекательно. Это обстоятельство иногда использовалось для доказательства антисемитизма Кеведо. Между тем это не так. В произведениях Кеведо нетрудно обнаружить удивительную в испанце XVII века широту взглядов на национально-религиозные отличия и рознь. Еще в «Сне о преисподней», рассуждая об истинном и мнимом благородстве, писатель вкладывает в уста дьявола следующие примечательные слова: «Нас здесь смех разбирает при виде того, как вы оскорбляете деревенских жителей, мавров и евреев, как если бы они не обладали добродетелями, которыми пренебрегаете вы». Образы евреев – ростовщиков и банкиров в «Острове монопантов» воплощают в себе ненавистную Кеведо власть «всемогущего рыцаря дона Дублона». Но есть в этих образах и дополнительный смысл, который может ускользнуть от сегодняшних читателей: в конце 1630-х годов в Испании упорно циркулировали слухи о связях Оливареса с банкирами-евреями, так что, например, в бесцензурных сатирах того времени клику Оливареса не раз называли синагогой. Иудействующая секта монопантов в новелле – это все та же дворцовая камарилья, группировавшаяся вокруг королевского фаворита. Об этом свидетельствуют и название секты («монопант» по-гречески значит «один над всеми»), и имя князя монопантов Прагаса Чинкольоса (анаграмма имени Гаспара Кончильоса, графа Оливареса), и многое другое.

В ряде новелл писатель ставит вопрос о существе и назначении государственной власти и формулирует свой идеал «народной монархии». Примечательно, что эти свои мысли Кеведо предпочитает высказывать в новеллах, действие которых происходит за рубежами Испании. Однако большинство «иностранных новелл» – такие, например, как «Датские прожектеры», «Великий князь московский», «Великий султан турецкий» и другие, – не более как замаскированная критика положения дел в Испании.

Есть все же и такие новеллы, в которых писатель, подчеркивая аналогии с испанской действительностью, вместе с тем задается целью дать оценку реальных сил, боровшихся в его время на европейской арене. Эти новеллы писались в разгар Тридцатилетней войны, и трудно требовать от Кеведо полной беспристрастности в оценке воюющих сторон: его симпатии были на стороне католической лиги. Этим, в частности, можно объяснить откровенно неприязненные характеристики немецких протестантских государств (новелла «Немцы-еретики»), Голландии, которая к тому же начала успешно конкурировать с Испанией в Новом Свете («Голландцы», «Чилийцы и Голландцы») и в особенности Франции, которая, как полагает Кеведо, «предала» единый фронт католических государств Европы, присоединившись по инициативе кардинала Ришелье к протестантской унии. Именно соперничество Франции и Испании – в центре внимания Кеведо в новеллах об Италии («Императорская Италия», «Дож генуэзский и сенат его» и др.). При всей ограниченности по-8иций Кеведо в отношении иноземной политики Испании «иностранные» новеллы из этого сборника воссоздают интересную и во многом справедливую картину народных бедствий в различных государствах Европы, раздоров внутри государств и соперничества крупных держав.

Что же вносит в нарисованную Кеведо безрадостную картину действительности «час воздаяния», задуманный писателем как час торжества справедливости? «Получилось, что люди порядочные обернулись плутами, плуты же напротив, порядочными людьми», – подводит итог своему эксперименту Юпитер и решает все оставить по-прежнему. Таков пессимистический вывод Кеведо, вывод, в котором особенно ярко обнаружились кризисные черты мировоззрения Кеведо. Живя в эпоху безвременья, писатель и сам был не только личителем, но и жертвой этого безвременья.

Примечания В. Григорьева и А. Косе

1

Дон Хосеф – Хосе Антонио Гонсалес де Салас (1558? – 1651), испанский гуманист, издатель и друг Кеведо; поэт послал ему этот сонет незадолго до своего ареста.

2

Граф Вильямедьяна – Хуан де Тирсис-и-Перальта (1582–1622) – испанский поэт, автор многих лирических стихов и политических сатир; был убит в Мадриде неизвестными лицами, как полагали, по приказу короля.

3

Астрея – в греческой мифологии прозвище богини справедливости Дике, дочери Зевса и Фемиды, богини правосудия, означавшее Звезда-дева.

4

…удавись мошною, как Иуда. – По испанскому поверью Иуда повесился на своем длинном кошеле (то есть мошне).

5

Арроба – мера веса в Кастилии, равная 11,5 кг.

6

Оливарес – Гаспар Кончильос де Гусман, герцог де Оля-варес (1587–1645), фаворит и министр Филиппа IV.

7

Хулиан – граф Хулиан, наместник Сеуты и Танжера. По преданию, желая отомстить королю Родриго за бесчестье своей дочери доньи Кавы, призвал на испанскую землю мавров. Имя Хулиана стало символом предателя.

8

…в Генуе найдет он вечный упокой и угомон. – Крупнейшими банкирами в Европе того времени были генуэзцы. Полагали, что из-за их плутней и хитростей испанское золото, награбленное в Америке (тогда Америку называли Индией), оседает в Генуе.

9

Тисба. – О трагической истории любви юноши Пирама к Тисбе рассказывает крупнейший римский поэт Овидий (43 г. до н. э. – 17 г. н. э.).

10

Селестина – главное действующее лицо «Трагикомедии о Калисто и Мелибее» Фернандо де Рохаса (1492), более известной под названием «Селестина». Имя Селестина стало нарицательным для сводни.

11

…подарки на пасху… – Подарки принято было делать как раз на рождество, на пасху ничего дарить не полагалось.

12

…короля дона Альфонсо… – Имеется в виду король Арагонский Альфонсо Великодушный (? – 1458), щедрость которого граничила с расточительностью.

13

…оставим в покое деньги… – В XVI веке в Испании были в хождении следующие монеты: золотая – дукат, простой и двойной, соответственно равнялся 2 или 4 эскудо; эскудо – золотые и серебряные, простые и двойные; золотой эскудо равнялся 13 серебряным реалам. Реалы были серебряные и медные (вдвое дешевле серебряных). Серебряный реал равнялся 4 куарто, либо 8 очаво, либо 34 ма-раведи (медные монеты); бланка – ½ мараведи.

14

…монашеская ряса на покойниках. – В Испании было принято хоронить в монашеской рясе вместо савана; считалось, что это способствует спасению души усопшего.

15

Благодарение богу (лат.).

16

…Фуггер. – Фуггеры – одна из богатейших семей Германии, возвысившаяся в XIV веке; ссужала средствами императоров и королей.

17

Атауальпа – последний инкский король Перу, умерщвленный в 1533 году испанским завоевателем Писарро, несмотря на огромную сумму, которую тот дал, чтобы откупиться.

18

Монтесума (1466–1520) – последний правитель ацтеков в Мексике, погибший при ее завоевании испанцами; владел несметными богатствами.

19

…с весов Михаила Архангела. – По средневековому преданию, архангел Михаил в загробном мире взвешивает души и определяет, какой направляться в рай, а какой – в ад.

20

Отец Луис. – Возможно, здесь имеется в виду испанский поэт и богослов Луис де Леон (1527–1591), автор сочинений на моральные темы, в том числе трактата «Совершенная супруга».

21

…была не старой христианкой… – то есть происходилиз семьи, недавно принявшей христианство.

22

…сотни две кардиналов… – По-испански одно и то же слово означает и «кардинал», и «синяк», «кровоподтек»; в данном случае – от телесного наказания.

23

Алькальд – городской голова, городской судья.

24

…меня часто можно было увидеть в церкви… – В церквах преступники пользовались правом убежища.

25

…могли бы посадить меня на осла, если б я запел на кобыле! – Признавшегося под пыткой на кобыле преступника возили по городу на осле и били плетьми.

26

…звали меня… Кровососной Банкой… – Отец Пабло, как цирюльник, отворял кровь.

27

Кот на испанском воровском жаргоне означает «вор».

