Михаил Серегин

Государственный киллер

Часть 1

Три маски Кардинала

Пролог с некрологом

Профессор Бланк устремил острый взгляд профессионального хирурга экстра-класса на сидящего перед ним человека – молодого мужчину лет около тридцати – тридцати пяти. Мужчина был статен и красив, с великолепно развитой стройной фигурой и классически правильными чертами лица – точеным прямым носом, властным чувственным ртом и высоким лбом под аккуратно зачесанными темно-русыми волосами.

– Не могу понять, зачем вам нужна эта операция, – сказал профессор, – с вас, батенька, скульптуру Аполлона Бельведерского можно делать, а вы зачем-то хотите уродовать лицо скальпелем.

– Александр Моисеевич, – проговорил тот мягко, но в его синих глазах заметался отчужденный огонек бешенства, – я же не спрашиваю у вас, на что вы намерены потратить деньги, которые я вам заплачу за эту операцию.

– Ну хорошо, хорошо. Приходите завтра в восемь…

– Сегодня, – перебил человек с лицом Аполлона Бельведерского, – я уже и так прихожу к вам второй раз. У меня совершенно нет времени.

– Но сегодня я занят, – проговорил профессор Бланк. – Уверяю вас, сегодня это невозможно.

– Я удваиваю сумму, – коротко бросил мужчина.

Бланк заколебался и вытер платочком блестящую от пота лысину: в кабинете было жарко.

– Простите, как вас величать… м-м-м…

– Зовите меня как вам удобно.

Профессор Бланк походил по кабинету под пристальным взглядом клиента, а потом как-то по-цыплячьи подпрыгнул на месте и сказал:

– А вы умеете стоять на своем, Иосиф Давыдович.

– Простите?

– Вы сказали, что мне можно звать вас как заблагорассудится, ну, я и решил звать вас Иосифом Давыдовичем. Просто однажды я должен был оперировать Кобзона, но в последний момент он предпочел московской клинике американскую.

Новоиспеченный «Кобзон» пожал плечами.

– Хорошо, – проговорил профессор Бланк. – Я буду оперировать вас сегодня, но не забудьте, что вы упоминали о двойном тарифе.

…Бланк набрал номер телефона и, дождавшись энергичного «Слушаю!», сказал:

– Он здесь.

– Решил менять внешность?

– Да. Очень спешит. Пообещал заплатить вдвое против стандартной оплаты.

– А что ему эти несколько штук «зеленых», если ему заплатили аванс? По последним данным, миллион. Когда операция?

– Сегодня в тринадцать ноль-ноль.

– Ясно. Благодарю вас, Александр Моисеевич.

…Стрелки настенных часов в операционной уже показывали без пяти час, когда вошел профессор Бланк и энергично огляделся по сторонам. К нему тут же подскочил ассистент и уведомил, что все готово.

– Так… хорошо, – кивнул профессор.

Подготовка к операции была завершена.

Двенадцать пятьдесят шесть – стрелки едва заметно передвинулись.

Несколько рослых парней в омоновской униформе, в бронежилетах и с автоматами наперевес выскочили из машины и бросились к дверям девятиэтажного клинического корпуса.

– Третий этаж, отделение пластической хирургии, палата триста восемнадцать, – отрывисто бросил майор, командовавший ими. – Осторожно… помните, кого берете! Самого Кардинала!

– Хорошо, что не папу римского, – пробормотал один из бойцов.

Двери больничного комплекса распахнулись, и группа захвата проскользнула в вестибюль и устремилась по коридору по направлению к лифту.

– Зачем это? – спросил «Иосиф Давыдович» в тот момент, когда ассистент доктора Бланка готовился ввести ему наркоз, и кивнул на шприц.

– То есть как это?

– Мне не нужен наркоз, – сказал странный клиент, – я не думаю, что сегодня мне будет больно.

Бланк посмотрел на того с некоторым удивлением, но ничем не выказал своей озадаченности, словно каждый день ему попадались клиенты, которые отказывались от наркоза, мотивируя это тем, что им не будет больно, когда хирург пустит в дело скальпель.

– Вы уверены?

– Совершенно.

Покачав головой, Бланк взял в руку скальпель и медленно поднес его к лицу полулежавшего в операционном кресле человека, при этом бросив быстрый взгляд на часы. Тот, очевидно, перехватил этот взгляд, несмотря на то, что неподвижно, словно бы оцепенело смотрел прямо перед собой, и спросил:

– Который час?

– Ровно час дня.

В то же мгновение пациент взлетел, точно подкинутый распрямившейся в нем неслыханно мощной пружиной, и молниеносным движением выхватил скальпель из руки профессора Бланка. Ассистент так и застыл на месте с выпученными глазами и нелепо отвисшей толстой нижней губой, а второй ассистент завизжал и тут же упал – в его лоб по самую рукоять вошел уже окровавленный скальпель – им доли секунды назад перерезали горло его шефу.

За дверью послышались шаги, и в операционную ворвались вооруженные бойцы группы захвата.

То, что предстало их глазам, заставило отшатнуться даже видавшего виды майора, возглавлявшего захват. На полу в нелепой позе ничком лежал профессор Бланк, и тонкие пальцы его правой руки еще конвульсивно подергивались. Он лежал лицом вниз, и из-под левого виска, приникшего к полу, выбегала еще короткая темная струйка. Под ухом виднелся край свежего надреза: профессору перерезали горло с ловкостью профессионального мясника.

Рядом неподвижно скорчился второй ассистент, а первый оперся коленями на кушетку возле операционного кресла и вытирал кровь с разбитого лица. Очевидно, удар, раскроивший ему переносицу, отшвырнул его к этой кушетке, словно котенка. Это несмотря на то, что ассистент был рослый и плотный мужчина, явно не страдавший от недостатка веса и физической силы.

Окно было разбито, одна створка распахнута настежь, и белые занавески трепетали под порывами холодного мартовского ветра.

– Ушел, ети его мать! – рявкнул майор и подскочил к подоконнику. Прямо под окном, на болезненно-сером весеннем снегу виднелся свежий след. Майор поднял голову и увидел примерно в ста метрах от больницы серую иномарку, к которой подбегала маленькая фигурка в белой больничной рубашке навыпуск.

Один из бойцов СОБРа высунул в окно дуло автомата и дал очередь по убегающему. Тот прыгнул на заднее сиденье машины, и она, взвизгнув, сорвалась с места и исчезла за поворотом.

– Третий этаж… – пробормотал майор и махнул рукой:

– В машину!

Но едва он произнес эти слова, как перед глазами вспыхнуло беззвучное сияние, и он почувствовал, как чудовищная сила подхватывает, вертит и плющит его, как в роторе турбины… а потом в уши вполз негромкий булькающий хлопок, и все кончилось.

Огромный сноп пламени вырвался из окна операционного отделения, и обломки изуродованной стены посыпались на серый снег. А потом на осколок железобетонного блока упало тело майора с наполовину снесенным черепом…

«Вчера в 13. 02. по московскому времени в корпусе клинической больницы…, отделение пластической хирургии, прогремел взрыв. Погиб доктор медицинских наук, профессор Александр Моисеевич Бланк, а также два его ассистента. Кроме того, от взрыва пострадала вызванная за некоторое время до того опергруппа. Погиб командир группы майор Тесленко, а трое его подчиненных госпитализированы. Медики характеризуют их положение как тяжелое, но стабильное.

По данным, полученным из компетентных источников, к этому теракту причастен находящийся в федеральном розыске Шевченко Антон Григорьевич, в криминальных кругах известный под кличкой Кардинал. Напомним, что этот человек связан с чеченскими бандформированиями и, возможно, имеет отношение к похищениям людей на российско-чеченской границе. Мать Шевченко – чеченка…»

Глава 1

Утро во имя Господа

– «На их происки и бредни… ик!.. сети-и-и есть у нас и бредни-и… и не испортят нам обедни… ик!.. злые происки врагов!» – пропел зычный хрипловатый бас из коридора, и в комнату ввалился высоченный бородатый мужчина с помятым, опухшим лицом, красноречиво отражающим последствия пресловутого абстинентного синдрома, широким массам российских любителей спиртосодержащей продукции более известного под наименованием «похмелье».

– Не знаю, как насчет сетей и бредней, а вот обедню ты уже точно испортишь, – сказал Владимир Свиридов, глядя на своего мучимого отходняком друга, – не нам, так своим прихожанам уж наверняка…

Надо сказать, что исполнивший вышеозначенный отрывок из песни Высоцкого отец Велимир, в миру Афанасий Фокин, служил в Воздвиженском соборе, и дневная литургия в этот день вменялась в обязанность именно ему. И надо сказать, что опухшая от вечернего неумеренного пожирания российского национального напитка пастырская физиономия, а также возмутительная нетвердость в движениях и походке, а равно и богомерзкая икота едва ли способствовали бы степенности и торжественности упомянутого церковного действа.

Отец Велимир посмотрел на Свиридова неопределенным, мутным взглядом и вдруг запел густым басом:

– «Это их худые черррти мут… ик!…ят воду нам в пррруду… ета все прри-и-идумал Черрр… ик!.. чи-и-илль в восемнадцатом году… мы про мины, про пожары сочиняли-и ноту ТАСС… но примчались санитары… ик!.. и зафихсиррывали нас!»

Вероятно, этот монолог пациентов психиатрической клиники в исполнении пресвятого отца был вызван утренней информацией об очередных ракетно-бомбовых ударах НАТО по Югославии, к коим тот относился крайне неадекватно и бурно реагировал на каждое подобное сообщение. По крайней мере, именно так квалифицировал его поведение Владимир.

И он оказался прав. Тем более что для таких предположений были все основания, потому как накануне отец Велимир распахивал окно, несмотря на минус три по Цельсию, и орал на весь двор могучим протодиаконским басом: «Свввободу-у-у-у Югославии-и-и-и!»

Затем его бурную реакцию с десятиэтажной бранью и захлебывающимся истерическим смехом вызвали вечерние новости, в которых между сообщениями о новых бомбовых ударах по Югославии с взрывом нефтеперерабатывающего завода и политическом кризисе в России в связи с готовящимся в стане КПРФ импичментом президенту невинно притулился репортаж из США о сбежавшей из фермерского хозяйства корове, нарушавшей общественный порядок и покой американских налогоплательщиков возмутительным мычанием и загрязнением улиц посредством естественных отправлений организма.

Коронной фразой в репортаже следует признать: «Захват коровы был произведен с помощью работников ветеринарных служб, потому что полицейские не смогли призвать к порядку зарвавшееся крупнорогатое сельхозимущество и мотивировали свою неспособность отловить корову тем, что их не учили этому в академии».

Действительно, крупнейший эксцесс… подумаешь, бомбят сербов и убивают албанцев, и ничего, что левые в России открыто призывают к войне, а Европа напоминает пороховой погреб. С точки зрения американского дядюшки Сэма, важнейшим следует признать именно это из ряда вон выходящее событие: сбежавшую корову.

Нет причин сомневаться, что это стало в Штатах репортажем дня.

– Наше НАТО громко плачет, уронило бомбу на Сербию, – сказал Владимир, – так, что ли, Афоня? Не в рифму, зато правда.

– Шаррахнуть бы по ним боеголовками…

– Ядерными, – иронично присовокупил Володя.

– И прямо по Вашингтону! – войдя в раж, прогрохотал отец Велимир, врезав кулаком по журнальному столику и одним глотком препроводив в себя бутылку пива. – Не все ж ихнему Клинтону Монику Левински, понимаешь…

– Ну, ты прямо как коммунист запел, – сказал Владимир. – Только почему это у тебя такие милитаристские настроения проявляются исключительно по пьяни или с бодуна?

Отец Велимир икнул и уставился на Свиридова.

– Напраслину глаголешь, сын мой, – гнусаво сказал он, вероятно, вспомнив о своем сане, – негоже перечить своему духовному отцу.

– Тоже мне светодуховный пастырь, – усмехнулся Владимир. – А кто вчера орал, что с радостью утопил бы половину прихожан и особенно сварливых прихожанок почтенного возраста в крещенской купели?

– Веселие Руси пити есть, – с притворной кротостью потупив глаза, сконфуженно процитировал князя Владимира Красное Солнышко отец Велимир.

– Так оно и есть.

В этот момент прозвучал звонок в дверь. Владимир досадливо поморщился и крикнул:

– Илюха, пойди открой, там, наверно, к тебе какая-нибудь шала… подружка пришла.

Из своей комнаты вышел заспанный младший брат Владимира Илья в одних семейных трусах и со своим любимым питомцем – мартышкой Наполеоном на руках и недовольно пробурчал:

– Кого это там еще несет?

– Открывай, открывай…

Илья направился в коридор, а Свиридов посмотрел на часы и буркнул:

– Половина восьмого утра, и уже проходной двор какой-то. Я у Илюхи на днях ночевал, так к нему в три часа ночи завалилась пьяная компания и потребовала продолжения банкета. Ну, этот идиот, естественно, согласился. Так они отсюда еще сутки не вылезали – понравилось им, видите ли.

– Да, тут весело, – согласился святой отец, после полутора литров выпитого пива наконец возвративший себе человеческий вид и нормальный тембр голоса. – Он как-то раз попросил меня исповедовать одну его подругу… Грешна она была… Ну так вот, пришел я к Илюхе, эта мымра уже сидит с Илюхой, причем оба пьяные до последней возможности. Он говорит: ну че, давай исповедуй, она как раз до кондиции… аз воздам, господи, помилуй меня, иуду многогрешного! Ну, и только я, знаешь ли, приступил к исповеди, вваливается толпа каких-то ублюдков – уж не знаю, как они попали в квартиру, – и самый жирный, с круглой мордой, хлобысть мне по шее! Ну, я его и благословил в ответ, так что мало не показалось. Да и остальных нечестивцев… Они все, значит, вповалку, а я выхожу в коридор, а там Илюха сидит с расквашенной харей и смеется.

Свиридов-старший весело захохотал.

– Да погоди ты ржать, – остановил его Фокин. – Это совсем не смешно. Оказывается, эти ребята его сильно достали, и он решил разделаться с ними таким диковинным способом… Покрутился у них перед носом с этой дурой и потом нагло поперся домой и меня пригласил.

– Ты чушь мелешь, пресвятой отец! – довольно бесцеремонно перебил его Владимир. – Ты сам-то трезвый был или тоже в пьянственном недоумении, аки змий зеленый?

– Пропустили с отцом диаконом перед молебном, чтобы голос был гуще и представительнее, по одной…

– …бутылке, – для вящего эффекта присовокупил Свиридов. – Эх ты, пастырь душ человеческих, е-мое.

В этот момент в комнату вошел Илья и, довольно косо посмотрев на брата, сказал:

– А это к тебе.

– Ко мне? – удивился Свиридов и поглядел на отца Велимира.

– К нему? – эхом откликнулся тот и оттолкнул Наполеона, с редкостным упорством теребящего его окладистую бороду.

Удивление Свиридова и его друга вполне понятно, потому как Владимир не был прописан в квартире своего брата, а имел другое, мало кому известное место постоянного обитания.

– Проходите, Марина Андреевна, – повернувшись, сказал кому-то Илья.

* * *

Марина Андреевна оказалась невысокой полной женщиной лет около сорока пяти, довольно простенько и неброско одетой. Владимир мельком видел ее пару раз, в том числе и в квартире брата, куда та заходила что-то спросить. Она жила в квартире напротив.

Она мелкими шажками прошла в комнату, где отходили от вчерашнего алкогольного безобразия Свиридов и Фокин, нервно отшатнулась от пронесшегося мимо нее с оголтелым гыканьем и верещанием Наполеона, вероятно, обрадовавшегося приходу нового лица, и посмотрела на Владимира. Лицо ее казалось каким-то помертвелым и серым, словно от глубокой усталости. Нет, нельзя сказать, чтобы оно выражало глубокое отчаяние, как о том пространно пишется в велеречивых бульварных изданиях с душком слезовыжимательной сентиментальности. Нет, просто это было лицо смертельно уставшей женщины, которая не спала всю ночь.

– Доброе утро, Марина Андреевна, – произнес Свиридов, – присаживайтесь. Вы хотели видеть меня, не так ли?

– Да… да. – Женщина присела на самый краешек кресла, в котором секундой раньше уже удобно расположился Наполеон, нагло раскинув лапы, но она даже не заметила его.

– Я вас внимательно слушаю, Марина Андреевна.

Она покачала головой и нервно скомкала носовой платок, потом нерешительно взглянула сначала на Свиридова, а затем ее глаза остановились на отце Велимире.

– Это мой друг, – сказал Владимир, – он священник из Воздвиженского собора, и если вы опасаетесь говорить при нем, то напрасно… Ну так в чем дело?

– Вы знаете моего сына, Владимир Антонович? – спросила Марина Андреевна, опустив глаза. – Я пришла из-за него, но если он вам незнаком…

Свиридов кивнул. Он знал сына этой женщины, долговязого добродушного парня, довольно нескладного и в придачу лопоухого, но производящего весьма хорошее впечатление. Он сталкивался с ним пару раз на лестничной клетке, а Илюха даже дружески здоровался, хотя отзывался о нем несколько снисходительно и свысока.

– Все из-за него, – продолжала женщина бесцветным голосом. – Он всегда у меня был каким-то растяпой… Впрочем, с таким именем и фамилией сложно не быть недотепой.

Выглянувший из соседней комнаты Илья при последних словах Марины Андреевны с трудом удержался от того, чтобы не прыснуть от смеха. Вероятно, этот тип вспомнил, как зовут его незадачливого соседа.

– Его, по-моему, зовут Степан… Да? – припомнил Владимир.

– Нет, Семен… Угораздило же нас назвать его так же, как и моего мужа. – Она покачала головой, и ее бледные, ненакрашенные губы искривила горькая усмешка.

– Ну и что? – встрял отец Велимир. – Семен Семеныч – вполне приличное имя. Даже из какого-то кино как будто бы.

Марина Андреевна вздрогнула и снова стала мять в руках носовой платок.

Свиридов улыбнулся, догадавшись о фамилии этой женщины и ее сына. Да, с таким Ф.И.О. в самом деле сложно постоянно не попадать впросак.

– Хорошо, что в нашем городе нет кафе «Плакучая ива», – вполголоса произнес Владимир и покосился на отца Велимира, который препогано ухмылялся, пил пиво, чесал бороду, словно выдирая из нее вшей, и вообще мало походил на духовное лицо.

– Да, мы в самом деле Горбунковы, – сказала Марина Андреевна, подозрительно косясь на благодушествующего священника, которому, по всей видимости, не было никакого дела ни до женщины, ни до проблем ее незадачливого сына. Однако названная фамилия не проскользнула мимо его ушей, он вполголоса хмыкнул и почесал в затылке… впрочем, этого «вполголоса» вполне хватило для того, чтобы вздрогнула люстра, а круживший вокруг нее попугай с характерной кличкой Брателло хрипло каркнул и камнем свалился куда-то в угол.

– Семен Семеныч Горбунков? – переспросил Фокин. – Это что, нарочно?

– Почти… Сема с семидесятого года, а тогда как раз вышел в прокат фильм… «Бриллиантовая рука». Ну, мы с мужем решили, что если назовем его Семеном и он будет таким образом полным тезкой Никулина… то есть этого самого героя… Мы думали, что это принесет ему счастье! – Она вцепилась в подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев, и выдохнула: – Вот, принесло!..

– Так что же случилось и почему вы пришли ко мне? – наконец спросил напрямик Свиридов. – Чем я могу вам помочь?

– Он все время переживал, что мало зарабатывает… работал в школе учителем русского языка и литературы. Ну, а куда ему еще после этого самого филфака, будь он неладен?

Марина Андреевна пытливо уставилась на Свиридова, словно тот должен был ответить ей на сакраментальный вопрос: куда податься после окончания филологического факультета университета или, упаси боже, пединститута? Впрочем, хрен редьки не слаще…

– И вот недавно… буквально месяца четыре назад устроился он в какую-то там фирму, я даже толком не знаю, что это такое и чем они там занимаются. Стал приносить в дом деньги, говорил, дальше будет еще лучше… вот и пожалуйста, еще лучше…

Серый лед деланного усталого равнодушия на лице женщины наконец был сломан, и по лицу ее покатились слезы. Правда, она поспешила совладать со своей вполне понятной и простительной слабостью и закрыла лицо руками, а когда отняла их, ее черты снова стали сдержанно-понуры – совсем как тогда, когда она только вошла в комнату.

Свиридов молча ждал, пока она продолжит свой рассказ.

– Позавчера вечером я пришла домой с работы и обнаружила дома незваных гостей. Моя младшая, Оля, пришла домой из института… Они уже стояли и поджидали ее. Сказали, что им нужен Семен и что они подождут его у нас дома. Хорошо, что я пришла… эти подонки уже достали Олю, не знаю, что было бы, приди я на полчаса позже. И один из них, с круглой рожей такой… еще раз сказал, что им нужен Сема и что, если он не придет через десять минут, нам будет плохо. Сказал, что сын задолжал им много денег и что не сносить нам головы, если… Не дождавшись Семена, они ушли, но перед уходом пообещали зайти на следующий день… А тот, который с круглой мордой, сказал, что если мы опять вздумаем шифроваться и рамсовать… я не поняла, что он имел в виду… тогда все, конец.

Она качнула головой и посмотрела почему-то на отца Велимира, который хоть и слушал ее с выражением, не лишенным некоторого интереса, но все-таки куда больше был увлечен поеданием воблы и орешков, которые он запивал пивом из двухлитровой бутылки «Монарх», уже почти пустой.

– Ну и вот… – Она качнула головой, а потом тихо договорила: – А вчера вечером Сема исчез. Не ночевал дома…

– Ну и что? – проговорил Владимир. – Или это, мягко говоря, не в правилах вашего сына?

– Да если бы вы его только знали, – медленно проговорила Марина Андреевна. – Он за всю жизнь не ночевал дома раза три, не больше, и перед этим звонил по пять раз, предупреждал… А вчера вечером… нет, я чувствую, что-то случилось.

Она закрыла лицо руками и наклонилась вперед, почти коснувшись лбом коленей.

– Но чем я могу быть полезен вам, Марина Андреевна? – мягко спросил Свиридов и покосился на переставшего наконец чавкать пресвятого отца Велимира. – Кто посоветовал вам обратиться ко мне?

– Я не знаю… – пробормотала она. – Я не спала всю ночь… а потом подумала, что вы сможете помочь мне лучше милиции… я слышала, что вы служили в спецназе, а теперь работаете частным детективом.

– Ну, все это не совсем соответствует истине, но в целом верно, – уклончиво проговорил Владимир. – Только кто вам все это наговорил?

– Ваш брат… Илья. Он был довольно дружен с моим Семеном, несмотря на некоторую разницу в возрасте… и от него я слышала, что вы…

– М-м-м, – недовольно выдавил Свиридов, покосившись теперь уже на брата. – С этим ясно.

– Ну… что? – Она посмотрела на Владимира с такой тоскливой надеждой, что тот страдальчески поморщился и махнул рукой: дескать, ладно, посмотрим.

– А в какой фирме работает ваш сын? – спросил он. – Неужели вы не знаете даже названия?

– Почему не знаю? «Аметист»…

– «Аметист-М», – раздался из угла мрачный голос Илюхи.

Владимир недоуменно скривил уголок рта и пристально посмотрел на брата. Риелторская фирма «Аметист-М» занималась его собственным квартирным вопросом, который, как то известно из бессмертного произведения Булгакова, испортил не только москвичей, но и прочих граждан на необъятных российских просторах. Тем более что Свиридову по роду его неоднозначной деятельности приходилось менять прописку довольно часто.

– Он работал в «Аметисте»? – переспросил Владимир, еще надеясь на совпадение. – А на какой должности, Марина Андреевна?

– Я не знаю… – пролепетала женщина, – но денег он приносил много… за один месяц заработал больше, чем за предыдущие два года в школе.

Свиридов встал и прошелся по комнате. Потом повернулся к Марине Андреевне и произнес медленно и нарочито отчетливо:

– Возможно, у вас есть некоторый повод для беспокойства, но я не думаю, что с вашим сыном произошло нечто ужасное.

– Хотя в наше богопротивное время ничего не следует допускать заранее, – пробормотал отец Велимир, прожевывая остаток бутерброда, который он соорудил на кухне незадолго до прихода соседки.

Марина Андреевна, оцепенело уставившись в пол, что-то невнятно пробормотала.

– У меня есть каналы, более того, знакомые именно в фирме вашего сына, и я готов навести справки касательно него, – сказал Владимир. – Я думаю, все разрешится в самом скором времени. Будем надеяться на лучшее.

– Но… – растерянно произнесла Марина Андреевна, – наверное, я должна оплатить ваше содействие…

– Мои услуги стоят очень дорого, – сказал Свиридов, – так что не трудитесь поднимать вопрос об оплате. Если будет за что платить, я договорюсь уже с вашим сыном. В разумных пределах, конечно. А теперь идите домой и никому не открывайте. Я сам уведомлю вас, когда что-то будет известно.

– Но Оля…

– А что Оля?

– Ей нужно идти в институт.

– Не беда, если она один день и пропустит…

Глава 2

«Семен Семеныч!..»

Фирма «Аметист-М» была одним из наиболее крупных коммерческих предприятий города, занимающихся операциями с недвижимостью, и, надо сказать, весьма солидной и уважаемой. Свиридов был ее своеобразным постоянным клиентом, потому что, как уже упоминалось, ему часто приходилось менять квартиру в целях профилактики и безопасности. До осени прошлого, девяносто восьмого, года он имел дело исключительно с заместителем генерального директора «Аметиста» господином Луньковым Евгением Александровичем, которому всецело доверял, и стоило это доверие очень дорого как в этическом, так и в финансовом эквиваленте. Но после того как Луньков был застрелен на пороге собственной квартиры, Свиридов был вынужден подбирать замену своему безвременно почившему в бозе другу-риелтору.

И подобрал. Новым доверенным лицом его в фирме «Аметист» стал молодой, но уже прожженный специалист Николай Морозов, проверенный сотрудник Лунькова и его доверенное лицо в риелторских махинациях со свиридовской недвижимостью.

Именно ему Свиридов и позвонил сразу после ухода Марины Андреевны.

– Николая Ильича, – бросил он в трубку, когда на том конце прозвучал мелодичный голос секретарши.

– Морозу звонишь? – уточнил Илья.

Владимир сердито посмотрел на брата.

– А с тобой, орел, я еще поговорю.

Илья индифферентно передернул плечами и ушел на кухню, откуда через несколько секунд послышалось какое-то нечленораздельное гнусавое чваканье и хрюканье, а потом на редкость мерзкий голос завопил:

«Сколько раз говорил тебе, баклан, типа не входи в сортир, когда я тут гажу!»

«Точно!» – отрывисто ответил второй голос, еще более отвратительный и гугнивый, чем первый, и отец Велимир встрепенулся и нахмурился, очевидно, впервые услышав диалог из мультипликационного сериала «Beavis Butt-head», демонстрируемого по каналу MTV.

– Коля, – тем временем проговорил Свиридов, – это Владимир Свиридов говорит. Коля, у вас там работает некий Горбунков Семен Семеныч?

– Угу, – ответил тот, – работает. Только он пошел в ресторан «Плакучая ива». Друг его пригласил… получил премию, знаете ли.

– Только тут одна проблема, – не моргнув глазом, произнес Свиридов, – он малопьющий. Хотя, как говорит наш дорогой шеф… ну, и так далее. В общем, Коля, шутки шутками, а я серьезно.

– И я серьезно, – ответил Морозов, – вчера где-то к концу рабочего дня ему позвонили и пригласили в какой-то ресторан… а, нет, в ночной клуб «Менестрель».

– А ты откуда знаешь?

– Да этот классик советской комедии работает со мной в одном кабинете, так что мне легко проследить, куда это он собрался еще до конца рабочего дня. А зачем тебе этот Горбунков?

– Да тут мать его беспокоится… исчез, дескать, и с концами.

Морозов иронически хмыкнул.

– На работе его тоже нет, – сказал он. – Придется устроить разъяснительно-воспитательное мероприятие, когда явится.

– А ты думаешь, он явится?

– А куда он денется? Не застрелили же его, в самом деле… такого крупного деятеля рынка недвижимости, – протянул Морозов. – Слушай, Володя… извини, у меня тут по другой линии неотложный звонок.

– Значит, ты думаешь, ничего с этим Семен Семенычем не случилось? – механически переспросил Свиридов и тупо почесал в затылке. – М-м-м…

– Да набрался поди и с девкой завалился в номер, да и сейчас там дрыхнет, дармоед. А ты позвони в «Менестрель» да спроси, если так интересно.

– Ладно, отбой, – проворчал Свиридов и положил трубку.

В этот момент в комнату вошел Илья.

– А ты, деятель, откуда знаешь, где работает Горбунков? – подозрительно спросил Свиридов-старший.

– А я его туда и устроил, – беспечно ответил Илья.

– Ты?

– А что тут такого? Через Морозова, которому ты сейчас звонил, и устроил. А что? Семен просил узнать ему насчет какой-нибудь приличной работы… хотя после семнадцатого августа, сам понимаешь… Ну, Морозов пристроил его. А что, он тебе не говорил?

– Нет, – коротко ответил Владимир. – Еще будет он сообщать мне о всяких Горбунковых, да еще Семен Семенычах, которых устраивает на работу мой брат. Сам бы лучше куда устроился поприличнее, если уж на то пошло!

– А чем тебе не нравится моя работа? – не замедлил огрызнуться Илья.

Работа у младшего Свиридова в самом деле была своеобразная: он трудился манекенщиком в крупнейшем модельном агентстве Поволжья «Sapho», и этот род занятий, который старший почему-то именовал «альтернативным», вызывал некоторые разногласия между братьями.

– Да я ничего… – пожал плечами Владимир.

– Сам-то черт-те чем занимается, е-мое! – продолжал бушевать Илья. – Собутыльник – поп, по сравнению с которым самый жуткий гоблин покажется воплощением кротости и смирения…

– Чаво? – раскатился по комнате мощный глас вошедшего с полотенцем в руках отца Велимира, который только что принял душ. – Это о ком это ты тут злословишь, сын мой?

– А что, не так, Афоня? – не унимался Илья. – Кто на днях устроил погром в ночном клубе?.. Пришлось даже губернатору вмешиваться, чтобы замять дело. А кто неделю назад выкинул из окна какого-то несчастного мужа, который не вовремя пришел домой и увидел жену с эдаким бородатым страшилищем? Тоже мне – пастырь!

– Да этаж-то второй был, – заикнулся было пресвятой отец.

– А кто три дня назад отправил в коматоз несчастных «гоблинариев», которые пришли честно набить морду тому, кто уволок у них бабу?

– Так это ж ты и уволок, – начал оправдываться Фокин.

– А морду кто бил?

– Ы-ым…

– К тому же я не священник, – подытожил Илья под хохот старшего брата, который с нескрываемым удовольствием просмотрел это достойное театральной сцены действо.

– Поехали в «Менестрель», позавтракаем в ресторане, – предложил он, перестав наконец смеяться.

– Да ты че? – пробормотал отец Велимир. – Где же это видано – завтракать в ресторане? «Менестрель» закрыт, поди.

– Для нас вряд ли, – самодовольно изрек Свиридов-старший.

– А у тебя деньги-то есть? – встрял Илья.

Свиридов встал с дивана и рассеянно махнул рукой…

* * *

– Завтракать в ресторане, который к тому же закрыт, – признак снобизма и, если уж на то пошло, отдает гордыней, – солидно выговорил отец Велимир и погладил окладистую бороду. – Гордыня же, если вам неизвестно, есть первый из смертных грехов. Именно она стала причиной того…

– …что сатану низвергли в преисподнюю, – докончил за него Свиридов, захлопывая дверцу своей «БМВ». Он прекрасно знал все присказки своего преподобного друга, в особенности после того, как последний принимал необходимую дозу спиртосодержащей продукции в связи с утренним похмельем и, почувствовав спасительное улучшение самочувствия, начинал благодушествовать и велеречиво разглагольствовать на «богоугодные темы», как он их сам торжественно именовал.

– Кстати, Владимир, – проговорил Илья, – я хотел заехать к тебе забрать свои «компакты» и пару дискет, которые ты у меня взял на день и держишь уже неделю. Ты, надеюсь, живешь все там же?

– После, после, – отмахнулся Фокин, который, очевидно, уже настроился позавтракать в ресторане на халяву. И теперь не собирался отсрочивать это ни на минуту.

– Нет уж, сейчас, – не согласился Илья, – тем более что по пути.

– Да ради бога, – сказал Владимир, – было бы о чем спорить.

Квартира Свиридова – в которую он, к слову, стараниями Морозова переселился буквально месяц тому назад – находилась в новом шестнадцатиэтажном доме недалеко от набережной, естественно, в престижном центральном районе, хотя, откровенно говоря, для него это не играло роли. В отличие от подавляющего большинства жителей города, как состоятельных, так и, мягко говоря, не очень.

Темно-зеленая «БМВ» описала по двору правильную параболу и остановилась напротив второго подъезда.

– Ну че, дуй за своими дисками, – сказал Владимир и бросил брату связку ключей. – Я уж не буду подниматься…

Сказав это, он скрестил руки на груди и уставился прямо перед собой, в сторону третьего подъезда, откуда в данный момент выходила высокая элегантно одетая брюнетка лет двадцати.

– Экая цыпа шкандыляет, – не удержался от восторженного восклицания отец Велимир.

– Священничек, ек-ковалек! – саркастически фыркнул Илья и выскочил из машины.

* * *

– Куда запропастился этот сукин сын? – ворчал Фокин. Досаду его можно было понять, потому что Илья отсутствовал уже около десяти минут, а организму пастыря требовалась дополнительная алкогольно-восстановительная встряска.

Кроме того, аппетит у Афанасия тоже вполне соответствовал габаритам его носителя. И этот аппетит не терпел, когда им пренебрегали хотя бы самое малое время.

– Небось у тебя там опять какая-нибудь жуткая сигнализация поставлена, мимо не проскользнешь? – продолжал ворчать отец Велимир. – Муха не пролетит, а, Вовка?

– Да в том-то и дело, что я еще не успел установить никакой сигнализации, только неделю как новую дверь мне поставили, – ответил Свиридов. – Там открывать-то две секунды… я бы и без ключей открыл, честное слово.

– Что, такая завалящая дверка? – съязвил святой отец.

– Да нет, я просто такой крутой, – с ударением на слове «я» парировал Владимир. – Но это уже в самом деле становится утомительным.

Он вылез из машины, и в ту же секунду из подъезда вышел человек. Свиридов облегченно вздохнул, потому как по силуэту принял парня за Илью, но через секунду понял, что ошибся.

Свиридов обогнул человека и направился в подъезд, а принятый за Илью парень медленно прошел мимо свиридовской машины и сел на лавочку в десяти метрах от нее.

– Погоди, я с тобой, – крикнул вслед своему другу Фокин. – Что-то у меня пиво в мочевой пузырь вступило, знаешь ли…

Квартира Свиридова находилась на четвертом этаже. Владимир подошел к новенькой железной двери и постучал, потому как ни домофона, ни просто электрического звонка он еще не установил.

Открыли сразу. На пороге появился Илья и, как-то неловко развернувшись вполоборота, пробормотал через плечо:

– Извини… немного задержался.

– Ну, че за дела? – заорал отец Велимир на всю лестничную клетку и ввалился в прихожую.

Потом голос пресвятого отца оборвался, и через секунду тишина была снова нарушена грохотом и нецензурной бранью. Потом все затихло так же неожиданно и молниеносно, как и началось.

Свиридов покачал головой и отступил от двери, а потом наклонился и рассмотрел замок полуприкрытой двери. Ну вот, так он и ду…

– Доброе утро, Владимир Антонович, – раздался над ухом незнакомый сочный баритон, и в затылок Свиридова уперлось что-то твердое и малоприятное при тесном контакте. Таким предметом могло быть только дуло пистолета…

«А подкрался ты мастерски, брат, – подумал Свиридов, – я даже не заметил… Конечно, все было бы по-другому, не шуми так в голове и не будь я накануне навеселе. Впрочем, к чему оправдания?..»

Владимир рассмеялся, осознав внезапно, что говорит все это вслух. Может, пора подлечиться?

– Как вы думаете, мне пора показаться психиатру? – сказал он и выпрямился. Потом повернул голову чуть вправо и в полумраке различил черты того самого человека, которого он встретил при входе в подъезд.

– Посмотрим, – ответил тот, – войдите в квартиру.

– РУБОП, что ли? – невозмутимо поинтересовался Свиридов, когда его ввели в прихожую, а вышедший из комнаты рослый парень в темном костюме умело обыскал его.

– ФСБ, – последовал краткий ответ.

– А в чем дело?

Безусловно, Свиридов знал за собой не одно деяние, которые по совершенно понятным причинам должны были интересовать Федеральную службу безопасности. Но ни одного такого, которое могло бы быть раскрыто столь скоропостижно. У него были основания считать именно так, и теперь он только гадал, что же понадобилось ФСБ в его новой квартире и каким образом вообще спецслужбы ее нашли.

– А вы не знаете?

Голос был холоден и насмешлив, и по опыту Владимир знал, что такая интонация не сулила ничего хорошего. Впрочем, нельзя сказать, что это его пугало. В своей жизни он попадал в куда более сложные и опасные передряги.

Его ввели в гостиную, где в углу дивана уже скорчился бледный как полотно Илюха, а на ковре извивался и время от времени оглашал пространство квартиры нечленораздельной бранью отец Велимир с заведенными за спину руками. Священника держали двое оперативников, а третий взял на прицел его затылок.

– Садитесь, – проговорил задержавший Свиридова человек и убрал пистолет, – я подполковник Панин, первый заместитель начальника областного управления ФСБ. У меня к вам есть несколько вопросов, Владимир Антонович.

– Я уже догадался.

Панин проигнорировал иронию, прозвучавшую в голосе Свиридова, но посмотрел на него со сдержанным любопытством. Так смотрят люди, которые видят тебя не в первый раз и по этой причине интересуются тобой вдвойне.

– Вы были знакомы с неким Горбунковым Семеном Семеновичем?

Один из оперативников, несмотря на серьезность ситуации, еле слышно фыркнул, вероятно, сдерживая смешок. Потом – очевидно, для разрядки эмоций – пнул носком ботинка Фокина, продолжавшего слабые попытки буйства, и пресвятой отец как-то сразу обмяк и притих.

Свиридов посмотрел в спокойные и уверенные глаза Панина, с сожалением качнул головой и проговорил:

– Значит, с ним все-таки что-то случилось?

– Так вы знакомы с ним?

– Да… то есть нет. Он живет рядом с моим братом, присутствующим здесь. Видел я этого Горбункова раза два или три. А что?

Последний вопрос был задан с откровенной тревогой.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Да и не вспомню даже. Неделю назад, наверное… а может, и месяц. Дело в том, что…

– Погодите, – прервал его Панин. – Значит, вы утверждаете, что были знакомы с Горбунковым?

Свиридов посмотрел на белого как мел Илюху, и губы его тронула грустная болезненная усмешка.

– Вот видите… вы уже говорите, был ли я знаком с Горбунковым, употребляя при этом прошедшее время. Это свидетельствует о том, что один из нас существует уже только в прошлом. Я пока еще жив, стало быть, это Горбунков… это он существует только в прошлом. И вы думаете, я причастен к этому?

– Думаю, что да, – ответил Панин и поднялся во весь рост. Свиридов полубессознательно отметил, что у этого человека, вероятно, блестящая физическая подготовка, если судить по тому, как он двигается и какая у него фигура. Панин прошелся по комнате, посмотрел на пепельно-бледного Илью, бессмысленно жующего губами, на притихшего отца Велимира, время от времени затравленно подергивающего левой ногой, а потом резко остановился перед Свиридовым и выпалил, словно дал автоматную очередь в упор:

– В таком случае, что же нам прикажете думать, если труп Горбункова обнаружен у вас в квартире?

Нельзя сказать, что это прозвучало как удар грома. Потому что это было и как гром, и как молния с режущим свинцовым дождем в придачу. Владимир покачнулся, почувствовав, как пол отчего-то поплыл у него под ногами, и оперся плечом о стену. Облизнул сухие губы и, с трудом проглотив застрявший в горле колючий ком, выдавил из себя какие-то беспомощные и жалкие слова:

– Да ну не… не может такого… как же это так?

– А вот так, – отрезал Панин, – а рядом с ним валяется пистолет, из которого, как показала только что закончившаяся у нас в управлении баллистическая экспертиза, его и застрелили. Но это еще не все.

Подполковник присел на подлокотник дивана, на котором сидел окаменевший от ужаса Илья, и, положив руку на плечо вздрогнувшего парня, добавил:

– На «стволе» есть пальчики, и мы уже установили, кому они принадлежат…

Владимир ошеломленно покачал головой, и фээсбэшник закончил:

– Отпечатки пальцев принадлежат присутствующему здесь человеку… вот этому, – и Панин хлопнул тяжелой ладонью Илью по плечу, – вот этому гражданину, Илье Антоновичу Свиридову.

Илья оцепенел. Даже дрыгающий ногами отец Велимир перестал проводить акции протеста против ущемления гражданских прав и свобод и издал очень своеобразный по тембру звук. Такой, вероятно, издала бы жаба, решившая оставить вокальную школу кваканья и брекекекеканья и начавшая разучивать гаммы коровьего мычания.

– Что-о-о? – наконец проронил Владимир и посмотрел на Панина. – Вы что, принимаете меня за идиота?

– Пока нет, – хладнокровно ответил тот.

– Какой еще труп? Какой пистолет? Я должен увидеть все собственными глазами, а не слушать весь этот вздор на правах новостей дня!

– Я понимаю. Пройдемте.

Панин вышел из гостиной и, пройдя по коридору, вошел в комнату, где располагалась спальня Владимира и где стоял любимый свиридовский компьютер.

У дверей стояла мрачная темная фигура вооруженного сотрудника органов, а на полу белела простыня, под которой прорисовывались очертания неподвижного тела.

– Если вы знали Горбункова, то легко опознаете его, – сказал Панин и отдернул белое покрывало. Взору Свиридова открылось желтое восковое лицо такого неестественного мертвого цвета, что у Владимира на секунду закралась совершенно дурацкая, абсурдная мысль, что это и есть восковая фигура, выполненная по примеру тех, что стоят в музее мадам Тюссо. Он машинально протянул руку и коснулся кончиками пальцев холодной кожи, но еще до этого понял: перед ним действительно Горбунков. Как не узнать эти несообразно большие уши, которые Горбунков довольно удачно маскировал длинными волосами, этот длинный нос и детский подбородок, поросший светлым пушком…

Возле затылка волосы слиплись в темный ржавый ком, а на лоб свисала полузасохшая кровавая сосулька, а дальше, перечеркивая лицо, через переносицу и угол рта, шла темная дорожка засохшей крови.

Свиридов покачал головой, и с его губ сорвалось только одно укоризненное восклицание, ставшее народным благодаря культовому фильму, но в этом восклицании не было снисходительной иронии, как в комедии Гайдая, а только темное, горькое сожаление:

– Семен Семеныч…

– Он лежал здесь, – сказал Панин. – Мы обнаружили его три часа назад. И что прикажете думать, гражданин Свиридов?

– А как вы попали сюда? – деревянным голосом спросил Свиридов. – Кто вас вызвал – соседи? А дверь, конечно, была открыта?

– Вы все рассказали за меня, – проговорил Панин. – А теперь я вынужден арестовать вас и обвинить в соучастии в убийстве.

Свиридов засмеялся звонким истерическим смехом и, встав напротив зеркала, поймал в нем свое перекошенное отражение: у него с некоторых пор появилась коллекция кривых зеркал. Вероятно, тяжело видеть собственное прямое отражение в такие минуты.

Панин пожал плечами: этот ненормальный Свиридов опять начал говорить вслух.

Владимир продолжил истерическую тираду, потом неожиданно хрюкнул и без всякого зримого перехода от нечленораздельного звукового шквала к мало-мальски человеческой речи вдруг сказал ясным и совершенно спокойным голосом:

– Ну что ж, весь состав преступления налицо… убийцы затащили жертву к себе домой, застрелили, а потом ушли, оставив труп в квартире, а дверь – открытой. Бдительные жильцы почуяли запах криминала и вызвали апостолов правопорядка, а те устроили законную засаду и взяли убийцу с поличным… Ну что, ваша взяла.

– То есть вы признаете свою вину? – насторожился Панин.

– Конечно, признаю. А виноват я в том, что поставил слишком хлипкую дверь.

– Ну, а отпечатки вашего брата? – Панин подошел к Свиридову вплотную, едва не касаясь его лицом. – Это как объясните?

– Я подумаю, – серьезно сказал Свиридов. – А у вас хорошая подготовка, товарищ подполковник… Я имею в виду «физику».

Панин криво улыбнулся.

– А откуда у вас отпечатки пальцев Ильи? – вдруг спросил Владимир.

– Да брали в свое время у него пальчики, – ответил Панин. – На дознании лет этак пять назад… был у него привод, не помню уж за что. Правда, отпустили.

– А сейчас наверстываете упущенное?

– В некотором роде, – холодно ответил Панин.

Свиридов внимательно посмотрел на подполковника и только было открыл рот, чтобы спросить, а откуда это крупный чин ФСБ так хорошо знает все о каком-то мелком правонарушителе, но передумал и направился к двери.

Он вышел в прихожую и услышал дикий вопль Ильи:

– Я не убивал его, мать вашу! Козлы!

Двое парней в черном вытащили в прихожую отчаянно бьющегося в их руках младшего Свиридова, и один из них легонько ткнул его в основание черепа, отчего Илья перегнулся вперед и непременно упал бы, не держи они его так крепко.

Владимир потемнел лицом и сверкнул сузившимися стальными глазами – внезапно мелькнула шальная мысль, что ведь можно на пару с Фокиным разобраться с незваными гостями… Гостей всего четверо, а это не преграда для него, даже если бы он был один. Впрочем, все это мальчишество, ненужная и опасная бравада, но… Что, если эти люди вовсе не те, за кого себя выдают?

– Простите, – сказал Свиридов, – гражданин подполковник, дело в том, что в наше время случаются самые невероятные эксцессы… Одним словом, вас не затруднит показать ваше служебное удостоверение и разрешение на…

– Понятно, – перебил Панин, – прошу вас, Владимир Антонович.

И он сунул «корочки» прямо в нос Владимиру.

– Благодарю вас, – сказал тот, скользнув взглядом по документу, – по всей видимости, вы в управлении безопасности человек новый и я еще не имею чести вас знать. Но почему в таком случае нами занимается ФСБ, а не банальная прокуратура?

– Разве мы не можем помогать угрозыску?..

Глава 3

Задержанные и арестованные

Свиридовых и отца Велимира привезли в трехэтажное серое здание неподалеку от дома, в котором их так неожиданно задержали. Во время езды – а это было минуты три, не больше – Илья старался не смотреть в лицо старшему брату, словно уже одно нелепое обвинение в убийстве запятнало его несмываемым позором и навеки опустило и обесчестило в глазах Владимира. Фокин же и вовсе задремал, быстро проникнувшись полнейшим равнодушием к грядущим мрачным перспективам.

Конечно, Владимир ни на секунду не мог допустить, что Илья виновен в смерти Горбункова, но о полной непричастности брата к этой запутанной и темной истории говорить было рано – существовали кое-какие основания усомниться в этом.

Прежде всего труп Горбункова был обнаружен в новой свиридовской квартире, о местонахождении которой знали люди, которых можно было буквально пересчитать по пальцам одной руки: Илья, отец Велимир, Морозов. Еще там бывала недавняя подруга Владимира по имени Лена или Таня… Он точно не помнил, потому что всегда отличался в отношениях с женщинами так называемой «рассеянностью». Но она была на новой квартире только два раза, да и то изрядно подшофе. К тому же в данный момент она находилась в Египте с очередным воздыхателем и никак не могла способствовать недругам Свиридова в разыскании его резиденции. Более того, она едва ли помнила, кто такой Владимир Свиридов, а уж тем более где находится его квартира… Нельзя же, в конце концов, требовать от короткой девичьей памяти невозможного. Это все равно как настаивать на вечной верности одному мужчине.

Свиридов склонялся к тому, что следы ведут в фирму «Аметист-М», потому как Горбунков работал именно там, а сам Владимир, как уже говорилось, осуществлял с ней свои периодически повторяющиеся операции с недвижимостью.

Конечно, и отец Велимир мог послужить источником информации, особенно если учесть его исключительную непоседливость, болтливость и несомненно редкий дар наживать на свою задницу приключения в такой концентрации, что они грозили переломить ему копчик.

События могли разворачиваться так: некто, то есть человек, пригласивший Горбункова в ресторан «Плаку…» – тьфу ты, то есть, конечно, ресторан при ночном клубе «Менестрель», – ликвидировал своего гостя, причем более расторопно и оперативно, нежели канонические Лелик и Козодоев-Козлодоев. Не исключено, что Горбунков был убит уже в квартире, но это вряд ли, потому что дверь носила следы взлома, и маловероятно, что неизвестный стал бы делать это при Семене Семеновиче. Свиридов мог определенно утверждать, что взлом производил профессионал, потративший на это не более трех минут.

Такие вот дела…

Свиридову не разрешили позвонить, как он ни просил, надеясь на то, что с этим звонком по нужному номеру многие их проблемы ликвидируются. Подполковник Панин наотрез отказал ему в этом.

Их провели длинным уныло-серым коридором и поместили в камеру предварительного заключения. Их – это Фокина и Владимира Свиридова, а Илью отделили от них и, по всей видимости, отправили на допрос.

Но было непонятно, на основании чего арестовали Фокина, потому как если отпечатки пальцев Ильи были на пистолете, из которого застрелили человека и чей труп был обнаружен в квартире Владимира, то причастность отца Велимира к этой темной истории можно проиллюстрировать известной народной схемой «ни в Караганду (а то и похлеще), ни в Красную Армию».

Именно об этом и заговорил пастырь душ человеческих сразу же после водворения его вместе со Свиридовым-старшим в КПЗ, где помимо них сидело еще три багровых бритых морды типичного мелкоуголовного пошиба, а также маленький старичок с хищно поблескивающими стеклами очков. «Типа Лаврентия Павловича Берии», – подумал Владимир.

– ФСБ! – завопил святой отец и гневно пнул только что запертую сержантом конвоя дверь камеры. – А обращаются как черт знает с кем… мусора поганые! Как будто я зэк патентованный, бляха-муха! Всех на хер от церкви отлучу!

Аудитория, доселе внимавшая речам отца Велимира равнодушно, проявила к последней фразе откровенный интерес. Уж очень нетрадиционный вариант главной церковной кары предложил вновь прибывший задержанный.

К Фокину неспешной походкой приблизился среднего роста мужик в потертой серой «адидасовской» толстовке, с вульгарной печаткой на безымянном пальце левой руки и свежим шрамом, косо рассекающим левую бровь. На его широком угрюмом лице плавало выражение презрительного высокомерия, словно он находился не в камере, а в Колонном зале Дома союзов в роли дорогого Леонида Ильича.

– Чего орешь? – коротко спросил он глуховатым, негромким голосом, глядя куда-то мимо отца Велимира.

– А че? – не снижая интенсивности децибелов, прогрохотал Фокин. – Ехали, понимаешь ли, завтракать, а тут вот тебе… убили, дескать, какого-то лоходрома, то есть новопреставленного раба божьего, имя ты его, господи, веси. А я его первый раз вижу!

Из глубины камеры выползли еще двое – молодые парни лет по двадцати пяти – и лениво глянули на разглагольствующего Фокина ничего не выражающими, узкими, как щелочки, глазами. Свиридов сел у стены и почти с интересом покосился на них.

Да… хорошо было бы, если б вот сейчас эта тройка ни с того ни с сего захотела поучить святошу уму-разуму самыми доступными и общенародными способами…

* * *

Илья Свиридов оказался в огромном пустом кабинете, где из мебели стоял только стол у окна, большой сейф и шкафы у правой стены – монументальные, почему-то пыльные, с глухими резными дверцами. Приведший его старшина тотчас же ушел, и младший Свиридов остался один.

Дверь открылась, и вошел подполковник Панин. При виде его Илья подумал, что вообще-то это дело прокуратуры, а не спецслужб – вести допрос. Но свои мысли предпочел оставить при себе.

Панин молча уселся за стол и посмотрел на Свиридова-младшего бесстрастным острым взглядом. Потом положил перед собой какую-то папку и сказал:

– Не думайте, что это допрос. Допрос будет позже. А это… это в некотором роде разъяснительная беседа. Я задам вам несколько вопросов, отвечать на которые, в принципе, необязательно, но желательно… для вас.

Панин так усмехнулся, что Илья уже не сомневался в необходимости отвечать на все вопросы подполковника.

– Илья Антонович, вы понимаете, что дело серьезное, но имеет особенности, мягко говоря, несколько странные. В этих особенностях и кроется для вас определенная надежда.

Илья облизнул пересохшие губы и качнул головой, словно сомневаясь, что надежда эта может приобрести зримые очертания реальности.

– Вы продолжаете утверждать, что не убивали Горбункова?

– Да!

– Хорошо, пусть так. Но вы видели когда-либо этот пистолет?

Перед Ильей лег обычный пистолет системы Макарова. С единственным, но существенным и… роковым отличием: на нем были обнаружены его, Ильи, отпечатки пальцев. Но он совершенно не помнит, когда, при каких обстоятельствах он мог оставить их.

– Я не знаю, – пробормотал Илья, пытаясь честно смотреть в глаза Панину, но тут же трусливо отводя взгляд, как блудливый кот, сожравший не по чину много сметаны прямо под носом у хозяйки.

– Вы в последнее время употребляли спиртные напитки или наркотики? – спокойно спросил подполковник.

Илья растерянно замигал: как истинный патриот своей многострадальной и столь много пьющей родины, он насыщал свой организм спиртным каждый божий день (а как прикажете иначе с такими-то друзьями и собутыльничками, как отец Велимир!), но на наркотики просто не хватало времени и здоровья. И если Панин упирал на то, что Илья мог забыть, будучи пьяным, о факте оставления отпечатков на пистолете, то в принципе он был прав. Потому что Илья не то что пистолета, а и собственного имени не мог вспомнить в ходе недавнего сабантуя по случаю какого-то христианского празднества, за игнорирование которого пресвятой отец Велимир пригрозил отлучением от церкви, адом, преисподней и еще взять денег в долг, что по катастрофичности последствий вполне соответствовало кириенковскому дефолту…

Илья буркнул нечто, долженствующее означать положительный ответ.

– Плохо, – сказал Панин, одобрительно улыбаясь. – Вот видите, вы вполне могли и запамятовать. Ну, хорошо. Меня больше интересует другое. Твой брат. Что он за человек? Это я к тому, что у человека, не представляющего никакого интереса, вряд ли по комнатам будут раскиданы трупы Семен Семенычей Горбунковых.

– Владимир? Но он-то вовсе тут ни при чем.

– Вот это-то я и хочу установить, – спокойно проговорил подполковник Панин.

Илья неожиданно для самого себя икнул и уставился в полированную поверхность стола, по которой постукивал тонкий, как у пианиста, палец подполковника Панина.

– Чем он занимается?

– М-м-м, – сказал Илья и понял, что не знает, чем же занимается его родной брат. Вернее, не представляет, что из разноплановой деятельности родственничка интересует компетентные органы. – Он военный в отставке. Воевал в Чечне. Комиссован по ранению.

– Вот как? – улыбнулся Панин, а потом вдруг резко поднялся и совершенно неожиданно для съежившегося, как кролик на сковородке, Ильи перегнулся через стол и прошипел ему прямо в лицо – как растер плевок каблуком на полу:

– Играешься, да? Привык со своими блядями в модельном агентстве выламываться, да? Ты хоть понимаешь, лох поганый, где ты находишься? Что ты мне тут рассказываешь про своего братца сказки для сентиментальных старушек? Бондарук!

Последняя фраза была обращена, разумеется, не к Илье, но тот не был в состоянии понять смысла его слов: он смотрел на разъяренного подполковника ФСБ с таким выражением неподдельного ошеломления и испуга, с каким призывник интеллигентского пошиба смотрит на уставную вошь в комплекте с озоновыводящими портянками.

В кабинет влетел Бондарук, краснощекий лейтенант с веселыми глазами и ехидным лицом, и, чуть ли не с порога оценив ситуацию, предложил:

– Может, его к нашим «ракетчикам» посадим?

Панин поднял на него побелевшее от гнева лицо, и у Ильи мелькнула нелепейшая мысль, что у гражданина начальника не все дома. Но Панин криво усмехнулся и, мгновенно успокоившись, ответил:

– Пойдем проверим, что там эти орлы наработали.

– Какие орлы? – осведомился Бондарук.

Панин покачал головой и кивнул на Илью:

– А с ним была парочка… Увести, – сказал он уже появившемуся молодцу с автоматом.

Свиридова-младшего довольно бесцеремонно вытолкнули из кабинета, и Панин спросил:

– А тот… второй… все верно?

– Фокин Афанасий Сергеевич, – ответил Бондарук, – та же самая песня, что и со Свиридовым.

– Приведи-ка ко мне этого… – Панин покрутил в воздухе пальцем и неопределенно посмотрел на лейтенанта, словно сетуя, что тот не подхватывает его мысли на лету.

– Ясно, – Бондарук четко повернулся на каблуках, а потом совсем уж не по-уставному звучно поскреб пятерней щетинистый подбородок и скрылся за дверью.

– Идиот, – пробормотал ему вслед Панин.

* * *

Лейтенант Бондарук в сопровождении двух конвоиров препроводил Илью до камеры, где, по его полным зловонной ехидцы словам, просиживали штаны отец Велимир и Владимир Свиридов.

– Там с ними такие ребята сидят, – словоохотливо распространялся он, – что так просто член в рот не клади. Бывшие кикбоксеры, – хохотнул он, произнеся слово «кикбоксеры» с ударением на втором слоге. – Беседуют с особо дорогими гостями. Такой, значится, у нас метаморфоз, е-мое.

Илья пожал плечами, хотя его откровенно трясло.

– Посмотрим, что у нас там от твоих дружков-братков осталось, – продолжал косноязычно выламываться Бондарук. – А то любят, знаешь ли, мои хлопцы вашего брата правонарушителя, как малоярославская бабка-партизанка двенадцатого года какого-нибудь там французского шершеляфама недобитого.

Лейтенант Бондарук работал явно не по профилю. С особенностями его красноречия и элементами наличного лексикона ему следовало служить не в органах, а сниматься на Одесской киностудии в исторических фильмах в роли председателя сельхозглавначпартактива незалежного радзянскива колхоза «Заветы Виссарионыча»… Весь недолгий путь до камеры он болтал не переставая, всем своим видом и поведением развенчивая миф о солидности и неприступности работника спецслужб.

