Михаил Серегин

Киллер рядом – к покойнику (Сборник)

Киллер рядом – к покойнику

Пролог

…Он сидел на паперти – согбенная, вбитая в землю фигурка, сутулые плечи, раздавленные нищетой и беспросветным, глухим осенним сумраком, который накипал в сыром промозглом воздухе и грозил поглотить все сущее.

Фонарь у самого входа в храм отбрасывал тусклые блики на вылинявшие лохмотья, темное, покрытое густым загаром морщинистое лицо и седые космы, развевающиеся на порывистом ветру.

Бомж конвульсивно сцепил пальцы и раскачивался взад-вперед, бормоча что-то нечленораздельное и пришлепывая при этом толстыми грязными губами.

Вероятно, таким образом он спасался от предночного холода, который залезал под одежду, или, вернее, то, что имело право на такое пышное наименование лет десять назад, – рылся под лохмотьями, как хитрый назойливый ворюга, высекал из позвоночника искры судорожного озноба и щедрую россыпь мурашек.

– Мня-мня-мня… – бормотал нищий, в очередной раз качнувшись назад и едва не коснувшись спиной холодеющего асфальта. – Ыф… Матвевна… ы-ыт… самыгона… самыгонт… ы-ы-ы…

По всей видимости, гласная «ы» преобладала в звуковой гамме беспорядочных лингвистических нагромождений, которые выдавал на-гора бомж.

Прохожие спешили побыстрее миновать нищего, потому как зона в радиусе двух, а то и трех метров от его особы была пропитана ароматами, от которых, вероятно, передохли бы в муках все мухи, имейся они в наличии в зимнее время года.

Но вместо мух приходилось страдать прохожим, и, хватанув глоток воздуха, пропитанного миазмами, они торопились выйти из этой зоны риска. …Подавали редко. В основном те, кто приходил в церковь.

Бомж наскоро крестился, бормотал благодарность, из которой было можно разобрать только: «Бокх-кх… кхе-кхе… благо… балаго…слови», сопровождавшееся шипением, какое издает какой-нибудь безнадежно испорченный огнетушитель.

Из церкви вышел молодой человек лет двадцати трех или двадцати четырех, высокий, стройный, в элегантном черном полупальто и видневшейся из-под него белой рубашке с воротником-стоечкой (не по погоде одет, правда?), и, оглядевшись по сторонам, пошел мимо бомжа к довольно-таки раздолбанной темно-синей «Ауди», стоявшей в нескольких метрах от здания церкви.

Струя не самого ароматного запаха от уличного попрошайки попала в его узкие аристократические ноздри, он чуть поморщился, а потом, порывшись в кармане, извлек оттуда несколько мелких монет и смятую надорванную десятирублевку, не глядя на бомжа, бросил все это в распростертую на земле, словно расплющенный автомобильным колесом и временем труп птицы, рваную кепку.

Бомж одобрительно заворчал что-то, небрежно перекрестился, а затем поднял на молодого человека воспаленные, красные глаза, а потом…

– Морская черепашка-а по имени Наташка-а-а… с очками из Китая… такая вот крутая… – промычал под нос молодой человек слова из какой-то дешевенькой эстрадной песни и вставил ключ в замок дверцы «Ауди». …Ветер рванул, захрипел, заметался в кронах стонущих зимних деревьев, полоснул тугим, упруго закрученным рукавом своим по ссутуленной спине бомжа, взвихрил лохмотья, из-под которых выпросталась рука в драной перчатке из затертого растрескавшегося кожезаменителя – и сверкнуло в этой руке что-то черное, вороненое, мгновенным взблеском своим потонувшее в складках разрастающихся сумерек…

Негромкий хлопок выстрела скатился в намытый ветром сугробик у ног бомжа, ветер закрутил и смешал этот звук с шелестом и шорохом кружащихся и загнанно мечущихся снежинок, с шорохом шин и гулом моторов пролетающих мимо машин, с приглушенным ропотом разговоров все редеющих прохожих.

С нарастающим в темнеющем небе высоким раскатистым звуком – словно лопнула, но никак не хотела умереть гитарная струна.

С тревожным карканьем зависших над золотым куполом храма ворон. …Молодой человек пошатнулся, вздрогнул всем телом так, как если бы к нему приложили раскаленное железо, а потом на простреленной белоснежной рубашке под распахнутым полупальто с угрожающей быстротой проступило и начало шириться кровавое пятно.

Молодой человек поднес к нему руку и, с каким-то детским изумлением рассмотрев испачкавшиеся в крови пальцы, упал на колени, а потом – словно пробалансировав на губительно тонком, неверном канате – упал лицом вперед, прямо на литой диск колеса «Ауди».

И замер, как кукла, оборвавшая нити с кукловодом и повисшая с перебитой, как хребет, волей…

В этот момент из церкви вышла какая-то бабуля в косыночке, а за ней – огромный массивный мужчина в «телаге», стоптанных ботинках и шапке-ушанке в левой руке.

Своей затрапезной внешностью он сильно смахивал на дворника.

Семенящая перед ним бабуля прищурила подслеповатые глаза и вдруг, всплеснув руками, тонко завыла:

– Уби… убили!! Господи… что делается!! Убили!!!

Парень неподвижно лежал возле «Ауди», и снег возле него чернел от крови в накипающих сумерках. Мужик, похожий на дворника, шагнул к телу, припал на колени и вдруг сухо каркнул жутким, раздирающим горло хрипом:

– Илю… Илюха?!!

Глава 1

Кандидатура для второго отдела – Я думаю, что необходимо подумать о замене Комедианта, – сказал развалившийся в кресле осанистый господин с острыми, мелкими чертами узкого лица и пронзительными голубыми глазами. – Некачественно работает. А, Микулов?

Упомянутый Микулов, высоченный статный мужчина лет около тридцати пяти, в идеально пригнанном по атлетической фигуре дорогом костюме, согласно качнул головой, но ничего не сказал.

– А недавно мне позвонил лично Борис Александрович и сказал, что он недоволен работой службы.

Вот тут на лице Микулова, гладком, упитанном, невозмутимом, впервые проклюнулось что-то похожее на эмоцию.

Более того, эта эмоция, по всей видимости, была – смятение. Сдержанное, отретушированное самообладанием и выдержкой, но, тем не менее – смятение.

– Лично? – переспросил он.

– Да, сам Борис Александрович.

– Ничего себе!

– Да я и сам не мог полчаса после разговора с ним отдышаться. Хотя говорил-то он коротко и спокойно.

– И он сказал о Комедианте?

– Нет, но он сказал, что если служба работает таким недопустимым образом, то надо менять ее руководство. Кардинально.

– А состав? – после паузы спросил Микулов. – И состав менять?

– Да, кое-кого придется вычистить. Обновить. Тех, кто наиболее явно засветился в некомпетентном проведении последней операции. Да… – мужчина нервно затянулся и, выпустив несколько колец дыма, продолжил: – У меня есть кандидатура шефа второго отдела. Да ты садись, Микулов, – произнес он, увидев, что у вытянувшегося перед ним парня дрогнули колени, – сам понимаешь, в ногах правды нет. Одна кривда, да и та только у кавалеристов. – Он улыбнулся своей немудреной сомнительной шутке, а потом снова переключился на серьезный, пронизанный внутренним напряжением тон: – Серьезный человек. Очень серьезный. Таких спецов в России, прямо скажем, немного. Правда, парень сейчас не в лучшей форме. Придется его, пользуясь языком гэбистов, немножко разработать, а только потом понемногу начинать вводить в курс дела и будущей работы.

– То есть как… он не из наших, Евгений Ильич?

– Нет, – на лице Евгения Ильича промелькнула мина откровенного презрения. – Не из ваших.

– Кто такой?

– В данный момент он пребывает в статусе пациента психиатрической клиники.

На лице Микулова расплылось, как жирное пятно на девственно белой скатерти, недоумение.

– То есть – психиатрической клиники?

– А вот так, – ответил Евгений Ильич. – Это я его туда упек. Да ты что, никак слышал от ребят? Пусть немножко полечится, такими кадрами нельзя запросто разбрасываться. Да и хорошая проверка на вшивость, эта психиатрическая клиника. Когда-нибудь, скажем, вот ты вызовешь у меня сомнения в твоей профпригодности – пристрою в «дурку». Там мигом раскусят, кто таков и с чем тебя кушать.

– Разговор-то не обо мне, а о вашем старом знакомом, – с неудовольствием проговорил Микулов.

– Ну да. Я его знаю уже лет пятнадцать, с тех пор, как он проходил стажировку в Афганистане и получил зачет по третьему спецкурсу стрелковой подготовки – стрельбе из снайперской винтовки.

– Зачет?

– Он сдавал зачет по снайперской стрельбе и застрелил трех моджахедов – одного с полутора километров, другого – в условиях начинающейся песчаной бури – с километра. Третьего – с трехсот метров ночью с вертолета. Если учесть, что тогда ему не было и девятнадцати, то, сам понимаешь, Микулов… он действительно не из ваших.

– Это что же за Бэтмен такой? – осторожно осведомился Микулов, бессознательно напрягая мощные бицепсы и предплечья. – А, Евгений Ильич?

– Был такой малоизвестный спецотдел ГРУ. «Капелла» назывался. В нем состояло всего четырнадцать человек. Все элитные офицеры разведки, подготовленные по мировым стандартам и выше. Милейшие люди. Хоть сейчас и смеются над легендами вокруг старого союзного спецназа типа «Альфы», «Вымпела» и так далее, но я все равно скажу: готовить кадры умели лучше, чем сейчас. Просто мне приходилось некоторое время работать вместе с ребятами из «Капеллы». Добродушные, веселые, улыбающиеся люди. Совершенно не зажатые, на «совков» не похожи. И я видел, как эти самые милые люди выполняли распоряжения своего руководства. Виртуозная работа. Все-таки как-никак – государственные киллеры. Ничего подобного нет среди нынешних дровосеков, слесарей и мясников, которым взбрело в голову оставить прежнюю профессию и направиться на переквалификацию под бодрый речитатив: я бы в киллеры пошел, пусть меня научат. Убийцы… – презрительно протянул Евгений Ильич. – Меня всегда умиляло то, что Солоника называли суперкиллером. Да какой он суперкиллер, а? Курганский мусор, которому вздумалось поиграть мускулатурой и пострелять в лошков, которые подставлялись под выстрел. По его раскладу выходит, что он и Сильвестра, и Отари, и еще половину серьезных людей в Москве завалил. И рейхстаг он брал, и Цезаря мочил, и Иисуса распинал. Суперкиллер! – фыркнул Евгений Ильич. – Ну откуда у него подготовка и знания?

Микулов пожал плечами, не поняв половину речи шефа, а половину прослушав.

– В общем, этот человек содержится в дурке уже месяц. Достаточно. Он вполне еще годится для работы с нами, хотя нервишки у него уже не те. Так, – Евгений Ильич открыл стол и извлек оттуда пухлую черную папку, – вот тебе, Микулов, материалы по нему.

– Но руководителем отдела… – с сомнением выговорил Микулов.

– Ознакомься и завтра поезжай, – безапелляционно перебил его Евгений Ильич и бросил папку Микулову.

Микулов открыл ее и увидел на первой странице крупную цветную фотографию человека лет тридцати с небольшим, с точеными чертами смуглого красивого лица и чуть прищуренными светлыми глазами. Твердая линия поразительно четко очерченного рта, высокий открытый лоб. Едва заметные морщины в уголках глаз.

– Свиридов Владимир Антонович, – прочитал Микулов. – Сви… да вы что, Евгений Ильич?

– А что? – невозмутимо отозвался тот.

– Это же тот самый безбашенный ублюдок, который месяц назад в ресторане…

– Совершенно верно, – холодно сказал Евгений Ильич. – У тебя хорошая память, Микулов.

– Да тут будет хорошая, когда он нашего пацана и еще троих…

– Ну так что ж, тем хуже для них. А ты когда-нибудь видел людей, которые в таком состоянии, как этот Свиридов тогда в ресторане, вырубали по полдесятка не самых слабых парней. Нет?

– Н-нет.

– Ну так вот, Микулов. Ты поедешь в «дурку» и отвезешь Свиридова на базу. Через неделю, как оклемается – ко мне. Все ясно? И чтобы никаких фокусов!

– А если ребята его в расход… – начал было Микулов, но был прерван почти что рыком, который в устах такого спокойного, выдержанного и внешне холодного человека звучал страшно:

– Не разъедай мне тут плешь, ур-род! Я не люблю повышать голос, – сказал он после значительной паузы, в продолжение которой Микулов, окаменев и потупив глаза, конвульсивно вцепился в край черной папки, – но когда я вижу, что человек упорно не желает проявлять свою понятливость или вовсе демонстрирует ее отсутствие, то волей-неволей вынужден говорить на повышенных тонах. Иди, Микулов. Жду тебя через неделю. И не одного…

* * *

– Хто без греха… пер-р-рвый брось в нее камень… – бормотал маленький тощий старикашка в жеваной пижаме, тычась лбом в пол и время от времени увеличивая амплитуду своих движений и со всей своей дури вписываясь умственно ущербной буйнопомешанной головушкой в грязный и кем-то старательно заплеванный пол.

– Когда я встретился с Львом Николаевичем Толстым, – хорошо поставленным звучным голосом проговорил толстый мужчина с гладким широким лицом, провисшим и разменявшимся на бесформенные жировые складки подбородком, – когда я встречался с Львом Николаевичем Толстым, он сказал мне так: «Э-эх, Иван Михайлович, двое нас, писателей, на земле русской осталось! Двое! Ты, да я, да еще Антошка побоку, Чехонте который». Хор-роший, сказал Лев Николаевич, Антошка рассказ написал. «Душечка». Ду-у-ушевный. А как мой рассказ прочитал, так слезами горючими плакал и бородой так утирал. Бер-р-рет за душу рассказ-то! – вдруг гаркнул мужик в самое ухо только что закончившему ломать лбом пол и поднимающемуся на ноги старикашке в жеваной пижаме.

Тот повалился на бок и, щуря на «гения» подслеповатые глаза, забормотал:

– Клубника-земляника… клубника-земляника… сено-солома… Уагадугу… сиропчик…

– Хор-роший рассказ, – с пафосом продолжал толстяк. – Уж утешал я Льва Николаевича, утешал. Чего плачешь? А он говорит: птичку жалко.

На кровати приподнялся мужчина неопределенных лет, небритый, с синевой под глазами и всклокоченными волосами, осовело покосился на чудо-литератора и хрипло спросил:

– Что за рассказ-то… ты, Гоголь недобитый?

– Ох, птичку жалко-о, – внезапно жалостливо завопил толстяк, – писатель земли русской… Лев Ник-ко… жалко… бородой слезы вытирал… птичку…

– Что за рассказ-то?! – рявкнул небритый так, что старикашка в жеваной пижаме, уже было приподнявшийся с пола, снова повалился на грязный складчатый линолеум и обиженно забормотал что-то под нос.

– Написал я рассказ, – испуганно заморгал на небритого толстяк, – душевный. «Муму» называется. Плакал Лев Николаевич, его читаючи. Пла…

– Да заткнись ты, дятел! – грубо оборвал его небритый и отвернулся к окрашенной в бледно-голубой цвет стене, пахнущей затхлостью, клопами и почему-то кислой капустой.

Небритому мужчине неопределенного возраста, с измятым, нездорового цвета лицом, было о чем подумать.

Последний месяц его жизни прошел в каком-то бредовом тумане, пелену которого не могла разодрать даже абсолютная вменяемость – не скажу нормальность – этого человека, пятую неделю содержащегося в палате с психами, шизофрениками и параноиками. …Нормальное существование Владимира Свиридова оборвалось великолепным августовским вечером, когда он и его лучший друг Афанасий Фокин, а также младший брат Владимира Илья проматывали остатки очень даже приличного наследства, оставленного братьям Свиридовым убитым в Санкт-Петербурге дядей Анатолием Григорьевичем Осоргиным.

Глава 2

Белая горячка – Ведь мы, в сущности, тунеядцы, – серьезно сказал Свиридов, когда они молодецки распили пару бутылок кальвадоса и коньяка и хорошо закусили это яствами, которые даже стыдно перечислять в условиях суровой российской действительности.

Хотя котлеты «Деваляй» из экологической суперкурицы, фаршированной муссом из лангустов, и какой-нибудь там омар, фламбированный в коньяке с жаренной в ликере «Куантро» клубникой, – это тоже, если хотите, часть российской действительности.

Просто куда менее бросающая в глаза, чем, скажем, торжественный парад бомжей у мусорного контейнера имени Пятнадцатилетия с начала «perestroiki».

– Почему тунеядцы? – обиделся Фокин.

Который, кстати, все эти полгода роскошествовал, чудачествовал и вообще существовал на деньги свиридовского дяди, к которым не имел ни малейшего отношения.

– А разве нет? – сказал Владимир. – Вот что ты, Афанасий Сергеевич, сделал полезного за все тридцать четыре года своей жизни?

– Так, ты мне эти философствования брось! – обиделся Фокин. – Напился – веди себя прилично.

– Знаешь, кого ты мне напоминаешь? – продолжал злопыхательствовать Свиридов. – Обломова Илью Ильича. Только тот на диване лежал и газеткой мух отгонял, а ты лежишь в яме алкогольной деградации и отмахиваешься от возмутительных зеленых чертиков.

– Да ну тебя… моралист, мать твою!

– Так что, Афоня, придется нам рождаться заново. Начинать новую жизнь. Ты метлу в руках держал?

– Это… которая у дворника?

– Вот-вот. Будешь подметать дворики и улочки за пятьсот рублей в месяц. Конечно, работа низкоквалифицированная, но кто ж виноват, что ты, кроме как отпускать грехи и спроваживать раба божьего на тот свет, ничему больше не научился.

– А ты научился? – огрызнулся тот.

– Мне-то хоть предлагали работать жиголо, – усмехнулся Свиридов и повернул голову направо: покосился на застывшее где-то там, в полумраке стенной ниши, металлически поблескивающее зеркало, оттуда в отсветах четырех выдержанных в средневековом стиле свечей мрачно наплывало застывшее холодное лицо с чеканным профилем, четко очерченными губами и властным подбородком.

– Жиголо?

– Ну да. Это так… давалка по вызову, только мужеского полу. Мне-то хоть папа и мама внешность сработали, так что могу работать по профилю удовлетворения богатых педерастов и престарелых дам, безудержно скатывающихся в климакс.

– Чев-вво?

– А вот тебе, Афоня, кроме как дворником, иного пути и нет. На поприще метлы тебе самое место. А кем еще, сам посуди? Охранником? Так тебе сначала от алкоголизма надо вылечиться, чтобы пистолет в руках не прыгал и абстинентный синдром не морщил. Стареешь, Афоня. Глуп ты стал и толст. Глянь, экое брюхо себе отрастил, брючный ремень стонет. Твой бы живот на манер стенобитного орудия использовать. Сколько ты там, то бишь, весишь? Сто тридцать пять? Сто пятьдесят восемь?

– Сто тридцать три, – обиженно ответил Фокин, ссутулив богатырские плечи.

– Ну вот. Как раз в дворники. Там масса нужна, чтобы на метлу налегать.

Свиридов говорил все это без улыбки, с сухой насмешкой в глазах, со скупыми металлическими нотками в пронизанном горечью и недоумением голосе, понимая, что то, как он себя ведет, – это по меньшей мере глупо, если не сказать – недостойно.

Впрочем, о каком достоинстве может идти речь, когда напротив него глыбой пустопорожнего отекшего мяса расплылся его лучший и единственный друг: пьяненький жирный амбал, насквозь пропитанный алкоголем, расслабленностью и благоприобретенным ощущением никчемности и бесплодности своего существования.

А ведь был этот человек и силен, и хитер, как дьявол, и напряжен жизнью, как натянутая звенящая струна, ловящая малейшее прикосновение.

И знал себе цену.

А теперь – теперь в небольших, оплывших жиром мутных глазах Фокина, еще несколько лет назад умных и ясных, плавало, как сыр в сметане, отлакированное обидой недоумение: что это говорит Володька Свиридов?

И к чему?

К чему все это, если они вот уже полгода живут как шейхи, не отказывают себе ни в чем, и на сегодня они тоже могут позволить себе и дорогой коньяк, и ужин в ресторане, и не самых дурных девочек?

А завтра? Что завтра? Capre diem, лови день, сказал великий Гораций, и слова древнеримского поэта, бесспорно, увенчали бы эмоции Фокина, как снежная шапка венчает гору… если бы не забыл давным-давно Афанасий и о Горации, и о цели житья-бытья, не забыл обо всем, кроме удовлетворения первородных инстинктов – набить брюхо, залить в глотку спиртное, лениво трахнуть бабу и завалиться спать, предварительно освежившись в сауне, джакузи или бассейне.

– Ты что, Володька? – рыхло пробормотал Фокин и налил всем коньяка анемичными, неуверенными, торопливыми движениями. – Ты что?

Свиридов провел по лбу рукой и ответил:

– Белая горячка, Афоня. Наверно, просто белая горячка. Или снова дохлая крыса зашевелилась.