28

…как чучело фарисея… – Фарисеи – члены секты, принимавшие, согласно евангельскому преданию, участие в осуждении Христа. Безобразные чучела их носили в процессиях на страстной и пасхальной неделях.

29

Битва при Лепанто – большое морское сражение в заливе Лепанто (1571), в котором испанцы разгромили турецкий флот. В битве принимал участие и Мигель де Сервантес.

30

Каждый из его башмаков мог служить могилой для филистимлянина. – По библейской легенде, царь филистимлян Голиаф был великаном; поэтому людей высокого роста называли в Испании филистимлянами.

31

…в полселемина вместимостью. – Селемин – старинная мера емкости, равная 4,6 литра. Существовали и другие меры емкости, упоминаемые у Кеведо: асумбре – 2,16 литра и фанега (ханега) – 55,5 литра.

32

…одного имени с нашим учителем – имя учителя означает по-испански «коза».

33

…утром в одну из пятниц обнаружил у него на камзоле хлебные крошки. – У католиков в пятницу соблюдается пост, а по строгим правилам – вообще воздержание от пищи до обеда.

34

…могли выдавать себя за коррехидоров или адвокатов. – Коррехидор – администратор или судья в городах и провинциях. Коррехидоры и адвокаты носили парики из белой шерсти.

35

Хозяин его был мориск и вор… не приходилось мне видеть собаки и кошки, живущих в столь полном согласии… – Мориск – мавр, обращенный в христианство. Морисков звали собаками, а воров – котами.

36

Хуан де Леганес. – В конце XVI века в Мадриде был известен некий крестьянский юноша, умевший считать лучше всех своих современников.

37

Се человек! (лат.).

Eссе homo! – согласно евангельскому преданию, слова Пилата, обращенные к Христу.

38

…плащ и сутану. – Студенты носили сутану, подобно духовным лицам.

39

…служили носовыми платками большим носам, чем были когда-либо виданы во время процессии на страстной неделе. – В Испании в религиозных процессиях на страстной неделе участвовали маски, изображающие носатых фарисеев.

40

Математик. – В те времена математики были и астрологами, и предсказывали будущее.

41

…взял меня за средний палец… – Сжатие среднего пальца левой руки действительно может оказать рефлекторное действие на сердце.

42

Они еще собирались перетянуть мне ляжки веревкой… – Перетягивание бедер облегчает работу сердца.

43

…Иудой – хранителем казны… – Согласно евангельской легенде, Иуда был у апостолов казначеем.

44

…не соблюдало правил риторики, ибо us большего делалось меньшим… – Одно из правил риторики гласило, что в речи убедительнее переходить от меньшего к большему.

45

Всякий, кто хочет (лат., искаж.).

46

Радуйся [дословно: будь здорова], царица [небесная] (лат.).

47

Корчете – прозвище полицейских-фискалов, означающее крючок.

48

Антонио Перес (1539–1616) – секретарь испанского короля Филиппа II. Был обвинен в убийстве, организованном по тайному приказу короля, бежал за границу, где напечатал компрометирующие испанскую политику документы; пользовался покровительством Франции и Англии.

49

Театинец – член ордена, названного по итальянскому городу Теато. В обязанность монахов этого ордена входило исповедовать и утешать людей, приговоренных к смертной казни.

50

…откапывала мертвецов, не будучи злоречивой. – Матери Пабло для колдовства нужны были зубы повешенных, но, откапывая их, она мертвецам «косточек не перемывала».

51

…Изобретения Хуанело… – Имеется в виду водонапорная машина, сооруженная итальянцем Хуанело Турриано (ум. 1585) для снабжения Толедо водой из реки Тахо; считалась чудом технической мысли.

52

Великий мастер фехтования – то есть Луис Пачеко де Нарваес, автор книги «Величие шпаги» (1600), где он кладет в основание теории фехтования математический принцип. Враг Кеведо.

53

…обман с большим переходом на четверть окружности… – Пародируемый автором Нарваес представлял школу фехтования Херонимо Карансы (XVI век), одно из положений которого требовало, чтобы противники располагались на противоположных точках воображаемого круга с диаметром, равным длине вытянутой руки со шпагой. Противники двигались по этому кругу, но вступали в него лишь для нанесения удара.

54

Крестным знамением врагами его (лат.).

…per signum crucis… – начальные слова молитвы «Крестным знамением освободи нас от врагов наших». В тексте она переделана так, что приобретает смысл, данный в подстрочном переводе.

55

Махалаонда – селение неподалеку от Мадрида. Во времена Кеведо жители его служили мишенью для насмешек из-за их необразованности.

56

Сакристан – церковный причетник.

57

Сакабуча – раздвижная металлическая труба, предшественница тромбона.

58

Стихи в переводе И. Лихачева.

59

Хорнада – слово, означающее по-испански и акт пьесы, и дневной переход.

60

Прагматика – указ короля, имеющий силу закона.

61

Консептизм – стиль в испанской поэзии XVI–XVII веков, требовавший от автора сложности или утонченности выражаемой мысли (подробнее о консептизме см. во вступительной статье).

62

Долина Иосафатова – по библейскому преданию, место предстоящего Страшного суда.

63

…перестав быть маврами, хотя и сохранив кое-что от прошлого… – намек на мавританские сюжеты в поэзии, особенно в романсеро (сборниках испанских народных романсов).

64

…пристало ли отшельничество таким безбородым людям, как я? – Внешним признаком отшельника была длинная борода.

65

Тетуан – город в Марокко, центр торговли испанскими пленниками и невольниками.

66

Я войду (лат.).

«Introibo» – песнопение, предшествующее мессе;

67

Господи (греч.).

«Kyrie» – начальное слово первых ее разделов.

68

Линьян – Педро Линьян де Риаса (ум. 1607 г.), поэт.

69

Эспинель Висенте (1551–1614) – поэт и прозаик, автор романа «Жизнеописание Маркоса де Обрегона».

70

Алонсо де Эрсилья (1533–1594) – поэт, автор эпической поэмы «Араукана».

71

Фигероа Франсиско де (1536–1617) – поэт.

72

Падилья Педро де (вторая половина XVI в.) – поэт и импровизатор.

73

Бернардо дель Карпио – легендарный герой испанского эпоса.

74

Гарсиа де Паредес Дьего (1466–1530) – один из выдающихся воинов в итальянской кампании.

75

Хулиан Ромеро – один из испанских военачальников, отличившихся во время войны во Фландрии (1573).

76

Благодарение господу (лат.).

77

…буду совой, которая это масло… выпьет. – По народному поверью, совы выпивали масло из лампад.

78

Нагишом (лат.).

79

…мы встретились с одним генуэзцем… антихристом для испанских денег… – Получаемое из колоний золото уходило за границу и оседало в генуэзских банках.

80

Безансон – город во Франции, во времена Кеведо принадлежавший испанцам; важный банкирский центр. Непонятно, почему Кеведо поместил его в Италии.

81

…преображенный в звонкую монету… – намек на то, что пирожники начиняли свой товар мясом казненных. В подлиннике игра слов hecho cuarto означает «четвертованный» и «превращенный в куарто».

82

Пассакалья – медленный испанский танец.

83

…день ее святого Мартина. – В этот день было в обычае колоть свиней.

84

Вечный покой (лат.).

85

Все начали… прикладываться к полу. – Землю целовали, чтобы оградить себя от опасности.

86

…идальго, с домом и родовым поместьем в горных краях… – Жители горных районов на севере страны претендовали на особое благородство, ибо не знали над собой власти мавров.

87

Например (лат.).

88

Свят (лат.).

89

Из-за куска хлеба (лат.).

90

…в бурой одежде… – Дорожная одежда обычно бывала бурого цвета.

91

…царь, что привык к яду… – Имеется в виду Митридат VII, царь Понтийский (123 – 63 до н. э.). Опасаясь отравления, всю жизнь приучал себя к ядам.

92

…пойду отведать похлебку у монастыря святого Иеронима… – У ворот монастырей в определенные часы беднякам раздавали пищу.