Поток словесной фекально-экскрементальной лавины заткнуло, как отрезало шлюзом, как только распахнулась дверь камеры, в которой, согласно предсказаниям Бондарука, должен был обнаружиться разделанный под орех злобными «кикбоксерами» дуэт Свиридов-Фокин.

На нарах преспокойно сидел Владимир и внимательно смотрел на часы, которые он держал перед собой на вытянутой руке. Посреди камеры танцевал на одной ноге один из парней-»кикбоксеров», вторая нога крутилась возле носа стоящего перед знатоком восточных единоборств Фокина. Но вот парадокс: нижняя конечность парня в очередной раз разминулась с благожелательным лицом пастыря. Зато мелькнула молниеносно выброшенная вперед левая рука пресвятого отца, и паренек отлетел в угол, в котором над бездыханным телом второго хлопотал мужик в «адидасовской» толстовке и с печаткой на безымянном пальце.

– Один, два, три, четыре… в общем, нокаутом победил Афоня, – сказал Свиридов и взглянул на секундомер, – за тридцать секунд до окончания второго раунда.

– У-у-у, – пробормотал побежденный и уронил голову на колени мужику в толстовке.

– Это еще что за шлеп-компания? – гаркнул лейтенант Бондарук. – Прррекрратить! Свиридов, на выход!

– Который? – поинтересовался Владимир. – Видите ли, товарищ лейтенант, мой брат находится уже в пределах камеры, и потому…

– Хватит дурачка колбасить! – прервал его Бондарук. – На выход, арестованный Свиридов! Ты, ты!

Владимир пожал плечами, поймав тревожный взгляд брата. Ну что ж, посмотрим, что можно сделать…

Глава 4

Предложение подполковника Панина

Панин даже не шелохнулся, когда Свиридова ввели в его кабинет. Рядом с подполковником сидел какой-то капитан, судя по виду, едва ли состоящий в ФСБ, а всю жизнь промышлявший отловом запойных алкашей и вдохновенной сортировкой их по вытрезвителям и «обезьянникам». При появлении Свиридова Панин небрежно махнул капитану рукой, и тот поспешил ретироваться.

– Садитесь, Владимир Антонович, – любезно кивнул подполковник Свиридову. – Сигареты?

– Спасибо, не курю, – сухо ответил Владимир и бросил на него короткий пристальный взгляд: такая вежливость обещала интригующее продолжение разговора.

Он не ошибся.

– Я поговорил с вашим братом, Владимир Антонович, – почти нараспев проговорил Панин, чуть раскачиваясь на стуле. – Надо сказать, что итоги этого разговора были неутешительны. Нельзя признать ситуацию прояснившейся хоть на йоту.

Панин сделал эффектную паузу, потом встал, обошел стол и встал в метре от Свиридова.

– Будем говорить откровенно, – сказал он. – У меня есть некоторые основания полагать, что вы и ваш брат непричастны к убийству Горбункова. Но таким образом из заурядной «мокрухи» дело превращается в нечто в высшей степени занимательное. Если это сделали не вы, то надо признать существование у вас серьезных недоброжелателей, которые решили насолить вам таким оригинальным образом.

– Ничего оригинального.

– Тем более. Значит, вы утверждаете, что были мало знакомы с убитым?

– Сегодня утром, – проговорил Свиридов, пристально глядя на Панина, – в квартиру к моему брату, где я ночевал, пришла женщина, соседка Ильи. Она попросила меня посодействовать в поисках сына, который не ночевал дома и не предупредил, а это для него в высшей степени нехарактерно. Эта женщина – мать Горбункова. Жаль, что ее подозрения оказались небеспочвенны.

– Очень интересно, – откликнулся Панин. – А в котором часу она пришла, вы говорите?

– Примерно около половины девятого.

– А в половине девятого труп Горбункова, если судить по пятнам крови на ковре в вашей комнате, уже был в вашей квартире, – откомментировал подполковник. – Очень интересно. Бондарук!

– Так точно, – вполз ленивый отзыв, а вслед за ним появился и сам лейтенант.

– Немедленно доставьте сюда мать убитого… как там ее?

– Марина Андреевна, – откликнулся Владимир.

– Вот именно. А вы не допускаете, Владимир Антонович, что она может быть связана с преступниками?

«Быстро ты поверил в то, что Илья непричастен к смерти Горбункова», – подумал Владимир и, выдержав паузу, ответил:

– Я не знаю. Вряд ли.

Панин еще раз порывисто прошелся по кабинету, потом резко повернулся на каблуках и выговорил мягко, почти вкрадчиво:

– Давайте начистоту, Владимир Антонович. Я осматривал замок входной двери вашей квартиры. Взломан профессионалом высокого класса. Да и вообще… впрочем, не в этом дело. Вы не думаете, что убийство Горбункова связано с вашим прошлым? – Последние слова были буквально отчеканены. – Именно с вашим, не Ильи, не Горбункова – а именно с вашим прошлым? – повторил подполковник.

Свиридов спокойно взглянул на стоящего перед ним человека и покачал головой:

– О чем вы говорите?

– Вы что, полагаете, что нахождение такого человека, как вы, в пределах области не отслежено компетентными органами? – с легкой усмешкой проговорил Панин, словно недоумевая по поводу такой неожиданной наивности.

– А что такого я совершал в пределах области, чтобы эти компетентные органы, то есть вы, так интересовались моей скромной персоной? – спокойно спросил Владимир.

* * *

Свиридов явно скромничал.

Вся жизнь этого человека представляла одинаково огромный интерес и для правоохранительных органов, и для спецслужб, и даже для высоких государственных инстанций – в зависимости от масштаба деятельности в тот или иной момент его пока довольно короткой тридцатидвухлетней жизни. Не сказать, чтобы с пеленок, но с пятнадцати лет уж точно.

Потому как всю жизнь из него делали человека, способного максимально осложнить существование многим из попадавшихся на его пути. Обучение в закрытой Высшей школе ГРУ Генштаба, потом – спецгруппа «Капелла», официально готовившая кадры для контрразведки, а на самом деле поставлявшая государству, а конкретно – силовым структурам высококлассных и фактически неуязвимых киллеров. Стажировка на афганской земле, где уже дотлевали последние очаги войны и недалек был тот день, когда генерал Громов выведет советские войска из пределов «дружественного государства». Потом – дикий кавардак позднегорбачевской эпохи, беспредел с начальным переделом собственности. В этом адском вареве работники спецотдела ГРУ, в котором состоял Свиридов, чувствовали себя как рыба в воде – под крылом пошатнувшегося, но еще мощного государственного аппарата – на заказах властных структур. А заказы эти были конкретными, четкими и чрезвычайно ответственными – устранение нежелательных для дальнейшего существования фигур, преимущественно криминал-бизнесменов первой волны, а также персон из других малоприятных категорий – несговорчивых политиков, чересчур часто сующих носы не в свое дело журналистов и репортеров…

«Капеллу» расформировали в конце 1993-го. Вероятно, это было связано с новой ельцинской Конституцией и изменением основных расходных статей бюджета. Впрочем, таких классных специалистов, таких гроссмейстеров смерти никто не собирался отпускать на все четыре стороны. Все четырнадцать офицеров ГРУ, входивших в спецотряд «Капелла», подписали дорогостоящие контракты на ведение боевых действий в Чечне.

…Об этом никто и никогда не скажет определенно, но бывшие государственные киллеры абсолютно точно имели отношение к одному ракетному удару, отозвавшемуся раскатами по всему бывшему Союзу. Пятеро лучших «капелловцев», составивших так называемую «группу смерти», были снабжены новейшей техникой и заброшены далеко в горы, в тыл к чеченцам.

Никто не может сказать совершенно точно, включая самих «смертников», был ли тот ракетный удар нанесен именно ими. Ракетный удар, в огне которого погиб генерал Дудаев. Возможно, те пятеро – среди них был и Владимир Свиридов – знали точно, но никто из них не стал и не станет распространяться на эту тему. И прежде всего – повинуясь инстинкту самосохранения.

В начале 1994 года Свиридов закончил свою военную карьеру – номинально в связи с ранением – и вернулся на родину, где из родственников у него остался только брат Илья.

Владимир совершенно искренне полагал, что совершил на своем веку слишком много зла, чтобы продолжать зарабатывать себе на жизнь отточенным долгими годами искусством убивать. Не получилось.

С первых же дней пребывания на родине его угораздило связаться с криминальной группировкой, которую возглавлял некий г-н Марков по прозвищу Китобой. Впрочем, у Свиридова не было другого выхода, потому что иначе ему пришлось бы минимум три года гнить в тюрьме. Свободу Владимиру было предложено оплатить кровью человека, которому откровенно не симпатизировал Марков.

Счет был оплачен, и покатилось. Свиридов не сумел уйти с той дороги, по которой его учили идти всю его сознательную жизнь – дороги смерти.

* * *

Панин усмехнулся и проговорил:

– Вот как? То есть вы хотите, чтобы я поверил, что вы вжились в шкуру провинциального обывателя, каковым является каждый мало-мальски законопослушный житель этого городишки?

– Простите?

– Хорошо, подойдем с другой стороны. Владимир Антонович, вам ничего не говорит слово «Капелла»?

Надо отдать Свиридову должное, он достойно выдержал этот удар, нанесенный в лоб. Конечно, ничего криминального в былой принадлежности к элитному отделу ГРУ не было, но Свиридов предпочитал скрывать эту деталь личной биографии, впрочем, как и всю биографию в целом.

– А это имеет какое-то значение? – смерив Панина настороженным взглядом, спросил он.

– Да, если я спрашиваю.

– Ну что ж… говорит, – произнес Свиридов. – Или вы хотите услышать что-то еще?

Панин прошелся по комнате, а потом, повернувшись к Владимиру вполоборота, сказал деревянным, лишенным каких-либо эмоций, голосом:

– Вы могли бы оказать нам услугу, после которой все нелепые обвинения были бы сняты с вас и вашего брата, а также гражданина Фокина. Вы должны поспособствовать в деле, которое по силам немногим, но вы, бесспорно, входите в их число.

– Кто вам сказал обо мне столько лестных слов? – почти весело поинтересовался Свиридов.

– У нас много источников. Думаю, вам не имеет смысла отрицать, что вы один из той самой «группы смерти», которая после расформирования спецгруппы «Капелла» выполняла особое задание федеральных спецслужб?

Владимир меланхолично пожал плечами, и Панин совершенно справедливо воспринял это как подтверждение своим словам.

– Нам также известно, что ваш друг Афанасий Фокин, который в данную минуту находится в камере предварительного заключения, тоже принимал участие в этой операции, будучи таким же офицером спецотряда «Капелла», как и вы. Его мы тоже намерены привлечь к осуществлению задуманного нами плана.

– Ну хорошо, – сказал Владимир, хлопнув себя рукой по колену. – Говорите по существу, гражданин подполковник. Возможно, мы можем прийти с вами к определенному соглашению.

В самом деле, подумал Владимир, если Панин знает о нем, Свиридове, так много, то что мешает и самому Свиридову узнать кое-что о планах Панина касательно его и Фокина. Тем более что положение было сложным, и улучшить его было не просто. Во всяком случае, этот Панин с самого начала ведет себя не так, как представитель органов обычно ведет себя с арестованным и явно хочет что-то сказать.

В случае же отказа Свиридова… кто знает, что известно этому вежливому подполковнику ФСБ, не обнародует ли он еще кое-какую информацию о посткапелловском периоде деятельности Свиридова, некоторых фактов из которой более чем достаточно, чтобы упечь его куда следует лет этак на пятьсот.

Панин одобрительно кивнул головой, а потом сел обратно за стол и произнес:

– Вы слышали о некоем Кардинале? Не католическом священнике, конечно… это такое прозвище в криминальных кругах.

Свиридов на секунду задумался, а потом отрицательно покачал головой:

– Затрудняюсь припомнить.

– Этот человек считается одним из самых опасных террористов на всем пространстве бывшего Союза, – назидательно проговорил Панин. – Настоящая его фамилия, по-видимому, Шевченко, но существует вероятность и других вариантов. Человек с сотней имен, сотней лиц. Утверждается его причастность к двум десяткам терактов в ряде «горячих точек», в том числе в свое время в Боснии и Чечне. Говорят о его связи с экстремистской западноукраинской организацией УНА УНСО и особенно с полевыми командирами чеченских бандформирований. До конца ничего не доказано, за исключением недавнего преступления в московской клинике, приблизительно около двух месяцев тому назад, где Кардиналу должны были сделать очередную пластическую операцию по коррекции лица. Профессор Бланк связался с ФСБ, и в дело вступила группа захвата. Однако Шевченко удалось уйти, при этом он убил Бланка и одного из его ассистентов.

– А, вспомнил, – сказал Свиридов, – я читал что-то об этом в Internete. Там еще все кончилось взрывом, при котором погиб начальник группы захвата.

– Майор Тесленко, – подтвердил Панин, – все верно. Но этот прокол с Бланком послужил отправной точкой, той ниточкой, за которую ухватились, чтобы распутать клубок его преступлений. Удалось выяснить, что он готовит взрыв военного завода химического и бактериологического оружия в нашей области. Понятно, к каким последствиям это приведет в масштабах всей страны, не говоря уж о нашем несчастном городе.

– Завод в Ельхове? – уточнил Свиридов. – Это примерно в восьмидесяти километрах от города.

– Вот именно. Этот теракт, как нам удалось узнать, запланирован на завтра.

Панин пристально посмотрел на Владимира и сказал:

– Вот почему к операции захвата Кардинала мы хотели бы привлечь вас и Фокина, тем более что вы прошли такую школу, о которой всем нам приходится только мечтать.

– Нашли о чем мечтать, – пробормотал Владимир. – А если мы согласимся, что от того будем иметь?

– Дело с убийством Горбункова будет закрыто. В отношении вас и вашего брата, разумеется. Я думаю, этого достаточно?

Свиридов потер подбородок и исподлобья взглянул на Панина:

– А вы полагаете, я могу решить этот вопрос без Фокина и Ильи? Пригласите их сюда для разнообразия, что ли.

– Бондару-у-ук!

* * *

Разумеется, перепуганный Илья с радостью ухватился за такую неожиданную и оттого вдвойне желанную возможность прекратить весь этот кошмар. Он так жалобно и умильно смотрел попеременно то на брата, то на отца Велимира, что последний не выдержал и махнул рукой:

– Ну что… я согласен тряхнуть стариной! Но только, гражданин начальник, все это должно находиться в строжайшем секрете… Я же в конце концов – духовное лицо.

– Разумеется, – кивнул Панин с неподражаемо серьезным лицом.

– Одного я не пойму, – продолжал отец Велимир, – а именно: откуда вы раскопали, что мы со Свиридовым бывшие офицеры ГРУ и тем более участники особой операции в Чечне? Она же жестко засекречена. Или вы знаете даже, в чем состояла эта операция?

Панин улыбнулся еле заметной строгой улыбкой.

– Это несущественно, – сказал он, определенно уходя от прямого ответа. – Я очень рад, что мне удалось привлечь к нашей работе таких специалистов, как вы.

– Не торопите события, подполковник, – остановил его Владимир, – мы еще не договорились. Прежде всего стоит сказать, что, если такая договоренность будет достигнута, наше дальнейшее нахождение в камере этого милого здания становится излишним.

– Это справедливо.

– Кроме того, раз мы партнеры, то я предлагаю довести до сведения меня и Фокина ту информацию, которую вы получили о готовящейся террористической акции Кардинала.

Панин постучал пальцем по столу, по его лицу промелькнуло сомнение.

– Информация очень важная, – сказал он. – Записи телефонных разговоров, полученные по секретным каналам буквально несколько часов назад, и досье на Кардинала находятся в сейфе вице-мэра города, курирующего силовые структуры, Андрея Дмитриевича Козенко. Если это возможно, мы можем направиться прямо к нему.

– Я думаю, так будет лучше, – откликнулся Свиридов-старший, откинувшись на спинку стула.

– Бондарук, машину к выходу, – коротко приказал вошедшему лейтенанту подполковник. И, взяв трубку телефона для звонка вице-мэру, бросил пристальный взгляд на Свиридова, который, полуприкрыв веками глаза, небрежно болтал ногой, развалившись на стуле в свободной позе…

Глава 5

«Кардинальные» меры вице-мэра Козенко

Андрей Дмитриевич оказался среднего роста мужчиной лет сорока, весьма худым для своего возраста и особенно для занимаемого положения, с длинным хитрым лицом и небольшими темно-серыми проницательными глазами. Он принял Панина в сопровождении Фокина и Свиридова (Илью отправили домой и настрого запретили выходить из квартиры без надлежащей санкции) запросто, с лицом, преисполненным куда меньшей важности, нежели у секретарши в его приемной. Эта дама пыталась держаться свысока даже с Паниным и всячески старалась демонстрировать свою значимость, делая величавые жесты и сопровождая это ледяным великосветским тоном при выражении в стиле «роль личности в истории» на хорошенькой физиономии.

Отец Велимир подумал, что у нее достаточно впечатляющие фрагменты фигуры, чтобы утруждать себя разговорами, да еще так амбициозно. Он открыл было рот, чтобы, вероятно, обнародовать все эти замечательные мысли, но Свиридов, предупреждая эту возможность, толкнул его в спину.

– А, Панин! – воскликнул Козенко, пожимая руку первому заму руководителя ФСБ области с такой экспансивностью, словно он не разговаривал с подполковником по телефону двадцать минут назад и не видел по меньшей мере несколько лет. – Это и есть твои орлы? Присаживайтесь, ребята.

– А вы разве не в курсе планов товарища подполковника? – ввернул Свиридов, плюхаясь на роскошный черный кожаный диван вслед за отцом Велимиром, едва не раздавившим казенную мебель своей стотридцатикилограммовой тушей.

– Почему вы так решили? – с улыбкой поинтересовался Козенко.

– Потому что вы спрашиваете, те ли мы люди, – ответил Свиридов. – Ладно… простите, Андрей Дмитриевич, это было маленькое лирическое отступление.

Несмотря на свой довольно легкомысленный вид, Козенко, по всей видимости, был человеком дела, потому что, не тратя времени на дальнейшие разговоры, полез в огромный сейф в углу кабинета и вынул оттуда тонкую серую папку. – Досье на Шевченко, – сказал он и протянул ее Панину. – То же самое есть и в компьютере, но я предпочитаю работать с документами в такой форме.

– Разрешите взглянуть. – Не дожидаясь ответа, Свиридов взял документы из рук подполковника ФСБ и раскрыл папку. На первой странице красовалась цветная фотография импозантного шатена лет тридцати-тридцати трех, с тонкими чертами красивого лица и открытой веселой улыбкой.

– М-м-м… это он?

– Не похож на террориста международного значения, правда? – усмехнулся Козенко.

– Это верно. Так… тут на него негусто. Общие слова… похищение… взрыв в аэропорту… участие в боевых действиях в Боснии. Так… а это кто?

Перевернув несколько страниц досье, Владимир наткнулся на фотографию второго красавчика – коротко стриженного брюнета, сильно смахивающего на Алека Болдуина и ни в малейшей степени – на человека, изображенного на первой фотографии.

Панин скептически улыбнулся и перевел взгляд с озадаченного Свиридова на беззаботно ухмыляющегося отца Велимира, которого все происходящее, по всей видимости, забавляло – в том числе и потому, что он успел приложиться к благодатной фляжке с превосходным коньяком, которую он всегда носил с собой.

– Это тоже он, – сказал фээсбэшник и, перехватив у Свиридова досье, перелистнул несколько страниц и показал на красивого блондина со стильной прической под звезду английского футбола Дэвида Бэкхэма:

– И это тоже он.

– Ловко, – проговорил Свиридов, – только думает ли господин Шевченко о том, что от такой частой смены обличья его может постигнуть судьба Майкла Джексона, у которого уже сейчас нос сильно смахивает на квелый огурец, а физиономию словно посыпали порошком против тараканов?

– Спросите об этом его самого, – сказал Козенко и посмотрел на Панина, – надеюсь, что у вас будет завтра такая возможность. Конечно, если операция удастся, а я надеюсь, что это так и случится. Особенно если хотя бы половина того, что говорил мне о вас Панин, правда. Старые союзные спецслужбы всегда вызывали у меня уважение. А достаточно молодые ветераны этих спецслужб – тем более.

Последующие два часа Свиридов и Фокин посвятили изучению всей информации, которая долгое время собиралась о Кардинале. Правда, для этого они задействовали компьютер, который сиротливо стоял на столе вице-мэра с заваленной кипами бумаг клавиатурой.

– Да… – неожиданно заговорил Козенко, – а как это могло случиться, что в твоей квартире, Володя, нашли труп этого самого… риелтора?

Андрей Дмитриевич был человеком словоохотливым и коммуникабельным – сказывалась журналистская юность – и потому уже успел перейти на «ты». Но эта любезная и дружелюбная фамильярность не умаляла опасной сущности заданного вице-мэром вопроса.

Фокин оторвался от экрана и впился тревожным взглядом в невозмутимо улыбающееся лицо Козенко. Свиридов открыл было рот, но Андрей Дмитриевич, как натура экспансивная, предупредил его вопрос восклицанием:

– Я же вас спрашиваю, Панин… в конце-то концов!

Подполковник, меланхолично листавший досье Кардинала, качнул головой и в тон своему шефу ответил:

– Расследуем, Андрей Дмитриевич. Дело достаточно темное, и не стоит спешить с расстановкой акцентов.

Риторика Панина показалась Свиридову несколько странной, более того, она содержала в себе какую-то недоговоренность, скрытый смысл…

– Андрей Дмитриевич, – сказал он, – возможно, вы не совсем представляете себе ситуацию. Дело в том, что…

Козенко взмахнул рукой и весело рассмеялся чуть хрипловато, обрывая слова Свиридова. Потом шагнул к своему рабочему столу, за которым в данный момент сидели Фокин и Свиридов, и произнес:

– Мне прекрасно известны обстоятельства, при которых вы дали свое согласие оказать посильный вклад в операцию по захвату Кардинала. И очень жаль, что это согласие получено ценой такого жестокого стечения обстоятельств.

– То есть у вас давно была мысль… – начал было Фокин, но посмотрел на холодное лицо Свиридова и осекся.

– План операции возник только вчера вечером, – сумрачно сказал Панин. – Мысль задействовать в операции бывших профессионалов «Капеллы» пришла мне в голову только после того, как вас водворили в камеру.

– Значит, так, – Козенко энергично прошелся по комнате и повернулся к Свиридову и Фокину, – я не сомневаюсь, что вы во многом сохранили свою форму, но, надеюсь, что одна – последняя – проверка вам не помешает?

– Это совершенно излишне, – откликнулся с дивана Панин. Свиридов смерил подполковника несколько удивленным взглядом и ответил вице-мэру:

– Я рад, что подполковник Панин столь высокого мнения обо мне и моем товарище, но то, что вы предложили, Андрей Дмитриевич, совершенно необходимо. Неизвестно, в какой степени мы сохранили форму, хотя всячески… особенно отец Велимир, – и Владимир, иронически усмехнувшись, посмотрел в сторону что-то перманентно жующего Фокина, – старались эту форму поддерживать.

– Вот и прекрасно, – негромко сказал Козенко, а лицо Панина передернула короткая и кривая, как гримаса, насмешливая улыбка…

* * *

«Последняя проверка» вице-мэра Козенко вовсе не заслуживала такого скромного наименования. Особенно если учесть, в какой компании происходила эта физкультразминка, как еще более уничтожающе поименовал это действо подполковник Панин. Здоровенные спецназовцы из СОБРа отдела по борьбе с организованной преступностью и послужили тем «разминочным» материалом, на котором отец Велимир и его сотоварищ Свиридов должны были отрабатывать боевые навыки.

Правда, сначала вице-мэр приказал устроить целые «тараканьи бега», по выражению все того же Панина. Собственно «бегов» было не так много, зато в избытке наличествовал демонтаж полдесятка кирпичей, уложенных один на другой, ударом бритой головы, разбивание толстенных досок посредством кулака и меткое засаживание пуль в кувырке через себя в махонький щит для показательных стрельб.

Стоявший в окружении телохранителей Козенко довольно гмыкал, зато находящийся чуть поодаль Панин отчего-то страдальчески морщился и презрительно кривил губы.

– Вот такие у нас в области ребята! – поворачиваясь к Свиридову и Фокину, вполголоса произнес Козенко. – Региональная школа тоже не лыком шита… не только в Москве делают бойцов.

Фокин туманно посмотрел куда-то вбок, туда, где в вальяжной позе, отставив правую ногу и уткнув руки в бока, стоял рослый коротко стриженный блондин в камуфляже и с передатчиком. Увидев его, пресвятой отец фыркнул и, довольно чувствительно ткнув под ребра Свиридова, проговорил громким шепотом, который разнесся далеко вокруг:

– Гляди вот на того молодца…

– Это капитан Купцов, командир отряда, – сказал бесшумно возникший за спиной Фокина подполковник Панин. – Он вам знаком?

– М-м-м… – пробормотал Афанасий, морща лоб, – не вспомню, где же я его видел.

– Купцов, – окликнул капитана внимательно прислушивавшийся к разговору Козенко, – подойди сюда. Купцов, вот этот парень утверждает, что твои ребята очень неплохи, но что он видел на своем веку и получше. Например, себя самого.

На лице капитана мелькнуло выражение уставного недоумения, потом мыслительные потуги тяжело, как каток асфальтоукладчика, проползли по его квадратному мужественному лицу, и он отчеканил, чуть раздвинув тонкие губы:

– Вы из спецназа?

– Можно сказать и так, – буркнул отец Велимир, недовольно косясь на Козенко: чего это он наговорил такого?

– Купцов, попробуй с ним спарринг, – кивнул на Фокина вице-мэр.

Купцов отдал рацию одному из своих подчиненных и четко шагнул в сторону Фокина, приняв боевую стойку. Отец Велимир коротко передернул атлетическими плечами и двинулся к нему навстречу.

– Афоня, ты полегче с капитаном, – не удержался от саркастического замечания Свиридов, – все-таки ценный сотрудник, а ты человек увлекающийся.

Купцов выбросил вперед руку, намереваясь применить прием с захватом. Это ему удалось, и последующее было малоразличимо даже для тренированного глаза: в воздухе мелькнули два тела – одно в зеленом, другое в черной джинсе, – переплетенные руки – и все потонуло в облаке пыли, вспорхнувшей с серого асфальта после того, как Купцов и Фокин рухнули на него. Конечной стадией короткой, как взблеск кинжала, схватки стала крепко прижатая к земле небритая щека Фокина с завернутой за спину рукой, и его полупридушенный вопль:

– Вспомнил!

Козенко разочарованно вздохнул и махнул рукой. Потом перевел недоуменный взгляд на Панина, и тот медленно, с длинной иронической улыбкой, покачал головой.

– Чего вспомнил? – спросил Свиридов среди общего молчания, нарушаемого глубоким дыханием капитана Купцова – вероятно, ему было нелегко удерживать Фокина в зафиксированном положении.

Несмотря на потуги Купцова, Фокин приподнял голову, оторвал щеку от грязного асфальта и раздельно, хоть и довольно сумбурно, выдавил:

– Вспомнил, где я видел этого милого человека…

С последним словом капитан Купцов взлетел в воздух, словно подкинутый могучей пружиной и, перекувырнувшись, мягко шмякнулся спиной о землю. Возможно, он тут же сориентировался бы и поддержал поставленный на карту профессиональный престиж, если бы не одно «но». Этим «но» оказалась огромная туша отца Велимира, которая с непостижимой быстротой поменяла дислокацию и придавила спецназовца так основательно, что малейших шансов на то, чтобы вывернуться, как только что сделал сам Фокин, у того не было.

– Вспомнил, – повторил Фокин, не выпуская Купцова из своих медвежьих тисков, – я его видел в каком-то кабаке… да, в «Менестреле» на прошлой неделе, где он, грешным делом, поцарапал мне щеку и ушиб руку.

– А ты ему? – машинально спросил оторопевший от быстрой смены событий Козенко.

– Я ему? – Отец Велимир потер лоб. – Я ему, кажется… не знаю, он упал куда-то в угол, и я его больше не видел. А вот с ним были еще два парня… здоррровые, скажу я вам!.. Одному я, кажется, сломал руку, а другого просто в коматоз…

Свиридов звонко захохотал, показывая ровные белые зубы, и воскликнул сквозь смех:

– Да это тоже наверняка спецназ, преподобная твоя башка! Отвязывались парни, а ты им преподнес, понимаешь, отеческое благословение, иже еси на небеси!

Фокин виновато пожал плечами и поднялся с лежащего ничком капитана под несколько принужденный хохот Козенко и сардонический смешок Панина.

– Не стоит переводить попусту людей, Андрей Дмитриевич, – откликнулся последний. – Хорошо, если у Купцова все в порядке… в таких дружеских объятиях и перекинуться недолго. Я же знаю, кого рекомендую, – понизив голос, добавил он, и Свиридов еще раз смерил его коротким настороженным взглядом исподлобья.

* * *

Разумеется, всякие сомнения в компетентности и высоком классе бывших «капелловцев» отпали, особенно после того, как Свиридов показал кое-какие навыки в стрельбе. Правда, применительно не к огнестрельному оружию. Вице-мэр затеял турнир по пэйнтболу (к сведению не имеющих представления об этом весьма забавном виде спорта: пэйнтбол – это стрельба красящими шариками из специальных пистолетов). Он организовал две команды, в одной из которых было пятеро спецназовцев во главе с капитаном Купцовым, а в другой – Свиридов, Фокин, Панин и пожелавший принять участие в игре Козенко. Нет смысла описывать условия и подробности всего происшедшего далее действа, замечу лишь, что все пятеро рубоповцев были «убиты», то бишь помечены краской от прямого попадания шариков, между тем как из команды противника выбыли только Фокин и, разумеется, вице-мэр.

После удачного завершения игры Владимир пожал руку подполковнику Панину и спросил:

– А где это вы набрали такую прекрасную форму, товарищ подполковник?

– Ничего особенного.

– Не скажите… я полагаю, очень сложно найти подполковника ФСБ, который перепрыгивает через двухметровую преграду спиной к ней и в полете укладывает двух не самых плохо подготовленных ребят, а потом…

– Ну, ну, – вступил в разговор подошедший Андрей Дмитриевич, – не стоит скромничать, Володя. Оставшихся троих уложил ведь ты.

* * *

– Теперь нужно зайти к Марине Андреевне, – сказал Свиридов, когда лейтенант Бондарук по приказанию подполковника Панина повез их на квартиру, где уже сидел предположительно умирающий от сомнения, нетерпения и страха Илья.

– Да мне же в храм… – заскулил было пресвятой отец, уже настроившийся на откровенно минорный лад в связи с тем, что давно миновало время обеда, а он не ощутил в желудке ничего похожего даже на утреннюю порцию питательных веществ.

– Какой, к черту, храм? – бесцеремонно перебил его Владимир. – Позвони своему епископу или кто там у тебя прихват в этой богадельне… Скажи, что тяжко занемог, будучи пресуществлен из здорового духом и брюхом в страждущего исцеления…

Фокин гмыкнул.

– А ну его на самом деле, – буркнул он. – Только вот что… у тебя водка есть? А то всухую потреблять пищу – великий грех.

…Дверь квартиры Марины Андреевны открыла миловидная девушка лет девятнадцати, с несколько неправильными чертами бледного лица, но зато с губами и фигурой фотомодели. «Интересно, – сказал про себя Владимир, – как же это я проморгал наличие на одной площадке с Илюхой такого божьего создания?»

– Я же сказал, никому не открывать, – с места в карьер начал он.

– А я посмотрела в глазок, – глядя на Свиридова в упор, ответила девушка. – Мама сказала, что вы должны прийти. Проходите.

– Вы – Оля? – уточнил Владимир и прошел в прихожую. – А где Марина Андреевна? – Он заглянул в комнату напротив, и она оказалась пустой. – Она должна быть дома…

– А разве ее нет? – удивилась девушка. – Ма-ама-а!

Никто не отозвался.

– Странно, – комично сморщив чуть вздернутый нос, проговорила Оля, – по крайней мере, час назад она была дома. Я легла… пыталась вздремнуть. Конечно, какой тут сон, но я могла и не заметить, как она ушла.

– Подождем, – хладнокровно сказал Свиридов. – Разрешите, я тут посижу?

– Да-да, конечно, располагайтесь, – ответила Оля. – Что вам принести… чай? Кофе?

Свиридов, который был зверски голоден, предпочел все-таки промолчать об этом факте и остановился на кофе.

– Семен все еще не явился, – проговорила Оля, разглядывая его в упор большими, чуть выпуклыми темно-синими глазами, в которых определенно светилась тревога. – Вы что-нибудь узнали?

…Эта тревога, как слой серой пыли, мутной бледностью лежала на ее тонком серьезном лице, проскальзывала в движениях изогнутых бровей и нервном, конвульсивном поглаживании подбородка пальцами левой руки. Она определенно не находила себе места.

Свиридов не колебался ни секунды, когда из его губ почти помимо воли выскользнуло:

– Нет… еще нет. Но кое-что прояснилось… скажем так, начало проясняться.

– Скажите… простите, не помню вашего имени… с ним ничего не случилось? Есть надежда?

– Надежда должна быть всегда, – фальшиво ответил Владимир. – Но куда же могла деться Марина Андреевна? Когда вы видели ее сегодня в последний раз?

– Последний раз, – машинально повторила Оля, а потом в ее горле что-то сухо хрипнуло, и она склонила лицо к коленям.

– Успокойтесь, ради бога, – произнес Свиридов, отставляя кофе и пересаживаясь из кресла на диван к Оле, – не надо… не надо так волноваться, особенно если все не так плохо…

Ему показалось, что прозвучало все это довольно жалко – сложно успокаивать, держа в себе болезненно саднящую ложь – и еще предчувствие, что отсутствие Марины Андреевны… не случайно и вовсе не так безобидно, как Владимир пытался убедить себя и Олю.

Девушка взглянула на него влажными от подступивших слез глазами и сказала неожиданно хрипло, почти грубо:

– Водка… есть?

* * *

Марина Андреевна исчезла. Она не появилась ни в этот день, ни на следующий…

Это было приблизительно в десять утра, во двор Илюхиного двора въехала черная «Волга», за рулем которой сидел лейтенант Бондарук.

К тому времени пробудился только Свиридов. Нельзя сказать, что его самочувствие было оптимальным, но при помощи холодного душа, бутылки пива и специального коктейля на основе куриных яиц, вызывающего подъем сил, он привел себя в форму и сел завтракать, перед тем растолкав перепившего накануне пресвятого отца Велимира.

В квартире Ильи ночевала и Оля. Она тоже, мягко говоря, не рассчитала своих сил в плане употребления спиртосодержащей продукции и уже к девяти вечера ходила по синусоиде, а потом написала струей баллончика с краской на двери своей квартиры: «Мама, я у Володи».

Свиридов, будучи по характеру достаточно веселым и коммуникабельным человеком – иногда даже чересчур, – все же не принял участия в пьянке Оли, Ильи и отца Велимира. Владимир давно заметил, что уже после третьей Илья и Афанасий приобретают почти идиллическое сходство во взгляде на жизнь и спаиваются в дружную компанию.

Свиридов не стал присутствовать при этом: природная беззаботность, в свое время задушенная «Капеллой» и только в последние годы начавшая еще как-то реанимироваться, изменила ему. Он не видел, как пьяный Илюха, столько натерпевшийся за этот день, прыгал на одной ножке вокруг истерически хохочущей Ольги и пел гнусавым голосом кукольного паяца: «Был беспечны-им и наивны-им чиррипахи юной взгля-а-ад… фсе-о-о вокруг казалось дивным… ы-ы-ы… триста лет та-аму назад!»

Свиридов не видел и не слышал, как отец Велимир громогласно хохотал над очередной серией эмтивишных мультипликационных идиотов Бивиса и Баттхеда и, подражая одному из них, кричал продолжающему клоунаду Илье:

– Слышь, баклан, это полный отстой!

Свиридов ушел в пустую квартиру Марины Андреевны и ночевал там. Правда, Оля пыталась нарушить его уединение незамысловатыми предложениями присоединиться к компании или – еще лучше – к ней одной. Говорилось это таким откровенным тоном, что Владимир понял слово «присоединиться» буквально – в самом что ни на есть грубом и утилитарном смысле: по принципу «сегодня на орбите произошла стыковка станций "Мир" и "Союз-Аполлон"…

На эти предложения Свиридов повернулся лицом к стене и сделал вид, что спит.

Глава 6

Настоящее лицо Кардинала

В служебной машине, которую, как упоминалось, вел Бондарук, пресвятой отец начал клевать носом. Конечно, пить и черт-те чем заниматься до трех утра, а потом встать спозаранку – как именовал время до полудня сам отец Велимир – это не проходит даром и для самого богатырского здоровья. Бондарук то и дело косился на Фокина и морщился, улавливая сногсшибательные волны перегара, исходившие от него.

Подполковник Панин встретил их во дворе специальной базы ОМОНа, где готовилась группа захвата в составе семи человек во главе с капитаном Купцовым. Подполковник разговаривал по телефону с вице-мэром и получал последние указания.

– А, Свиридов, – проговорил он, – как готовность?

Владимир кивнул, а Фокин синхронно промычал что-то маловразумительное, отчего Панин недоуменно поднял брови.

– Это Свиридов, – сказал он в трубку «мобильника», – к телефону? Одну минуту. Тебя… Козенко, – он протянул трубку Владимиру.

– Ну что, Владимир, как готовность? – услышал Свиридов голос вице-мэра.

– Ну надо же! – откликнулся Владимир. – То же самое сказал мне и Панин. Готовность прекрасная, Андрей Дмитриевич.

– Придерживайтесь всех инструкций Панина, и тогда все будет в порядке, – напутствовал зам градоначальника. – Я имею в виду твою последующую жизнь. Ну, с богом!

И его превосходительство господин вице-мэр дал отбой.

– Выезжаем через пять минут, – сказал Панин. – В одиннадцать двадцать нужно быть на месте. Свиридов, командуешь второй группой. Я уже представил ребятам тебя и Фокина как московских специалистов по нейтрализации террористов.

– А первая группа? – спросил Владимир.

– Там я и Купцов. Вот тебе передатчик, будем координировать действия групп. Ясно?

– О том, что не совсем ясно, я спрошу у тебя, Панин, после операции, – сказал Свиридов. И толкнул в бок засыпающего на ходу Фокина.

…В группе Свиридова оказалось пятеро рослых ребят мрачного вида, в черных масках, в камуфляже и с автоматами, а также один знакомый тип в гражданском – уже фигурировавший ранее лейтенант Бондарук. То, что в группу был назначен Бондарук, откровенно удивило Владимира. Он не думал, что лейтенант имеет какое-то понятие о силовых методах работы, исключая разве что профилактику образования почечных камней у задержанных граждан посредством тычков под ребра.

Сейчас Бондарук выглядел куда как боевито, обрядившись в омоновскую униформу и – после некоторого раздумья – прямо на глазах Свиридова натянув на лицо черную маску с прорезями для глаз, носа и рта.

Для доставки на место операции подполковник Панин избрал обыкновенный «рафик» песочно-серого цвета, без всяких опознавательных знаков или маячков. В салоне легко помещалось и вдвое больше людей, чем находилось там в данный момент – пятеро спецназовцев, лейтенант Бондарук, Фокин и Свиридов.

Сначала с территории базы выехала машина с первой группой, в которой находился руководитель операции «Капкан» – как громко поименовал ее Козенко – подполковник Панин, находившийся на постоянной связи со Свиридовым. Позывные Свиридова были «Визирь два», а Панина – «Падишах»… вероятно, офицер ФСБ питал слабость к восточной экзотике.

– «Визирь два», я «Падишах». Проверка связи, как слышно? – послышался его голос в передатчике. – Выезжаем по графику, – прокомментировал он, – я связался с Ельховом, с директором комбината Сергеевым и начальником охраны майором Малышевым… Получен беспрепятственный доступ на территорию для твоей группы.

…Ельхово было маленьким поселком городского типа на расстоянии около ста километров от областного центра. Единственной его достопримечательностью был тот самый завод бактериологического и химического оружия, что должен был стать целью для очередного теракта знаменитого Кардинала. К моменту прибытия на место Фокин совсем заснул, а Свиридов исподлобья разглядывал закрытые черными масками лица бойцов и думал, что ведение операции оформлено как-то странно… Особенно непонятно было отставание одной машины опергруппы от другой по ходу трассы на двадцать минут… Неужели так сложно повысить скорость, или же все так и задумано, чтобы одна машина попадала на объект на несколько минут позже?

Он справился об этом у Панина и в ответ услышал:

– Все разъяснения получите на месте. Так предусмотрено планом операции.

– Забавно, – пробурчал Свиридов и отключился.

Ельховский комбинат химического и бактериологического оружия находился всего в каких-то двух-трех километрах от поселка, но доступ к прилегающей территории был несколько затруднен. И это почувствовал на собственной шкуре Свиридов, когда его остановили на КПП, охранявшем единственный проезд на заросшее сорняком поле. За полем на расстоянии примерно километра от КПП виднелся сам объект – комплекс серых двух– и трехэтажных зданий, обнесенный бетонной стеной.

Свиридов вышел из машины навстречу рослому сумрачному парню в бронежилете, который даже не взглянул на Владимира, а только махнул в сторону КПП, откуда уже вальяжно выходил плюгавый старлей в мятой форме и, очевидно, уже навеселе.

– А-а, те, которые впереди ехали, сказали, что еще приедут! – бодро заорал он, не доходя до Владимира примерно пяти метров. – Прроезжай!

Свиридов иронически улыбнулся и, развернувшись, задел плечом некстати оказавшегося рядом Бондарука, зачем-то вылезшего из машины.

– Бондарук, – окликнул он своего недавнего тюремщика, – а куда это вы направились без санкции руководства?

– Тебя, что ли? – вполголоса пробурчал тот, но поспешил сесть в машину. «Н-да, – подумал Владимир, – если тут такая охрана, то неудивительно, если какие-нибудь террористы в самом деле беспрепятственно проникнут на территорию предприятия и устроят маленькое представление».

– Если бы я был террористом, – сказал он, поворачиваясь к Бондаруку, – и возникни у меня желание отравить всю местность в радиусе сотни километров на ближайшие сто лет, я бы сделал это минут за десять. Такой уровень охраны… наша веселая Пантелеевна из богадельни, называется.

Лейтенант криво улыбнулся.

* * *

Впрочем, с охраной все оказалось не так уж безнадежно, как полагал Свиридов. Въезд на территорию комбината через массивные железные ворота, выкрашенные в бледно-зеленый цвет, контролировался двумя автоматчиками, а с вышки напротив смотрело дуло пулемета.

– Прямо как в концлагере, товарищ майор, – весело сказал он невысокому Малышеву, начальнику охраны комбината, который вышел к машине в сопровождении упомянутых автоматчиков.

Тот посмотрел на Владимира с откровенным недоумением.

– Вышка, – пояснил Владимир, – такие практиковали в концентрационных местах общения.

Майор никак не показал, что осознал что-то из сказанного, а протянул руку, чтобы, вероятно, принять у Свиридова пропуск, но внезапно вздрогнул и отшатнулся, как ужаленный разрядом электрического тока. Озирающийся по сторонам первый автоматчик и второй, обходящий машину кругом, ничего не заметили – ни перекосившегося лица Малышева, ни ошеломления Свиридова, ухватившего сползающего на землю майора за плечи.

Малышев выскользнул из его рук и мягко упал на бок. На спине по зеленой ткани форменной гимнастерки быстро расплывалось, набухало зловещее темное пятно.

В этот момент по земле хлестнула пулеметная очередь, вздыбив фонтанчики сухой пыли буквально в метре от него, Свиридова. Повинуясь годами отлаженному инстинкту самосохранения, Владимир одним пружинистым движением швырнул свое тело в сторону, и вовремя… на том месте, где он только что стоял, заметались сухие серые фонтанчики колобродящей пыли, сулящие смерть. Но сухой треск очереди тут же потонул в грохоте взрыва и визжании стремительно разваливающихся конструкций.

…Пулеметная вышка, на принадлежность которой к концлагерям Свиридов указал Малышеву минуту тому назад, – эта вышка, объятая пламенем, рухнула на асфальтовую площадку перед корпусом завода, и в воздух взметнулся сноп искр.

Лейтенант Бондарук стоял возле машины, из которой один за другим выскакивали те самые пятеро парней в бронежилетах и с автоматами. А в руках фээсбэшника окаменевший Свиридов, прижавшийся к земле возле высокого бетонного бордюра асфальтовой дороги, увидел еще дымящийся гранатомет.

Один из автоматчиков майора Малышева лежал на земле с уже простреленной грудью, и правая рука его в последних конвульсиях сжималась-разжималась на рукояти «калаша».

– Господи!

…Второй автоматчик наставил на него, Владимира, дуло автомата. Вероятно, он рассудил, что Свиридов главный во всем этом дурдоме.

Свиридов перекатился с боку на бок, в движении вынимая пистолет, и по земле хлестнула автоматная очередь. Отлаженный механизм «гроссмейстера смерти» сработал без участия сознания, когда, перекувырнувшись и встав на одно колено, Свиридов выстрелил в оскалившееся испуганное лицо охранника…

– Что это, мать вашу?

Из машины вывалился заспанный Фокин, и его взгляд упал на лейтенанта Бондарука, державшего в руках гранатомет и надрывно кричащего своим людям:

– К корпусу!

– Что это? – скороговоркой пробормотал отец Велимир, и взгляд его мутных красноватых глаз остановился на Свиридове.

– А черт его знает… что-то очень занимательное! Сейчас свяжусь с Паниным! – И, выхватывая на ходу рацию, Владимир бросился к Бондаруку.

В этот момент из-за корпуса выехала машина. Свиридов не мог не узнать ее: это был точно такой же серый «рафик», как тот, на котором они сюда приехали.

– Вон машина Панина, – выговорил Фокин, инстинктивно сгибаясь в три погибели. – О черррт!

Этот вопль Фокина слился с нечленораздельным восклицанием Свиридова, попятившегося и прислонившегося к кузову машины. И неудивительно, потому что в эту секунду Бондарук выстрелил из гранатомета, и яркая вспышка пламени на стене корпуса комбината возвестила о том, что ракета угодила именно туда.

Синхронно с грохотом взрыва из машины Панина выскочил капитан Купцов, а за ним один за другим посыпались спецназовцы. Свиридов рванулся было к ним, но в этот момент Купцов вскинул пистолет и несколько раз выстрелил по бегущим от горящего здания и от отчаянно дымящих останков вышки людям Бондарука. Один тут же упал и, перекатившись несколько раз, неподвижно застыл.

– Назззад! – заорал что есть мочи Бондарук и, швырнув гранатомет на землю, бросился к машине. За ним последовали четверо уцелевших, а вслед им посыпался град пуль.

«Только странный эффект производили эти пули», – мелькнуло в голове Свиридова, когда он машинально пригнулся… Противоречивые мысли спутанным клубком прокатились в измученном недельным запоем вялом мозгу, когда губы сами вытолкнули навстречу бегущему Бондаруку, на лице которого уже не было маски, зато алела свежая царапина:

– Они же стреляют холостыми!

Но слова и самая мысль о холостых патронах тут же растворились, словно их и не было, в накатившей волне холодного бешенства, потому что лицо лейтенанта хищно перекосилось, и он вскинул на Владимира невесть откуда взявшийся миниатюрный пистолет… Свиридов перехватил его руку и с размаху ударил кулаком в висок. Бондарук сдавленно простонал и нырнул под ноги Свиридову. Четверо бандитов – а в том, что это были бандиты, Владимир уже перестал сомневаться – скопом бросились на него, тем более что Свиридов преграждал путь к машине.

Первый даже не успел пикнуть, когда Свиридов перехватил кулак, нацеленный ему в лицо, и рванул руку так, что хрустнули кости, а нападавший пронзительно взвыл. Не отпуская первого, Свиридов ударил ногой по дулу автомата, который поднял на него второй, и следующим ударом полусогнутой ноги отбросил того на асфальт.

В то же самое время Фокин нанес третьему удар, силе которого могла бы позавидовать самая агрессивная, резвая и брыкучая лошадь с трехкилограммовой боевой подковой на копыте, а четвертого подхватил и швырнул, как малого ребенка, о стену, и это несмотря на то, что тот успел основательно поколебать гранитное равновесие отца Велимира короткой очередью в упор. Впрочем, у каждого уважающего себя служителя церкви имеется освященный господом эксклюзивный кевларовый бронежилет. Отец Велимир всегда относил себя к числу именно таких пастырей.

Расправившись с пятеркой лихих бойцов криминального фронта с такой скоростью, что сложно было не только осознать, но даже хотя бы уловить толику смысла всего происходящего, Свиридов и Фокин встретили подбежавшего капитана Купцова с товарищами звучным агрессивным воплем:

– Стоять!!

– Спокойно, ребята, – заговорил тот, мгновенно оценив существенность приведенных аргументов в виде двух «стволов», направленных прямо на него. – Опустите «пушки», в чем дело?

– Это вы нам объясните, в чем дело, – резко заговорил Свиридов. – А лучше пусть это сделает подполковник Панин. Да… и успокойте своих парней, а то они, судя по всему, у вас очень горячие.

– Спокойно, ребята, – повторил капитан Купцов, который, очевидно, помимо этого односложного призыва ничем путным разродиться больше не мог.

И тут по его лицу – железобетонной харе непробиваемого идиота – проползло торжество. Нет, даже не мелькнуло коротким отсветом всколыхнувшихся эмоций, а именно проковыляло – медленно, внушительно, основательно, как хромой генерал, страдающий одышкой и геморроем, на смотре строя и песни. Свиридов прочитал это так же легко, как если бы смотрел в раскрытую книгу, набранную терцией или миттелем, то бишь чуть ли не сантиметровыми шрифтами для подслеповатых.

Свиридов открыл было рот, чтобы сказать, что он обо всем этом думает… но губы внезапно дрогнули, как пасть вытащенной на сушу рыбы, и он почувствовал, как по всему телу расползается губительное и неодолимое ватное онемение. Он поднес ладонь к горлу и наткнулся на что-то колючее, тонкое и холодное, торчащее у него под левой скулой.

Он вскинул глаза на ухмыляющееся лицо капитана Купцова, и тут словно багровый театральный занавес сомкнулся перед его взором. Последнее, что он почувствовал, это запах молодой травы, по какому-то недоразумению пробившейся сквозь бетон у него под ногами…

* * *

…Он открыл глаза и увидел пронзительно-белый потолок ярко освещенной комнаты. Через несколько мгновений свет померк, и он понял, что потолок вовсе не белый, а скорее грязно-серый и с неопрятными темными разводами, а освещена комната только кровавыми бликами от лампы под толстым багрово-красным абажуром.

«Не иначе филиал преисподней», – подумал он и хрипло рассмеялся. Смех прозвучал неожиданно громко, потому что сидевший в угловом кресле человек пошевелился и оторвал взгляд от экрана телевизора.

– Очнулся… босс? – Голос его прозвучал с откровенной издевкой. – Пора бы уже.

– Сколько я так? – Владимир приподнялся на одном локте, мельком глянул на наручники, которыми был прикован к железной кровати, и вопросительно посмотрел на человека в кресле. Небритый юнец лет двадцати двух, с мерзкой мелкоуголовной харей и шрамом на лбу. Н-да…

– Да уж трое суток, – словоохотливо ответил тот. – По ходу переборщили с дозняком влегкую.

– Игла с парализующим ядом? – Свиридов облизнул губы и сел, чувствуя во всем теле невыразимую слабость. В голове шумело, ватный язык вяло ползал по губам и небу, отказываясь вести и координировать процесс артикуляции, попросту – говорить. – Это что-то новенькое… последние разработки в этом направлении, что ли? – все-таки выдал он.

– А меня е..т? – грубо ответил юнец, разваливаясь перед телевизором. – Ладно, надо позвонить, что его высокопреосвященство соизволил очнуться.

«Слова-то какие знает, – подумал Владимир. – А с какого, интересно, апокалиптического перепугу он меня так титулует?»

– Да, по-любому, – говорил тем временем тот, – ну… Ну че, приезжайте тогда. Все понял.

– Кому… звонил? – выговорил Свиридов.

Тот швырнул телефонную трубку на журнальный столик и, не оборачиваясь, коротко ответил:

– Сейчас сам увидишь.

…Звонок в дверь раздался примерно через пятнадцать минут. Хотя эти пятнадцать минут вполне могли быть и двумя часами, и парой минут, потому как ориентация во времени у Владимира еще не вполне восстановилась.

– Вот он! – прозвучал над ним голос его надзирателя. – Лежит, здоровье поправляет.

– Здоровье на Колыме поправляют, ядрена мартышка! – рявкнул знакомый голос, и Владимир повернул голову.

Прямо перед ним – с забинтованной головой – стоял и нагло ухмылялся лейтенант Бондарук.

* * *

– Очень хорошо, – проговорил лейтенант и с удобством расположился в кресле напротив Свиридова. – Ну, как самочувствие?

– Хреново, – ответил Владимир. – Да у тебя, я смотрю, тоже, проблемы. Неплохо я тогда тебя по чердаку приложил.

– Кудахтай, кудахтай, – миролюбиво проговорил лейтенант, – как говорится, не перепились еще на Руси богатыри-добры молодцы.

Непонятно, к чему были эти туманные речения Бондарука, но улыбался он так радостно, словно только что выиграл в лотерею миллион долларов и пожизненный пансион на Багамских островах в придачу. «А парень с улыбкой счастливой гармо-онь свою к сердцу прижа-ал… как будто он волжские видел разливы-ы-ы… как будто Россию обня-а-ал!» – как пропел бы в таком случае отец Велимир, а у него вокальная школа будь здоров.

Интересно, где он сейчас, веселый пастырь?

Мысль эта пронзила Свиридова навылет похлеще иной пули. Тяжелая, отчаянная тревога, словно пятно крови на белом полотне, расползалась в нем вместе с упругой, животной яростью.

– Что вы сделали с Фокиным?

– О себе позаботься, – лениво ответил Бондарук и вставил в видеомагнитофон кассету. – Хочешь увидеть занимательный сюжет? Вчера по НТВ показывали в центральных новостях.

Свиридов ничего не ответил.

– Хочешь не хочешь, а посмотреть придется, – резюмировал Бондарук.

– Значит, вы с этим Кардиналом заодно? – внезапно спросил Свиридов. – Или вовсе не было никакого Кардинала?

Лицо Бондарука, украшенное плохо поджившей царапиной, расплылось в сладчайшей мерзкой улыбке.

– То есть как это – нету? – почти пропел он. – Очень даже есть, и гораздо ближе, чем ты думаешь.

– Ну… никогда не поверю, что Кардинал – это ты, – презрительно сказал Свиридов, который быстро приходил в себя после длительного лежания без сознания. – Не тот калибр.

Бондарук еще раз ухмыльнулся.

– Да что вы, – проговорил он. – Бог с вами, Владимир Антонович, какой же я Кардинал? Я – лейтенант Бондарук, офицер Федеральной службы безопасности. Разве вы запамятовали?

– Да пошел ты, козел, – механически ответил Свиридов. – Ну че уставился… Может, хочешь меня поколотить? – И он разразился истерическим смехом над забавным, на его взгляд, глаголом «поколотить».

На скулах лейтенанта заиграли желваки, и он, потемнев лицом, нажал кнопку «Play» на пульте дистанционного управления.

– Посмотрим, кто будет смеяться последним…

…На экране телевизора возникло лицо симпатичной московской дикторши, говорящей:

«Только что мы получили свежую информацию о попытке теракта на территории завода химического и бактериологического оружия в…ской области, при которой погибли четыре человека, включая начальника охраны объекта майора Малышева. Как сообщалось накануне, в попытке взрыва комбината, взрыва, который повлек бы за собой масштабную экологическую катастрофу и ущерб в миллиарды долларов, подозревается известный террорист Антон Шевченко, в криминальных кругах известный под именем Кардинал. Сегодня вице-мэр столицы области Андрей Козенко в интервью нашему корреспонденту заявил, что получены неопровержимые доказательства причастности Шевченко к этому теракту, в том числе видеопленка с камеры наружного наблюдения, установленной при въезде на территорию завода».

Свиридов медленно перевел взгляд с экрана на холодное лицо Бондарука, и жуткая в своей невероятности догадка зародилась в его еще не высвободившемся из плена вязкого оцепенения мозгу…

«Эти кадры были переданы господином Козенко нашему корреспонденту, – продолжала дикторша, – и мы имеем возможность показать вам наиболее интересные из них».

На экране возник знакомый фрагмент территории завода перед корпусом. Свиридов впервые увидел, как ракета, пущенная Бондаруком, попала в вышку и разнесла ее до основания, как пылающие обломки рухнули перед корпусом комбината… А потом на экране среди бегущих на фоне горящей вышки фигур возник он, Свиридов. Он лежал на земле, а охранник бежал на него, и вот он извернулся и, совершив эффектный кувырок, уложил того выстрелом с колена.

Владимир застонал, а бесстрастный голос дикторши проговорил:

«Арестованные прибывшей вовремя опергруппой под руководством подполковника Панина и капитана Купцова два члена преступной группы показали, что операцией действительно руководил Кардинал. Он хорошо виден на записи. Надо сказать, что свидетельство арестованных очень важно, потому что Шевченко, будучи в федеральном розыске, постоянно менял свою внешность хирургическим путем. Сейчас он выглядит так».

Снова появилась запись, на этот раз в режиме стоп-кадра. Одно из лиц на экране было обведено белым кружочком.

Это было лицо Владимира.

«Расследование ведется полным ходом, – продолжала диктор, – к сожалению, в нем не может участвовать подполковник Панин, так блестяще проведший эту операцию. В ходе ее он был убит.

По свежим следам удалось установить настоящее имя Кардинала. Это Свиридов Владимир Антонович, уроженец одного из подмосковных городов. В свое время он был офицером Главного разведывательного управления, участвовал в заключительном периоде афганской кампании. В составе войск спецназа некоторое время принимал участие в войне в Чечне. Потом был демобилизован по ранению. Существует ряд версий о причастности Свиридова-Шевченко к нескольким терактам на российско-чеченской границе, а также серии громких убийств, в том числе к убийству профессора Бланка два месяца назад. Скорее всего, он имеет постоянный контакт с чеченскими полевыми командирами. Было предположение, что сам Кардинал тоже чеченец по линии матери, но компетентные источники опровергли эту информацию.

Правой рукой Свиридова предположительно является другой бывший офицер ГРУ, Афанасий Фокин. Парадокс… но до недавнего времени Фокин был священником в одном из крупных храмов.

Ведется активный розыск Свиридова и членов его банды».

Бондарук выключил видеомагнитофон, и на некоторое время воцарилось гробовое молчание. Его нарушил лейтенант:

– Я на самом деле не могу быть Кардиналом, ты верно заметил. Потому что Кардинал – это ты.