– Какая еще крыса? Ты что?

– Такая хвостатая, все прогрызает подряд. А как же крысе не грызть – ей нужно стачивать зубы, а если не будет стачивать – подохнет к чертовой матери.

– Какая крыса-то?

– Ну…

– Какая крыса-то?!

– Да стыдно говорить даже… как в первом классе, честное слово. – Владимир одним глотком вонзил коньяк в глотку и договорил: – Такая мертвая крыса по имени совесть.

* * *

Никакие «мертвые крысы» не могли помешать Свиридову и Фокину прокрутить, быть может, последний роскошный вечер в их жизни по полной программе.

Илья уже давно сорвался домой, потому как почувствовал себя не очень хорошо, а Владимир и Афанасий остались в ночном клубе, в котором уже завертелась ночная жизнь, выскочили на сцену голые танцовщицы в блестках и страусиных перьях, заметались разноцветные лучи светового шоу, раз за разом выхватывая из тьмы то бессмысленно и липко улыбающуюся физиономию Фокина, то хищно ухмыляющееся лицо Свиридова с блестящими глазами и неопределенной блаженной улыбкой на губах.

Губах, еще недавно кривившихся надуманной злобой, горечью и недоумением.

Вспомнила баба, когда девкой была, как говорится в народе…

Владимир забыл о глупой крысе-совести, философствованиях и перспективах работы дворником или там жиголо.

Он наслаждался жизнью.

– Грех предаваться унынию, когда есть другие грехи… как завещал великий Эпикур, – весело говорил он сидящей у него на коленях девушке из подтанцовки, яростно терзая ее и без того скудную амуницию – «веревочные» трусики и некое подобие ожерелья, прикрывавшее голую грудь. – Правда… М-маша?

– Я Саша.

– Ну Даша так Даша, – согласился Владимир и порвал ожерелье.

– «Даша» в переводе с церковнославянского языка переводится как «дает», – отозвался Фокин. – Глагол… третьего лица… единственного числа… ф-ф-ф-ф…

– Еще бы! – фыркнул Свиридов.

В этот момент к нему подошел вежливо улыбающийся амбал из службы безопасности заведения и сказал:

– Простите, но у нас в клубе не принято сажать на колени девушек из шоу.

– А шоу трансвеститов у вас есть? – не замедлил влезть Фокин.

Маша-Даша-Саша попыталась было соскользнуть с коленей Свиридова, но тот легко придержал ее левой рукой и громко сказал:

– Не принято? Странно. А вот в Амстердаме, помнится, есть клуб, в котором по периметру расположены прозрачные кабинки. В центре зала танцуют стриптиз, а по пери… периметру трахаются. Хорошее местечко, между прочим. Только один минус… педерастов туда пускают… просачиваются, гниды. Я аж чуть импотентом не стал, как увидел их, понимаешь ли, копулятивные игрища…

– Я вам повторяю, что у нас не принято сажать девушек на колени прямо в зале. Вот если вы пожелали бы, предположительно…

– Да что это такое? – искренне возмутился Свиридов. – Сижу, никого не трогаю, починяю примус. И еще считаю своим долгом предупредить, что кот древнее и неприкосновенное животное…

В голове Владимира что-то переклинило, и, вероятно, он еще долго бы распространялся на темы из репертуара булгаковского кота Бегемота, если бы вежливый господин из секьюрити не махнул рукой и из полумрака не выросло несколько темных фигур.

Саша-Маша-Даша трусливо пискнула и, сорвавшись с коленей Владимира, упорхнула к сверкающей блестками – сработанной под красноватый гранит или в самом деле гранитной – стене и исчезла.

– Ну вот, – сказал Владимир, – как говорят, инцидент исчерпан, любовная лодка разбилась о быт… и ни к чему перечень взаимных болей, бед и оби… э-э-э! Вы че, мужики!

– Пожалте с нами, – сухо сказал вежливый господин, в то время как двое других схватили Свиридова под руки, подняли и тряхнули так, что тот глупо икнул, а перед глазами феерично, как в калейдоскопе, размыто метнулась круглая сцена с неистовствующими на ней красотками и огромным полуголым негром в набедренной повязке из свисавших до коленей листьев банановой пальмы.

– Да вы че… – начал было Свиридов, но один из амбалов заломил ему руку так, что Владимир едва не прокусил от боли губу, а второй поводырь деловито выговорил:

– Тебе же три раза говорили, мужик: не беспредельничай. Жаловались уже на тебя и твоего дружка. Так нет же, по-хорошему не понимаешь. Придется по-плохому…

– Язык до киллера доведет, – назидательно проговорил заломивший правую руку Владимира секьюрити. – Придержи базар… Тут тебе не там.

Свиридов повернул голову так, что хрустнули шейные позвонки, и, бросив поверх коротко остриженных черепов охраны мутный, тупой взгляд, в котором бродила и уже начинала угрожающе выцеживаться наружу слепая, животная злоба, проговорил:

– Может, немного остынете, а, мужики? Может, не надо со мной вот так… это самое…

Охранники продолжали молча тащить Владимира к выходу; Свиридов только видел, как разноцветные отблески ложатся на широкую спину впереди идущего господина, который, по всей видимости, был тут начальником службы безопасности.

Холодный озноб ненависти внезапно судорогой пронзил тело Свиридова, комкая горло, подступила жуткая, раздирающая гортань хриплая, тошнотворная ярость, – и что-то мерзкое, разрастаясь, как плесневый грибок, потянуло от желудка к голове, заливая глаза и уши, продираясь в каждую клеточку организма, даже в кончики пальцев и волос.

Владимир выпрямился и чужим, изломанным голосом каркнул чудовищное ругательство… Тряхнув руками и плечами так, что оба охранника отлетели от него, едва устояв на ногах, бросился к ближайшему столику, перевернул его и швырнул в надвигающегося на него главного охранника.

Тот с трудом увернулся, Свиридов замахнулся было вторично, но тут подоспели охранники.

Один из них, крякнув, с оттягом ударил Владимира в основание черепа, и Свиридов упал лицом на пол – и тут же получил несколько прямых ударов ногами в корпус: по почкам, по печени, по ребрам…

– А-а-а-а, бля!!! – вдруг прогрохотал под сводами клуба раскат мощного хрипловатого баса, и Фокин, подскочив к избивающим Владимира секьюрити, отшвырнул одного ударом в челюсть, а второго, приобняв за шею, скрутил, как цыпленка… Тот пытался было вырваться, нанося удар за ударом в корпус Афанасия – но с таким же успехом он мог бы прикладываться к гранитной скале.

А с Владимиром творилось что-то странное.

Он, поднявшись, отстраненным, безжизненным взглядом окинул батальную сцену – и внезапно, выхватив из-за стола какого-то мужичонку, швырнул им в бросившихся на него охранников.

Из его горла рвался клокочущий хрип, на висках, на лбу и на шее вздулись синие жилы…

Он был страшен, как дикий зверь.

Охранники накинулись на Свиридова, как шакалы на большого, опасного, сорвавшегося с катушек льва.

Один из них подкрался сзади и бросился на спину Владимира, а потом оседлал его, крепко сжал ногами и руками и, обхватив шею, попытался было немножко придушить – но тут же получил такой удар затылком Свиридова прямо в переносицу, что громко вскрикнул, расцепил руки и упал на столик.

Свиридов обернулся. Из багровой пелены, окружавшей его, на мгновение вынырнуло чье-то перекошенное ужасом и болью окровавленное лицо – и, не дожидаясь, пока сведенный судорогой безумия мозг осмыслит, что же это он, собственно, делает, кулак уже выбросился вперед, как разжатая тугая пружина, и с хрустом врезался в уже попорченное лицо охранника.

Здоровенный мужик отлетел, как котенок, упал на пол, несколько раз дернулся – и застыл. …Владимир не помнит ничего из того, что было дальше. Воздух словно сгустился до багрового, разъедающего глаза и кожу варева, в мозгу бурлило, и словно чьи-то длинные развязные пальцы проводили по его лицу сверху вниз, больно давя на глазные яблоки, вдавливая хрящи носа, раздирая углы рта. Свиридова словно кидало из стороны в сторону, и он уже толком не помнил, что делал и как ориентировался в пространстве.

Все сделало за него его тело…

* * *

Он очнулся на кровати, туго спеленутый и стянутый по рукам и ногам чем-то грубым и не очень чистым – судя по витающему под носом тупому, приглушенному, но тем не менее весьма неприятному запаху.

Пахнет третьесортной муниципальной больницей, – бессознательно отметил Владимир.

В голове болело и грохотало, словно ворочались гигантские жернова, между веками и глазными яблоками продирались радужные пятна с зеленоватым ободком, к тому же тошнило, а в правом виске, как дятел, назойливо долбилась и трещала гулкая боль.

Явно не похмельная.

Он медленно, словно старая бабка – коромысло, вскинул глаза: в дверном проеме выкристаллизовался силуэт в белом халате и угрожающе надвинулся на Свиридова.

– Ну что, очухался… голубчик? – поинтересовалась волосатая очкастая голова, неряшливо прилепленная на большое, бесформенное тело.

– Это что за дела? – с трудом выговорил Свиридов, разлепив спекшиеся сухие губы. – Вы куда меня… опре… определили?

– Бывает, голубчик, бывает, – таинственно прошептала голова. – С кем не бывает. Вот на прошлой неделе главный наш, Мавлютов Алексей Леонидыч, выпимши был… с Рабиновичем Семеном Абрамовичем, из третьего корпуса медбратом. Так что ж? То же самое. Хоть и главный.

– Что – то же самое?

– Ну что? Как что? По профилю по нашему.

– Да ты… чего… какому… профилю?

– Ну, как по какому? Да ты будто и не знаешь. Бывает, голубчик. Каждый вот так… допьется и имени своего не помнит. А привезли тебя, субчика, всего в крови, невменяемого, говорят: подержите его подольше. Ну как в «Кавказской пленнице»: гарячый, гарячый, савсэм бэлий… э, торопиться нэ надо, торопиться нэ надо… надо вэрнуть обществу полноценного члэна… торопиться нэ надо.

– Да ты… чего?

– А ты не понимаешь? Белая горячка, голубчик. Белая горячка. На людей, говорят, кидаешься. Неаккуратно это. Судя по лицам, кто тебя привез, серррьезный ты человек. Творишь какую-то, извиняюсь за выражение, х…ню.

– А где… Афоня?

– Не знаю, голубчик, не знаю. М-может, где в соседней палате пристроили. Хотя нет, тебя одного привезли.

– Кто привез-то?

– А ребята серьезные. Серьезные, – голова пошлепала губами, словно обсасывая, как леденец, веское слово «серьезные». – На джипе приехали. Порядочная машина. Да, порядочная.

Владимир хотел сказать еще что-то, но только захрипел, и волна острой, пронизывающей боли прошла через правый висок и вышла откуда-то из уха…

Глава 3

Микулов и Бородин – А написал я «Мастер и Маргарита», так Лев Николаевич, прочитавши…

– Клубника-земляника… Уагадугу… сиропчик… -…плакал, бородой утирался…

– Сено-солома…

Дверь распахнулась, и вошли двое здоровенных санитаров, лицом и статью смахивающих на борцов сумо.

– Свиридов… – неожиданно деликатным тенором произнес тот, который был потолще и поосанистей, – который из вас Свиридов?

Небритый мужчина у стены нехотя повернул голову и бросил:

– Ну что – Свиридов?

– Ты Свиридов?

– Я-я, – с берлинским акцентом мрачно сказал Владимир.

– Вставай, пошли.

– Да я уже был на процедурах.

– Дуры после, – вероятно, с претензией на юмор сказал санитар. – К тебе пришли.

Свиридов сел на кровати и живо спросил:

– Кто, Илюха и Афоня?

– Не знаю, Илюха он там или Афоня, но только говорит, что пора тебя к нему доставить. Давай, пошевеливайся… пациент.

Свиридов медленно поднялся.

Ноги, онемевшие, одеревеневшие и расслабленные после месячного безделья, не слушались и настойчиво не желали перемещать Владимира в пространстве.

– Да, залечили тебя, – неодобрительно сказал санитар, глядя на то, как Свиридов пошатывается на собственных ногах, словно то ходули или протезы. …В фойе сидел не Илья и не Афанасий. Этого рослого, атлетично сложенного парня Владимир видел впервые. Когда санитары подвели к нему Свиридова, он медленно поднял на Владимира небольшие, остро поблескивающие темные глаза и прищурился, чтобы разглядеть получше.

Владимир в данный момент не тянул на супермена, красочно описанного Евгением Ильичом: небритый мужик с лицом нездорового цвета, с землистыми кругами под глазами, с анемичными, неверными движениями и синусоидальной походкой, при которой руки не попадали в такт с ногами, болтались, как пустые рукава.

– Садись, – коротко сказал Микулов. Конечно, это был именно он.

– Ты кто? – вяло поинтересовался Владимир, упав на диванчик рядом с нежданным посетителем.

– Кто-кто? Тот, кто забирает тебя из больницы. Поехали… герой.

– Погоди… то есть как это – забираешь? Как собачку из приюта для братьев наших меньших? Забавно. Я тебя вообще первый раз вижу.

– Второй, – отозвался Микулов. – Только ты не помнишь, как мы… несколько своеобразно… с тобой познакомились.

– Ага… значит, это ты меня сюда приволок?

– Нет, не я. Другие ребята. Но, в общем, из одной со мной конторы.

– Что за контора? Мусарня? Прокуратура?

– Почти.

– Значит, гэбэ или доморощенные мафиози. Пиво собственного слива, как говорится.

– Ну, не так уж жестко, – насмешливо сказал Микулов, пристально и не без презрения глядя на то, как кривятся в сарказме серые губы сидящего рядом с ним алкоголика из палаты, набитой двинутым по фазе отребьем.

– И куда поедем? На виселицу?

– А тебе не все равно, куда ехать из этой милой больнички? Конечно, тут уютно и контингент подобрался милый и интеллигентный, но все-таки пора и честь знать.

– А поехали, – равнодушно сказал Владимир. – Кстати, ты не знаешь, куда тогда из ресторана, где я немножко лишку хватил и погорячился… куда делся такой здоровенный жирный парень? Он вот, кажется, тоже там вместе со мной мебель ломал.

Широкие скулы Микулова закаменели, на них заходили бугристые желваки, а на висках и на шее узловатыми веревками взбухли жилы.

– Мебель ломал? – глухо сказал он. – Мебель ломал… да ты там череп сломал одному нашему парню… мозги на стену выбил, сука. Ну ладно… не буду. Поехали.

– А, теперь тебе предстоит ответный реверанс: пустить слезу и мозг на стену, – насмешливо сказал Владимир. – Ну ничего… многие собирались, но ничего путного не вышло.

– Никто тебя в расход пускать не собирается, – сдержанно ответил Микулов. – Успокойся.

– А я и не волновался. Меня вообще в этой больнице сделали спокойным, я теперь как жаба в болотце. Мне что, прямо в пижаме ехать?

– А в чем еще? У тебя здесь есть гардероб?

– А эскулапы не запротестуют?

– Ничего.

– А там, куда мы поедем, кушать дают? А то меня тут только кашей-размазней пользуют. На скипидарную мазь смахивает.

Микулов встал:

– Ладно, хорош базарить, поехали.

У входа в больницу стоял здоровенный серый джип-»Мерседес», возле которого кругами ходили двое подозрительного вида босяков в пижамах под надзором здоровенного хмурого санитара.

Они хмуро воззрились на вышедшего из клиники стильного мужчину в прекрасном дорогом костюме, чисто выбритого и благоухающего французской парфюмерией, и с ним неопределенного возраста мужика с помятым лицом в точно такой же пижаме, только несколько более опрятного и здорового цвета. Он медленно брел за франтом, смотря себе под под ноги с таким видом, словно видел их впервые.

Не привык ходить.

На крыле джипа значилась свежая вмятина, вероятно, нажитая совсем недавно, быть может, даже в этой поездке в больницу.

– Машину тоже я помял? – спросил Владимир тоном Шурика, виновато говорящего кавказскому милиционеру: «Часовню – тоже я… разрушил?» – «Нет, это до вас. В четырнадцатом веке».

Микулов, не ответив, открыл дверцу и указал Свиридову на переднее сиденье.

– Куда едем-то? – уже почти весело спросил Владимир.

– На базу.

* * *

Владимир прожил на этой базе неделю. Прожил более чем сносно, особенно если сопоставлять это житье-бытье с нудно и серо волокущимся, как пьяница по осенним лужам, существованием в больнице.

База представляла собой внушительный трехэтажный коттедж с подземным гаражом и даже вертолетной площадкой, обнесенной высоченной бетонной стеной.

На базе были бассейн, теннисный корт и сауна. В общем, типичный рай для новых русских.

Свиридова кормили от пуза, обращались вежливо, но очень сдержанно: постоянно чувствовалось, что в воздухе буквально разлито тяжелое, недоброе напряжение – словно чья-та могучая воля, как цепь на шее разозленной собаки, мешает всем этим людям, безвылазно сидевшим на базе, броситься на Свиридова и послать его вдогонку за своим товарищем, который попался Владимиру под горячую руку и глупо погиб в банальной ресторанной драке.

Он пару раз пытался шутить:

– А меня что, на убой кормят, да? …Но всякий раз ответом на его слова было угрюмое молчание или – в самом крайнем случае – быстрый цепкий взгляд исподлобья.

Впрочем, ему потребовалось больше недели, чтобы понять, что к нему относятся недоброжелательно не потому, что он случайно убил их коллегу.

Неприязнь и тяжелое подозрение вызывались только одним: у начальства этих людей был какой-то особый замысел в отношении Владимира. …Свиридов мирно сидел в отведенных ему апартаментах и смотрел футбол, когда в комнату бесшумными шагами вошел его больничный избавитель – Микулов.

– Собирайся, – коротко сказал он.

Владимир окинул взглядом свое одеяние – тренировочные трико, майку и шлепанцы – и ответил:

– А я вполне собран. Сейчас только вот еще курточку накину.

– Ты не понял, – холодно отчеканил Микулов и бросил на диван вешалку с отличным черным костюмом и отглаженную белую рубашку. – Побрейся, умойся, переоденься – и поехали.

– А, к тому, за чей счет меня откармливают? – сказал Владимир. – А мне можно будет ему пожаловаться, что за все время пребывания тут не дали выпить ни одной бутылочки пива и не подсунули какую-нибудь ну самую завалящуюся телку… то есть особь женского пола?

– Можно, – отозвался Микулов. – Только, я думаю, говорить будет в основном он.

– Понятно, – отозвался Владимир. – Запись в жалобную книгу отменяется.

– Тебе десять минут на сборы, – бросил Микулов и вышел. …Свиридов подошел к огромному, от пола до потолка, чуть затемненному зеркалу и рассмотрел в нем свое по-прежнему небритое, но уже куда как посвежевшее лицо с глубоко запавшими и смотрящими все еще диковато, но уже вполне осмысленно глазами. И подумал, что, в принципе, над ним хорошо поработали в больнице, и еще лучше поработал его собственный организм, который шеф «Капеллы» полковник Платонов нередко сравнивал с телом большой хищной кошки. Тигра, пантеры или барса. Кошки, которую можно пронзить насквозь, расстрелять в упор или раздавить камнем, но всякий раз раны на могучем теле затянутся, поползут волны неиссякаемой звериной силы по жилам, и снова – в который раз! – хищник встанет и ступит на тропу, по которой еще недавно ушел его убийца… и еще свежи его следы – свежи предательски, губительно для того, кто их оставил…

Владимир быстро привел себя в порядок с четкостью и слаженностью действий человека, которому не чужд военный порядок и для которого сорок пять секунд на полный ритуал одевания не был заоблачным ориентиром, и одновременно с вальяжностью много и разнообразно пожившего эпикурейца.

Затем хитро прищурился, глядя в зеркало: хорошо ли на нем сидит костюм? – а потом нараспев произнес сакраментальную фразу:

– Ну что ж… подлецу все к лицу.

Когда Микулов вошел вторично, свежий, бодрый, причесанный, тонко и ненавязчиво благоухающий дорогим парфюмом Свиридов с безмятежным видом сидел на диване и лениво рассматривал свое изображение в зеркале.

Микулов ничего не сказал, но видно было, что он не ожидал такой разительной перемены во внешнем облике Владимира. В самом деле, он недооценил этого человека, проскочила предательская мысль, но Микулов тут же брезгливо, как поганую земляную жабу, растоптал ее и произнес:

– Быстро ты. Ну что ж… на выход.

* * *

– Ага, вот и вы, – произнес высокий мужчина в простой серой рубашке с короткими рукавами и повернулся к вошедшим в просторные покои – иначе не назовешь этот безразмерный, почти лишенный мебели зал с высокими потолками и двумя роскошными люстрами – Микулову и Свиридову. – Добрый день, Владимир Антонович. Рад вас видеть.

Свиридов буквально прокатился тяжелым взглядом по этому узкому, длинноносому лицу с мелкими чертами, мягкими скулами и обманчиво безвольным круглым подбородком.