93

…кладбище Антигуа в Вальядолиде… – По народному поверью, земля на этом кладбище, якобы привезенная из Палестины крестоносцами, быстро уничтожала трупы.

94

Дон Хуан. – Имеется в виду дон Хуан Австрийский (1547–1578), побочный сын императора Карла V, победитель в битве при Лепанто; Луис Кихада – его воспитатель, майордом Карла V.

95

Великий Полководец – Гонсало де Кордова (1453 —: [1515), завоевал Неаполитанское королевство.

96

Арголья – игра в мяч, который забрасывали в обруч.

97

… в горах близ Алькала. – Алькала стоит на равнине.

98

…мученический конец святого Стефана… – По преданию, святой Стефан был побит камнями.

99

Апосентадор – чиновник-квартирмейстер для важных лиц, прибывавших в Мадрид.

100

…мотовило святого Андрея. – Мотовило своей формой напоминает андреевский крест, который должны были носить лица, осужденные инквизицией на длительное покаяние.

101

Писпириганья – детская игра, в которой щиплют друг друга.

102

Сеньор (португ.).

103

Кавалер (португ.).

104

…кровью… агнца, лишь с помощью которой можно обрабатывать самые твердые алмазы… – Во времена Кеведо алмазы обрабатывались другими алмазами и горячей кровью коала или другого животного.

105

Идальго из придворных (португ.).

106

Человек весьма благородного происхождения (португ.).

107

Один посмотрел на другого… – строки из популярного романса о смерти дона Алонсо де Агиляра.

108

Каса дель Кампо – загородный мадридский парк, место прогулов столичной аристократии.

109

Валенсуэла – лошадь берберийской породы.

110

Лоа – род пролога, восхваляющего лицо, которому посвящена пьеса, подчеркивающего заслуги актеров и взывающего к благосклонности зрителей.

111

Сенат – обычное почтительное обращение к зрителям.

112

Рамон Алонсо – испанский поэт и драматург XVII века.

113

Гарсиласо де ла Вега (1503–1536) – знаменитый испанский поэт-лирик.

114

Мушкетеры – зрители из простого народа, заполнявшие стоячие места в той части театра, которая теперь называется партером.

115

Пинедо Бальтасар, Санчес де Варгас Эрнан, Моралес Алонсо де, по прозвищу Божественный, – популярные актеры конца XVI – на «чала XVII века.

116

…служанка, которая была родом из Галисии. – Образ галисийца вошел в испанскую литературу как воплощение необразованности и глупости.

117

…стал покушаться на роль папаши антихриста. – По поверью, антихрист должен был родиться от священника и монахини.

118

Субботний стол. – В Кастилии было принято не есть мясо не только в пятницу, но и в субботу. Но постепенно церковь стала разрешать есть по субботам головы, ножки, жир и сбой.

119

…звали ее Мата… – то есть „Убей!“ (исп. matar – убивать).

120

Доминго Тиснадо – пирожник; Эскамилья Перо Васкео – наемный убийца, повешенный в Севилье; Алонсо Альварес де Сориа, он же Кривой, – сатирический поэт, повешенный в Севилье в 1604 году за непочтительное прозвище, данное коррехидору. Альварес укрылся в церкви, но был пойман полицейским во время ночной вылазки. Этому коррехидору и полицейскому и хотят отомстить новые друзья Паблоса.

121

…решил… перебраться в Вест-Индию… – то есть в Америку; так по традиции, идущей от Колумба, в Испании называли Новый Свет.

122

Перевод посвящений здесь и далее выполнен А. Косе.

123

Проперций Секст (50–16 гг. до н. в.) – римский элегия.

124

Не презирай ты и снов, из блаженных ворот исходящих,

Эти блаженные сны смыслом великим полны (лат.).

„Элегии“, IV. Перевод Л, Остроумова.

125

Ипполит (III в.) – римский епископ, мученик, канонизированный церковью, автор трудов религиозного характера.

126

Клавдиан (365–408) – последний классический римский поэт, автор поэмы „Похищение Прозерпины“.

127

Петроний Арбитр (I в.) – римский писатель, автор „Сатирикона“.

128

Пес легавый во сне преследует с лаем зайчонка (лат.).

129

И созерцает во сне, содрогаясь, судебное кресло (лат.)

130

Святой рыбарь – апостол Петр. В Евангелии от Иоанна говорится, что Петр мечом отсек ухо Малху, слуге первосвященника, когда тот вместе с другими слугами и Иудой пришел захватить Христа. Но в Евангелии не сказано, что Малх оскорбил Христа или что Иоанн указал Петру на Малха.

131

Лимб. – У католиков – местоприбывание душ всех ветхозаветных праведников и младенцев, умерших до крещения.

132

Я дипломированный магистр фехтования… – Здесь, как и в „Истории жизни пройдохи“, Кеведо изображает Луиса Пачеко де Нарваеса.

133

…раны разъезжали на мулах… – то есть раны эти влекут за собой смерть столь же неизбежно, сколь и лечение негодного врача. Врачи того времени разъезжали на мулах.

134

Иуда, отверженный апостол. – Иуда Искариот был предложен кладовщикам в качестве защитника, так как был казначеем и кладовщиком у апостолов.

135

Сицилийских муз (лат.).

Sicelides musae – то есть музы греческого поэта Феокрита (III в. до н. э.), жившего в Сицилии, буколической поэзии которого подражал Вергилий.

136

…возвещал рождение Христа… – IV буколика Вергилия, воспевающая рождение сына Азиния Подлиона, римского военачальника и государственного деятеля, истолковывалась в средние века как предсказание рождения Христа.

137

Октавия – сестра императора Октавиана. Велела выдать Вергилию баснословную сумму денег, когда услышала в его чтении эпизод „Энеиды“, посвященный смерти ее сына Марцелла.

138

…повинен был в поклонении его рожкам… – В римский пантеон входило полевое и лесное божество Фавн (греческий Пан), изображавшийся с рожками.

139

…ангелы стали вызывать им… евангелистов. – В качестве защитников писцам предлагают людей, тоже занимающихся письмом.

140

…пусть поднимут палец – то есть поклянутся.

141

Все… в своем отчитываются, а эти… в чужом. – Генуэзские купцы держали на откупе в Испании все меняльное дело я были ростовщиками. Поэтому они отчитываются только в „чужом“ добре.

142

…какой-нибудь Диоклетиан или Нерон… – Диоклетиан (245–313) и Нерон (37–68) – римские императоры, особенно жестоко преследовавшие христиан.

143

Аверн – глубокое озеро в кратере вулкана в Кампании; считалось входом в подземный мир. Здесь Авера – вообще вход преисподнюю.

144

Пселл – Константин (в монашестве Михаил) Пселлос, византийский писатель, философ и государственный деятель XI века.

145

Эней – главный герой поэмы Вергилия „Энеида“, оборонявший Трою от греков; часто именуется благочестивым.

146

…в самое белое целится… – центр мишени в Испании делался белым. По-испански „белая“ – blanca; в то же время это и название мелкой монеты. В Мехико и Сеговии были монетные дворы.

147

„Бича бесам“ (лат.).

„Flaqellum demonium“ – одна из многочисленных книг, описывающих способы изгнания бесов из одержимых ими людей.

148

…они пользуются им как орудием для того, чтобы творить зло. – Верхний конец жезла, символа власти альгуасила, был украшен крестом.

149

Радамант – в греческой мифологии сын Зевса и Европы; за свою справедливость был назначен судьей в царстве мертвых.

150

Ахеронт – река в царстве мертвых и олицетворяющее ее божество.

151

…могли бы сойти за отшельников и коррехидоров. – И те, и другие носили длинные бороды.

152

Иероним Босх (настоящая фамилия – ван Акен; 1450–1516) – нидерландский художник, проявлявший неисчерпаемую изобретательность в изображении всякой нечисти.

153

Поелику обычай есть тоже закон (лат.).

154

Дорога серебра может означать и дорогу, по которой доставляют серебро, и то, что серебро несет купцам гибель.