– Но как же могла пройти такая чудовищная ложь? – простонал Владимир. – Это все настолько глупо…

– Какая же это ложь? Все, что показали на НТВ, произошло на самом деле, разве не так? Разве не ты убил сотрудника службы безопасности комбината? Разве не ты был старшим у нас, как то покажет тот пьяный лейтенант на КПП и еще пара ублюдков, которые действительно состояли в организации Кардинала?

– Так вот почему этот бритый молокосос титуловал меня «ваше высокопреосвященство»… Кардинал!

– «Евво-о-о высокопреосвященство-о-о…» – гнусаво пропел лейтенант Бондарук, очевидно, имевший серьезную склонность к исполнительскому искусству – прямо как сподвижник только что возведенного в сан Кардинала отец Велимир. Песенка из фильма «Три мушкетера».

– А Панин… его убили? – сдавленно выговорил Свиридов.

– Много будешь знать – быстро умрешь от старости, – блеснул сомнительным остроумием Бондарук.

– А Афанасий… что с ним?

– Пресветлый господь осенил своей всеблагой милостью своего верного раба, – гнусавым поповским голосом проговорил Бондарук, удивительно точно воспроизводя все интонации голоса отца Велимира, когда тот впадал в исповедально-наставительный экстаз.

– Пи…шь, сука! – не удержался от гневного восклицания Владимир и швырнул в лейтенанта подушкой. Это вышло как-то беспомощно, по-детски, и тот только рассмеялся.

– Что со мной будет? – угрюмо спросил Свиридов, низко опустив голову.

Бондарук хмыкнул, открыл было рот, но смолчал и довольно поспешно вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

Глава 7

Занимательные приключения лиц духовного звания

Было о чем подумать.

Теперь Свиридов не сомневался, что между двумя преступлениями – смертью Горбункова и последующим обнаружением его трупа в новой квартире Владимира, а также исчезновением матери Семена, Марины Андреевны, – и нападением на завод в Ельхове прослеживалась устойчивая связь. Может, и не стоило говорить так определенно, но то, что одно вытекало из другого, было очевидно.

Тот, кто доставил труп Горбункова в квартиру Владимира, определенно интересовался Свиридовым. Интересовался, готовился к заочной встрече много и настойчиво. Узнать адрес неизвестный мог только у Горбункова или… у Морозова. Морозова, который был непосредственным шефом Семена Семеныча, Морозова, который занимался делами со свиридовской недвижимостью и которому Владимир безоговорочно доверял. Неизвестный злоумышленник рассчитывал, что…

Впрочем, почему неизвестный? Имя названо, пусть даже неизвестно, кто скрывается за этим именем. Судьбе стало угодно, чтобы под этим роковым именем – Кардинал – прославился на всю Россию именно он, Владимир Свиридов. Его, а не загадочного Шевченко, теперь активно ищут.

Ищут ли?.. В таком случае, почему те, у кого он сейчас находится, не выдали его правосудию? Уж не потому ли, что в этом случае станет беспощадно ясно, что он, Свиридов, никакой не Кардинал, хотя и имеет на совести немало смертных грехов? Значит, он у людей этого самого таинственного «духовного лица». Впрочем, он не сомневался в этом с самого начала.

Значит, все было разыграно как по нотам с самого начала. Настоящему Кардиналу нужно спрятать концы в воду, и он прибег к чрезвычайно мудреному способу, основные механизмы которого до сих пор неясны. И теперь он, Свиридов, – жертва преступного сговора вице-мэра Козенко, отдельных офицеров областного управления ФСБ – капитана Купцова, лейтенанта Бондарука – с мафией.

А Панин? Панин, который теперь не может расследовать это дело, потому что мертв? Трагическое, непонятное недоразумение, но что-то не похож подполковник на невинную доверчивую овечку и на несчастную жертву несправедливого рока. Впрочем, надо приучаться говорить о Панине в прошедшем времени.

Что же делать?

…Илья! Владимир вспомнил, в каком подвешенном положении остался его брат. Не приходилось сомневаться, что ничего хорошего ближайшее будущее тому не сулило. Фокин, если он еще жив, – а Владимир так хотел надеяться, что Бондарук соврал! – Фокин не пропадет и сумеет постоять за себя. Все-таки грандиозная школа «Капеллы», как-никак… А вот Илья, да и Оля, которая осталась отсыпаться в Илюхиной квартире… что-то будет с ними?

Пока однозначно следующее: отсюда надо выбираться, и как можно скорее. Но как, если эти проклятые наручники не проймешь никакими самопальными отмычками типа булавок и скрепок – последняя американская система! Лишнее доказательство того, что с ним «работают» не органы – у них такого инвентаря нет.

И еще – невыносимо хочется есть и пить…

– Эй, кто там! – крикнул он во всю глотку. – Долго меня еще будут морить голодом, а? Че за дела?

На крик откликнулось аж трое. Тот небритый юнец, что его сторожил, и еще парочка. Знакомые ребята, между прочим, – те самые, с которыми отец Велимир проводил турнир по кикбоксингу в КПЗ и заслуженно победил.

– А, боец, – иронически проговорил один и со всей силой ударил его ногой в бок. Свиридов, не моргнув, стерпел это, а потом повторил более спокойно:

– Братва, держать меня в комнате с засиженными мухами обоями – это еще куда ни шло, но не кормить два дня… это уже не лезет ни в какие, понимаете ли, рамки.

– А ты у нас, оказывается, весельчак, – грубо хохотнул «кикбоксер» и пнул его в голень. – Может, тебе еще и телку подогнать, бля?

– Полегче с ним, Саид, – благоразумно осадил его второй. – Он че тебе, лох педальный какой, типа? Ты не боишься, что тебе за него… Ну, чего тебе пожрать?

Этот вопрос был адресован уже Владимиру.

– Чего-нибудь белкового, питательного и высококалорийного, – невозмутимо ответил тот, морщась от боли в подбитой голени, – а главное, не давайте мне черепахового супа и мусса из омаров, а то у меня от них тотальное расстройство кишечника… В общем, тащи что есть! Можно подумать, ты будешь слушать мои заказы!

– Ты понял, какой козел?! – возмутился неуемный Саид. – А ты еще базаришь…

Что уж там хотел сказать Саид, осталось тайной, потому что, еще произнося сакраментальное «козел», Саид занес нижнюю конечность во внушительного вида ботинке с массивной рифленой подошвой, чтобы в третий раз произвести акт экзекуции, но на слове «базаришь» Свиридов перехватил его ногу и, потянув на себя одной рукой, легко вывернул, а потом швырнул Саида в сторону так, что тот ударился о стену над диваном напротив свиридовской кровати и, оглушенный, вяло сполз на пол.

– Ты же сам говорил, что я не какой-то там лох, – устало сказал Свиридов второму, а небритый юнец захихикал и присел к пострадавшему Саиду.

Тот, второй, ничего не сказал, а схватил остекленело глядящего перед собой ошеломленного отпором Саида и буквально выволок его из комнаты.

* * *

Свиридов остался один. Еду все не несли, и он поневоле вынужден был погрузиться в тягостные мысли, стараясь таким образом заглушить симфонии пустого желудка.

Беспорядочные звуки, издаваемые упомянутым внутренним органом Владимира, были единственным, что нарушало мертвую тишину, повисшую в квартире. Свиридов мог только догадываться, насколько она велика.

И внезапно – прямо за стенкой – послышался грохот падающей мебели, а потом хриплый матерный вопль, зависший на самой пронзительной ноте и оборвавшийся сухим треском двух выстрелов. Потом – полный ужаса и боли вопль, все приближающийся и нарастающий, и дверь свиридовской комнаты распахнулась, и влетел с выкаченными от ужаса глазами Саид, а за ним высокий массивный человек в разорванной на спине рубашке и босиком. В руке босого человека был перехваченный за дуло пистолет. Он настиг Саида и, перехватив его горло длинными пальцами, нацеленно ударил рукоятью пистолета в темя.

Тот конвульсивно вытянул вперед руки, вцепился в ворот и без того рваной рубашки своего противника – и, коротко простонав, осел на пол.

– Вот так, Вован, – не оборачиваясь, сказал человек в рваной рубашке. И Свиридов почувствовал, как по его коже волной пробегает леденящая дрожь. Потому что этот голос принадлежал тому, в чью смерть он уже почти поверил. Это был Афанасий Фокин.

– Какая комедия, – пробормотал Владимир и начал смеяться – глухо, неправдоподобно, нелепо. – Что же это такое, черт побери?

– Комедия в самом деле весьма занимательная, Свиридов, – проговорил тот, – я бы сам разобрался, что к чему, но прежде нам надо свалить отсюда… клянусь пресвятой богомат… м-мать твою!

– Куда свалить-то?

– А тебе не все равно?

– Честно говоря, так-то оно так, – откликнулся Владимир, – но уж больно у них наручники основательные. Я бы, конечно, открыл, но когда под рукой только скрепка, которую я нашел вон в той книге, все становится куда проблематичнее.

– Ы-ых, гррехи мои тяжкие! – вздохнул отец Велимир и вынул из кармана связку ключей. – На, примерь.

– Подойдет, – сказал Владимир и открыл кольцо наручников. – А что, в квартире больше никого не осталось?

– Почему? – отозвался тот. – Трое здесь, считая этого, – он кивнул на находящегося в депрессивном коматозе Саида, – еще трое там, – и он сделал какой-то неопределенный жест в сторону комнаты, откуда двумя минутами раньше раздались звуки выстрелов, крики и грохот мебели.

– Ну что… Господь осенил нас своей всеблагой милостью, – проговорил Свиридов, вставая и разминая затекшие члены, – кстати, благословляю тебя, сын мой.

Тот непонимающе посмотрел на Владимира и многозначительно покрутил пальцем возле виска.

– Я же тоже теперь духовное лицо, причем очень значительное, – продолжал Свиридов. – Правда, католической конфессии…

* * *

Илья проснулся оттого, что кто-то длинно и очень настойчиво звонил в дверь. Он повернул голову и почувствовал, что мозги, размазанные по стенкам черепа, болезненно колыхнулись и бросились в лобовую часть с таким энергетическим импульсом, что из глаз брызнули малиновые искры, а в ушах поплыл отнюдь не малиновый тягучий звон.

– Какого х.. – начал было Илья, и тут его взгляд прополз по скомканной и почему-то рваной простыне и наткнулся на неподвижное женское тело в метре от себя, на котором этой самой простыни, пусть даже рваной, не было. Впрочем, в том состоянии, в коем находился сейчас Свиридов-младший, было не до обнаженных женщин и тем более не до назойливых звонков в дверь.

– М-м-м… ык! – вырвался из глубин его измученного существа густой утробный звук, и он по неправильной синусоиде направился открывать, тем более что в дверь уже начали стучать.

– Ы-ы… кто?

– Милиция, – ответил энергичный ясный голос. – Мы от вашего брата, гражданин Свиридов.

Илюха истратил слишком много энергии, чтобы еще что-то пытаться соображать, и потому открыл без разговоров. В прихожую вошли двое улыбающихся милиционеров в звании от сержанта до старшего сержанта, и старший по званию весело осведомился:

– Похмелье, дружок?

– Похмелье, – буркнул Илюха и обессиленно прислонился к стене.

Второй заглянул в гостиную и присвистнул:

– Ого!.. Василь, гля, какая тут бордель, е-мое!

– «Бордель»… м-м-м… мужского рода, – невнятно пролепетал Илья.

– Чево?

– Ладно, Ленчик, чего с ним попусту моросить? Одевайтесь, гражданин Свиридов, вас очень хотят видеть.

– А с этой чего? – спросил сержант Ленчик.

– А пусть спит, – махнул рукой его напарник, – нам насчет возможных лиц женского полу легкого, так сказать, поведения ничего не говорили, и ладно. Пусть дрыхнет, мымра!

– А она ничего, – заметил второй представитель правоохранительных органов и снова заглянул в комнату. – М-да-а-а-а…

* * *

Илюху снова водворили в КПЗ. Впрочем, он понял это только к вечеру, потому что весь день находился в полубессознательном состоянии, а по прибытии в камеру незамедлительно рухнул навзничь и заснул.

На следующий день его вызвали на допрос. Допрос вел капитан Буркин, тот самый типаж серийно-запойного вида, что наличествовал в кабинете Панина в тот памятный момент, когда туда привели на беседу Владимира Свиридова.

– Присаживаемся, – сказал Буркин Илье и уткнулся в какие-то документы, разбросанные на столе. Прошло минут двадцать, и, казалось, он забыл о существовании задержанного в своем кабинете.

Наконец он вспомнил об Илье.

– Свиридов, – неожиданно визгливым для человека с таким багрово-пропитым цветом лица заговорил капитан, но потом отхлебнул воды и скорректировал голос до обычного своего сиплого баритона, – вы обвиняетесь в том, что принимали участие в деятельности преступной группировки, возглавляемой вашим братом. Согласны ли вы с предъявленным обвинением?

Илюха онемел. Несложно понять состояние человека, которому с интервалом в двое суток инкриминируют убийство и участие в организованной преступной группировке.

– Что ты молчишь? – несколько повысив голос, напористо спросил Буркин.

– Какой… преступной группировки? – наконец выдавил бедный Илюха.

– Да что ты валяешь дурака? – рявкнул капитан. – Твой брат находится в федеральном розыске, а он тут ломается, как мальчик-одуванчик!

– Я не понимаю… – пробормотал Илья, который в самом деле ничего не понимал. Он бы и рад сказать то, чего от него ждут, да никак не поймет, в чем суть грозного обвинения.

– Хорошо, – сурово сказал Буркин и значительно наморщил лоб, – я тебе скажу, раз ты такой непонятливый. Твой брат находится в федеральном розыске по обвинению в ряде террористических актов и убийств. В частности, он обвиняется во взрыве в московской клинике, при котором погибло несколько человек.

– Да, он говорил, – машинально пробормотал Илюха, – что-то читал в Интернете… профессор Бланк и еще какая-то опергруппа…

– Ага! – воскликнул Буркин и кивнул тихо притулившемуся в углу плюгавому стенографисту: – Запиши, что обвиняемый признал факт совершения его братом теракта в московской клинике номер…

– Позвольте, о каком теракте вы говорите? – быстро выговорил Илья, который внезапно почувствовал, что сказал какую-то двусмысленную глупость. – При чем тут… мой брат? Это же дело рук Кардинала… вы же знаете… Должны знать.

– Вот именно, – заключил капитан Буркин, – а я тебе о чем толкую?

– А о чем вы толкуете?

– О том, что твой брат и находящийся в розыске за ряд преступлений террорист Кардинал – одно и то же лицо, мать твою!

– При чем тут моя… – И только тут до Ильи дошло, что сказал ему капитан Буркин: по всей видимости, его мозг не совсем восстановился после тех алкогольных тестов на прочность, которым хозяин так часто подвергал бедный мыслительный орган последние двое суток. – Да что вы такое говорите? – тихо и неожиданно внятно проговорил он.

– Это доказано совершенно точно и документально, – заявил капитан, напыжившись от осознания важности сообщаемых сведений, – улики настолько неопровержимы, что не имеет смысла оправдываться.

– Это какая-то ошибка, – стараясь говорить уверенно, произнес Илюха, – не может быть…

Капитан Буркин посмотрел на Илью неопределенным мутным взглядом, а потом вынул из ящика стола газету и швырнул перед Ильей. Это была свежая «Комсомольская правда».

– Третья страница, – сквозь зубы процедил капитан. – Посмотрим, как после этого будешь… отнекиваться.

Илья развернул газету и тут же наткнулся на заголовок, набранный на всю страницу огромными жирными буквами: «Бывший элитный офицер ГРУ примеривает маску террориста». В глазах замелькали фразы: «Знаменитый террорист Кардинал, в марте сего года совершивший дерзкий побег с тремя убийствами и взрывом операционной палаты, чуть не сотворил преисподнюю из всего Средневолжского региона…», «тайна имени Кардинал материализовалась в жителе провинциального города… настоящее имя супертеррориста по утверждению компетентных источников – Владимир Свиридов…», «Биография в высшей степени занимательна и в чем-то типична для нашего жестокого времени… бывший капитан ГРУ Владимир Свиридов, принимавший участие в войне в Чечне сначала в составе войск российского спецназа, а потом предположительно на стороне чеченских бандформирований…»… «Один из наиболее знаменитых террористов вот-вот попадется на крючок российским спецслужбам… двое членов его преступной группировки проходят дознание в ФСБ».

– А теперь посмотри это, – проговорил Буркин, не давая Илюхе опомниться, и протянул ему областную газету «Новый Арбат», украшенную великолепным заголовком – «Традиции семьи Свиридовых»: «Брат знаменитого террориста Кардинала (Владимира Свиридова) Илья Свиридов арестован по обвинению в убийстве и участии в деятельности преступной группировки, имеющей отношение к ряду терактов на территории Российской Федерации, в частности в Северокавказском регионе».

У Ильи перехватило дыхание, потому что только идиот мог теперь все еще надеяться на то, что это не конец. Когда и пресса пестрит разоблачительными материалами уже через сутки после самой перестрелки на территории ельховского комбината… это значит, что к такой раскрутке приложили руку губернские высшие власти. К тому же даже в не столь громких преступлениях имя обвиняемого «не разглашается в интересах следствия»…

– А где был ваш брат пятнадцатого марта? – торжественно провозгласил Буркин и отхлебнул из стоящего перед ним стакана. Потом поморщился и отставил в сторону, потому что в стакане была все-таки вода.

– А что было пятнадцатого марта? – пролепетал Илья.

– Нет, вы отвечайте на прямо поставленный вопрррос! – рявкнул Буркин.

Да откуда помнить до смерти перепуганному, оглушенному нежданными жуткими новостями и не отпускающим болезненным опустошением похмельного синдрома… Откуда ему помнить в середине мая, где был его брат пятнадцатого марта?

– Не помню, – пробормотал Илья, найдя в себе силы воспроизвести членораздельную речь, – по-моему, он ездил куда-то… в Питер, что ли.

– Вот видишь, – удовлетворенно протянул Буркин и, вынув из сейфа початую бутылку коньяка, налил себе полстакана и проглотил одним махом. Лицо его, и без того цветом напоминающее персонаж сказки Джанни Родари «Чиполлино» – синьора Помидора, еще больше побагровело. – В Питере, в Москве… в нашем городе его не было. А именно пятнадцатого марта произошел теракт в московской клинике.

Нельзя сказать, что выводы капитана Буркина отличались особенной стройностью и ценностью, но для Илюхи и этого вполне хватило. Он уже готов был поверить в то, что его брат и есть Кардинал. Тем более что девяносто процентов прошлого и примерно две трети настоящего в жизни его брата оставались для Ильи если не неразрешимой загадкой и тайной за семью замками, то во многом неясными и покрытыми мраком недосказанности.

– Я не знаю, – выговорил он и низко опустил голову, – я ничего не знаю…

* * *

Владимир и отец Велимир беспрепятственно покинули квартиру, где их держали двое суток. Правда, перед этим они кардинально – Владимир настаивал именно на такой формулировке – сменили гардероб, тем более что их облик привлек бы внимание даже в том случае, если бы они были обычными законопослушными налогоплательщиками, а не террористами, находящимися в федеральном розыске.

К счастью, в одном из шкафов обнаружилось достаточно одежды, нашелся размер даже для отца Велимира. Он сбрил бороду, надел элегантный темный костюм, нацепил темные очки и стал похож на персонажа из голливудского мегахитового бреда «Люди в черном». Нет, не на инопланетянина, а на распухшего от неумеренного потребления чипсов, чизбургеров и прочей «хотдоговой» американской жратвы Томми Ли Джонса.

– Н-да-а, – протянул Свиридов, внимательно рассматривая своего преобразившегося друга, – в восьмидесятые тебя бы мигом арестовали по подозрению в шпионаже в пользу Израиля.

– Почему Израиля? – уточнил пресвятой отец.

– А песенку знаешь? «В нашем кране нет воды-и… Воду выпили жиды!.. В нашем кране есть вода, значит, жид нассал туда», – фальшиво пропел Свиридов.

Исполняя эту неимоверно режущую слух вокальную партию, Свиридов рылся в выдвинутом ящике массивного трельяжа, намереваясь в свою очередь изменить внешность.

Фокин сидел в комнате и, методически двигая челюстью, бессмысленно рассматривал откинутую ногу неподвижно лежащего перед ним бандита, одного из тех, кто входил в комнату к Свиридову. Неподалеку лежал второй, тот самый небритый молодой человек, что исполнял функции надзирателя в комнате, где содержался Владимир, – этот несчастный был придавлен здоровенным столом, а из свежей раны на сиротливо торчащей из-под стола голове все еще сползала тонкая темная струйка. Третий находился на диване. Он был застрелен двумя выстрелами – в грудь и в голову.

В тот момент, когда мрачный отец Велимир созерцал дело рук своих, прожевывая кусок хлеба с сыром, в комнату семенящей радикулитной походкой вошел старичок – со сгорбленными плечами и чуть подрагивающей сутулой спиной, вибрирующими непослушными ногами и скорбным морщинистым лицом под жидкими седыми волосами.

Одет старик был по последней моде вымирающего коммунистического электората: орденская планка на стареньком коричневом пиджаке, жеваные серенькие брюки и разношенные тряпичные туфли.

Увидев это, российский Томми Ли Джонс выплюнул кусок недожеванного бутерброда и отрывисто захохотал.

– Ну артист, е-мое! – воскликнул он, несколько раз подскакивая на жалобно завизжавшем диване. – Рональд Рейган на пенсии, чтоб меня черти давили!

– Господин Рейган страдает болезнью Альцгеймера, – ответил Свиридов старческим скрипучим фальцетом, а потом добавил обычным своим голосом: – То бишь старческим слабоумием. А я пока что нет. Пошли, Афоня, будешь конвоировать своего престарелого родителя.

– А где ты выкопал все это обмундирование?

– А черт его знает… У них там целый шкаф этим тряпьем завален – дом престарелых одеть можно. Наверно, жил тут какой-нибудь старикашка… Эти молодцы его уморили, значит, а гардероб не выкинули, – мрачно буркнул Владимир.

– Ну-ну… – Фокин порылся в карманах и протянул Свиридову записную книжку, по всей видимости, принадлежащую одному из валявшихся перед ним бугаев. – Я тут посмотрел… глянь-ка в букву «М».

Свиридов открыл книжку, пробежал глазами ряд написанных корявым малоразборчивым почерком фамилий и увидел ту, ради которой Фокин и дал ему на просмотр эти записи. «Морозов Николай Ильич. Тел. 72-12-82. Раб. тел. 26-55-93». И сбоку уже другим, тоже отнюдь не каллиграфическим почерком дописано: «Дела со старперами».

* * *

Было уже около девяти вечера, когда отец Велимир и «его престарелый родитель» покинули роковую квартиру, где остался один труп и трое молодцев без сознания. Едва ли не у подъезда они наткнулись на человека в форме.

Это был лейтенант Бондарук, который только что вышел из серой «Волги», лишенной заднего бампера.

Впрочем, он прошел мимо парочки, даже не посмотрев в их сторону. Отец Велимир сжал кулаки и прорычал что-то угрожающее и ругательное, а Владимир крепко вцепился в его руку, желая предупредить всякие несанкционированные действия, могущие проистечь от несдержанности смиренного служителя церкви.

Они медленно прошли через арку и почти неожиданно для себя вышли на Казанскую – одну из центральных улиц города с наиболее оживленным движением.

– А я так и не пойму, – прошамкал Владимир, – каким образом ты умудрился так по-отечески напутствовать в лучший мир того милого гражданина и пожурить его собратьев… так, что они едва богу душу не отдали?

– Они куда-то вышли, – отвечал Фокин, – а я был прикован к батарее. Она показалась мне какой-то хлипкой… Ну, я и выдрал ее вместе с трубой, а потом, когда эти вошли, огрел ей первого, а во второго кинул столом… Еще один в меня прицелился, я подумал, что нечего баловать с оружием, выбил у него пистолет, да и… Четвертый бросился было бежать, да от меня далеко не убежишь. Одного я не пойму, – отец Велимир покрутил головой, – какого хера они целым скопом ходили, один за другим… как дурачки.

– Дуррачки, – прогундосил Свиридов и, споткнувшись о клумбу, въехал носом в дерево.

Сидящие неподалеку в летнем кафе возле входа в ресторан молодые люди с девушками засмеялись. Фокин тяжко вздохнул и бросился поднимать незадачливого «старикашку».

– Морозов, – пробормотал Владимир, когда отец Велимир схватил его под мышки и потянул вверх. – Морозов только что зашел в ресторан с каким-то парнем. Пройди в ресторан и вызови его сюда.

Фокин усадил Свиридова на лавочку, отряхнул ему колени и направился к дверям ресторана.

– Что, папаша, – сказал проходящий мимо патрульный милиционер, подозрительно глядя на пыльного старикашку, – выпил, что ли? Вроде нет. Ладно, сиди и не падай больше.

– Спасибо, сынок, – пробормотал Свиридов и пощупал в кармане пистолет, переданный ему Фокиным.

Морозов появился через несколько минут. Это был среднего роста мужчина лет тридцати пяти, в стильном дорогом пиджаке и светлой рубашке с воротником-стоечкой. На выходе из ресторана он приостановился, закурил сигарету и что-то сказал через плечо чуть приотставшему Фокину. Тот пожал плечами и кивнул в сторону лавочки, где сидел Свиридов.

Морозов подслеповато прищурился и направился к нему.

– Ваш сын сказал мне, что вы по срочному вопросу, – произнес он, садясь рядом с Владимиром. – Конечно, это не положено, но я готов выслушать вас…

– Спокойно, Коля, – сказал своим обычным голосом Свиридов, – объяснять будешь ты, а не я.

По лицу Морозова пробежало легкое недоумение. Дрожащее, хрупкое сомнение, на доли мгновения просветлившее черты его лица, сменилось глубоким, обвальным потрясением.

– Владимир? – медленно выговорил он. – Так ты же…

– Ну конечно, – негромко сказал Свиридов, – конечно, я в розыске. Пойдем-ка завернем к тебе домой, Коля, тем более что идти всего минуту. Что-то больно жрать хочется.

– И пить, – добавил отец Велимир, которого Морозов тоже признал со значительным опозданием.

– Но у меня… – начал было риелтор, но был бесцеремонно оборван Свиридовым:

– Это подождет, Коля. У нас есть более важные проблемы, нежели то, ради чего ты пришел в это милое заведение.

Глава 8

Смерть риелтора

Они сидели на кухне Морозова и ели. До этого момента они перекинулись лишь парой коротких фраз. Морозов переводил взгляд со Свиридова на Фокина, но тоже молчал. Да и о чем хотелось бы ему говорить… в его квартире сидел преступник, которого усиленно искали все правоохранительные органы города и области.

Владимир уже принял душ и наскоро смыл грим, а также тушь для волос, которой он выкрасил волосы в серебряный цвет. Потом он долго звонил на квартиру Илье и даже припомнил телефон Горбунковых. Но ни по одному адресу, ни по другому никто не брал трубку. Фокин же продолжал красоваться в своем модном костюме и даже темных очков не снял, хотя на кухне явно не наблюдалось переизбытка ультрафиолета. Он оживленно пожирал все находящееся в радиусе метра от него съестное и время от времени прикладывался к запотевшему от льда графинчику с водкой.

Свиридов включил телевизор. Сделал он это весьма удачно – на экране появились кадры криминальной хроники, повествующие о том, что где-то в области все еще находится опаснейший преступник, прославившийся на всю страну под именем Кардинал.

«Ведется следствие и по делу брата Владимира Свиридова – Ильи Свиридова, арестованного в тот же день, когда Кардиналом был осуществлен дерзкий налет на Ельховский комбинат химического и бактериологического оружия, – говорил диктор. – Напомним, что ему предъявлено обвинение по статье такой-то УК РФ "Предумышленное убийство" и статье такой-то "Участие в организованной преступной группировке".

– Илюхе? – медленно выговорил Владимир и перевел взгляд на Морозова, который, сжавшись, смотрел, как отец Велимир уничтожает его запасы продовольствия и опустошает арсенал ликеро-водочной продукции. – Знаешь, Коля, сдается мне, тебе есть что сказать нам.

– Что ты имеешь в виду?

– Да хотя бы то, что мы нашли в записной книжке одного из подручных этого самого Кардинала, которые нас содержали в тесноте, да и в обиде, номера твоих телефонов и красноречивое дополнение к ним: «дела по старперам». Несложно предположить, что через тебя эти милые люди заимствовали у стариков уже в принципе ненужное тем жилье. Все равно свое пожили, скоро помирать, а в случае чего можно и ускорить этот процесс. Так, Коля?

– Я не понимаю, Володя, – спокойно сказал Морозов. – По-моему, мы с тобой знакомы давно, и вот так, с бухты-барахты, обвинять меня черт-те в чем… Ну, я даже не знаю.

Свиридов засмеялся.

– Ну, извини, Коля, – проговорил он. – Пойми, человек в моем положении не может не подозревать даже самого близкого друга. Ладно, мне все равно, имел ты деловые отношения с ребятами Кардинала или нет, но есть основания считать, что именно ты сдал меня и навел на мою новую квартиру. Ведь только ты мог дать по этому вопросу самую подробную и точную информацию. Что прикажешь думать?

Морозов потер рукой лоб и выпил протянутую ему Фокиным рюмку водки.

– Возможно, что утечка информации на самом деле произошла из нашей фирмы, – сказал он. – Но пойми, Володя, глупо обвинять в своих проблемах одного человека и даже одну большую фирму, если против тебя развернули кампанию в СМИ по всей стране. Да что говорить… сам смотри. – И Морозов махнул рукой на экран, на котором появился вице-мэр Козенко, дающий интервью корреспондентам, если судить по надписям на микрофонах, НТВ, ТВ-Центра, РТР и ОРТ. За его спиной маячил, по всей видимости, капитан Купцов.

«– Я полагаю, что Свиридов, он же Шевченко, он же Кардинал, будет пойман и водворен куда следует, – заявил Андрей Дмитриевич, – даже несмотря на то, что его так много, а нас так мало. – И вице-мэр рассмеялся, по всей видимости, найдя свои слова не лишенными юмора. – Губернатор лично контролирует деятельность органов безопасности, направленную на поимку Свиридова, и я, как куратор силовых структур города, представляю ему отчеты.

– Андрей Дмитриевич, есть ли информация о мотивах этого преступления? Есть сведения, что Кардинал действовал по заказу чеченцев?

– Я не исключаю такой возможности».

– Вот кому ты мог бы задать несколько занимательных вопросов, – проговорил Морозов. – Ладно, ребята, пора спать, уже полночь. Я за сегодня вымотался, сил нет, а завтра снова вставать в половине шестого. Вы, если хотите, можете сидеть.

– Погоди, – остановил его Владимир. – Ты знаком с семьей своего Горбункова?

– Немного, – ответил тот. – Сестра у него красивая. А что?

– Да так, – протянул Свиридов, – Все дело в том, что на следующий день после убийства Семена исчезла его мать. Не пришла домой… Теперь, по всей видимости, за ней последовала сестра Горбункова. Ольга.

– Почему ты так думаешь? – встревоженно спросил Морозов.

– Я не думаю, я знаю.

И Свиридов, налив себе приличный стопарик водки, проглотил его одним глотком.

– Так что вот такие дела, Коля. Спокойной ночи. Точнее, хотелось бы надеяться, что она будет спокойной.

Сразу же после того как Морозов отправился спать, по Российскому телевидению стали передавать интервью с неким анонимным врачом, который, по его уверению, делал последнюю пластическую операцию Кардиналу. Эскулап, лицо которого было закрыто радужным пятном, искренне радовался тому обстоятельству, что не разделил судьбу предыдущего хирурга супертеррориста – профессора Александра Моисеевича Бланка.

На экране возникла крупным планом фотография Свиридова, и хирург начал красочно живописать, как он лепил именно такую форму носа, корректировал форму губ и обтесывал подбородок. В результате вышло лицо, которое сам доктор почему-то – по мнению Владимира, неожиданно для самого себя – красочно назвал «структуризированным галльским типом».

– Сам-то ты понял, что сказал? – мрачно пробурчал Свиридов и поднялся со стула.

– Ты куда? – спросил его Фокин.

– Да так… пожелать Коле спокойной ночи.

– Ты же уже желал!

Свиридов обернулся, и на его лице появилась тонкая презрительная усмешка…

* * *

Морозов вошел в свою спальню, сел на кровать и, обхватив голову руками, задумался. В самом деле, ему было о чем подумать. Неожиданный поворот колеса фортуны – и он оказался в самом эпицентре стремительно развивающихся событий. В нескольких метрах от него, за двумя стенами, сидели два чуть ли не самых опасных человека, которых он когда-либо знал. Он понимал, что Свиридов никакой не Кардинал, что против него просто начата война, и начата очень могущественным и влиятельным противником. Но тем не менее… даже не будучи Кардиналом, Владимир вселял в него, Морозова, какой-то невольный трепет. Но при этом он сохранял со Свиридовым дружеские отношения и пользовался его безоговорочным доверием.

И вот теперь это доверие пошатнулось. Опасный, очень опасный человек Владимир Свиридов. Морозов всегда плохо ориентировался в роде его деятельности, но предполагал, что это имеет мало отношения к примерному законопослушному существованию обывателя поволжской провинции. Он знал, с какого рода людьми тот водит знакомство. И все-таки он, Николай Морозов, посмел, решился играть в эту высокооплачиваемую и смертельно опасную игру на два фронта.

В игру, оплачиваемую серьезными и влиятельными людьми. Людьми, которым нельзя отказать, если хочешь иметь успех в жизни и вообще… сохранить самую жизнь. Ну что ж, такой опытный игрок, как Морозов, должен довести свою партию до естественного завершения.

…Но каково оно будет, это завершение? Сердце стучало тревожно и глухо… И тогда Морозов, затаив дыхание и ловя обострившимся до предела слухом даже тиканье настенных часов в соседней комнате, снял трубку телефона и набрал номер.

– Это Морозов, – чуть ли не шепотом сказал он, когда откликнулись на том конце, – Андрей Дмитриевич, это Морозов, – еще тише повторил он. – У меня для вас важная информация.

– Ну говори, чего ты там шепчешь?

– Вы не поняли… он у меня… он и Фокин.

В трубке воцарилось молчание. Потом ясный голос вице-мэра отчеканил:

– Понятно. Значит, так… никакой самодеятельности. Уразумел?

– Да. – И только Коля произнес это, как услышал в трубке короткие гудки, а потом вкрадчивый, почти ласковый голос за спиной:

– И как здоровье многоуважаемого Андрея Дмитриевича?

* * *

Опергруппа капитана Купцова была поднята по тревоге и мобилизовалась для предстоящей опасной операции за рекордно короткий срок. В состав группы вошли восемь отборных бойцов. Купцова инструктировал лично вице-мэр Козенко.

– Привезешь его – будешь майором, – так напутствовал на прощание Андрей Дмитриевич.

Купцов четко козырнул…

* * *

…Морозов почувствовал, как холодеет спина и как наливается свинцовой тяжестью позвоночник, словно уже вогнана между лопатками смертоносная пуля. Он медленно обернулся и увидел на спокойном лице неподвижно вытянувшегося у стены Владимира не обещавшую ничего хорошего бледную улыбку.

– Я знал, что все так произойдет, – выговорил Свиридов, не двигаясь и не отводя от Коли тусклого стального взгляда. – Такой законопослушный человек, как ты, не мог не уведомить своего любимого градоначальника о местонахождении опасного преступника и его не менее криминального сообщника. Правильно, Коля.

В комнату бесшумной кошачьей походкой вошел отец Велимир и угрюмо посмотрел на Морозова.

– Допрыгался… архангел? – буркнул он и перевел взгляд на Свиридова:

– Ну что, так и есть?

– Да.

– А я не слышал… – пролепетал Морозов, – так тихо…

– Ну, еще бы, – сказал Владимир и присел на кровать Морозова. – Я думаю, у нас есть пять минут для вопросов. А ты, Афоня, открой-ка пока окно… всего-то третий этаж…

– Вы что, собираетесь… – начал было Морозов, прижимаясь к стене.

– Выкинуть тебя в окно? Да нет, что ты. Хотя не мешало бы, будь тут этаж хотя бы шестнадцатый. Ну… так кто убил Семена Семеныча Горбункова?

– Я не знаю… правда не знаю.

– Афоня, сломай-ка ему пару пальчиков, – будничным тоном предложил Свиридов.

– Подождите, – быстро заговорил Морозов, почувствовав на своей правой кисти стальную хватку Фокина, – я на самом деле не знаю, но мне известно, кто доставил его в твою квартиру… взломал замок. Я сам сказал Козенко твой новый адрес.

– Так… Козенко, – потирая лоб, сказал Свиридов. – Это несложно было предположить. Но не сам же он, в самом деле, ломал мою несчастную дверь. Кто исполнитель?

– Это капитан Купцов, – скороговоркой выпалил Морозов. – Капитан Купцов… Я слышал, что это один из основных помощников Кардинала. Кардинал – это не Козенко, не подумай, что он… ведь не может же вице-мэр быть чеченским террористом, правда?

– Правда, – ответил Свиридов и коротким, почти без замаха ударом, даже тычком, опрокинул Морозова на пол. – Сука. Замочить бы тебя, Коля, да рука не поднимается. Понятно… ты ничего не знаешь, это у тебя на лбу написано.

– Извини, Володя… – пробормотал Морозов. – Что я могу сделать, если люди Кардинала контролируют мою фирму?

– Да? По всей видимости, они контролируют и самого вице-мэра. У тебя никогда не было мыслей, кто же, собственно, этот Кардинал?

– Хорош болтать, Володька, – сказал Фокин. – Ребята подъехали.

– Пока, Коля, – печально сказал Владимир без малейшей злобы в голосе, скорее, в нем звучала жалость. – Надеюсь, мы еще увидимся.

И гибкая фигура Свиридова скользнула в проем окна и исчезла в непроглядной ночной тьме. За ним последовал Фокин, который перед уходом напутствовал незадачливого риелтора смачным задушевным подзатыльником, отбросившим Колю к двери.

…Под мощным ударом дверь слетела с петель и с грохотом ударилась о вешалку, а в прихожую ворвались вооруженные до зубов бойцы ОМОНа и тут же рассредоточились по всей квартире. И почему-то им сразу стало беспощадно ясно, что птички улетели.

– Ушли?! – заорал капитан Купцов, влетая в комнату, где, скорчившись в углу в позе вареного краба, сидел совершенно ошеломленный Морозов. Он поднял на спецназовца тоскливый пустой взгляд, и Купцов остановился. Обошел вокруг Коли и, внезапно сменив тон на спокойный и почти доброжелательный, спросил:

– Что, гражданин Морозов, укрываете преступников?

– Я позвонил Козенко и предупредил…

– И где же они? По всей видимости, вы захотели работать на два фронта, Морозов. Это нехорошо. Быть может, я ошибаюсь, но это уже не имеет значения.

– Но, товарищ капитан… – начал было тот.

– Если бы не ты, я был бы майором, – спокойно проговорил Купцов и, легким и почти неуловимым для глаз движением выхватив пистолет, дважды выстрелил в упор в голову Коли. Тот неловко осел набок и застыл в самой изломанной и неестественной позе, какую только можно было вообразить.

– Они застрелили Морозова, – сказал Купцов вбежавшим на звук выстрелов двум бойцам и демонстративно дунул в дуло только что использованного по назначению «ПМ». Потом извлек мобильный телефон и набрал номер. Взяли тут же, и спокойный голос проговорил:

– Я вас слушаю.

– Адриан, – с ударением на первом слоге четко выговорил Купцов, – мы их не взяли. Морозова раскололи.

– Рано или поздно это произошло бы, – ответил человек, названный Адрианом, – поэтому лучше рано. Морозова убрать.

– Уже сделано. Может, сообщить всем патрулям в этом районе…

– Брось, Купцов, – лениво оборвал его неизвестный, – какие, к черту, патрули? Ну даже если наткнутся они на Свиридова и Фокина, что из того?.. Очередное избиение младенцев? А оно тебе нужно?

– То есть…

– То есть пусть ребята из ППС занимаются своим прямым делом… гоняют там синеморов и малолеток, а с этой парочкой им нечего связываться. Не тот калибр. Или ты еще не понял, с кем имеешь дело, болван?

– Понял, – угрюмо ответил капитан.

– Тогда поезжай в «Менестрель» и жди меня там на втором этаже.

– А кого подогнать? – подобострастно спросил Купцов. – Наташку или Светку? Или со своей будешь… с Ольгой, сестренкой того долбозвона приедешь?

– Не лезь не в свое собачье дело, Купцов, – отрезал властный голос, и в трубке зазвучали короткие гудки.

– Кардинал? – осторожно спросил один из омоновцев, почтительно кивая на трубку «мобильника». Купцов взглянул на не в меру любопытного подчиненного, как приласкал ударом резиновой дубинки, и пробормотал:

– Козенке, что ли, позвонить? Майора наобещал, гнида правительственная… шел бы он со своим майором, мать его!..

Выплеснув свое негодование в последующем длинном замысловатом ругательстве, капитан Купцов обратил внимание на приоткрытое окно, в которое дул холодный ночной ветер. Он подошел к нему и пощупал подоконник, словно надеясь почувствовать следы тех двоих, что только что ускользнули от «неотвратимого и справедливого возмездия».

– Вот ублюдки, – пробормотал он, выглядывая в окно и крутя по сторонам головой, а потом, повернувшись к своим людям, нехотя махнул им рукой: операция закончена. По одному спецназовцы начали покидать квартиру Морозова.

…Когда хлопнула дверь, над полуприкрытым окном комнаты, где лежал труп Коли, послышался легкий шорох, потом в проеме показалась нога и осторожно ступила на подоконник. Вслед за ногой появился и ее обладатель… Ухватившись за внутреннюю раму, он спрыгнул на пол.

…Все это время он в буквальном смысле висел над окном комнаты, зафиксировав руки на карнизе четвертого этажа, а ноги – на паре случайных и плохо держащих выемок на стене. Опасный и изнурительный трюк, требующий незаурядных физических данных, но Владимир все-таки сделал это.

– Не думал Коля, что с тобой так поступят, – пробормотал он. – Очень жаль. Ну вот… еще одно преступление подошьют к личному делу Владимира Свиридова по кличке Кардинал.

Глава 9

Кое-что о любви к театральным эффектам

– И куда теперь пойдем?

Вопрос, заданный отцом Велимиром, был как нельзя более актуален, потому что был первый час ночи, а предполагаемая ночевка у Морозова, к счастью, была вовремя отменена. Но удачность этого обстоятельства имела свою оборотную сторону.

– У нас на выбор есть три квартиры, – саркастически ответил Владимир, – моя, твоя и Илюхи. Еще горбунковская… Выбирай, пресвятой отец.

– Да уж, – проворчал тот. – Может, лучше выпьем?

– А у тебя деньги есть?

Контрвопрос застал Афанасия врасплох, потому как он с самым кислым видом начал шарить по карманам, а потом вынес неутешительный вердикт своей полной финансовой несостоятельности.

– Я все-таки не думаю, что нас поджидают на всех квартирах, – после некоторого раздумья заявил Фокин, а потом решительно повернулся к Свиридову и сказал: – Знаешь что… пойдем жрать в «Менестрель». Ты же говорил, что тебе типа в кредит отпустят… чего угодно и на любую сумму. До каких пор можно так жить, словно мы и в самом деле какие отщепенцы, ядри твою в корень! И потом… ты что-то явно слышал, помимо выстрелов и ругани Купцова, которая донеслась даже до меня. Почему ты мне не говоришь? По-моему, я в этом богопротивном деле с тобой на одних правах.

– Ага… тоже в розыске. – Лоб Владимира прорезала сардоническая складка, и он криво усмехнулся одними уголками рта. – Ну да ладно… Ты прав, так продолжаться больше не может. И изменить это положение вещей может человек, на встречу к которому сейчас поехал капитан Купцов. Поехал в тот самый «Менестрель», который ты предлагал посетить.

– Что за человек? – остановившись, спросил Фокин. – Козенко, что ли?

Владимир покачал головой.

– Ты понимаешь… капитан Купцов оказался вовсе не так прост, как я первоначально подумал. У него ловко получается косить под тупого солдафона, особенно если учесть, что он солдафон и есть. Но далеко не тупой… если осмелился убрать Морозова еще до санкции руководства…

Он засмеялся почти весело, и Фокин обеспокоенно схватил его за плечо, испугавшись, что от обвального разнообразия приключений у его друга, и раньше не отличавшегося строгой адекватностью психики, окончательно поехала крыша.

– Я в норме, как говорят в тупых американских боевиках, – отмахнулся Свиридов. – Но это все пустяки. Потому что я знаю, где и когда можно попасть на прием к Кардиналу.

– По-моему, нас там не ждут, – после долгой паузы наконец выговорил отец Велимир.

– Ну… на это я и рассчитываю, если уж на то пошло. У нас мало времени. У них Илюха, и это такой козырь, крыть который мне нечем.

…Ночной клуб «Менестрель» был очень престижным и весьма дорогим заведением. Здесь часто проходили выступления известных московских артистов, а для любителей «клубнички» функционировало стрип-шоу. В его эффектно освещенных залах собирались самые серьезные и влиятельные люди города – цвет властных структур и деловая элита. Частыми посетителями этого клуба были и Фокин со Свиридовым.

Но сейчас все было по-другому. Сейчас все было против них, и роскошь появиться в клубе в открытую была бы неоправданной и непозволительной. Поэтому волей-неволей им пришлось заглянуть на квартиру к Илюхе, чтобы переодеться и скорректировать свою не в меру броскую внешность. Свиридов всегда сетовал на то, что природа наделила его чересчур яркой наружностью, и это время от времени серьезно мешает ему в работе.

В квартиру они входили так, как делала бы это группа захвата – в расчете на то, что их дожидаются люди Кардинала. Но квартира была совершенно пуста. Вероятно, противники решили, что Владимиру и отцу Велимиру и без того некуда деться.

На пороге Илюхиной спальни они обнаружили кружевной бюстгальтер, который затравленно возил по линолеуму на манер половой тряпки несчастный Наполеон. А так как в числе жителей этой квартиры, включая упомянутого Наполеона, а равно кота Тима и попугая Брателло, не наличествовало ни одной особи женского пола, то волей-неволей напрашивались соответствующие выводы.

– Ольга! – воскликнул пресвятой отец и с мудрым видом потряс в воздухе пальцем. – Она же тут спала, когда мы с тобой поехали с этим Бондаруком на базу ОМОНа!

Свиридов задумался. Он помнил слова Купцова о какой-то Ольге, «сестренке этого долбозвона», как выразился прихвостень Кардинала. Но Ольга – имя распространенное, а «долбозвоном», если исходить из жизненного кредо капитана, мог оказаться любой человек.

– Ладно, – наконец сказал он, – переодеваемся и едем.

– А поесть? – жалобно пробасил Фокин.

– Поесть? Ты же у Морозова сожрал все запасы продовольствия на несколько дней вперед!

При упоминании фамилии Морозова отец Велимир тяжело вздохнул и перекрестился.

– Упокой, боже, душу новопреставленного раба твоего Николая, имя ты его, господи, веси, – пробормотал он.

Свиридов взглянул на серьезное и бледное лицо друга и отвернулся, пытаясь скрыть волнение…

* * *

Темно-зеленый «БМВ» плавно вырулил на залитую светом двух мощных фонарей стоянку перед ночным клубом «Менестрель». Стоянка была до отказа забита «Мерседесами», «Ауди» и разнообразными джипами, среди которых редко-редко проглядывали скромные «девяносто девятые» и более основательные «десятки». Водителю «БМВ» с трудом удалось найти местечко и втиснуться между черным «мерсом» с номерами правительства области и здоровенным «Кадиллаком» стального цвета, возле которого неподвижной тенью застыл рослый молодой человек – по всей видимости, из числа телохранителей хозяина этого шикарного авто.

Дверца «БМВ» распахнулась, едва не задев упомянутого секьюрити, неподвижного, как египетская статуя (или даже мумия), и на свет божий показалась обритая физиономия отца Велимира. Он внимательно огляделся по сторонам, чиркнул взглядом по не обратившему на него ни малейшего внимания телохранителю и отчего-то подумал, что этот парень чем-то похож на Владимира Свиридова. Засвидетельствовав наличие этой мысли в черепной коробке, отец Велимир решительно зашагал к переливающемуся всеми цветами и оттенками неоновому великолепию парадного входа «Менестреля». Бравый служитель церкви был все в том же удачно подобранном на бандитской квартире темном костюме, придающем его несколько грузной и одутловатой громоздкой фигуре стройность и даже определенное изящество. А его чисто выбритое лицо, которое все знакомые привыкли видеть исключительно в обрамлении благообразной бороды, не имело ничего общего с его традиционным обликом. Правда, здесь еще постарался маститый гример по фамилии Свиридов.

Конечно, опытный глаз все равно бы опознал Фокина при нормальном освещении, но при составлении плана действий друзья не без основания рассчитывали на специфическое освещение клуба, при котором в определенных ракурсах можно было выглядеть так, что родная мать не признает и в двух метрах. И все это без всякого грима и прочих актерско-контрразведческих примочек.

Фокин вошел в зал и, увидев свободный столик, сел и заказал подлетевшей официантке текилу со льдом. Которую он, кстати, терпеть не мог, просто это словосочетание первым пришло на ум.

Через несколько минут ему принесли заказ, а еще через минуту за столик подсела весело хохочущая парочка – миловидная девушка в коротком открытом платье, которое при других обстоятельствах спровоцировало бы у Фокина гормональный Чернобыль, и высокий светловолосый парень лет двадцати четырех – двадцати пяти.

– Вы не подскажете, сколько сейчас времени? – обратился к нему Фокин.

Тот окинул Афанасия смеющимися глазами и ответил:

– А кто его знает… пол-второго, наверное.

– Спасибо, – и Фокин погрузился в унылое смакование принесенного напитка.

И тут он увидел Купцова. Тот шел через зал, словно ломился сквозь джунгли, – задевая столы и время от времени роняя немногочисленные незанятые стулья. На капитане был строгий пиджак унылой мышиной расцветки, а выглядел он так озабоченно, словно пришел не в ночной клуб, а в лагерь чеченского полевого командира.

За ним бодрой походкой шли два здоровенных молодца.

Путь Купцова проходил через весь зал к лестнице, ведущей на второй этаж, и по касательной задевал столик, за которым сидели Фокин и парочка. В качестве точки, через которую проходила эта касательная, послужили длинные ноги молодого человека, которые он вальяжно вытянул, загромоздив весь проход между столиками.

Капитан наткнулся на них и едва не полетел вверх тормашками, но, по всей видимости, он так спешил, что даже не оглянулся на наглеца. А его сопровождающие просто перешагнули через неожиданный барьер.

Но не так плоха и аморальна наша молодежь, как то с пеной у рта утверждают многие, порой сами далеко не лучшие, представители старшего поколения. Как утверждал Франсуа де Ларошфуко, старшие так любят давать хорошие советы потому, что сами уже не могут подавать дурного примера.

Одним словом, в молодом человеке проснулась совесть. Он поднялся и, легко подхватив под локоть свою спутницу, последовал за Купцовым, уже шагнувшим на первую ступеньку лестницы.

Фокин засопел и, одним глотком допив текилу, поднялся…

– Простите, – сказал молодой человек, нагоняя Купцова уже в пустынном коридоре второго этажа, – простите, вы, кажется, чуть не упали по моей вине.

От неожиданности Купцов остановился и недоуменно посмотрел на серьезное, чуть виноватое лицо стоящего перед ним парня.

– Чего? А, да ладно… шагай отсюда.

– Вы не поняли, – сказал молодой человек и сделал шаг вперед, оказавшись прямо на пути следования Купцова далее по коридору, – я говорю, что виноват.

В его голосе прозвучала почти что издевка… по крайней мере, так показалось взбешенному Купцову. Но его странный собеседник не дал ему сказать и слова.

– Вы ведь капитан Купцов, не так ли? – продолжал трещать он. – Так вот, я же не мог прямо посреди зала подбежать к вам и сказать… товарищ капитан, такие обстоятельства… вы не должны тут находиться.

Капитан буквально онемел от идиотизма ситуации, засопел, а один из его амбалов пробормотал что-то про обдолбанных кокаином уродов, которые вечно путаются под ногами в своем наркотическом загоне.

– У меня к вам важное сообщение, – молодой человек схватил капитана за рукав, а девушка синхронно подхватила под локоть, и вдвоем они попытались было направить его к двери ближайшего номера, который, по-видимому, они абонировали. Купцов вырвал рукав у парня, оттолкнул девушку и рявкнул:

– Да ты че, ерш твою мать, в своем уме, баклан?

– Я-то да, а вот вы, по всей видимости, не понимаете, как это важно. У меня к вам очень важная информация, за которую, я надеюсь… вы знаете, мой брат попал в передрягу, и его посадили в КПЗ, понимаете… Я надеюсь, что вы отблагодарите меня за то, что я вам сообщу, и поможете…

– Да чего ты мне тут зачехляешь про своего сраного брата, мать твою, ублюдок? – по канонам переводчика дешевых боевиков озвучил тираду негодования капитан Купцов. Потом отпихнул назойливого парня и собрался было идти, но его остановил радостный голос все того же непонятливого дурня:

– Погодите, вы не поняли… я хочу сообщить, что Кардинал…

Купцова словно прошил разряд электрического тока. Одним молниеносным движением он оказался возле молодого человека и, перехватив его горло мощной пятерней и легко припечатав к стене так, что ноги того зависли в трех сантиметрах от пола, прошипел в лицо:

– Слушай, ты… лошок. Не знаю, что ты там знаешь, но позволь дать тебе совет: старайся больше никогда не произносить это имя. Понял?

– П-понял… – сдавленно выговорил тот, сразу как-то обмякнув. Девушка с испугом смотрела на то, как ее кавалер болтает ногами в богатырских тисках капитана Купцова.

Купцов выпустил его. У парня уже посинело лицо, но он потер горло и негромко повторил:

– Капитан, вы думаете, мне доставляет такое удовольствие беседовать с вами просто так?

Купцов поднял на него неподвижный взгляд – и вдруг толкнул в грудь так, что тот врезался в дверь ангажированного номера, та распахнулась, и парень растянулся на полу.

Купцов шагнул в номер и захлопнул за собой дверь.

– Говори, что у тебя, – кратко сказал он.

– А вы…

– Если ты скажешь что-то путное, твоего брата выпустят, – перебил его капитан, – но если будешь пороть мне тут заведомую чушь, лучше бы тебе… в общем, я сказал.

Молодой человек поднялся с пола и отряхнул одежду.

– Значит, так, – бодро сказал он. – Я только что видел, как человек, известный всей России под именем Кардинал, убил человека. Моего друга, Николая Морозова.

У Купцова вырвался какой-то неоднозначный порывистый жест, а вместе с ним резаная фраза:

– То есть как это?

– Я не совсем верно сообщил, – продолжал молодой человек, – я не видел… я слышал. Я шел к нему домой и услышал звуки выстрелов из его окна. Оно почему-то было открыто. Дверь его квартиры также оказалась не заперта, а он… он мертв.

– Вот как? – медленно проговорил капитан. – Но какого черта вы сообщаете это именно мне, а не работникам прокуратуры?

– Я немного ошибся, сказав, что видел, как Морозова убили, – проговорил молодой человек. – Точно так же я был не совсем точен, сказав, что его убил Кардинал. Дело в том, что его убил не сам Кардинал, а один из его людей. Вы, дорогой капитан Купцов.

Последние слова молодой человек сказал уже не рафинированным слащавым тоном с интонациями элитного клубного педераста, а насмешливым и холодным голосом Свиридова.

Судя по тому, как мгновенно перекосилось лицо Купцова, капитан с опозданием узнал своего собеседника. С опозданием, оказавшимся роковым. Потому что даже тренированная реакция спецназовца оказалась бессильна отвести мгновенный, как бросок кобры, как взблеск стилета, выпад Владимира, после чего полуоглушенный Купцов ощутил на своем подбородке холод пистолетного дула.

– Зачем… этот маскарад? – прохрипел он.

– Ну… вы же разыгрываете в одной компании с господином Козенко театрализованные представления… какой-нибудь Питер Штайн прослезился бы от умиления. Но, и я тоже имею простительную слабость к театральным эффектам… эге, кажется, ваши нетерпеливые парни стучат в дверь. Войдите! – крикнул он.

Дверь отворилась, и на пороге появились те двое – и тут же застыли при виде сцены, которая попросту не укладывалась в их черепных коробках с жалким мозговым наполнителем.

– В самом деле, странно, – прокомментировал ситуацию Свиридов, глядя на их отвисшие челюсти, – впрочем, в жизни еще не такое бывает. Вы слышали песенку из «Мэри Поппинс, до свиданья»… там еще поется: «Это было прошлы-им ле-е-етом, в середине января-а-а… в три-идесятом короле-е-евстве, там, где нет в помине короля!» – фальшиво пропел он. – Ну так вот, ситуация с летом в середине января, оказывается, вполне реальна. Такое сплошь и рядом происходит в Южном полушарии, скажем, в Австралии, где лето приходится как раз на декабрь, январь и февраль. Давай их сюда, Афоня!

Последняя фраза была адресована уже Фокину, который в самом начале свиридовского соло бесшумно возник за спинами купцовских парней и на фразе «это было прошлым летом» сгреб их в охапку и стукнул лбами так, что один начал сползать на пол, а второй попытался было сопротивляться, но тут же получил такой удар в солнечное сплетение, что потерял всякую ориентацию в пространстве и времени на ближайшую минуту.

– А что это за мымра с тобой была? – спросил Фокин.

– Да так… одна знакомая. Правда, она так и не поняла, что знает меня, – неопределенно ответил Владимир. – Надеюсь, она поняла, что здесь сугубо мужская компания, и ушла?

– Ага… Ну что, Купцов, как будем решать накопившиеся противоречия? – помпезно спросил отец Велимир у капитана, полулежащего на кровати под дулом свиридовского пистолета.

– Что вы хотите? – стараясь возвратить себе спокойствие, хрипловатым от волнения голосом отозвался тот. – Вы отдаете себе отчет…

– Ладно, Купцов, хоррош горбатого вылеплять!– оборвал его Свиридов. – Можешь пока не дрожать за свою поганую шкуру, хотя тебя стоит пристрелить на месте, как бешеного пса, и за Горбункова, и за Колю Морозова, и за нас с Афанасием – по отдельному тарифу. Но сейчас нам нужно не это. Веди нас к своему шефу.

– Но Козенко тут нет!

– Да на хрена нам твой Козенко?! Я говорю об Адриане. Так, что ли, зовут его высокопреосвященство?