Стоящий перед ним человек изрядно походил на какую-то нескладную злокачественную помесь Буратино и Папы Карло – но вот только в глазах тлело что-то цепкое, будоражащее, опасное…

Свиридов коротко и сдержанно кивнул человеку в знак приветствия.

– Микулов, вы мне больше не нужны, – проговорил тот и сделал небрежный жест рукой. Микулов четко повернулся на каблуках и вышел, осторожно прикрыв за собою массивные двустворчатые двери.

– Меня зовут Евгений Ильич Бородин, – представился человек. – Да вы присаживайтесь, присаживайтесь, – и он указал Владимиру кресло напротив себя. – Прошу вас, чувствуйте себя как дома.

– Да за этим дело не станет, – отозвался Владимир, – в последнее время я сменил такое количество мест дислокации, что почувствую себя комфортно даже в мусорном контейнере. Впрочем, в больнице, в которую, по-видимому, меня поместили именно вы, я примерно и чувствовал себя, как в мусорном контейнере.

Евгений Ильич снисходительно улыбнулся.

– У вас довольно своеобразное чувство юмора, – сказал он. – Правда, вы довольно неудачно выбираете моменты, чтобы его демонстрировать, но тем не менее…

– Да, мне уже напоминали об этом, – перебил его Свиридов. – Наиболее неудачно за последнее время я пошутил в ресторане, где мне, кажется, попались под горячую руку несколько ваших людей.

Евгений Ильич постучал полусогнутым пальцем по подлокотнику кресла. Выражение его лица не изменилось, но в выразительных глазах появилось нечто такое, что не позволяло Свиридову покойно и комфортно распустить мышцы и «чувствововать себя, как в мусорном контейнере»… То есть уютно.

– Зачем вы все это мне говорите? – холодно спросил Бородин.

– А затем! Затем, чтобы вы, наконец-то, объяснили мне общедоступно, коли уж я такой непонятливый уродился… зачем все постановочные трюки с лечением от алкоголизма и заботливым недельным уходом и кормежкой от пуза… разве что памперсы не меняли…

– Не меняли? – не изменяя каменного положения в кресле, спросил Бородин.

– Нет, не меняли, и я хотел бы пожаловаться и обратить на это ваше внимание! И вообще… я пускаю в расход ваших людей, а вы строите из себя заботливого опекуна. Так зачем я вам понадобился?

Бородин распустил свои тонкие губы в снисходительной улыбке и после паузы ответил:

– Ну хорошо, я вам скажу. В двух словах, без лирических отступлений, как вы просили. Одним словом, я хочу, чтобы вы… чтобы мы, – мягко поправился он, – возродили отдел «Капелла».

Глава 4

Призрак «капеллы»

Свиридов поднял голову и посмотрел на Бородина скорее насмешливо, чем удивленно.

– Что же вы молчите? – наконец заговорил тот. – Вы находите, что это плохая идея?

Владимир облизнул губы.

– Ну, – произнес он, – если уж вы упомянули «Капеллу», да еще в таком замечательном контексте и таким самоуверенным тоном, то позволю себе сказать: по всей видимости, вы знакомы с тем, чем занималась «Капелла», и, быть может, даже сами имели какое-то к ней отношение. Я ошибаюсь?

– Нет. Все верно. Продолжайте.

– Идея, которую вы мне тут преподнесли на блюдечке с голубой каемочкой, в теории не лишена смысла… для определенных людей, разумеется… но по сути своей она отвратительна! Вот что я могу вам сказать.

– И это говорите вы? Вы, для которого человеческая жизнь стоила столько же, сколько жизнь какой-нибудь полудохлой крысы в мусорном контейнере, который вы тут с таким удовольствием и не раз упоминали? Забавно, если бы не было так серьезно.

– Я думаю, – медленно проговорил Владимир, – наш идейный вдохновитель, можно сказать, кардинал и духовник «Капеллы» профессор Климовский не согласился бы с вами. Он решил бы, что я плохо усвоил его заповеди. Дело в том, что милейший Михаил Иосифович любил говаривать: «Помните, что этот мнимый "венец природы", на деле являющийся лишь жалкой выродившейся обезьяной, как говорил великий Артур Кестлер, имеет права на жизнь не больше, чем клоп или таракан, нанюхавшийся мерзкого инсектицидного средства». Под венцом природы он разумел, естественно, людей.

При упоминании фамилии Климовского Евгений Ильич липко и неестественно улыбнулся – вероятно, с претензией на таинственность.

– Он действительно так говорил? Я в свое время пару раз разговаривал с профессором Климовским, и он произвел на меня впечатление образованнейшего и интеллигентнейшего человека.

Свиридов засмеялся.

– Самое смешное, что он таковым и являлся. Особенно в плане образованности. Помимо цитат из Шопенгауэра, Шпенглера и Бодлера, которые он рассыпал, как лепестки роз… он и розы очень любил, этот милейший человек… так вот, он очень любил цитировать следующее из Блока:

Пройди опасные года.

Тебя подстерегают всюду,

Но если выйдешь цел – тогда

Ты, наконец, поверишь чуду,

И наконец увидишь ты,

Что счастья и не надо было,

Что сей несбыточной мечты

И на полжизни не хватило…

– Это было очень образно, Владимир Антонович, но мы отклонились от темы.

– Напротив, мы углубились и вгрызлись в нее. Как крыса в сыр, если хотите.

– То есть я так понял, вы не в восторге от моей идеи.

– Совершенно верно. И вот теперь я сам внимание.

– В смысле?

– В смысле – мне очень интересно, какие методы вы собираетесь применять, чтобы убедить меня в противном. В том, что возрождение «Капеллы» в полном или частичном объеме – это гуманное и остро насущное деяние.

– Вы сами придете к этому выводу.

– Ну-ну, – индифферентно отозвался Владимир. – Вы знаете, Евгений Ильич, «Капеллу» создал и держал под контролем настолько могущественный аппарат, что, боюсь, вам будет не под силу скопировать его. Равно как будет и не под силу найти таких исполнителей, каковые были тогда, и – самое главное – держать их под колпаком. За нами, офицерами отдела, была налажена двойная и тройная слежка.

– Я знаю. Я сам там некоторое время работал.

Свиридов задержал тяжелый взгляд на спокойном лице Бородина – словно прокатился катком асфальтоукладчика – и с выступившим легким румянцем на бледных щеках медленно произнес:

– Мне следовало бы об этом догадаться.

– Я хотел сказать, что вы недооцениваете меня и тех людей, которые стоят за моей спиной, – с жаром заговорил Бородин. Куда только девалось его ледяное спокойствие! – Я хотел сказать, что мне известно все о структуре «Капеллы», о рычагах управления ею, о каналах финасирования и сбора информации. Государство сейчас не может взять на себя организацию такого отдела. Не может, я уже убедился в этом, несмотря на то, что поговаривают: новый президент дал зеленый свет спецслужбам. Неправда! Неправда! Наше государство – жалкое и слабое подобие прежней империи.

– Вы полагаете, что все это мне неизвестно? – лениво спросил Владимир.

– Я только хочу сказать, что в нашей стране по-прежнему верно изречение Сталина: кадры решают все. У нас… у тех, кто стоит за мной, есть и кадры, и еще одна слагающая, без которой не существует ничего: деньги. Огромные, фантастические деньги. Вы, конечно, можете оценить масштаб и порядок этих сумм, но их мощь… нет, боюсь, это невозможно.

Владимир угрюмо молчал.

– У меня есть кадры, – продолжал Бородин. – Двое из тех четырнадцати, что составляли «Капеллу». Капитан Клейменов и капитан Савицкий.

– Эти фамилии мне ничего не говорят, – холодно ответил Владимир. – Если вы в самом деле так хорошо знаете «Капеллу», то должны бы знать, что мы работали исключительно под кодовыми именами. ФИО моих бывших коллег по отделу мне неизвестны.

– Вы знали их как «Бетховена» и «Глинку».

Свиридов вздрогнул, словно к нему приложили раскаленное железо.

– Вам и это известно? – пробормотал он. – Значит, в наше время грифы «Совершенно секретно» на документах с полувековым сроком законсервирования уже совсем ничего не значат?

– Сейчас не то, что раньше… Я думаю, вы успели заметить. Ведь вы всегда были в гуще жизни… не так ли, Владимир?

– Можно сказать, что и так, – холодно сказал Свиридов. – Но вот только что вы знаете о моей жизни, чтобы вот так запросто рассуждать о ней и даже разбрасываться сомнительными сравнениями?

– Впадаете в позерство, Владимир Антонович. Что я знаю о вашей жизни? Все, – Бородин подтянул к себе лежащий на столе ноутбук, раскрыл его и пробежал пальцами по клавиатуре: – Вот, пожалуйста, Владимир Антонович. Вся ваша биография тут содержится. Надо сказать, очень любопытную жизнь вы прожили.

– Еще не прожил, – холодно сказал Владимир.

– Ну… или так. Что у нас тут о вас? Родился в семье военного тридцатого сентября одна тысяча девятьсот шестьдесят шестого года. Отец, Антон Сергеевич Свиридов, полковник ВДВ (воздушно-десантные войска). Убит в Афганистане в 1982 г. Мать умерла в девяностом. Вот, пожалуйста… учился в закрытой военной высшей школе при Главном разведывательном управлении. В разведшколе – три года в общем потоке, потом по распределению попал в группу «Капелла», так называемую «группу сирот». Сюда зачислялись потерявшие родственников и соответственно «отмороженные» курсанты… благо не имели на свете никого из родных и ничего святого из вечных ценностей, – откомментировал Бородин, а потом, прогладив подбородок, продолжал: – Занимательно… но из всего последующего можно сделать только один вывод: под вывеской подготовки офицеров ГРУ, сотрудников внешней разведки высокого класса готовили элитных убийц, способных выживать в самых экстремальных условиях и, главное, работать, и работать весьма успешно.

Свиридов продолжал сидеть неподвижно.

– Стажировка в Афганистане в числе войск ВДВ, – продолжал кратко озвучивать досье Владимира Евгений Ильич. – Служба в Москве, участие в подавлении путча и расстреле Белого дома. Потом война в Чечне, где вы находились в течение двух месяцев и были отправлены в отставку в связи с ранением, а попросту вследствие чудовищной усталости и патологического нервного напряжения, накопившегося за многие годы. Расстройства памяти с элементами конфабуляции. Вот как вас жутко освидетельствовали ваши медицинские светила, – резюмировал Бородин. – Дальше – тоже интересно, но уже не так. Проживание в провинции, Среднее Поволжье, город Саратов. С девяносто шестого по девяносто девятый годы. Чем занимались и чем зарабатывали на жизнь – точно не установлено. Хорошо отслеживали, когда вас пасут спецслужбы. Хотя кое-какие данные имеются. Вы были киллером на содержании у Валерия Леонидовича Маркова, известного как Китобой. Сидели вроде как тихо, работали чисто и аккуратно. Никому связываться с вами не хотелось. Зато в прошлом, девяносто девятом, году вы набедокурили за все годы мирной жизни…

На лице Владимира появилась слабая презрительная улыбка. -…подозревались в причастности к убийствам высокопоставленных лиц большого бизнеса, угнали самолет и в Мельбурне… потом куролесили по всему миру… впрочем, не будем тратить время, напоминая вам о том, что вы знаете лучше меня. В этом году – тоже солидный послужной список: расправа с убийцами вашего дяди в Питере… о, не отрицайте, что вы не имеете ни малейшего отношения к убийствам главы дядиной службы безопасности Сосновского, депутата Питерского государственного собрания Савченко и еще нескольких пешек, которых даже не стоит упоминать. Не слабо, правда? Конечно, у вас есть основания поступать именно таким образом, но мерзкий Уголовный кодекс даже самую благороднейшую из вендетт подводит под все ту же сакраментальную статью о предумышленном убийстве.

Владимир передернул плечами.

– Наследство дядино вы красиво промотали, – продолжал Евгений Ильич, – мне докладывали, что мало кто умеет с таким вкусом и размахом просаживать суммы, которых любому добропорядочному человеку на всю жизнь хватит. Вы великолепный авантюрист, Владимир Антонович.

– Благодарю.

– Вы прекрасный ававнтюрист, Владимир Антонович, не сочту излишним это повторить. И оттого я не могу понять, почему вы отказываетесь принять сделанное вам предложение. Вы хотя бы представляете, какие деньги мы вам можем предложить? По сути дела…

– По сути дела, Владимир, тебе ради сохранения твоей жизни предлагают именно то, что раньше ты делал бесплатно, как говорится, во имя идеи, а потом, уже будучи частным киллером, – за куда меньшие деньги, – прозвучал негромкий хрипловатый голос за спиной Володи, и Свиридов медленно обернулся.

В двух шагах от него стоял невысокий плотный человек со смуглым ястребиным лицом, полускрытым большими дымчатыми очками в старомодной оправе.

Свиридов не мог не узнать этого человека.

Это был «серый кардинал», духовный отец и идеолог «Капеллы», доктор философских и юридических наук Михаил Иосифович Климовский.

– По сути, ты не хочешь официально оформить себя в статусе бандита и убийцы, кем ты, по сути, являлся всю жизнь, – продолжал он. – Конечно, бандитом и убийцей тебя можно признать, если оперировать понятиями обывательской морали. Мы выше всего этого. Ведь волка нельзя назвать убийцей, он полезен. Он чистильщик. А ты, Владимир, хорошо запомнил и удачно применил мои «капелловские» уроки. Думаю, ты погорячился, когда стал отвергать предложения уважаемого Евгения Ильича, не дослушав их до конца. Мне было неприятно узнать, что ты так низко пал. Я говорю об этом алкогольном психозе в ресторане и инциденте с охраной. Но я протягиваю тебе руку и хочу, чтобы ты ее принял. Мы возвратимся, Свиридов.

Владимир неожиданно рассмеялся.

– Вы, Михаил Иосифович, и вся ваша нынешняя канцелярия ничуть не изменились. По-прежнему вся та же рабочая схема… не мытьем, так катаньем.

– Понятно, – кивнул Климовский. – Но я думаю, в конечном итоге ты примешь наше предложение. Тем более что у тебя нет другого выхода. Ты под колпаком. Я не угрожаю, о нет. Я просто напоминаю о той заботе, которую мы проявили по отношению к твоей персоне.

Он помолчал, а потом уже другим, полузабытым, зловеще вкрадчивым голосом проговорил:

– Так что я уверен, что ты примешь предложение Бородина.

– Ведь были ж схватки боевые, и говорят, еще какие… – пробормотал Владимир.

– Это к чему? – поинтересовался Евгений Ильич. -…недаром помнит вся Россия про день Бородина, – хитро прищурив глаза, завершил лермонтовскую цитату профессор Климовский. …Как показало будущее, Климовский оказался прав: не вся Россия, но по крайней мере деловой мир Москвы запомнил день, когда Евгений Ильич Бородин предложил Владимиру Свиридову работать на стоящую за ним организацию…

Глава 5

Дворник московской прокуратуры, или Полгода спустя – Афо-о-о-оня-а!!! – раздался с кухни завывающий и отчаянно дребезжащий насквозь пропитый голос. – Ты куда там сорвался? Пойдем еще по сто плеснем на жабры! Я ж тебе ишшо не в-в-в… дорассказал, как в сорок пятом под Берлином… в-в-в… танк голыми руками… товарищ Ж-ж-ж… Жуков, Григорий Константинч… тогда сказал… что гер-р-рой… бля…

Из-за невнятности дикции слово «герой» сильно смахивало на «геморрой».

Фокин глубоко вздохнул и широкими неверными шагами направился на кухню, где он с живущим в соседней комнате коммуналки стариком Егорычем (чьего имени никто не помнил, да и особо не стремился запомнить) третий час пил дурной, зеленоватый, отвратительно пахнущий самогон.

Также наличествовали другие соседи – испитая баба блядского поведения, которую все звали просто Маней, и ее то ли сынок, то ли сожитель, коротко бритый тинейджер с потасканной харей и отсутствием двух передних зубов в верхней челюсти.

Эти два часа протекли в истерическом, недобром веселье. Хихиканью пьяной бабы и хмыканью ее сынка (вариант – сожителя) аккомпанировало ни на секунду не замолкавшее пьяное бормотание старика Егорыча, повествующего собутыльникам едва ли не о том, как в юности он храбро вывел полки на Куликово поле и сразил там злобного татарского хана Фиделя Кастро-оглы. -…Афо-о-о-оня!!

– Что орешь, старый хрен? – устало выговорил Афанасий, входя в кухню и присаживаясь на колченогий табурет. – Слышу я все.

В сортире глухо забормотал страдающий энурезом сливной бачок, в его заунывную жалобу вплелись характерные звуки, кои издает перенасытившийся алкоголем организм и теперь судорожно извергающий все, что ни содержалось в желудке, – а старичок Егорыч громыхнул сухоньким кулачком по столу и прогрохотал:

– Ех-х-х-х!!! Не та м-м-молодеш-шь уже п-пошла… не та!!!

Фокин поднял на Егорыча налившиеся кровью глаза и выговорил:

– Это тот… бритый который… блюет?

– А я о чем? Разъедал тут плешь, понимашь: дескать, в-выпью все, что ни есть, а сам – на втором литре… сломалс-с-си!

Баба, привалившаяся в углу к стене, подняла на Афанасия лицо, в котором не осталось ни капли осмысленности и, запинаясь и икая, выговорила:

– И-и-их… Саню мояво… напоили… сгубили… ты, старый хрыч… н-на…

– Заткнись, блядь!!! – вдруг рявкнул Фокин так страшно, что невольно испугался сам.

Баба вздрогнула, подалась вперед, а потом начала заваливаться на бок, на пол.

– Нажралась, тварь, – грустно констатировал Афанасий и, взяв брезгливо недопитый стакан самогона, махнул его одним коротким движением. – Да и я тут с вами… гнию… скоты…

– И-и-и, не грусти, Афоня! – бодрячком задребезжал Егорыч. – Помнится, как при штурме фрицевой главной канцелярии… рейхстага вроде какая-то была, што ли… – забубнил старикашка, – я тама прорвался в бункер самого Гитрела… Гирт… Гинтлера… на бонбардировщике… а Ваня сказал… и тогда мы по сто грамм… Гитрел капут… сучий потрох. А, Афоня?

Он тупо посмотрел на заснувшую пьяную бабу и пробормотал что-то из излюбленного репертуара: «Н-да-а-а-а, не та уж молодежь нынче… Не та!..» – и так далее по наезженной схеме, продекларированной еще М.Ю. Лермонтовым: «Плохая им досталась доля… немногие вернулись с поля…» …А потом вдруг остервенело отбросил пустой стакан в дальний угол и задребезжал дурным, фальшивым, мерзеньким дискантом:

– А ты скажи-и блядям из блока НАТО… что хер-р-р дрочить на нас пока что р-р-рановато!.. А коль… в-в-войной они в страну нашу ворвуц-ца… всех отовар-р-рим… спермой захлебнуц-ца!

– Спать пора, Егорыч, – тихо проговорил Фокин. – Два часа уже. Мне через три часа вставать.

– Да… это верно… с работой – это тебе повезло. Небось… небось, и мечтать не мог о том, чтобы работать… вон оно где, не шоб оно так, а всеж-ки в проку…куратуре. Дворником… уборщиком, – с таким значительным видом выговорил старик, словно говорил по меньшей мере о депутате Госдумы.

– Да, верно говоришь, – кивнул Афанасий и скривил губы в жалкую, вымученную улыбку. – С работой мне повезло… не мог и мечтать.

– А то! – горделиво повторил Егорыч. – Конечно, повезло. Деньгу платят. -…Не мог и мечтать.

* * *

В самом деле, если бы восемь или девять месяцев назад кто-нибудь сказал Фокину, что он будет работать дворником, пусть при прокуратуре одного из районов Москвы, вставать в пять утра и идти по пустынным заснеженным улицам, придерживая разваливающуюся от похмельного синдрома голову – он бы не то что не поверил, а попросту презрительно расхохотался бы этому человеку в лицо.

Еще бы – восемь или девять месяцев назад Фокин вместе с братьями Свиридовыми жил на Лазурном Берегу недалеко от Ниццы на вилле, снятой за сорок тысяч франков за неделю проживания. Ел и пил на золоте и серебре, каждый вечер просиживал в казино и мог позволить себе просадить до десяти тысяч долларов. …А однажды – в Монте-Карло – Фокин проиграл сто три тысячи долларов – все деньги, которые были у него для трехмесячного проживания, – но его проигрыш был погашен кошмарным везением Владимира Свиридова, который в тот же вечер в соседнем казино выиграл сто двадцать пять.

А Илья Свиридов снял себе дорогущую проститутку за две тысячи баксов. Где только такую нашел. Причем русскую по национальности.

После того как Свиридовы и Фокин возвратились в Россию, Владимир сказал Афанасию о мрачных жизненных перспективах – сказал в тот памятный вечер в ресторане, вечер, разбросавший Владимира, Илью и Афанасия… …После того памятного вечера в ресторане Фокин очнулся в кромешной тьме. Сначала он не понял, где, собственно, находится.

Потом понял: в канализационном люке.