155

Пьяченца – с середины XVI века крупный банковский центр (Северная Италия).

156

…название этих жезлов да тех, кто их носит. – Жезл альгуасила называли „хустисия“, что по-испански означает „правосудие“, „справедливость“; так же именовался и сам альгуасил.

157

….даже Ироду довелось пророчить… Согласно библейской легенде, через Ирода сбылось пророчество о Христе;…встречается мед и в челюсти львиной – лев носил в пасти мед пророку Иеремии.

158

Гоффредо – вероятно, Вифред (Гифре), освободитель Барселоны от арабов и первый ее граф (IX в.).

159

„Священным искусством“ (лат.).

„Ars sacra“ – Такого сочинения у Демокрита нет. Под „Священным искусством“ разумеют учения египетских жрецов. Возможно, Кеведо так именует сочинения Демокрита, возникшие после пребывания последнего в Египте. Рассказ о посвящении Демокрита в таинства магов основав на ошибочном толковании слов греческого историка Геродота.

160

Демокрит из Абдер (460–370) – греческий философ-материалист, основатель школы атомизма; Авиценна (Абу-Али Ибн Сина; 980 – 1037) – арабский философ и врач; Гебар (Абу-Мута Джафар аль-Софи; 780–840) – преподавал алхимию в высшей школе в Севилье, астроном и математик, считался одним из отцов алхимии; Раймунд Луллий (1235–1316) – каталонский философ, ученый и миссионер; занимался алхимией.

161

Сцевола Кай Муций. – Во время осады Рима царем этруссков Порсенной (508 до и. э) покушался убить его; схваченный приближенными царями, сжег себе правую руку, чтобы доказать свое презрение к смерти.

162

Титий – В греческой мифологии – великан, покушавшийся на честь Латоны, матери Аполлона и Артемиды; был убит ими, а в царстве мертвых два коршуна непрестанно терзали его печень, средоточие страстей.

163

Печать Гермеса. – Имеется в виду Гермес Трижды Величавый, греческое наименование египетского бога Тота, считавшегося отцом алхимии.

164

…приступили к Великому делу – то есть к поискам философского камня – вещества, способного превращать неблагородные металлы в благородные; долгое время отождествлялся с панацеей – лекарством от всех болезней.

165

„Покойный отец воскрес!“ – образчик языка алхимиков, непонятного непосвященным.

166

…Дом жизни… – Все небо астрологами разделено на двенадцать разных домов, образованных горизонтом, меридианом и окружностями, проходящими через север и юг горизонта. Первый наиболее восточный дом назывался домом жизни. Влияние светил определяется их аспектом, или углом, образованным между прямыми, соединяющими их с землей, а также положением их в том или ином доме.

167

Приверженец геомантии – прорицатель, предсказывающий будущее по тем фигурам и линиям, которые образуются от горсти земли, брошенной на какую-либо поверхность.

168

Педро де Абано (1250–1316) – итальянский врач я астролог, подвергался преследованиям инквизиции как маг и еретик.

169

Корнелий Агриппа Неттесгеймский (1486–1535) – немецкий медик, автор книги „О тайной философии“, слыл великим астрологом и чародеем.

170

Тритемий (Иоганн Триттенгейм; 1462–1516) – немецкий историк и богослов, в „Стеганографии“ изложил более ста способов тайнописи, слыл чернокнижником.

171

Кардан Джеронимо (1501–1576) – итальянский медик и математик, увлекался астрологией.

172

„О тонкости“ (лат.).

173

Юлий Цезарь Скалигер (1484–1558) – итальянский врач и филолог.

174

„Ученейших упражнениях“ (лат.).

175

Артефий (ум. 1130) – автор пяти трактатов, в том числе трактата „О характере планет, пении и движении птиц, о вещах прошедших и будущих и о философском камне“.

176

Мизольд (Антуан Мазо; 1510–1578) – французский врач и астролог.

177

Теофраст Парацельс (1493–1541) – немецкий врач и алхимик.

178

„Ключей Соломоновых“ (лат.).

„Claviculae Salomonis“ – книга неизвестного автора о методах заклинания духов.

179

Против всех мирских опасностей» (лат.).

180

Катан Христофор (XVI в.) – швейцарский философ; Расис Мо-хаммед-абу-Бекр Ибн-Захария (850–923) – врач, уроженец Хорасана, занимался алхимией.

181

Теснье Жан (1509–1598) – бельгиец, издал ряд чужих книг под своим именем («Физиономия», в частности, приписывается врачу Коклесу).

182

Скотт Майкл (1214–1291) – шотландец, длительное время живший в Германии и Италии, переводчик Аристотеля на латинский; прославился как алхимик и маг.

183

Офиты. – Сведения об офитах и упоминаемых дальше ересях Кеведо заимствовал из «Каталога ересей» Филастриля, епископа города Брешии, жившего около 380 года и сообщавшего весьма фантастические сведения.

184

Досифей (I в.) – самарийский маг, утверждавший, что он мессия. Учеником его был Симон-маг: для того, чтобы убедить народ, что он действительно вознесся на небо, Симон-маг спрятался в пещеру, где я умер от голода.

185

Лукан Марк Анней (39–65) – римский эпический поэт, родом испанец.

186

Аккаронская муха – Беель-Зебуб (Вельзевул) В переводе это слово означает «повелитель мух»; Беель-Зебуб был идолом филистимлян в городе Аккарон в Сирии.

187

Осия – царь Израиля, согласно библейскому преданию, наказанный пророком Ильей за то, что, упав из окна в своем дворце, послал к оракулу Беель-Зебуба узнать, поправится ли он.

188

Иштар, Ваал, Астар, Молох, Ренфан – божества вавилонян, ассирийцев, древних семитских народов.

189

Тамур – египетский фараон во времена Моисея, его изображению поклонялись еврейские женщины.

190

Бабалифы (баалиты) – те, кто поклонялся вавилонскому божеству Белу – богу земли.

191

Менандр – самарийский маг, выдавал себя за Спасителя; Сатурнин – антиохиец, ученик Менандра, жизнь считал роковым даром, восставал против брака и проповедовал воздержание.

192

Сатурнин – антиохиец, ученик Менандра, жизнь считал роковым даром, восставал против брака и проповедовал воздержание.

193

Василид (II в.) – антиохиец, утверждал, что распят был не Христос, а Симон Киринеянин; Николай Антиохийский – глава секты, допускавшей многоженство; Карпократ (I в.) – родом из Александрии, почитал Христа сыном Иосифа и отрицал его божественную природу; Керинф (I в.) – антиохийский еврей, признавал два начала – бога и материю; Эбион – ученик последнего, отрицал божественность Христа.

194

Валентин (II в.) – египтянин, создал учение о зонах – аспектах природы и деятельности божества.

195

фригиец Монтан (И в.) – языческий жрец, принявший христианство и объявивший себя пророком, утверждал, что Параклит (утешитель, согласно Евангелию оставленный Христом своим ученикам после того, как он их покинул, и отождествляемый церковью со святым духом) открылся через него людям.

196

Непот – египетский епископ, создавший учение о наступлении на земле тысячелетнего царствия божья.

197

Сабин – епископ гераклейский; Арий (IV в.) – глава секты, отрицавшей божественную сущность Христа.

198

Климент V – папа римский (1305–1314), наследовавший Бенедикту XI (1303–1304), запретил в 1312 г. религиозный рыцарский орден тамплиеров (храмовников), члены которого, награбив в крестовых походах огромные богатства, стали банкирами и придали ордену могущество.

199

Вильгельм I Нассауский (1533–1584) – основатель независимых Нидерландов. До открытого перехода в протестантизм защищал протестантов от притеснений католиков. Был женат четвертым браком на вдове генерала Колиньи, протестантского вождя, убитого во время Варфоломеевской ночи католиками в Париже (1572).

200

Манес (218–276) – перс, основатель секты манихеев; в основе его учения лежит дуализм – противоречие злого и доброго начала во внешнем мире и в человеке.