Купцов побледнел: несмотря на свой, прямо скажем, довольно туповатый вид, он был достаточно понятлив, чтобы уяснить безнадежность своей партии.

– Ничего хорошего из этого не выйдет, – мрачно сказал он, поднимаясь с кровати. – Лучше сдайтесь, ребята, и тогда у вас будут определенные шансы…

– Лучше подумай о себе! – оборвал его Свиридов. – В общем, так… иди впереди нас по коридору тихо и мирно, и чтобы никаких фокусов. Малейший геморрой, который мне только почудится, – и ты оформишь в личную собственность замечательную жилплощадь в три квадратных метра по адресу «Елшанское кладбище».

– А что с этими? – спросил Фокин.

– Выруби их на пару часов, чего там мудрить, – лениво бросил Владимир.

Фокин согласно кивнул и сжал мощный кулак…

* * *

Купцов привел их в роскошный трехкомнатный номер с зеркальной прихожей. На двери номера красовалась позолоченная фигурная цифра «7». Из комнат звучали голоса, и все они показались Владимиру знакомыми.

В прихожую вошел здоровенный амбал, в котором отец Велимир признал того несколько смахивающего на Свиридова парня, что торчал на стоянке возле «Кадиллака». Купцов косо посмотрел на него и сказал:

– Эти со мной.

– Да, шеф говорил, – безучастно откликнулся тот.

Фокин со Свиридовым переглянулись.

…Большой полутемный зал был залит красноватым светом настенных светильников. Посреди зала стоял роскошно сервированный стол на несколько персон. Во главе стола, спиной к двери – непорядок, как же охранники допустили? – машинально отметил Владимир – сидел человек. Он медленно пил вино из высокого изящного бокала. По правую руку от него находилась девушка, по левую – двое мужчин.

– Какая неожиданная встреча! – пробормотал отец Велимир, который, будучи верен своим традициям даже в самых экстремальных условиях, начал безбожно пялиться на девушку и после трехсекундного изучения всех видимых и скрытых фрагментов ее фигуры признал в этой эффектной даме со стильной прической и ярким макияжем ту самую Олю, с которой он так основательно покуролесил два или три дня назад.

– Доброй ночи, господин Свиридов! – сидящий во главе стола человек обернулся и приветливым жестом показал на два столовых прибора по левую руку от себя, рядом с Ольгой. – Здравствуйте, отец Велимир. Вы прямо не похожи на самих себя. Особенно ты, Володя.

Этот человек был не кто иной, как вице-мэр Андрей Дмитриевич Козенко.

– Андрей Дмитриевич? – спокойно произнес Владимир. – А капитан Купцов уверял нас, что вас в «Менестреле» нет.

– У меня создается впечатление, что я говорю с другим человеком, – сказал Козенко. – Словно твой голос поместили в обличие другого…

– Ладно, достаточно! – прервал его Свиридов и сел на предложенное вице-мэром место. – У нас есть много других тем для разговоров, кроме как попусту сотрясать воздух. Правда, Оля?

Неподвижно сидевшая рядом с Владимиром девушка вздрогнула и краем глаза взглянула на него, а потом негромко произнесла:

– Ты все неправильно понял.

– Вот это вряд ли, – заключил Свиридов, положив перед собой пистолет, – при том информационном шквале, доходчиво и ясно расставляющем все на свои места, сложно что-то неправильно понять. Давно работаешь на мафию, Андрей Дмитриевич?

Тот засмеялся и открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Свиридов опередил его.

– Мне нужен Кардинал, – без обиняков заявил он, – должен же я наконец познакомиться со своим прототипом. Он где-то здесь…

– Вы не понимаете, чего просите, – сухо проговорил Козенко. – У меня есть для вас интересное предложение, которое не рекомендую отвергать, потому как оно намечает приемлемые выходы из создавшейся ситуации.

– Да ну? – иронично произнес Владимир. – В самом деле? Что-нибудь о добровольной сдаче и отбывании этак векового срока в колонии для бывших работников спецслужб, которая, кстати говоря, находится именно в нашей области, а потом – гуляй, добрый человек, ну и…

– Да чего ты с ним рассусоливаешь, Володька? – не выдержал отец Велимир и в сердцах ткнул в бок стоящего перед ним Купцова. Капитан скривился от боли, а Фокин решительно шагнул вперед и схватил Козенко за тонкую, почти цыплячью шею так, что тот сдавленно заверещал, и прорычал:

– Говори, сучий сын, где этот Кардинал, мать его! А не то тебе и отпевание не потребуется, – многозначительно добавил он после короткой паузы, заполненной отчаянным пыхтением вице-мэра.

– Отпусти, – махнул рукой Владимир, – эдак ты ему все на свете переломаешь.

Фокин отпустил шею Андрея Дмитриевича, а вместе с ней вырвались на свободу слова ее обладателя, отчаянно принявшегося растирать посиневшее от железной хватки отца Велимира лицо:

– Ну, хорошо!.. Я сведу вас с Кардиналом, но только если будет хуже, я…

– Нам, – тяжело вздохнув, сказал Свиридов, поигрывая пистолетом, – уже хуже не будет.

– Ну хорошо! – вице-мэр огляделся по сторонам, скользнул взглядом по застывшим в угрюмом бессильном оцепенении лицам своих людей и произнес:

– Сейчас… только съем кусочек… Он говорил, что если…

Не договорив фразы, он приоткрыл свой прибор, и внезапно мозг Свиридова пронзила догадка… что сейчас должно произойти. Он вскочил, отбросив стул, и широко открыл было рот, но в этот момент клинок яркого пламени из-под крышки прибора ударил в Козенко и отбросил его к стене. Послышался обвальный звон разбивающегося стекла, и всю комнату тотчас заполнили струи молочно-белого дыма. Одно щупальце его уже через считанные мгновения после взрыва обвило шею Свиридова, и он почувствовал жуткое тошнотворное ощущение того, что мир переворачивается и расползается, как бесформенная клякса на бумажном листе. Он вскочил и увидел, как рядом с ним извивается в конвульсиях Ольга… Последним осознанным усилием он подхватил ее на руки и бросился было к двери, но в проеме как по мановению руки выросла чья-то рослая фигура, и голос, словно бы знакомый, но все равно пугающий и чужой, выговорил:

– Ты хотел меня видеть, Свиридов?

Владимир попытался поднять на говорившего глаза, но тут сознание захлестнули багровые щупальца небытия, и он словно провалился в давящую липкую тьму…

Глава 10

А что это ты несешь, Красная Шапочка?..

Свиридов не знал, сколько могло пройти от момента падения в багрово-алую пропасть… Может, час, может, несколько минут, но только он почувствовал, что находится все-таки в этой реальности оттого, что чьи-то грубые руки схватили его и, крепко тряхнув, поставили на еще не слушающиеся ватные ноги.

– Какой камуфлет, разъети его в лодыжку, – прогрохотал над ухом громовой голос. Свиридов посмотрел в ту сторону, откуда раздались звуки всех семи труб Апокалипсиса, и увидел ухмыляющееся лицо лейтенанта Бондарука. Вероятно, еще серьезно сказывались последствия отравления, потому что голос Бондарука никогда не отличался громовой мощью…

А через плечо Бондарука он увидел такое, что заставило его содрогнуться всем телом.

У стены лежал сильно обезображенный скрючившийся труп. Лица, по сути, не было, потому что оно было выжжено до костей. Из разорванной артерии на шее текла кровь, и ее собралось на полу уже целое озерцо, в котором четко отпечатался чей-то жирный черный след.

Козенко…

В метре от Свиридова высилась громадная полусогнутая фигура отца Велимира, которому уже надели на запястья наручники.

– Ну что, парни, – сказал Бондарук, – босс велел передать вам, что плохая, дескать, у вас маскировка. Это только Купа наш купится, – и он хлопнул по плечу наглотавшегося отравляющего вещества на общих правах со всеми Купцова и захохотал над своим плоским каламбуром, – а настоящие спецы раскусят в два счета. Ладно, выводите их.

– Плохая маскировка, говоришь… – обратился к нему уже немного оклемавшийся Владимир. – А кто прошел в двух шагах от радикулитного деда и заботливо поддерживающего его сына и даже не оглянулся?

Бондарук закусил губу от злости.

– Так это были… вы? Ну, чего уставился? – рявкнул он на остановившегося свиридовского конвоира и хлопнул того по спине. – Давай… выводи этого козла травку пощипать!

…Их привезли в уже знакомое серое здание, но направили не в КПЗ, как раньше, а в мрачный подвал. Провели длинным сырым коридором, скудно освещенным светом двадцатипятиваттных лампочек, и сопровождающий их Бондарук приказал:

– Так… этого в шестую, – он показал на Фокина, – а этого, героя, ежкин кот…– он выразительно сплюнул в направлении Свиридова, – во вторую.

– Но там же… – начал было конвоир, но Бондарук перебил его коротким и внушительным:

– Все!!!

Массивная дверь на рыжих от ржавчины мощных петлях распахнулась, и Владимира втолкнули в почти наглухо затянутое тьмой помещение. Судя по этому мраку, да еще пронизывающей – прямо-таки колодезной – сырости, оно освещалось и одновременно обогревалось только одним тусклым огоньком умирающей лампочки возле входа.

– Вот тут и посиди, – добродушно напутствовал его на прощание лейтенант Бондарук. И дверь хлопнула, отрезав Свиридова от жизни.

Он прошелся по убогому квадратному помещению и только через минуту заметил, что у стены, в груде непотребного серого тряпья лежит какой-то человек. Свиридов некоторое время постоял на месте, размышляя, что бы это могло значить, потом вспомнил недоговоренную фразу конвоира: «Но там же…» – и решительно шагнул к своему соседу по преисподней. Он протянул было руку, чтобы потрепать того за плечо и разбудить, но в этот момент человек сам зашевелился и повернул к Владимиру равнодушное бледное лицо.

– А, Свиридов, – выговорил он после нескольких секунд пристального осмотра вновь прибывшего, – мне почему-то все время казалось, что это рано или поздно произойдет… ты окажешься здесь со мной.

Владимир медленно отвел занесенную над человеком руку и тряхнул головой, словно не веря, что все происходящее – не морок и не последствие отравления в «Менестреле».

Перед ним был тот, кого официально считали мертвым и объявили об этом на всю страну.

Это был подполковник Панин…

* * *

Удивление – чувство, конечно, здоровое, но не в таких условиях, в которых в данный момент находились Свиридов и его неожиданный сосед. Владимир присел на корточки возле Панина и глухо произнес:

– Значит… жив? Интересный получается ватерклозет, как сказал бы лейтенант Бондарук.

– Ну, чем порадуешь? – спросил Панин. Спросил так буднично, точно они расстались накануне, а сейчас встретились, скажем, на футбольном матче и теперь обсуждают перспективы будущей игры.

Владимир сел на жалкое подобие топчана у противоположной стены и ответил:

– А разве это я должен радовать, а, Панин? По-моему, это ты втравил меня в эту занимательную историю… Такая, знаешь ли, алгебраическая задачка со всеми неизвестными. Так что ты и рассказывай.

– Зря ехидничаешь, – ответил тот. – Знаешь, Свиридов, давай лучше помолчим… из болтовни никогда ничего хорошего не выходило. Ну, откуда я знаю, что тебя нарочно не подсадили ко мне, а?

– Бывший офицер спецотдела ГРУ в роли «наседки»? – саркастически протянул Свиридов. – Что-то раньше ты был обо мне более высокого мнения.

– Ну, так раньше мы и сидели не здесь, а в моем кабинете тремя уровнями выше.

– Вот с твоего кабинета все и началось.

После этой фразы в камере на добрые полчаса воцарилась гробовая тишина. Каждый думал о чем-то своем. Свиридов размышлял о том, что, по всей видимости, Кардинал не очень-то доверял Купцову, если предусмотрел такой провальный для его подчиненных вариант. Ведь Кардинал просчитал, что Свиридов и Фокин явятся в «Менестрель» и выставят свои условия. Наверно, этот самый Кардинал-Адриан действительно был в клубе… Подумал, что Купцов слишком задерживается для того, чтобы все было благополучно, и дал Козенко примерно следующую инструкцию:

– В критический момент подними крышку прибора, и все будет благополучно разрешено.

И в самом деле, ситуация была разрешена. Правда, Кардиналу пришлось пожертвовать крупной фигурой в своей игре, а именно – вице-мэром Козенко, но сделал он это вполне осознанно, и в конечном итоге жертва будет выглядеть оправданной.

Скорее всего, именно такой ход событий и был предначертан волей загадочного супертеррориста… или кто он там на самом деле.

Все чаще и чаще Свиридов задумывался над тем, почему именно он и его ближайший друг Фокин подверглись таким жестоким нападкам этого могущественного человека. Трудно предположить, чтобы это происходило просто так, без всяких на то оснований. И существовали веские причины думать, что разгадка этого кроется в его, Владимира, прошлом.

Кто-то уже говорил ему что-то подобное. Фраза «Разгадка кроется в вашем прошлом» уже имела место быть. И тут он вспомнил.

– Вы не думаете, что убийство Горбункова связано с вашим прошлым? – сказали ему три дня назад. И если раньше это касалось только убийства Горбункова, то теперь оно получило новые отправные точки – после того как Владимир увидел сестру Семена в обществе убийц ее брата и похитителей матери. Что-то незаметно, чтобы она находилась там по принуждению.

А главное – Владимир вспомнил, кто сказал ему эту фразу про убийство Горбункова. Этот человек сидел сейчас перед ним.

– Слушай, Панин, – проговорил Свиридов, – ты в самом деле тоже считаешь, что люди, убившие Горбункова, хорошо меня знают?

Тот, по-видимому, тоже углубившийся в какие-то свои воспоминания, вздрогнул и поднял голову.

– Что? А, вот ты о чем? Да, я уверен, что так оно и есть.

– Где же я мог перейти дорогу этому Кардиналу? Слушай, Панин, у тебя есть имя? А то все Панин, Панин… прямо как на допросе.

– Андрей.

– Ну так вот, Андрей… Конечно, я понимаю, что ты можешь повторить свою замечательную фразу про «наседку», но и у меня есть ровно столько же оснований для аналогичных мыслей. Даже больше… в самом деле, подполковник ФСБ в камере ФСБ же! Так вот… Что там все-таки произошло на территории Ельховского комбината?

Панин еле слышно вздохнул.

– Все было просчитано с самого начала, – произнес он, – непонятно, как это могло ускользнуть от меня, но все было разыграно как по нотам. Теперь ясно, что Горбункова убили именно по указанию самого Кардинала и с ведома вице-мэра, а потом…

– Ты же говорил, что в милицию позвонили соседи!

– Какая теперь разница, откуда звонили? – устало отмахнулся подполковник. – Я сказал, что мне велели из мэрии… звонили оттуда. Оттуда же поступила рекомендация привлечь тебя к операции… Помнишь, Козенко строил из себя эксперта по спецподготовке. Меня ознакомили с некоторыми материалами твоей биографии и биографии Фокина, и я подумал, что людей, прошедших такую школу, в самом деле целесообразно привлекать к таким опасным мероприятиям. Дали мне прослушать записи телефонного разговора, в котором Кардинал называл время и место… мне даже в голову не пришло, что слишком мала вероятность того, что террорист столь высокого класса может проколоться так глупо – дать прослушать свой важнейший разговор.

– Материалы на меня и Фокина собирал Кардинал, – пробормотал Свиридов. – А может, он знал все с самого начала… Скорее всего, так оно и есть.

Панин внимательно посмотрел на Владимира.

– Ты в самом деле участвовал в сверхсекретной операции в Чечне?

– Ты же с таким апломбом утверждал это на допросе…

– Я делал и говорил то, что мне приказывали, – медленно проговорил Панин. – А это правда, что ты и Фокин имеете отношение к ликвидации генерала Дудаева?

Владимир молчал.

* * *

…Свиридов даже наедине с собой предпочитал не отвечать на этот вопрос определенно: да или нет.

…Их снабдили новейшей военной техникой и забросили в горы, где они провели пять недель на грани существования. Их – это капитанов ГРУ Владимира Свиридова и Альберта Чекменева, старших лейтенантов ГРУ Алексея Виноградова, Афанасия Фокина и Руслана Окрошевского. Все – бывшие государственные киллеры спецотдела «Капелла». Впервые, наверное, Владимир понял, как чувствовали себя партизаны в Великую Отечественную в глубоком тылу у гитлеровцев…

Он помнит, как надолго получил почти физическое отвращение к женщинам – после того как воочию увидел белокурых прибалтийских снайперш-наемниц, которые, смеясь, стреляли по «яйцам русских щенков». Свиридов знал литовский язык и понял эту фразу, а один из его напарников, Леша Виноградов, вероятно, знал его еще лучше, потому что услышал что-то совершенно дикое, и дрогнула его ороговевшая от равнодушия к человеческой крови и чести душа.

Прибалтийки не успели даже пискнуть. И с тех пор он не мог до конца простить весь прекрасный пол за то, что среди них, женщин, встречаются вот такие.

Он никогда не забудет, что после того как все кончилось, они пробирались к своим – хотя было непонятно, кто в этой войне свой, а кто чужой. Их осталось четверо – Свиридов, Алик Чекменев, Виноградов и Афанасий Фокин. Они прошли через ад, а на выходе оттуда их встретил безусый русский солдат, который принял их за чеченцев и выстрелил из гранатомета.

Конечно, они могли не допустить этого, но даже их тренированное чувство самосохранения не подсказало, что смерть, так упорно обходившая их стороной, нежданно-негаданно выскользнула из рук неопытного русского мальчика, их брата по крови, который, быть может, впервые взял в руки оружие, чтобы эту кровь пролить.

Чекменева тогда разорвало в клочья, Виноградова тяжело ранило, а сам он, Владимир Свиридов, оказался в госпитале с черепно-мозговой травмой и частичной потерей памяти. Он выжил, но его поспешно комиссовали – то ли потому, что он в самом деле был больше непригоден к службе в элитных спецслужбах, то ли сочли его миссию выполненной и поспешили сплавить на «гражданку»…

* * *

– Я понимаю, – сказал Панин после короткой паузы, – на такие вопросы не отвечают, но, по некоторым данным, Кардинал имеет отношение к чеченским полевым командирам, более того, его мать – с большой степенью вероятности – чеченка, так что я подумал… Может, ему заказали тебя?

– А зачем взрывать завод и проводить в СМИ эту великолепную рекламную кампанию, где я вывожусь под именем Кардинала? Конечно, это можно объяснить… Скажем, он решил исчезнуть из России так, чтобы его считали мертвым. А мертвым на самом деле буду я – под именем Кардинала. Решил, так сказать, убить сразу двух зайцев – и выполнить задание, и поставить крест на собственной столь печально известной биографии. Но это все теория. Думается, практика сильно отличается от этих логических построений.

Свиридов улегся на бок и посмотрел на внимательно прислушивающегося к его словам Панина:

– Расскажи-ка мне лучше, Андрюха, как тебя-то сюда водворили. Это, вероятно, очень занимательно.

– Да уж куда занимательней, – махнул рукой тот. – Когда мы прибыли на завод… ты же помнишь, раньше вас на двадцать минут… я полез на крышу корпуса с Купцовым и парой бойцов. Осмотрели крышу, огляделись вокруг. Оттуда все просматривалось прекрасно, и я решил руководить операцией именно оттуда. Потом приехали вы, к вам подошел майор Малышев, и тогда Купцов выстрелил в него из снайперской винтовки. Тут я начал понимать, что к чему… бросился на Купцова, и им удалось меня вырубить.

– Я одного не понимаю, – сказал Владимир, пристально глядя на Панина. – Почему они тебя не убили на самом деле, как о том Козенко проинформировал журналистов, а держат вот здесь?

– Я тоже думал об этом, – сказал Панин. – Хотя о том, что меня «убили» в прессе, узнал только от тебя. Наверно, есть на меня какие-то планы… все-таки я не какая-нибудь мелкая сошка… Может, Козенко привлечет к сотрудничеству…

– Козенко? Козенко уже не привлечет.

– Это почему же? – медленно выговорил Панин и наклонился вперед, словно стараясь разглядеть скрытое полосой мрака лицо Свиридова.

– Потому что сегодня ночью он был убит в клубе «Менестрель».

После этого сообщения Свиридова снова повисло тяжелое молчание. Его оборвал Владимир, который вскочил со своего места и энергично прошелся по камере, а потом сказал:

– Эта ночь принесла еще два трупа. Убили Колю Морозова… мне бы не особенно о нем печалиться, потому как это именно он навел на мою квартиру людей Кардинала. И вот еще Андрей Дмитриевич… Тоже не самый плохой человек, которого я когда-либо знал, хотя у меня больше оснований для радости, чем для печали.

– Значит, ты воевал в Чечне, – задумчиво протянул Панин, который, казалось бы, и не слышал самых последних разглагольствований Владимира, или они попросту не произвели на него впечатления. – А я вот воевал в Боснии. Я же на самом деле не Панин.

– А кто же ты? – настороженно спросил Свиридов.

– Панич, – ответил тот. – Мой отец был серб. Точнее, наполовину серб. Габор Панич. А я вот счел нужным русифицировать свою фамилию.

– Серб? – проговорил Свиридов. – Тогда тебе нужно сидеть в одной камере не со мной, а с Афоней Фокиным. Он у нас проюгославский националист и, мягко говоря, ярый недоброжелатель НАТО. Неделю назад чуть не подрался с американскими туристами, которых угораздило вовремя отсюда не уехать. Они вроде как говорили, что самые лучшие люди на земле – это американцы, самые лучшие американцы – это ковбои, а самые крутые ковбои живут в Оклахоме. Ну, Афоня и предложил им убираться в свою Оклахому, пока он им не показал, где на земле живут самые миролюбивые и незлобивые священники. Он же был в облачении.

– Понятно, – сказал Панин. – Ладно, давай пока что спать. Что-то я утомился.

– Да и я тоже… – начал было Свиридов, но в этот момент в двери лязгнул ключ, и она медленно отворилась, противно при этом скрежеща ржавыми петлями.

Вошел лейтенант Бондарук с ручным фонарем.

– А, ватерклозет пришел, – весело приветствовал его Свиридов. – Чего тебе тут надо?

Бондарук угрюмо посмотрел на него и открыл было рот, чтобы заговорить, но Свиридов перебил его:

– Слушай, Бондарук, устрой мне встречу с твоим шефом. Я, конечно, понимаю, что он парень серьезный… Козенке уже на этом свете устроил замечательное адское пламя, разве что сковороды не хватало… но все-таки хотелось бы видеть человека, который выговорил нам с Паниным это милое местечко.

Панин поднялся с лежака и встал за спиной Владимира.

– Это верно, – коротко и внушительно сказал он.

– Значит, тебе нужен Кардинал? – с перекосившимся от странной сардонической улыбки лицом произнес Бондарук. – Значит, ты хочешь видеть Кардинала, не того, который по телевизору и по газетам… А который настоящий?

– Я же сказал, – ответил Свиридов. – Я понимаю, что он как-то не особо жаждет сюда спускаться, но все же…

– Почему же не жаждет? – ответил Бондарук. – Хочешь увидеть Кардинала, посмотри. Обернись – и посмотри.

Свиридов машинально повернул голову и увидел выплывшее в полосе света улыбающееся лицо подполковника Панина. И тут Владимира пронзило, прострелило навылет звенящим холодом… Быть может, это были последствия того белого ядовитого тумана в «Менестреле». А может, и что иное…

– Я же сказал, что несколько русифицировал свое имя, – проговорил тот. – Моя фамилия действительно Панич. Адриан Панич.

– Значит, ты и есть Кардинал? – пробормотал Свиридов. – Но… зачем весь этот маскарад?

– Ты знаешь, у меня слабость к театральным эффектам. Так же, как, впрочем, и у тебя. Мне ведь никогда не приходилось сидеть в тюремной камере, и я решил устроить себе такие именины сердца. А чтобы не показалось тоскливо, обзавелся таким замечательным соседом, как ты.

Он повернулся к Бондаруку и спросил:

– Ты принес, что я приказывал?

– Да.

– Дай сюда. Держи Владимира Антоновича под прицелом, он – человек, любящий неожиданные шутки и розыгрыши.

Впрочем, в этот момент Владимир едва ли был способен на подобное. Его словно ударили обухом по голове. То, что казалось минутой ранее неясным, смутно угадывающимся и тревожным, выплыло наружу и сомкнулось вокруг фигуры Панина, так неожиданно – в самом деле скорее по законам театральной сцены, а не реального течения жизни – оказавшегося тем самым роковым противником, который сумел переиграть его, Свиридова, дважды, а сам не пропустил ни одного ответного удара. Кардиналом. Адрианом Паничем.

– А почему Кардинал? – скорее механически спросил он, причем этот вопрос, вероятно, был самым излишним и глупым из всех, какие он только мог задать.

Панин ловко пропустил руки под мышками Владимира и защелкнул на его талии кожаный пояс, похожий на ремень, но с чрезмерно толстой пряжкой и железными бляшками по всей длине пояса. Потом произнес:

– Почему у меня такое имя? Нет, ты не подумай чего… насчет католической церкви. Просто у меня в свое время была такая любимая фраза… когда какой-нибудь олух начинал нести околесицу, я говорил: «А что это ты такое несешь, Красная Шапочка?» Красная шапочка, красная шапочка… А это символ кардинальского сана, вот один грамотей… покойный, – прибавил Адриан тоном Шефа из «Бриллиантовой руки», – он меня и прозвал Кардиналом. Смешно, правда?

Свиридов продолжал молчать, зато Бондарук хрюкнул от сдерживаемого смеха и прикрыл лицо рукой.

– В общем, так, Свиридов, – продолжал Панич, – выходи отсюда и следуй за Бондаруком, но помни, что я снабдил тебя вот этим ремнем, в который вмонтировано сто граммов пластита, и все это контролируется взрывателем, находящимся у меня в руке. Бомба направленного действия, не заденет и мухи, которая будет бегать по твоему брюху, а вот тебе придется несладко. Я думаю, никому не будет приятно соскребывать твои кишки с потолка и стен. Так что веди себя хорошо.

– Твоя фамилия Шевченко, – вдруг сказал Владимир, – почему тогда Панич?

– У меня много фамилий, – ответил Кардинал, легонько подталкивая Свиридова в спину, – Андрей Панин, Антон Шевченко и так далее. Панич – фамилия моего отца, Шевченко – его же фамилия по его матери, моей бабушке, а она была с Западной Украины. Но самое интересное – фамилия моей матери. Дудаева… Двоюродная племянница генерала. Так что, по большому счету, у меня нет ни настоящего имени, ни настоящего лица. А теперь поехали.

– Куда? – спросил Свиридов.

– Я думаю, для начала в клинику пластической хирургии, – последовал невозмутимый ответ.

Глава 11

Последние метаморфозы Кардинала

Еще не начало светать.

У здания областного управления ФСБ под ярким фонарем стоял тот самый «Кадиллак», что ночью был замечен на стоянке возле «Менестреля». Возле него находились два омоновца с автоматами.

Бондарук сел за руль, а Свиридов и Кардинал в салон, где уже находились Купцов и двое парней весьма криминального вида, лица которых показались Владимиру смутно знакомыми. В самом деле, в последнее время он видел столько кардиналовских ублюдков, что наверняка многих примечал уже по второму разу.

– Что, Купцов, очухался? – весело спросил Панич.

– Ну и шуточки у тебя, Адриан! – пробормотал тот. – Ну, зачем ты подорвал несчастного Козенку?

– Если бы я не подорвал несчастного Козенку, то вот этот милый гражданин, который, кажется, уже изрядно поучил тебя правилам хорошего тона, сделал бы из тебя и твоих уродов дуршлаг и при этом даже не поморщился бы.

– Ну, это мы еще посмотрели бы, кто из кого, – пробормотал тот.

– В общем, я очень тобой недоволен, Купцов, – подвел итог Панич, – еще один прокол – и ты немедленно меняешь прописку и перемещаешься на Елшанское кладбище.

– Ого, у нас даже риторика сходная, – пробормотал Свиридов. – Я говорил Купцову примерно то же самое.

– Мы вообще очень похожи, – сказал Кардинал. – Разве ты не заметил?

– Но…

– Ни слова больше! – крикнул на него Кардинал. – У тебя еще будет время поговорить.

– Куда едем, Адриан? – спросил сонный Купцов, который, по всей видимости, никак не мог очухаться от последствий того злополучного взрыва. Шеф взглянул на него искоса, но ничего не сказал. По лицу Купцова было видно, что он хотел переспросить, но не осмелился.

Они остановились у входа в «Менестрель». Напротив него высилось внушительное девятиэтажное здание, которое при коммунистах именовалось «Горстройпроект», а теперь характеризовалось фразой «Кто в лес, кто по дрова». Имеется в виду, что в стенах несчастной девятиэтажки находилась масса разнокалиберных учреждений – от похоронного агентства с названием вроде сакраментального «Ты меня никогда не забудешь, ты меня никогда не увидишь» до микрорайонного управления канализации и общественных отхожих мест.

Именно сюда направился Кардинал, а за ним последовал Купцов и двое телохранителей, конвоирующих Свиридова. Адриан шел с таким беззаботным видом, словно направился куда-нибудь в тир стрелять по мишеням, а не ставить какие-то эксперименты на живых людях.

На проходной сидел охранник, который, увидев небрежный жест Панича, отвернулся и уткнулся взглядом в поверхность стола, на которой наличествовал журнал, изобилующий изображениями голых силиконовых дам.

Они поднялись на седьмой этаж, и в лифте Купцов снова недоуменно спросил:

– Куда мы, Адриан?

– Тебя это никоим боком не касается, – холодно ответил Кардинал. – Основной разговор будет вот с этим молодым человеком. – И он небрежно кивнул в сторону бледного, но спокойного Свиридова.

– Спать хочется, – глубокомысленно заметил Купцов и в подтверждение своих слов зевнул. – Всю ночь мечемся, как загнанные хорьки. Уже четвертый час, е-мое.

– Ничего, – не глядя на него, сказал Кардинал, – тебе недолго осталось.

Свиридову эта последняя фраза показалась довольно зловещей…

Они вышли из лифта и пошли по длинному темному коридору, который показался бесконечным, по всей видимости, не только одному Свиридову. Наконец повернули налево, и в конце коридора показался свет.

– Ну что, – сказал Кардинал, не оборачиваясь, – вот мы и пришли. Эй, Склифосовский, ты тут?

Произнося эти слова, он широко распахнул неплотно прикрытую дверь, через которую и просачивалась полоска молочно-белого слепящего света.

– Я здесь, Андрей Григорьевич.

Человек, появившийся на оклик Кардинала, бесспорно, не носил фамилию Склифосовский, но столь же бесспорным следует признать его несомненную принадлежность к искусству медицины. Он был невысок ростом, с реденькой полуседой бороденкой и в очках в изящной дорогой оправе.

– Это случайно не вы давали интервью корреспонденту РТР, в котором утверждали, что делали последнюю пластическую операцию Кардиналу, то есть мне? – с нахальным видом спросил Свиридов.

– Как же, именно он, – засмеялся Панин. – Ну как, Владимир Антонович, он был убедителен?

– Более чем.

– Других не держим, – картинно заявил тот. – Ну что, Александр Егорович, вы все подготовили, как я просил?

– Конечно. Но не забудьте, Андрей Григорьевич, что я говорил: у нас нет надлежащего оборудования, а у меня мало подобного опыта. Так что…

– Не журись, эскулап, – перебил его Адриан, – тебя никто не просит воссоздавать Аполлона Бельведерского во плоти. – Произнося имя древнегреческого бога, он усмехнулся: наверно, вспомнил профессора Бланка. – Тем более что тебе только бутафорию навести, все равно в расход…

– Но все-таки это не Детройт или Филадельфия, где Кардинал, по всей видимости, делал себе последнюю операцию на самом деле, – сказал Свиридов.

– Почти угадал, – ответил Панин. – Чикаго. Александр Егорыч, забирайте.

Владимир искренне полагал, что материал для «проб пера», так сказать – это он. Однако, к его удивлению, доктор даже не посмотрел в его сторону, а взял за руку одного из телохранителей Кардинала и повел за собой. Только сейчас Свиридов отметил, что между этим парнем и им самим немало сходства. В его мозгу, как молния, мелькнула догадка.

Но не сказал вслух.

– Купцов, остаешься за старшего, – сказал клюющему носом капитану Панин. Потом внимательно посмотрел на него и погрозил кулаком:

– Смотри у меня… проспишь, не сносить тебе головы! – Он взглянул на часы и добавил: – Сейчас половина четвертого… Так вот, в пять вы должны быть в «Менестреле». Я думаю, ты знаешь, где меня там искать.

– Так точно, товарищ подполковник! – вытянулся Купцов и краем глаза посмотрел на Свиридова: произвела ли его выходка впечатление или нет?

* * *

Они сидели друг против друга в огромном пустом зале на втором этаже ночного клуба. Где-то внизу грохотала музыка, но сюда она доходила слабыми резонирующими отголосками.

Чуть поодаль, в углу, на роскошном диване, сидела и пила вино девушка, за судьбу которой Свиридов еще несколько часов назад испытывал определенное беспокойство, но оказалось, что оно было напрасным. Ольга сделала свой выбор…

– Вот Ольга, – негромко говорил Кардинал, не отводя от нее сверкающих темных глаз, – она относится к категории женщин, у которых любовь к мужчине помогает переступать не только через семейные узы, но и через трупы. Даже если это труп ее брата.

– Так за что же ты приказал убить Горбункова? – спросил Свиридов и хватил здоровенный глоток кальвадоса, который принесли ему по заказу Кардинала. – Ведь он был такой мелкой сошкой… и вряд ли мог помешать столь мощной организации, как твоя.

– Спасибо за комплимент. Конечно, я мог бы воздействовать на него иными методами, но он сам выбрал то, что случилось. Этот паразит постоянно лез не в свое дело. Мои ребята дали ему понять, что он никто, но этот идиот не унимался. Я никому не навязываю смерть, люди сами тянутся к ней, не осознавая, что делают последний выбор.

– Так что же он все-таки сделал? – недоуменно спросил Свиридов.

– Он залез в бумаги Морозова, где наткнулся на фальшивую документацию на квартиры, – сказала из угла Ольга, – и всякие другие бумажки… В общем, он понял, что бизнес «Аметиста» не такой чистый и пахнет откровенной уголовщиной.

– Я не желал его смерти, – произнес Панин. – Просто Морозов позвонил Купцову, а тот, недолго думая, потащил его в «Менестрель» на разъяснительную беседу и так увлекся, что не заметил, как Горбунков отдал богу душу. Он перепугался и позвонил мне… Я велел выждать, а утром позвонила Ольга, сказала, что мать волнуется и пошла к тебе, Свиридов, за помощью, благо ты брат ее соседа. Тогда я сделал контрвыпад и велел доставить труп Горбункова на твою новую квартиру. Я долго думал, как привлечь тебя к участию в моем театральном представлении с терактом на территории комбината, а тут вдруг все так замечательно сложилось! Ну, а дальше ты знаешь…

Кардинал перегнулся через стол и негромко добавил:

– Я и с Ольгой-то познакомился в основном потому, что она соседка твоего брата. Нащупывал плацдармы, так сказать, совмещал полезное с приятным.

Свиридов допил кальвадос, а потом печально усмехнулся и пощупал двумя пальцами пояс с вмонтированным в него пластитом и произнес:

– Но главного-то ты мне не сказал… зачем все это тебе? Почему ты начал вокруг меня и Фокина эту свистопляску?

– А я тебе уже говорил, – отозвался тот, – тогда, во второй камере подвала.

– Этот бред про заказ чеченцев… типа кровная месть за убитого Дудаева? Но это же чушь, нелепица… приключенческая литература для бедных.

– Не знаю, как насчет приключенческой литературы, но все остальное сказал и я, когда совет полевых командиров постановил дать мне заказ на смерть всех пятерых, причастных к этому делу. Пятерых, подорвавших Дудаева. Мне сказали: сынок, это твоя кровная месть… твоя мать носила фамилию Дудаева, и ты обязан выполнить свой долг.

– Альтруист, – сказал Свиридов, саркастически усмехаясь. – Только ошибочка вышла. Осталось не пятеро, а только трое причастных к этой операции. Окрошевский и Чекменев погибли.

– Да, трое, – глухо сказал Кардинал. – Виноградов убит в перестрелке с частями генерала Дустума два года назад. Он служил у талибов наемником. Все верно… трое.

– Виноградов убит? Тогда получается, что не трое, а двое, – сказал Свиридов. – Я и Фокин.

– Трое, – упрямо повторил Кардинал.

– А кто же третий? Окрошевский убит еще во время той операции, Виноградов убит в Афганистане, Чекменев…

– Вот именно, – перебил его Кардинал. – Капитан ГРУ Андрей Чекменев. – И, сделав несколько искусственную паузу, добавил: – Именно под таким именем я значился в документах, когда работал в «Капелле».

– Чего? – почти шепотом произнес Свиридов, отваливаясь от спинки кресла и подаваясь вперед. – Ты что, Андрюха, перехватил с бухлом или что поосновательнее употребил? Чекменева разорвало в клочья из гранатомета, который какой-то идиот всучил тому сопляку!

– Нет, только изуродовало, – ответил Кардинал, – правда, не осталось и живого места. Потом меня подобрали чеченцы, приняли за своего… я в самом деле им почти свой, родился в Грозном, говорю если не по-чеченски, который боевики сами не ахти, так уж на смешанном вейнахском наречии свободно. А когда я назвал им свою мать… После этого я сделал ряд серьезнейших пластических операций в Штатах на деньги чеченцев… по сути дела, перекроил себя заново, потому как на мне живого места не было… А потом уехал на заработки в Боснию… все-таки мой отец серб. Там я и стал Кардиналом.

Свиридов сидел, в который раз придавленный и ошарашенный рассказанным.

– А потом меня попросили оказать ответную услугу, – продолжал тот, у кого накопилось столько имен, что стало непонятно, каким же его называть. – Заплатили. Только я подумал, что все это рано или поздно всплывет наружу… То, что я тоже принимал участие в этой операции. И тогда я решил исчезнуть. Одновременно с выполнением задания. Ну… ты сам все сказал за меня еще тогда, в камере.

Он поднялся и прошел по комнате, а потом резко повернулся на каблуках и остановился прямо перед Свиридовым – Владимир еще с самого начала знакомства заметил, что Кардинал любит так делать.

– И теперь мы все умрем, – сказал он, – некоторые понарошку, некоторые – на самом деле.

– А я в какую категорию попадаю?

– Там будет видно. А вот Фокин… скорее всего, я не смогу оставить ему жизнь однозначно. Тс-с-с! – воскликнул он, видя, что Владимир сделал подозрительно резкое движение, и вынул из кармана пиджака что-то черное – вероятно, пульт управления детонатором заряда, зафиксированного на поясе Свиридова. – Спокойно, а то у меня нервы тоже не железные… пальцы могут и дрогнуть.

– А по-моему, тебе уже ничего не поможет, – совершенно спокойно, с блуждающей колючей насмешкой в глазах, сказал Свиридов. – Даже смерть не поможет, потому что она будет только последней в череде твоих метаморфоз… самой последней. А на том свете ты будешь вечен и не сможешь менять лица и имена, как маски. Застынешь в статусе жаркого для сковороды черта. Правда, я смешно выразился?

– Ты слишком много пьешь, – серьезно и едва ли не озабоченно проговорил Кардинал. – Твой организм нужен мне здоровым, а не проспиртованным, как гомункул в пробирке зоологического музея.

Свиридов покачал головой.

– Я, конечно, предполагал, что наши власти коррумпированы, но не думал, что до такой степени, чтобы на одну из ключевых должностей в областном ФСБ назначать террориста, который находится в федеральном розыске.

– Я решил немного поработать по профессии, – усмехнулся Панин. – А если серьезно, то не думай, что я пошел на такую колоссальную игру только из-за тебя. Я же говорил, что решил покончить с Кардиналом.

– А Козенко знал?

– Спроси у него.

Вот тут в зал и вошел замученный и взъерошенный Купцов.

– Все готово, Адриан, – проговорил он и обессиленно рухнул на диван рядом с Ольгой. Та брезгливо отодвинулась. – Теперь-то мне можно поспать?

– Еще две минуты, и ты свободен, – ответил тот. – Ты доставил мой новый проект в седьмой номер, в компанию к Козенке?

– Я же доложил, – обиженно пробасил Купцов. Вероятно, он в самом деле дьявольски устал: раньше он не позволял себе такого свободного тона в разговоре с Кардиналом.

– Ладно, пойдем, – сказал тот, вопросительно посмотрев на Купцова. – Свиридов, ты первый.

– И все-таки я не чувствую, что ты хотя бы был Чекменевым, – пробормотал тот, вставая с мягкого кресла.

* * *

В дверях седьмого номера торчала знакомая фигура лейтенанта Бондарука, или как там его звали на самом деле. Свиридов сейчас нисколько не удивился бы, если бы тот заявил, что он вовсе не Бондарук, а, скажем, президент Франции Жак Ширак.

В комнате, где произошел взрыв, все было по-старому. Прибежавшую на грохот администрацию и охрану ночного клуба внутрь не пустили, мотивируя это тем, что уже сейчас работники ФСБ ведут следственную работу.

Труп Козенко по-прежнему валялся у стены, только лужа крови уже начала подсыхать по краям.

– Всего один жмурик? – весело воскликнул Панин. – Купцов, ты не находишь, что для ведения полноценного расследования недостаточно рабочего материала?

Купцов что-то невнятно пробормотал, зато Бондарук гмыкнул и громко шмыгнул носом.

– Где этот, как его… Свиридов? – спросил Адриан и огляделся по сторонам, хотя Владимир стоял перед ним и явно был в поле его зрения.

– Вот он, – сказал Купцов и показал на неподвижно лежащего на диване в глубине комнаты человека с забинтованным лицом. – Готов к эксплуатации.

– Ну так поставь его вертикально… он от наркоза еще не отошел, держи его, Купцов, и сам не падай… так… Вложи ему в руку свой пистолет, он сам его рефлективно сожмет. Чудно! МХАТ, да и только! Бондарук!

Купцов с трудом придал телу прооперированного вертикальное положение, и в ту же секунду Бондарук выстрелил в болтающегося в руках капитана и еще не пришедшего в себя парня. Оба – и Купцов, и его подопечный – свалились на диван от отдачи.

– Это что за пантомима? – негромко спросил Свиридов сквозь зубы и бросил короткий взгляд на взрыватель в руках Панина.

– Это я только что выполнил заказ своих братьев из горных аулов, – пояснил Панин. – Застрелил Владимира Свиридова по прозвищу Кардинал. Купцов, размотай-ка бинты.

…Когда Купцов исполнил приказ шефа, глазам Свиридова открылось мертвое лицо со следами свежих, еще не подсохших операционных шрамов. Знакомое, невероятно знакомое лицо. То, которое он, Владимир, каждый день видел в зеркале.

– Но это же такая грубая «липа», – сказал он. – Этот номер не пройдет.

– Это верно, – откликнулся Панин. – Только расследовать тройное убийство буду я, заключение буду делать тоже я, и поэтому сейчас я делаю эту инсценировку только из любви к искусству. Я не хочу убивать тебя, Свиридов, ты будешь очень полезен мне в моей будущей работе. Не обольщайся, что ты сумеешь противодействовать мне и найти в себе силы сопротивляться. Я умею ломать волю и делать из людей верных псов. Так что, повторяю, все это представление разыгрывается мною только из любви к искусству.

Свиридов содрогнулся.

– Последний раз аналогичную любовь к искусству проявил Нерон, когда сжег Рим, а сам слагал стихи над пожарищем…

– У-у-у! – Панин внимательно посмотрел на Владимира и тонко улыбнулся. – Да ты эстет. Только весовые категории у нас с его императорским величеством разные. Он – император, а я всего лишь Кардинал, у него – пепелище Рима, а у меня всего лишь три трупа людей, убитых в глупом междусобойчике.

– Почему три? – спросил Купцов. – Тут же только два.

– Ты плохо считаешь, капитан, – насмешливо ответил Адриан, крутя в руках пистолет с глушителем. – Смотри… труп вице-мэра Козенко, связанного с мафией – раз…

– Раз, – машинально повторил Купцов.

– Второй – труп Кардинала, он же Владимир Свиридов. По всей видимости, он приезжал сюда поговорить, обсудить общие интересы, да разговор не получился.

– Два.

– А третий – это труп офицера ФСБ, который был посредником между Кардиналом и представителем властных структур. Три.

– Три, – буркнул Купцов, но тут же тряхнул головой и недоуменно произнес:

– Позволь, Адриан, но где же…

– Он здесь, – спокойно прервал его Панин и дважды выстрелил ему в грудь. Купцов упал, а Кардинал произнес над его телом:

– Ну что ж, ты так хотел спать… вот и спи.

– «Спи моя радость, усни-и-и», – гнусаво пропел Бондарук, которому такая эксцентрика в исполнении шефа была, очевидно, не в диковинку.

Свиридова передернуло от отвращения, и в ту же секунду, движимый мгновенным взблеском ненависти, не разворачиваясь, он ударил по левой кисти Панина, сжимавшего взрыватель, таивший в себе его, Свиридова, смерть. Тот вылетел из руки Кардинала и упал прямо в лужу крови, натекшей из шеи вице-мэра.

По всей видимости, Панин просто не ожидал такой прыти и такой высокой техники исполнения приема даже от Свиридова, такого же капитана ГРУ, как и он сам. А может, он наслаждался эффектностью созданной им кровавой сцены, достойной лучших театров мира, как он сам, без сомнения, считал.

Но так или иначе – он пропустил выпад Свиридова, и теперь из хозяина положения мог превратиться в заложника непредсказуемых обстоятельств. Он успел поставить блок следующему удару Свиридова, под которым, однако, хрустнули пальцы Кардинала, а пистолет свалился на пол, жалобно звякнув. Свиридов подцепил упавший «ствол» носком ноги и подбросил вверх, а сам схватил со стола столовый прибор и швырнул в попятившегося Адриана.

Бондарук вскинул было пистолет, но Свиридов уже поймал подброшенное оружие и, перекатившись по полу и свалив при этом два стула, выстрелил в лейтенанта и выросшего за ним здоровенного парня в камуфляжной форме.

Владимир, вскочив с пола, мельком окинул выросшую перед ним буквально на глазах гору трупов и огляделся. Адриана не было: он исчез. Владимир попытался было снять с себя смертоносный пояс, но тот был с четырехзначным цифровым кодом, и потому ничего не вышло. Тогда он подобрал из лужи крови свою смерть, заключенную в продолговатом черном тельце дистанционного взрывателя, и положил в карман.

Балкон!.. Он мог уйти только через балкон! Свиридов бросился к балконной двери и, перегнувшись через литые фигурные перила, увидел маленькую черную фигурку, бегущую к «Кадиллаку». Свиридов прицелился и выстрелил.

Человек продолжал бежать к автомобилю, но вдруг взмахнул руками и упал навзничь. Свиридов перемахнул через балконное ограждение и, зависнув на руках, спрыгнул на асфальт, проявив совершенное пренебрежение к четырехметровой высоте, и побежал к неподвижно лежащему на земле Панину.

Он наклонился над ним, пытаясь рассмотреть в свете фонарей лицо, и тут же почувствовал, как в его живот упирается дуло пистолета.

– Ты проиграл, Свиридов, – прозвучал мертвенно-спокойный, чуть задыхающийся голос, – я хотел, чтобы мы оба умерли в этой стране и воскресли в другой… под новыми именами. Все было так хорошо сыграно… ты – это я, а твой труп лежит сейчас на втором этаже рядом с трупами Купцова, Бондарука, Козенко и пары остолопов из моей команды. Вся банда… они кончились. Но ты допустил ошибку. То есть я допустил ошибку… потому что ты – это я… А Ольга говорила мне, чтобы я всегда носил под одеждой кевларовый бронежилет.

Рука его бессильно опустилась – он слабел, видно, пуля Свиридова задела жизненно важные органы, и начинался бред.

– А я забыл его надеть, – пробормотал он. – А все-таки хорошо я придумал, что ты – это я, правда?

Он улыбнулся, но что-то не понравилось Владимиру в этой по-детски открытой улыбке… Он машинально отпрянул, и в ту же секунду негромко, как дешевая петарда, хлопнул выстрел.

– Ах ты сука! – прорычал Владимир сквозь сжатые зубы. – Лицемерная… гнида!

И носком туфли он выбил пистолет из руки Кардинала. Только, судя по той ватной покорности, с какой подалась кисть, это была уже мертвая рука.

Кардинал умер в тот момент, когда его палец, повинуясь неистребимому инстинкту разрушения, заложенному в этом человеке, нажал на курок, чтобы подарить смерть Владимиру Свиридову.

Свиридов услышал за спиной шаги, но он слишком устал, чтобы оборачиваться. Он сел на холодный асфальт и засмеялся тоскливым, безнадежным смехом.

Топот шагов все приближался, и, когда он почувствовал, что за его спиной вырастает мощная фигура, звонкий женский голос воскликнул:

– Вот он… он убил подполковника Панина!

Не оборачиваясь, чувствуя во всем теле свинцовую тяжесть и невыразимое глухое равнодушие к тому, что с ним будет, Свиридов произнес:

– Оленька, скажи мне, пожалуйста… а где твоя мама?

Его повалили на асфальт и обыскали, время от времени грубо пиная тяжелыми ботинками армейского образца – он не видел, но четко знал, что ощущение от удара такой обувью ни с чем не спутаешь.

Это оперативно отреагировала на события служба безопасности ночного клуба «Менестрель»…

Свиридов сжался в один тугой комок, стараясь уйти от прямых ударов в голову и почки – последнее, как известно, излюбленное блюдо ценителей мордобоя – и машинально повернул голову налево, где должен был лежать труп Кардинала.

Должен был… Но Владимир увидел только маленькую лужицу крови на асфальте да обрывок ткани, из которой, как он прекрасно помнил, был сшит стильный пиджак Кардинала.

И еще – он был уверен, что никто и не думал уносить его тело.

Это могло означать только одно: Кардинал снова перехитрил и его, Владимира Свиридова, и саму смерть.

Эпилог

Олина мама нашлась. Ее обнаружили в квартире, где она жила под присмотром одного из амбалов ныне покойного капитана Купцова. Обращались с ней куда как почтительно и за глаза величали «тещей» (вероятно, охранники знали, что ее дочь пользуется благосклонностью Самого). В эту квартиру, отобранную, вероятно, у одного из одиноких представителей старшего поколения, ее определила Ольга, чтобы она не наделала глупостей.

Заботливая дочь…

Безусловно, Свиридова, Фокина и Илью засудили бы, будь они простыми смертными. Но у Владимира были влиятельные знакомые в Москве, которые недоумевали, каким образом Свиридов может быть Кардиналом на основе таких дутых обвинений. Обвинения эти получили бы вес только при одном условии – если бы Свиридов был мертв и не мог свидетельствовать в свою пользу. Но Владимир, по вопиющему недоразумению, был жив, и было ничтожно мало шансов, что Кардинал вернется, чтобы свидетельствовать против него.

Адриан Панич исчез навсегда. Так, как и хотел.

Свиридов вынужден был остаться в городе, который стал ему глубоко ненавистен, дав подписку о невыезде. Следствие постоянно нуждалось в его показаниях, и зачастую случались обвальные ситуации, при которых у Владимира возникали неплохие шансы все-таки угодить за решетку. Например, когда прокручивали пленку, на которой Свиридов застрелил охранника Ельховского комбината бактериологического и химического оружия.

Следствие идет и сейчас. Свиридов все боится, что выплывут на поверхность его темные делишки, не имеющие отношения к расследованию, но по которым можно упечь его в тюрьму на несколько пожизненных сроков. Он нанял прекрасных московских адвокатов, а чтобы оплачивать их услуги, продал квартиру, ту самую, где был найден труп Горбункова. Дело очень запутанное и противоречивое, и Владимир не без оснований опасается, что следствие займет весь отпущенный богом ему, Свиридову, жизненный срок.

Основная масса вопросов вертится вокруг фигуры Адриана Панича, настоящего Кардинала. Как он попал на должность первого заместителя областного ФСБ через считанные дни после того, как совершил теракт в Москве, что побудило его пойти на такой крутой поворот в своей жизни… и еще много, много непонятного. Боюсь, большую часть своих тайн он, а отчасти и вице-мэр Козенко, унесли с собой – Кардинал в неизвестном направлении, а вице-мэр – в самом что ни на есть определенном. В могилу…

Единственная же отрада сейчас в жизни Свиридова – это предвкушение предстоящего матча Лиги чемпионов между «Манчестер Юнайтед» и мюнхенской «Баварией», но если, как он говорит, «Манчестер» проиграет, жизнь окончательно потеряет всякий смысл…

Часть 2

Келья с видом на ад

Пролог с мартирологом и лохом

– Ну и хер ли ты зачехляешь мне тут всякий бутор, м-мать твою, лох?

До молодого человека интеллигентного вида, неловко стоявшего в углу в позе футболиста, чьей команде пробивают штрафной, последние слова – «м-мать твою, лох!» – слившись в один обвальный звуковой ком, донеслись как «мартиролог». Хотя понятно, что такое слово тот, кто произнес сакраментальную фразу про лоха, не сумел бы даже прочитать по бумажке.

Мартиролог – слово греческого происхождения, буквально оно означает «повествование о мучениках». Так называли в Средние века сборники жизнеописаний христианских мучеников, страдальцев за веру. В современном языке его можно понимать как перечень пережитых кем-либо страданий и преследований.

Перспектива такого перечня стояла перед бывшим кинооператором, а ныне безработным Иваном Вороненковым в образе здоровенного, наголо обритого амбала самой что ни на есть классической наружности. Иван наивно полагал, что такие реликты эпохи перестроечного беспредела уже вымерли или же остепенились, но, как выяснилось, он в корне заблуждался. Древние римляне, которые распинали, сжигали и скармливали тиграм и львам первых христиан, показались бы просто воплощением милосердия и доброжелательности по сравнению с той багровой бритой мордой, что сейчас злобно хрюкала и сопела перед ним.

– Когда десять штук будут, козел? – рявкнул гоблин. – Мы давали тебе месяц сроку, а ты пробил. Так что включим мы тебе, долбозвону, счетчик, и если не расплатишься через неделю… – Амбал замялся, вероятно, выдирая из своих замшелых мозговых извилин идею того, что произойдет в таком случае с бедным Ваней, и наконец родил: – Жопу на британский флаг порвем, гнида.

Идея, как видим, не блистала свежестью и оригинальностью, но была от того не менее устрашающей.

– Я же говорил, – забормотал Ваня, – что мы уже отсняли второй фильм, и шведы вот-вот должны заплатить нам, так что…

– Меня не колышет, что там за твою поганую порнуху тебе обещают шведы, – грубо оборвал его гоблин. – Может, бабок отвалят, а может, и в рот навалят. Это тебе как раз по профилю. – Он хохотнул своей идиотской шутке, а потом, с ходу сменив выражение на распухшей от пива образине на диаметрально противоположное, внушительно выговорил: – Я только знаю, что ты и твои чмошники должны моей братве десять штук баксов, а с сегодняшнего дня – одиннадцать.

– Но… – начал было Вороненков, но немедля получил внушительный тычок и растянулся на деревянном полу веранды, на которой и происходил этот дружеский диалог.

– Ты меня понял, – бросил через плечо бритый и, разворачиваясь, наскочил на перила.

По всей видимости, это не доставило ему удовольствия, потому что он головокружительно выругался и пнул деревянное ограждение так, что из него с треском вывалился целый пролет и упал на еще теплый вечерний песок…

Глава 1

На деревню к дедушке, Константину Макарычу

Отец Велимир всегда говорил, что лучше упасть с кровати во сне, чем вылететь из окна третьего этажа в совершенно ясном сознании. Нельзя не согласиться с этим утверждением, особенно если оно звучит из уст человека, который неоднократно падал с кровати и прекрасно представлял, что значит на манер отбойного молотка впечататься в асфальт с высоты примерно метров девять.

Он проверил на прочность эти тезисы в первый же день лета, когда пришел в гости к одной из прихожанок совершать таинство исповеди и по необъяснимому стечению обстоятельств оказался в ее постели. Когда вдруг явился благоверный этой замечательной прихожанки, отец Велимир от неожиданности свалился с кровати и охнул, потому как ушиб бок. Тем самым он апробировал на практике первый тезис. Из окна же вылетел разгневанный муж, который почему-то не поверил, что такая близость духовных отца и дочери питается исключительно благочестивыми и высокодуховными устремлениями. Судя по его воплям, с кровати падать все-таки не так дискомфортно, рассудил мудрый пастырь.

– Он говорит: а какого хера ты тут с моей женой пасешься, урод бородатый? – красочно рассказывал Владу Свиридову сам герой этого эпизода. – А я ему говорю: знаешь ли ты, грешник и христопродавец, притчу про священнослужителя, который отрицал, что Иисус был евреем. Когда его спрашивали, как же такое может быть, если Иисус был сыном еврейского бога и родился от гарантированно еврейской матери, он потрясал в воздухе указующим в небо перстом и восклицал: «Сие для меня тайна!»

– И к чему ты травил эту байку? – лениво спросил Свиридов.

– Да так, – уклончиво буркнул отец Велимир и почесал окладистую священническую бороду, – время тянул… надо же мне было штаны надеть, чтобы, значит, этого богохульника…

Свиридов звонко хохотал и от души хлопал вечно влипающего в различные приключения друга по здоровенному мускулистому плечу, которое более приличествовало иметь борцу или боксеру-тяжеловесу, нежели служителю матери нашей церкви.

По правде говоря, у Владимира было не так уж много поводов для радости в эти жаркие дни на рубеже времен года. Главным основанием для того, чтобы считать жизнь прекрасной, была фантастическая победа «Манчестера» над «Баварией», когда, проигрывая уже в добавленное время, англичане сумели забить в ворота Оливера Канна два мяча с интервалом буквально в несколько секунд и завоевали Кубок чемпионов. Свиридов скакал по квартире брата так, что позавидовал бы и любимый питомец Ильи – мартышка с гордым именем Наполеон.

Хотя, стоит признать, триумф «Манчестер Юнайтед» был единственным светлым пятном среди беспросветно черной полосы последних трех недель. Как выражался сам Свиридов, он вступил в зону действия так называемого неврастенического синдрома. Это означало, что у Влада резко портился его обычно терпимый и вполне коммуникабельный и веселый нрав, и он начинал брюзжать и раздражаться. Брюзжать на всех и вся и раздражаться на все. Это сильно доставало отца Велимира, который, в противоположность своему мрачному другу, по выражению младшего брата Владимира – Ильи, даже морду бил весело и красочно, с шутками и прибауточками.