Где-то неподалеку, буквально в метре-другом, хлюпала труба, огромная жирная крыса прошмыгнула мимо самого носа Афанасия, и его – неожиданно для себя самого – пронизала искра упругого животного страха.

Он вспомнил статью из какой-то газеты, в которой красочно живописалось о целых крысиных городах в московских подвалах и катакомбах.

Вспомнил о том, что не раз находили в канализации донельзя обглоданные серыми грызунами трупы людей, по всей видимости, бомжей, нашедших здесь единственный – и, как оказалось, последний – приют.

Афанасий вскочил на ноги так резко и пружинисто, что в глазах поплыли круги, голову окольцевал гулко пульсирующий обруч, а в груди, ногах, руках и спине заворочалась тупая, ломкая боль.

– Здравствуй, мама, возвратились мы не все… босиком бы пробежаться по росе… – пробормотал Фокин и только тут увидел, что на его правой ноге отсутствует туфля, а недавно купленные в Ницце джинсы от Гуччи измазаны какой-то отвратительной зеленоватой слизью, пахнущей какими-то омерзительными миазмами из серии «смерть фашистским оккупантам». …Когда он выбрался на поверхность, уже светало. По мостовой полз разгорающийся серый рассвет, где-то за домами уже наползало серое, с алыми размывами дымное облако восходящего солнца… За рассветом по мостовой брел босиком какой-то вдупель пьяный гражданин в рваной майке и протертых штанах.

Видимо, он тоже бурно провел вечер прошедшего дня, да и ночь была нескучной.

Фокин упорно не помнил, каким образом он мог оказаться в канализации, тем более что он твердо знал: в ближайших окрестностях не было того ресторана, в котором они накануне нажрались.

Судя по всему, отдых не обошелся без драки, хотя подробности, да и сама батальная сцена начисто стерлись из головы Афанасия, синяки и кровоподтеки давали веские основания считать именно так.

В голове было совершенно пусто. Ни единой мысли. Только лишь сплошное желание похмелиться.

Фокин выворотил карманы и обнаружил в одном из них жалкую горстку мелочи и зверски скрученный, смятый полтинник. И облегченно вздохнул: на первичную опохмелку хватит.

А дальше… дальше можно действовать по принципу величайшего из полководцев всех времен и народов – Наполеона Бонапарта: нам бы лишь ввязаться в бой, а там как бог пошлет…

Хорошо бы бог послал Владимира на машине и с деньгами – тогда он смог бы добраться до московской квартиры братьев Свиридовых.

И только тут Афанасий понял, что добираться, по сути, некуда: он не знал адреса.

В голове мелькали обрывки мыслей, смутно прорисовывались какие-то взятые с потолка цифры, но упорно не желали складываться во что-то жизненно необходимое. Например, номер свиридовского мобильника. …Номер всплыл позже, когда Афанасий выпил три бутылки пива и с облегчением констатировал, что жить еще можно и нужно.

Впрочем, номер не помог: когда Афанасий добрел до какого-то телефонного аппарата и с помощью в общем-то нехитрого фокуса позвонил с него без телефонной карточки, он услышал сакраментальное: о том, что номер абонента отключен или абонент находится вне зоны досягаемости.

– Роуминг по всей территории страны, общенациональный роуминг… по всей территории страны… – проворчал Фокин. – Фуфло, бля… Говорил… купи себе какой-нибудь этак спутниковый «Иридиум», – добавил он – очевидно, в адрес Володи Свиридова – тоном, каким кот Матроскин выговаривал Шарику: «Говорил я этому охотничку: купи валенки. А он что?» – «Что он?» – «Взял… и кеды купил! Они, грит, красивше…»

Но положение Фокина было не самым веселым. Без денег, без понятия о том, что же ему, собственно, делать, с пожирающим его желанием напороться (хорошо, не уколоться, как в песне Высоцкого) и забыться – все это едва ли сулило ему радужные перспективы.

– А, найду… – пробормотал Афанасий и медленно побрел по тротуару. …Нет. Не нашел. Ни московской квартиры Свиридова, ни самого Свиридова.

Вместо этого судьба свела его со старым знакомым, Александром Никитиным, который знавал Фокина еще по Афганистану, а теперь работал не кем-нибудь, а главным прокурором одного из районов Москвы.

Никитин, как мог, помог Фокину – устроил его в свое ведомство рядовым следователем. Впрочем, Афанасий не сумел работать в предложенной ему должности: нервы были уже не те, да и желания работать не было ни малейшего, что неудивительно для человека, который, по сути, всю жизнь ничего не делал. …Работа в «Капелле» не в счет.

Так что после того, как Фокин разделал под орех какого-то особенно наглого клиента, Никитину ничего не оставалось, как снять его с должности и дать место – по просьбе самого Фокина – дворника при прокуратуре с окладом в пятьсот рублей.

Плюс премии и так далее – набегало ну максимум тысяча с небольшим.

Так сбылось предсказание Владимира Свиридова.

На должности дворника Фокин работал уже шестой месяц…

* * *

Афанасий посмотрел на старика Егорыча, который, «не вынеся позора мелочных обид», уронил плешивую голову на грязный стол и уснул, и, медленно поднявшись, пошел в свою комнату.

Хотя комнатой это назвать было сложно, скорее занюханная тараканья каморка с видом на помойку и покосившийся от времени кривой домишко напротив – такой же коммунальный бедлам, как тот, в котором вот уже несколько месяцев жил Афанасий.

Фокин тяжело упал на пахнущую прокисшими щами и нафталином кровать и забылся коротким, тревожным, неверным сном без сновидений. …Проснулся он оттого, что словно кто-то толкнул его в бок – организм еще не забыл многолетних привычек, сигнал к побудке в определенное, четко установленное время еще не был вытравлен беспутной жизнью и злоупотреблениями алкоголем.

Была половина шестого утра. Пора.

Афанасий наскоро перекусил какими-то не очень свежими консервами, заел это все двумя луковицами и запил чаем, а потом, наскоро сварганив пару бутербродов, напялил поверх свитера старенькую телогрейку и объеденную молью, зато натуральную шапку, которую Афоня купил за бутыль сивухи у соседа-алкоголика из дома напротив.

Тот где-то стянул ее, а потом держал в кладовке, очевидно, в запое запамятовав о ценном, хоть и незаконном приобретении.

Там шапку и настигла моль.

Одевшись и натянув стоптанные сапоги на искусственном тараканьем меху, Фокин глянул на себя в треснутое зеркало, криво висевшее в прихожей. Было оно и мутным, и грязным, но всякий раз, как Афанасий смотрел на него, ему на ум приходила известная поговорка: неча на зеркало пенять, коли рожа крива. …А рожа была крива.

Из зеркала на Фокина смотрело неаккуратно выбритое лицо с повисшими щеками, лбом в вертикальных и горизонтальных морщинах и глубоко запавшими глазами. Полгода назад лучащийся самодовольной ленью и сытостью лик, круглый, отъеденный, красный, теперь спал и отощал просто разительно.

От постоянного недоедания Афанасий похудел на двадцать с лишним килограммов, и это, между прочим, изменило его фигуру к лучшему. Ведь еще не так давно он был поперек себя шире, весил едва ли не полтора центнера и как-то в Сан-Тропе едва не убил своим животом девицу, которая добросовестно делала ему минет.

Теперь же фигура его приобрела даже некоторую стройность. О талии речь пока что не шла, но дворницкая диета неумолимо выедала из организма Фокина все новые и новые килограммы, так что в плане талии можно было смотреть в будущее с оптимизмом.

Фокин выругался и, плюнув на пол, который не знал иной влаги, кроме как содержащейся в слюне, уже несколько месяцев, вышел на улицу.

Было морозно и темно. Звезды глядели остро и холодно, где-то там, высоко в небе, глухо выл ветер и словно рвались струны, а здесь, внизу, было тихо. Лишь скрипел снег под ботинками идущего на работу дворника Афанасия Фокина.

Через несколько минут он уже был у знакомого серого здания прокуратуры.

* * *

– Здорово, Афанасий!

– Здорово, Тимофеич, – буркнул Фокин в ответ мрачно поздоровавшемуся с ним представительному мужчине в синем форменном мундире прокурора. Это и был прокурор Александр Тимофеевич Никитин. – Что-то ты сегодня рано.

– Дела, – неопределенно отозвался тот. – А что у тебя с лицом? Опять бухал?

– Да не без того…

– Сколько раз я тебе говорил: давай я тебя закодирую! А ты – нет да нет, дескать, сам выплыву.

– Да сам я… – мрачно фыркнул Афанасий. – Не надо мне кодироваться. Сам не хочу больше с этими уродами… в говне копаться. Они никогда не жили… не понимают, что такое жить по-человечески.

– А ты знаешь? – угрюмо-насмешливо осведомился прокурор.

– Знаю, – твердо сказал Фокин.

– Ладно, мне пора. Зайди ко мне после обеда. Даже можешь после одиннадцати. Я смотрю, тебе надо немножко поправиться.

– А может, сейчас?

– Нет, – отрезал прокурор. – Не сейчас.

Фокин не стал спорить. …Было уже около десяти часов утра. К тому времени Афанасий уже почистил снег во дворе, и только закончил, как в ворота въехал великолепный темно-зеленый «Кадиллак», сопровождаемый серебристым «мерседесовским» джипом.

Фокин еле-еле успел посторониться, и «Кадиллак», описав по двору полукруг, остановился у самого входа в здание прокуратуры.

Джип встал рядом.

Дверь «Кадиллака» распахнулась, из него выбежал здоровенный парень лет около двадцати пяти в стильной кожаной куртке, подскочил к задней двери и открыл ее.

Фокин прищурил глаза.

Из авто неспешно выбрался высокий мужчина в черном пальто, потоптался у двери, а потом зашагал по ступенькам к серой двери здания районной прокуратуры. Парень в кожаной куртке хотел было последовать за ним, но тот, не оборачиваясь, сделал какой-то неопределенный жест рукой, и телохранитель остановился. Вернулся к машине и, вытащив сигарету, закурил.

Фокин подошел к парню и произнес:

– Слушай, земляк, сигаретки не найдется?

Тот окатил дворника ледяным взглядом, потом покопался в кармане и, вытащив одну, молча протянул Афанасию.

Это была не сигарета, а сигарилла «Кэптэн блэк». Фокину, который в последнее время курил только «Приму», «Астру» и иногда – по большим праздникам – какой-нибудь «LD» или «Монте-Карло», давно не приходилось перехватывать такой щедрой подачки.

Но взгляд угрюмого рослого атлета-охранника был таким выразительным и таким оскорбительным, что Афанасий даже не поблагодарил и молча отошел в сторону – перекурить и потом догребать выпавший за ночь снег.

А чего ему обижаться? Он сам виноват. Ведь, помнится, Свиридов предупреждал его об этом.

Интересно, где сейчас Володька Свиридов? Быть может, в самом деле, стал каким-нибудь жиголо? Бабы всегда вешались на Свиридова пачками, да и фигуру он, в отличие от Афанасия, сохранил в идеальном состоянии, несмотря на то, что никогда не сидел на диетах и режимах и предавался различным излишествам в равной с Фокиным степени.

Жиголо? Мальчик по вызову? Глупости! Свиридов не пропадет! Работает, наверное, где-нибудь, заколачивает бабки. Если, конечно, он ушел тогда живым из этого проклятого ресторана.

Да нет, конечно, ушел! Свиридов всегда отличался редкостной живучестью. …А вот он, Афанасий, так и не заметил, как стал при Владимире приживалом – ведь он жил на деньги Свиридова, по сути, года полтора.

И так привык, что совершенно потерял иммунитет, получил пробоину и пошел ко дну – и теперь барахтается на этом дне в черном иле с самым что ни на есть отребьем.

Фокин догреб снег, а потом глубоко вздохнул и побрел в здание, в тепло. Надо немножко погреться и опомниться от густо замешанной на похмелье утомленности работой. Как говорил Владимир, цитируя своего излюбленного Пастернака, «мне хочется домой, в огромность… квартиры, нагонящей грусть. Войду, сниму пальто, опомнюсь, огнями улиц озарюсь».

«Хочется домой…» …В самом деле, кто бы мог подумать, что ему, Афанасию Фокину, человеку, в свое время находившемуся в федеральном и даже международном розыске, станет даже не вторым, а чуть ли ни первым домом это угрюмое серое здание, под завязку набитое памятью о зле совершенном и предчувствиями еще большего.

Прокуратура…ского района Москвы.

* * *

Фокин стоял неподалеку от кабинета Никитина и осовело смотрел в стену, когда дверь прокурора отворилась и оттуда вышел тот самый человек, что приехал в прокуратуру на «Кадиллаке».

Афанасий не видел его лица, потому что человек, не обернувшись, размашисто зашагал по коридору в противоположную от Фокина сторону.

Он все так же был в пальто и, по всей видимости, так и не снимал его в кабинете прокурора.

Судя по всему, этот посетитель не отличался скромностью и деликатностью.

Фокин медленно прошел по коридору и осторожно вошел в приемную. Секретарша, миловидная дамочка лет под тридцать, воззрилась на Фокина без особого восторга, а потом быстро спросила:

– К Александру Тимофеевичу?

– Ну да.

– Я думаю, что сейчас не самое лучшее время, – сказала она. – Александр Тимофеевич сейчас… – секретарша замялась, подбирая наиболее подходящее слово, и Фокин договорил за нее:

– Немножко не в себе, да?

– Можно сказать и так.

– После посещения этого представительного господина на «Кадиллаке»?

Секретарша нетерпеливо постучала накрашенным ноготочком по столу, словно говоря: да вали ты отсюда, козел. И без твоей небритой синей морды проблем хватает!

– Александр Тимофеевич сам велел мне зайти к нему после одиннадцати.

– Сейчас без десяти одиннадцать.

Афанасий терял терпение.

– Вот что, моя милая, – с раздражением произнес он. – Я, конечно, понимаю, что вместо того, чтобы целенаправленно пендюрить тебя на столе, господин прокурор лечит коньячком разгулявшиеся нервишки, а тебе и твоей половой жизни от этого ни тепло, ни холодно.

Секретарша буквально задохнулась от изумления и ярости, а Афанасий, выдав вышеозначенный образец галантности и такта, проскользнул в кабинет Никитина прежде, чем дамочка за секретарским столом обрела дар речи.

Никитин сидел на столе и в самом деле мрачно пил коньяк. На появление дворника он обратил внимания не больше, чем на вышедшего на обеденный моцион засланного солнцевской ОПГ таракана.

– Але, Тимофеич, – окликнул его Фокин. – Ты что такой скуксенный?

Прокурор молчал.

– Ну тогда налей, коли так.

Никитин молча вынул из шкафа второй стакан, плеснул туда коньяка и протянул Афанасию.

Они, не чокаясь, выпили, а потом Никитин, нервно поковырявшись спичкой в зубах, вдруг разразился таким потоком грязных ругательств, что Фокин от неожиданности икнул и недоуменно уставился на обычно спокойного и выдержанного прокурора.

– Проглоты, мать их ети! – закончил пышно расцвеченную многоэтажными нецензурными оборотами речь. – Ссученные твари! Кровососы! Думают, что вся Россия им х… сосать будет? Да вот им!!!

Никитин снабдил свои слова в высшей степени выразительным непристойным жестом, а потом резко выдохнул и продолжил:

– Наглая сука! Явился, как к себе домой, чуть ли не ноги на стол… разговаривает через губу и условия ставит, гнида, с таким видом, как будто ему Касьянов кум, а Путин сват!

– Кто? Который от тебя только что вышел?

– Ну да!

– А кто это такой?

Прокурор взглянул на Фокина как-то странно.

– А зачем это тебе, Афоня, а? Своих проблем мало, что ли?

– Много.

Никитин махнул рукой:

– А что делать из этого секрет? Все равно вся Москва только об этом и говорит. Ты знаешь, кто такой БАМ?

– БАМ? Это… типа, Байкало-Амурская магистраль, что ли?

– Ага! – зло ответил Никитин. – Байкало-Амурская магистраль! «Я поехала на БАМ, котлован копала, если б не моя манда, с голоду б пропала!» – остервенело продекламировал он. – Ты что, с луны свалился, Афоня? Байкало-Амурская магистраль… тьфу ты, господи! БАМ – это Борис Александрович Маневский, по инициалам выходит: Б.А.М.

Фокин поскреб в голове.

– Это олигарх такой, что ли? Типа Березовского с Гусинским и Абрамовичем?

– Вот именно. А тот добрый молодец, что у меня только что был в костюмчике за пять тысяч долларов и в туфлях за три, – это, как говорят, его главный цепной пес.

– В смысле?

Никитин свирепо зыркнул на Фокина уже несколько помутневшими от коньяка глазами и процедил:

– В смысле – один из руководителей его службы безопасности. А именно – некоего второго отдела, который, как то следует из довольно достоверной информации, занимается отстрелом особо неугодных Борису Александровичу особ. И вот этот мудак, что тут сейчас разговаривал со мной, как с мальчишкой-следаком на первой стажировке, – шеф этого самого второго отдела службы безопасности. Организовано куда получше, чем в госструктурах! – горько хмыкнул прокурор. – Да и бабки там колоссальные.

– Причем из этих бабок они, Тимофеич, небось финансируют твое начальство.

– Может, и так… – неопределенно сказал Никитин, уставив взгляд в стол.

– Значит, наглая тварь?

– Ну да! – Никитин подошел к расписанному морозными узорами окну и глянул вниз, туда, где только что из дверей прокуратуры вышел его недавний визитер. – Вон он… красавец!

Слово «красавец» было произнесено с нарочитым ударением на последний слог.

– И эта глупая сука, Верка-секретарша, на него пялилась… тварь безмозглая! – плюнул Никитин. – Конечно, у него есть там на что посмотреть… отморозок!

– Да что ты так нервничаешь, Тимофеич? Так всегда было – у кого больше денег и прав, тот и на коне. В общем, все по схеме: ты начальник, я дурак!

– Умничаешь, Афоня? – скривился Никитин. – Умничаешь? Вот поэтому и сидишь на дворницком жалованье, а эта понтовая тварь на «Кадиллаке» борзо рассекает и баксы центнерами гребет.

Фокин пожал плечами:

– Все быстро меняется, Тимофеич. Я тоже еще не так давно в Ницце и Пальма-де-Майорка был. Знаешь, в центре Пальма-де-Майорка есть такой фонтан… в виде огромного члена. Эрегированного, естественно. Время от времени он включается, и те, кого он обрызгивает пеной, должны в скорости разбогатеть и вообще… это приносит счастье. Вот и я попал под эту пену.

– И что? Много счастья тебе это принесло.

– Первое время – да. А потом… да что там говорить? Сам видишь… богатею и кайфую.

– Вот и меня кто-нибудь так полил… из фонтана в форме члена, – сказал прокурор, бросив на Афанасия пристальный взгляд.

Человек в черном пальто тем временем чуть приостановился на последних ступеньках и, вынув мобильный, поднес его к уху – очевидно, начальнику второго отдела службы безопасности БАМа кто-то позвонил.

– Он у меня сидел буквально минут десять, – с ненавистью выговорил Никитин, – так у него этот мобильник стрекочет два раза в минуту… видать, человек нарасхват!

Впрочем, недавний посетитель прокуратуры не стал долго разговаривать: бросив две-три короткие фразы, он сунул телефон обратно во внутренний карман пальто и спустился к машине.

Фокин прищурился: в походке и жестах этого человека мелькало что-то неуловимо знакомое, грациозно-позерское.

– У меня такое ощущение, что я его где-то видел, – выговорил он.

– А и видел, – откликнулся Никитин, – его хозяин владеет телеканалом федерального значения. Так что все прихвостни БАМа время от времени мелькают по «ящику». Хотя вот этот – вряд ли… …Охранник никитинского визитера распахнул перед боссом дверь «Кадиллака», тот наклонился и проскользнул в машину, но перед тем, как совершенно скрыться в салоне, он поднял лицо и бросил один-единственный короткий взгляд на затянутое кружевными морозными узорами окно, за которым стояли и наблюдали за ним Фокин и Никитин.

Афанасий издал короткий горловой звук и отступил от окна. Никитин вздрогнул и посмотрел на него с удивлением и досадой:

– Ты чего?

– Н-ничего, – пробормотал Афанасий. – Налей-ка мне еще полстаканчика, Тимофеич, и пора мне на работу. А то у меня еще сортир не убран, а там какая-то тварь наблевала.

Никитин покачал головой, но ничего не сказал, хотя по его лицу было видно, что неловкая отговорка Фокина не ввела его в заблуждение.

Афанасий залпом выпил поднесенный ему коньяк, промусолил слова благодарности и вышел из кабинета под взглядом сначала настороженного Никитина, а потом разозленной секретарши, которая, естественно, не могла забыть фокинских слов касательно ее «половой жизни».

Афанасий был потрясен.

И было отчего.

Потому что в человеке, которого так долго и остервенело материл Никитин, в «новом русском», не последнем человеке в службе безопасности Маневского, Фокин узнал так долго и безуспешно разыскиваемого им единственного своего друга.

Владимира Свиридова…

Глава 6

Шеф второго отдела – Ну как, Владимир Антоныч?