201

Без Теодор де (1519–1605) – швейцарец, деятель Реформации во Франции.

202

Иосиф Скалигер Юстус (1540–1609) и Анри Эстьен (1528–1598) – французские гуманисты!

203

Меланхтон (1497–1560) и Гелий Эубан (1488–1540) – немецкие гуманисты.

204

…епископ дон Олпас и граф дон Хулиан – предатели, способствовавшие завоеванию Испании арабами в VIII в.

205

Маскарон – гротескное изображение человеческой головы на архитектурной детали.

206

Педро Хирон, герцог де Осуна (1579–1624) – вице-король Неаполитанского королевства.

207

Метродор Хиосский – представитель византийской атомистической школы, отличался крайним скептицизмом в отношении познавательных способностей человека.

208

Франсиско Санчес – португальский ученый (1550–1623), автор книги «Quod nihil scritur», у Кеведо – «Nihil scitur».

209

Маркиз де Вильене (1384–1434) – испанский поэт и эрудит, слывший чернокнижником. По преданию, велел после смерти изрубить себя на мелкие куски и заключить в бутыль, чтобы воскреснуть для новой жизни.

210

Гуадиана – река в Испании, то скрывавшаяся под землей, то выходящая на поверхность.

211

…кому обещана была лишь подобающая им хвала – то есть читателю в предисловии.

212

Мирена Рикеса – анаграмма имени доньи Марии Аны Энрикес де Гусман, придворной дамы.

213

Будь здоров (лат.).

214

Если же тут наконец сама начала бы природа

Вдруг говорить и средь нас кого-нибудь так упрекнула:

«Что тебя, смертный, гнетет и тревожит безмерно печалью

Горькою? Что изнываешь и плачешь при мысли о смерти?

Ведь коль минувшая жизнь пошла тебе впрок перед этим

И не напрасно прошли и исчезли все ее блага

Будто в пробитый сосуд налитые, утекши бесследно,

Что ж не уходишь, как гость, пресыщенный пиршеством жизни,

И не вкушаешь, глупец, равнодушно покой безмятежный?

Лукреций. „О природе вещей“, книга третья, стихи 931–939

Перевод с лат. Ф. А. Петровского

215

Человек, рожденный женою (лат.).

216

Ратный труд есть жизнь человека на земле (лат.).

217

Да сгинет день, когда я родился (лат.).

218

Buphtalmus, орорапах… – латинские и греческие слова., обозначающие различные растения.

219

Вака, сальтарен, чакона, фолия – испанские народные танцы.

220

Восьми язычный Калепинов лексикон – известный во времена Кеведо словарь, составленный итальянским лексикографом Амброзио Калепино.

221

…средь лекарей никто „доном“ не величается… на что им сей дар… – В подлиннике непереводимая игра слов: „don“ по-испански значит также „дар“.

222

Гонсалес, Альварес – распространенные испанские фамилии.

223

Масиас Сантьяго, по прозвищу Влюбленный, галисийский трубадур (1340? – 1370?), прославившийся своим служением даме и своей трагической гибелью.

224

Нечестивый бежит, когда никто не гонится за ним (лат.).

225

Хуан де ла Энсина (правильнее де Энсина) (1469–1529), испанский поэт и драматург. Его шуточное стихотворение „Нелепица“ („Disparatada“) получило широкую известность; имя автора стало употребляться как нарицательное.

226

Аще добро твориши, разумей, кому твориши, и будет благо» дать благом твоим (лат.).

227

Взбесившийся Король, король Перико – персонажи испанских поговорок, сказочные короли, якобы царствовавшие в незапамятные времена.

228

Матео Пико – персонаж испанской поговорки, символизирующий многословную глупость.

229

…полутора тысяч не пожалею. – Намек на то, что при подаче апелляции в высший судебный орган необходимо было внести полторы тысячи добл (добла – старинная испанская монета, равная приблизительно десяти песетам).

230

Индийские флотилии не оскудели, хоть Генуя и напустила своих пиявиц через Испанию на гору Потоси —…Серебряные рудники Потоси (ныне в Боливии) приносили Испании в среднем миллион песо в год. Смысл фразы: несмотря на то, что генуэзские банкиры наложили лапу на богатства, вывозимые Испанией из ее американских колоний, приток богатств пока не скудеет.

231

Фуэро-Хуэго (от лат. forum judicum) – установившееся в XI веке название испанского свода законов, сложившегося на основе древнеримских и готских правовых норм к концу VII века и сохранявшего свою силу до середины XVIII столетия.

232

…толпа всевозможных Менокиев, Сурдов и Фабров, Фаринациав и Кухациев… – Среди латинизированных фамилий законоведов, явно пародийных и выдуманных Кеведо, есть и реально существовавшие: итальянские юристы Сурдо (ум. 1598) и Фариначчи (1554–1618), французский юрист Кюжас (1520–1590); упоминаются также в «Часе воздаяния».

233

Относительно шестой заповеди (лат.).

234

О ссудах (лат.).

235

Кинтал – мера веса, равная 46 кг.

236

Аграхес – один из второстепенных персонажей рыцарского романа «Амадис Галльский».

237

Арбальяс (Трепло); Чисгаравис (Балбес) – прозвища, превратившиеся в имена нарицательные.

238

Педро Грулъо – фольклорный персонаж, которому приписывались всевозможные нелепые пророчества, изречения и стихи.

239

Чтоб провидцем стать, рожден… – Кеведо возлагал большие надежды на Филиппа IV, родившегося в страстную пятницу 8 апреля 1605 года и вступившего на престол как раз в то время, когда писался «Сон о смерти». В частности, он, как и многие, ждал, что новый король отстранит от власти ненавистного народу временщика Филиппа III Родриго Кальдерона, на что писатель прозрачно намекает в строках: «И довольно для того вышвырнуть котел дырявый» (испанское слово «caldero» значит «котелок»). Дьего Кальдерой действительно был казнен, но дальнейший ход событий не оправдал надежд Кеведо.

240

Калаинос, Кантимпалос – персонажи испанских поговорок.

241

Здесь: изначальное и довременное (лат.).

242

Дуэнья Кинтаньона – персонаж романсов о рыцарях Круглого стола, посредница между рыцарем Ланселотом и его возлюбленной королевой Джиневрой.

243

Да почиют в мире (лат.).

244

В вашем присутствии (лат.).

245

Дон Дьего Ночеброд (don Diego de Noche), так же, как встречающиеся ниже донья Фуфыра (допа Fafula), Мари Подол Подбери (Mari-Zapalos), Мари Толстоножка (Mari-Rabadilla), Марта, душа Гарибая, Варгас, Мигель де Бергас и другие – персонажи испанских пословиц, поговорок и речений.

246

…как сущий геомант… – прорицатель, предсказывающий будущее по тем фигурам и линиям, которые образуются от горсти земли, брошенной на какую-либо поверхность.

247

…ауто, что ставят в праздник тела Христова. – Праздник тела Христова празднуется в католических странах в первый четверг после праздника святой троицы! в этот день устраивались религиозные шествия и ставились ауто – одноактные пьесы религиозно-аллегорического содержания.

248

Дьего Морено – персонаж двух интермедий Кеведо, рогоносец.

249

Мальсавидильо (исп. Malsabidillo) – смысловое прозвище, нечто вроде малознайки.

250

Великое соединение – Астрологический термин, обозначает встречу Юпитера и Сатурна, якобы предвещающую великие перемены.

251

…множество ликов смерти будет явлено в четках… – Зерна четок часто изготовлялись в виде черепов.

252

Птоломей Клавдий (ок. 185–254) – знаменитый греческий геометр, астроном и физик, жил в Александрии; Магин (Джованни Антонио Маджини; 1555–1617) – итальянский астроном и математик, автор трактата по астрологии; Ориган (Давид Ориганус Тест; 1558–1628) – немецкий астроном.

253

Мендоса – знатный испанский род, отличавшийся крайней приверженностью ко всякого рода суевериям.

254

Если хочешь знать все языки… – Далее идут лингвистические шутки Кеведо, которые не всегда поддаются расшифровке.