Свиридов сидел дома, смотрел по каналу НТВ-плюс футбол и периодически обнародовал монологи на тему «Как гнусно жить в стране, где даже в футбол играть не умеют». Отец Велимир развлекал друга историями из недавнего личного опыта, типа приведенной выше, но развеселить захандрившего приятеля удавалось далеко не всегда.

И вот однажды у отца Велимира лопнуло терпение. Накануне ему пришло некое письмо из Ульяновской области, и он, прочитав его, воскликнул, воздев указательный палец:

– О!

Наскоро побегал по церковным инстанциям и, выхлопотав отпуск для отдохновения от своей душеспасительной работы, явился к Свиридову.

Тот лежал на диване и смотрел по все тому же НТВ-плюс игру play-off на Кубок Стэнли, потому как все европейские футбольные чемпионаты уже закончились. Время от времени он приподнимал одну ногу и почесывал ею другую, а также вертел в руках пневматический пистолет, из которого то и дело стрелял в мух на потолке и в тараканов, совершающих марш-броски по обоям.

– Ну что, Обломов, – приветствовал его Фокин, – все благодушествуешь на боку?

Тот искоса посмотрел на него и метким выстрелом вмял в стену здоровенного таракана, вероятно, вышедшего на послеобеденный моцион.

– Что думаешь делать?

– Не знаю, – лениво ответил Влад. – А тебе-то чего?

– У меня есть к тебе предложение, так сказать, по выведению страны из кризиса. – Отец Велимир, пыхтя, извлек из-под одеяния то самое письмо, которое послужило толчком для оформления отпуска. – Слушай.

– А что это такое?

– Письмо, – односложно ответил Фокин и начал зачитывать текст. Впрочем, лучше привести это уникальное в своем роде послание в его первозданной орфографическо-пунктуационной девственности:

«Здорово Афоня. Опять почитай года два не кажешь своей окаяной барадатой хари в диревни. Кум Петро сварил бочку самогонки и вчира пажгли сарай. Приежай едрена кочерыжка наведай деда. Или тибя зделали ипископом? Семеныч лядащий чорт опять утонул. Отпоили два литра перевели пока очухался барбос. К алене приежал ее е..рь и халабудил. Я сказал что вот будет гостить мой внук он тебе козлу скажет почем нынче керосин в судный день. Так что жду а коли не приедишь дармоед прокляну.

Твой дед Фокин Константин Макарыч».

– Ну и что? – спросил Свиридов, совершенно индифферентно выслушавший этот опус.

– Как что? – воскликнул Афанасий. – Дед в гости зовет. Поехали со мной, развеемся! А то ты как молью засиженный.

– Поехали, – равнодушно сказал Свиридов. – Погоди… как ты сказал? Константин Макарыч?

Он внезапно оживился и даже резко вскочил с дивана, что в последние недели было событием поистине… Нет, не так. В последние дни это было просто событием.

– Значит, поедем на деревню к дедушке… Константину Макарычу? – Влад разразился прямо-таки гомерическим хохотом, имеющим перспективы перейти в истерику. – Ну и Афоня!

– А что тут такого? – пожал плечами Фокин, который сначала был раздосадован полным равнодушием Свиридова насчет выдвинутого предложения, а теперь недоумевал по поводу такого бурного веселья.

– «Милый дедушка Константин Макарыч, – продекламировал сквозь смех Влад, – и пишу тебе письмо. А вчерась хозяйка взяла селедку и ейной мордой начала меня в харю тыкать…» Ну нарочно не придумаешь, Афоня!

– А, это ты про Чехова? – наконец понял Фокин. – И вовсе ничего смешного. Думаешь, ты первый мне это говоришь?

– На чем поедем-то? – сбавил обороты Влад. – Я свою машину разбил, чинить – сам знаешь… Поездом я не выношу, да и самолетом… Разве на пароходе. Где он живет-то, твой дедушка? Если в Якутске, то я пас.

– Ульяновская область, село Щукинское, на Волге, возле Димитровграда, – ответил Фокин. – Вроде так.

– Да ради бога, поехали, – проговорил Свиридов уже окончательно лишенным недавней экспрессии бесцветным голосом. – А то так и с тоски подохнуть недолго. Когда?

– Сегодня, – сказал Фокин, – я заказал по телефону билеты на теплоход, который идет до Нижнего, но нам туда не надо, так что ссядем на полпути.

– Когда это ты заказал?.. – подозрительно спросил Свиридов.

– Только что, – ответил отец Велимир и взял трубку свиридовского «мобильника».

Илья ехать отказался наотрез, потому как, по его словам, он был максимально загружен работой. Правда, Влад что-то никогда не замечал, чтобы трудовые достижения переполняли личный график брата. Большую часть земного существования младшего Свиридова занимало тесное общение с девицами не самого пуританского образа жизни да еще неумеренное потребление спиртных напитков. Впрочем, возможно, это и были его служебные обязанности, потому как Илья сотрудничал в модельном агентстве и время от времени «подрабатывал», как он сам выражался, на торжественной дегустации различного рода отечественных напитков.

В качестве замены Ильи Владу был навязан Наполеон, который якобы затосковал по пальмам своей родины, и теперь ему в экстренном порядке требовалось развеяться. Свиридов долго сопротивлялся, зато Фокин пришел в дикий восторг и заявил, что дед Константин Макарыч очень любит всякую экзотическую живность.

– Однажды из димитровградского зоопарка сбежал страус, так дед его держал в сарае, кормил и выводил по утрам и вечерам гулять на лугу, – сказал он. – Вся деревня приходила смотреть. И это до тех пор, пока страус не огрел по башке пьяного тракториста Потапова, который полез выяснять, мужик, значит, этот страус или баба.

– И что же дальше было с этим страусом?

– Да вызвал кто-то ментов, они его забрали обратно в зоопарк. Еще хотели деда оштрафовать.

Свиридов и Фокин с помпой поплыли на пароходе «Валериан Куйбышев» до Ульяновска. Заплатили они до Нижнего Новгорода, а то, что переплатили по меньшей мере в полтора раза, мало их заботило, в особенности Влада, который ехал на халяву.

Начиналось все чинно и культурно. Ступив на палубу белоснежного лайнера, как выражаются газетные борзописцы, друзья тотчас направились в бар, не успев толком разобрать багаж. В баре они немного выпили, потом познакомились с какими-то симпатичными девушками, потом еще немного выпили. Когда девушки в полном соответствии с народной мудростью «не бывает некрасивых женщин, бывает мало водки» стали казаться просто-таки Клавой Шиффер в компании с Ильмирой Шамсутдиновой, Фокин подумал, что пора бы умерить темпы, но эта здравая мысль тут же погасла в полном алкогольного экстаза пастырском мозгу.

В результате все кончилось плачевно. Свиридов расхаживал по палубе в какой-то желтой пижаме, которую он выудил из чьего-то чемодана. При этом пижама была надета наизнанку, и, когда Свиридов пытался найти карманы, торчавшие по бокам на манер ослиных ушей, и положить туда скомканную десятку с мелочью, он всякий раз восклицал:

– До дня рождения Алекс… ык! Александра Сергеевича Пушшш… кина осталось м-м-м… одиннадцать рублей двадцать копеек!

Фокин хохотал и тыкался широченной спиной в палубные перила. Один из взрывов здорового смеха и сбросил его за борт, после чего Влад швырнул по траектории падения Фокина так лелеемые им до этого момента финансы и заорал утробным басом, неожиданно сорвавшимся в опереточный фальцет:

– Чиллаэк за борртом!!

Пришлось останавливать теплоход.

Не отставал и Наполеон, которого Влад смеха ради накачал пивом. Одуревшая от алкоголя мартышка носилась по палубе, дико вереща, продрала штанину у одного из пассажиров, а у беспечно загорающей на корме фигуристой дамы сорвала верхнюю часть купальника так ловко, что весь пароход добрые десять минут пялился на оголившиеся пышные формы, прежде чем их счастливая обладательница установила факт сего конфуза.

…Их ссадили бы на первой же остановке, не окажись первый помощник капитана хорошим знакомым Влада. Впрочем, и это знакомство не помогло бы после того, как Свиридов, проснувшись рано утром с чудовищной головной болью и неотвязным желанием самогильотинироваться, увидел рядом с собой совершенно незнакомую женщину. Зато на соседней койке, где должен был спать Фокин, басовито храпел какой-то жирный старикашка, при ближайшем рассмотрении оказавшийся тем самым пассажиром, у которого Влад позаимствовал пижаму.

Дама оказалась женой первого помощника капитана, и каким образом она очутилась в одной постели со Свиридовым, одному богу известно. С обоюдного согласия дело решили замять, и дамочка на цыпочках, чтобы ненароком не разбудить спящего старикашку, ретировалась из каюты Свиридова.

Фокин пришел только к обеду и сказал, что в баре продается хорошее пиво и еще что алкоголь, дескать, это все от дьявола, а пассажирка из пятнадцатой каюты страдает нимфоманией в последней стадии.

На этом и порешили.

Утром третьего дня плавания на затянутом серо-зелеными похмельными тучами горизонте прорисовался Ульяновск, где веселая парочка и сошла на твердую землю – к вящей радости большинства пассажиров и неописуемому унынию пяти или шести особ женского пола, одну из которых Фокин заверил в скорейших намерениях жениться, а двум другим Свиридов пообещал выхлопотать место в агентстве «Red Stars», роль на «Мосфильме» или съемку в клипе Влада Сташевского в придачу с «На-На». О прочих и вовсе умолчим.

Так или иначе, но в Ульяновске веселая парочка покинула теплоход и направилась в село Щукинское, где проживал дед Фокина Константин Макарыч. По заверениям Афанасия, расстояние между названными географическими пунктами составляло примерно шестьдесят километров. Они поймали попутку с твердым намерением проехать все шестьдесят, но случай распорядился иначе.

При повороте на грунтовую дорогу, возле которого честь честью красовался покосившийся указатель «Щукинское 7», их «девятка» наткнулась на канонический «запор», который только в анекдотах сталкивается исключительно с «шестисотыми» «мерсами». Наткнулась – это, пожалуй, не совсем точное слово, но как иначе назовешь тесный контакт с вынырнувшим невесть откуда, как черт из табакерки, монстром украинского автомобилестроения, который взвил перед лобовым стеклом «девятки» тучи пыли, а потом мерзко заскрежетал и остановился. Правда, водитель свиридовской машины успел нажать на тормоза, но «девятка» проползла по дороге и уже на излете своего инерционного пути ткнулась в злополучный рыдван.

– Вот козел, – прошипел водитель и, в сердцах врезав ладонью по рулю, выпустил длинную и невнятную череду ругательств.

Дверь подбитого «запора» с визжанием и скрежетом распахнулась, и оттуда, комично подпрыгивая на одной ноге и приволакивая другую, выскочил маленький серенький старикан в облезлом мышином пиджаке и блиновидной кепке, в самой невероятной позиции торчащей на плешивой голове.

– Ты что же это, разъети твою в дышло, прешь, как хер на блядки, ядрена кочерыжка? – завопил он и запрыгал перед лобовым стеклом «девятки», за которым застыла физиономия буквально онемевшего от подобной наглости водителя.

Свиридов засмеялся, а мирно дремавший на заднем сиденье отец Велимир завозился и издал носом трубный звук, символизирующий сигнал к пробуждению.

– Где ж я теперь бампер возьму? – продолжал тем временем верещать дед.

Водитель выскочил из машины и вступил с ним в оживленный диалог, изобилующий ненормативной лексикой, а Свиридов повернулся к едва продравшему глаза Фокину и, ухмыляясь, проговорил:

– Концерт по заявкам тружеников села продолжается.

– А? Что? – не понял Фокин.

Тем временем накал эмоций в беседе двух автовладельцев, по всей видимости, достиг апогея. Дед во всеуслышание заявил, что и не подумает двигаться с места, пока вот здесь, на дороге, не получит отступных за материальный и моральный ущерб. В подтверждение серьезности своих намерений он хлопнул ладонью по капоту «девятки» и пнул колесо.

– Ну и и ну, – изумленно пробормотал Фокин, вглядевшись в этого представителя старшего поколения. – Никак не угомонится, пень замшелый!

Он вылез из машины и, расправив богатырские плечи, гаркнул во все пастырское горло:

– Ну че, дед, все бедокуришь, старый сморчок?

Тот поперхнулся на полуслове и перевел взгляд бесцветных подслеповатых глаз на вывалившегося из «девятки» громилу, а потом подскочил на одной ноге, выписав второй, хромой, ногой замысловатый пируэт, и заорал дребезжащим козлетоном:

– Афоня, чтоб тебе повылазило!.. Афоня! Ну, здорово, поповская твоя харя! Доехал-таки, дубина стоеросовая!

Он подскочил к Фокину и хлопнул его по плечу, а потом пырнул сухоньким кулачком куда-то в район солнечного сплетения так, что громадный детина, который был по меньшей мере вдвое больше, чем старичок, – так вот, отец Велимир охнул и попятился, со стоном испустив восклицание, полное неподдельной радости и даже какого-то детского восторга:

– Ну-у-у… не загнулся еще, старая задница!

Он полез обниматься со стариканом, а ошеломленный таким поворотом событий водитель «девятки» постоял-постоял, а потом остолбенело плюхнулся на сиденье.

– Вот те на! – пробормотал он, косясь на потирающего лоб Влада. – Встреча на Эльбе.

Свиридов протянул водителю стольник, потом подхватил свою и фокинскую сумки, шлепнул Наполеона, чтобы тот поторапливался, а не драл чехлы сидений, и выскочил из машины со словами:

– Давай… езжай быстрее, пока о тебе забыли!

«Жигуль» сорвался с места и потонул в огромном клубе пыли, затянувшем все в радиусе пяти метров. И через секунду этот хаос пылевых частиц прорезал визгливый старческий голос:

– Ку-у-уда, ядрена-матрена, поехал, в душу мать?

Глава 2

Фея «Алого горизонта»

Нет смысла говорить, что боевой старичок и дед Фокина – одно и то же лицо. Свиридова искренне позабавила трогательность встречи, а то, что внук и дед обменивались эпитетами, которые кроме как при разборках с руганью, криками и нацеленными ударами сковородой и ухватом нигде не употребляются, очевидно, никого не заботило. Вероятно, у Фокиных был такой уж стиль общения.

Семейная идиллия, да и только.

В свой же адрес Влад услышал:

– М-м-м… а этот кто таков будет? – Это мой лучший друг Владимир Свиридов, – отрекомендовал приятеля Фокин. – Да я ж тебе рассказывал… ты что, запямятовал, склеротик, е-мое?

– А-а-а, – многозначительно протянул дед Константин Макарыч, – это который по тараканам стреляет, что ли? Ну, здорово, коли так, Вовка.

– Приятно познакомиться, Константин Макарыч, – не скрывая иронической улыбки, ответил Свиридов.

– Ну-у-у-у… Константин Макарыч, Борис Николаич, Блин Клинтонович… Я че тебе, перзидент, что ли, – он так и сказал «перзидент», – или, можа, депутант госдумственный какой, а?

Он посмотрел на Свиридова пронзительным свирепым взглядом бледно-голубых глаз, в глубине которых, однако, тлела веселая искорка.

– А как же тебя называть, дед? – не мудрствуя лукаво, спросил Влад.

– А как хошь! Хошь Макарыч, хошь дед Костун… Так меня соседи прозвали, не знаю, чего им, кренделям зачумленным! А это что за макак?

Константин Макарыч узрел Наполеона, пугливо – что было совсем не в его характере – прятавшегося за ноги Фокина.

Свиридов усмехнулся и, скрючившись, пролез на заднее сиденье дедовского «запора». За ним в машину последовал отец Велимир, богатырский рост и геркулесовское телосложение которого не позволяли не то чтобы выпрямиться в салоне, но даже свободно вздохнуть полной грудью. Стоило ему первый раз до отказа наполнить широченную грудь кислородом, как сиденье жалобно завизжало, а потолок, в который упиралась макушка Афанасия, поднатужился и выдал такой звук, который мог родить разве что измученный долгим запором кишечник, пытающийся избавиться от избытка пищи. Вернее, того, что ею недавно было.

Село Щукинское встретило их пылью, смертоносными для любой нормальной машины колдобинами на когда-то асфальтовой дороге и руганью двух соседок, стоящих на мостике через грязный ручей, впадающий в Волгу. По улицам бродили грязные куры, прямо в палисаднике одного из домов паслась корова, плоская и блеклая, как театральная декорация.

Дед проехал почти через все село, прежде чем остановился возле добротного ухоженного дома с аккуратно возделанным палисадником и небольшим садом с вишнями, сливами, абрикосами и различными кустовыми культурами. Влад даже не ожидал, что у веселого деда столь безалаберного внука может быть такой аккуратный дом.

Возле ворот, лениво помахивая хвостом, стоял жирный пес. При появлении хозяев он скроил страшную гримасу на своей уныло-декадентской морде и рявкнул на одной ноте:

– Гау-у-у-у-у!

– Вот и приехали, – подвел итог Фокин.

Пансионат под романтическим названием «Алый Горизонт» считался весьма престижным местом для летнего отдыха. Он располагал всем набором атрибутов сладкой жизни, в том числе ночным баром, дискотекой, бильярдной, а также широким выбором плавсредств напрокат – от банальных весельных лодок и катамаранов до водных мотоциклов самых навороченных модификаций.

Но всем этим могли пользоваться только отдыхающие. А вот главное достояние пансионата – великолепный песчаный пляж с рядом водных аттракционов – был доступен всем желающим из числа тех, кто способен заплатить за вход на его территорию. Впрочем, сумма была тоже не транш МВФ, так что посетителей на пляже всегда паслось с избытком. В данный момент купались немногие, потому что волжская вода недостаточно прогрелась за холодную весну, зато загорающих и просто тусующихся – хоть отбавляй.

Именно на этом пляже и нежились сейчас Фокин, Свиридов и Наполеон. Пансионат находился всего в двух километрах от Щукинского, если пользоваться дорогой, и не более чем в километре, если идти по берегу Волги.

Константин Макарыч сам посоветовал им идти сюда до вечера, потому что предложение Афанасия выпить за встречу было дедом с негодованием отвергнуто.

– Да ты что, ядрена кочерыжка! – воскликнул он. – Мне ж нужно поливать, пушить, продергивать сорняки, чтоб их в тригребаную прорубь с плесенью! Да… и еще чинить бампер.

Фокин насупился, и тогда Константин Макарыч свирепо ухмыльнулся и сказал:

– Сходите пока на пляж… в пансионат. Там девок много, так что не соскучитесь. Хотя тебе не с девками бы надо, Афоня… Ты у нас какое духовенство, значит? Белое или черное?

– Белое, – буркнул Фокин, – ишь какой грамотный, старый пердун…

– Ну вот, – продолжал Макарыч, – тут в пяти километрах монастырь. Туда бы тебе надо, замаливать грехи, дармоеду.

С благословения деда Свиридов и Фокин, да еще их питомец Наполеон теперь лежали на пляже и ловили на себе любопытные взгляды. Правда, большую часть этих взглядов привлекал Наполеон, одетый очень живописно в тельняшку-безрукавку, и с цветной шелковой повязкой на голове. Он бегал кругами вокруг хозяев и требовал бананов и пива. Пристрастился после путешествия на «Куйбышеве».

Пива было много, ящик, бананов пять кило, и потому Наполеон быстро набил брюхо и отвалился набок, высунув язык.

Свиридов и Фокин меж тем на боку не лежали. Да и сложно сохранять совершенное спокойствие, когда вокруг столько интересных и перспективных альтернатив для дальнейшего культурного отдыха. Одна из этих альтернатив прошла мимо Свиридова на расстоянии буквально считанных сантиметров, едва не задев его загорелым точеным бедром. Свиридов, прищурившись, посмотрел вслед и сделал хороший глоток пива, зато отец Велимир выпучил глаза и сел на песок, едва не придавив хвост неподвижно лежавшему Наполеону.

Девушка подошла к берегу и, не пробуя воду ногой и не поеживаясь, спокойно вошла в реку. Четырнадцать градусов по Цельсию. Свиридов посмотрел ей вслед и, допив пиво, направился в ту же сторону.

Фокин только вздохнул: Свиридов не был таким катастрофическим бабником, как он сам, но если начинал действовать, у Афанасия шансов не оставалось. Это было проверено многолетним опытом, и потому досточтимый отец даже не двинулся с места.

Между тем Влад тоже вошел в воду. Девушка обернулась, и в тот же момент, уловив на себе ее взгляд, Свиридов нырнул. Он знал, что она будет с интересом высматривать, где он вынырнет, и по мере того, как идет время, интерес ее будет возрастать.

…Он плавно и бесшумно вынырнул за ее спиной примерно через две минуты после того, как исчез под водой. Она стояла неподвижно, изредка поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. Свиридов подумал, что переборщил со временем, благо девичья память, как известно, короче правления Сергея Кириенко и порой со столь же непредвиденными последствиями.

– Где же он? – совершенно неожиданно пробормотала она, и Свиридов вздрогнул, как от холода, потому что понял, что это о нем.

– Простите, – негромко сказал он. – Вы не боитесь простудиться?

Вопрос был идиотский, но вызвал необходимую реакцию. Девушка обернулась, и он увидел, как слегка испуганные влажные глаза, несколько раз быстро моргнув, остановились на нем. Его как обожгло: потому что, как ни банально это звучит, он понял, что это самая красивая девушка, которую он когда-либо видел. А из таких банальностей состоит вся жизнь.

Она чуть качнула головой, словно не понимая, как он, нырнув за ее спиной две минуты назад и мелькнув мимо нее в довольно прозрачной и чистой для Волги воде, – каким образом он снова оказался у нее за спиной, да еще так, что она ничего не заметила.

– Простудиться? – Она словно припоминала, о чем ее спросили. – Погодите… а как вышло, что вы вынырнули у меня за спиной?

– А вы что, следили за мной?

– Признаться… да. – Она чуть-чуть картавила, впрочем, очень мило и приятно для слуха, и потому слово «признаться» прозвучало мягко, словно легким шариком прокатилось по ее нежному горлу. – Вы что, профессиональный… этот…

– Аквалангист, – с иронической усмешкой проговорил Свиридов, довольно откровенно рассматривая ее великолепную фигуру, которую не столько скрывал, сколько подчеркивал сплошной, но достаточно незначительный по площади купальник. – А вот вы, очевидно, профессиональная фотомодель.

Она почему-то отвернулась с серьезным и озабоченным лицом, на котором внезапно проступила бледность, и хотела было отойти от него, но Влад, мягко улыбнувшись, окликнул:

– Ну подождите… вы же самая красивая… самая-самая, которую я когда-либо видел. Так нельзя.

Он высказал вслух мысль, которая пришла ему в голову несколькими мгновениями раньше, так спокойно и серьезно, что она остановилась и, не поворачивая головы, бросила:

– Я рада… только зачем ты все это говоришь? Ты сам-то понимаешь?..

Теперь удивился Влад. Честно говоря, он не понимал, что ему, простите за тавтологию, нужно было понимать помимо того, что он должен во что бы то ни стало завязать с ней знакомство, иначе не простит себе этого… по крайней мере, до завтрашнего утра.

Ситуацию несколько прояснил спокойный грубый голос, раздавшийся позади:

– Эй, ты, дятел, отзынь от нее.

Это прозвучало до омерзения самоуверенно и оскорбительно, и Влад резко обернулся. На берегу стоял модно остриженный рослый детина в шортах и зеленой «найковской» майке. Стрижка была удачная, пляжная амуниция дорогая и красивая, но физиономия у детины до того нелепая и тупая, что Свиридов не смог удержаться от невольного смешка.

– Ты понял?

– Да понял, понял, – отмахнулся Влад и раздосадованно покачал головой: такая великолепная женщина с таким бурбоном.

Однако она, очевидно, поняла ход его мысли, потому что приблизилась к Свиридову и крикнула детине:

– А тебе чего надо? С кем хочу, с тем и разговариваю.

– Уткнись, дура, – отозвался с другой стороны второй голос, и еще один хлопец, уже без всяких парикмахерских изысков, приблизился к Владу. В руке он держал бейсбольную биту, и по его решительному виду можно было заключить, что он без колебаний пустит ее в ход.

Влад пожал плечами и спросил у девушки, которая болезненно скривилась при виде этого второго парня, откровенно не приветствуя его появление:

– Они что, твои родственники?

Первый из подошедших, если исходить из выражения его лица, не был отягощен избытком интеллекта, зато определенно не был туг на ухо.

– Родственники, бля, – сказал он и решительно шагнул было в воду, но тут же подскочил на месте и выпрыгнул обратно на теплый песок. Вероятно, это его разозлило, потому что он остервенело ткнул пяткой в песочный замок, построенный каким-то ребенком, и заорал на девушку:

– Все, хорош там с этим козлом базарить!

– Это кто козел? – поинтересовался Свиридов, с любопытством прищурившись на амбала. – Девушка, простите, не знаю, как вас зовут… у вас здорово невоспитанные друзья. Они нравятся мне гораздо меньше, чем вы.

Она посмотрела на него отсутствующим взглядом и, повинуясь недвусмысленному жесту второго парня, вышла на берег. Парень бесцеремонно схватил ее за руку и что-то сдавленно и злобно прошипел на ухо. Влада поразило, как сразу потемнело, даже подурнело ее прекрасное тонкое лицо… Она искоса чиркнула по фигуре Свиридова глазами и медленно направилась вдоль берега под тяжелым взглядом своего конвоира.

– А ну, иди сюда, – с улыбкой, не предвещающей ничего хорошего, сказал первый, тот самый, с модной прической, и небрежно махнул Владу рукой.

– Слушай, – подходя к нему, проговорил Свиридов и посмотрел вслед девушке, – я, конечно, понимаю, что ты там типа помесь телохранителя с конвоиром… такой, значится, опекун нашего времени. Но только кто она такая? – добавил он, продолжая неотрывно смотреть девушке вслед и соответственно не уделяя амбалу ни малейшего внимания.

Напрасно.

– А вот кто такая, – ответил тот и совершенно неожиданно, а главное, очень выверенно и профессионально наотмашь ударил Свиридова по уху так, что у того по всей голове покатился тяжелый звон, а перед глазами звонко брызнули фиолетовые искры. Такой удар свалил бы с ног доброго быка. Хорошо еще, что в самый последний момент Свиридов полуинстинктивно успел отклониться и несколько погасить удар.

– Хорошее объяснение, – пробормотал он, – а главное, доступное…

– Чего ты там вякнул, гнида? – агрессивно рявкнул тот.

Свиридов повернулся в ту сторону, куда только что ушла девушка, и вдруг перехватил взгляд – напряженный, пристальный и какой-то тоскливый. Вероятно, она жалела, что он связался с ее ублюдочными приятелями… или кто там они.

– Ты думаешь, она жалеет меня? – неожиданно даже для себя самого произнес он вслух. – По-моему, это плохо.

– Чевво-о-о? – Здоровяк некоторое время потоптался на месте и наконец выговорил: – Еще раз увидишь ее – беги, как от чумы, если не хочешь, чтобы с тобой произошел несчастный случай.

– Несчастный случай, – медленно проговорил Влад и потер ушибленное ухо. – Несчастный случай произошел с твоей почтенной матушкой, когда она вовремя не сделала аборта.

Кнопка носа у амбала покраснела, а толстенная шея медленно налилась кровью: вероятно, он еще не осознал до конца, какое чудовищное оскорбление ему только что нанесли.

– Понимаешь, – беспечно продолжал Свиридов, – мне всегда говорили, что у меня поганый язык и что он может ляпнуть все, что угодно, но уж прими это обстоятельство как данность. Вероятно, я слишком сложно выражаюсь? Ну да ладно. Язык у меня, конечно, поганый, но другие органы – еще хуже.

Амбал не успел понять, что же, собственно, произошло, когда прямой удар в солнечное сплетение безнадежно сбил ему дыхание, а второй, нанесенный с той же молниеносной быстротой и четкостью, расквасил переносицу и погрузил его в крайне пагубное для здоровья полуобморочное состояние.

…Второй появился на арене событий с быстротой Бена Джонсона, до отказа накачанного стероидами. Он с ходу бросился на Свиридова, но тот с совершенно непонятной для нападающего легкостью уклонился от наскока, да еще подставил ногу, так что парень кубарем полетел на песок и обрушился прямо на какую-то толстую бабу, мирно греющую на июньском солнышке свои пышные белесые телеса. Баба завизжала, а парень подскочил на месте, как горный козел, завидевший на взгорьях Анд сексуальную ламу, и уже более осторожно стал приближаться к Свиридову.

– Послушай, братан, – медленно процедил он, – ты не знаешь, с кем связываешься. Ты что, перед этой шалавой строишь из себя крутого парня… типа Рэмбо во Вьетнаме? Так это зря. Мы ж тебя закопаем, если не угомонишься.

– Слушай, – довольно миролюбиво сказал Влад, – я ни перед кем ничего не строю. Просто этот гиппопотам, твой дружок, огрел меня по уху. Представляешь, мне это не понравилось. Бывает такая категория людей, которым не нравится, когда их бьют по уху.

Тот что-то запыхтел, и бог весть что было бы дальше, но в этот момент во все происходящее вмешалась девушка, из-за которой и загорелся весь сыр-бор. И вмешалась довольно неожиданным образом.

Она подскочила к Владу и, весьма чувствительно пихнув его в грудь, скороговоркой – и довольно зло – выпалила:

– Слушай, ты, крутой! Вали отсюда подобру-поздорову, и нечего клеиться! Тоже мне… Рокки Бальбоа!

По всей видимости, кинематографические пристрастия всей этой компании до обидного убоги, подумал Влад: смотрят исключительно голливудское старье со Сталлоне в главной роли. Он пожал плечами и сожалением посмотрел на озлобленное прекрасное лицо и яркие чувственные губы, которыми просто грех произносить подобные слова.

– Вам не идет злиться, – сказал он. – Простите, если что-то не так.

И, повернувшись, он зашагал к тому месту, где безмятежно загорал Фокин, так, по всей видимости, и не узнавший, что происходило с его другом помимо попытки знакомства с девушкой.

– В общем, так, – сказал амбал девушке, поднимая с песка своего пострадавшего товарища, – еще раз увижу возле тебя этого урода, пиши пропало. Скажу Маметкулу, что тебя опасно отпускать гулять так далеко. А его, вон того баклана, мы и так поучим уму-разуму.

– Ну что ж… пойди поучи, – медленно произнесла она. – Вася уже попытался, теперь твоя очередь.

– В общем, так, – еще раз повторил тот, неприязненно глядя на девушку, – если бы моя воля, а не Николы или Маметкула, ты бы у меня по-другому запела. А якшаться со всякими козлами… ты же у нас товар дорогой, не про таких.

И он мерзко засмеялся, глядя на бледную от унижения и гнева девушку.

Тем временем Свиридов дошел до Фокина и увидел, что тот вовсю разглагольствует с двумя весьма миловидными особами женского пола. Даже обожравшийся Наполеон с интересом приоткрыл левый глаз и, казалось, прислушивался к разговору.

– А вот это мой друг Володя, – представил Свиридова Фокин.

Знакомство с девушками, которых выбрал Фокин, оказалось несравненно более удачным, чем предшествующие попытки Влада, потерпевшего фиаско.

…Вечер подошел к своему естественному завершению, и Фокин со Свиридовым, чуть покачиваясь от возлияний, которым они предавались усиленно, но все же не так неумеренно, как на «Валериане Куйбышеве», стали прощаться. Девушки, в номере у которых и происходило все действо, остались несказанно довольны новыми знакомыми, на фоне которых все мужчины, которых они когда-либо знали, казались жалкими и невзрачными.

Договорившись встретиться завтра на пляже, друзья покинули территорию «Алого Горизонта» и направили свои стопы к деревне, где их поджидал Константин Макарыч.

– Вот так надо, – разглагольствовал Фокин, который был очень доволен и тем обстоятельством, что они преуспели в общении с прекрасным полом, и тем, что конкретно он, Афанасий Фокин, преуспел в этом больше Свиридова. – А то ты выбрал… с ней два гопа, а сама злобная мымра.

Влад уже рассказал Фокину о своих приключениях на пляже.

– Жалко, – отозвался он. – Та парочка, которую ты так удачно снял, ей в подметки не годится. Очень жалко.

Сидящий на плече у Влада Наполеон согласно гыгыкнул.

– А я-то ловко изощрился, – продолжал хвастливые разглагольствования святой отец, – когда эта мымра, значит, увидела, что Наполеон… – И он подробно, технологично и с применением красочных эпитетов изложил то, что, без сомнения, должно было пополнить «Кама-сутру» и «Книгу рекордов Гиннесса» в придачу.

Свиридов слушал и снисходительно посмеивался.

Идиллическая беседа двух хорошо отдохнувших друзей была прервана визгом тормозов, и возле них остановился черный джип, который только что вынырнул из-за поворота.

– Эй ты, с макакой, – послышался голос: по всей видимости, окликнули Свиридова, потому что, как уже упоминалось, Наполеон сидел у него на плече. – Иди сюда.

– Это, Афоня, мои новые знакомые, – сказал Влад, но легкая бледность проступила-таки на его спокойном лице.

Впрочем, нужно склониться к мысли, что это произошло не из страха перед ублюдками – в конце концов, Свиридов на пару с Фокиным без особых сложностей разобрались бы даже с толпой подобных «героев нашего времени», – а при мысли, что сейчас он снова может увидеть их ослепительную подопечную.

– Я слушаю, – сказал он.

Из машины один за другим вышли четверо. Среди них Влад признал уже пострадавшего от его возмутительного произвола верзилу с кнопочным носом и замечательной стильной прической, которая смотрелась на голове у этого орангутанга примерно так же, как жар-птица на заборе свинофермы.

Увидев процессию, Фокин не замедлил ощетиниться.

– В чем дело? – вполне агрессивно спросил он, почесал в затылке и добавил: – Это те самые, что были с той отпадной девчонкой?

– Да, те и еще дополнительно с ними.

Выскочивший из машины первым на ходу вытащил из-за спины пистолет и ткнул его Свиридову под подбородок так, что он невольно задрал голову, чтобы не было еще больнее.

– Ты, мудак!.. – заорал он и врезал коленом, определенно метя попасть прямо по почке.

Свиридов болезненно скривился, несмотря на то, что колено только скользнуло по боку и, зажмурившись, пробормотал:

– Я не мудак, я козел… как вы могли забыть? Мудак – это он.

Его палец, чуть подрагивая, анемично завис в направлении Фокина.

– Колян, отстрели-ка ему ухо, суке, – посоветовал второй и вознамерился непочтительно пнуть Влада.

Его нога самую малость не дошла до цели, потому что Фокин легко перехватил ее и дернул на себя так, что у того что-то хрустнуло в бедре, а парень пронзительно взвыл. Следующий удар доброго пастыря, последовавший буквально через доли секунды, угодил тому в промежность и отбросил метра на два. Болевой шок был столь велик, что бедолага немедленно потерял сознание.

Свиридов не стал дожидаться, чем все это кончится, а вывернул руку с пистолетом, а потом выкрутил из судорожно сжавшихся пальцев своего обидчика и сам «ствол», синхронно врезав с левой ноги в живот поспешившему на помощь к своему корешу бандиту с кнопочным носом. И надо же – опять в солнечное сплетение! Тот захрипел и на бегу нырнул в ноги Свиридову, а Фокин, который тем временем схватил четвертого, попытавшегося было трусливо проскочить в салон джипа, – Фокин попортил «кнопочному носу» и прическу, уцепив за волосы и швырнув куда-то под откос, в пыльный бурьян.

– Тебе край, сука! – прохрипел амбал, который буквально несколько секунд назад еще держал пистолет на горле Свиридова, а теперь стоял в позе безнадежно разбитой радикулитом и пупочной грыжей бабушки-пенсионерки с вывихнутой Владом рукой. – Никола и Маметкул тебя в порошок сотрут и смоют в сортире…

– Было бы из-за чего, – грустно сказал Свиридов, не выпуская посиневшую от его стальной хватки кисть парня, – а то бабу не поделили.

– Правда? – раздался за плечом Влада высокий, едва дрожащий голос, чуть смазывающий букву «р».

Он обернулся.

Его волжская фея стояла буквально в полуметре и смотрела широко распахнутыми темно-синими глазами, как легко Влад удерживает усиленно корчащегося и извивающегося здоровяка, который вызывал у нее такой трепет. Фокин, который чуть прихватил в локтевом захвате шею своего противника, тихо выругался от восхищения и, вероятно, именно по причине телячьего восторга чуть переборщил с усилием и прижал свою жертву так, что парень сдавленно квакнул и обмяк.

– Это вы? – проговорил Влад. – А еще кто-то говорил, что нет никакого смысла затевать знакомство. Видите, даже ваше милое сопровождение не могло не поспособствовать тому, чтобы мы продолжили нашу беседу.

– Что вы сделали? – тяжело дыша, проговорила она. – Немедленно отпустите его и поскорее уезжайте отсюда подальше… вы не понимаете, но послушайтесь, когда вам говорят по-хорошему.

– Ага… – уже раздосадованно отозвался он. – Мило титуловать мудаком, при этом тыча «пушкой» в глотку – это называется «попросить по-хорошему»?

– Че бы ты знал, в натуре! – рыкнул удерживаемый Владом здоровяк и попытался было, извернувшись, отбрыкнуться, как норовистый жеребец, но это привело лишь к тому, что он получил два плотных удара – в спину и в основание черепа – и тюфяком расстелился на обочине дороги.

– Дегенеррраты, – смачно раскатив не выговариваемую девушкой букву «р», произнес Влад. – Ну что ж, если вы так советуете сваливать отсюда по-хорошему, то я так и поступлю.

Он махнул рукой Фокину и подхватил с земли Наполеона, который все время, которое его хозяева целеустремленно разбирались с обидчиками, прятался в лопухах.

– Очень жаль, – проговорил Влад, – вы в самом деле произвели на меня впечатление… мягко говоря. Но я не могу не послушаться такого количества советчиков.

Он повернулся и медленно побрел прочь. За ним, некоторое время помедлив, покорно последовал отец Велимир, который напоследок напутствовал тяжеленным шлепком приподнявшего было голову горе-налетчика.

…Какой-то губительный сполох ненависти, горечи и страха мелькнул по ее лицу и темным страданием зашевелился в больших тревожных глазах. Девушка оглянулась по сторонам, потом с откровенным трепетом и неприязнью посмотрела на слабо зашевелившегося амбала, только что вырубленного Свиридовым, и вдруг сорвалась с места и побежала за уже удалившимися не меньше чем на сто метров и полурастворившимися в подступающих сумерках Владом и Афанасием.

– Подождите!

Свиридов обернулся. Она с разбегу уцепилась за его руку, по инерции ее развернуло, и она почти упала на грудь Влада, ткнувшись лбом в то самое место, в которое тремя минутами раньше упиралось дуло пистолета ее сопровождающего.

– Нет… не уходите, – неразборчиво пробормотала она и продолжала что-то невнятно лепетать, пока тугой тяжелый ком властно не спеленал горло и из него не вырвалось сухое хриплое рыдание.

Ошеломленный таким поворотом событий Свиридов машинально погладил ее по лицу и почувствовал, что его ладонь увлажнилась. Девушку буквально трясло, как подбитую птицу на холодной земле, а тонкие скрючившиеся пальцы почти конвульсивно цеплялись за ворот свиридовской рубашки.

Испуганный Наполеон поспешил перепрыгнуть со Свиридова на Фокина.

– Ну будет тебе… хватит, – попытался было успокоить ее Влад, но понял, что это совершенно бесполезно: с таким же успехом можно пробовать остановить поезд за сто метров от обрыва или вырвать банан у голодного Наполеона.

Оставалось только переждать, пока девушка придет в себя. Однако ждать этого пришлось довольно долго, они прошли добрые две трети пути до Щукинского, пока она, все еще всхлипывая, оказалась способна выдать что-то членораздельное.

Впрочем, сказала она немного. Только то, что зовут ее Инна Кострова, что она дочь какого-то крупного чина МВД и ее похитили эти люди и держат… довели до полного отчаяния и, главное, не говорят, зачем она им нужна и когда и чем все это кончится.

Свиридову сразу показалось, что все это ей прекрасно известно, но она просто не договаривает… не смеет или не хочет.

– Конечно, вы можете подумать, что я половину придумываю, – серьезно сказала она, остановив взгляд темных глаза на Владе с какой-то затаенной, тоскливой надеждой. – Мол, я не очень-то похожа на похищенную, которую держат под контролем… хожу на пляж, иногда даже в ночной бар «Горизонта». Вот и они так думают… кому придет в голову, что я на самом деле пленница? – Она перевела взгляд сначала на Фокина, потом почему-то на Наполеона, и тихо добавила: – Ведь вы мне верите?

– Кто такие Никола и Маметкул, которыми эти ребята нас пугали? – спросил Влад, оставляя без ответа ее робкий вопрос.

– Я сама толком не знаю… вернее, до недавнего времени думала, что знаю, а оказалось, что все это – сплошная ложь и что эти люди совсем другие… совсем другие, чем я о них думала.

– И что же ты теперь нам прикажешь делать? – довольно неловко влез в разговор Фокин, который гораздо больше был захвачен созерцанием ее чудесной фигуры, обтянутой коротким платьицем, нежели собственно словами Инны.

Она опустила глаза.

– Я ни о чем не прошу… Я не хотела впутывать вас во все это, но теперь, если уж так все повернулось… Вы можете спрятать меня на пару дней? Пока я придумаю, как быть дальше.

– Спрятать? Ну да… в погребе с солеными огурцами, – печально протянул Свиридов. – Нет, так дело не пойдет. Скажи, чем мы можем быть тебе полезны? Если ты думаешь, что мы испугались твоих цепных бобиков, то это совершенно напрасно. Спрятать на пару дней… м-м-м, забавно. Кто, говоришь, твой отец?

– Он генерал, еще в прошлом году был начальником Ульяновского областного УВД, – ответила она.

– Серьезный человек, – сказал Свиридов. – Ну ладно, Инка, пойдем к Константину Макарычу. Я думаю, ему будет что сказать по вопросу о том, что же делать дальше.

Глава 3

Заказ к юбилею поэта

К тому времени как Влад, отец Велимир и их неожиданная спутница дошли до дома Константина Макарыча, тот еще хлопотал над помятым бампером своего несчастного «запора», периодически беззлобно ругаясь и почесывая бок.

– Вот кузькин корень, чтоб его распотрошило, – бормотал он, время от времени с оглушительным грохотом прикладывая кувалдой по бамперу. – Бацилла короткозадая… чтоб те заржавело…

– Ну че, дед, починил свой дришпак? – незаметно подойдя сзади, прямо в ухо старику гаркнул Фокин.

Дед так и подскочил и разразился длинной тирадой витиеватых забористых ругательств. По всей видимости, процесс починки у него не отступал от канонов российского автомобилестроения и проходил не без применения внутрь горячительных напитков.

– Полегче, Макарыч, – остановил его Свиридов, – тут все-таки дама.

Тот обернулся и наткнулся взглядом на бледную и мрачную Инну, опиравшуюся на руку Влада.

– А это что за таратайка? – проворчал он и бросил кувалду к сараю, при этом едва не утрамбовав мозги в черепе жирного пса-декадента, едва успевшего отскочить от мелькнувшего перед носом увесистого символа трудового пролетариата. – С «Горизонта», што ль? А почему тады одна?

– А что, еще и на тебя надо? – усмехнулся Фокин. – Иди лучше пожрать чего-нибудь сваргань, плешивая каракатица, а я тут пока твою херотень на колесах выправлю.

Даже Инна не смогла сдержать улыбку…

– А к Алене сегодня опять ее хахаль приезжал, – словоохотливо распространялся за ужином Макарыч. – Весь на понтах, едет, хреном следы заметает. На белом «Мерседесе», прям как в кине.

– Белый «Мерседес»? – еще больше помрачнев, переспросила Инна. – С тонированными стеклами, номер…

– Да откель же мне номер разглядеть? – нетерпеливо перебил ее Константин Макарыч. – Его самого, энтого… которого… запомнил, значится, а номер… о-о-осподи божжи-и мой!

Он выпил стопку водки, на которую усиленно налегал его внук, и продолжал:

– Видать, какой-то черномазый… длинный такой, профура, волосы назад зачесаны и так и блестят. Выступает так важно, будто в штаны наложил… все люди как люди… а этот, понимаешь, как хрен на блюде.

Инна отложила вилку, которой она ела второе, и тревожно посмотрела на Свиридова. На ее лицо лице было плохо скрываемое смятение.

– Что, один из твоих знакомых? – негромко спросил Влад, в то время как Константин Макарыч продолжал грузить внучка своим полупьяным старческим бредом.

– По описанию похож на Игоря… Игоря Маметкулова, – ответила она и, неожиданно взяв чистую рюмку, плеснула себе вровень с краем и залпом выпила.

Старикан прекратил свои разглагольствования и с явным уважением посмотрел на нее.

– Есть же, едри твою в дышло, женщины в русских селеньях, – прокомментировал он, обнаруживая свое знакомство с Некрасовым и его поэмой «Мороз, Красный нос». – Вот, Вовка, тебе такую жену, коли еще не женат. Есть у тебя баба-то?

– Нет, – пробурчал Свиридов.

– Эх, Вовка, пропащая твоя башка! – посочувствовал дед. – Мой-то Афоня ладно… болваном родился, бобылем помрет, протоиерейская физия, но ты-то ничего… вроде мужик справный. Или тоже непутевый, по Чечням да всяким там Югославиям мотался, приключеньев на жопу искал?

– Тоже…

Начавшись за здравие, вечер плавно скатился к алкогольно-коматозному заупокою. Дед Костун, надравшись, выволок из какого-то замшелого угла балалайку о двух струнах и начал дребезжащим голоском орать частушки, безбожно фальшивя и перевирая слова. В процессе творческого музицирования одна струна порвалась, и проползавший мимо Афанасий посоветовал своему прародителю не выпендриваться и не строить из себя Никколо Паганини.

– Тоже мне… на одной струне собрался играть, старый сверчок, – сказал он и по единственно верному пути, то бишь синусоиде, направился в гости к Алене, разбитной соседке, которая, по уверениям Константина Макарыча, была рада всему, что обнаруживало мужское естество.

Влад и Инна сидели в комнате и пытались разговаривать, но разговор не клеился, потому что Влад был определенно пьян, а девушка что-то настойчиво недоговаривала, и это крайне его раздражало. Ей даже пришла в голову мысль, что она попала из огня да в полымя, но тут Свиридов сказал:

– П-подожжди… я щас приду.

Вернулся он, скажем, через полчаса, весь мокрый, как цуцик, бледно-зеленый с перепоя, но трезвый. Эта очередная метаморфоза уже не произвела на Инну никакого впечатления, потому что она сказала:

– Знаешь что, милый друг… иди-ка ты спать, а вот завтра утром разберемся, что к чему. – И, поймав его недоуменный взгляд, погладила его пальцами по плечу, на котором порвался рукав рубашки, и вспыхнула чуть виноватой белозубой улыбкой, слегка неестественной и принужденной, как в американских сериалах, где все направлено исключительно на демонстрацию достижений стоматологической отрасли. Она словно хотела сказать: дескать, прости, дорогой, но в таком состоянии, в котором ты сейчас находишься, ни о каком деле говорить не приходится.

Да и о чем другом – тоже.

Привередливая девушка.

Сергей Никольский был определенно взбешен. Большими шагами он ходил по комнате и время от времени бросал злобные косые взгляды на парочку стоящих перед ним амбалов, поцарапанных и помятых так, словно они попали под зерноуборочный комбайн.

– Ну просто детский сад, – говорил он хорошо поставленным приятным голосом, в котором сейчас, однако, звучал металл. – Нет, Василий, ты еще раз скажи мне, что два молодых человека без лишних церемоний позаимствовали у вас Инку, а вы, четверо здоровых бугаев, не смогли противостоять такому, в общем-то, понятному и естественному желанию. Что они… Стивен Сигал с Гэри Дэниэлсом? Или, может, сам Никитич, когда не в меру выпьет? Кстати, если вас четверо, то почему передо мной только двое?

– Потому что Мишану сломали руку и яйца на винегрет пустили, а Ахмет даже в сознание не пришел с тех пор, как ему приложили по башке, – пожаловался Василий, тот самый, с кнопочным носом, которому досталось уже дважды.

– Да пусть хоть в реанимации лежит! – заорал Никольский, подскочив к многострадальному парню и тряся его, как обожравшийся меда медведь в избытке сил трясет молодую липу. – Я спрашиваю, почему их тут нет, а не какие увечья причинили им те двое!

Он с остервенением толкнул Василия так, что тот едва устоял на ногах, а потом сел прямо на стол и, вздохнув, проговорил неожиданно спокойно и мелодично, постукивая по столу пальцем:

– Просто из рук вон… Ну, и что прикажете с вами делать?

– Мы найдем ее, – поспешно заверил Василий. – Эти двое с обезьяной шли пешкарусом, так что, я думаю, они местные.

– Местные кадры деревенского спецназа? – усмехнулся Никольский. – Если хотя бы половина того, что вы мне тут понарассказывали, правда, то эти парни никак на могут быть местными. Не похожи на здешних аборигенов. Другое дело, что они приехали к кому-то в гости.

– Ну да, в гости! – с готовностью подтвердил Василий, а второй амбал, все время молчавший и время от времени прикладывавший руку к посиневшей шее и разбитой скуле, кивнул. – Они, наверно, в Щукинском живут.

– Молите бога, чтобы ваши слова оказались правдой. – Никольский перевел взгляд на огромную икону Спасителя, венчавшую собой целый иконостас в углу, и набожно перекрестился. – А не то с вами будет говорить Маметкул… а вы знаете, какие у Маметкула разговоры.

В этот момент дверь отворилась, и вошел высокий черноволосый человек с атлетической статной фигурой, и при виде его Василий испуганно вздрогнул и облизнул пересохшие губы.

– Это по какому поводу ты пугаешь мной этих шайтанов, Серега? – весело спросил черноволосый, поигрывая левой рукой плетью с резной рукояткой и фигурным позолоченным набалдашником.

– А вот по такому, что двое каких-то ребят с обезьяной… – И Никольский спокойно выложил происшедшее буквально два часа назад.

Красивое смуглое лицо Маметкула все больше мрачнело, а черные брови зловеще заиграли под прорезавшимся морщинками лбом. Узенькие ноздри раздулись и, не дожидаясь окончания рассказа Никольского, он повернулся к парочке амбалов и, с разворота вытянув плетью по спине Василия, скверно выругался, полыхнув бешеным взблеском красивых темных глаз.

– Да как вы смели, псы! – заорал он и еще раз ударил – уже не Василия, а второго парня, который все это время молчал. На этот раз Маметкулов бил набалдашником, да так неудачно – или, быть может, наоборот, удачно, – что удар пришелся точно по виску. Возможно, так бы и не случилось, не отшатнись тот так резко.

Но сейчас тяжелая рукоять плети врезалась прямо в голову парню. Тот некоторое время постоял на дрожащих неверных ногах, бессмысленно и невидяще глядя перед собой, а потом ноги подломились, и он упал и покатился, как соломенная кукла.

Василий охнул и бросился поднимать упавшего товарища, а Маметкул вытер ребром ладони увлажнившийся лоб и спокойно, словно ничего этого и не было, произнес:

– Я сейчас когда ехал сюда… там на указателе «Монастырский сад» какой-то урод стер первую букву в слове «сад». Так что получилось забавно.

– «Монастырский ад»? – усмехнувшись, выговорил Никольский, потом посмотрел на все еще копошащегося на полу Василия и спросил:

– Ну, что там с ним?

– Кажется, он того… все, – не поднимая головы – или просто не смея поднять ее, – ответил тот.

Маметкул меланхолично пожал плечами и обратился к Никольскому:

– Да, Серый… ты не досказал мне историю про этих парней с обезьянкой.

– Все это почему-то напоминает мне анекдот, – произнес Никольский. – Семеро козлят бьют копытами серого волка. Волк кричит: «Да что же это вы делаете, волки позорные?» А они ему: «Молчи, козел!»

Он повернулся к снисходительно ухмыляющемуся Маметкулу и после некоторой паузы добавил:

– А про этих парней с обезьянкой… Василий предполагает, что они проживают в Щукинском. Разумеется, не постоянные жители, а гостят у кого-нибудь.

– Я сам займусь этим делом, – жестко бросил Маметкулов. – Не может быть, чтобы не осталось следов. Тем более что в Щукинском мне есть у кого навести справки.

– Это та девица, которая однажды приезжала сюда и снималась в «Полуночном молебне»?

– Вот именно. Кстати, когда твои шведы заплатят за три последних материала, которые мы им поставили?

– На этой неделе, – коротко ответил Никольский. – Да ты не переживай, такого выгодного делового партнера, как мы, им во всей Европе днем с огнем не найти. Они это понимают, так что на днях по факсу отправили новый заказ. Очень, на мой взгляд, любопытный.

– И что же это за заказ?

– Ты в курсе, что завтра двухсотлетний юбилей Пушкина Александра Сергеевича? – Никольский посмотрел на каменное выражение лица Маметкула и добавил: – Есть такой поэт русский. Великий. Солнце русской поэзии.

– Ну, знаю, – махнул тот в воздухе плетью. – Он чего-то там про попа Балду сбрехнул.

– Н-да, – резюмировал Никольский, – неплохо. Некоторые вообще думают, что Пушкин – это такой олигарх типа Березовского, Потанина или Алекперова. Это на основе поговорки: «А за квартиру что, Пушкин платить будет?» Лучше бы ты, Игорь, в свое время в школе доучился, что ли, а не выигрывал там, понимаешь, эти чемпионаты Европы и мира.

– Короче, – отрезал тот.

– Короче некуда. Шведы заказали нам несколько фильмов по сюжетам Пушкина. Конечно, «Евгения Онегина». Причем с непременным условием, что Ленский будет сексуальным маньяком и агентом КГБ, а в сценарии будет фигурировать Сталин. Русская экзотика, так сказать. Затем «Сказку о попе и работнике его Балде»… вот которую ты упоминал. Там нужно с садомазохистскими примочками. А третий фильм – на наше усмотрение. Вот такие дела.

– М-м-м, – сказал Маметкулов и хлопнул плетью по столу Никольского, – забавно. Только тут вот такой момент… штат у нас резко сократился. Вчера, когда доснимали последнюю сцену групповухи в «Грезах юных монахинь», все уже были на отлете, как говорится, ну, Никитич сварил «винта», чтобы, значит, ребят простимулировать. Вмазал их, а там то ли бутор какой оказался, то ли передозняк просто… в общем, четверо актеров откинули копыта, еще двоих и одну шалаву еле откачали. Никитич, блядский потрох, пьяный был, наверно, что-то не то в технологию впарил.

Никольский побледнел и, сделав резкое, порывистое движение левой рукой, подскочил к Маметкулу.

– Как это так?!

– А вот так, – продолжал тот довольно спокойно, хотя на скулах перекатывались тугие желваки. – Никитич, сука, пьяный был, я же говорил. Не волнуйся, я ему уже хлебало вскрыл, чтобы впредь неповадно было.

– Да за такое… – Никольский не находил слов от возмущения, – да за такое замочить надо!

– Замочить Никитича? – усмехнулся Маметкул. – А кто потом будет химичить, чтобы у твоих Смоктуновских не падало расположение духа… да еще их основное орудие производства?

– Пойдем-ка посмотрим на этих орлов, – глухо выговорил Никольский.

Кинооператор Иван Вороненков в лучшие свои годы практиковался на «Мосфильме». Его называли талантливым и грозили зачислить в штат. Но вскоре пришли не лучшие для «Мосфильма» и всего российского кино времена, и Иван распростился с надеждами когда-нибудь стать основным оператором в фильме Никиты Михалкова или Алексея Балабанова. Работа тележурналиста его никогда не прельщала, потому что, как говорится, геморрою много, а денег мало, да и те не вовремя, и потому Иван нашел более благодарное творческое применение своим способностям.

Это применение он находил и сейчас, когда под объективом его камеры довольно вяло копошилось несколько обнаженных тел. Было очевидно, что эти двое мужчин и две женщины, которые с таким безразличием отрабатывали свой гонорар, питают друг к другу глубочайшее отвращение, что никто не воспринимает партнера по этому отдельно взятому эпизоду как существо противоположного пола. Было ясно, что они ждут только отмашки режиссера, он же кинооператор, чтобы прекратить это издевательство над своей человеческой сущностью.

Впрочем, мало осталось уже человеческого в этих еще совсем молодых, но уже потрепанных жизнью и, как это ни цинично звучит, поношенных людях.

– Нет, – сказал Иван и хлопнул в ладоши, – так не пойдет! Осветитель работает из рук вон, а уж про вас, голубчики, – обратился он к четырем актерам, – я и вовсе помолчу. Вот ты, Танька… как ты делаешь минет? Разве это минет? Нет, с таким выражением лица сидят с бормашиной во рту у зубного врача, твою мать!

– Вот возьми его бормашину и покажи, как надо, – грубо ответила та.

Вороненков нервно прошелся по кругу, потом извлек из-под стоек камеры бутылку водки, налил себе стакан и выпил залпом. Лицо его сразу просветлело, глаза вспыхнули, и еще недавно серая, какая-то потасканная кожа на лице словно разгладилась и помолодела, а на щеках проступил алый румянец.

– Дай и мне, – сказал один из актеров.

– Да пошел ты, – добродушно отмахнулся оператор, он же режиссер, – у тебя там и так едва на ладан дышит, а выпьешь, и вовсе опадет твой поршень.

Он потянулся было за бутылкой, чтобы снова пригубить целебного напитка, но дверь распахнулась, и вошел Маметкул, а за ним Никольский. Последний сразу увидел в руках Ивана злополучную спиртосодержащую продукцию, в его напряженных злых глазах что-то вспыхнуло, и он, выхватив водку из рук Вороненкова, разбил ее о стену с такой силой, что осколки брызнули на всю комнату и посыпались на двуспальное ложе, где располагались горе-актеры.

– Все пьешь, гнида, – прошипел Никольский, подойдя к оператору вплотную, – все пьешь и пьешь. Все мозги уже пропил вместе с дружком своим Никитичем. Где эта тварь?

Вороненков был откровенно поражен таким экспансивным поведением шефа. Никольский и раньше знал и не раз видел, как Вороненков стимулирует свой творческий потенциал на рабочем месте неумеренными возлияниями, но никогда еще он не реагировал столь бурно.

– Я н-не знаю, – пробормотал он.

– Н-не знаю, – передразнил его Никольский. – А ты знаешь, что этот урод вчера нажрался точно так же, как вот ты нажираешься сейчас, и по его милости четверо отправились на тот свет, в аду глодать сковороду, как говорится?

Вороненков затряс головой.

– Я не слышал… я не слышал ни о чем подобном. Наверно, это было в другом крыле.

– Да уж наверно, – сказал Никольский, постепенно успокаиваясь. – В общем, будешь злоупотреблять моим терпением, с тобой побеседует Маметкулов. Все ясно?