Свиридов устроился поудобнее на мягком кожаном сиденье «Кадиллака» и, когда тот плавно тронулся с места, ответил:

– Кобенится, гнида. Думает, что он плотно прикрыт. На Администрацию Президента даже ссылался. Только я прямо из его кабинета позвонил первому заму Администрации и коротко обрисовал создавшеся положение. После этого, конечно, лед тронулся… как сказал бы Остап Бендер.

– Какой Бендер? – осторожно спросил один из охранников. – Это не из балашихинских, которого еще при Даудове чикнули в казино?

– Нет, это из Ильфа и Петрова, – невозмутимо ответил Свиридов, а охранник почтительно кивнул, вероятно, сочтя упомянутых Владимиром людей не очень широко известными подмосковными или провинциальными авторитетами. …Последние полгода пролетели для Свиридова, как несколько дней, как несколько феерических снов, тянущихся один за другим и обрастающих новыми – небывалыми – подробностями и образами. Во-первых, Владимир проделал просто-таки головокружительную карьеру: от готового пациента психиатрической клиники до не самого последнего человека в грандиозной империи одного из самых богатых людей страны – Бориса Александровича Маневского, широко известного как БАМ. Или Мани, вероятно, от английского слова «money» – «деньги».

Излагать этапы этой чудо-карьеры не имеет смысла: слишком много пришлось бы излагать. Единственное, что хотелось бы заметить по этому поводу, так это то, что, несомненно, Свиридову оказывали серьезнейшую протекцию и буквально выталкивали наверх.

Кто и зачем это делал – догадки по этому поводу могли бы быть весьма прозрачными, но Владимир меньше всего был склонен гадать. Как говорится, человек предполагает, а бог располагает.

И то, что в ведение Владимира через два месяца после начала его работы на Бородина и Маневского отдали так называемый второй отдел службы безопасности БАМа, номинально оформленный как охранное агентство «Атлант», Свиридов не посчитал чем-то из ряда вон выходящим.

Так что теперь Свиридов получал бог знает сколько тысяч долларов в месяц, жил в двухуровневой элитной квартире в центре Москвы, ездил на «Кадиллаке», а в гараже еще стояли «Ягуар» и «Феррари».

Неофициальные средства передвижения.

– Куда поедем, Владимир Антоныч? – спросил водитель, атлетичный молодец с добродушным широким лицом и массивной, словно бы литой шеей.

– Домой, – коротко бросил Свиридов, а потом после паузы поправил: – В клуб.

* * *

Клуб «Сан-Тропе» находился на первом этаже элитного дома, в котором – четырьмя этажами выше – располагалась новая квартира Свиридова. Так что следующие одна за другой короткие фразы «домой» и «в клуб» для Владимира, по сути, означали одно и то же.

«Сан-Тропе» был элитным заведением, в котором собирались богатые люди, чтобы спокойно, за чашечкой превосходного кофе или за плотной трапезой обсудить свои проблемы, поиграть в бильярд или почитать газету. Конечно, все это можно делать и дома, но элита современности так привыкла быть на виду, что даже самые повседневные свои дела предпочитает выносить на люди.

Нечего и говорить, что владельцем «Сан-Тропе» был Борис Александрович Маневский.

В такой ранний час – около одиннадцати утра – клуб был фактически пустынен. Директор «Сан-Тропе», невозмутимый худощавый господин средних лет, сидел неподалеку от входа в роскошном белом кресле и читал газету. При появлении Свиридова он встал и почтительно, но с чувством собственного достоинства кивнул.

– Виктор Андреич, Светлана еще не появлялась? – спросил Владимир.

– Она ожидает вас в Красном покое.

Свиридов кивнул и, дав знак охране ожидать его у входа, прошел в упомянутый Виктором Андреевичем Красный покой клуба «Сан-Тропе».

Этот Красный покой представлял собой несколько комнат с высоченными четырехметровыми потолками, чуть затемненных алыми жалюзи на окнах, с тяжелыми темными шторами очень приятного для глаза темно-красного оттенка.

Эти комнаты были не так велики, но тем не менее создавали эффект просторности (хотя красное – это сужающий цвет) и были отделаны и обставлены с истинно восточной роскошью.

Комнаты были обтянуты алым шелком, затканным золотыми цветами, со свисающими с потолков изящными лампами тонкого венецианского стекла, искусно стилизованными под восемнадцатый век.

Роскошная мебель глубоких алых, красных, бордовых, иногда почти до черноты, а порой до переливающегося светло-апельсинового тона оттенков. На стене одной из комнат была развешана коллекция великолепного оружия – кривые турецкие сабли образца восемнадцатого века, прямые итальянские кинжалы и стилеты, старинные русские морские кортики, английские охотничьи ножи, прямой двуручный меч в ножнах, изысканно инкрустированных серебром, и рукоятью со вкрапленными в нее, словно капли крови, рубинами.

Казацкие шашки, палаши, отделанные золотом шпаги и рапиры.

И каждый экспонат был прочно прикован к стене тонкими позолоченными цепями, наверняка выполненными из самого прочного – вполне современного – сплава.

Свиридов вошел в совершенно круглую комнату, опоясанную огромным диваном.

На стенах комнаты были растянуты несколько шкур – две тигриных, одна леопарда, медвежья и шкура черной пантеры. А над входом была прибита голова оленя с раскидистыми ветвистыми рогами.

На полу лежал пушистый ковер, в котором ноги утопали по щиколотки.

Посреди комнаты находился мраморный фонтан с изваянной посреди него фигуркой фавна с чашей. Из чаши бил и рассыпался веерными брызгами фонтанчик, и под льющимся из встроенной в потолок красной лампы светом капли воды играли, словно пересыпающиеся рубины.

Возле фонтана неподвижно стояла молодая женщина лет около тридцати, одетая неброско, но с тем изяществом и изысканной, невыпендрежной стильностью, что присуща единственно очень дорогой эксклюзивной одежде.

Свиридова она не увидела: его мягкие кошачьи шаги заглушил ковер.

– Привет, Света, – сказал он. – Давно меня ждешь?

Она вздрогнула и подняла на него чуть припухшие глаза, не тронутые никаким макияжем.

– А, ты… – сказала она. – Да нет, минут десять. Стою вот, думаю.

– Ну, выкладывай.

– Мне, Володя, нужна жизнь одного человека, – негромко произнесла она.

Серьезная дама. Не разменивается на введения и предисловия.

– Присядем, – сказал Свиридов. – В ногах правды нет. Хотя, если честно, меня эта поговорка бесит. Что это за человек?

– Мой любовник, – проговорила Светлана.

Свиридов усмехнулся и поднял на нее глаза:

– Я, конечно, понимаю, что вы, Светлана Борисовна, женщина серьезная и правдивая, но ведь еще Пушкин писал: тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман.

– Это ты от этого плешивого козла Климовского нахватался?

– Какого еще Климовского? Я же сказал – Пушкин. Если ты думаешь, что Пушкина один Климовский читал, то жестоко заблуждаешься. Теперь что касается возвышающего обмана. Надо сказать, что ты довольно неудачно выбрала, кому сообщить о надоевшем тебе любовнике. Ну да ладно. Твой отец за то мне и платит, чтобы я делал свое дело без скидок на страсти, ревности и прочие высокие чувства-с. Где информация об этом человеке?

Света протянула Владимиру черную компьютерную дискету и глухо сказала:

– Здесь ты найдешь о нем все.

– Как его зовут-то хоть? – подозрительно спросил Владимир.

– А что тебе… ну, Дима.

Владимир положил дискету во внутренний карман пиджака и спросил:

– А чем он тебе так насолил?

– Я же сказала, что ты найдешь на этой дискете все, что нужно для исполнения заказа. Деньги за работу я переведу на твой расчетный счет в банке моего папаши.

– Понятно. Леди не желает делиться сокровенным с холопом своего папы-миллиардера. Что ж… это вполне естественно.

– Не сердись, – примирительно произнесла Светлана. – Этот ублюдок в самом деле жестко достал меня. Он меня шантажирует.

– Тебя-а-а? – протянул Свиридов и расхохотался. – Да кто он такой, чтобы шантажировать тебя?

– Да так… в подтанцовке у одной нашей эстрадной «звездульки» работает, – уклончиво ответила она.

– Что… бисексуал?

– Кто его знает…

– Не смеши, Света, – проговорил Владимир, – танцовщик из шоу Бори Моисеева шантажирует дочь всемогущего олигарха Маневского? Смех и грех.

Светлана нахмурилась и бросила:

– Так ты что… будешь устраивать мне допрос?

– Конечно, нет. Все будет сделано.

– Кому ты планируешь это поручить?

– Поручить?

– Но ведь не собираешься же ты делать это сам?

– А, ну да. Клейменов тебе подойдет?

– Подойдет. Как все будет сделано, приезжай ко мне сам. Не надо никакой электронной почты, которой вы там во втором отделе уже пол-Москвы задрючили. И по телефону тоже не надо…

– Хорошо. Ты, главное, теперь выбирай себе любовников поприличнее, а то в России и так сейчас с мужиками проблематично, а тут еще ты открыла сезон охоты.

Светлана бросила на Владимира уничтожающий взгляд и произнесла:

– Знаешь, Свиридов… когда сейчас ты это сказал, то был ужасно похож на этого… которого я хочу уничтожить. Диму…

* * *

Максим Клейменов, бывший сотрудник отдела «Капелла», а ныне работающий под началом Свиридова в охранной структуре олигарха Маневского, медленно выволок свой облаченный в лохмотья массивный организм из-за мусорного контейнера, потому что услышал из вставленного в ухо микронаушника:

– Он остановился у церкви. Вошел. Место на паперти подготовлено. Зеленый свет, Макс.

Глухо бормоча что-то себе под нос, Клейменов медленно приблизился к церкви и сел на картонку, а потом аккуратно положил перед собой рваную кепку и принялся ждать.

Клиент долго не появлялся. Из церкви успели войти-выйти не меньше двух десятков человек, включая двух ментов, толстого попа с пейджером и здоровенного небритого мужика в затрапезной одежде, сильно смахивающего на пролетария метлы и лопаты.

Вживаясь в роль по отлаженной «капелловской» рецептуре, Клейменов бормотал себе под нос какую-то ахинею из репертуара своего соседа-алкоголика. Сын этого асоциального элемента был депутатом Государственной Думы, и отец пил самогон и мочился в подъезде. Время от времени он приходил к Максиму и бормотал:

– Дай на жабры пле… плеснуть… душу жжет… ыф… Матвевна… ы-ыт… самыгона… самыгонт… ы-ы-ы… бля-а-а…

Клейменов пробавлялся тем, что воспроизводил дословно бредни соседа.

И ждал свою жертву, как хищник поджидает в засаде свой гипотетический ужин на четырех копытцах.

Перед его мысленным взором вставало красивое молодое лицо человека, который должен был умереть сегодня, вот здесь, возле этой церкви.

Лицо, вдруг внезапно дрогнувшее, поплывшее – и другие черты вырисовались перед глазами Клейменова. Черты его шефа, Свиридова. Человека, которого еще полгода назад «шестерка» Микулов забирал из психушки, а теперь взлетевшего так высоко.

Человека, которого Клейменов знал еще с «капелловских» времен. Знал как киллера-профессионала экстра-класса. …И черты лица Свиридова показались Максиму Клейменову, киллеру второго звена, странно похожими на черты его сегодняшней жертвы.

* * *

Фокин стоял в церкви.

Он хорошо помнил то время, когда сам, будучи священником, стоял на амвоне и служил литургии, – было и такое! – а певчие стройно распевали церковный гимн, в ризнице дьячок распивал водку с двумя прихожанами, отпуская им грех чревоугодия и винопития… и все казалось таким простым, естественным и нерушимым на многие годы.

И вот теперь все по-другому. И Фокин пришел сюда помолиться – в кои-то веки помолиться – за раба божьего Владимира, который, кажется, в очередной раз с потрохами продал себя за деньги и власть.

«Приидите ко мне все страждущие и обремененные, и аз успокою вы», – бросилась в глаза Афанасию надпись под ликом Спасителя.

Фокин отвернулся и зашагал к выходу, пристроившись вслед за какой-то старушкой с авоськой. Та шла, бормоча что-то вслух, и по донесшимся до Афанасия словам «молоко», «хлеб», «сахара бы» и «за квартиру» явствовало, что она считает, на что употребить пенсию.

В лицо пахнуло уличным холодом – Афанасию внезапно аж свело скулу, – а старушка вдруг вхмахнула авоськой и визгливо закричала:

– Уби… убили!!! Господи… что делается!!! Убили!!!

Фокин вскинул глаза и увидел, что у стоящей возле церкви иномарки на снегу чернеет неподвижный черный силуэт, под которым стремительно темнеет снег.

Фокин бросился к человеку на снегу и схватил того за горло, чтобы прощупать пульс… и вдруг узнал убитого.

Да и как же он мог не узнать этого характерного лица! Лица, так похожего на то, что он уже видел сегодня в прокуратуре. Но такого не бывает… не бывает, чтобы в один день человек находил тех, кого искал долгие месяцы.

– Илюха?!!

Старуха завизжала, подхватилась и бросилась бежать со скоростью, от которой не отреклась бы олимпийская и мировая чемпионка на стайерских дистанциях Светлана Мастеркова.

– Илю-у-у-уха-а!!! – сотряс окрестности вопль, полный ужаса и боли. …Подстреленный человек на снегу был не кто иной, как Илья Свиридов.

– Да что же это такое творится?.. – сдавленно забормотал Фокин и, скользнув ладонями сначала по груди, а потом по поясу Ильи, обнаружил то, что искал, а именно – сотовый телефон.

– «Скорая»? Немедленно приезжайте к собору на… – Фокин, задыхаясь от волнения, вытолкнул посеревшими губами адрес, – тут огнестрельная рана… быстрее! – А потом до конца расстегнул Илюхино пальто и, разорвав рубаху, стал осматривать рану. …С первого взгляда он понял, что медицинская помощь тут безнадежно запоздала.

Что если врачи и подъедут очень быстро, что, в общем-то, им несвойственно, то тем не менее подъедут только для того, чтобы констатировать смерть.

Стрелял, судя по всему, профессионал. Пуля угодила точно в сердце.

Вторая пуля вошла между четвертым и пятым ребром левого бока – оттуда и вышла большая часть крови.

– Илюха… – глухо выдохнул Фокин и, встав на колени, ткнулся горячим лбом в дымящийся от только что пролитой крови снег.

– В чем дело? – вынырнули из церкви два мента – тех самых, что прошли в храм минут десять назад: очевидно, просто погреться. – Та-а-ак… «мокруха», что ли?

– Какая уж тут «мокруха»? – с трудом выговорил Фокин. – На улице минус десять… вода-то замерзает.

– Ты мне поумничай, дятел! – рявкнул на него мент. – А ну-ка, встань! Это что? Сотовик? Та-а-ак… откуда он у тебя?

– У него взял, – ответил Фокин.

– У него? Зачем? – подозрительно спросил один из ментов, в то время как второй что-то индифферентно сообщал в рацию, несколько раз повторив слово «жмурик».

– Да чтобы «Скорую» вызвать, кретин! – рявкнул Афанасий и тут же получил дубинкой по плечу.

Кровь бросилась ему в голову, и Фокин, подняв руку, так огрел мента по лбу, что тот спланировал на капот Илюхиной иномарки и, проехавшись по нему, воткнулся головой в проезжую часть.

Второй мент что-то заверещал в рацию, и буквально через несколько секунд из-за угла вылетел ППС-ный «экипаж» с воющей мигалкой, и толпой повалившие оттуда милиционеры свалили Афанасия на снег и защелкнули на запястьях браслеты наручников.

Подскочил мент, которому так сильно перепало от Фокина, и успел несколько раз пнуть ногой своего обидчика, прежде чем его не оттащили собственные коллеги:

– Погоди ты!

В этот момент подъехало еще несколько машин. В том числе карета «Скорой помощи».

Фокина втолкнули в машину ППС, и «газик», набрав скорость, помчался по заснеженной улице…

* * *

– Значит, ты говоришь, что это твой старый знакомый по имени Илья Свиридов? – сурово проговорил Никитин.

Преступление произошло в его районе, и теперь Александр Тимофеевич велел привести Фокина в свой кабинет и, тяжело нахмурившись, начал даже не допрос – допросом это не назовешь, – а непростой разговор.

– Да, Илья Свиридов, – ответил Фокин.

– А почему же по документам он числится Анисимовым Дмитрием Антоновичем?

– Антонович-то он Антонович, да только никакой не Дмитрий и уж тем более не Анисимов. А почему он так по документам числится, откуда мне знать?

– Значит, ты говоришь, что он был уже мертв, когда ты к нему подошел?

– Да.

Никитин подпер кулаком тяжелый подбородок, а потом, понизив голос до вкрадчиво доверительного, проговорил:

– Я, конечно, понимаю, что ты его не убивал… но подумай, Афанасий, ты же профессионал…

– Бывший профессионал.

– Пусть бывший, но ведь многое осталось. Как ты думаешь, каким образом его могли застрелить?

– Господи, да как угодно! Хотя, я думаю, баллистическая экспертиза покажет, что стреляли в упор с расстояния не больше пяти метров.

– Почему ты так думаешь?

– Я только предполагаю. Судя по характеру поражений, выстрелы должны были производиться приблизительно с такой позиции.

– Значит, с пятачка прямо перед церковью?

– Может, и так.

Никитин почесал в голове, а потом произнес:

– С паперти?

– Нищие, что ли? – буркнул Афанасий. – Нищие… погоди, ведь это довольно известный трюк! Нищие… я сам этот трюк… – Он хотел сказать, что сам проделывал этот жестокий «трюк», будучи на работе в отделе «Капелла», но вместо этого мучительно закашлялся и поднял на Никитина тревожный взгляд.

– Что? Ну, договаривай!

– Я хочу сказать, – вполголоса проговорил Фокин, – что этот трюк с нищими был одним из фирменных трюков «Капеллы» в ту пору, когда я там работал.

– То есть…

– То есть я совершенно не исключаю, что к убийству Ильи причастны наши с Владимиром старые знакомые.

– С каким Владимиром? – произнес Никитин.

– С тем самым, про которого я тебе так много рассказывал. С которым мы ездили по всему свету, а потом я пошел по миру. Да ты его теперь тоже знаешь. Сегодня только познакомился.

– С кем это я сегодня познакомился? – недоуменно спросил прокурор.

– С цепным псом Маневского, как ты, Александр Тимофеевич, образно выразился. У меня не было возможности сразу узнать его, но я разглядел его лицо, когда он садился в свой «кэдди».

У Никитина отвисла челюсть.

– Ка.. ка… как, это и есть… и есть…

– Да, это и есть Владимир Антонович Свиридов. Родной брат убитого сегодня Ильи. Или Дмитрия Анисимова, если угодно.

Прокурор выронил ручку, которую он на протяжении всего разговора крутил между пальцев.

– Ро… родной брат?

– Совершенно верно. А ты разве не заметил внешнего сходства между «Анисимовым» и твоим сегодняшним наглым визитером?

Никитин длинно выругался и столкнул на пол пачку протоколов, которую натащили ему задержавшие Фокина молодцы из городского ППС-ного отряда и принявшие от них эстафету писаки из КПЗ.

– Нарочно не придумаешь! – наконец выговорил он. – Да… в самом деле есть некоторое сходство. Ну надо же, мать твою! Едрена кочерга!

Прокурор схватил телефонную трубку и быстро, горячо заговорил:

– Это Никитин говорит. Значит, так: немедленно допросите Фокина и зафиксируйте все, что он скажет, на пленку и стенограмму. А потом отпустите его под подписку о невыезде. Что?… Да, меняю ему меру пресечения. Все.

Глава 7

Бурный вечер трудного дня в коммунальной квартире – Вы решили проблему с прокурором Никитиным, Владимир Антонович? – спросил Бородин, мелкими глотками попивая кофе с ликером.

– Можно сказать, что да. Уголовное дело открыто не будет. Так что, думаю, я поступил очень гуманно, когда убеждал вас, Евгений Ильич, повременить с кардинальными мерами.

Когда Владимир произносил слово «гуманно», на его лице проступила скептическая улыбка.

– Я сегодня говорил с Борисом Александровичем, – сказал Евгений Ильич. – Он доволен вашей работой и повышает вам ставку.

Владимир кивнул.

– Теперь что касается руководства фирмы «Интерроспродукт», – сказал Бородин. – Мне кажется, что они лоббируют интересы водочных монополий в Думе. Особенно Борис Александрович недоумевал касательно поведения депутата Солонского, вице-президента «Интерроспродукта».

Свиридов открыл ноутбук и пробежал пальцами по клавиатуре.

– Тут у меня есть выборка из Интернета, – сказал он, – по информации ряда заслуживающих доверия источников, Солонский и компания собираются через «Медиа-Мост» Гусинского и подконтрольные «Мосту» СМИ открыть кампанию против босса. Касается и околочеченских финасовых операций, и акций алюминиевых заводов, и Драгмета. Надо сказать, все это дело впечатляет.

– А досье на Солонского? У вас оно есть?

– Есть.