255

…Чтобы заговорить на арабском, достаточно залаять по-собачьи… – Арабы в IX веке завоевали большую часть Испании; много веков прошло в постоянных войнах с пришельцами, пока к концу XV века в Испании закончилась реконкиста (отвоевание). Арабов-мусульман христиане называли неверными собаками.

256

Панормитан – Джеронимо Панормитано (ум. 1570), монах-доминиканец, автор трудов по богословию. Абад – по-видимому, Джакомо Аббати, итальянский монах-цистерцианец, живший в XIII веке, автор комментариев к книгам Исайи, Иеремии и к Апокалипсису, а также пророчеств, составленных в туманных выражениях.

257

«Одиночества» – известная поэма Луиса де Гонгоры (1561–1627), одного из основателей литературного направления культизм (см. с. 531). Поэма написана в 1612–1613 годах.

258

Перевод А. Косе.

259

Позты-мороженщики. В подлиннике поэты-чаркиасы (poetas charquias); Пабло Чаркиас, современник Кеведо, придумал колодец-ледник, в котором вода была холодной даже в жару.

260

Гарсиласо – то есть Гарсиласо де ла Вега, знаменитый испанский поэт-лирик.

261

…С символом виноградаря – копьем… – По-испански «виноградарь» и «сторож виноградника» – одно и то же слово.

262

…темнотою сочинений модных стихотворцев… – Выпад против Гонгоры и его школы.

263

…мотающее пряжу нашей жизни… – По солнцу отсчитывается время.

264

Любимец цирюльников. – Цирюльники занимались врачеванием, а в античной мифологии Аполлон-Гелиос (Солнце) считался покровителем врачевателей.

265

Маны – согласно римской мифологии, души умерших, хранители домашнего очага; лемуры – ночные духи, души умерших, требовавшие умилостивления.

266

…Удача… с… лысой головой… – По традиции, идущей от античности. Удача изображалась лысой.

267

Созвучие латинского слова toro с испанским toro, означающим «бык». Тогда с ложа отец (лат.), «Энеида». Ф. Кеведо, обыгрывая, меняет смысл фразы на «тогда племенным быком».

268

Солнцу случилось остановиться… – По библейской легенде, его остановил Иисус Навин во время войны с аморитами.

269

Видала я, как ты пасешь коров… – В «Одиссее» есть рассказ о том, как спутники героя украли коров, посвященных Аполлону-Гелиосу,

270

Нынче у нас двадцатое июня… – Работая над «Часом воздаяния», Кеведо проставил здесь и год (1635). Но так как рукопись была издана только после смерти писателя, указание на 1635 год сняли.

271

Верую (лат.).

272

Прими (лат.).

273

…как… последователь жены Пилата, верил в сны… – В Евангелии от Матфея сказано, что когда Пилат сидел на судейском месте, пришел посланный его женою человек и передал; «Не делай ничего праведнику тому, потому что я ныне во сне пострадала за него».

274

Помни, человек (лат.).

275

…свинья святого Антония! – По преданию, спутником Антония в пустыне, где он спасался, была свинья.

276

Штёфлер Иоганн (1452–1531) – немецкий астроном, астролог и математик, вызвал панику предсказанием всемирного потопа; он действительно погиб в предсказанный им день от упавшей на него книжной полки. Арголи Андреа (1570–1653) – итальянский философ, врач, математик, астроном и астролог.

277

Потентат после обеда – сатира на Филиппа IV (1621–1665), Оливареса (1587–1645) и королевские советы.

278

Здесь: лицо (лат.).

279

Тацит Корнелий (53 – 120) и Саллюстий Гай Криеп (86–34 до и. э.) – римские историки; Полибий (204–121 до н. э.) и Фукидид (464–395 до н. э.) – греческие историки.

280

Датские прожектеры – сатира на Испанию. Картина пожара дворца и разрушений при его тушении могла быть вдохновлена действительными пожарами королевского дворца в 1634 и 1640 годах.

281

Густой толпой (лат.).

282

«Что с ними сталось?» – цитата из «Строф на смерть отца» Хорхе Манрике, испанского поэта XV века.

283

Бартоло (1313–1357), Бальдо (ум. 1400), Аббати, Сурдо (ум. 1598), Фариначчи (1554–1618), Тоска (1535–1620), Анчарано, Ольдраде (ум 1335), Маскорди (ум. 1588) – итальянские юристы; Кюжас (1520–1590), Лёфевр (ум. 1340), Шаснё (1480–1541) – французские юристы; Коваррубиас (1512–1577), Монтальво (1549–1610) – испанские юристы; Грегорио Лопес (1542__1596) – испанский писатель, писал на богословские темы.

284

Дигесты (или пандекты) – основная часть римского гражданского права.

285

Там (лат.).

286

…между пыткой иглами и огнем – то есть перед самым концом света, когда антихрист, согласно легенде, будет вербовать себе сторонников, загоняя им колючки под ногти.

287

Гибели тленного от огня (лат.).

288

Здесь: вечность (лат.).

289

Календарь. – В старинных календарях приводились и предсказания на данный год.

290

Концом края (лат.).

291

Неаполитанский конь – то есть Неаполитанское королевство (иначе королевство Обеих Сицилий), бывшее в то время (с 1615 г.) под управлением испанского вице-короля дона Педро Хирона, герцога Осуны. В неаполитанском гербе был изображен конь; кроме того, на одной из площадей Неаполя высился бронзовый монумент коня, олицетворявший независимость Неаполя.

292

Тенедос – остров у малоазиатского побережья Турции. Стр. 442…каждый год платить дань… – Неаполитанское королевство считалось издавна феодом церкви.

293

Великий князь Московии… – Скрытый намек на испанские дела.

294

Апеллес (356–308 до н. э.) – наиболее известный живописец Древней Греции.

295

Дараха – героиня вставной новеллы в плутовском романе Матео Алемана (1547 – ок. 1614) «Гусман де Альфараче».

296

…с кустом бузины, на котором удавился Иуда… – В Испании распространено поверье, что Иуда удавился на бузине.

297

Принц Оранский, Генрих Фридрих Нассауский (1584–1647) – правитель Нидерландской республики, отобрал у испанцев несколько городов, сильно развил флот и колонии.

298

Траян Боккалини (1556–1613) – итальянский сатирик.

299

Король-католик – испанский король; христианнейший король – король французский.

300

Ты прах (лат.).

301

Во прах возвратишься (лат.).

302

Спагирический философ – алхимик, ориентирующийся на идеи немецкого врача и естествоиспытателя Парацельса (1493–1541) о химической деятельности организма.

303

То же, что Opus magnum, – алхимия (лат.).

304

Арно де Вильнев (1240–1313) – французский врач и алхимик; Мориено (XI в.) – итальянский алхимик, оставил сочинения на арабском языке; Теофраст (371–264 до н. э.) – греческий философ, математик и натуралист; Кроллий Освальд (ум. 1609) – немецкий алхимик; Либавий Андреас (ум. 1616) – немецкий врач, химик и алхимик.

305

Да, сударь! (фр.).

306

Честное слово! (фр.).

307

Сударь! (фр.).

308

Господи! (фр.).

309

Мерзавец! (фр.).

310

Франсуа Равайяк (1578–1610) – убийца короля Франции Генриха IV, отца Людовика XIII.

311

…второй – мать. – Мать Людовика XIII Мария Медичи дала в руки кардинала Армана Ришелье (1585–1642) власть, но, не встретив в нем покладистого царедворца, объединилась с его врагами и повела борьбу с ним, закончившуюся для нее полным поражением (1630) и смертью в изгнании (1642).

312

…корона уготована брату его… – то есть Гастону Орлеанскому (1608–1660). Трусливый интриган, он всю жизнь плел заговоры, из которых выпутывался после их разоблачейия, жертвуя союзниками.

313

Монморанси Генрих, герцог (1595–1632) – маршал Франции; приняв сторону Гастона Орлеанского, предоставил ему убежище в Лангедоке, где был губернатором; поднял против Ришелье восстание, был взят в плен и казнен.