Вороненкову не было ясно ничего, но в голосе Никольского ему внезапно послышался грузинский акцент, и он вспомнил фразу на съемках какого-то фильма о Сталине, где актер, исполняющий его роль, говорил:

– Вам высе ясно, таварищ Горкий? Ви папробуйтэ… попитка – нэ пытка, правылно я гаварю, таварищ Берия?

Иван поспешно замотал головой, а Никольский повернулся к квартету актеров и поморщился:

– Что-то они у тебя какие-то замученные, Ваня. Не потянут новый заказ, наверно.

– Не потянем, Сергей Иваныч, – сказал кто-то, и нестройный ропот остальных поддержал его.

– Ломает, Сергей Иваныч, – сказала Танька, которая так нелюбезно разговаривала с Вороненковым. – Никитич ведь в трансе, еще с того времени, как ему Маметкул хавалку начистил. За такое вообще убивать надо.

– Ладно, всем спать, – проговорил Никольский. – Уже поздно. И ты, Ванька, иди отсыпаться. Завтра новый заказ будем делать. Возможно, со свежими людьми.

– Пора бы уже, – поддакнул тот, – а то эти уже все… бросовый товар. Не знаю, как там в Европе их покупают.

– Русская экзотика, – усмехнулся Маметкул, на протяжении всего разговора не проронивший ни слова.

Актеры вяло накинули простынки и побрели со съемочной площадки. Задержался один Вороненков. Он умильно посмотрел на Никольского и пробормотал:

– Сергей Иваныч… м-м-м…

– Чего тебе?

– Да я тут… гм… хотел спросить… некоторым образом…

– Ну так спрашивай.

– Я, вы сами знаете, здоровьем слаб… бессонница замучила… а завтра, вы сами говорили, новый заказ… значит, все мобилизовывать… гримеров, декораторов и все такое…

– К чему это ты клонишь? – насторожился Никольский.

– Ну… я же говорю…

– Да выпить он еще хочет, а ты ему запретил, – помахивая плетью, лениво сказал Маметкул. – Выпить хочешь, да?

Оператор сиротливо потупился и жалобно шмыгнул носом.

– Эх, Ванька, Ванька, – вздохнул Никольский, – а ведь такой талантище! Я же в институте кинематографии сам учился, понимаю толк, почем фунт изюма. А в тебе этого изюма не один фунт… только ведь сопьешься, собака. Когда лечиться думаешь?

– Да я… это самое… предполагал, что…

– Да ладно, Серега, что ты пристал к мужику, – перебил вялое бормотание Вороненкова Маметкул. – Пусть выпьет. Хуже ему от того не будет… уже не будет. Иди, Ваня.

– В общем, так, Маметкул, – проговорил Никольский, – чуть завтра рассветет, бери парней и дуй в свое Щукинское к этой будке… как ее там, Алена, что ль. И найди мне этих двух суперменов сельской местности, непременно найди. Об Инке я уж не говорю, тебе она самому, мягко говоря, не чужая. Все понятно?

Маметкул свирепо вздохнул и посмотрел в окно. В непроглядной тьме его острые глаза еще различали редкие бледные огни: там было село Щукинское, куда ему предстояло выехать спозаранку.

– А у тебя что, Никола, планы на ту парочку с обезьяной? – спросил он. – Может, в кино их снять хочешь… по новым заказам на юбилей этого… Пушкина? – И он, отвернувшись от окна, посмотрел на слабо улыбающееся лицо Никольского.

– Ну что ж… – протянул тот. – Может, это будет и не самая плохая мысль из тех, что появлялись у меня в последнее время.

Глава 4

Веселая заутреня отца Велимира и особенности утренней зарядки Влада Свиридова

Как уже упоминалось, отец Велимир, напутствовав добрым словом изощряющегося в песенном народном творчестве деда, направился не куда-нибудь, а в гости к своей соседке Алене, которая просто-таки не сходила с языка у Константина Макарыча. А дед, даже будучи неслыханным болтуном, все-таки не станет разглагольствовать про кого попало.

Несмотря на то примечательное обстоятельство, что было уже два часа ночи, в окнах Алениного дома горел свет. Отец Велимир обошел крыльцо, навернулся через ступеньку и полетел мордой прямо в какой-то колючий куст, высаженный у входа в дом.

Если бы у Фокина, как у истинно благочестивого пастыря, была борода, то это было бы полбеды, но все дело в том, что бороду он сбрил перед самой поездкой на «Куйбышеве», и потому острые веточки и колючки на замедлили впиться ему в подбородок и шею.

Отец Велимир взвыл и начал ожесточенно осквернять свой сан богопротивными ругательствами, пытаясь подняться, пока наконец дверь дома не распахнулась и на пороге не появилась хозяйка.

– Кто тут? – довольно зло спросила она.

– В-в-в… это я… мать твою… это Афанасий… у-уу, черрррт!..

– Какой еще Афанасий? – настороженно спросила она и зажгла фонарь при входе. – Господи! – вдруг воскликнула Алена, всплеснув руками. – Никак Афанасий Сергеевич в гости в деду пожаловали?

– Ну да, – пробурчал незадачливый визитер, наконец благополучно выбравшись из коварного куста и теперь отряхиваясь и ощупывая попорченную физиономию.

– Да у вас все лицо исцарапано! – обеспокоенно проговорила она, подходя к Афанасию и легко проводя пальчиком по одной из многочисленных царапин. – Так и глаза выколоть недолго. Зайдемте в дом, я вам смажу йодом, чтобы не попала инфекция. Все равно ведь ко мне шли, как добропорядочный сосед… или я не права?

– Права, – уже несколько повеселев, ответил Фокин.

– А я так и думала, что заглянете на огонек, Афанасий Сергеевич, – щебетала она, раскрашивая физиономию отца Велимира в йодно-зеленочные цвета. – Сегодня дед Костун… Константин Макарыч меня увидел и заявил: «Ну, Алена, жди гостей! Внук с друзьями приехал».

Она закончила дезинфекцию фокинских ран, и, обильно сдобренное пестрой лекарственной гаммой, лицо отца Велимира приобрело свирепое выражение индейца, выходящего на тропу войны и по этому поводу нанесшего боевую раскраску. Не хватало только перьев и томагавка.

– Ну что, может, выпьем за знакомство, – пробасил новоявленный туземец Американского континента.

– Конечно, выпьем, – сказала она, – правда, мы уже знакомы, но это не суть важно, потому как вы, Афанасий Сергеевич, этого наверняка не помните. Ну… в позапрошлом году, когда вы точно так же гостили у своего деда.

Фокин посмотрел на Алену и невнятно пробормотал, что встречу с такой шикарной женщиной забыть достаточно сложно и, вероятно, в тот раз он, Афанасий, приложил массу усилий, чтобы нарушить нормальное функционирование памяти.

Дальнейшее потекло по отлаженной схеме. Алену вовсе не смущала исцарапанная и размалеванная физия соседа, а также густейший шлейф алкогольных ароматов, от того исходящий. Знакомство быстро переросло в попойку, а потом возмутительно изобиловало постельными сценами – вплоть до распускания нижнего белья на тряпичные полосы и демонтажа несчастной кровати, не рассчитанной на сто тридцать килограмм пыхтящего, вертящегося из стороны в сторону и подпрыгивающего пастырского мяса.

…Ранним утром, часов этак в шесть, идиллическую парочку разбудил стук в дверь. Алена вскочила, дрожа от утренней свежести и предвкушения вероятных жутких перспектив, накинула на себя халат и выглянула в окно.

Прямо возле палисадника стоял здоровенный белый 500-й «Мерседес», а возле него примостился вишневый джип «Опель-Фронтера».

– Госсподи! – выдохнула Алена. – Да что же это, господи боже мой!

Она подскочила к Фокину, мирно испускающему прихотливый и витиеватый громовой храп, и начала его расталкивать. Стук между тем повторился, куда более настойчивый и сильный. Алена вспомнила, сколько вчера выпил Фокин только с ней, не говоря уж о том, что он употреблял до того. Похолодев, она поняла, что шансов разбудить отца Велимира в ближайшие полчаса у нее нет никаких. Тогда, поднатужившись, она стащила его с кровати, и грохот от падения чуть ли не полуторацентнеровой туши показался ей трубами Апокалипсиса.

– Да открывай же, мать твою! – рявкнули за дверью, и Алена узнала голос Маметкулова.

Впрочем, она и без того не сомневалась, что приехал именно он, однако нотки нетерпения и гнева, упруго вибрирующие в интонациях Маметкула, заставили ее содрогнуться и помертветь так, что руки и ноги отказали, она без сил рухнула на пол, и, невероятным усилием воли взяв себя в руки, начала заталкивать спящего Фокина под кровать.

Когда ей это наконец удалось, она поднялась на ноги и начала рассовывать по углам одежду отца Велимира. В этот момент в дверь сильно ударили, что-то хрустнуло, и она распахнулась, сильно ударившись о стену.

Алена схватила рубашку Фокина и вместе с ней прыгнула в кровать. Рубашку она затолкала под перину, а сама уткнулась в подушку и сделала вид, что спит.

Маметкулов вошел стремительно и деловито, а за ним показалась физиономия Василия и ухмыляющееся рыло незнакомого толстого бандита.

– Алена, ну-ка проснись, – сказал Маметкул, – у меня к тебе важный вопрос. Ну же… хорош дрыхнуть.

Она оторвала от подушки заспанное лицо и посмотрела на непрошеного гостя.

– А, Игорек, – томно протянула она, – а че так рано? Я же сплю все-таки. Ой… а кто это с тобой?

– Не волнуйся, я взял их с собой вовсе не для того, чтобы разводить здесь групповуху, хотя они, конечно, были бы не против. У меня к тебе очень важный вопрос… ты знаешь наперечет все новости в этой вашей дыре, Щукинском то есть. Поэтому ты, вероятно, сможешь ответить мне на вопрос: приезжал ли кто на днях в гости в жителям этой деревни?

Она потянулась и зевнула.

– Ты не знаешь, – продолжал Маметкулов, – к кому бы могли приехать и приехали ли вообще два парня, лет по тридцати, и с ними обезьяна?

Алена открыла глаза, и вся тщательно и небезуспешно наигрываемая сонливость как-то сразу улетучилась, потому что она подумала, что это могли бы быть Фокин и его сопровождающие. Правда, Маметкулов говорит, что всего два парня, но и дед Костун мог приврать и зачислить, скажем, упомянутую обезьяну в ранг друга его внука Афанасия.

– Обезьяна?

– Макака там или там че еще… не знаю.

– Погоди, Игорек… сейчас соображу, – пытаясь тянуть время, сказала она, – м-м-м… а что они такого сделали, что ты вламываешься ко мне спозаранку? Кстати, а как ты сюда вошел? Не дай бог опять дверь сломал!

– Сломал, сломал, – отмахнулся Маметкул, – сам сломал, сам и велю починить… да и тебе еще накину пару тысчонок за моральный ущерб. Что сделали эти парни? Видишь вон того урода с попорченной рожей? Ну так вот… этот мудозвон не так давно был серебряным призером российского чемпионата по боксу, а не далее как вчера ему и трем таким же остолопам навешали по полной программе. Те двое. Да так навешали, что один до сих пор очухаться не может, а другого в город отвезли гипсовать руку.

Маметкулу для полного счета следовало прибавить сюда же третьего, которого он, так сказать, ненароком убил вчера поздно вечером, но, разумеется, он делать этого не стал.

– Ну, вспомнила?

Алена начала лихорадочно крутить в мозгу варианты дальнейшего развития событий: панический страх перед ее жестоким и тяжелым на руку сожителем подталкивал сообщить, что да, приехали накануне к соседу Константину Афанасьевичу гости, но, с другой стороны, она боялась, что Маметкул нагрянет к соседям и обнаружит, что один из гостей пошел навестить свою соседку, то бишь ее, Алену, и до сих пор не вернулся. Перспективы ближайшего будущего тут же заволокло безвылазным кровавым туманом.

– Нет, – машинально ответила она, – разве что, постой… м-м-м…

Маметкул впился в нее цепким, ни на секунду не отпускающим, как паук свою жертву, жестким взглядом красивых темных глаз.

– К Антонине Никитичне приехал сын с женой, – сказала Алена, – это на другом конце деревни… ближе к монастырю.

– Сын? А сколько ему лет?

– Да уж под пятьдесят, я думаю.

– Черрт! – вырвалось у Маметкула. – Какой, на хер, пятьдесят, что ты мне мозги канифолишь? Я же сказал тебе, два парня по тридцатнику, судя по ухваткам, какой-то спецназ… бывший или нынешний. А то посмотрел бы я, как сын твоей Антонины Никифоровны…

– Никитичны.

– …Антонины Никитичны, один хрен!.. Посмотрел бы я, как этот самый сын пятидесяти лет разделался бы с моими остолопами. Ну подумай, Алена, те двое парни видные, а ты ни одного мало-мальски приличного мужика не пропустишь, я же знаю твои замашки!

Алена скроила целомудренную мину и обиженно отвернулась.

– Нет, не видела, – процедила она сквозь зубы, справедливо рассудив, что играть сейчас униженную и оскорбленную – самый хороший способ увиливать от вопросов.

Уловка попала в цель. Маметкулов хлопнул Алену по спине в знак примирения и, вздохнув, сказал:

– Ну ладно… извини, если что не так. Если что надумаешь, вот, позвони. – Он бросил ей на одеяло трубку мобильного телефона.

Все подходило к своему естественному благополучному завершению, как вдруг из-под кровати Алены послышался непонятный звук, представляющий собой нечто среднее между хрюканьем матерого борова и приглушенным грохотом гусеничного трактора, проползающего по щебеночной дороге.

Маметкулов, который уже был на пороге комнаты, обернулся. Его длинное холеное лицо еще больше вытянулось.

– Эт-та еще что такое? – медленно проговорил он, и тут звук повторился.

Вероятно, отец Велимир, во время всего разговора Алены и Маметкула лежавший на боку, перевернулся на спину, и это положение тела изрядно способствовало качественному изменению звучности дыхания.

– Ничего, – поспешила вмешаться Алена, – не знаю что…

Звук повторился снова, на этот раз с угрожающими обертонами и совершенно зубодробительными децибелами.

– Наверно, свинья забралась, – пролепетала Алена, – у меня было такое… соседский поросенок Борька из свинарника сбежал и прошмыгнул в открытую дверь… они его искали-искали, а он здесь спит.

– Ну-ка, Василий, посмотри, что там за свинья пригрелась, – резко приказал Маметкулов, не глядя на Алену. – Да осторожнее, а то как бы не навешала тебе эта свинья, как вчера та парочка.

– Я сама! – Алена вскочила с кровати, не обращая внимания на то, что сорочка сползла с плеч, а Василий выпучил глаза. – Нечего в моем доме всем кому ни попадя рыться!

Маметкул шагнул с порога, ослепительно улыбнулся, а потом внезапно ударил ее по лицу наотмашь так, что Алена упала на кровать.

– Василий, посмотри! – резко повторил он.

Василий заглянул, потом охнул и начал медленно вытаскивать оттуда все так же мирно храпящего Фокина.

– Это один из тех двоих, – пробормотал он, заглянув в лицо безмятежному Афанасию. – Кто это его так размалевал… сразу и не узнаешь.

– Маскировка, – многозначительно вставил толстый.

– Ничего себе Борька, – проговорил Маметкулов, носком туфли поддев руку спящего. – Да тут целый Борис, а если еще и приодеть соответственно, то и Николаевич! Василий, это точно он?

– Да уж куда точнее, – сказал Василий, – он вчера меня куда-то под откос так швырнул, что я имя свое чуть не забыл. Здоровый, черт.

– Да уж, – сказал Маметкулов, рассматривая лежащего перед ним Фокина, – это верно. Если этакая туша еще и встанет, да ручками-ножками помахает, то в самом деле мать родная не признает. Ну, Алена, как с тобой будем решать вопрос?

Сидящая на кровати женщина заплакала.

– Ладно, потом с тобой поговорю, – сказал Маметкул спокойным, холодным тоном, не сулящим Алене ничего хорошего к тому моменту, когда это обещанное «потом» настанет. – Василий, Пельмень, – повернулся он к все это время бездействовавшему и в основном молчавшему толстяку, – растолкайте этого Рэмбо щукинского разлива.

– С ним же еще второй был, – пробасил Василий и машинально пощупал кнопочку попорченного носа, который накануне разбил ему Свиридов. – Он еще хуже этого.

…Фокина тормошили по меньшей мере пять минут. Колотили по щекам, пинали ногами, обливали холодной водой. Наконец, к радости уже изрядно пропотевших Василия и Пельменя, на багровой физиономии, разукрашенной медикаментозной радугой, проклюнулся совершенно мутный бессмысленный глаз. Пока один.

– Шы-ы-ы-ы… – вытолкнули непослушные губы.

– Чего это он?.. Тьфу, ну и несет от него, – отмахнулся Василий.

– Шы-ы-ы-ы… шыто за черррт?

– Ага, проснулся, сука, – сказал Василий и с размаху зарядил ногой прямо под фокинские ребра.

– Где второй? – хмуро спросил Маметкул.

– А-а?

– Где второй шакал, твой дружок, бля?! – заорал Маметкул и с размаху врезал Фокину в бок. Тот болезненно скривился и пробормотал:

– А, Влад, что ли? М-м-м… зарядку делает. Он клялся, что в деревне… ы-ы… каждое утро будет делать зарядку.

– А ты что не делаешь, сука? Вчера зарядился? А что ты тут с моей бабой делаешь?

Фокин наконец-то начал приходить в себя. Он преглупо ухмыльнулся, икнул, а потом ответил так добродушно и искренне, словно вел душеспасительную беседу с родным отцом:

– Ну как что, братец… неужели непонятно, что можно делать с этой женщиной? М-м-м… молитвы читали. Я же рукоположен в сан священника, сын мой. Вчера была вечерня, а сейчас вот я настраивался на заутреню.

– А отходную молитву ты не собирался читать? – рявкнул взбешенный Маметкулов и выхватил пистолет. – Говори, где твой второй ублюдок?

– Ну, это не скажешь… это нужно проводить, аки Моисей по пустыне, – продолжал бестолково бормотать Фокин. – Могу показать, только прежде я должен надеть штаны. А то, знаете ли, как-то несолидно.

– И так хорош! – процедил Маметкул и ткнул его пистолетом. – Пшел, придурок!!

Полусонного отца Велимира в одних подштанниках проконвоировали до ворот дома его деда, где он с мудрым видом почесал взъерошенную голову и сказал:

– Ну вот… кажется, пришли.

– Пельмень, держи этого под прицелом, – приказал Маметкул. – Василий и вы двое, – кивнул он двум парням с автоматами, которые незадолго до этого вынырнули из «Опель-Фронтеры», – за мной.

На дворе их встретил захлебывающийся лай жирного отродья с обвислой декадентской мордой – того самого, что встречал «запор» Константина Макарыча, привезшего дорогих гостей. Василий выстрелил в отвратительного пса два раза, но, кажется, не попал, а Маметкулов одним ударом выбил дверь и тут же наткнулся на неподвижное тело старичка лет семидесяти – семидесяти пяти. Он выводил носом заливистые трели, нежно прижав к себе поломанную балалайку с одной струной.

– Нет, не этот, – машинально доложил Василий.

– Сам вижу, идиот, – проговорил Маметкул, – так… вы двое – на первый этаж, Василь – на второй, а я за вами.

– Э-эх, – крякнул Василий и, сжав рукоять пистолета, легко взбежал по скрипучей деревянной лестнице.

– Брать желательно живым, – предупредил Маметкул, застывая в дверях со «стволом» наперевес.

В его мозгу копошились мысли одна другой пакостней: что-то не похоже, чтобы те люди, что так легко разделались с четверкой его подготовленных бойцов, теперь попались как кролики в силок, да еще в совершенно невменяемом состоянии. И, несмотря на то, что все объективные причины допускали именно такое развитие событий, врожденная подозрительность не желала отпускать, не позволяла расслабиться ни на минуту.

С первого этажа донеслось несколько глухих автоматных очередей, но Маметкул даже не тронулся с места: он знал, что таким образом его люди «прощупывают» самые укромные места, куда спрятаться может разве что только кошка или собака. Или свинья, усмехнулся он, вспомнив курьез в Аленином доме. Быстро она спелась с этим… Кулаки горячего Маметкула невольно сжались, и ему невыносимо, до какого-то необоримого и свербящего зуда в мозгу, захотелось пойти и пристрелить этого верзилу в семейных трусах, корчащего из себя священника. На Алену Маметкулу было начхать, просто он не любил, когда другие покушались на то, что он считал своей нераздельной собственностью.

И все-таки в этом грузном «святоше», терзаемом похмельным синдромом, было что-то неуловимо опасное. Он казался нарочито мешковатым и неуклюжим, но наметанный глаз Маметкула выхватил короткое движение, которое тот сделал левой рукой в тот момент, когда поднимался с пола.

А Игорь Маметкулов недаром когда-то был чемпионом Европы по тайскому боксу и был занят некоторое время на тренерской работе: он прекрасно умел отличать тренированных людей от дилетантов.

…Василий уверенно взбежал по ступенькам лестницы, едва не навернувшись на последней. Он был совершенно уверен в собственных силах, уверенность эту ему сообщал увесистый пистолет с полной обоймой, которым он с видом неуязвимого суперпрофессионального полицейского из сериала «Нэш Бриджес» тыкал во все углы.

Наверху было всего две небольших комнаты. Одна пустая, а другая… в другой он увидел белые скомканные простыни и под ними спокойно спящую девушку. Ему даже не обязательно было смотреть на нее, он немедленно понял, что перед ним его сбежавшая подопечная Инна. Входя в комнату, он задел дверной косяк, и она тут же сонно приоткрыла глаза.

– Володя?..

– Вася, – иронично ответил он и увидел огромные расширенные глаза, ошеломленно смотревшие на него. В этих глазах были испуг, плотно сомкнувшаяся, как пальцы на горле, тоска и один, только один вопрос: как, каким образом все это начинается снова?

– Вася, – повторил он и сделал шаг вперед.

– Да нет, Володя, – словно отозвалось насквозь пропитанное смертоносным сарказмом эхо, и Василий почувствовал, как сильнейший удар переворачивает весь мир, и весь мир смыкается на блестящей поверхности стола, из которой начинает выступать его, Василия, лицо. Со стороны это выглядело несколько проще: бесшумно появившийся за спиной амбала Свиридов ударил его в точку под правым ухом, и тот по примитивной траектории ткнулся носом в поверхность журнального столика, стоящего в углу.

Влад подобрал пистолет, упавший на пол, и медленно произнес:

– Ну что, Вася, пойдем навестим Маметкула?

Вася некоторое время полежал, думая, что же ему делать, а потом вдруг вспомнил бешеные глаза Маметкула и то, как он вчера убил его, Василия, товарища по несчастью. Подумал и поднялся, понимая, что следующей осечки ему не пережить. Маметкул не прощает дважды.

Его последний бросок был жестом отчаяния. Свиридову было совсем просто блокировать удар Василия, а потом нанести свой, неотразимый, или просто выстрелить в упор. Но он не сделал ни того, ни другого, а просто перехватил руку маметкуловского верзилы и толкнул от себя.

…Конечно, Влад не желал, чтобы это движение принесло его сопернику смерть. Просто так случилось, что Василий попятился и со всего размаху наткнулся спиной на железный крюк, который неизвестно за какими надобностями был вмонтирован в стену.

Его просто пришпилило к стене, как орнитолог пришпиливает к картону бабочку и добавляет к своей коллекции.

– Маметкул! – окликнул его один из парней с автоматами, обыскивающих первый этаж. – Никого тут нету. Да я не знаю, что вы все так всполохнулись… не похож тот пьяный козел, что валялся у Алены под кроватью, на супермена или там кого из спецназа. Да и дед этот… одна компания.

– А мы их тут пасем, будто, типа, это конкурирующая фирма, – вставил второй, выходя в сени дедова дома.

Маметкул уже и сам сомневался: а не приврал ли Василий со товарищи? Помнится, вчера вечером они не отличались особенной трезвостью, потому могли передраться и искалечить друг друга, а по собственной дурости упустить Инну. Потом придумали эту сказку с двумя суперменами и обезьянкой, чтобы, значит, как-то оправдаться в глазах боссов. Обезьянка эта… тоже мне, сказочники братья Гримм.

– Смотри, Маметкул, мартын скачет! – вдруг проверещал один из громил, показывая пальцем на спрыгнувшего с печи Наполеона.

Маметкул остолбенело посмотрел на то, как раздосадованный утренним шумом питомец Свиридова проскакал по полу и, шваркнув лапой по штанине одного из бравых хлопцев с автоматами, провалился в погреб. Вероятно, он сделал это сознательно, чтобы найти убежище от настырных гостей, которые уже сделали попытку застрелить другого представителя фауны – константинмакарычевского пса Гермогена.

Маметкул проследил траекторию движения обезьяны до самой погребной крышки – и вдруг сорвался с места и, сделав знак своим людям, – дескать, следуйте за мной – вскарабкался вверх по лестнице, по которой за две минуты до того поднимался Василий.

Он застал Василия в неестественной позе прислонившимся к стене. На лбу его переливался кровоподтек, но в целом на теле не было никаких повреждений, которыми можно было объяснить каменную эту неподвижность и синюшный – мертвый, сразу понял Маметкулов – цвет лица. И еще – Василий наверняка не мог бы сохранять вертикаль с помощью собственных ног.

Маметкул дернул того на себя, и раздавшийся мерзкий мясной хруст показал, в чем дело. Труп упал лицом вниз, и Маметкул увидел на спине Василия, через порванную рубашку, сплошь пропитанную кровью, кошмарную колотую рану.

Маметкул коротко взвыл и пустил в стену короткую очередь из автомата, позаимствованного им у одного из парней, осматривавших первый этаж, а потом с остервенением пнул неподвижное тело Василия, словно тот был в чем-то виноват, и повернул перекошенное лицо к подбежавшим амбалам:

– Ищите его, идиоты!!

В этот момент внизу что-то взревело и затрещало, Маметкул так и подпрыгнул на месте и почему-то подлетел к окну, оказавшемуся приоткрытым, а потом одним ударом выбил раму и высунулся наружу. Амбалы же, едва не столкнувшись лбами, бросились бежать вниз по лестнице, но едва второй из них ступил на ступеньку вслед за своим подельником, как что-то звонко хрустнуло, как выстрелило, и лестница рухнула под ногами непрошеных гостей, подняв кучу древесной пыли и всевозможного мелкого мусора. Один из громил упал удачно, едва не свалившись на мирно храпящего в сенях деда, второй же не сориентировался, вцепился в стремительно оседающую под ним опору… лестница перевернулась и придавила незадачливого амбала так основательно, что он выпучил глаза, коротко взревел, конвульсивно задергался в тщетных потугах высвободиться и потерял сознание.

Из комнаты показался Свиридов с еще теплой бензопилой «Дружба» в руках. Именно он и подпилил лестницу так удачно, что она рухнула под ногами амбалов в самый ответственный и чреватый травмами момент.

Лежащий на полу полуоглушенный бандит коснулся обширной кровоточащей раны на локте и в ужасе уставился на Влада, очевидно, ожидая, что будет немедленно расчленен в лучших традициях патологоанатомической школы.

– Как-то раз в лесу встретились пильщики леса и активисты общества «Гринпис», – склонившись над бандитом, доверительно сообщил ему Свиридов, – и решили устроить соревнование, кто из них круче. В результате, – Влад сделал эффектную паузу и покачал бензопилой перед носом ошарашенного налетчика, – победила «Дружба».

В этот момент раздалась короткая сухая очередь, и в дом вбежал Фокин, осатанело ругаясь и прикладывая руку к кровоточащему плечу. Оказалось, что в тот момент, когда Маметкул высунулся из окна с видом на проезжую часть, где маялись отец Велимир и его конвоир Пельмень, мучимому отходняком церковному деятелю захотелось попить воды. Справедливо рассудив, что Пельмень не разделит его чаяний, Фокин улучил момент и вытянул того по жирной шее так, что тот упал в бетонный водосточный желоб, проходящий вдоль дороги. По обыкновению, желоб этот был пуст и сух, и потому неудивительно, что толстяк ушибся очень не слабо и даже ненадолго потерял ориентацию во времени и пространстве.

Это увидел из окна Маметкул и выстрелил по разбушевавшемуся пленнику.

К счастью, лишь чуть-чуть задел.

– Маметкул! – заорал Фокин, взбешенный болью и – наконец-то! – тем идиотским положением, в которое он угодил. – А ну иди сюда, гнида узкоглазая! – Он вырвал автомат из рук неподвижно лежащего под обломками лестницы верзилы и вогнал веерную очередь в потолок сначала сеней, а потом и комнаты, где находилась печь. Если Маметкул находился наверху, у него было не так мало шансов быть изрешеченным.

Но Маметкула наверху не было. Потому что через считанные секунды после того, как Фокин разрядил автоматную обойму в потолок дедовского дома, со стороны дороги послышался визг автомобильных шин, и выглянувший из дверного проема Свиридов успел заметить, как белый «Мерседес-500» сорвался с места и потонул в огромном клубе пыли…

Глава 5

Монастырь с вишневым садом и божьим благословением

– Арриведерчи, Маметкул Маметкулович, – облегченно вздохнув, произнес Свиридов, – Инка, дай чего-нибудь попить, а то сушняк что-то жестко долбит. Вот козлы… голова и без них болела, а теперь вообще как лоботомия без наркоза.

– Пошел вон отсюда, козел! – заорал Фокин и пнул более удачливого при падении с лестницы гоблина так, что тот, не успев окончательно принять вертикальное положение, подался вперед, засеменил, пытаясь сохранить хотя бы относительный рубеж на пути к вертикали, ткнулся головой в стену и провалился в погреб.

– Вот это ты зря, – протянул Свиридов, – как его теперь оттуда вытаскивать?

– Да пусть лежит, черт с ним, – махнул рукой Фокин, которому не было дела ни до чего, кроме болезненной сухости в ротовой полости и оглушительного колокольного перезвона в висках. – Потом вытащим.

Из погреба вылетел ошарашенный Наполеон, который спокойно пережидал там боевую тревогу и был крайне недоволен тем обстоятельством, что, когда он уже собирался вылезать, ему на голову рухнуло что-то большое и тяжелое и едва не припечатало к бетонному полу.

– М-да… – протянул Свиридов, оглядывая окровавленного Фокина в рваных трусах в крупный цветочек, полуголую взлохмаченную Инну, прикрывающуюся каким-то рваным полотенцем; остановил взгляд на выписывавшем носом финальный аккорд и приоткрывшем глаза Константине Макарыче и с каменным лицом произнес:

– Доброе утро, Макарыч.

Они сидели вокруг стола в доме деда, пили водку и истерически смеялись. Они – это Влад, Афанасий, Константин Макарыч, Инна и Алена, которую привел Фокин после того, как пошел в ее дом забрать свою одежду. Она сидела на кровати, поджав ноги под себя, и мелко дрожала, слушая звучавшую в соседнем дворе перестрелку. Она тогда даже не могла плакать, а просто неподвижно смотрела на Фокина широко распахнутыми стеклянными глазами, а на лбу проступали мелкие, бисерные капельки пота.

Фокин впервые как следует рассмотрел ее, потому что ни алкогольно-коматозной ночью, ни абстинентным утром он этого сделать не смог.

Как ни удивительно, она ему понравилась, потому что была по-настоящему красива, хоть и несколько вульгарной, чересчур броской красотой.

И теперь она смеялась до слез, слушая красочные и циничные разглагольствования Свиридова на темы, предложенные калейдоскопическими событиями сегодняшнего утра. Однако ситуацию сложно было назвать хотя бы отдаленно забавной: на втором этаже валялся труп Василия, в водосточном желобе у дороги, в сенях под обломками лестницы и, наконец, в погребе лежали еще три бездыханных тела, и о них нужно было еще позаботиться, чтобы жизнь не выветрилась окончательно из несчастного трио маметкуловских амбалов.

– В конце концов, – заявил Фокин, – я предлагаю довезти их до «Алого Горизонта» и сбросить на пляже… подберут и вылечат, а нам все меньше геморроя.

– Окстись, ешкин кот, Афоня, – перебил его яростно потрясающий вилкой Константин Макарыч, – ты же священник, ядрена кочерыжка! Негоже так говорить о своих ближних.

– Ближних, – пробурчал тот, – пока ты дрых, плешивый стручок, нас тут чуть не уходили эти ближние. А главное… эти сволочи меня разбудили. Это такой был кайфолом, лучше бы пристрелили, что ли, честное слово.

– Тут как раз поблизости, как я слышала, есть монастырь, – подала голос Алена. После перенесенных стрессов она тоже не слабо налегала на водку, которую только успевал подливать ей и окончательно ушедшей в себя Инне Свиридов.

– Можно отвезти их туда, – продолжала Алена. – Там им окажут первую помощь и потом вызовут кого надо.

– О! – обрадовался Фокин, который при слове «монастырь» существенно оживился. – А какой монастырь, мужской или женский?

– Насколько я знаю, мужской, – произнесла Алена, подозрительно посмотрев на Афанасия, – а может статься, что и женский.

– Как раз поставлю свечку и помолюсь за упокой убиенного раба божьего Василия, – добавил Фокин.

– Погодите… что вы говорите? – подняла голову Инна. – Я все прослушала.

Инна, как и Алена, усиленно налегала на спиртное в качестве успокоительного средства и уже изрядно охмелела.

Фокин махнул рукой, и девушка снова погрузилась в затяжное молчаливое раздумье.

– А на че вы собираетесь грузить всю эту сотню трупов, которы еще живые и которы уже капут? – вкрадчиво спросил дед.

– Не щемись, Макарыч, – вступил в разговор Влад. – Не на твой коптильник, который свои четыре колеса-то еле таскает. Эти ребята оставили нам свой джип. Я уже отогнал его во двор, чтобы соседи не пялились.

– Какие еще соседи! – замахал руками дед. – Тут по их можно из мириканских бомбардировщиков стрелять этими… «томагавками». Как по Югославии. Никто и не проснется, а если и проснется, так поленится задницу оторвать от кровати, – заключил он.

– Тогда едем! – гаркнул Фокин так, что сидевший на его плече и мирно посасывающий из бутылки пиво «Дон» Наполеон подпрыгнул на месте. – А потом пойдем на «горизонтовский» пляж.

– Беззаботный ты человек, Афоня, – вздохнул Свиридов и посмотрел на помрачневшую Алену, – ну чисто ребенок.

– Да, – вдруг с видом человека, вспомнившего что-то очень важное, проговорил «ребенок», – сегодня же день рождения Пушкина, е-мое!

Когда завтрак был окончен, женщины начали мыть посуду и хотя бы пытаться навести в раскуроченном доме относительный порядок, мужчины же заправили почти пустой бензобак «Опеля» бензином из дедовских запасов и начали перетаскивать в джип бездыханных амбалов.

Дед Костун же никогда не имел никакого отношения к женскому полу, а с некоторых пор причислять его и к мужчинам было бы по меньшей мере самонадеянно. Наверно, исходя именно из этих соображений, он ничего не делал, а только путался под ногами, всем мешал и отдавал направо-налево распоряжения, которых не слушал даже его пес Гермоген. Или Хлороформ, как звал толстопузого «друга человека» отец Велимир.

…В монастырь поехали трое – Влад, Фокин и Инна, не захотевшая оставаться одна и даже не спросившая, куда собрались ехать Свиридов и отец Велимир. Это ей было глубоко безразлично, она просто хотела чувствовать себя спокойно и защищенно.

А это могло быть только рядом с ними. Владом и Афанасием.

В машине она выпила еще водки и тут же задремала, уткнувшись головой едва ли не в брезент с покойником и тремя ранеными.

Алене и Константину Макарычу Свиридов посоветовал дома не сидеть, а спрятаться где-нибудь в заранее оговоренном месте и подождать с полчаса, пока они не вернутся из монастыря.

– Мало ли чего, – сказал он в заключение, – шансы почти нулевые, но вдруг Маметкул приедет сюда с новой порцией, так сказать, пушечного мяса? Особой гуманностью, по моему убеждению, он не отличается.

– Да ну, загнул тоже, Володька, – махнул рукой Фокин и, наклонившись к уху Свиридова, негромко произнес: – Ты мне лучше скажи вот что… ты уже спал с этой, как ее… в общем, ты понял… ну?

Свиридов серьезно посмотрел на скабрезно ухмылявшегося Фокина и отрицательно покачал головой…

Путь к монастырю лежал на север, на удаление от того проточного изгиба Волги, на котором находились село Щукинское и пансионат «Алый Горизонт». Дорога была плохая, грунтовая, с бесчисленными колдобинами и ухабами, и сидящий за рулем Свиридов то и дело бормотал под нос витиеватые ругательства.

В четырех километрах от села джип с Инной, Фокиным, Свиридовым и их невольными спутниками едва не наткнулся на указатель, красноречиво гласивший: «Монастырский ад».

– Нарочно не придумаешь, – прокомментировал отец Велимир, которому по сану полагалось быть знатоком адских бездн и райских кущ. – Да еще вишневый монастырский ад.

Мрачный охранник, вышедший из кирпичной будки в пятидесяти метрах от указателя, пропустил их через свежевыкрашенный шлагбаум, не сказав ни слова.

От вывески «Монастырский ад» до ворот монастыря оказалось всего два километра через непрерывные густые вишневые сады. В отличие от предыдущих четырех километров, дорога здесь была асфальтированная, и потому эти километры в пронизанном тонкими ароматами свежей листвы и недавно сошедшего цвета воздухе «Опель-Фронтера» пролетел едва ли не за минуту.

Показались стены монастыря. Фокин выскочил из машины и начал стучать в железные ворота, а Свиридов несколько раз посигналил автомобильным гудком. Услышав звуки сигнала, Инна задумалась и помрачнела, потом опустила тонированное стекло и выглянула наружу.

– У меня такое ощущение, словно я тут уже была, – пробормотала она, покосившись на неподвижно сидящего Свиридова. – Как же так?

В воротах отворилась встроенная в них маленькая, чуть больше полутора метров, дверь, и выглянувшая наружу женщина лет тридцати пяти, в сером монашеском одеянии, чинно произнесла:

– Доброе утро. Божье благословение да пребудет на вас. Что вам нужно?

– Дело в том, – проговорил Фокин, – дело в том… я сам священник, настоятель храма, и я подумал, что возможно обратиться в обитель людям, которые нуждаются в помощи.

– Вы? – Монахиня пристально всмотрелась в широкое лицо отца Велимира, изукрашенное царапинами и ссадинами, с густо намалеванными дезинфицирующими средствами на них.

– Нет, не я, – сказал Фокин, – четверо молодых людей. Трое из них без сознания, а один уже с концами… то есть я хотел сказать, что он умер.

– Господи! – Та всплеснула руками и еще раз пристально посмотрела сначала на Фокина, а потом на выглядывающую из машины Инну с блуждающим мутным взглядом. Причем последней она уделила наибольшее внимание. – Одну минуту, подождите, – наконец сказала она и исчезла, тщательно прикрыв за собой дверь.

– Вот тебе и хваленые монастырские добродетели, – проворчал Свиридов, стукнув ладонью по рулю. – Чтоб их, святош…

– Не богохульствуй, сын мой, – назидательно проговорил Фокин и важно посмотрел на снова заснувшую Инну, – ибо сказано: просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят.

– Все это верно, – задумчиво сказал Свиридов, – но только, как бы это тебе помягче сказать, Афоня… в общем, последний раз ты цитировал вот это самое место из Нагорной проповеди, когда просил бармена на «Куйбышеве» налить тебе в кредит водки, потому что ты никак не мог вспомнить, куда ты сунул свой неприкосновенный денежный запас.

Фокин оскорбленно фыркнул и пнул колесо джипа.

В эту минуту дверь в воротах отворилась, и женщина в монашеской одежде сказала, что сейчас откроют ворота и они могут проехать на территорию монастыря.

– Может, не н-надо туда… внутрь? – вдруг робко пробормотала Инна.

– Почему?

– Я не… н-не знаю. Мне… почему-то кажется… м-м… что я здесь уже была.

– Понятно, – сказал Влад. – У меня тоже случается, что кажется, будто что-то уже было и что я в этом месте уже бывал. Помню, такое ощущение у меня было в Китае, когда я ходил на экскурсию смотреть мумию Мао Цзэдуна. Ощущение уже когда-то виденного, называется вся эта мудреная психология «дежа вю».

– Что же касается того, чтобы не заезжать внутрь, то лично я против, – заявил Фокин. – Я не думаю, что монахини согласятся таскать на себе откормленные туши наших пассажиров. Особенно того, которому я в торец прислал, типа вырубил… Пельменем его Маметкул погонял. Ты-то своего не мудрствуя лукаво замочил…

– Ну! – с наигранной брезгливостью воскликнул Свиридов. – Ты выражаешься, как уголовник, Афанасий. Какой, знаешь ли, mauvais ton! [1 – Mauvais ton (фр.) – дурной тон.]

Несколько протрезвев, Инна неотрывно и с затаенным изумлением смотрела на двух друзей, которые так весело и цинично говорили о жизни и смерти людей. Причем смерти, к которой были причастны они сами. И ей впервые пришел в голову вопрос: а кто они, эти двое, которые с такой легкостью расправились с мощными и хорошо обученными – одним словом, отнюдь не мальчиками для битья – амбалами Игоря Маметкулова?

Кто эти люди, которым она, положившись на свою женскую интуицию, так слепо доверилась? Фокин утверждает, что он священник, но он похож на священнослужителя гораздо меньше, чем большинство людей, которых она знала. А Свиридов, который, собственно говоря… да чего уж тут кривить душой, который, собственно, и притянул ее к себе аурой какой-то первородной, почти звериной аурой красоты и силы? И это при всей той несомненной мягкости и даже какой-то интеллигентности, которая чувствовалась в этом человеке.

Кто он такой?

И эта их обезьяна… как странно, у этого веселого и разбитного дуэта все не как у людей. Чувствуется какая-то пугающая затаенная мощь. Господи, как легко и даже изящно, как бы между делом, Влад справился с Василием, перед которым трепетали многие из тех, кого она знала, да и сама она!..

– Проезжайте, – сказала монахиня.

Джип тронулся с места и въехал в монастырский двор. Прямо перед ними высились величественные серые башни самого монастыря, а справа, метрах в ста от того места, где по отмашке второй, пожилой, монахини остановился джип, находился корпус современного здания – одетого в стекло, пластик и гранит, с изящными металлическими конструкциями. Все это больше похоже на здание какого-нибудь банка, чем на одно из монастырских зданий, подумала Инна.

– Да, монастырек-то тут небедный, – словно откликнувшись на ее мысли, проговорил Влад.

– Точно, – на манер Бивиса с канала MTV поддакнул отец Велимир. – Интересно, кто это у них такой не хилый спонсор? Что-то я не замечал, чтобы монастыри были выгодным местом для вклада капиталов.

В этот момент показались и мужчины. Аж пять человек. Вероятно, это были строители или чернорабочие, выполнявшие самые трудоемкие дела по монастырскому хозяйству. По крайней мере, так рассудил отец Велимир, который, придя к выводу, что монастырь женский, вдруг наткнулся на факт наличия в его стенах лиц мужеского полу, да еще с такими откровенно пропитыми и потасканными мордами.

– Что у вас? – сказал самый высокий, который, по всей видимости, был у них за старшего.

Свиридов и Фокин, кряхтя, выволокли из машины огромный и, судя по всему, тяжеленный брезентовый тюк и осторожно опустили на асфальт. Фокин откинул полотнище, и в глаза монастырских рабочих бросилось пепельно-серое лицо Василия с восковым профилем и остекленевшими полуприкрытыми глазами. Тут же, рядом, едва ли не в обнимку с трупом, громоздились неподвижная рыхлая туша Пельменя с разбитой головой, и – друг на друге – еще двое, один из которых в этот момент слабо зашевелился.

Рабочие отшатнулись, а высокий наклонился над телами и осторожно спросил:

– Как же… они что, все того?..

– Один умер, а трое живы, – ответил Свиридов. – Конечно, транспортировка для них была не самая комфортная, но кто их просил быть столь легкомысленными по отношению к своей жизни и здоровью в таком превышающем все мыслимые и немыслимые лимиты численном составе?

Рабочие смотрели на него с откровенным ужасом, один даже приоткрыл рот.

– Кажется, все трое живы, – сказал Свиридов, – главное, что они не задохнулись под брезентом. Значит, мы правильно завернули. Ну что, забирайте, а нам пора.

– Я еще хотел поставить свечку за упокой раба божьего Василия, – с лицемерной харей иезуита напомнил отец Велимир.

– А-а-а, ну-ну, – протянул Влад, – тогда иди прямо сейчас и в темпе. Мы с Инкой тебя здесь подождем.

В этот момент хлопнула дверь джипа и появилась Инна. Вид у нее был откровенно испуганный, и то, что она сразу направилась к Владу и судорожно схватила его за руку, говорило о том, что она вспомнила или узнала что-то важное.

– Едем отсюда быстрее! – пробормотала она. – Мне не зря кажется, что я здесь уже была… Останови Фокина, куда он пошел? Останови его, мы не должны задерживаться тут ни на минуту!

– Да что с тобой? – спокойно спросил Влад, разглядывая ее взволнованное бледное лицо с растрепавшимися темно-каштановыми прядями. – Ты такая красивая сейчас, – повысив голос, проговорил он и нарочито повернулся к рабочим спиной, – знаешь, ты похожа на Елену Корикову… она еще снималась в клипе Пугачевой «Позови меня с собой».

– Ну да, – едва выговорила чуть шевельнувшимися губами девушка, – и еще в клипе Агутина, где она ходила с таким черным париком под Клеопатру. Володя… это коне…

Это последнее, недоговоренное слово – «конец» – будто взорвало Свиридова. Он резко подался назад и, не поворачивая головы в сторону рабочих, ударил локтем вставшего у него за спиной мелкого толстяка, вынувшего из рукава банальную зековскую заточку. Удар был так силен, что тот трижды перевернулся на земле и, как колобок, снова встал на ноги. Свиридов бросился к джипу, увлекая за собой Инну, на его пути вырос длинный рабочий, и в руках у него блеснул охотничий нож с нарезкой на лезвии. Он сделал молниеносное колющее движение, которое несомненно стало бы роковым для правого плеча Влада, будь он хоть чуточку менее проворен. А так – Владимир уклонился от выпада противника и, перехватив запястье длинного, развернулся вокруг собственной оси и, используя свое плечо как опору для рычага, рванул руку противника на излом.

Раздался мерзкий хруст ломающихся костей, Инна попятилась и наткнулась спиной на полуоткрытую дверцу «Опель-Фронтеры».

– Заводи движок! – крикнул ей Свиридов, перекидывая через плечо длинного и невероятным напряжением всех мышц тела швыряя его в набегавшую троицу оставшихся рабочих.

Весело бредущий к монастырю Фокин обернулся на шум потасовки и бросился ничком на землю, когда воздух возле его уха вспорола автоматная очередь, а из-за поворота, ведущего за корпус монастырского комплекса, в глубь двора, на полном ходу вылетел открытый «уазик», в котором находились двое парней с автоматами, а за рулем, сверкая узкими звериными глазами и скаля в отчаянной усмешке камикадзе ослепительно белые зубы, – за рулем сидел Маметкул в рваной тельняшке без рукавов и зеленой кепочке.

– А, здорррово, ребята! – весело крикнул он Свиридову и Фокину, словно приветствовал лучших друзей, а не шел в, быть может, смертельную схватку.

Свиридов подхватил с земли нож, выпавший из покалеченной руки высокого «рабочего», и ударил им набегавшего с таким же ножом «колобка», который на удивление быстро оправился от удара Влада. Тот отскочил и завертелся с рваной раной в боку, Свиридов швырнул нож в следующего и попал в плечо. Но тот, казалось бы, обратил на торчащий в его теле увесистый клинок не больше внимания, чем на назойливую муху.

Да и длинный, которому Влад сломал руку и который, по идее, должен был сейчас находиться в прострации от болевого шока, уже справился с временной неполадкой в жизнедеятельности организма и снова с упорством зомби собирался вмешаться в схватку.

Тем временем Фокин перебежками, то и дело припадая к земле, пытался возвратиться к джипу, но «уазик» с Маметкулом и двумя его громилами уже нагнал невезучего отца Велимира. Один из автоматчиков перепрыгнул через борт машины и еще в движении ударил прикладом не успевшего подняться с земли после очередной автоматной очереди Афоню-Велимира.

Такой удар оказался роковым даже для Фокина, который был здоровее, чем три быка, вместе взятых.

– Ничего себе божье благословение… – только что и успел пробормотать он и упал лицом вниз, и пыль монастырского двора окропилась кровью из его рассеченной головы.

Аминь.

– Скоты! – взревел Влад, который видел, как упал его друг. Он инстинктивно подался было в ту сторону, где неподвижно лежал Фокин, но вид мчащейся на него машины с Маметкулом и автоматчиком, который уже взял его на мушку, чтобы открыть прицельный огонь, заставил Свиридова образумиться. Он оттолкнул дверцей джипа длинного «зомби», рывком швырнул резко протрезвевшую Инну на заднее сиденье и, благо она уже завела двигатель, дал по газам.

Именно в эту секунду автоматная очередь разбила заднее стекло, но «Опель-Фронтера» был уже на полном ходу и мчался к воротам.

Разумеется, они уже были закрыты, но Свиридов ни секунды не колебался, когда направил машину прямо в их створ. Когда они проезжали на монастырский двор, он успел заметить, что эти ворота достаточно основательные, но удар мощного авто на полном ходу едва ли выдержат. Главное, выдержат ли пассажиры этого авто.

– Вниз! – рявкнул он на Инну. – Пригнись к полу!

И только она успела последовать его совету, как мощный удар потряс машину до основания. Нет, даже не так, потому что скорость была настолько велика, что Влад и Инна просто не ощутили той карусели смерти, которая пронеслась через мирок, на котором в эти доли секунды сошелся клином белый свет, – через их джип.

Шарррах!!

Если бы Свиридов не пригнулся и не занял наименее чреватую травмами позицию, которой его в свое время учили на спецкурсах по вождению (не только автомобилей!), осколки разнесенного вдребезги лобового стекла навечно задернули бы перед ним занавес тьмы, выбив глаза, а скорее всего просто отправили на тот свет, потому что наверняка угодили бы не только в лицо, но и в шею, а руль под прессом ускорения просто раздавил бы Владу грудную клетку.

Но всего этого не случилось. Искореженный «Опель-Фронтера» с оглушенными и на секунду почувствовавшими на своих губах легкое дыхание смерти Владом и Инной вылетел в благоухающий вишневый сад, по которому они проезжали каких-нибудь десять минут назад, и понесся по прекрасной асфальтовой дороге.

Хорошо, что на протяжении ближайших двухсот метров не было ни одного поворота, иначе подбитая машина с на время выведенным из строя водителем просто сошла бы с трассы и врезалась в деревья, быть может, перевернувшись при этом.

Тогда ни о каких шансах уйти не было бы и речи…

Глава 6

Горькие губы Владимира Свиридова

– С ума сошел! – воскликнул Маметкул, увидев, как «Опель-Фронтера» со Свиридовым и Инной на полной скорости устремился к запертым воротам монастыря. – С ума сошел!! Стреляй по колесам, идиот, стреляй, твою мать! Он же сейчас ее угробит!

Автоматчик хлестнул очередью по джипу, но не попал, а уже в следующую секунду грохот и металлический лязг ворвались в болезненно обострившийся слух Маметкулова, и он увидел, что джип, выворотив ворота вместе с петлями из проема, промчался по ним и скрылся за стеной.

– Какой сумасшедший… Господи! – воскликнул Маметкул, словно не веря, что все происшедшее – это на самом деле и что имя бога совершенно искренне сорвалось с его губ. – Ну… еще посмотрим! – И Маметкул до упора вдавил педаль газа.

Они проскочили через оголившуюся арку ворот и тут – метрах в двухстах, в самом конце дорожного прогона – увидели джип. Он мелькнул разбитым задним стеклом и полуоторванным бампером и скрылся за поворотом.

…Вероятно, что-то серьезно испортилось в системах свиридовского «Опеля», потому что он начал сильно дымить и существенно сбросил скорость. Так существенно, что «уазик» Маметкула, который при обычных условиях не сумел бы продержаться в хвосте джипа больше минуты – правда, только на нормальной дороге, а не на российской грунтовке, – начал доставать беглецов.

Узкие ноздри Маметкула хищно раздулись, когда он понял, что у него есть неплохие шансы догнать и перехватить таких неподатливых и упорно от него ускользающих Свиридова и Инну.

Точно такого же мнения придерживался и Влад, который полагал, что если по колесам его машины до сих пор не стреляют в упор, так это только потому, что рассчитывают захватить их без особого риска для жизни Инны.

И еще – Свиридов понимал, что в пределах одной минуты его нагонят и тогда… Господи, ну почему он не взял из дома Константина Макарыча оружие, оставшееся там после разборки с ребятами Маметкула?!

Поистине роковой просчет, а главное – такой очевидный…

В прогалах между деревьями блеснула синяя полоса Волги, и вдруг Свиридов негромко рассмеялся и, посмотрев в чудом уцелевшее зеркало заднего вида, сделал в направлении Маметкула и его подручного непристойный жест.

– Ты… чего? – дрожащим голосом спросила Инна, которая чисто машинально потирала ушибы на боку и на левой ноге.

– Сейчас я покажу им фигуру высшего пилотажа, – пробормотал Влад и, вжав ногу до упора, затормозил и развернул машину так резко, что «уазик» с Маметкулом не успел умерить скорость и на полном ходу пролетел дальше, а Инка больно ударилась о подголовник переднего кресла и разбила себе губу.

– Да что же это…

– Не зуди, мымра, – истерически-весело проговорил он с перекошенным от напряжения лицом и свернул в молодые посадки, благо вишневые сады уже давно кончились. Джип разнесло на кочках и колдобинах, Свиридов на скорости и с риском перевернуться с треском продрался через заросли ивняка, и…

Обрыв вырос под колесами совершенно неожиданно для Инны. Если бы она знала, что им предстоит пройти через такое испытание, она бы пришла в панический ужас, но теперь это было настолько внезапно, настолько молниеносно и словно бы в интересной компьютерной игре с автогонками, что она даже не успела испугаться.

Джип завис в воздухе, казалось бы, на целую вечность. Словно вот-вот вмешается властная рука реальности и вернет все на свои места, «Опель» перевернется, и тогда под чудовищной нагрузкой изломятся хрупкие человеческие кости…

Но джип плавно приземлился на песок, чуть подпрыгнул, его занесло, развернуло и посадило-таки на бок. Машина протащилась по берегу, вздымая фонтаны серой глинистой породы и мокрого песка с примесью тины, и остановилась в двух шагах от линии прибоя.

Стоящие возле белого катера «Амур» трое мужчин и одна женщина в изумлении воззрились на то, как из спланировавшего с шестиметрового обрыва джипа, мощным ударом выбив заклинившую дверцу, вылез молодой мужчина с разбитым в кровь лицом и выволок из салона девушку в полуобморочном состоянии.

– Господи-и-и… – только и смог выдавить один из хозяев «Амура», роняя садок со свежевыловленной рыбой.

Мужчина с разбитым лицом подхватил девушку на руки и бросился к остолбеневшим дачникам.

– Мне нужен ваш катер, – быстро сказал он.

– Но… – начал было мужик, выпустивший из рук садок с рыбой.

– Да какие еще «но»! – рявкнул Влад, одним прыжком заскакивая на катер вместе с Инной. – Не видите, что ли? Вернут вам ваш катер, обязательно вернут. Ну! – прикрикнул он и осторожно уложил Инну на корме. – Быстрее же… и уматывайте отсюда, если не хотите, чтобы вас перестреляли к ебеням!

Когда «уазик» с ошеломленным и взбешенным таким неожиданным развитием событий Маметкулом выехал на край обрыва, белый «Амур» был уже в двух сотнях метров от совершенно пустынного берега.

Маметкул в сердцах ударил по рулю и головокружительно выругался. Потом задумался и наконец зло рассмеялся.

– Учись, баклан, как нужно делать дела, – повернулся он к не менее пораженному свиридовским маневром автоматчику, – чтоб мне сдохнуть, но такого парня, как этот, который только что ушел от всех нас, как от пуганых щенков… нет, такого я еще не видел! Просто черт знает что. Впрочем, не все так плохо, – продолжал Маметкул, – у нас еще остался приятель того молодца, если, конечно, этот поп не перебил там в мое отсутствие всех, кого не успел грохнуть его сбежавший дружок. А тот, на катере, – он обязательно вернется. Для этого имеется уйма причин.

– Он еще в монастыре хотел выручать того, здорового, которого Леха вырубил прикладом, – сказал автоматчик. – Дернулся уж было в ту сторону, да передумал.

– Он, конечно, сунется сначала к ментам, – проговорил Маметкулов, – а если те его упустят, чего я не исключаю, придет сюда сам.

– Тоже мне… Арнольд Шварценеггер в фильме «Коммандо», – скептически фыркнул автоматчик.

Маметкулов косо посмотрел на своего амбала и вдруг с размаху выдал ему хук с правой по челюсти так, что тот вывалился из машины. После этого Маметкулов с чувством исполненного долга выудил из бардачка «уазика» мобильный телефон, тот самый «Nokia», который он собирался оставить Алене, и набрал ульяновский номер.

– Александр Сергеевич, – четко проговорил он, – это Маметкулов. Ситуация изменилась. Нет… нельзя сказать, что к худшему, но и о существенном улучшении говорить было бы самонадеянно.

И он вкратце изложил невидимому собеседнику события сегодняшнего бурного утра.

– Таким образом, субъект номер один с Инной движется на белом катере «Амур», по-видимому, в сторону Ульяновска. Второй у нас. Так что постарайтесь соответственно распорядиться, Александр Сергеевич. Субъект номер один очень опасен. У меня все.

Когда разговор завершился, пришедший в себя автоматчик боязливо покосился на своего шефа и осторожно спросил:

– А с кем это ты говорил, Маметкул?

– Ты же слышал – с Александром Сергеевичем, – с неожиданным добродушием ответил тот.

– С каким еще?..

– Ты что, с луны свалился? Ни разу не слышал по телевизору: «До дня рождения Александра Сергеевича осталось столько-то дней». Вот сегодня его день рождения, шестое июня. Я и поздравил.

Маметкул, крайне довольный своей шуткой, отрывисто захохотал.

– Да, Инка, вот тебе и приключения Петрова и Васечкина, – протянул Свиридов, подставляя разбитое лицо потокам свежего встречного ветра. – Помнишь, такой фильм в детстве был?