– Я думаю, Владимир Антонович, что ввиду особой важности этого шага выполнить работу следует собственноручно вам. Борис Александрович выразил такое пожелание.

Свиридов кивнул.

– Да, Владимир Антонович, – произнес Бородин. – Я получил информацию, что вчера Клейменов отработал левый «заказ». Этакая халтурка. Что это был за заказ?

Свиридов, который уже было встал и собирался уходить, нахмурился.

– Это не имеет значения, – сказал он.

– Вы ошибаетесь, – вежливо, но напористо и твердо отозвался Евгений Ильич, и его длинное худое лицо омрачилось. – Это имеет значение. Мы не благотворительная организация и не фонд в пользу дитей-сирот.

– А не помешало бы, – не выдержал Свиридов. – Мы в самом деле не благотворительная организация, но мои действия были вполне правомерными. Я не думаю, что вы вольны так спокойно контролировать работу подотчетной мне структуры. Я отвечаю за все, и позвольте мне самому судить, что делать, а что нет.

– Кто делал заказ?

– Я уже все сказал. Имею честь пожелать вам спокойной ночи, Евгений Ильич.

И Свиридов вышел. Бородин сумрачно посмотрел ему вслед и, сняв трубку, проговорил:

– Ну что… он еще не знает. Но это… это черт знает что!

– Он не должен узнать, – прозвучал в трубке бесстрасный голос. – Надавите на следственные органы. Отвечаете за это вы, Евгений Ильич.

И Бородин услышал короткие гудки.

Бородин рассмотрел в зеркале свое нездоровое бледное лицо, потер пальцами сеточки морщин возле глаз и медленно вытер со лба выступившие на тонкой дрябловатой коже крупные капли пота…

* * *

– Светлана Борисовна дома?

– Да, она дома, – сказал высокий дородный дворецкий, которого эксцентричная дочь мультимиллиардера обрядила по моде девятнадцатого века. – Следуйте за мной, Владимир Антонович.

В шикарном вестибюле, уставленном статуями, за столом сидели вполне современные охранники в шикарных черных костюмах и с пистолетами-автоматами «каштан» новейшего поколения. Света всегда неумеренно любила все не в меру броское и кричащее.

– Следуйте за мной, – повторил дворецкий.

Они прошли чередой комнат, отделанных белым мрамором, золотом, горным хрусталем и зеркалами, где обычными, а где замутненными и прихотливо изогнутыми, с такой же белой мебелью, стоимость которой, вероятно, была сопоставима с величиной эдак в четверть, а то и треть пенсионных отчислений за месяц в масштабах всей Московской области.

Роскошь, конечно, была просто оглушительна.

Они вышли в огромный зал с высоким, парящим не меньше чем в семи-восьми метрах над ними потолком, увенчанным громадными и немыслимо красивыми шикарными люстрами, широко раскинувшими пышные гроздья резного хрусталя на позолоченных фигурных остовах.

У дальней стены зала находился белоснежный же бассейн, над которым царила мраморная фигура древнегреческого бога морей Посейдона с золотым трезубцем в одной руке и ярко пылающим слепяще-белым шаром в другой.

– Она в бассейне, – сказал дворецкий.

У бортика глухо плеснула вода, и Владимир увидел, как стройная загорелая молодая женщина в закрытом, но тем не менее довольно откровенном и несколько даже вызывающем белом купальнике одним движением взлетела на край бассейна и уселась там, неподвижно свесив грациозные длинные ноги.

– Иди-ка сюда, Володя, – не оборачиваясь, произнесла она.

– Ты же еще недавно была бледная, как соответствующий сорт поганки, – сказал Владимир. – А сейчас прямо как из клипа Энрике Иглесиаса. Что, немножечко прожарилась под ударной дозой улитрафиолета?

– Ну да, – промурлыкала она.

– В общем, так, Света: все сделано.

Она непонимающе уставилась на Владимира, а потом вдруг широко улыбнулась и прощебетала:

– А-а-а… вот ты о чем? Ну и ладно! Иди-ка сюда.

– Куда?

– Со мной искупнешься, – ответила она и начала стаскивать со Свиридова пиджак.

Владимир отстранился почти с брезгливостью, а потом – после паузы – сказал:

– Извини, Света. Дела.

– Ну дела, ну дела – баба жабу родила, – процедила Света, отнимая руки от Свиридова. – Ну ладно. Раз дела, тогда пошел вон. За что ж тебе папаша «гриновый» бабеус подгоняет, если ты мудачить… в бассейнах всяких купаться будешь, а не работать?

В ее голосе звучали плохо скрываемая злость и досада…

* * *

Фокин пришел домой затемно. Его только что выпустили из камеры предварительного заключения по распоряжению прокурора Никитина, но перед этим его протащили через долгий, подробный и довольно-таки унизительный допрос.

Улица была тиха и безлюдна. Афанасий пересек ее и вошел во двор своего дома. Уже издали слышались пьяные выкрики деда Егорыча, мат-перемат в исполнении Маньки и мерзкий фальцет ее то ли сына, то ли сожителя.

По всей видимости, компания и сегодня раздобыла необходимый для создания праздничной атмосферы запас алкогольсодержащих веществ и теперь пожинала плоды их неумеренного потребления.

Фокин пнул ногой ветхую дверь коммуналки так, что она едва не сорвалась с петель.

На полу в так называемой прихожей копошились две щуплые фигурки… по всей видимости, семейство алкоголиков из третьей комнаты решило познать радости секса, а до своей кровати так и не добрело.

Впрочем, третья комната пропила кровать еще на прошлой неделе, – вспомнил Афанасий.

Он брезгливо перешагнул дрыгающуюся и мычащую парочку, от которой исходил густой, валящий с ног запах давно не мытого тела и еще какой-то жуткой сивухи. «Да, хоромы-то тесноваты!» – «Да уж конечно, не царские палаты!» – «Да уж конечно!» – не преминул бы в таком случае процитировать Владимир Свиридов диалог из своего любимого фильма «Иван Васильевич меняет профессию». …Но Владимира не было, а был вот этот негигиеничный секс для нищих и восторженное распитие самогона у старика Егорыча, то бишь на кухне.

– Вотца помница… когда мы с Жуковым… Геннадием Константинычем… быр-р… бр-р-р… быр-р-рали Халхин-Гол… помнится…

– Помнится, в молодости вы были членом суда! – громко сказал Фокин, наклоняясь, чтобы не задеть за притолоку, и входя в кухню.

Бравые собутыльнички прервали галдеж и недоуменно воззрились на него.

– Это просто есть такой старый-престарый анекдот, – сказал Афанасий, присаживаясь на табурет. – Встречаются два старых пердуна, типа вот как ты, Егорыч, и один другому говорит: «Помнится, в молодости вы были членом суда?» – «Да-а-а… членом сю-у-уда, членом ту-уда… мо-олодость!!!» А вообще, – продолжал Афанасий, не давая алкашам возможности выдавить из себя жиденький, как природные выделения после пургена, смех, – вообще хватит тут жабать. Орете так, что за квартал слыхать. Расходитесь, а то мне завтра на работу рано, да и вообще день трудный был.

– Да ты че, Сергеич? – недоуменно начал было Егорыч, но его перебил вопль уже в дупель набравшегося юнца, примостившегося под теплым жирным боком Маньки:

– Да я щас тебе, ур-род!!!

Не вставая со стула, Афанасий одним коротким, без замаха, плотным тычком в харю пьяного дебила отшвырнул того к противоположной стене прямо на какую-то грязную алюминиевую бадью, до краев наполненную водой.

Бадья перевернулась, и вода разлилась по полу, а пострадавший от произвола Фокина ублюдок завыл от боли во всю силу своих легких.

Фокин встал с табурета и вышвырнул юнца из кухни. Баба попыталась было вцепиться Афанасию в лицо, но тут же была развернута на сто восемьдесят градусов и получила такой грандиозный пинок, что рыбкой вылетела вон и впечаталась лбом в фанерную стену, которую еще лет двадцать назад соорудил покойный брат Егорыча, Егорыч-старший, скончавшийся от передозировки тормозной жидкости, принятой им за портвейн.

Фанера затрещала, и «стена» с грохотом рухнула, открыв ободранные стены и закопченный потолок находившейся за ней каморки.

– А кто это там в прихожей безобразничает, дед? – устало спросил Афанасий.

– А-а… это Васька с Таськой из третьей комнаты… кровать-то того… на первачок поменяли.

– А-а-а… – тоном, далеким от восторженного, протянул Афанасий.

– Да ты чего-то сегодня не в духе… – констатировал Егорыч, а потом не нашел ничего лучшего, как налить себе стакан самогонки и одним залпом одолеть его, как один залп орудий нахимовской эскадры одолел турецкую эскадру в бою под Синопом.

После сего подвига Егорыч дополз до лежанки в самом углу кухни и свалился на нее, как бревно.

Разогнав компанию, Фокин выпил – на этот раз чай, цветом и запахом больше смахивающий на ослиную мочу, заел принесенным с собой куском колбасы и после этого отправился спать.

Впрочем, Афанасию не спалось.

Он сделал все возможное, чтобы успокоиться и заснуть, но, как назло, чем больше он пытался отмахнуться от буравящих мозг назойливых мыслей и смутно роящихся обрывочных предчувствий, отголосков пережитых сегодня жутких минут, как непокой подступал вплотную и давил, как ватное одеяло в жаркую летнюю ночь.

Фокин вытянулся во весь рост на спине и закрыл глаза. Пусто. В голове – ни одной путной мысли касательно того, что же ему делать дальше, во рту сухо.

Открыв глаза, он стал следить за игрой теней на потолке. Вообще-то они были неподвижны, но Фокину почему-то казалось, что они медленно движутся, слагаясь в какую-то прихотливую комбинацию.

Потом тени отступили. Но глухой грохот в голове, словно там ворочались тяжелые жернова, не ушел. Напротив, он стал еще явственнее.

И тут на Афанасия навалился такой безотчетный, липкий, животный страх, что он попытался сорваться с места и убежать.

Но ноги словно прикипели к скомканной постели, руки не желали двигаться, а на лбу проступали капельки пота… и только, как накрытая шляпой птица, загнанно билось и трепетало сердце.

Афанасий поднялся с постели, и вдруг по всему дому, разрываясь, зазвенел истошный вопль, затем пополз глухой грохот и звон разбитого стекла – и пьяный рык соседа, разросшись до визга: «Что за сука, еб твою м-мать?..» – вдруг оборвался коротким хрипом.

Утлая дверца фокинской каморки треснула и вылетела под страшным ударом, а потом несколько сухих автоматных очередей разнесли многострадальную дверь, уже повисшую на одной петле, причем нижней, буквально в щепы.

Двое парней с автоматами наперевес ворвались в комнату Афанасия и начали в упор расстреливать кровать, комод, ободранный деревянный сундук, стоявший тут с незапамятных времен…

– Где он?

– Да синий черт сказал, что он спит у себя.

– Перекрылся где-то. Надо перевернуть весь дом.

– Микул сказал, чтоб работали тише, потому что, не дай бог, мусора ластанут… конечно, отмаз нам вылепят, но тогда и до второго отдела дойдет, и до Музыканта.

– Тогда кранты…

Свистящий, напряженный, сухо раздирающий воздух диалог этот прозвучал, когда в комнате Афанасия не осталось ни одной целой вещи. Все было расстреляно в упор.

В этот момент в разгромленную комнату вошел третий парень. Он волок за шкирку ничего не соображающего от самогона и сонливости деда Егорыча.

Деда ткнули носом в расстрелянную фокинскую постель и рявкнули:

– И где он, ты, синий сморчок?

– Вы… вы…

– Вышел? Ты же сказал, дед, что тут он!

– Вы… выродок ты! Ех-х-х… попался бы ты мне в тридцать восьмом… под Халхин-Голом!!!

– Погоди, – сказал один из молодцов, – постель-то совсем теплая. Тут он был. Куда же он мог деться? Эй, дед!!!

– А ты скажжи бля-дям из блока НАТО… шта-а-а…

– Дед, мать твою!!! -…в Бер-р-рлине с блеском мы з-зы…кончили атаку… и написали на рейхстаге: х-ху… в-вам в ср-р-раку… – Да брось ты его! – брезгливо сказал один из молодцов и замахнулся было на старика, но тот с неожиданной резвостью высвободился из рук гоблина и пнул того, кто замахнулся, прямо в живот, да так удачно, что амбала скрутило… он согнулся в три погибели, а старик, подскочив на месте, как горный козел, прыгнул на второго гоблина (третий уже вышел и с автоматом наперевес обыскивал дом) с криком:

– А-а-а, пиписькин чердак!!!

Тот попытался было смахнуть с себя не в меру прыткого старишку, но в этот момент буквально с потолка на него обрушился Фокин.

Все это время он сидел над дверью в жалком подобии антресолей, которые были хороши тем, что со стороны никак нельзя было заподозрить их наличие в этой комнате – настолько бесформенны они были.

Фокин размахнулся и ударил амбала в основание черепа сложенными перед собой кулаками. Тот крякнул и свалился наземь, увлекая за собой мертвецки пьяного Егорыча, который продолжал дрыгать грязнейшими босыми ногами и вопить во всю мочь:

– Многа-а-а снегу н-навалило у колхозного двор-р-ра… Гришка, Петька и Данила поморозили херрра!!!

Налетчик, которого Егорыч так удачно ударил в живот, пересиливая боль, поднял дуло автомата… Фокин успел схватить автомат и отвести от себя, и в ту же секунду за спиной амбала раздался нечленораздельный утробный вопль, с которым троглодиты шли войной на мамонтов – и глиняный горшок с рыжим от старости и засухи кактусом разбился о бритый затылок верзилы.

Тот мешком свалился на Егорыча, который выкарабкивался из-под туши гоблина, сбитого с ног Фокиным.

В дверном проеме возникла шатающаяся фигура Маньки в облезлой ночной рубашке, в которой, очевидно, еще бабка рожала ее мать.

Очевидно, именно эта героическая женщина – Манька – несмотря на затрапезный вид и термоядерный самогонный запах изо рта, молодецки сразила горшком боевика.

Фокин только всплеснул руками.

– А-а-а!!! – вдруг раздался дикий вопль, полный ужаса, и по коридору мимо кухни, мимо фокинской комнаты промчался третий, последний амбал – уже без автомата, зато с окровавленным плечом и распоротой на спине кожаной курткой.

Он семенил такими мелкими шажками, что создавалось впечатление, словно от обвальных эмоций парень не утерпел и наложил в штаны (впоследствии оказалось, что так оно и есть), – зато с такой скоростью, что ног почти не было видно.

Причина его испуга быстро выяснилась.

Вслед за амбалом по коридору проскакала почти голая баба – по всей видимости, та самая, из третьей комнаты, что на пару со своим мужем трахалась на полу в прихожей, так как пропила кровать.

Конечно, самый отважный мачо испугался бы ее жалко бултыхающихся наростов, которые как-то сложно было поименовать женской грудью, ее худых рук, кривых варикозных нежно-синего цвета ног и тощих плечиков с торчащими ключицами. Самый храбрый тореадор не утерпел бы и позорно убежал при виде мчащегося на него существа с вытаращенными мутными глазами, крашеными-перекрашенными космами и голливудским оскалом в десять зубов, пять из которых были железными.

Но, как выяснилось, амбала испугало вовсе не это…В руках у героической дамы была включенная бензопила «Дружба».

Дед Егорыч, так храбро поведший себя в батальных сценах с убийцами, при виде ее попятился в угол и сел на пол, потому что кто-кто, а он хорошо помнил, как четыре года назад именно этой пилой пьяный дворник Сироткин, поспорив на литр водки, отхватил голову бомжу Открывалке, прозванному так потому, что он мог открыть зубами решительно любую бутылку, будь то «Анапа» или «Портвейн-72».

– Фтой, фука-а-а!!! – орала баба с бензопилой, гонясь за амбалом и брызгая слюной сквозь все десять зубов. – Кто Вафьке мому фуй отфтрелил, бля-а-а-?!!

Амбал со всего размаху врезался в окно, выворотил раму и вывалился со второго этажа прямо на благоухающий у стены мусорный контейнер.

Беззубая синеногая Таська, чьему муже Ваське, как выяснилось, попортили мужское достоинство, взмахнула бензопилой и одним ударом перехватила подпирающий гнилую балку столб, уставленный прямо у стены.

Гнилая балка не выдержала такого произвола и рухнула прямо на Таську.

После чего инцидент с бензопилой можно было признать исчерпанным.

Фокин ошеломленно окинул взглядом людей, с чьей помощью он только что расправился с тремя здоровенными парнями, вооруженными автоматами, и произнес:

– Ну что… пойдем, что ли.

– К-куда? – осведомился Егорыч и поднялся с пола. – Пошто?

– Как пошто? Как пошто? – Фокин широко улыбнулся и добавил: – С меня литр!

Глава 8

Последний заказ Свиридов встал с тяжелой головой около семи утра. Накануне он неплохо погулял в одном из ночных клубов столицы и, несмотря на то, что выпил немного и, по сути, вел себя не в пример более сдержанно и культурно, нежели в пору разбазаривания и проматывания дядиного наследства, – несмотря на все это тягостное чувство не отпускало шефа пресловутого «второго отдела» с самого пробуждения.

Не успел он принять утренний душ и выпить чашечку крепчайшего кофе с особыми биодобавками, к которому он пристрастился в последнее время, убивая им угли смутно тлеющей былой алкогольной зависимости, как зазвонил телефон.

Свиридов привык к ранним звонкам, но сегодня он с трудом сдержал раздражение, когда сказал:

– Я слушаю.

– Владимир Антонович, – произнес абонент на том конце связи, – вы дали указание найти человека по фамилии Фокин, Афанасий Сергеевич, или установить, когда и в каком направлении он покинул Москву.

– Ну да. А что, он…

– Этот человек нашелся. Сегодня в утренней «Хронике ночных происшествий» передали, что примерно в два часа ночи в одной из коммуналок дома, находящегося по адресу такому-то, произошла перестрелка. Двое из нападавших задержаны. Сейчас там полон дом милиции и репортеров. Ушлые ребята. Дали материал в прямой эфир.

Свиридов сжал трубку в руке так, что едва не раздавил ее, и бросил:

– Ты послал туда наших людей?

– Да, конечно.

– Они хорошо вооружены?

– Разумеется.

– Немедленно машину к моему подъезду! Погоди… это точно тот самый Фокин?

– Думаю, что да. Когда туда приехали менты, он начал выталкивать их и кричать, что когда нужно, их нет, а теперь самогон мешают пить… что он, как бывший капитан ГРУ, их всех покрошит.

– Ну… если после перестрелки этот Фокин пьет самогон и не думает вызывать милицию, то это тот самый Афоня и никто другой, – выговорил Владимир, с трудом сдерживая волнение. – Ладно… машину к моему подъезду! И позвони этому прокурору Никитину, чтобы он там распорядился насчет этого дела поконкретней… Нечего ментам в него лезть, я сам разберусь получше их.

– Ясно, Владимир Антоныч.

* * *

– Весь объят тоской вселенской и покорностью судьбе… я у п-площади Смоленской на троллейбус сяду «Б»…

– Гражданин Фокин!

– Сле… ик!..зы горькие, не лейтесь… сердце бедное, молчи… ты умчи меня, троллейбус… в даль туманную умчи…

– Гражданин Фокин! -…чтобы плыл я н-невесомо мимо тех… кав-во любил… мимо тещиного дома… мимо дедовских могил…

– Гражданин Фокин, в котором часу произошло нападение на ваш дом… -…выше площади Манежной, выше… ик! древнего Кремля… ш-шоб ищ-щ-щ…щезла в дымке нежной эта гы…гырешная земля.

Человек в штатском подошел к стоящему у стены и отчаянно шатающему Афанасию и четко, выделяя каждое слово, произнес:

– Значит, вы говорили, что нападавших было трое?

Фокин повел поверх лица невысокого гражданина в штатском мутным взглядом и продолжал гнуть свое:

– Ш-шоб войти в чертог твой, бож-ж-ж-ж…же… сбросив груз мирских оков… -…вооруженных автоматами… – долетело до него, и Афанасий, собравшись с духом, гаркнул заключительные строки иртеньевского стихотворения прямо в бледное лицо персоны в штатском: -…ш-шоб не видеть больше р-р-рожи этих блядских мудакоф-ф!

Личность в штатском помутилась, ее повело куда-то вправо, и в этот момент героический дед Егорыч, уже минут тридцать как не подававший признаков жизни, приподнял плешивую голову и прогнусавил:

– Ну чев-во ты пристал… н-нечестивец? Почем нам знать… трое ли ихого брата было… двое ли. М-можа, у меня в глазах троилось… как после тройного одеколона или «Трои» с «Боми». Или двоилось… как после навозного первачка…а, добр-р… ик!.. члаэк?

«Добрый члаэк» махнул на Фокина и Егорыча рукой, и в этот момент в дом вошло несколько милиционеров, и первый доложил ему:

– Приехал Свиридов.

– Кто-о? Это тот, который при Маневском?

– Так впустить? У него даже какая-то бумажка от районного прокурора есть вроде как.