314

Членов Совета десяти (ит.).

315

Следовательно (лат.).

316

Поэтому (лат.).

317

Из этого вытекает (лат.).

318

Нельзя отрицать (лат.).

319

Ледигьер Франсуа де Бонн, герцог (1543–1627) – маршал Франции. Воевал то против герцога Савойского, то в союзе с ним.

320

…выкурил герцога Лотарингского из дому… – Герцог Лотарингский Карл III выступил против французского короля в Тридцатилетней войне и был изгнан из своих владений, занятых французами (1634).

321

Павийский лес – место сражения между войсками Франции и Священной Римской империи (1525). Король Франции Франциск I потерпел здесь жестокое поражение, стоившее жизни тысячам французов, и был взят в плен.

322

Карл Пятый (1500–1558) – был императором Священной Римской империи (1519–1556) и королем испанским под именем Карла I (1516–1556); противник Франциска I.

323

Нордлингеновая печь. – Имеется в виду битва под Нордлингеном, городом в Баварии. В 1634 году испанцы, австрийцы и баварцы победили там шведов.

324

Вплоть до душевного изнеможения (лат.).

325

…Диета. – Слово это по-испански означает не только диету, но и сейм, съезд, собрание.

326

…разумнее, нежели Амфион – то есть чем музыка. Согласно греческой мифологии, при построении стен города Фивы камни соединялись сами собою под звуки лиры Амфиона.

327

…похищал женщин… – По преданию, первые жители Рима похищали женщин соседнего племени – сабинянок.

328

Гортензий Квинт Гортал (114 – 50 до н. э.) – римский оратор, добившийся значительных богатств и высокого общественного положения красноречием и продажностью.

329

Сант-Яго! – боевой клич испанцев: «Святой Иаков!» Последний считался покровителем Испании, с тех пор как в Компостеле в IX веке были открыты якобы его мощи.

330

Серторий Квинт (ок. 123 – 72 до н. э.) – римский полководец, сформировавший в Испании войско, с помощью которого нанес поражение Риму.

331

Нумансия – город в древней Испании, оказавший героическое сопротивление римскому полководцу Сципиону Африканскому Младшему (133 до н. э.).

332

Верности Лютеру (лат.).

333

…события на острове Рэ… – Имеется в виду высадка английского десанта в помощь протестантскому городу Ларошель, осажденному Ришелье. Десант был оттеснен, и город взят Ришелье (1628).

334

…вступление моих кораблей в Кадис. – В 1596 году город был захвачен и разграблен англичанами.

335

Повести армию на поле сражения… – Кеведо здесь обиняком дает советы изнеженному Филиппу IV.

336

Канны – селение в Италии, при котором Ганнибал навес крупное поражение римскому войску (216 до н. 8.).

337

Дон Себастьян (1557–1578) – португальский король, убит битве против мавров при Алькасар-Кивире.

338

Остров монопантов – сатира на герцога Оливареса и его приспешников. Слово «монопанты» в переводе с греческого означает «единицы, владеющие и управляющие всем»! под монопантами подразумеваются Оливарес и его приспешники.

339

…на островах между Черным морем и Московией… – Читай – в Испании.

340

Прагас Чинкольос (по-гречески: «помеха проконсула») – анаграмма Гаспара Кончильоса-Оливареса; Филаргирос («златолюб») – имеется в виду личный секретарь Оливареса Хуан-Баутиста Саанс-и-Наваретте; Хризостеос («золотой телец») – государственный секретарь дон Антонио Карнеро, с 1639 года камердинер Филиппа IV Данипе («ростовщик») – анаграмма иезуита Хуана де Пинеда, одного из врагов Кеведо; Арпиотротон – анаграмма слова «протонотарий». Имеется в виду протонотарий арагонский, друг Оливареса, дон Херонимо де Вильянуава (точный перевод слова «арпиотротон» – коршун белых ног; Кеведо намекает на скандальную историю с монахинями монастыря Сан-Пласидо, основателем которого был Вильянуэва); под именем Пакас Масо выведен адвокат Оливареса лисенсиат Хосе Гонсалес; Алкелмиастос («алхимик») – Эрнандо де Саласар, иезуит, изобретатель гербовой бумаги (1636).

341

Об исходе Израиля (лат.).

342

Мы признаем… – Весь абзац является пересказом Библии.

343

Восславьте господа (древнеевр.).

344

….мы… обратились к Аарону. – Когда евреи попросили Аарона, брата Моисея, дать им богов, он сделал из золотых украшений тельца, которому евреи и стали поклоняться. Спустившись с горы Синай, разгневанный Моисей разбил золотого тельца, истолок его в порошок и, размешав с водой, заставил идолопоклонников выпить этот напиток.

345

Зачем (лат.).

346

Мятутся народы, и племена замышляют тщетно… против господа и против посланника его (лат.).

347

Христианнейший король – король французский.

348

Король-католик – испанский король.

349

Собственное побуждение (лат.).

Motu proprio – вид папских булл, изданных по собственному его почину и начинающихся с этих слов.

350

…зубы и челюсти родной матери и брата-наследника… – то есть Марии Медичи и Гастона Орлеанского, бежавших после разгрома противников Ришелье в Брюссель (тогда испанское владение) и там «объедавших» испанцев.

351

Они ожидали Иерусалим весь в золоте и драгоценных камнях (лат.).

352

Примером (лат.).

353

Льеж – до 1704 года столица суверенного Льежского епископата, входившего в священную Римскую империю; государем его являлся епископ.

354

…Амедея, прозванного Миротворием… – Прозвище Миротворца заслужил в Савойском доме не Амедей, а граф Эмоя (ум. 1343).

355

…одержим… помыслами о власти над Кипром… – Герцога Савойского дома начиная с XI века носили титул королей Кипра, хотя островом этим и не владели.

356

Д'Анкр Кончиви, маршал (ум. 1617) – фаворит Марии Медичи; достиг высочайших постов, вызвал всеобщую ненависть и был казнен по наущению фаворита Людовика XIII де Люина.

357

Де Люин Шарль, маркиз д'Альберг, герцог (1578–1621). – Добившись после убийства д'Анкра казни его вдовы и изгнания Марии Медичи, захватил всю власть в королевстве, однако а сам вскоре был казнен.

358

Тем же законом (лат.).

359

Нищим (ит.).

360

Разбойником (ит.).

361

Непотизм – замещение доходных или видных мест родственниками, своими людьми; кумовство.

362

О государстве, или о Справедливом (лат.).

363

Происходит распадение до первичной материи (лат.).

364

На тиранов ропщут… – выпад против Оливареса.

365

Добивайся милости судеб и богов, почитай удачливых, а неудачливых беги (лат.).

366

Буйный лагерь Аграманта… – В поэме Ариосто «Неистовый Роланд» (1516) африканские короли в их Союзники во главе g Аграмантом собираются взять Париж, но Распря проникает в лагерь Аграманта и приводит в смятение его войско.

367

…смешав Нептуна с Бахусом… – то есть воду с вином.