Инна молчала. Наступила нервная реакция, и ее словно бы парализовало неумолимой ватной слабостью, властно охватившей все тело. Стихла даже боль от многочисленных ссадин, ушибов и царапин, даже тех, которые были достаточно серьезными.

Она неподвижно смотрела на мелькающую за бортом серебряную струю разрезаемой катером воды и молчала. Не было сил ни шевелиться, ни говорить, ни даже думать.

– Ничего, – сказал Влад, – через час доедем до Ульяновска, а там что-нибудь придумаем. Афоню жалко… но ничего, он и не в таких передрягах бывал. Выживет, сукин сын.

Инна облизнула пересохшие губы и с трудом проронила:

– Только причалим, где я тебе скажу. Я не хочу, чтобы нас выследили отцовские ищейки.

– Отцовские? – удивленно спросил Влад. – Но…

– Да не спрашивай ты! – с неожиданной агрессией выкрикнула она, а потом добавила совсем тихо: – Я расскажу тебе. Обязательно. Но чуть позже.

– Может быть слишком поздно, – проговорил Свиридов. – Вот что… Ты можешь не выкладывать мне все, что знаешь, но ответь на один вопрос: Маметкул имеет связи в МВД и спецслужбах… или что-то в этом роде?

– Да, – не задумываясь, ответила она.

– Так я и знал. Это несколько меняет дело, но не так чтобы уж очень.

В этот момент на траверзе катера показалась моторная лодка, движущаяся по меньшей мере в полтора раза медленнее, чем свиридовский «Амур». Влад прицокнул языком и сказал:

– Вот и все, Инка. Думаю, что мы сможем-таки спокойно пообедать, хотя, надо признать, это в большей степени зависит от тебя, чем от меня. – С этими словами он резко вывернул руль, сближаясь с высмотренной лодкой, и вскоре «Амур» лег на параллельный курс всего в паре-тройке метров от нее, сбросив скорость едва ли не вдвое.

Все последующее было связано с операцией обмена катерами, причем Владу пришлось применить все свое красноречие, чтобы уговорить несговорчивого владельца жалкой посудины принять вместо нее великолепный, еще достаточно новый быстроходный катер.

Тот долго колебался, прикидывал, не без оснований полагая, что ему хотят всучить краденое добро. Потом извечная российская тяга к халяве победила голос разума, мужичонка прыгнул в «Амур» и, перебросив туда весь свой нехитрый скарб, тут же с поросячьим восторгом врубил по газам.

– Одним словом, какой же русский не любит быстрой езды! – резюмировал Влад, заводя престарелый слабосильный моторчик и глядя вслед бешено несущемуся «Амуру» с вихревой пенной струей в кильватере.

– Но зачем ты это сделал? – недоуменно спросила Инна.

– Скоро поймешь. А сейчас ложись на лавку да прикройся вот этой тряпкой, чтобы тебя не было видно с воздуха. – Свиридов швырнул ей какой-то замасленный, грязный лоскут, правда, довольно приличных размеров, а сам натянул на голову серую примятую фуражку да накинул на плечи рубашку – эти вещи владелец старой посудины оставил по настоятельной просьбе Влада.

Они проехали еще с километр, Инна высунула голову из-под тряпки и спросила:

– Ну и где оно, твое объяснение?

– Да вон он, родимый, свет ясен месяц, – отмахнулся Влад и показал куда-то в сторону.

Именно оттуда, откуда-то из-за островов, послышался характерный шум пропеллера, и на простор небесный явился упомянутый Свиридовым свет ясен месяц – патрульный вертолет, без сомнения, полный решимости осуществить функции группы захвата. Он, ясное дело, проигнорировал утлое суденышко Свиридова и бодро понесся в ту сторону, куда мчался белый «Амур», пилотируемый любителем халявы.

– Вот так, – сказал Влад, – а теперь представь, если бы эта штука зависла над нами на высоте метров этак пять, наставила на нас пару пулеметов, а бравый старлей в микрофон доброжелательно порекомендовал нам не искушать судьбу и сдаться. А в общем, дело оказывается куда серьезней, чем я предполагал. Твой Маметкулов в самом деле связан с какими-то крупными чинами в МВД.

Он хотел сказать «с твоим отцом», но передумал и выбрал более обтекаемую формулировку. Впрочем, она прекрасно поняла.

– Слушай, Володя, а как ты понял, что те рабочие собираются на нас напасть? – медленно проговорила она. – Я же не успела тебя предупредить, что…

Свиридов покачал головой.

– Ты видела их глаза? Монастырский двор был затенен, а у них были совсем крошечные, точечные зрачки. Я заметил это сразу, едва их увидел. Помнишь, как они вскакивали после ударов, которые и Фокин бы переваривал не меньше минуты? А тот, которому я сломал руку? А еще один, который продолжал спокойно идти на меня с ножом в плече с таким лицом, словно его укусил назойливый комар, и только? А ведь нож-то был не какой-нибудь шаляй-валяй, а спецназовский метательный нож «Оса» из комплекта особых ножей выживания «Бобр-1». А сам «Бобр» был у еще одного такого «рабочего».

– И зачем вас понесло в этот монастырь? – простонала она. – Ведь как по заказу! А я-то… Ведь я знала, что монастырь – это логово Никольского и Маметкулова! Ведь я все это знала… а вы, наверно, при мне говорили, куда собираетесь ехать, в то время как я там по пьяной лавочке… Получается, что я и подставила вас под пули этих ублюдков.

Она схватилась за голову и ткнулась лбом в грязную тряпку, прикрывающую ее ноги.

– Ну разве я могла думать, что такое бывает? Что вы, люди, с которыми мне так спокойно, прямиком отправитесь в этот ад? У меня и мысли не было, даже когда мы остановились у ворот… Господи!

– Бывает, – вздохнув, произнес Свиридов, – они, вероятно, сами не ожидали такого подарка: приехали их обидчики, которых они безуспешно пытались захватить, да еще взяли на себя труд привезти самих «обиженных». Гуманисты, черт возьми! Тут, конечно, оставалось действовать только по одной технологии: тащить и не пущать!

Влад причалил там, где указала Инна: у какой-то грязной станции, состоявшей из трех криво уложенных железобетонных плит и искореженной, насквозь проржавевшей арматуры, настолько изношенной, что затруднительно было определить, для чего же она здесь устанавливалась изначально. Свиридов завел лодку под какой-то ржавый кровельный лист, свисавший с пролета арматуры и невесть каким образом сюда попавший. Потом он фактически перенес Инну на руках до твердой земли и сам опустился на молодую, но уже порыжевшую от грязи редкую траву, растущую какими-то нелепыми клочками.

Влад вытер ребром ладони губы и сплюнул на землю. Во рту тлел горький привкус то ли гари, то ли прибрежной пыли вперемешку с характерным привкусом крови, который ни с чем не спутаешь.

– Горько, – тупо пробормотал он, словно шафер на свадьбе, но на этот раз расхожая формула утратила свой привычный смысл. Инна, очевидно, не услышала этой обмолвки Влада.

– Сейчас мы пойдем на квартиру к одному моему другу, – сказала она. – Ты только чего не подумай… Он нам поможет. Правда, есть один нюанс: его сейчас нет дома. Ничего, если мы войдем в пустую квартиру?

– Лично я входил в пустые квартиры много раз и поэтому никаких угрызений совести не испытываю. Только ты что… собралась взламывать дверь? Ключей у тебя явно нет.

– А ты не смог бы открыть тщательно запертую дверь? – лукаво прищурившись, спросила Инна.

Свиридов задумчиво поскреб в затылке.

– А есть ли необходимость выбалтывать мои профессиональные тайны?

– Как сказал вор-домушник, открывая бронированную дверь, – продолжила Инна. – Впрочем, ты прав. Дима оставлял мне в укромном месте ключи, чтобы я в случае необходимости приходила к нему. Я редко использовала подобную возможность…

Она замялась, и Свиридов почему-то подумал, что Дима будет очень рад, если на этот раз Инна все-таки возьмет ключи из тайника и придет к нему домой.

Даже вместе с ним, Свиридовым.

– А это далеко? – спросил Влад.

– Если пешком, то минут семь, – ответила девушка. – Я же специально попросила тебя остановить именно здесь.

…Под углом старого кирпичного гаража во дворе пятиэтажного панельного дома Инна выкопала покрытую ржавчиной железную коробочку. В ней действительно оказались ключи. Инна засмеялась, покрутила их на пальце и сказала, что последний раз брала их в одиннадцатом классе.

– А кто он? – спросил Влад, когда они вошли в небольшую темную прихожую, где Инна обессиленно рухнула на низенький пуфик возле довольно-таки пыльного трюмо. – Единственное, что я могу о нем сказать, это что он не женат и у него нет постоянной подруги.

– Почему ты так решил?

– А посмотри на это зеркало, – сказал Свиридов и ткнул пальцем в трюмо. – Слой пыли чуть не в сантиметр. Хотя, откровенно говоря, в наше время это не показатель.

– Он капитан ФСБ, Володя, – серьезно сказала Инна, – и самый хороший и честный человек из всех, кого я когда-либо знала.

– Для капитана ФСБ это действительно редкость, – ядовито отозвался Свиридов.

– А ты, судя по всему, не особо расположен к властям, – подозрительно выговорила девушка. – Кто ты вообще такой?

– Замечательно сказано, – усмехнулся Влад. – Только прежде чем начать почти семейные разборки, я хотел бы принять душ. После всех этих передряг я изрядно потрепан.

– Я первая! – негодующе воскликнула Инна и посмотрела на свое рваное, грязное платье и разукрашенные синяками и царапинами руки и ноги.

Но Свиридов уже закрыл дверь.

– Ах вот как! – гневно пробормотала Инна и одним движением разодрала многострадальное платье от груди до подола, оставшись в том самом купальнике, в котором Влад впервые увидел ее на пляже «Алого Горизонта».

Через секунду верх купальника полетел в один угол, а трусики – в другой. Чтобы дать представление о том, с каким энтузиазмом Инна это делала, достаточно упомянуть, что вообще-то купальник был сплошной.

Она рассмотрела в зеркало свое великолепное тело, при виде которого побледнели бы от зависти все греческие богини (надо сказать, по современным меркам они были несколько толстоваты) и западные манекенщицы (вот они против Инны проходили бы разве что по меркам сушеной трески).

Ее фигуру не портила ни полоса грязи на плечах, ни здоровенная ссадина на левой руке, ни царапина наискосок от внутренней части бедра до колена.

Она решительно направилась в ванную, и надо признать, никакие Свиридовы в этот момент ее не интересовали ни в малейшей степени. Она просто была до крайности рассержена тем возмутительным обстоятельством, что какой-то мужик пренебрег ее правом приоритета на мытье в ванной.

Она дернула дверь на себя и ступила босой ногой на мокрый кафель.

Свиридов уже намылил голову и преспокойно тер себя мочалкой, включив душ и при этом даже не задернув мутную целлофановую занавеску.

– Безобразие! – негромко произнесла она и вырвала мочалку из рук. – А ну… помой ее, намыль снова и потри мне спину, мужлан!

Влад скользнул взглядом по ее телу и, одобрительно присвистнув, отозвался:

– Я с удовольствием, но ты же вырвала у меня мочалку. Как я могу ее намылить?

– На!

Влад принял мочалку, но в ту же секунду поскользнулся и, чтобы сохранить равновесие, схватился за Инну. При этом его пятерня словно нарочно проехалась наискосок по ее груди и животу и так далее до левого колена.

– Но-но! – прикрикнула она, не без труда скорчив сердитую мину. – Только без рук!

– Интересная игра, – пробормотал Влад и, намылив мочалку, бесцеремонно развернул девушку спиной к себе и начал усердно драить ее изящную хрупкую спину с такой яростью, словно перед ним был здоровенный мужик, завсегдатай банных процедур.

Она сначала ойкала и ежилась, а потом начала орать, но Влад не обращал на это никакого внимания. Такой же экзекуции были подвергнуты и остальные кожные покровы Инки, при этом лицо Свиридова оставалось спокойным и сосредоточенным и не отражало ни малейших эмоций… как будто этот человек всю жизнь только тем и занимался, что мыл красавиц. Потом он окатил ее прохладной водой из душа и сказал:

– Ну вот, готово… полотенцем вытирать или сама справишься?

– Ой, нет! – Она пулей выскочила из-под душа и закуталась в просторное махровое полотенце. – Ты с меня всю кожу сдерешь. Когда ты меня мыл, у меня было такое ощущение, словно я попала под наждачный круг… Знаешь, на котором ножи точат?

Свиридов молча натирал себе спину и грудь.

– Ты плохо трешься, – заключила она, – меня ты тер не так. А ну-ка дай!

Она увлеченно закусила губу и начала с ожесточением натирать ему спину, пока наконец он не сказал:

– Что ты трешь в одном месте, я же скоро стану тонкий, как промокашка… надраишь до дыр.

– Повернись.

Он послушно повернулся.

Она долго смотрела на его усталое мужественное лицо, на широкие мускулистые плечи и крепкие ключицы, на одной из которых алел глубокий свежий шрам. Ее взгляд скользнул ниже, и вдруг она беспомощно, по-детски осела в угол и, зажав мокрую голову руками, заплакала.

– Ну… – протянул Свиридов, – только этого и не хватало. – Он выпрыгнул из ванной и, присев на корточки рядом с ней, погладил девушку по голове: – Успокойся же, господи, Инка. Только два дня знакомы, а ты мне уже второй раз устраиваешь такое, понимаешь, мокрое дело, прости за каламбур. Непорядок.

Инка подняла голову и через силу улыбнулась, а потом пролепетала:

– Мне стало так страшно… Ты не понимаешь, на что я иду. Но когда ты сел рядом, стало спокойно… Это, наверно, потому, что ты спокойный. Иногда слишком спокойный.

– Я? – улыбнулся он. – Да я самый взбалмошный человек на этом свете. Спроси хотя бы у Афанасия.

Он поцеловал ее в приоткрывшиеся навстречу ему губы, и тогда словно вспыхнуло и спеленало их разрядом неотвратимого властного порыва. Она сомкнула руки на его шее, Влад легко подхватил на руки выгнувшееся божественное тело и понес Инну в комнату.

– У тебя горькие губы, – проговорила она…

Глава 7

«Грех» бизнесмена Никольского и генерала Кострова

Фокин пришел в себя оттого, что кто-то с заслуживающей лучшего применения настойчивостью пинал его в бок, время от времени выпуская в атмосферу односложные грубые ругательства.

– Ну хватит, ты! – услышал он чуть поодаль суровый властный голос, в котором мелькали сдержанные аристократические нотки. – Отойди от него.

Он открыл глаза и увидел перед собой строго улыбающееся лицо молодого мужчины лет тридцати, аккуратно выбритого и одетого в стильный светло-серый костюм.

– Мне очень жаль, что все так произошло, – сказал мужчина. – Но вы влезли не в свое дело, дорогой господин… не знаю, как вас по имени-отчеству. Вы проявили замечательное упорство в ситуации, которая вовсе того не требовала. Благодаря вам мы понесли некоторые издержки, которые вы и ваши друзья, без сомнения, не откажетесь возместить.

Фокин поднял голову: у дальней стены на низком диване сидел Константин Макарыч с Наполеоном на руках, а рядом отец Велимир увидел Алену, бледную, как подол ее белого платья. Свиридова, однако, не было, и это наполнило приунывшего было Афанасия чувством относительной уверенности в будущем.

– Мои друзья? – осторожно переспросил он, стараясь вложить в свои слова как можно больше робости и почтительности. – Но я не вижу… простите, а где мой друг Влад?

Мужчина в сером костюме снисходительно улыбнулся.

– Вы блестяще играете испуг, – сказал он. – Значит, мне не придется в вас разочароваться.

Инна была дочерью генерал-майора МВД Александра Сергеевича Кострова, который, как известно, некоторое время возглавлял милицию Ульяновской области. Он и до своего возвышения никогда не был мелкой сошкой, и потому его благосостояние и положение в обществе было безукоризненно и вызывало зависть многих не столь удачливых в жизни людей.

Александр Сергеевич всегда был удивительно удачлив. Во всем, начиная с благозвучного имени-отчества, которое, как известно, носил величайший русский поэт. Он быстро продвигался по службе, внушал доверие начальству и окружающим и потому имел обширные и разносторонние связи и знакомства.

Наконец, он необыкновенно нравился женщинам.

Думаю, не будет откровением сказать, что при словосочетании «генерал-майор МВД» у большинства граждан России возникает устойчивая ассоциация: важный лысый начальственный тип с квадратной челюстью и в грозном форменном мундире, в лучших традициях российской исполнительной власти гаркающий то «Не потеррплю!», то «Ррраззорррю!». Генерал Костров был совершенно иным. Высокий, статный, элегантный, с несколько сомнительным чувством юмора, которое все, однако, находили очаровательным. Любимец подчиненных (!!) и женщин.

Впрочем, стоит сказать, что не все было благополучно в жизни и у этого баловня судьбы.

А именно семья.

От первой жены у него остались чудовищные воспоминания и на голове шрам от сковороды. От второй жены – дочь Инна. С третьей он жил всего несколько лет и успел дать жизнь сыну Саше и совсем еще маленькой дочери Юле. Им генерал, в августе 1998 года вышедший в отставку накануне своего полувекового юбилея, и посвящал большую часть своего свободного времени.

Со старшей дочерью у генерала были прекрасные отношения. Он устроил Инну в лучший вуз в городе, предлагал ей переехать в Москву и брался устроить ее московское будущее. Она отказалась, потому что не привыкла жить одна и вообще панически боялась внешнего мира.

Все кардинально изменилось после того, как отец познакомил Инну с бизнесменом в сфере шоу-бизнеса, выпускником института кинематографии, а ныне блестящим клипмейкером Сергеем Никольским, и не менее блестящим офицером морского спецназа, а до того – чемпионом Европы по тайскому боксу Игорем Маметкуловым.

Оба были весьма эффектные мужчины, оба до чрезвычайности понравились Инне, и ее старый скромный друг Дима Григорьев как-то сразу отошел на второй план.

Неизвестно, какие планы вынашивал генерал, знакомя свою редкостно красивую дочь с этими в высшей степени замечательными людьми, но случилось то, что и должно было случиться – девушка по уши влюбилась в красавца Маметкулова и даже решилась на необыкновенно глупый и опрометчивый поступок: переехала к нему.

Если бы она только могла представить, к каким последствиям приведет этот жест безоглядно влюбленной женщины!

Она полагала, что то время, которое она провела с Игорем, станет счастливейшим в ее жизни, но так не бывает. Ей суждено было снять розовые очки, через которые она до того времени смотрела на жизнь в целом и в особенности на Игоря Маметкулова.

…Никольский, Костров и Маметкулов встретились недаром. Августовский кризис, который для многих высокопоставленных и богатых людей оказался не столь болезнен, перевернул все их жизненные устои. Фирма, которую возглавлял Никольский, чудом удержалась на грани, за которой маячило зловещее слово «банкротство». От этого фирму спасло только вмешательство могущественного и богатого Александра Сергеевича Кострова.

В голове изобретательного недавнего деятеля шоу-бизнеса роились проекты один другого заманчивей, и для претворения их в жизнь он не брезговал привлекать к сотрудничеству самых что ни на есть подозрительных и сомнительных людей.

Одним из таких людей был Никита Билич, бывший аспирант университетской кафедры органической химии; он мотал срок за торговлю наркотиками и по непонятной причине был досрочно освобожден. В криминальных кругах он проходил под прозвищем Никитич.

Другим человеком был известный своей жестокостью Игорь Маметкулов, бывший спецназовец, знаменитый и титулованный тай-боксер.

Однажды Никольский – это было примерно в пору утверждения Примакова на посту премьера – пришел к Кострову и заявил буквально с порога:

– Александр Сергеевич, есть идея.

Идея состояла в следующем: Никольский предлагал запустить проект развлекательной шоу-студии, которая снимала бы ошеломительные ролики и фильмы на известные сюжеты русских писателей. Сергей Иванович заверил генерала, что проект, имеющий в своей основе «russian exotic», будет хорошо реализуем на Западе. В доказательство он привел свою договоренность со шведским концерном «Private». Разумеется, Костров понял, какого рода кино– и видеопродукцию вознамерился выпускать Никольский под маркой «SIN Studio», дочернего предприятия основной и весьма успешно до недавнего времени функционировавшей фирмы «Калипсо».

– Че, значит, порнуху штамповать собрался?

– Александр Сергеевич, – изобразив на лице бесконечное терпение, проговорил Никольский, – в России сейчас денег нет. Они есть только на Западе. А единственное, что имеет сбыт на Западе после радений господина Кириенко, это наша нефть, газ, кое-что из военной техники и еще русские женщины. С нефтью и газом, сами понимаете, не ахти… все-таки ни Алекперов, ни Вяхирев в родне не значатся, а зенитные комплексы С-300 вещь, конечно, занятная, но я и не «Росвооружение». Зато в шоу-индустрии у меня большие связи и большие знакомства, в том числе за границей. Сейчас, сами понимаете, безработица, и я могу нанять таких профессионалов своего дела, что все студии в Западной Европе и Скандинавии удавятся от зависти. Если подойти к этому обстоятельно, эта индустрия – золотое дно. Да и в нашей стране, я думаю, определенный сбыт будет иметь место, хотя на большие сборы от продаж рассчитывать здесь пока не приходится. Оборудование, персонал такой студии, рабочий процесс и сбыт готовой продукции – все это я беру на себя. Не хватает одного – помещения.

– И ты что, хочешь, чтобы я нашел тебе помещение?

– Оно уже найдено. Осталось получить разрешение на его ремонт и эксплуатацию.

– И что это за помещение? – не без интереса спросил Костров.

– Знаете пансионат «Алый Горизонт»? Вы должны знать, Алесан Сергеич, наверно, не раз отдыхали.

– Ну, знаю, – ответил тот.

– Возле него, километрах в пяти в сторону от Волги, находится монастырь, кажется, женский. Запущенное зданьице, между прочим.

– Монастырь? – воскликнул Костров, а потом вдруг рассмеялся. – Да ты в своем уме, Сережа? Порностудия в монастыре? Да такое только в кино бывает.

– А я о чем говорю? – усмехнулся Никольский. – Местный митрополит, если не ошибаюсь, ваш хороший друг, не раз вместе на охоту да по дачам с девочками ездили. Попросите, он вам все подпишет без базара.

Костров задумался.

– Глобально мыслишь, Сергей, – наконец выговорил он. – Ну хорошо… только надо будет как-то мотивировать это юридически, и чтобы мое имя не фигурировало рядом с твоей студией.

– Да о ней вообще никто знать не будет, – заверил его Никольский. – Эта варварская страна еще не дошла до той стадии цивилизованности, чтобы легально иметь такие продвинутые заведения.

Известную особенность российского законодательства – закон что дышло, куда повернешь, туда и вышло, – Никольский и Костров использовали на полную катушку. В результате счастливые монахини встречали хлебом-солью своих радетелей и избавителей от нищеты. А потом смотрели сквозь пальцы на то, как параллельно с ремонтом самого монастырского здания возводится новый корпус, в котором, собственно, и должно было располагаться любимое детище Никольского, называемое «головным офисом» фирмы «Калипсо».

– А почему «SIN Studio»? – как-то спросил генерал.

– Потому что-то SIN – это мое Ф.И.О.: Сергей Иванович Никольский, – ответил тот, – а английское слово «sin» переводится на русский язык словом «грех». Красиво обыграно, правда?

Инна тем временем блаженствовала со своим любимым Маметкуловым. С отцом она на этой почве рассорилась, и ссора была достаточно серьезна, потому что тот не привык, чтобы шли поперек его воли. Наконец он заявил, что Инна ему не дочь и может делать все, что ей заблагорассудится.

Под коммуникабельной оболочкой генерала, как оказалось, скрывался тиран и деспотичнейший из отцов.

Инне было все равно.

Но и с Маметкуловым у нее вскоре не заладилось. Он где-то пропадал целыми днями, потом это начало распространяться и на ночи. А она оставалась одна.

Однажды Маметкулов пришел домой в прекрасном настроении, бросил Инне пачку долларов и сказал, что заработал на полную катушку новый филиал их фирмы. Сказал, что по этому поводу будет банкет и что он сейчас уходит на этот банкет. Ее с собой, естественно, взять не может.

Инна попыталась возражать, но он пришел в бешенство, обозвал ее сучкой, дурой и другими столь же лестными наименованиями, а потом, недолго думая, ударил по лицу. Чуть-чуть, вполсилы, так сказать, но у бывшего чемпиона Европы по тайскому боксу и это получилось достаточно убойно.

Выполнив свою благородную миссию, Маметкул хлопнул дверью, тщательно запер ее и удалился.

Оскорбленная девушка поклялась жестоко отомстить негодяю, каких, по ее мнению, не было от сотворения мира. Клятвы эти она сопровождала опустошением бутылки коньяка (хорошо, что не нашла никаких транквилизаторов – в смеси с алкоголем они действуют совершенно по-иному), потом вытащила из потайного угла маленький пистолет и решительно направилась к двери с твердым намерением застрелить Маметкула, а там будь что будет.

И только тут ей пришло в голову, что она не знает, куда именно он поехал.

Инна вспомнила, что ее отец, генерал Костров, был не чужд деятельности фирмы «Калипсо» (как и еще нескольких фирм в городе). Пьяному море по колено, и она сделала то, на что никогда бы не пошла в трезвом виде: позвонила отцу и довольно невежливо спросила, где находится новый филиал фирмы «Калипсо» и куда это поехал Маметкул.

Генерал Костров заколебался, но Инна стала кричать на него и заявила, что он, отец, не хотел, чтобы она встречалась с Маметкуловым, а теперь не дает ей порвать с ним.

– Монастырь возле «Алого Горизонта»… там твой Маметкул! – брякнул выведенный из себя генерал. – Только лучше не езди туда, хуже будет…

Он боялся, как бы она в таком состоянии не натворила черт-те чего, а Инна подумала, будто он ей угрожает, и закричала, что она плевать хотела на его предупреждения. Она, мол, давно знает, что папаша якшается с мафией.

И бросила трубку.

Генерал хотел было поехать к дочери и удержать ее от опрометчивых шагов, а потом подумал… с какой стати? Еще не хватало, чтобы он, генерал Костров, встревал в пьяные разборки дочери и ее любовника.

И сел читать «Спорт-Экспресс».

Взбешенная девушка допила коньяк, попыталась открыть дверь, а когда это ей не удалось, несколькими выстрелами разбила заблокированный замок, а два других с трудом открыла дрожащими от нервного возбуждения руками.

Вырвавшись на свободу, она подумала, что, может, лучше поехать к подруге Камилле, которая жила одна. Купить двойную дозу кокаина – себе и ей. Денег-то полно. Но тут перед глазами всплыло так неожиданно ставшее ненавистным красивое лицо Игоря, и алая пелена бешенства застила взор.

…До монастыря она буквально долетела на своей новенькой «девятке», которую перед самой ссорой подарил ей отец. Железных ворот, которые впоследствии вышиб Свиридов, еще не было, а деревянную «времянку» она выбила и на полной скорости влетела в монастырский двор.

На втором этаже нового корпуса пылали зарева огромных окон. Она ворвалась внутрь, как разгневанная фурия, и промчалась по оказавшемуся пустынным длинному коридору. Ее внимание привлекли голоса и полоска молочно-белого света, пробивавшаяся из полуоткрытой двери. Неожиданно для самой себя она оттолкнула стоявшего в дверях рослого охранника и, распахнув дверь, ворвалась внутрь.

Это был просторный, ярко освещенный зал. Посредине располагалось то, в чем ее уже помутившееся сознание определило съемочную площадку.

То, что творилось на этой съемочной площадке, отказывалось фиксировать самое искаженное сознание.

Перед объективом кинокамеры плюгавого косматого оператора происходила какая-то разнузданная бесстыдная оргия. Непонятно, кто с кем и чего… из переплетения высовывались поочередно чьи-то голые руки и ноги. Чуть в стороне стоял голый «актер» в парике под Леля из «Снегурочки». Он выставил перед собой руку, а невысокий плотный мужчина с ярко-рыжими волосами делал ему внутривенную инъекцию.

– Никитич… – в ужасе пробормотала Инка.

Она знала этого рыжего. Никита Билич. В свое время генерал Костров, который был тогда еще полковником, посадил его за торговлю синтетическими – самопальными, но очень высокого качества – наркотиками.

– Инка, а ты что тут делаешь? – вплыл в левое ухо знакомый мягкий голос.

Она обернулась и увидела Никольского с бокалом шампанского в руке, а за его спиной – рослую фигуру и мрачное лицо Маметкулова.

– Сережа… – пролепетала Инна. – Что это?

– А, это? – Никольский окинул взглядом съемочную площадку. – Это заключительная сцена колядования как их… берендеев из «Снегурочки». Да ты не нервничай, Инночка.

– А что тут делает Билич?

Лицо Никольского приобрело необычайно жесткое для него выражение. Ответил Маметкулов:

– Ты стала не в меру любопытной, дорогая. Я же велел тебе оставаться дома.

– Ах ты, козел! – прошипела Инна и, выхватив бокал из пальцев Никольского, швырнула им в оператора.

Бокал попал в камеру и окатил съемочную группу шквалом мельчайших осколков. Кто-то порезался и болезненно вскрикнул, оператор как ни в чем не бывало продолжал снимать.

– Стоп! – крикнул Никольский и подошел к Инне вплотную. – Ты что же, милая, не понимаешь, что идет творческий процесс?

– Это?.. – Она задыхалась и не находила слов. – Со стимуляторами?

– Что бы ты понимала! – мягко выговорил Сергей Иванович, и это показалось куда более зловеще, чем его предыдущий окрик. – Здесь, если бы ты только знала, есть немало заслуженных и талантливых людей. Из московских театров, с региональных конкурсов красоты и модельных агентств.

– Да как же они согласились? – пролепетала Инна.

– Согласились, – угрюмо сказал Маметкулов. – И ты согласишься, если уж сюда приехала, шалава.

– Да я… – начала было она, но мускулистые руки Маметкула мгновенно скрутили отбивающуюся девушку. – Да мой отец…

– Твой отец, крошка, – саркастически выговорил Никольский, – твой отец и помог нам все это организовать. Хочешь, покажу тебе бумаги за его подписью?

«Лучше не езди туда, хуже будет…» – всплыли в памяти слова отца. Все поползло перед глазами, как стеклышки калейдоскопа, и, хрипло выдохнув, она потеряла сознание.

– Ее нельзя выпускать отсюда, – сказал Никольский. – Если об этом узнает генерал, все пропало.

– Генерал с ней в контрах, он и не вспомнит, что она сюда ездила. Главное – не выпускать ее отсюда.

С тех пор Инна была переведена на положение рабыни. Нет, ее даже выпускали на пляж «Алого Горизонта». Но под присмотром четырех верных амбалов Маметкула.

Это продолжалось до тех пор, пока девушка не попалась на глаза Владимиру Свиридову…

– Ты не представляешь, Володя, что значит идти против собственного отца, – проговорила Инна. – Он ведь, и он… он первый отрекся от меня и бросил на поживу этим ублюдкам… Ты ведь тоже так считаешь?

Свиридов, который только что выслушал жуткую и несообразную историю дочери, преданной собственным высокопоставленным и респектабельным отцом ради корыстных и преступных интересов, долгое время молчал, а потом сказал:

– Конечно. Впрочем, во всем этом нет ничего удивительного для нашего времени, Инка. Я слыхал истории и похуже. Очень плохо…

Он повернулся на бок, скользнул почти нежным взглядом по ее растерянному и слепо доверчивому лицу и подумал, что она еще очень молода, почти девочка. И вот такое выпало в жизни.

– Но ты права, – сказал он, – ты права… мы будем играть против них.

При слове «играть» Инна протянула руку и, повернув к себе его лицо, спросила:

– А теперь твоя очередь. Ты только что сказал: «Мы будем играть против них». То есть мы в одной команде. Я сама это выбрала… да. Но я не знаю о тебе ничего, кроме твоего имени, а ты кажешься мне опасным, очень опасным. Опаснее Маметкула.

– Тебя всегда тянуло к опасным мужчинам? – усмехнулся он. – Ну, что я? О себе я много не скажу. Служил в спецназе, воевал в Чечне. Вот и все.

– Тебе, вероятно, приходилось много убивать?

Он посмотрел на ее губы, так просто вытолкнувшие эти незамысловатые и в общем-то справедливые слова, и ответил одним коротким, как выстрел, словом:

– Да.

…Да, ему приходилось много убивать. В спецгруппе ГРУ «Капелла», которая, номинально являясь подразделением разведки, работала как контрразведка. В Чечне, где он был всего две недели и тем не менее мог говорить о войне на этой северокавказской территории как о полноценном этапе в своей боевой биографии. Наконец, в посткапелловском периоде, когда он уволился из спецслужб по ранению и стал вести образ жизни рядового законопослушного гражданина.

Правда, рядовым он никогда не смог бы стать, а законопослушности его хватило на один день. Дальше все покатилось так, как предначертывала неумолимая судьба и его, Влада, собственные навыки и инстинкты.

Это были навыки и инстинкты элитарного, высококлассного, всесторонне, в том числе и на морально-этическом уровне, подготовленного киллера. Он не считал себя убийцей, слепым и жестоким орудием мести в руках других, несравненно более могущественных, личностей. Скорее он определял свою миссию в мире как миссию чистильщика – миссию неприятную, горькую и кровавую, от которой он все время сознательно уклонялся, но что-то снова и снова возвращало его на путь, определенный еще его учителями в «Капелле» – полковником Платоновым и профессором Климовским.

О последнем Влад вспоминал часто, хотя чаще использовал навыки, заложенные именно Платоновым. Он вспоминал, как на занятиях по этике и философии, проводимых с таким блеском, каким отличались немногие в тогдашнем СССР, да и во всем мире, профессор Климовский начисто забывал говорить о Марксе, Фейербахе, Ленине, наконец.

На первом плане у Михаила Иосифовича всегда были гении иррационализма – Фридрих Ницше, Артур Шопенгауэр, отец экзистенциализма Кьеркегор, знаменитые психологи Ясперс и Юнг. В донельзя переиначенном виде, однобоко выпячивающем человеконенавистническую сторону творчества этих философов, Климовский полагал, что именно они дают наиболее правильно и полно понять мир и научиться по-настоящему любить и ненавидеть.

Свиридов до сих пор прекрасно помнил учение Чезаре Ломброзо, родоначальника антропологической криминологии, которому с легкой руки профессора Климовского приписывали взгляд на человека как на носителя так называемых злокачественных антропологических стигматов. Это означало, что несчастным курсантам, в число которых входили и Свиридов, и его веселый друг Фокин, будущим элитным киллерам ГРУ, преподнесли человека как итог противоестественной и жуткой мутации обыкновенного орангутанга, а не как венец эволюции, разворачивающейся по дарвиновской рецептуре.

Как нелепое уродство.

Без сомнения, очень удачно сюда же вклинили и старика Фрейда. Все это – на правах эзотерической доктрины, неизвестной тупому марксистско-ленинистскому быдлу. Под этим туманным наименованием выводился, естественно, замечательный и просвещенный советский народ.

Разумеется, многим не удавалось усвоить эту сложнейшую и противоречивую информацию, хотя средний индекс интеллекта курсанта «Капеллы» был минимум в полтора раза выше среднего по высшей школе ГРУ, от которой и отпочковалась эта спецгруппа. И тогда на помощь приходили психостимуляторы, верно закладывающие если не непосредственно в память, так в подсознание пренебрежение к человеческой жизни – чужой и собственной, – липкое, безвылазное, граничащее почти что с ненавистью.

Как легко убивать, когда ты знаешь, что этот венец природы, на деле являющийся лишь жалкой похотливой выродившейся обезьяной, имеет права на жизнь не больше, чем иной шальной таракан, нанюхавшийся инсектицидного средства.

Непререкаемая истина в последней инстанции.

Это проскальзывало в мозгу Свиридова все реже и реже, по мере того как все дальше в прошлое уходила «Капелла» с ее жестокими апостолами – блестящим практиком полковником Платоновым и философом и мыслителем профессором Климовским. Но всякий раз, когда воспоминание приходило, оно наполняло Влада холодной яростью и какой-то неловкой и чужеродной робостью одновременно.

Поэтому он предпочитал даже наедине с самим собой не вспоминать о прошлом и не применять его уроки для решения насущных своих проблем.

Но что делать, если этих проблем слишком много? Нет, Влад не искал приключений сознательно, так, как это было раньше. Он уклонялся от них – ведь того, что он прошел на своем веку, хватило бы на десять бойцов спецназа и на сто каких-нибудь «Одиссей капитана Свиридова».

Но если Магомет не идет к горе, то гора идет к Магомету.

– Ты в самом деле очень опасный, – в который раз повторила девушка, – я, наверно, никогда не забуду, как вы с Афанасием… тогда, на монастырском дворе, вытащили этот брезентовый тюк с четырьмя маметкуловскими громилами. Я всегда панически боялась их, но в тот момент мне стало даже жаль, что их вот так, как неодушевленные предметы… Мне тогда стало страшно.

– Страшно, когда смерть человека превращается в простую и неприятную рутину, – сказал Влад. – Как это иногда бывает для меня. Ладно… когда придет твой капитан Григорьев?

– Когда я звонила ему по телефону, он обещал вырваться на обед, – ответила Инна. – Это примерно в час дня, максимум в половине второго.

– А сейчас полдень. Давай-ка одеваться, брат Инка, а то я не думаю, что твой Дима будет очень обрадован, когда увидит такую унылую мизансцену.

Глава 8

Новая сказка о попе и работнике его Балде

– Я требую составить актерский дуэт Свиридов – Фокин! – орал отец Велимир, не замечая, как темнеет от бешенства лицо сидящего неподалеку Маметкулова. – Ты же говорил, Сергей Иванович, что он далеко не уйдет.

– На данном этапе мы можем обойтись без Свиридова, – сказал Никольский, нервно барабаня пальцами по столу. – Надеюсь, вы понимаете, Афанасий Сергеевич, что только при соблюдении всех наших требований вы можете рассчитывать на смерть от старости?

– Звучит заманчиво, – сказал Фокин. – Только я до конца и не понял, чего вам от меня надо.

– Я ведь уже объяснял, – терпеливо произнес Никольский, – что наша фирма, головной офис которой находится, как это ни странно для стороннего человека, в этом монастыре, сотрудничает с шведскими производителями развлекательного видео. Большие деньги, большие перспективы. Да вот, если хотите, образец работы видеостудии при нашей фирме.

Он протянул Фокину кассету, и тот брезгливо принял ее двумя пальцами, но взглянул с явным и нескрываемым любопытством.

На ярко оформленной лицевой стороне подкассетника была изображена скудно экипированная красивая девушка в традиционном русском кокошнике и с косой, но в остальном определенно испытывающая, как уже упоминалось, проблемы с количеством одежды. Девушка мило улыбалась и держала в одной руке бутылку водки «Столичная», а в другой матрешку с ярко выписанными фрагментами женской анатомии на ее деревянном тельце. Внизу была косая надпись разноцветными буквами в лубочном стиле: «Girls of cherry trees», а еще ниже скромная подпись – «by Anton P. Tchekhoff». Ниже лейбл шведского порноконцерна «Private» и под ним мелкими буквами имя производителя этого шедевра, очевидно, по мотивам «Вишневого сада» Чехова: SIN Russian Exotic Studio.

– Замечательная вещь, – сказал Никольский. – Бедный Антон Павлович наверняка не подозревал, что в его знаменитой пьесе скрывается такой мощный сексуальный потенциал. Правда, нам пришлось ее существенно осовременить и переложить на уровень восприятия этих скандинавских и западноевропейских дегенератов. Например, Лопахин изображен типичным «новым русским», а Епиходов, это который носит забавное прозвище «тридцать три несчастья»… так он ходит в трико, как у Никулина в «Кавказской пленнице», в шапке-ушанке и постоянно пьет водку. Помимо своих основных функций, которых требуют законы жанра. А, ну да… Раневская – двоюродная племянница своего жадного и злобного дяди Березовского Бориса Абрамовича.

– И что, это у вас покупают? – насмешливо спросил Фокин.

– Еще как! Отрывают с руками. Тем более что наша продукция снята высокопрофессионально. Сам подумай, Афанасий: ну кто снимает порнопродукцию у них на Западе? Бездарности, самоучки да озабоченные. О профессионализме говорить если и уместно, то только о профессионализме третьесортных исполнителей. Разве могут они мечтать о том подборе специалистов, которые работают у меня? Здесь три оператора, все прошли школу «Мосфильма», а один работал еще и на Одесской киностудии, много известных фильмов снимал. Гримеры, осветители, декораторы, костюмеры, реквизит – все на высшем уровне. Компьютерную графику и спецэффекты – да, и такое делаем! – отрабатывает специалист, в свое время два месяца стажировавшийся в Голливуде. В Голливуде! Я хорошо использую то, что наша киноотрасль находится в постинфарктном состоянии. Иначе у меня не было бы возможности держать таких классных специалистов, как не имеют такой возможности западные продюсеры индустрии развлечений. Уважающий себя специалист просто не станет работать в такой сфере. А у меня работают, потому что никакой «Мосфильм» столько им не заплатит. У меня они получают больше, чем могли бы получить, скажем, на съемках михалковского «Сибирского цирюльника». В актеры, и особенно в актрисы, я отбираю лучших молодых людей и девушек. Моя фирма – один из спонсоров, скажем, конкурса красоты «Хрустальная корона». Конечно, я не могу привлечь к сотрудничеству победительницу, но занявшую второе место с конца – очень даже запросто. Тем более что существуют методы воздействия на организм, при которых воля подавляется первородными инстинктами. Например, существует такой замечательный инстинкт, как половой. Некоторые называют его основным. Вот так, братец.

Фокин выслушал большую часть этого монолога «героя нашего времени» с совершеннейшим спокойствием, но при последних словах: «… существуют методы воздействия на организм, при которых воля подавляется первородными инстинктами…» он обеспокоенно зашевелился и, как только Никольский завершил свою речь, агрессивно спросил:

– Это какие еще методы воздействия? Что, колете девчонкам синтетическую наркоту, после которой можно делать с ними все, что угодно?

– Ну почему же только девчонкам… – широко улыбнулся Никольский. – Бывает, что и мальчишкам. Но мальчишкам немного другое. Стимуляторы. Знаете, работа тяжелая, грузчики в порту, вероятно, и то меньше энергии тратят.

Фокин посмотрел на него исподлобья тяжелым неподвижным взглядом, а потом вдруг рванулся, и никакой Маметкул и тем более рядовой охранник не уберег бы Никольского от этого молниеносного выпада бывшего офицера «Капеллы», не будь отец Велимир с похвальной предусмотрительностью прикован наручником к мощной трубе парового отопления.

– Ну, я еще до тебя доберусь, сука, – тяжело дыша, пробормотал Фокин и опустился на табурет, на котором прежде сидел.

– В вашем положении угрожать глупо, Афанасий Сергеевич, – проговорил Никольский, широко улыбаясь, – мы с вами по-доброму, и я не хотел бы, чтобы наше взаимовыгодное сотрудничество омрачилось актом агрессии.

– Гладко горбатого заправляешь, – буркнул отец Велимир. – И чего же тебе от меня надо… деятель индустрии развлечений?

– По-моему, я уже говорил, – пожал плечами Никольский. – В связи с юбилеем Пушкина мы делаем заказ на три его сюжета. Я хотел бы привлечь вас и вашего… гм… родственника к съемкам по одному из предложенных сюжетов.

– Чего? – воскликнул отец Велимир. – И деда привлечь? Да ты что, издеваешься, что ли, Сергей Иваныч? У него же поршень заклинило, наверно, еще во время хрущевской «оттепели»!

– Какой еще поршень? – нетерпеливо спросил из угла Маметкул.

– А такой… который самый главный в акте вашего творческого процесса, – скаламбурил Фокин. – Ладно… а что за сюжет?

– «Сказка о попе и работнике его Балде», – ответил Никольский.

Фокин некоторое время недоуменно смотрел на того, остолбенело отвалив челюсть, а потом захохотал и повалился с табуретки на пол, схватившись руками за живот.

Никольский пожал плечами и махнул двум охранникам: дескать, поднимите, чего он валяется?

– А что тут смешного? – спросил он, когда Фокин несколько успокоился и пришел в себя. – Вы что, не читали этой сказки Пушкина? Сегодня, тем более, у него день рождения. Я сам был удивлен, когда из Швеции поступил заказ именно на этот сюжет. На мой взгляд, многие в Европе не только не читали эту вещь, но и об авторе ее никогда не слышали. Так что мы некоторым образом выступаем в роли популяризаторов большой русской литературы.

– А в какой роли я буду выступать? – с трудом удерживаясь от смеха, спросил отец Велимир. – Надеюсь, не в роли попа?

– Нет, в роли работника. А роль попа мы поручим вашему деду Константину Макаровичу.

Фокин беззвучно разинул перекошенный смехом рот, словно еще не веря, что вся эта пародия на жизнь происходит на самом деле, а потом с трудом удержался от повторного падения с табурета на пол.

– И что, работник будет трахать чертей? – пробормотал он. – «С первого щелчка прыгнул поп до потолка… со второго щелчка лишился поп языка… с третьего щелчка вышибло ум у муда… у старика». А кстати, чем я буду по лбу щелкать деду-то? Пальцем? Сам говорил, Сергей Иваныч – специфика жанра…

– Это вовсе не так забавно, – холодно отчеканил Никольский. – Съемки начнутся сегодня вечером. А чтобы он не очень веселился, отведите его в келью номер три.

…Келья номер три мало чем отличалась от обычной тюремной камеры. Такие же голые серые стены, полумрак и деревянные полати в левом дальнем углу. Зарешеченное, узкое, как бойница, окно. Отец Велимир сделал четыре больших шага и оказался у противоположной стены.

– Хм… не так мало, – сказал он. – И потом… должен же я когда-то побывать в настоящей монастырской келье, все-таки уже два с половиной года как рукоположен в священнический сан. И келья не самая плохая, – он выглянул в окно и увидел зеленое море монастырских вишневых садов, – с видом на сад.

В этот момент его нога натолкнулась на что-то твердое, высовывающееся из-под рваной холстины прямо под узким вырезом окна. Отец Велимир машинально откинул полуистлевший холст и увидел белые кости скелета и череп, оскалившийся в счастливой белозубой усмешке.

Перед глазами отца Велимира тут же появился указатель при въезде в монастырские сады, на которые открывался такой замечательный вид из этой кельи. «Монастырский ад».

И вот теперь келья с видом на ад.

Капитан Григорьев оказался невысоким плотным человеком с широкой грудью атлета и мальчишеской стриженой головой. Выражение его лица сразу после того, как он увидел Инку, не замедлило перемениться с сосредоточенно-строгого на счастливое и глуповатое. Даже явление Свиридова народу не могло до конца рассеять эту ауру счастья, которой просияли крупные и правильные черты лица капитана ФСБ.

– Что-то случилось? – с порога спросил Григорьев. – Когда ты звонила, у тебя был такой голос… В чем дело?

– Я боюсь, что ты не захочешь мне поверить, – ответила девушка. – Это касается моего отца, известного тебе Никольского и еще Маметкулова.

Очевидно, произнести фамилию человека, которого она любила и который так жестоко ее за это наказал, было для Инны непросто, потому что после этого в воздухе повисла тяжелая и заполненная только глубоким дыханием Григорьева пауза, которую он и нарушил:

– Маметкулов? Но он же…

– Да-да, – поспешно перебила его Инна. – Так вот, этот человек оказался негодяем. Ты даже не представляешь, каким негодяем.

– Я видел много негодяев, – заикнулся было капитан, но девушка перебила его:

– А ты видел таких, которые пичкали свою девушку всякими синтетиками, разрушающими мозг, и делали из нее секс-рабыню?

Мужественное лицо Григорьева пошло красными пятнами гнева, и он неожиданно заплетающимся языком выговорил:

– Ты хочешь сказать, что этот ублюдок…

– Да! Да! – выкрикнула Инна. – Он сделал из меня шлюху и заставил играть под наркотой Наташу Ростову. Только видел бы ты эту Наташу!

– Дело обстоит следующим образом, Дмитрий… простите, не знаю, как по отчеству… – вмешался Свиридов. – Фирма «Калипсо», которую возглавляет господин Никольский, а курирует не кто иной, как генерал Костров, на базе монастыря в Димитровградской области организовала киностудию по выпуску порнопродукции. Впрочем, в том, что снимают порнографию, я не вижу ничего криминального… весь мир совершенно легально напичкан такими студиями, где трудятся ударники секс-индустрии. Другое дело, что у нас в России постоянно пытаются выдумать что-то новое, непохожее… повысить продуктивность, например. У меня есть некоторые отнюдь не беспочвенные подозрения, что персонал студии, по крайней мере актеров, пичкают синтетическими наркотиками, и еще… что центр производства этих наркотиков находится там же, в монастыре. Инна, если захочет, расскажет вам об этом подробнее. Кроме того, она утверждает, что у боссов фирмы, президента Никольского и начальника охраны Маметкулова, есть постоянный источник актерских кадров. С мужчинами проще – масса молодых безработных военнослужащих, сокращенных по штату и теперь отчаянно ищущих применения своим силам. А вот женщины… Инна говорит, что «Калипсо» является одним из организаторов и учредителей конкурса красоты «Хрустальная корона Великой Волги» и при отборе девушек черпает актерские кадры. То есть, короче говоря, подбирает исполнительниц.

Григорьев выслушал эту оглушительную и сенсационную информацию и после некоторого молчания спросил:

– Простите… а вы кто такой будете?

Это прозвучало не слишком вежливо, но Влад подумал, что в положении Григорьева сложно быть любезным, и четко ответил:

– Владимир Свиридов, капитан спецназа ГРУ в отставке.

Тот посмотрел на собеседника, кажется, с уважением.

– В том, что вы говорите, безусловно, есть рациональное зерно. И еще… – Григорьев пристально посмотрел на Влада, словно размышляя, стоит ли ему говорить такое, но потом все-таки решился и произнес: – Дело в том, что в последние полгода в городе и области резко упали цены на наркотики. Особенно редкий и дорогой – крэк – синтетический кокаин. Ввозить его и ряд других синтетиков, в том числе LSD, в таких количествах, какие требуются для столь резкого понижения цен, нереально. Отследят и перехватят. Поэтому мы и ОБНОН предполагали, что центр их производства находится где-то в границах области. Но связывать это с изложенным вами я считаю пока что, мягко говоря, опрометчивым.

– Но там же Билич! – воскликнула Инна. – Этот ублюдок… неужели ты о нем не слышал?

– Не все так просто, Инночка, – терпеливо произнес Дмитрий.

– Вы же сами сказали, товарищ капитан, о падении цен на наркотики, – вмешался Влад. – А насчет цен на пиратские видеокассеты… вы не в курсе?

– Нет, это не по моему ведомству. Но чего же вы от меня хотите? Я так полагаю, у вас есть уже определенный план?

– А какой тут может быть план? – воскликнула Инна. – Бери ордер, группу захвата, и поедем в этот проклятый монастырь брать всю теплую компанию на месте.

– Ордер? – задумчиво переспросил Григорьев. – На обыск в ведомствах фирмы «Калипсо»? Не знаю, как тебе и сказать, Инночка. Дело в том, что нужны самые веские, самые серьезные доказательства того, о чем вы говорите, чтобы прокурор еще только подумал, выписывать ли мне этот самый ордер на арест и обыск в офисе. Ты должна знать не хуже меня, какое имя и какое влияние у твоего отца, какой у него авторитет у наших правительственных структур, а все это стоит недешево. И пошатнуть доверие к нему ох как сложно. Никто не разрешит мне и шага шагнуть сверх предписанного, а предписывать будет все тот же глубокоуважаемый Александр Сергеевич.

Он прошелся по комнате туда и обратно, а потом посмотрел на потемневшее от гнева и слепого отчаяния лицо девушки и осторожно, словно колеблясь, стоит ли говорить такое, произнес:

– А возможно ли такое, что… ты несколько заблуждаешься, подозревая своего отца? Я помню, ваши отношения были в последнее время не ахти, но…

– Разве я могу заблуждаться, если сегодня после того, как мы с Володей сбежали от Маметкула и его громил, через полчаса над Волгой появился патрульный вертолет, и его пилот наверняка знал, что такие-то гадкие люди на белом «Амуре» движутся в таком-то направлении по основному волжскому фарватеру! – воскликнула Инна. – И не нужно меня убеждать, что все агнцы, одна я дура и не могу разглядеть очевидного перед самым своим носом. Я для себя все решила и отступать не собираюсь.

– А вы, Владимир, – капитан повернулся к Свиридову, – что предложите вы? Потому что повторяю еще раз: получить ордер на обыск в офисе «Калипсо» и тем более на арест Никольского и Маметкулова нереально. По крайней мере сейчас.

– Тогда нужно раздобыть необходимые вещественные доказательства, – невозмутимо произнес Влад, – и я готов это сделать.

– Я могу попробовать подыскать вам людей, которые смогут помочь.

– И они полезут в монастырь ночью через стену?

Насмешливый взгляд Влада довольно неприятно удивил и раздосадовал капитана Григорьева. Он перевел взгляд на угрюмо насупившуюся Инну и произнес:

– А вы что, собираетесь это сделать? И вы думаете, это пройдет?

– Если честно, товарищ капитан, на своем веку я проникал в такие места, по сравнению с которыми этот монастырь, даже если он сплошь напичкан сигнализацией и самой бдительной охраной, показался бы университетским корпусом в день открытых дверей и с надписью над входом: «Добро пожаловать на наш факультет».

Капитан Григорьев покачал головой, потом сказал:

– Есть более простой способ проверки вашей информации. Хотя тоже достаточно рисковый.

– И какой же?

– Сегодня… – Дмитрий сделал эффектную паузу, – сегодня состоится финальный вечер конкурса красоты «Мисс Великая Волга – 99». Да, того самого конкурса, который патронируется фирмой «Калипсо» и нашей администрацией соответственно.

– Какое совпадение! – не удержалась от язвительного восклицания Инна.

– Никакого совпадения. Просто сегодня день рождения Пушкина, все с ног сбились, что бы еще такое выдумать, – с нескрываемым раздражением проговорил Григорьев. – Вот и решили приурочить этот конкурс к всенародному юбилею. В общем, один Александр Сергеевич празднует день рождения, другой Александр Сергеевич его патронирует.

Влад улыбнулся и подумал, что капитан представляет собой редкий тип работника спецслужб: наделенного чувством юмора.

– Я так думаю, у вас есть навыки работы в охране? – спросил у него Дмитрий. – Тем более если вы действительно из спецназа ГРУ, куда, я так думаю, случайные люди не попадают.

– Да, конечно.

– Мои люди принимают участие в обеспечении безопасности сегодняшнего вечера. На нем, без сомнения, будут и генерал Костров, и Никольский, а возможно, что и Маметкулов.

– Да, он любитель поглазеть на этих шалав! – перебила его Инна с каким-то самоупоенным жестоким сарказмом.

– Я могу устроить так, что вы, Владимир, будете одним из охранников, – продолжал Григорьев. – Но только все происходящее – под вашу ответственность. Если произойдет какой-то эксцесс и случится так, что вас задержит секьюрити маметкуловского заведения, я ничем не смогу вам помочь. Если же вам удастся добыть веские улики, тогда… будет совсем другая опера, – веско закончил Григорьев.

– Ну что, старый вертихвост, торкни свой перец, авось заработает, – иронически крикнул Фокин через всю съемочную площадку Константину Макарычу, уже обряженному в поповское одеяние и загримированному под духовное лицо России прошлого века – с окладистой бородой, длинными волосами и зачем-то посыпанной мукой морщинистой физиономией. – Или там по сюжету поп – импотент?

– Да уткни хавало, ирод, – отвечал дед, немало озадаченный тем положением, в которое он угодил на старости лет. – Где этот Никольский был со своими бабами в пятидесятом году?

Про внука Константина Макарыча нельзя было сказать, что он чувствовал себя не в своей тарелке. Для лучшего вживания в роль по его настоятельной и сопровождающейся умильными гримасами и свирепым взглядом просьбе новоявленному артисту было позволено пропустить два стакана водки, и теперь он недоумевал, как же до сих пор не вступил на благодатное поприще кинематографии. Никольскому и главному оператору Вороненкову хватило буквально пяти минут просмотра, чтобы понять, какое актерское дарование закатилось в их контору.

Особенно радовался Вороненков, потому как Иван Ильич в кои-то веки обрел благодарного собутыльника в лице отца Велимира.

– Кстати, Сергей Иваныч, а что это у вас в третьей келье валяется труп, то есть уже его скелетная основа? – гаркнул он в лицо Никольскому.

Тот только поморщился от окатившего его винно-водочного шквала, а ответил Маметкул, как всегда, торчавший поблизости:

– Он в свое время задавал слишком много вопросов. Вот как ты сейчас.

…Съемочная площадка была оснащена и декорирована столь мастерски и красочно, как только возможно для малобюджетного фильма подобного профиля. Никольский не без основания собирался выставлять один из своих порношедевров на альтернативном Каннском кинофестивале, в котором по конкурсу проходили произведения именно такого содержания.

Разумеется, ни о каком сохранении пушкинского сюжета не могло быть и речи. Из всей действующих лиц наиболее архаично смотрелся, разумеется, поп Константин Макарыч, а вот работника Балду – Фокина обрядили нарочито бутафорски, в лапти, вышитую русскую сорочку, подпоясанную бечевкой, поверх сорочки – засаленная телага, а на голове у Афанасия – грязная шапка-ушанка.

– Ты похож на русского космонавта, который в «Армагеддоне» летал на орбитальной станции, – сказал Никольский, – это хорошо… на Западе такое ценят.

– Ага, – подтвердил Вороненков, который в связи с началом съемки был уже сильно навеселе. – П-похож.

Первой сценой по режиссерскому плану должна была стать групповая ударная вахта с участием работника Балды и трех «чертих», маленького «чертенка», а также «старого черта», которого играл коротенький трясущийся человечек с воспаленными глазами, профессиональный актер, каждый жест которого был непререкаемо и невероятно смешон.

– Евгений Павлович Леонов говорил мне, что я мог бы заменить его в советской комедии, – прикуривая трясущимися ручками сигарету, говорил он Фокину, – я, это самое… рассматривался на его роль в «Джентльменах удачи»…

Разумеется, врал он как сивый мерин, но никто ему не противоречил, Вороненков кивал и улыбался, а Маметкулов хлопнул по плечу и предложил не валять дурака и гримироваться.

…Съемка сцены шла полным ходом. Нельзя сказать, что Фокину не нравилось играть в ней заглавную роль, потому как в роли «чертих» выступали весьма миловидные девушки, формы одной из них, без сомнения, приобрели свою нынешнюю пышную конфигурацию не без внедрения силиконовых протезов.