Штатский сморщился и снова махнул рукой: дескать, куда ж нам от этих кровососов деться – пускай…

Вошел Свиридов и с ним несколько человек охраны. При появлении Владимира менты переглянулись, а «штатский» представился:

– Капитан Кольцов,…ское РОВД. Я хотел бы…

– Не топорщись, капитан, – перебил его Свиридов. – Пусть твои люди немного подождут. Я сам разберусь, что тут к чему.

– Но… – начал было тот, но Владимир перебил его:

– Кажется, вы не поняли, товарищ капитан. Я – Свиридов, начальник второго отдела службы безопасности Маневского. И то, что здесь произошло, в моей компетенции. Вот бумажонка, прочти. Если вы имеете сказать что-то против, дайте мне телефон вашего начальника.

Капитан Кольцов смешался и не нашел, что ответить на эти слова, сказанные непререкаемо властным, не терпящим возражений тоном. Да и во всем облике стоящего перед капитаном человека, высокого, статного, одетого на сумму раз в сто или тысячу больше месячной зарплаты Кольцова, сквозило холодное, высокомерное достоинство знающего себе цену человека из верхов.

– Вот и чудно, – почти весело сказал Владимир, а потом перевел взгляд на болтающегося у стены Афанасия. – Ну… ну как же! Жив, дармоед!

Афанасий мутно посмотрел на лицо стоящего перед ним человека, очевидно, не узнавая его.

– Ну, ты и нажрался, брат! – сказал Владимир. – Да и компания, я смотрю, у тебя подходящая.

До Фокина наконец дошло.

– В-ва… ла… Володь-ка? – медленно выдавил он. – Ну… я знал, что ты должен появиться… появился. Ты меня не это… не будешь мочить… в сортире… н-нет?

– Та-а-ак, – протянул Владимир, – понятно. По-моему, ты сегодня немножко погорячился. От слова «горячка». Белая, разумеется.

Фокин медленно сполз вниз по грязной стене и клекло пробормотал:

– Давай чуть попо… попозже… всю ночь пили… на работу не пошел… по… повеселились… Егорыч и Манька ублюдков… отмудохали… если б не они – тогда бы мне пи… пи…р-р-р горой.

И Фокин уронил тяжелую голову на грудь.

– Ты что, заснул? – глупо спросил Свиридов.

– А… не, еще не… Илья… Илю…ха.

Свиридов сел на корточки, глядя прямо в багрово-мутное лицо Афанасия, быстро спросил:

– Что – Илья? Тебе что-то известно об Илье?

– Илья – он… вот.

И Фокин голосисто захрапел.

Свиридов поднялся и, повернувшись к своим людям, приказал:

– Уложите его в мою машину.

– Но как же так… – начал было уже утихомирившийся капитан Кольцов, но Свиридов повернулся к нему и, сверкнув глазами, рявкнул:

– Тебе что, на досрочную пенсию захотелось? Я же сказал, что сам займусь всем этим делом.

Он обернулся на храпящего на столе Егорыча, на валяющуюся в углу бабу и еще одну, лежащую на лежанке и свесившую с нее тощую синюю ногу со жгутами варикозных вен, вспомнил, что говорил об этих людях Афанасий, и бросил одному из своих охранников:

– Поставь им к пробуждению пару ящиков пива и ящик водки. Пусть влегкую поправятся.

– Сопьются окончательно, – сказал тот, с сомнением глядя на пеструю коммунальную публику и морщась от витающих в кухне фимиамов.

Свиридов пожал плечами:

– Да им это как слону дробина. Хуже уже им точно не будет. Поехали.

* * *

Фокин открыл глаза. Он лежал на просторной и мягкой кровати-аэродроме, на фоне которой прокрустово ложе, на котором он спал в коммуналке, не тянуло даже на статус топчана из престарелого заскорузлого дуба.

Нет надобности говорить, что в голове что-то грохотало и перемалывало мозги, а в висках долбились тысячи ужасных чертей-шахтеров. Очевидно, они бурили в фокинских висках стволы и штреки.

Впрочем, на столике возле него стоял поднос с обложенным льдом и запотевшим от холода графинчиком с водкой, две вазочки с блинами с красной и черной икрой, маринованные белые грибы, а также что-то дымящееся в приборе, накрытом блестящей полусферической крышкой.

Фокин с трудом приподнялся с постели, протянул дрожащую руку к графинчику, и тут же, словно по заказу, появилась миловидная женщина лет сорока и, налив Афанасию спасительного напитка, протянула еще и блин.

– Ну… не-е-е… – проблеял Афанасий и одним духом проглотил и стопку, и блин с икрой. И, еще не прожевав, спросил: – Это я… где?

Женщина улыбнулась, но только покачала головой и ничего не сказала.

– Н-немая… что ли? – вслух поразмыслил Фокин.

– Вот это уже лучше, – сказала «немая». – Выпейте еще одну рюмочку и придете в норму.

Фокин с готовностью проглотил вторую стопку и почувствовал, как тает перед глазами проклятая зеленоватая пелена, как перестают дрожать руки и сводиться в каком-то жарком ознобе ноги.

Очевидно, все эти перемены отразились на его лице, потому что ухаживающая за ним леди снова улыбнулась, показав прекрасные перламутровые зубы.

И Фокин, почему-то вспомнив беззубую синеногую Таську с бензопилой и улепетывающего от нее громилу, вдруг довольно глупо рассмеялся.

– Ну вот, – сказала дама, – а теперь примите контрастный душ, искупайтесь в джакузи, вам сделают массаж, и придете в норму совершенно.

– У-у-у… только вот что, – пробормотал Фокин. – Я… это самое… где я?

– Вы в загородном доме Владимира Антоновича.

– Влади…мира Ан-то-новича? А это еще что за… сухофрукт?

– Это мой босс, – сказала женщина. – Только не говорите, что вы его не знаете. Его фамилия Свиридов.

Фокин от неожиданности выронил изо рта недожеванный кусок теплого блина с черной икрой и изумленно уставился на женщину. Потом выпал из сиюминутного оцепенения и сказал:

– Что он… собирается делать?

– Спросите об этом у него самого. А пока что он по делам в Москве и велел ухаживать за вами лучше, чем за ним самим.

Фокин решительно не помнил, как появился в коммунальной квартире Свиридов. Он не помнил капитана Кольцова, не помнил того, как он, Афанасий, читал менту стихотворение Иртеньева, а потом тускло лепетал что-то при виде выросшего из алкогольного тумана перед глазами лица Владимира Свиридова.

Тем паче он не мог знать, что жильцы коммунальной квартиры уже заканчивают распивать оставленный им по распоряжению Свиридова пиво-водочный арсенал, что Егорыч выволок из угла дрянную балалайку и заорал дрянным голосом частушки образца «полюбила парня я, оказался он некондиционный». Что Таська по пьянке упала с лестницы и выбила себе еще два зуба…

* * *

…Владимир Свиридов сидел у окна, из которого открывался очень хороший вид на парадный вход ночного клуба, откуда раздавалась громкая музыка и – время от времени – аплодисменты различной степени интенсивности.

Свиридов присел возле батареи и осторожно раскрыл черный чемоданчик, который он незадолго до того поставил на подоконник.

В чемоданчике были детали для полуавтоматической винтовки с оптическим прицелом.

Он начал поочередно вынимать их и по отлаженной до автоматизма технологии, совершенно без задействования сознания, чисто машинально стал собирать ее. Было темно, потому как и та жалкая подслеповатая лампочка, что освещала пролет лестничной клетки всего пару минут назад, была предусмотрительно вывернута.

Впрочем, Владимир и не нуждался в освещении. В то время как руки уверенно и четко состыковывали части в единое смертоносное целое, глаза киллера неотрывно следили за входом в ночной клуб, где сегодня находилась намеченная к ликвидации особа – нефтяной и водочный король, мультимиллионер и депутат Госдумы Аркадий Солонский. Недруг БАМа…

Вход был богато иллюминирован, и в слепящем свете неона четко прорисовывалось несколько неподвижных силуэтов, застывших вдоль стены.

Охрана.

Их можно было легко снять одной очередью, но это меньше всего было нужно человеку, который медленно и выверенно осуществлял подготовку к своей жестокой, короткой, как вспышка гибельного выстрела, миссии.

Подготовив оружие, он взглянул на часы. Двадцать три двадцать восемь с секундами. Через две минуты его жертве должны позвонить напрямую на его личный мобильник, а еще через четыре-пять минут он окажется в зримой досягаемости для одной единственной – роковой – пули. …Солонский вышел из клуба в плотном кольце охраны. Свиридов прищурился и подумал, что, пожалуй, возможен только один вариант отработки этого милого гражданина – а именно тот, которой он, Владимир, использовал только два раза в жизни. Для этого способа нужен очень хороший глазомер. Ну что же… хороший, так хороший.

Палец Свиридова буквально прикипел к курку, в мозгу Владимира всплыл забавный афоризм, созданный новым временем: «Крестик прицела тоже может быть чьей-то точкой зрения», – и он дважды плавно вдавил курок до упора.

Хлоп. Хлоп. …Роскошный автомобиль Солонского уже тронулся было с места и уже проехал два или три метра, как вдруг остановился, и задняя дверь распахнулась так резко, словно по ней врезали пудовой кувалдой.

Потом в открывшемся проеме появилась широченная спина телохранителя.

Он медленно, пятясь по-рачьи, высвободился из тесного для его богатырского телосложения салона, а потом Свиридов увидел в его руках что-то светло-серое.

Это светло-серое лишь на секунду расплылось в свете фонарей тусклым туманным пятном, а потом просветлело и приобрело контуры неподвижной человеческой фигуры…

Фигуры в светлом стильном пиджаке, отвороты и воротник которого уже потемнели от отливающего багровым уродливого бесформенного пятна.

Это был мертвый Солонский…

Владимир медленно разогнулся, ощущая неловкость в затекшей от длительной неподвижности и напряжения спине.

– Так и знал, что придется стрелять через крышу, – пробормотал он, бросая снайперскую винтовку в мусоропровод. Потом ощупал натянутые на руки специальные высокочувствительные тонкие перчатки, рабочая модель которых была разработана еще в ГРУ Союза, и убедился в том, что они абсолютно целы. Снял их и швырнул вслед за винтовкой. …Владимир был предупрежден, что стрелять в окна машины Солонского бесполезно. Поэтому нельзя позволить тому сесть в машину.

Не получилось.

Стереотип мышления: все почему-то думают, что окна – единственный путь для пули в салон автомобиля. Ничего подобного.

И хотя пуля пробила крышу под опасно острым и оттого ненадежным углом, она нашла свою мишень.

Владимиру, уже собиравшемуся уходить по заранее проверенным выходам, вдруг почудилось, что в неподвижной и оттого давящей тишине типовой лестничной клетки почти неуловимо для слуха скрипнула дверь.

Он хотел поднять голову и в ту же секунду почувствовал, как спокойный и уверенный взгляд равнодушно обшаривает его. Владимир молниеносно упал на пол, и на том месте, где он только что-то находился, появился корявый росчерк угодившей в подоконник пули, а по перилам скатился негромкий хлопок, как при откупоривании бутылки шампанского.

Перекатившись с одного бока на другой, Свиридов выхватил из полуприкрытого чемоданчика нож из охотничьего набора и с правой руки метнул в выросший в сером дверном проеме квартиры напротив темный силуэт.

Неизвестный захрипел и беззвучно упал на пороге квартиры.

Свиридов взглянул на часы и отметил, что с момента, когда две пули прошили крышу машины Солонского и его тело, прошло уже две минуты.

Владимир приблизился к неподвижному телу своего несостоявшегося убийцы и перевернул его с живота на спину.

Застывшее в предсмертной гримасе изумления и боли лицо молодого мужчины лет тридцати пяти…

…Это был Микулов.

Глава 9

Встреча со смертью Фокин лежал в джакузи и, нежась, допивал третью бутылку превосходного голландского пива, доставленного едва ли не напрямую из Амстердама.

По обе стороны от Афанасия лежали две девицы модельного образца.

Фокин блаженствовал. Те месяцы просто-таки скотской жизни, что, казалось, отпечатаются в памяти экс-дворника навечно, уже отступали куда-то вдаль и блекли… словно это был просто кошмарный сон, густо сдобренный злокачественным похмельем.

– А что, вы у Владимира давно на прихвате? – спрашивал он у девчонок.

– А он нас купил.

– Как – купил?

– Да так – купил все наше модельное агентство. А эту старую блядь, нашу бывшую бандершу… то есть руководительницу, Тетерникову, отправил во Францию на курсы повышения квалификации.

Фокин отрывисто захохотал.

– Ну и как вам с ним?

– А он как султан, – словоохотливо пояснила одна из девиц, – мы вот сидим и ждем: какую и когда? Правда, если какой повезет, то это вообще фейерверк.

– Да так у нас вся страна живет, по такому гаремному приниципу, – сказал Афанасий, выливая в глотку остатки пива.

– По какому еще гаремному?

– А вот по такому: знаешь, что вы…ут, но не знаешь, когда именно.

Девицы захохотали и совместными усилиями столкнули Фокина на более глубокое место.

В этот игривый момент в помещение влетел бледный, задыхающийся Свиридов и, едва не свалившись в воду, быстро выговорил:

– Так, давай, Афоня… собирайся. Хватит гулять… я вижу, ты уже совсем поправился.

– О, Володька! – обрадовался Фокин, который благодаря опохмелке и близости прекрасных особ женского пола был в прекрасном настроении и не заметил тревожных интонаций в голосе Свиридова. – А мне тут про тебя много хорошего рассказали! Говорят…

– Говорят, что в городе Рязани пироги с глазами… – оборвал его Владимир.

– Что-о?

– Что-что? Их едят, а они глядят! В общем, так, гражданин дворник: ноги в руки, и давай за мной. Сейчас едем в Москву.

– На ночь глядя? – лениво спросил Афанасий, взглянув на часы, на которых было половина второго ночи. – Да ты че, Володь… спать пора.

– В могиле проспишься, – снова прервал его Владимир. – Ну что это такое, в конце концов?! Вставай, говорю!

Фокин лениво оттолкнулся от одной из девиц, отчего та придавленно пискнула, и с обиженной интонацией чуть нараспев произнес:

– Ну-у-у… если надо – так надо. Только как-то не в цвет все это…

Он медленно выполз из воды, при этом возмутительно засветив полное отсутствие нижнего белья, и, завернувшись в полотенце, медленно побрел за Свиридовым по направлению к выходу.

– Я так думаю, Афоня, что нам о многом стоит поговорить, – на оборачиваясь, произнес Владимир. – Одевайся и курц-галопом поспешай в мою машину.

– А бабы?

– Что тебе дались эти бабы? Никуда они не денутся: они у меня на полукабальном положении.

– Судя по их базарам, эта кабала им очень даже нравится…

Вопреки ожиданию, Свиридов никак не отреагировал на эту лесть и даже не обернулся.

Через несколько минут экипированный во все новое Фокин уже садился в красную свиридовскую «Феррари», на которой тот рисковал кататься по российским дорогам, невзирая на крайне низкую посадку монстра итальянского автомобилестроения.

– Недурно живешь, – угрюмо сказал Фокин, окидывая взглядом благородные обводы корпуса машины, – в прокуратуру на «Кадиллаке» ездишь, на дачу на «Феррари». Видно, велик нынче гонорар за отстрел врагов народа.

– Велик, – в тон ему отозвался Владимир. – А что ты в прокуратуре дворником работал, так это я только сегодня узнал. Я же тебя и Илюху полгода по всей Москве искал, и в Питере, и в Саратове справки наводил.

– Вот и нашел, – глухо сказал Фокин, откидываясь на мягкое кожаное кресло, в то время как Свиридов выруливал с просторного двора загородного дома в оперативно распахнутые рослым охранником ворота.

– Тебя-то нашел. Остался только Илюха…

– И Илюху нашел.

Свиридов медленно повернул к Афанасию голову и проговорил:

– Что-то я не понимаю… как это – нашел?

– Ага… значит, твои вездесущие холуи еще не раскопали, что к чему?

– Не понял.

– Не раскопали. Ну что ж, я тебе скажу. Ты только руль покрепче держи, а то я не хочу безвременно окончить свои дни в кювете, перевернувшись на «Феррари». Все-таки я не Михаэль Шумахер.

В интонациях фокинского голоса и самих словах Афанасия, полных глухой, неясной угрозы, Свиридову почудилось что-то настолько зловещее, что он резко сбросил скорость и всем телом повернулся к другу. Отчего едущий в некотором отдалении за его «Феррари» «мерин» едва не вписался Свиридову в задний бампер и проехал мимо, в то время как сидящий за его рулем толстосум с тупой бульдожьей харей изрыгал матерные проклятия.

– Ты о чем? – процедил Владимир.

– А все о том же! – неожиданно почти выкрикнул Афанасий. – О том… что, кажется, бог наконец увидел, какую херню ты творишь в этом мире и что ты готов сделать за те бабки, которые так щедро отваливает тебе твой хозяин… увидел и послал тебе проклятие!!!

– Ты о чем, Афоня? – сухо выговорил Свиридов и вообще остановил машину посреди дороги. – Ты о чем… что-то я тебя не того… не понимаю.

– Ты отдавал приказ своим ублюдкам убрать… некоего Дмитрия Анисимова? Ведь я почти уверен, что отдавал… так, как было сделано там, у церкви, можно было научиться проделывать только в «Капелле»… у полковника Платонова.

Свиридов поднял брови:

– Откуда тебе известно про Анисимова?

– Оттуда! Так это ты приказал убить его? Только не говори «нет»!

Владимир пожал плечами:

– Я распорядился выполнить заказ одного человека. Только я не понимаю, чего ты так горячишься. Ты что, знал этого Анисимова?

На секунду Фокин потерял дар речи, а потом разразился бешеным ревом:

– Знал ли я этого Анисимова? Знал ли я этого Анисимова? Да ты… ты знаешь, кто был этот самый Дима Анисимов, которому твой наемник продырявил грудь там… у святого храма, между прочим?!

Свиридов прищурился, а потом по его лицу пробежало мучительное, как судорога, сомнение. Он облизнул губы и хрипло проговорил:

– Кто?

– А ты не видел его фотографии, да? Ты не имеешь обыкновения смотреть на лица тех, кого ты убиваешь?

– Заказ выполнял Клейменов, тоже из «Капеллы». Ему я и передал дискету с информацией.

– Клейменов?

– В «Капелле» мы все знали его под кодовым именем «Глинка».

Фокин засмеялся хрипло и страшно:

– «Глинка»? А, ну да, я помню, полковник Платонов обожал классическую музыку. Значит, убийца этого самого Анисимова – «Глинка»? Помню этого… Клейменова. Такой высокий, худой. Помню, мы с ним в паре сдавали зачет… прыгали с поезда на скорости то ли в сто, то ли сто двадцать километров. Он тогда себе еще лицо поцарапал.

– Не мусоль, говори!

– Я не знаю, почему он сейчас носит имя Димы Анисимова, но раньше ты знал его под именем Ильи. Илюхи Свиридова, своего брата.

Владимир медленно подался назад и тихо проговорил:

– Да ты… ты сошел с ума. Как – Илюха? Откуда – Илюха? Он же… он же Дима. Дима Анисимов.

– Не знаю, Дима он или Петя, но только это Илюха… Илюха, как бог свят!

Свиридов вытер выступивший на лбу пот, а потом тихо вымолвил:

– А сейчас… где он?

– Где же он может быть? В морге он, где же еще, – жестко проговорил Фокин. – Вторые или третьи сутки там загорает… забрать-то его некому, видать, семья Анисимовых не самая большая, а то и повымерла вся в полном составе.

Убийственная ирония Фокина немедленно привела Владимира в чувство: его руки рванулись к рулю, и красная «Феррари», стремительно набрав скорость и легко обогнав удалившийся на довольно-таки приличное расстояние «мерин» с грубияном-водилой, полетела по дороге, кинжально разрезая упругое тело зимней ночи клинками фар…

* * *

…Мертвое лицо с ввалившимися щеками, желтой, словно бы восковой кожей и белой полоской зубов под вздернувшейся верхней губой было чужим и страшным, и Свиридов даже не сразу понял, что Фокин был прав и что перед ним, Свиридовым, начальником так называемого второго отдела, в самом деле лежит его брат Илья.

Застреленный по его приказу…

Свиридов не сказал ни слова. Его пальцы коснулись двух ран на теле брата, и заспанный санитар, осовело глядящий на двух застывших у голого трупа шикарно одетых мужчин, что-то невнятно пробормотал и, налив себе спирта, одним глотком опрокинул в рот.

– Заберем его сейчас? – тихо спросил Афанасий.

– Нет. Утром. Я не могу ехать с ним в одной машине. Страшно. Ты прав, Афанасий: бог наконец увидел, что я творю на этой земле.

– Что же ты будешь делать?

– Не знаю. Не хочу никого винить. Я сам… я сам виноват. Но я все равно… разберусь. Поехали.

– Куда?

– В гости к бабе.

– В гости к бабе?! Да ты что… совсем спятил?

– Ты не понял. Мы поедем в гости к бабе, которая заказала Илью.