Content

Франсиско де Кеведо
Избранное

Франсиско де Кеведо – человек, мыслитель, художник

Испанский Парнас, двуглавая гора, обитель девяти кастильских муз

Обреченный страдать без отдыха и срока

Река, переполняемая слезами влюбленного, да не останется равнодушной к его скорби

Пусть кончится жестокая война, которую ведет со мной любовь

Любовь с первого взгляда рождается, живет, растет и становится вечной

Рассуждения, с помощью которых доказывается, что можно любить сразу двоих

Источая скорбные жалобы, влюбленный предостерегает Лиси, что ее раскаяние будет напрасным, когда ее красота увянет

Пусть все узнают, сколь постоянна моя любовь

Постоянство в любви после смерти

Сонет, в котором содержится суждение о сходстве любви и ручья

Сонет, в коем влюбленный преувеличивает свой любовный пыл, отчаяние, вздохи и мучения

Сонет, в котором объясняется досадное непостоянство любовных тревог

Определение любви

Безмолвная любовь

Глосса в октавах

К Лиси

Лирическая летрилья

Влюбленному покоя нет

Соловью

Ручей

Песочные часы

Часы с боем

Солнечные часы

К портрету, на котором лицу некоей дамы сопутствует изображение смерти

Сонет, в котором говорится, что все вокруг напоминает о смерти

Наслаждаясь уединением и учеными занятиями, автор сочинил сей сонет

О том, что происходило в его время, Кеведо рассказывает в следующих сонетах

I

II

На смерть графа Вильямедьяны

Предостережение Испании в том, что, став владычицей многих, возбудит она зависть и ненависть многих врагов, а потому ей всегда надо быть готовой оборонить себя

Причины падения Римской империи

Сколь ни могуществен оскорбитель, он оставляет оскорбленному оружие для отмщенья

Сонет о том, сколь обманчива окажется наружная видимость, если судить по истинной внутренней сути

Равное преступление почитается неравным, если не равны свершившие оное

Продажному судье

Рассуждение о том, что имеющий многие богатства беден

Покой и довольство неимущего предпочтительней зыбкого великолепия сильных мира сего

Картины из жизни кабальеро, предающихся праздности

Бурлескная летрилья

Его величеству королю Филиппу IV. Мемориал

Летрилья

Отповедь попрошайкам, клянчащим пожертвований

Наставления юноше, отправляющемуся на поиски счастья в столицу

Отшельница и пилигрим

Против безудержной поэтической лести

Огородная свадьба

Кошачья сходка

Преимущества первого из мужчин. Главное – отсутствие тещи

Разговор дуэньи с неимущим воздыхателем

Рассказ неудачника о своем рождении и воспоследовавших от того злосчастиях

Ответ на просьбу о признании отцовства

Те, кто в погоне за твоим товаром

Обличаю любовь

Иная песня

Старухе, которая носила на цепочке золотую фигурку смерти

О любви к монашенке

О человеке бедном и женатой

Подражание Марциалу

Клоринде

Морате

Эпиграмма на Орфея

Эпитафия поэту

Эпитафия Селестине

Эпитафия грешнику

Эпитафия самому себе. Против женщин Испании

Кавалер ордена БЕРЕЖЛИВЦЕВ Преполезные советы как беречь деньги и расточать речи

БЛЮСТИТЕЛЯМ СОБСТВЕННЫХ КАРМАНОВ

ВСЕДНЕВНОЕ УПРАЖНЕНИЕ, ДОЛЖЕНСТВУЮЩЕЕ ЗАСТАВИТЬ ЛЮБОГО ЧЛЕНА ОРДЕНА СПАСАТЬ СВОИ ДЕНЬГИ В ЧАС РАСПЛАТЫ, КАКОВОЙ ГОРШЕ ЧАСА СМЕРТНОГО

ЛЕКАРСТВЕННОЕ СНАДОБЬЕ ОТ ПОПРОШАЕК МУЖЕСКА ПОЛА

ПИСЬМА КАВАЛЕРА ОРДЕНА БЕРЕЖЛИВЦЕВ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX ОТ ИСТЯГАТЕЛЬНИЦЫ-ИСТЯЗАТЕЛЬНИЦЫ

X ОТВЕТ

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

История жизни пройдохи по имени дон Паблос, пример бродяг и зерцало мошенников

Глава I, в которой повествуется о том, кто такой пройдоха и откуда он родом

Глава II о том, как я поступил в школу и что там со мной произошло

Глава III о том, как я отправился в пансион в качестве слуги дона Дьего Коронеля

Глава IV о нашем выздоровлении и о том, как мы отправились учиться в Алькала-де-Энарес

Глава V о поступлении в университет, о поборах и о тех насмешках, что достались мне там, как новичку

Глава VI о жестокостях ключницы и о моих изворотах

Глава VII об отъезде дона Дьего, об известиях о смерти моих родителей и о решениях, которые я принял на будущее

Глава VIII о путешествии из Алькала в Сеговию и о том, что случилось со мною в пути до Рехаса, где я заночевал

Глава IX о том, что произошло при встрече с одним поэтом по дороге в Мадрид

Глава X о том, что я делал в Мадриде и что случилось со мною вплоть до прибытия в Сереседилью, где я и заночевал

Глава XI о пребывании моем у дяди, о его гостях, о получении денег и возвращении моем в Мадрид

Глава XII о моем бегстве и о гож, что случилось со мною по дороге в Мадрид

Глава XIII, в которой идальго продолжает рассказ о своей жизни и обычаях

Глава XIV о том, что случилось со мною в столице после того, как я туда прибыл, и вплоть до наступления ночи

Глава XV, в которой продолжается начатый рассказ и происходят разные необычные вещи

Глава XVI, в которой речь идет о том же, пока все не попадают в тюрьму

Глава XVII, в которой описывается тюрьма и все, что случилось в ней, вплоть до того, когда старуху высекли, товарищей моих поставили к позорному столбу, а меня отпустили под залог

Глава XVIII о том, как я водворился в гостинице, и о несчастье, которое меня там постигло

Глава XIX, в которой идет рассказ о том же и о разных других происшествиях

Глава XX, в которой продолжается рассказ о том же и о разных примечательных событиях и несчастьях

Глава XXI о моем излечении и других удивительных событиях

Глава XXII, в которой я становлюсь странствующим комедиантом, поэтом и ухаживателем за монахинями, чьи свойства обнаруживаются самым приятным образом

Глава последняя о том, что случилось со мною в Севилье до отплытия в Индию

Сновидения и рассуждения об истинах, обличающих злоупотребления, пороки и обманы во всех профессиях и состояниях нашего века

Сон о Страшном суде

Бесноватый альгуасил

Сон о преисподней

Мир изнутри

Сон о смерти

Книга обо всем и еще о многом другом, составленная ученым и многосведущим во всех предметах единственным в своем роде наставником мальсавидильо, писанная, дабы удовлетворить любопытство проныр, дать пищу болтунам и потешить старушонок

Трактат первый Поразительные и чудесные тайны, выверенные на опыте и настолько несомненные и очевидные, что нельзя усомниться в истинности их

Трактат второй Гадание физиогномическое и астрономическое, по предзнаменованиям и хиромантия

Глава первая Астрономия

Глава вторая О предзнаменованиях

Глава третья Физиогномика

Глава четвертая Хиромантия, или искусство предсказывать по линиям ладони, изложенная в кратком очерке

Трактат третий Как изучить в эдин день все науки и искусства

Час воздаяния, или Разумная Фортуна

I Лекарь

II Наказанный плетьми

III Скрипучие тележки

IV Дом вора-министра

V Ростовщик и его богатства

VI Болтливеиший из болтунов

VII Тяжба

VIII Сват

IX Поэт в новейшем вкусе

X Потаскуха в фижмах

XI Хозяин и его любимый слуга

XII Замужняя старуха наводит красоту

XIII Владетельный сеньор посещает тюрьму

XIV Женщины на прогулке

XV Потентат после обеда

XVI Хапуги и плуты

XVII Датские прожектеры

XVIII Сводни и горластые девки

XIX Законник и сутяги

XX Трактирщики

XXI Соискатели должности

XXII Попрошайки

XXIII Императорская Италия

XXIV Неаполитанский конь

XXV Два висельника

XXVI Великий князь Московии и подати

XXVII Шулер

XXVIII Голландцы

XXIX Великий герцог Флорентийский

XXX Алхимик

XXXI Три француза и испанец

XXXII Светлейшая Венецианская республика

XXXIII Дож Генуэзский и сенат его

XXXIV Немцы-еретики

XXXV Великий султан турецкий

XXXVI Чилийцы и голландцы

XXXVII Негры

XXXVIII Его величество король Англии

XXXIX Остров Монопантов

XL Народы, живущие под властью князей и республик

Комментарии 3. Плавскина

Примечания В. Григорьева и А. Косе