И в тот момент, когда Фокин заявил, что ее, то бишь силиконовой «чертихи», груди на ощупь напоминают пластиковые бутылки для минеральной воды «Святой источник», примостившийся к красавице сзади и вовсю усердствовавший «Леонов» вдруг захрипел и, схватившись за сердце, упал на пол прямо под стойки осветительной аппаратуры.

– А-а-а… – простонал он и, несколько раз дернув правой рукой, застыл на полу в неестественной и страшной позе.

– Врррача! – заорал Вороненков, отскакивая от кинокамеры. – Господи Иисусе, етит твою мать, да что это?

Никто не обратил внимания на забавное сочетание в одной фразе имени Иисуса Христа и матерного ругательства. Групповая сцена распалась, Фокин буквально отшвырнул от себя партнершу и подскочил к упавшему, а потом бросился со съемочной площадки, вопя во всю мощь богатырских легких:

– Врррача, скоты!

За отцом Велимиром понеслись два охранника, которым было велено не спускать с него глаз. Представьте себе картину: по коридору, неистово крича, бежит совершенно голый мужчина с еще не опавшим «орудием производства», а за ним топают еще двое и орут:

– Стоять, бля!

…Комедия комедией, но врач установил смерть от инфаркта и обнаружил почти смертельную дозу синтетического стимулятора первитина в крови. Актер был дееспособен как мужчина только под лошадиной дозой синтетика…

Никольского и Маметкулова к тому времени уже не было на месте. Боссы отбыли в областной центр, на патронируемый их фирмой конкурс красоты «Хрустальная корона Великой Волги».

Глава 9

Красавица и смерть

– Старик начинает нам не доверять, – сказал Никольский, убирая трубку от уха. – Боюсь, что уже просочились слухи и о некоторых издержках производства, и о том, что Инна присутствовала в монастыре, скажем так, не совсем по своей воле.

Они сидели в салоне белого «Мерседеса-500», того самого, на котором Маметкул разъезжал по Щукинскому. «Мерс» стремительно двигался по направлению к Ульяновску, где через два часа в Театре оперы и балета должен был состояться финал конкурса красоты, приуроченный к юбилею Пушкина.

– Ты ему сказал, что ее похитил тот… как его, Влад, что ли? – спросил Маметкулов.

– Разумеется. Но он говорит, что мы ее просто не уберегли, и теперь хочет начинать интенсивный розыск. Если Свиридов еще не пришел к мусорам или в ФСБ, то все в норме. А вот если старик встретится с дочерью, то нам каюк, – прокомментировал Никольский. – Она расскажет и про Билича, и про то, какое кино мы там снимаем.

– И что при этом применяем, – ядовито закончил Маметкул. – Тогда не сносить тебе, Никола, головы.

Никольский как-то странно взглянул на компаньона и спросил:

– Ты вроде хвастался, Маметкул, что у тебя большие связи во всех областных органах.

– А у тебя нет?

– Но я-то не хвастаюсь. Знаком тебе некий капитан Григорьев?

Маметкул взглянул на Сергея Иваныча и рассмеялся.

– Григорьев? Это у которого я перехватил Инку? Мрачный такой ревнивец? Знаком, разумеется.

– Он сегодня в охране конкурса. Тебе это ни о чем не говорит?

– О чем мне это должно говорить?

– А вот слушай.

И Никольский ясным, холодным голосом, чеканящим каждую фразу, изложил то, что, по его мнению, решало все проблемы фирмы «Калипсо» и киностудии «SIN Russian Exotic Stidio» при ней.

Чем дальше Маметкул слушал, тем больше вытягивалось и темнело его и без того длинное и смуглое лицо.

– Вот что я наметил, – уверенно закончил Никольский. – Тем более что Никитич будет на месте через пятнадцать минут.

– Да ты что? – пробормотал его компаньон. – Ты в своем уме? Ты уверен, что она…

– Эту девочку я знаю давно, – перебил его Никольский, – а ты еще с того времени, как крутился с Костровой, положил на нее глаз. Она справится. Тем более у нее такое красивое имя.

– Главное – редкое, – цитатой из «Иронии судьбы» ответил Маметкул и попытался криво улыбнуться…

– А теперь представляем жюри нашего конкурса! – помпезно провозгласил конферансье.

Свиридов, стоявший неподалеку от сцены рядом с суровым и подтянутым Григорьевым, пропустил три ни о чем ему не говорящих имени и заострил внимание только на четвертом.

– Почетный гражданин нашего города Александр Сергеевич Костров! – воскликнул конферансье и отпустил плоскую шутку насчет полного тождества имени и отчества отставного генерала МВД и великого русского поэта, к чьему юбилею и был приурочен конкурс.

Влад страдальчески поморщился и попытался было рассмотреть в почетной ложе высокого человека.

– Президент нашего спонсора, фирмы «Калипсо», Сергей Иванович Никольский.

Свиридов увидел, как заулыбались и зааплодировали конкурсантки, сгрудившиеся за спиной ведущего.

Конферансье кратко поведал собравшимся о бесчисленных достоинствах президента фирмы «Калипсо», которая предоставила всю одежду и косметику от ведущих европейских производителей, а также и часть призов.

Последним, шестым, членом жюри оказался мэр города господин Колпаков. Вот какие знакомства у Сергея Ивановича, подумал Влад. Трудно его взять.

Да, впрочем, совершенно необязательно доказывать преступную деятельность Никольского законными путями. Влад всегда предпочитал иные методы воздействия.

…Размышляя о том, каким образом добраться до Маметкулова и Никольского, Свиридов ни на секунду не задумался над тем, зачем ему все это. Зачем впутываться в опаснейшую и, казалось бы, необязательную авантюру, если можно проявить все свое великолепное мастерство разведчика и диверсанта и проникнуть в монастырь. Добраться там до Фокина, а с ним на пару не страшен никто, даже Маметкул с десятком своих бритых зверей.

Конкурс тем временем шел своим ходом. Свиридов воспользовался моментом, когда в зале поднялась бурная суматоха по случаю выступления московской звезды эстрады, и выскользнул за дверь. Он примерно представлял, как проникнуть в помещения, где переодевались и наводили марафет конкурсантки, но пока еще не знал, что он из того сможет извлечь.

Впрочем, он хотя бы знал, кто ему нужен и зачем. Тут посоветовала Инна, которая хорошо разбиралась в пристрастиях своего бывшего бойфренда Маметкула и потому предложила Владу обратить внимание на свою подругу с романтическим именем Камилла. Камилла Оленева. Маметкул давно положил на нее глаз, и когда Инна узнала, что Камилла принимает участие в этом конкурсе, то сразу сказала, что если кого и позаимствуют для своих насущных нужд боссы «Калипсо», так это Камиллу.

– Маметкулов… он же вуайерист, – сказала Инна и нервно закусила губы. – И садист в придачу. Ему мало с девушкой спать, ему нужно показать ее всему свету, унизить ее… Тупая, бездушная скотина. Десантник, мать его!

Свиридов попетлял запутанными коридорами Театра оперы и балета, в котором проходил конкурс, то и дело натыкаясь на мрачных парней из ведомства Григорьева. Они не обращали на него ни малейшего внимания. В конце концов ему удалось проникнуть в святая святых – коридоры, где переодевались конкурсантки, но здесь его вежливо поперли уже не подчиненные Григорьева, вероятно, приняв за редкостно назойливого журналиста.

Последний этап блужданий вывел его на крышу театра.

Так или иначе, но он выполнил свой экспресс-план: проник за кулисы празднества и в случае чего мог повторить нащупанные пути.

В тот момент, когда он вернулся в зал, девушки выходили на сцену в вечерних туалетах. Оленева – под номером 13, и Свиридов подумал, что Маметкул и Никольский должны испытывать слабость к чертовой дюжине.

Камилла была в самом деле ослепительно красива. Инна говорила, что ей всего семнадцать лет. Она шла вслед за высокой брюнеткой в изысканном вишневом платье, и Владу отчего-то показалось, что, несмотря на неоспоримое превосходство по внешности, Оленева движется как-то вымученно, нарочито импульсивно и, если так можно выразиться, стихийно, хотя неестественность походки и телодвижений бросалась в глаза только человеку, разбирающемуся в пластике.

Свиридову было хорошо видно, как перегнулся в своей ложе Никольский, а сидящий за его спиной Маметкулов что-то быстро сказал своему другу и патрону.

Высокая брюнетка тем временем развернулась и, покачивая бедрами, поплыла обратно вдоль противоположной стороны подиума. А на самой его оконечности четко прорисовалась стройная фигура юной Камиллы, на несколько мгновений застывшей в самой обворожительной позе.

Влад подумал, что подруга Инны на голову выше прочих конкурсанток – само собой, в фигуральном, а не в буквальном смысле, и неудивительно, если Маметкул на самом деле положил на нее глаз.

Даже неподвижно сидевший до того член жюри генерал Костров зашевелился и одарил конкурсантку пристальным взглядом. Заметил. Или узнал подругу дочери.

И подруга дочери, по всей видимости, узнала генерала, потому что задержала взгляд неподвижных глаз на ложе жюри и, очаровательно улыбнувшись, словно ненароком скользнула рукой по бедру…

Великолепный, отточенный жест.

Вероятно, генералу не суждено было понять, что произошло, потому что тонкая кисть руки Камиллы красиво изогнулась и что-то холодно сверкнуло в ярком свете юпитеров…

Хлоп.

Негромкий этот хлопок словно выплыл из звуков торжественной плавной музыки и ворвался в настороженный слух Влада, как в сверкающее великолепие конкурса красоты почти тут же вторглись несколько проворных темных фигур, среди которых Свиридов тотчас узнал капитана Григорьева.

В рядах зрителей раздался чей-то дикий визг, подхваченный и удесятеренный еще несколькими разрозненными голосами, потом какая-то женщина за спиной мэра города встала с места в полный рост, покачнулась, и во внезапно нависшей свинцовой тишине – музыка погасла вместе с юпитерами, и подиум словно сорвался в рассеянный серый полумрак – все услышали ее срывающийся пронзительный вопль:

– Она застрелила генерала!

…Голова генерала Кострова склонилась набок. По неподвижному бледному лицу бежала тонкая струйка крови и капля за каплей падала на белоснежную сорочку.

Маметкул вскочил с места и что-то невнятно рявкнул, махнув рукой. Никто не разобрал его слов, кроме тех, кому они, очевидно, и предназначались.

Камиллы уже не было на подиуме – ее уволокли парни в черном, – а прочих конкурсанток, сгрудившихся в кучу и пугливо повизгивающих, чуть ли не пинками выпроводили за кулисы.

Владу стало ясно, что сказал своим вездесущим амбалам Игорь Маметкулов.

И тогда он сделал остро выверенное движение в сторону, ускользнув из протянувшихся к нему рук секьюрити, и, петляя между рядов, побежал к выходу. Какой-то не в меру прыткий толстяк, очевидно, решивший поспособствовать торжеству правосудия, решительно преградил ему путь. Зря он это сделал.

Потому что уже в следующее мгновение он полетел в сторону набегавших охранников, да так неловко, что сбил с ног двоих, а остальным на ближайшие несколько секунд максимально осложнил дальнейшее продвижение к выходу.

Владу оказалось вполне достаточно этих нескольких секунд, чтобы выскочить из зала в фойе.

По всей видимости, его задержание тщательно планировалось и расписывалось по пунктам – и не одним капитаном Григорьевым. Потому что по лестнице сбежало двое парней, а снизу на подмогу огромными скачками мчались еще трое в омоновской форме, с автоматами.

Влад, выписав какой-то замысловатый пируэт, чтобы развернуться на полном ходу на сто восемьдесят градусов, помчался в противоположном направлении и, совершив длинный кувырок – чтобы не подшили очередью, – едва успел нырнуть за угол.

Как хорошо, что он предусмотрительно разведал пути к отступлению! На парадном входе наверняка человек двадцать, через которых впору пройти разве что Фокину в роли Терминатора на пару с ним, Свиридовым, в роли Т-1000. Это который из жидкого металла.

Узкие пыльные лестницы, вздымающиеся круто вверх. Несмотря на то что совсем недавно Влад бегал стометровку в пределах одиннадцати секунд, а сейчас, думается, не намного хуже, он слышал натруженное сиплое пыхтение погони буквально за спиной. Потом понял, что это всего лишь один, особо скоростной боец, остальные несколько приотстали.

Тише едешь, дальше будешь. Справедливость этой мудрой поговорки и для ОМОНа доказал Свиридов, неожиданно для не в меру прыткого парня вынырнув из-за поворота лестницы и коротким, хлестким, как бросок змеи, ударом переведя того в горизонтально-плачевное положение.

…Он выскочил на крышу театра и огляделся по сторонам. Здесь царили темнота и тишина, словно и не было смертоносного выстрела, переполоха и потушенных юпитеров, а потом шума погони за спиной.

Свиридов посмотрел на мощный раскидистый вяз, который самое малое на пять метров превышал уровень ската крыши. Правда, отстоял от корпуса театра на те же пять метров. Впрочем, другого выхода не было: краем уха Свиридов уже подхватил глухой нарастающий шум, а потом тупое звяканье металла – вероятно, один из омоновцев задел дулом автомата перила лестницы.

Свиридов глубоко вздохнул, разбежался и прыгнул во тьму, распластавшись в теплом ночном воздухе…

…Инна сидела в «девятке», которую она недавно забрала из своего личного гаража. Машина была припаркована к ночному бару «Темпл» – именно здесь они условились встретиться с Владом на случай непредвиденных эксцессов.

Почему-то она не была уверена, что этих самых эксцессов удастся избежать.

Да и Григорьев… что-то не понравилось ей во взгляде, которым тот смотрел на Влада, очевидно, чувствуя в нем сильного и куда более удачливого соперника. Правда, она не верила, что Григорьев способен на подлость, но ведь ревность кардинальным образом меняет человека.

Эти размышления были прерваны коротким сильным стуком в стекло, и, повернувшись, она увидела взволнованное лицо Влада.

Она впустила его в машину, и он буквально рухнул на сиденье, отдуваясь и вытирая пот со лба.

– Влипли, как малые дети, – с трудом выговорил он. – Ну что… поехали!

Машина сорвалась с места, Влад перевел дух и произнес:

– Твой Григорьев, похоже, сдал меня… да и тебя, надо думать, тоже.

– Я не ожидала, что конкурс кончится так рано, – отозвалась Инна, – или ты ушел, не дожидаясь окончания?

– Ты на редкость догадлива, – с убийственной насмешкой сказал Владимир, а потом повернулся к ней и добавил: – Не знаю, что уж там произошло… но только тебе больше не придется идти против собственного отца.

Инна похолодела: в интонациях Свиридова ей послышалось что-то трагическое и зловещее.

– Инна будь мужественной, – печально добавил он. – Я не знаю, как… в общем, твой отец… генерал Костров… убит.

Девушка вскрикнула и чуть не выпустила руль, так что они едва не вылетели на полосу встречного движения.

– Я такого еще не видел, – продолжал Влад. – Это превосходит всякое воображение. Его застрелили прямо с подиума… в ложе для жюри, где он сидел.

– Кто… кто застрелил? – глухо спросила Инна.

– Твоя подруга Камилла Оленева.

Глава 10

Аустерлиц Наполеона и деда Константина Макарыча

Генерал Александр Сергеевич Костров был застрелен в одиннадцать часов вечера. Почти немедленно схватили исполнительницу этого чудовищного преступления, Оленеву Камиллу Леонидовну, 1981 года рождения, уроженку города Энгельса Саратовской области, участницу конкурса красоты «Хрустальная корона Великой Волги».

Первый же час следствия по делу об убийстве генерала Кострова выявил, что Оленева в момент совершения преступления находилась под воздействием сильнейшего психотропного препарата, подавляющего волю и в свое время применявшегося на допросах с пристрастием в КГБ СССР. В девяностые годы сферы применения препарата, имеющего условное наименование Н-18, были существенно сокращены. В настоящее время Н-18 активно применяется криминальными структурами.

Таким образом, Оленева не может быть привлечена к делу по факту убийства по причине ее полной невменяемости и отсутствия самоконтроля на момент совершения преступления. Этот факт зафиксировала следственная группа ФСБ под руководством капитана Григорьева, который присутствовал на месте преступления.

После того, как Камиллу несколько привели в чувство, она назвала среди организаторов этого преступления свою подругу и дочь генерала Кострова Инну. Последняя порвала с генералом всякие отношения, и не исключается, что она напомнила о себе таким экстравагантным способом.

Среди подозреваемых фигурирует имя некоего Свиридова В.А. По некоторым данным, этот человек служил в спецназе еще ГРУ Генштаба СССР и соответственно имеет высокую степень подготовки.

Меры по задержанию Свиридова успеха не принесли: бывшему суперагенту Главного разведывательного управления удалось уйти.

Все это доложил капитан Григорьев лично мэру Ульяновска Валерию Павловичу Колпакову, который тоже присутствовал при трагической гибели своего друга Кострова Александра Сергеевича и теперь собрался сам курировать расследование. Следствие возглавил капитан Григорьев. По слухам, по просьбе главного спонсора конкурса, президента фирмы «Калипсо» Сергея Ивановича Никольского.

– Что же теперь делать? – растерянно спросила Инна, когда Влад пересел за руль и завел «девятку» куда-то в лесок в двадцати километрах от областного центра.

Свиридов, только что прослушавший по радио оперативную сводку, в которой он и Инна фигурировали в числе подозреваемых, покачал головой.

– Честно говоря, я и сам путаюсь в этом хитросплетении мотивов, – наконец сказал он. – Пока я могу предположить, что твой отец был вовсе не так виновен в твоих несчастьях, как ты думаешь. В таком случае его могли убрать только Никольский и Маметкулов. Тем более что почерк преступления – задействование психотропного препарата, исполнительница – не имеющая никакого отношению к делу девушка, да и вообще… все указывает на них. Только зачем его убили? Значит, он вот-вот мог узнать нечто такое, что заставило бы его в корне пересмотреть свое отношение к руководству «Калипсо». Например, кое-что о деятельности монастырской студии. А это могла сообщить ему только ты.

Свиридов вздохнул и пробормотал:

– Жуткая, отлаженная система двойной игры. Только игра эта на грани… С одной стороны, огромный куш, с другой… с другой – полный крах и конец всему.

– Но что же нам теперь делать? – еще раз растерянно пролепетала Инна, с мучительной надеждой глядя на Влада.

Свиридов долго молчал, то и дело открывая рот, чтобы что-то сказать, но слова словно не шли с языка. И только на исходе второй минуты он наконец выдавил из себя:

– Едем в монастырь.

– Как? – вскрикнула она. – Да ты что…

– Успокойся, – проговорил Свиридов, который, однако, и сам ощущал во всем теле противную нервную дрожь. – Я сделаю то, что нужно было сделать еще сегодня вечером, вместо того чтобы, как идиоту, переться на этот конкурс и так глупо вляпаться.

– Нет… – пробормотала Инна. – Нас так просто обвинили… Мы точно так же сможем доказать, что все обвинения надуманны. Лучше сдаться властям, чем идти на верную смерть в этот монастырский… ад!

– Разумеется. Все это верно, и обвинения на самом деле абсурдны и рассчитаны только на то, чтобы мы захотели их опровергнуть. Но кто поручится, что на допросе тебя не попотчуют тем же Н-18 и ты не покажешь, что именно ты и организовала убийство собственного отца, а также покушение на Авраама Линкольна, кстати, тоже в театре, и еще убийство Листьева, Холодова и Старовойтовой в придачу.

Инна опустила голову.

– А ты знаешь, что это за Н-18? Психотропный?

– Слышал, – отозвался Свиридов, – один раз даже применял. В Афганистане. Мне тогда был двадцать один год, но я хорошо помню… сильная вещь. Синтетик. Душман, которого я допрашивал, вынес три часа допроса армейского спецназа. А у меня раскололся на второй минуте. Благодаря вот этому самому препарату, который я ввел ему внутривенно. Длительность воздействия у него в пределах суток, а последствия сказываются до месяца. А у твоей Камиллы – возможно, и все полтора.

Инна, приоткрыв рот, с нескрываемым смятением и ужасом смотрела на этого человека, который так легко признавался в том, что применял страшный синтетик для выбивания военных секретов.

– Господи-и-и…

– Одним словом, у меня есть один выход, – проговорил Влад. – Поехать в монастырь и максимально прояснить ситуацию. А перед этим заедем в дом Макарыча. Там оставалось оружие.

– А как это… прояснить ситуацию? – дрожа, спросила девушка.

– Там видно будет, – последовал уклончивый ответ.

– Слушай, Володя… машину поведешь ты?

– Ну конечно. А чего ты хочешь?..

Инка выудила из бардачка небольшую бутылочку «Smirnoff» и, ловко откупорив нетерпеливыми пальцами, опрокинула в рот добрую половину содержимого.

– Вот чего, – ответила она и откинула голову на подголовник. – Иначе с тобой недолго и сойти с ума.

– Было бы с чего сходить, – пробурчал Свиридов и завел двигатель.

Фокина снова поместили в ту же третью келью, даже не потрудившись вытащить оттуда скелет. На этот раз он не молчал и не наблюдал со снисходительным саркастическим презрением, как его конвоируют по обшарпанному коридору, представлявшему собой такой контраст с левым крылом монастыря и особенно с новым зданием.

Нет, теперь он ругался, орал, толкался, невзирая на мощные удары охранников, старающихся унять разошедшегося «работника Балду».

– Ну, блядские мотыги, я до вас еще доберусь! – вопил Фокин в угаре и пытался отпихнуть вцепившихся в него на манер бультерьеров дюжих маметкуловских амбалов. Пару раз у него это получилось, а один охранник упал так неудачно, что впечатался головой в стену и сильно рассек лоб.

Обозленные гоблины наконец-то затащили его в келью и тут отделали так основательно и в то же время со знанием дела, что Фокин остался лежать фактически без движения, с одним видимым повреждением – легкой царапиной на локте.

– Потише ты, – сказал один охранник другому, который особо усердствовал, – не то испортишь материал, и заставят тебя вместо него в групповухе кувыркаться, тогда по-другому запоешь, бляха-муха.

– Ничего, – проворчал тот, – Никитич ему задвинет пару кубов, будет как новенький, сукин кот.

И, мерзко расхохотавшись, охранники ушли, а их смех долго еще отдавался в ушах у отца Велимира, багровым туманом расползаясь под сводами кельи.

Только через несколько минут ему удалось подняться на ноги. Он внимательно осмотрел и ощупал себя и убедился, что серьезных повреждений ему не нанесено. Оно и понятно: старался уберечь себя. Не стоило, однако, так кипятиться.

Так. Надо отсюда выбираться. Это решение окончательно созрело в мозгу отца Велимира именно сейчас, когда он убедился, что в его положении нет ничего забавного.

– Что, Афоня, ядрена кочерыжка, допрыгался, блоха? – вдруг возник в ушах знакомый скрипучий голос, ехидственные интонации и невнятная старческая дикция которого съедали половину букв.

Фокин на секунду было подумал, что последствия от рукоприкладства маметкуловских братков несколько серьезнее, чем он решил первоначально, но когда поднял голову, то увидел в прогале узкого окна на фоне звездного неба ухмыляющуюся морщинистую физию Константина Макарыча. Потом послышалось знакомое гыгыканье, и на пол кельи, легко протиснувшись между ржавых прутьев, спрыгнул Наполеон. В лапах у него что-то блеснуло, и Фокин с внезапным будоражащим холодом в спине признал в этом сверкающем предмете спецназовский нож выживания «Бобр-1».

Оружие, при наличии которого высококлассный профессионал обязан выбираться из любых, самых серьезных, передряг.

Фокин отобрал нож у дурачащейся мартышки и спросил деда:

– Но… каким образом?

– Спроси лучше у своего макака, – ответил дед, – такой головастой скотины, едри его в корень, я не видел с тех пор, как у меня отобрали моего Чубайса.

– Кота, что ли?

– Да нет… ентого, как его… стравоса. У него был хохолок рыжий, я ево и прозвал. Ну помнишь, я тобе говорил, как он уделал бухого тракториста, который ему яйца шшупал? Ну вот… тоже дюже умная скотина. А ентот макак, етакий клоун, утащил откуда-то нож и еще открыл засов на моей келье. А потом приволок меня сюды. А тут ты валяисси, бородатая отрыжка.

Фокин пощупал подбородок. Он не брился уже неделю и существенно оброс.

– В самом деле бородатый, – пробормотал он.

– Значит, так, Афоня, – командно-административным тоном продолжал Константин Макарыч. – Тут у тебя прутья сильно разболтанные в окне… попробуй-ка, Афоня, их подковырять и сломать. Хоть что-то по делу сломаешь, дуболом…

Фокин не заставил себя долго ждать. При помощи великолепного клинка, а также богатырской силы, тренированной природной смекалки и порции десятиэтажного мата отец Велимир в какие-то три минуты вырвал железные прутья из раскрошившейся и пообветшавшей от времени каменной рамки и не без труда притиснулся в узкое, как бойница, отверстие, ободрав себе при этом живот и левое плечо.

– Экое брюхо отрастил, аспид, – ворчал дед, помогавший Наполеону вытягивать своего незадачливого потомка из каменного мешка кельи. – Жрать надо меньше, дармоед!

…Они вылезли на каменный карниз монастырской стены и оказались на высоте почти двадцати метров над пустынным монастырским двором. Огни горели только в левом крыле громадной темной обители, а новый корпус просто-таки полыхал ими – вероятно, там проходил праздничный банкет, к которому обещались прибыть хозяева – Никольский, Маметкулов и даже генерал Костров.

У пролома ворот, еще не восстановленных после свиридовского тарана, стояло некое подобие экспресс-шлагбаума и обычный офисный стол рядом с ним. За столом сидели два охранника – один с «калашом», другой, судя по всему, с «узи». Насколько мог разглядеть Фокин, они играли в «очко» при свете полупритушенного армейского прожектора и пили пиво, правда, пряча бутылки под столом на случай внезапного приезда почетных гостей.

– Ну че, Афоня, пора уматывать отсюда, – пробормотал дед Костун. – Сам поговоришь с этими хлопцами или мне подмогнуть?

Фокин иронически покосился на тощую шею деда с сиротливо торчащим кадыком и костлявые сгорбленные плечи, потом сказал:

– Я лучше Наполеона возьму. Он выглядит поосновательнее тебя, плешивый мухомор.

– Здеваешься, пиписька тараканья? – рявкнул дед и, взмахнув иссушенной ручонкой, едва не свалился с карниза.

Фокин еле успел перехватить его, и абсолютно серьезно, без тени насмешки произнес:

– Слушай, дед. Помнишь, как ты воевал под Сталинградом еще совсем сопливым сержантом? Наверно, тогда ты относился ко всему с большей серьезностью, правда ведь? Так вот, представь, что ты в тылу группировки Паулюса. Я не шучу. Потому что если тебя пристрелят, то уже не будет иметь значения, кто тебя пристрелил – белобрысый «фашик» из гитлерюгенда или бритый ублюдок из маметкуловских вышибал. Кажется, я выразился достаточно ясно?

– Говорят, тот парень, который сбежал от самого Маметкула, с разгону полетел на джипе под откос.

– Точно, бля. – Дюжий охранник прикурил сигарету и открыл свои карты. – Перебор.

– Говорят, они, эти двое, то ли из какого-то еще старого союзного спецназа… то ли КГБ, то ли ГРУ.

– Похоже на то, бляха-муха. Леха Пельмень, который только к обеду очухался, сказал, что тот, здоровый, был вообще в одних трусняках, когда Леху, как щенка, вырубил. А кореш здорового, который потом с телкой соскочил, сегодня во дворе разделал под орех троих, даром что им по три кубика задвинули.

– Теперь у меня перебор, – сказал напарник. – Перекинь-ка сюда мой чирик, я тебе полтинник отдам.

– А ты видел их макаку? Говорят, она сама то ли Петровича, то ли Скунса столкнула в погреб в халупе у того деда из Щукинского.

– Да ну… – отмахнулся тот. – Брехня. Петрович – известное трепло. Небось от страха мозги переклинило, вот он теперь и мелет языком, х..плет.

– Очко.

В этот момент за спинами у двух игроков послышалось негромкое аппетитное чавканье, и те как по команде обернулись.

Буквально в метре от них сидел Наполеон и, нагло глядя на охранников, пил пиво из бутылки «Сталинградского», которую он ловко стащил из-под стола.

– Ну и ну! – воскликнул один. – Макака сама пьет пиво.

– Ну и хер ли ты ржешь? – не разделил его восторга второй. – Эта гнида щас нам все выжрет… вишь, как хлещет. А ну отдай, чертова скотина!

– Дрессированный небось, – восхищенно протянул добрый охранник. – Пусть пьет, Валера. У нас еще пол-ящика осталось.

– Допьет, – проворчал жадный Валера. – Он допьет, а его хозяин добьет. Откуда это кривоногое отродье сбежало?

Наполеон спокойно вылил остатки пива себе в глотку, а потом – совершенно неожиданно для охранников – швырнул пустую бутылку прямо на свет прожектора, да так метко, что разбил стекло, и площадка перед воротами погрузилась во мрак.

– Во-о-от сука… – раздалось было свистящее шипение Валеры, но тут же прервалось на полуслове: вероятно, парню стало совестно за свой неуживчивый и злобный нрав.

– Валера! – слабо позвал второй охранник. – Але, ты где, Вале…

Мощная рука крепко и без шансов на высвобождение зажала рот незадачливого амбала, и над ухом возник негромкий басовитый шепот:

– Цыц, соплежуй хренов!

И отец Велимир коротким тычком рукояти тяжелого ножа в темя сомкнул завесу небытия над горе-дозорным на ближайшие два часа.

– Дедок, иди сюда, все чисто, – позвал Фокин.

Потом он нацепил на грудь «калаш», подобрал «узи», вооружившись таким образом по полной программе, и склонился над полупустым ящиком пива, чтобы захватить себе пару бутылок для снятия нервного стресса.

– У-у-у, да тут разные сорта!

…Увлеченный алкогольными изысками Фокин не заметил, как за его спиной бесшумно выросла темная гибкая фигура. Огляделась и шагнула к громадному склонившемуся силуэту, под которым прорисовывались очертания болтающегося на ремне автомата.

Удар был нанесен выверенно и молниеносно. У Фокина не было ни малейших шансов отразить его даже в том случае, если бы он все-таки почувствовал присутствие за спиной соперника в момент нанесения тем рокового выпада. Афанасию показалось, что одна из башен монастыря рухнула ему на голову и рассыпалась ухающими алыми звездочками перед его глазами. Он пошатнулся, выронил «узи» и вознамерился было банально ткнуться лицом в асфальт, но все-таки успел в падении перевернуться и приземлиться на спину. Он резко выставил вперед ногу, и неведомый противник с размаху перелетел через него.

Фокину пришлось сконцентрировать воедино все свое мастерство рукопашника, чтобы одним рывком встать на ноги и отразить очередной великолепный удар соперника. Правда, он не успел полностью погасить его, но отделался только разбитой бровью.

– Ах ты сука, ерш твою в канализацию! – выругался Фокин и уж поднял было автомат, чтобы прибегнуть к тому, что он считал неизбежным – уж слишком силен оказался соперник! – но в этот момент поведение того кардинальным образом изменилось. В его руках тоже блеснуло было дуло оружия, но короткая емкая фраза, произнесенная Фокиным свистящим злым полушепотом, заставила его остановиться и со сдавленным криком радости броситься навстречу:

– Афоня?!

– Володька! – ошеломленно пробормотал Фокин и без сил опустился на асфальт, словно не веря своему счастью. – Пришел-таки… кузькин кот. А тот уже тормошил его:

– Да что же это, кретин? Ведь я чуть не убил тебя, дурень ты бородатый! Что же ты так подставляешься? А если бы я узнал тебя секундой позже? Продырявили бы друг другу мозги, и вся недолга. М-м-м… а где же охрана?

– Там, у стены, – отозвался отец Велимир. – Отдыхают. Наполеон, чертова зверюга, по собственной инициативе разбил им прожектор… я сначала подумал, что это хорошо, а потом все вот так вот… обернулось. Впрочем, Наполеон у нас сегодня молодец. Герой.

В кустах близлежащего палисадника что-то зашуршало, и появился дед. Увидев Свиридова, он квакнул и подтянул спадающие штаны.

– А ты, старый пердун, где носишься? – напустился на него Фокин.

– Да слаб я стал на живот, Афонька, – начал оправдываться тот. – Не успел спуститься во двор, одолела меня медвежья болесть. Скрутило кишки-то. Еле добежал.

Свиридов беззвучно засмеялся, прикрывая рот ладонью. Фокин же, против обыкновения, остался мрачен.

– Ты один? – спросил он у Свиридова.

– С Инкой. Она там, в машине… я отогнал в лес, чтобы не светиться.

– Тогда валим отсюда, – негромко произнес Фокин и двинулся было к черному прогалу ворот, но Влад придержал его за локоть:

– Погоди. У нас еще не решены все дела.

– Не знаю, о чем ты говоришь, но у меня нет никакого желания задерживаться здесь ни на минуту.

– Правда? В самом деле, что тут делать? – грустно произнес Владимир, и в его голосе прозвучала еле заметная горькая ирония. – Это мне есть что спросить у парней, которые буквально три часа назад убили генерала Кострова, отца Инны, и объявили виновными в этом преступлении ее и меня. А тебе… – Свиридов покачал головой и негромко рассмеялся. – Хорошо, пресвятой отец, бери деда и иди с ним к Инке. Машина на первом повороте… свернешь налево, пройдешь примерно сто шагов и увидишь синюю «девятку». Она там и очень волнуется. Иди.

– Погоди… – пробормотал Фокин, – то есть что это ты говоришь… тебя обвиняют в убийстве?

– Это чистый блеф, Афоня. Обвинение построено на песке, но оно нужно, чтобы выиграть время. И, быть может, вызвать соблазн опровергнуть это глупое обвинение.

Свиридов еле заметно усмехнулся и почесал дулом «узи», словно пальцем, левый висок.

– Но я не могу оставить, чтобы ты один… – продолжал бормотать ошеломленный неожиданными новостями Афоня. – Пусть дед берет Наполеона и дует к Инке травить ей успокоительные байки, это у него хорошо получается. А я – с тобой, – твердо закончил Фокин и хлопнул Влада по плечу.

В прогалах деревьев вдруг замелькал свет, и Свиридов тут же толкнул Фокина за офисный стол, рванулся куда-то в сторону, а через несколько секунд снова возник из темноты и накинул на плечи отца Велимира камуфляжную куртку от формы одного из охранников. Сам он уже был одет в такую же куртку, и Фокину оставалось только гадать, каким образом его друг успел за несколько секунд содрать верхнюю одежду с двух охранников и надеть на себя куртку одного их них.

К воротам на большой скорости приблизился белый «Мерседес-500», в котором Влад, вставший за шлагбаум, безошибочно определил автомобиль Маметкулова. За ними ехала вторая машина, по всей видимости – джип с охраной.

Свиридов поднял шлагбаум, и те проехали, даже не обратив ни малейшего внимания на своеобразную «смену караула».

– Зачем так рисковать? – пробормотал Фокин.

– А представь, что им никто не поднял бы этот шлагбаум, – шепотом ответил Свиридов, – тут же обнаружили бы охранников, загорающих под звездами. Вот так, Афоня.

Машины скрылись в глубине монастырского двора.

– Дед, ты умотал или у тебя опять понос? – наугад спросил отец Велимир.

– Иду, иду, паразиты, – раздалось недовольное бормотание. – Как ты там говорил, Вовка… первый поворот налево и триста шагов?

– Сто. Хотя твоих, Макарыч, может, и триста.

Глава 11

Монастырь уходит в ад

Фокин проводил взглядом медленно удаляющуюся темную сгорбленную фигурку и, повернувшись к Свиридову, спросил:

– И что же теперь?

– А теперь… – сказал Влад, взвешивая на ладони пистолет-автомат «узи», – а теперь мы нанесем официальный дружественный визит старым друзьям. Но по особой – расширенной программе.

– А у тебя есть какой-то план?

– По крайней мере, его первый пункт.

…Никита Билич, по прозвищу Никитич, всегда считал себя жалостливым человеком. Это несмотря на цвет ада, которым были окрашены его волосы, ярко-рыжие с медным отливом, и на тот огонь преисподней, который начинал рвано метаться в его сощуренных светло-зеленых глазах, стоило ему хоть чуть-чуть рассердиться.

Это не говоря уж о том роде деятельности, который он практиковал последние десять лет. Талантливый химик, которому в свое время пророчили блестящее будущее, он тем не менее рано свернул на путь преступления и уже не собирался сходить с него. В его жилах текла темная кровь исчадия ада – невероятная космополитическая татарско-еврейско-хорватско-русско-немецкая помесь. По антропологической методике Ломброзо его следовало сажать в тюрьму без суда и следствия – на его физиономии просто было написано, что он не проживет в установленном законом порядке больше двух часов, чтобы не свернуть на кривые улочки преступления.

Маметкулов давно знал Билича, считал его отпетым ублюдком и даже несколько побаивался – он, человек, который не испугался бы и самого дьявола во плоти. Это не мешало ему колотить Никитича при любом удобном случае. Маметкул искренне полагал, что битье хоть как-то поможет удерживать злодея в определенных рамках.

Но Билич был большим и фактически незаменимым человеком, и ему прощали буквально все.

Даже его недвусмысленное пристрастие к алкоголю никого не смущало: среди пробирок и реторт с мощнейшими синтетиками поглощение жидкости, содержащей этиловый спирт, было чем-то вроде распития кефира на веселой попойке.

– Жалко девчонку, – бормотал он, наливая себе и своему излюбленному собутыльнику оператору Ване Вороненкову. – Красивая… Ничего святого у этого чертова Маметкула.

– Это ты про которую… только что привезли? – спросил Вороненков, уже изрядно под хмельком. – А что она такого сделала?

– Да так, – буркнул Никитич и одним глотком осушил стакан водки, – убила генерала Кострова.

Вороненков икнул и остолбенело уставился на Билича.

– Ну что смотришь? Убила. Ее сюда привезли. Прямо из-под ареста.

– Убьете ведь, сволочи, – тоскливо сказал Вороненков, – жутко с вами со всеми становится, хоть вешайся. Если бы я не был должен в свое время Маметкулу десять «штук», никогда бы в это говно не вляпался. – Иван горько вздохнул. – И все время эти голые сучки, боже мой… Я уже на баб смотреть не могу, как говорится, фрагменты… ы-ы-ымм… женской анатомии вызывают рвотный рефлекс. А этот упырь… Никольский, говорит, чтоб я еще не пил. Да коли не пить, тут и подохнуть недолго.

– Кончилась.

– Кто кончилась? – переполошился оператор, которого буквально трясло – то ли от страха, то ли от того мучительного и навязчивого состояния, которое красноречиво именуют «недогоном».

– Не кто, а что. Водка кончилась. Ничего, у нас еще есть.

– Жарко что-то, – пробормотал Иван. – Никитич, открой окно, а?

– На халяву и сосулька – Тунгусский метеорит, – проворчал Билич. – Оторви задницу от стула да открой.

Несмотря на это брюзжание, он уже подошел к окну и начал открывать створку…

– Спасибо.

Высокий мужчина произнес эти слова и, шагнув на подоконник, тычком отстранил онемевшего от удивления Никитича и спрыгнул на пол. Вслед за ним оконный проем загромоздил чей-то монументальный силуэт, и на свет тусклой лампы под абажуром, возле которой сидел ничего не понимающий Вороненков, появился отец Велимир.

– Доброй ночи честным людям, – приветствовал он не ожидающих такого экстравагантного визита хозяев и направил на них дуло пистолета.

Кстати, из того арсенала, который оставили в доме Константина Макарыча гоблины Маметкула.

– Сидеть, – негромко произнес Свиридов и, наставив на Билича «узи», грубо толкнул того на диван. – Ты Никита Билич?

– А если и так, – стараясь не выказывать страха, угрюмо проговорил тот.

– Вот ты-то мне и нужен. А второй кто?

– Я… оператор… Вороненков Иван Ильич, – не на шутку перетрусив, невнятно пробулькал тот.

– Иван Ильич? Оператор? – Свиридов подошел к нему вплотную, в то время как Фокин буравил взглядом напряженно застывшего в неловкой позе Никитича. – А Толстого Льва Николаевича читал?

– Чи… читал.

– Знаешь замечательную повесть позднего периода под очень актуальным для тебя названием? «Смерть Ивана Ильича» называется. Ну так вот, если не хочешь устроить себе то же самое, отвечай на все мои вопросы и делай все, что я скажу.

Влад четко прощупал слабину оператора и теперь проводил небольшой психологический прессинг.

В этот момент Билич, словно решив, что сидеть в бездействии смерти подобно, вскочил и бросился было к окну с явным намерением заорать на весь двор и сигануть со второго этажа монастырского корпуса, но…

Мощный удар повалил его на пол, руки были завернуты за спину с такой силой и ловкостью, что он, не успев опомниться, глухо зарычал сквозь зубы от пронизывающей острой боли в плече и замер, ощутив на затылке грубое прикосновение пистолетного ствола. Понял, что проиграл в этом коротком, но насыщенном поединке.

– Еще раз дернется хоть на миллиметр, сломай ему руку, Афоня, – произнес Свиридов скрутившему Билича Фокину. – А то уж больно крут.

Дав это ценное указание, он повернулся к зажавшемуся в углу Вороненкову.

– Очень хорошо, что ты оказался тут с этим ублюдком, Ваня. Это редкая удача. Для нас и для тебя. Сейчас тебе предстоит снять еще одно кино, возможно, самое удачное в твоей жизни. Потому что не исключено, оно поможет эту самую жизнь сохранить. У тебя есть под рукой видеокамера?

– Да… в моей комнате, она рядом с этой, – пролепетал тот.

– Ну… пойдем посмотрим. Афоня, мы вернемся через пять минут.

Вернулись они, положим, не через пять, а через двадцать пять минут. С видеокамерой. По лицу Свиридова блуждала нехорошая саркастическая усмешка, при одном взгляде на которую даже Фокину отчего-то стало не по себе.

– Все для первой серии шедевра у нас есть, – негромко сказал Влад. – Да и пролог к нему тоже. Пресвятой отец, пододвинь-ка сюда этого мудозвона Никитича. А ты, Ваня, погоди, не снимай. Подготовься. Я проведу краткую разъяснительную беседу с артистом. Значит, так, Никита. При каких обстоятельствах было совершено убийство генерала Кострова и кто его заказчик?

Билич недоуменно посмотрел на Влада, а потом произнес:

– Я не слышал ни о чем подобном. Ничего говорить не буду.

– Может, ему немножко помочь разобраться, что он знает, а чего не знает? – проговорил Фокин откровенно угрожающим тоном.

– Погоди. Хорошо, Никита, я просто скажу тебе то, что ты сейчас повторишь перед камерой. Ты ввел Камилле Оленевой внутривенно примерно полтора кубика Н-18 по прямому указанию Никольского Сергея Ивановича, председателя жюри конкурса красоты. При этом присутствовал Маметкулов, который и порекомендовал использовать Оленеву, свою хорошую знакомую, в качестве зомби. После инъекции Оленеву запрограммировали на убийство Кострова. Это было исполнено, потому что Н-18 не дает шанса ни на ослушание, ни на промах.

– Чушь, – упрямо сказал Билич. – Я не стану говорить под давлением.

– Какое давление? – почти ласково произнес Влад.

Его рука скользнула под одежду и вынырнула, держа наполненный примерно наполовину полупрозрачной мутноватой жидкостью одноразовый шприц-»инсулинку».

Билич что-то глухо пробормотал, его и без того красное от выпитой водки лицо стало багровым.

– Это тот самый милый препарат, «нафталин», как называли его у нас в ГРУ, который ты впрыснул бедной Камилле.

Никита замычал и затряс головой, словно не в силах сорвать с губ печать налипшего на них тягучего властного ужаса. Человек, который любил время от времени напоминать друзьям и миру о своем бесстрашном цинизме, по-настоящему испугался человека с ровной белозубой улыбкой, шальным блеском в прищуренных глазах и с мутной жутью в маленьком шприце, зажатом в гибких пальцах.

– Говори по собственной инициативе, не то через несколько минут ты будешь трогательно выкладывать мне, что, когда ты взорвал свою первую школу на практической работе по химии, ты осознал свое призвание. Или что-то наподобие.

– Ты был в лаборатории? – выдавил Никитич.

– Вот именно. Иван Ильич был так любезен, что показал мне ее дверь, а я открыл ее минут за пять… хотя замок там, надо отметить, неплохой системы, если бы не повезло, мог бы провозиться все десять. Мы захватили этот шприц и на ходу произвели оперативную съемку. Интересные кадры.

– Ах ты гнида! – пробормотал рыжий химик. – Ну хорошо… я проиграл.

– Включай камеру, Иван, – махнул рукой Свиридов.

…Билич говорил четко, выдержанно и исключительно по фактам. Вид шприца в руке Свиридова заставлял его выкладывать все новые и новые сведения. Он сообщил ряд примечательных цифр по синтезу наркотиков и каналам их распространения. Он подробно рассказал, как готовилось убийство Кострова. Он упомянул, что от стимуляторов, которые использовали при съемках сначала особо горячих, а потом фактически всех сцен, умерло уже около полутора десятков человек. Не забыл и об участницах конкурсов красоты и моделях из агентств, которым вводились на время блокирующие волю и память наркотики, и у тех создавалось впечатление, что они просто видели дурной сон.

А у Влада и Фокина создавалось другое впечатление – что этот человек, долгое время державший в себе страшную правду о деятельности фирмы «Калипсо» и «SIN Russian Exotic Studio» и так препятствующий ее разоблачению, теперь настойчиво избавлялся от нее до конца, как хирург до конца очищает гнойный нарыв у больного.

Оператор Вороненков, судя по его ошеломленному виду, не знал и половины этих чудовищных фактов.

Никитич завершил свой рассказ и откинулся на спинку дивана. Спросил:

– Можно водки?

Афанасий с застывшим в гримасе отвращения лицом налил ему полстакана, и тот залпом проглотил вожделенную порцию. Утерев губы краем ладони, негромко проговорил:

– Одного не пойму… как вы нашли именно это окно именно в самый подходящий момент?

– Я спросил у Инны Костровой, где нужно искать Билича, и она сказала примерные координаты, – отвечал Влад. – Остальное было делом техники, причем альпинистской, и везения. Кто знал, что ты откроешь окно?

Он посмотрел на Фокина, махнул Ивану, чтобы тот выключал камеру, и только потом произнес, отрешенно глядя сквозь мутное вещество в шприце на свет лампы:

– А теперь держи-ка его покрепче, Афоня.

В глазах у Билича заметался отчаянный, не находящий себе выхода и оттого вдвойне мучительный беззвучный крик…

– Откуда же их столько берется, дармоедов? – проворчал Маметкул, окидывая взглядом длинные ряды столов, за которыми ели, пили и смеялись примерно сто человек, большей частью женщины.

– Сам нанимал, – ответил Никольский, – и нечего теперь сетовать. Тут еще недобор… кое-кто откинул копыта за последние два дня, некоторые твои громилы кукуют на постельном режиме после теплой встречи с господами Фокиным и Свиридовым. Кстати, почему тут нет Фокина?

– А что, нужно? Парни говорили, он тут буянил, одному башку разбил, ну, они его и уделали влегкую, так что сейчас этому попу Балде не до банкетов.

Никольский досадливо отмахнулся, а потом сделал большой глоток вина и произнес:

– Интересно, где сейчас второй… которого Фокин зовет Владом?

– Сидит где-нибудь в Ульяновске и трясется, чтобы не поймали. Или же умотал в темпе за пределы области… Кому охота просиживать штаны на допросе?

– А что, если он приедет сюда? – вдруг спросил Сергей Иванович. – Вот возьмет и приедет… ты же сам допускал такое развитие событий.

– Ну что ж, – равнодушно пожал плечами Маметкул, – пусть приезжает. Встретим как дорогого гостя. Пусть и Григорьева с собой захватит, чтобы сразу, как говорится, торжественно передать в руки правосудия.

– А когда это ты успел спеться с этим Григорьевым? – буркнул Никольский. – Он же вроде виды имел на твою эту… Инну. Да и не похож он на продажного типа, который за лишнюю штуку баксов мать родную обвинит по любой из статей кодекса на выбор заказчика.

– Старых друзей продавать легче всего, – непонятно к чему ответил Маметкул. – Этот Григорьев будет делать все, что я ему скажу, потому что он все еще мечтает заполучить эту сучку Инку в свою мусорскую койку, а я показал ему такие, бля, перпес… преспер…тиры.

– Перспективы, – снисходительно поправил Никольский. – Ладно, вроде все прокатило гладко. А где Никитич?

– Да поди с Вороненковым водяру жабают на пару.

– Н-да? А ну-ка, Пельмень, позови мне сюда Никитича, – кивнул президент «Калипсо» усиленно наворачивающему за обе щеки толстенному амбалу с перебинтованной головой. В общем, тому самому. – Да и Вороненкова захвати. А ты, – обратился он к соседу Пельменя, не такому толстому, но, если судить по очищенным тарелкам в радиусе метра от него, тоже отличающемуся завидным аппетитом, – приведи сюда из шестнадцатой комнаты… из гримерной девчонку, которую мы сегодня привезли из Ульяновска. Да пошевеливайтесь, боровы неподъемные!

Это произошло как бы между делом и буднично, как происходит большая часть экстраординарных событий, и только потом мы осознаем, что же, собственно, случилось.

У дверей послышался шум, а потом сдавленный выкрик Пельменя:

– Пусти-и-и, шею больно!

Большинство работников студии, увлеченные пьяным безобразием, даже не посмотрели в ту сторону.

А стоило. Потому что в дверях замаячила рыжая шевелюра Билича, а за ним показался Вороненков с камерой. Никитич без видимого напряжения волок за ногу жирную тушу отбивающегося Пельменя. Тот отчаянно верещал и, судя по всему, безбожно отравлял атмосферу выхлопами съеденного за сегодняшний вечер.

– Ты что, с ума сошел, что ли? – спросил Никольский и рассмеялся, потому что зрелище со стороны выглядело определенно забавно. – Опять пьяные, как зюзи? А тебе, Иван, сколько раз говорили и я, и другие умные люди: бросай пить! Никитич-то ладно, он у нас человек тертый, можно сказать, конченый.

– Ты тоже, – глухо сказал Билич и отпустил ногу Пельменя.

– Что?

– Ты тоже конченый человек.

– Да ты что, Никита? – Никольский подошел к Биличу и посмотрел на того пристальнее, не обращая внимания на назойливый объектив вороненковской камеры.

– Зачем вы убили Кострова? – пробормотал тот.

Никольский поморщился и растерянно посмотрел на Маметкула:

– У Никитича что, «беляк» начался?

– А ты на его зрачки посмотри, – угрюмо посоветовал Маметкул и медленно поднялся с места.

– Вот оно что… никак, ты в нарки заделался, Никитич? – протянул Никольский. – А Кострова, если уж на то пошло, убили не «вы», а мы. Бывает такой расклад в жизни: называется «надо». Ладно, сядь и не буянь, а то мигом утихомирим. Ванька, да убери ты свою камеру поганую… м-м-м… ты что, тоже? С чего это вы так жестко загнались?

Маметкулов наклонился к уху Никольского и что-то выговорил – коротко и негромко, но этого хватило, чтобы лицо Никольского залила смертельная бледность, а огромная белоснежная входная дверь беззвучно распахнулась, и на пороге появилась высокая статная фигура молодого мужчины. В одной руке он держал «узи», а во второй – пистолет системы «беретта».

– Я вижу, ты догадался, Маметкул, – громко сказал он, и звук его голоса перекрыл нестройный гул пиршественного собрания.

В ту же секунду оцепенело глядящий на Никольского Билич вздрогнул всем телом и бросился на своего шефа. Никольский пронзительно вскрикнул и упал, увлекая за собой рыжего, а Маметкул побежал, петляя, к окну, но меткий выстрел стоящего в дверях Свиридова прострелил ему ногу, и Маметкул с воем рухнул на пол и пополз, как червь, не в силах отказаться от охватившего его бешеного желания уйти любой ценой.

Свиридов и Фокин бросились в загудевший зал, и несколько ударов кулаком и прикладом фокинского «калашникова» навели порядок и опустили над залом завесу тишины, прерываемую только пыхтением борющихся на полу Билича и Никольского да глухими проклятьями Маметкулова, который понял, что с простреленной ногой ему далеко не уйти.

Тогда он поднялся и, стиснув зубы и подволакивая больную ногу, двинулся на Свиридова, который застыл во главе стола с двумя «стволами» и молчаливо ожидал, чем же кончится схватка между Биличем и Никольским.

На пути у Маметкула возник Фокин и, угрюмо посмотрев на того исподлобья, процедил:

– Стоять, ублюдок!

Маметкул попытался было в бешенстве отчаяния прыгнуть на своего соперника, чтобы использовать на близком расстоянии все свое боевое мастерство, но отец Велимир, не отводя дула «калаша» от онемевшего за столами персонала «SIN Studio», размахнулся во всю свою богатырскую стать и изо всех сил ударил по хищно оскалившемуся смуглому лицу врага.

Удар был настолько силен, что Маметкул отлетел в оконный переплет и, рассадив своим телом громадное стекло, с отчаянным криком вывалился на улицу.

С третьего этажа.

– Вечно ты перестараешься, Афоня, – проворчал Влад, внимательно глядя на то, как Билич надевает наручники на Никольского.

– Но как же так? – прохрипел шеф «Калипсо», вперив выпученные глаза в хмурое лицо Свиридова.

– Мы сделали с твоими людьми то же, что ты, как истинный христианин и хозяин православного монастыря, сделал с Камиллой Оленевой, – холодно ответил тот. – Ввели им Н-18. Теперь они покорно выполняют мои приказы. Они выполняли бы их и без столь жестоких крайних мер, но, когда имеешь дело с такими волками, как ты и твой Маметкул, следует исключить всякий риск. Да-да, веди ее сюда, козел!

Эти слова были обращены уже к гоблину, который как ни в чем не бывало ввел в зал полусонную и бледную Камиллу и только сейчас уразумел происходящее.

Под дулом свиридовского «узи» он покорно подвел к Владу девушку и тотчас встал к стене, вдоль которой, прижавшись к ней лицом, уже выстроилось человек десять охранников.

Никольский перевел взгляд на видеокамеру в руках Вороненкова и беззвучно ткнулся лбом в пол…

А под разбитым окном нового корпуса произошла не менее драматичная сцена.

…Маметкул упал на асфальт, и ему показалось, что он не почувствовал боли. Зато у него начались галлюцинации. Или он подумал, что начались галлюцинации, потому что из задернувшей взор кровавой пелены выплыло лицо девушки, которая еще недавно так любила его. Но теперь ее губы кривила ненависть, когда она склонилась над ним и тихо сказала:

– Вот видишь, Игорь… а ты еще не хотел верить, когда я говорила тебе, что за все воздастся сполна.

Он хотел что-то ответить… но вот теперь в нем запоздало проснулась и резко распрямилась звонкой пружиной отточенная, как клинок, пронизывающая боль, и все кончилось для него в жужжащем багрово-алом хаосе, конвульсивно бьющемся, как листья на промозглом осеннем ветру.

– …Ну вот, Инка, я же говорил, что эти два костолома уже тут всех на уши поставили, – продребезжал жиденький голос деда Костуна, и в сопровождении Наполеона неугомонный старикан осторожно приблизился к телу Маметкула и неподвижно сидящей возле него прямо на земле Инне. – Афоня у меня всегда был шебутной… и отец его, Сережка… непутевый…

Эпилог

В деле фирмы «Калипсо» еще не поставлены все точки над i, благо все вышеописанное принадлежит к новейшей истории. Но следует твердо рассчитывать на то, что все виновные понесут заслуженное наказание, а это в условиях современной России не столь уж частый прецедент.

Потому как документальных доказательств, в частности, видеопленки, предоставленной Свиридовым Владимиром Антоновичем и Фокиным Афанасием Сергеевичем, оказалось более чем достаточно.

Маметкулов выжил. Но ему от того не легче, потому как у него оказался сломанным позвоночник и даже в лучшем случае он останется навсегда прикованным к инвалидному креслу.

Фирма «Калипсо» была ликвидирована. Новый корпус отдали в ведение монастыря. Монахини, которые не знали и десятой части того, чем занимались их благодетели и кормильцы, хотя и жили в последнее время в постоянном страхе, были счастливы донельзя.

Все лето Влад и отец Велимир прожили в Ульяновской области – попеременно то у Константина Макарыча, то у Инны. У нее была собственная однокомнатная квартира, в которой она появлялась очень редко и в ту пору, когда еще не получила постоянной прописки в проклятом монастыре. Одновременно проходили сессии суда над Никольским, Маметкуловым, Биличем и компанией, куда Фокина, Свиридова и Инну вызывали в качестве основных свидетелей обвинения.

Все это время Константин Макарыч усиленно призывал Влада остепениться и жениться на такой замечательной девушке. Свиридов обещал подумать.

Отец Велимир тоже не скучал. Все-таки соседка Алена вернулась в свой дом из монастыря, куда ее захватил с собой горячий господин Маметкулов.

Наполеон подружился с декадентским псом Гермогеном, он же Хлороформ, и окончательно пристрастился к пиву.

Невозможно скучать, когда в России наступает лето.

Content

Михаил Серегин
Государственный киллер

Часть 1 Три маски Кардинала

Пролог с некрологом

Глава 1 Утро во имя Господа

Глава 2 «Семен Семеныч!..»

Глава 3 Задержанные и арестованные

Глава 4 Предложение подполковника Панина

Глава 5 «Кардинальные» меры вице-мэра Козенко

Глава 6 Настоящее лицо Кардинала

Глава 7 Занимательные приключения лиц духовного звания

Глава 8 Смерть риелтора

Глава 9 Кое-что о любви к театральным эффектам

Глава 10 А что это ты несешь, Красная Шапочка?..

Глава 11 Последние метаморфозы Кардинала

Эпилог

Часть 2 Келья с видом на ад

Пролог с мартирологом и лохом

Глава 1 На деревню к дедушке, Константину Макарычу

Глава 2 Фея «Алого горизонта»

Глава 3 Заказ к юбилею поэта

Глава 4 Веселая заутреня отца Велимира и особенности утренней зарядки Влада Свиридова

Глава 5 Монастырь с вишневым садом и божьим благословением

Глава 6 Горькие губы Владимира Свиридова

Глава 7 «Грех» бизнесмена Никольского и генерала Кострова

Глава 8 Новая сказка о попе и работнике его Балде

Глава 9 Красавица и смерть

Глава 10 Аустерлиц Наполеона и деда Константина Макарыча

Глава 11 Монастырь уходит в ад

Эпилог