* * *

В одном из окон шикарной квартиры Светланы Маневской еще горел свет, и Владимир был уверен, что хозяйка дома. Не отрывая глаз от окна, он вынул мобильный телефон и набрал номер дочери олигарха. Трубку взяли тут же.

– Света, это Володя, – сказал Свиридов. – Извини, что поздно, но… есть причины.

– Володя? А-а-а… ты где?

– У тебя под окнами. Прямо как у Пушкина: я здесь, Инезилья, я здесь, под окном, объята Севилья покоем и сном, – угрюмо процитировал Владимир. – Скажи там своему охраннику в прихожей, чтобы он оторвал задницу от дивана и открыл мне дверь.

– Э-э… ну… а что, так приспичило?

– Приспичило, Светочка. Приспичило.

– Ну, заходи. Скажу…

– Эта Света и есть та самая… которая заказала Илюшку? – спросил Афанасий.

– Да.

– А кто она такая?

– Она? Она дочка малоизвестного и придавленного нищетой человека – Бориса Александровича Маневского по прозвищу БАМ, моего хозяина. …Охранник Маневской, рослый угрюмоватый детина с сонной раскормленной физиономией Майка Тайсона в негативе, открыл дверь и, окинув взглядом фигуры Свиридова и Фокина, проговорил: – Светлана Борисовна говорила только об одном мужчине. О втором никаких распоряжений не было.

– Ты что, не понял, кто я такой? – грубо проговорил Свиридов и буквально ввалился в квартиру, оттеснив охранника. – Или тебя недавно наняли вместо того болвана, которому я дал в грызло за его хамские шуточки и за то, что он в отсутствие Светы напоролся и нассал в ее любимую вазочку, подумав, что это особо изощренная модификация биде?

– Да я… – начал было охранник и потянулся за лежащим на диване пистолетом-автоматом, но тут же получил такой удар по голове, что не удержался и свалился на пол, по пути опрокинув статую то ли Афродиты, то ли еще какой-то античной пропагандистки нудизма.

Голова многострадальной богини откололась и подкатилась к ногам только что вышедшей на шум Светланы.

– Ты что, Володенька, буянишь? Опять мою охрану в расход пускаешь? А это кто с тобой? – кивнула она на Фокина.

На молодой женщине болталась только какая-то полупрозрачная распашонка, ничего особенно не скрывавшая, а под ней – одни трусики, да и то весьма условные.

– Да он грубит, охранник, – сказал Владимир.

– Нашел кому грубить, Филимонов, – холодно сказала Светлана поднимавшемуся с пола охраннику с разбитой физиономией. – Иди ебало умой. Так кто это с тобой? – снова повернулась она к Свиридову.

– Это один мой старый друг. Дворник, – добавил Владимир каким-то особенным тоном.

– Дворник? – скептически проговорила Светлана и окинула рассеянным взглядом новый костюм и дорогущее пальто Фокина. – Дворник… ну-ну. А как зовут дворника?

– Афанасий, – сказал Фокин.

– Ну… проходите. Три часа ночи, правда… ну да ладно.

Он прошли в просторный холл, залитый красноватым светом ночников, и расселись в роскошные кресла. Света поджала под себя длинные ноги и произнесла чуть нараспев, неспешно закурив длинную коричневую сигарету:

– Ну, говори, что случилось. Я-то думала, что ты по другому поводу… – Светлана томно посмотрела на Свиридова. – Но раз ты не один, значит, тут что-то другое…

– Совершенно верно.

– Что же? Выяснить, как пройти в библиотеку?

– При чем здесь библиотека? – вмешался Фокин, которому с первого взгляда не понравились снобистские замашки дочери миллиардера и ее пренебрежительно оттопыренная нижняя губа. Кроме того, при разговоре она даже не смотрела на собеседника, а изучала собственные ногти с таким внимательным видом, с каким микробиолог рассматривает в микроскоп вирус, способный снискать ему Нобелевскую премию.

Впрочем, при вопросе Афанасия она вскинула на него скучающие глаза и произнесла:

– При чем здесь библиотека? А вы что, гражданин дворник, не смотрели фильма «Операция "Ы" и другие приключения Шурика»?

Фокин недобро осклабился:

– Это где Вицын спрашивает: «Скажите пожалуйста, как пройти в библиотеку?» – «В три часа ночи. Идиот!»

– Совершенно верно, мистер. Я вижу, что дворницкое сословие…

– Ладно, – перебил ее Свиридов. – У нас не так много времени и никакого настроения слушать твои изощрения в остроумии. Лучше скажи: за что ты заказала мне… так называемого Диму Анисимова?

Светлана удивленно взглянула на Свиридова.

– Что-то я не пойму, – сказала она, – тебе-то до этого какое дело? Ведь ты же сказал, что Клейменов его уже отработал.

– Да. Но теперь возникли новые подробности дела. Поэтому я и спрашиваю: что тебе такого сделал этот Дима?

Света пожала изящными плечами:

– Да тебе-то какое дело, Свиридов? Мозги он канифолил не по-детски. Вот так. И вообще, Свиридов… мне твои вопросы надоели. Иди отсюда и забирай своего дворника. Я спать буду.

– Знаешь что, шалава, – не выдержал Свиридов, – если я тебя спросил, значит, это мне нужно и отвечать обязательно. Можно сказать, жизненно необходимо.

Светлана на секунду оцепенела от изумления, а потом повернула голову так, что Фокин и Свиридов видели ее в профиль, и медленно, по одному цедя каждое холодное и режущее, как кинжал, слово, выговорила:

– А теперь слушай сюда, кабан. Я смотрю, ты о себе невесть что возомнил, ублюдок. В общем, так: если ты свалишь отсюда сию секунду, то считай, что я твоих слов не слышала. Если же нет… – Светлана протянула руку к телефону, но не сняла ее, а только похлопала по ней кончиками длинных пальцев. – Ты понимаешь, что будет.

– Вызовешь сюда хлопцев Бородина? – сказал Владимир и закинул ногу на ногу. – Я вижу, девочка, тебе придется немного пояснить. Дело в том, что этого Диму Анисимова зовут вовсе не Дима Анисимов. Совсем по-другому его зовут…

– А мне-то какое дело? Они там, в этом пидорском шоу, все под псевдонимами!

– А такое тебе дело, что зовут этого парня Илья, а фамилия его – Свиридов. Он мой родной брат. Тебе понятно, жаба?

Секунду Светлана сидела, словно придавленная чем-то неимоверно тяжелым, но быстро оправилась и произнесла дрогнувшим, но в целом мало изменившимся голосом:

– Чего-чего? Брат? Родной?

– Совершенно верно. Мы с Афанасием только что были в морге, и я опознал Илью. Дима и мой брат – одно и то же лицо. Я приказал убить родного мне человека по твоей наводке, понятно, сука? – Владимир немного помолчал, а потом продолжил чуть более спокойным тоном: – Конечно, я не собираюсь перекладывать ответственность за это на тебя. В конце концов Михаил Ефремович Солонский, которого я застрелил около четырех часов тому назад, тоже приходится кому-то родным братом. Так что это ничего.

Светлана широко раскрыла глаза:

– Солонский? Так это ты… так это ты застрелил Солонского?

– А, уже слыхала?

– Да… в два часа ночи в криминальных сводках передавали… – обессиленно пробормотала Маневская. – Я вообще телевизор не смотрю… так получилось…

– Думаю, Борис Александрович тоже видел, – сказал Владимир. – Только у него более подробная информация. Вероятно, он уже знает и про Микулова.

– А что с Микуловым? – выговорила Светлана, а потом, взглянув на сардонически искривившееся лицо Владимира и его горящие глаза, пролепетала: – Ты что… убил его?

– Перед этим он хотел убить меня, – холодно произнес Свиридов. – Вероятно, кому-то очень захотелось вывести меня из игры. Я даже… смутно догадываюсь, кому именно. Но все это не суть важно перед вопросом: за что ты заказала моего брата?

Светлана в ужасе посмотрела на неподвижно сидящего перед ней мужчину, на его точеные черты лица и угрюмый взгляд, и вдруг почувствовала неистовое головокружение: она некстати вспомнила, какие легенды ходили по Москве об этом человеке, какие смутные слухи угрюмо разрастались, облепляясь досужими сплетниками ворохом нелепых, фантастичных и будоражащих подробностей.

Конечно, Светлана догадывалась, для каких целей ее отец держит в своей службе безопасности так называемый второй отдел. И она знала, что может обратиться к Владимиру, если нужно будет устранить врага.

И обратилась.

А что – он вполне мог согласиться на то, в чем отказал бы любому другому – кроме, разумеется, своего хозяина, БАМа: все-таки Светлана Маневская три месяца была его любовницей и перекинулась к другим мужчинам только шесть или семь недель назад.

И – так уж вышло! – следующим мужчиной после Владимира Свиридова был его родной брат, Илья. Почему-то проходящий под именем Дмитрия Анисимова.

Это не могло быть случайностью и простым стечением обстоятельств.

– Ну, рассказывай, – сказал Свиридов и, положив руку на голую коленку Светланы, сжал ее.

– Что… рассказывать?

– Все. С самого начала. Как вы познакомились?

– В ночном клубе… он там выступал, и он нас познакомил… с Димой… с Ильей.

– Кто – он?

– Ну этот ваш… из третьего отдела. Такой носатый, очкастый. Вспомнила… Михаил Иосифович его зовут.

Свиридов вздрогнул.

– Климовский?

– Да… он. Климовский.

Свиридов быстро взглянул на Фокина, а потом глухо произнес:

– Что-то новенькое в репертуаре милейшего пана профессора. Сводничеством он раньше не занимался.

– Он нас… только познакомил.

– Понимаю. Познакомил. Дальше вы с Илюхой промышляли сами. Он всегда любил баб и знал, как с ними, стало быть, обращаться. И сколько ты крутила с моим братом?

– Да только… три недели. Потом он начал… меня шантажировать. Бабки тянуть, и все такое…

– На каком же основании он тянул из тебя деньги? – У него были фото… не буду говорить, какие, но там… так вот, он грозился передать их в прокуратуру и в СМИ, враждебные моему папаше… Там такая буча заварилась бы, что просто… ну вот. Я не говорила папе, он просто вышвырнул бы меня куда-нибудь в Штаты и не пустил обратно в Россию. А мне… мне тут нравится.

– Сумасшедшая, а? – спросил Владимир, глядя на Фокина. – В России ей жить нравится. Мотала бы в Майаме или в Сан-Тропе с Инсбруком и хлопот не знала. Хотя… я тебя понимаю: мне тоже нравится жить в России. Значит, у Илюхи был на тебя компромат?

– Да…

– И что там?

– Я…

– Что там?! – повысил голос Свиридов и с силой сжал ее колено. – Говори, дура!

Светлана долго молчала, а потом сказала:

– Там я, Наташка, моя подруга… из Франции приехала, ее герл-френд, потом Ди… Илья… и…

– И кто?

– И папа, – с трудом выдавила Светлана.

Свиридов рассмеялся:

– Значит, милейший Борис Александрович питает тягу к групповухе с участием собственной дочери и ее любовника? Очень… мило. Ничего не скажешь. Но это, в общем, неважно. Мне вовсе не интересны сексуальные пристрастия гражданина олигарха. Он же все-таки не генпрокурор, а лицо вполне частное. Значит, Илья тебе мешал и конфликтовал?

– Да.

– А кто посоветовал тебе обратиться к услугам моих людей? Не Климовский?

– Нет… кажется, он вообще ничего про это до сих пор не знает.

– Ну… по-моему, очень даже знает. Раз знает шеф первого отдела Бородин, то и шеф третьего Климовский. Милейший Евгений Ильич уже выговаривал мне за то, что я исполнил «левый» заказ, да еще без его и Климовского ведома.

– Знают… да? И про…

– И про причину твоих, скажем так, разногласий с Ильей, возможно, тоже. Так что вот такие дела, моя дорогая.

– Что вы собираетесь делать? – тихо спросила Маневская.

– С тобой – естественно, ничего. А вот с гражданином Климовским хотел бы побеседовать. И не только о моем брате. Я думаю, что после разговора с ним многое прояснится.

Светлана остолбенело уставилась на собственные пальцы, не слыша приглушенного шума из прихожей… и вдруг Свиридов резко поднялся с кресла и, выхватив пистолет, громко и неестественно сказал:

– Ну… добро пожаловать, Михаил Иосифович!

Глава 10

Винтик – А как вы догадались, Владимир Антонович, что это именно я, – входя в холл, произнес невысокий плотный человек со смуглым ястребиным лицом, полускрытым большими дымчатыми очками в старомодной оправе…

Это в самом деле был Климовский.

За ним вошло трое словно скопированных один с другого молодых людей с безжизненными лицами и уверенными, отточенными, мягкими движениями.

– Как вы догадались? – повторил он.

– Очень просто – вы пользуетесь редкими духами, Михаил Иосифович, а вы, конечно, помните, что я улавливаю и различаю запахи не хуже иной собаки…

– Все это прекрасно, – сказал Климовский. – Но, судя по всему, вы не в духе, Владимир Антонович. Мне тут позвонил Светин охранник и сказал, что вломился какой-то мужик, дал ему по морде и сидит, грубит хозяйке. Когда я ему сказал, что по морде ему врезал не кто иной, как сам начальник второго отдела, известный под кодовым именем Музыкант, то он чуть не помер от ужаса. Видите, какой страх нагоняет ваше имя.

– Вы очень кстати, – бросил ему Владимир. – Уберите своих громил и давайте-ка побеседуем.

– Я полагаю, вы хотели бы поговорить со мной о вашем брате? Простите, что все так вышло, но бывают трагические стечения обстоятельств… Помните, как это называл покойный полковник Платонов?

– Не помню, – угрюмо ответил Владимир.

– Он всегда оперировал терминами, связанными с музыкой. Конечно, вы это прекрасно помните. Трагические стечения обстоятельств он образно именовал «козлиной песнью». Ну, дескать, совпали эзотерические аккорды судьбы. Пропел колокол вечности. Думаю, мне не надо переводить словосочетание «козлиная песнь» на греческий язык.

– О, я помню. Древнегреческое «tragodia». Трагедия. Да, вы, как всегда, правы. Это трагедия. Нелепый ляп судьбы… действительно, как будто козел проблеял… или какие он там звуки издает. Только ляпнули-то… кровью. Я думаю, вы знаете, почему Илья жил под именем Дмитрия Анисимова…

– Разумеется, – спокойно сказал Климовский. – Все очень просто. После того как мы забрали вас из того ресторана, где вы изволили буянить, Владимир Антонович, мы позаботились и о вашем брате. Он свалился по пьянке в канализационный люк и расшиб голову. Очень прилично, смею вас уверить. Мы руководствовались вовсе не соображениями гуманности, хотя и это мне не чуждо.

– О да, – с горькой и ядовитой иронией отозвался Свиридов.

– Он получил сотрясение мозга и частично потерял память. Конфабуляция, вы же знаете. У вас, если не ошибаюсь, тоже в свое время был такой диагноз. Но у Ильи посерьезнее. А мы еще ввели ему препарат, вызывающий амнезию. Полное уничтожение данных о своей персоне. Дали ему документы на имя Анисимова Дмитрия Антоновича – вы видите, отчество оставили подлинное! – а потом пристроили на работу. В подтанцовку к Боре Моисееву. Илья парень пластичный, великолепно координированный, да и вообще очень импозантный, так что вполне подошел.

– Но зачем все это? – глухо спросил Владимир.

– Думаю, вы догадываетесь. Я не привык сотрудничать с людьми без страховки. Особенно с такими опасными и высококвалифицированными людьми, как вы, Владимир Антонович. Нам нужно было иметь под рукой человека, судьба которого вам небезразлична. Я сам познакомил его со Светланой, чтобы контролировать и его… и ее. Кто же мог подумать, что все повернется таким образом? Да и босс хорош. Нашел тоже, чем подставляться. – Климовский прищурился, а потом, переведя взгляд на Фокина, проговорил: – Я вижу, вы все-таки встретились… птенцы гнезда полковника Платонова. Что, вы больше не работаете дворником в прокуратуре у нашего старого знакомого Никитина?

Афанасий, которому предназначался этот вопрос, пригладил отвороты своего нового костюма и ответил с вызовом:

– Нет, как видите. Вероятно, благодаря вам, профессор.

– Мне? – пожал плечами Климовский. – Не понимаю. К тому же я давно больше не профессор и ничего не преподаю. Я теперь просто полковник ГРУ в отставке.

– А разве это не ваши люди напали на дом, в котором я жил?

– Мои люди? Какая глупость. Если бы мои люди или люди присутствующего здесь Владимира Антоновича, – Климовский сопроводил свои слова выразительным взглядом, – напали на дом с целью уничтожить вас, то, будьте уверены, ничто бы им не помешало. Впрочем, можно будет выяснить у них самих, чьи они люди… разумеется, после того, как они придут в сознание. Впрочем, один, кажется, уже не придет: Фокин проломил ему голову, нанеся травму, которая, как пишут в милицейских протоколах, несовместима с жизнью.

– А что же это тогда было? Рекламная акция с целью дать знать Свиридову, где я живу? – насмешливо-агрессивно спросил Афанасий.

– Не исключено. Впрочем, я все равно ждал, что вы рано или поздно встретитесь. И не видел в этом никакого вреда. Иначе вы, Фокин, давно бы уже были трупом.

– Не успели договорить о тех трупах, что уже есть в наличии, как уже говорим о новых? – угрюмо проговорил Владимир. – Значит, вы утверждаете, что смерть моего брата – это трагическое стечение обстоятельств. Что он был нужен вам живым для того, чтобы при определенных обстоятельствах иметь рычаг давления на меня? И что только этот «неофициальный» заказ дочки нашего общего хозяина в корне изменил ситуацию, не так ли?

– Да.

– Ну что ж, принимаю. Как там у Блока, которого вы так любили цитировать, Михаил Иосифович: «Принимаю тебя, неудача, и удача, тебе мой привет! В заколдованной области плача, в тайне смеха – позорного нет».

– Совершенно верно.

– Вот видите, какие мы с вами, Михаил Иосифович, образованные и культурные… убийцы. Ладно, с Ильей разобрались: как вы тут образно выразились, просто по нему пропел колокол вечности. Козлиная песнь… гм. Но есть и еще один момент: какого черта господин Микулов хотел меня убрать после того, как я выполнил заказ БАМа?

– А кто такой господин Микулов? – спокойно осведомился Климовский. – Вероятно, подчиненный Бородина? Вы знаете, Владимир Антонович, я по персоналиям первого отдела как-то не очень…

– Да, бородинский хлопец. Не думаю, что он решил заняться самодеятельностью, да еще в таком незначительном пустячке, как ликвидация руководителя второго отдела.

– Вы будете смеяться, Владимир Антонович, но я в самом деле не знаю. Если бы я собирался вас вычистить из игры, то, бесспорно, не стал бы посылать Микулова на верную смерть, а изыскал бы более продуктивный и хитроумный метод.

– Не сомневаюсь, – спокойно сказал Свиридов и улыбнулся Климовскому почти доброжелательно.

Фокин смотрел на своего друга во все глаза: неужели этот ровно улыбающийся, почти безмятежный человек может быть несчастным, только недавно потерявшим единственного оставшегося у него на земле родственника – к тому же родного брата?

Или Свиридов на самом деле перегорел и настолько сросся со всей этой системой и теми благами, которые она дает, что не хочет бросать ей вызов или хотя бы просто протестовать… даже в связи с убийством брата?

Фокин уже было открыл рот, но тут Владимир схватил его за руку и внушительно проговорил:

– Думаю, нам всем пора. Мы и так побеспокоили Светлану Борисовну изрядно.

– Да, я хочу спать… – пробормотала та, хотя у нее на лбу было написано, что в эту ночь она не сможет сомкнуть глаз.

Климовский согласно кивнул и отозвался:

– Да, мы солидарны с вами и по этой позиции. Какое трогательное единение отделов, не правда ли?

Владимир пристально посмотрел на мило улыбающееся лицо своего бывшего «духовного» наставника по «Капелле», но ничего не сказал…

* * *

– Да ты что… с ума сошел, Свиридов?!

– А что такое? – невозмутимо процедил Владимир, садясь в машину.

– Ты что… собираешься спустить на тормозах это дело? Убили Илюшку, хотели убить меня… едва не поймали на контркиллера тебя… а ты… а ты улыбаешься этим убийцам и слушаешь всякую херню про трогательное единение двух отделов.

Владимир индифферентно пожал плечами и вырулил на своей «Феррари» из двора Маневской в открытые здоровяком на охранном КП ворота. А потом сказал:

– Знаешь, Афоня, ты напоминаешь мне пионера из анекдота про бабушку. Бабка чихнула в автобусе, а рядом стоящий мальчик говорит: «Будь здорова, бабуля». Она ему: «Спасибо, сынок. Я-то здорова. А чихаю, потому что табачок нюхаю». – «Да по мне, бабка, хоть х…й соси, но пионер должен быть вежливым».

– И к чему это? – холодно спросил Фокин.

– А к тому, что, по тебе, хоть сдохни, но придерживайся каких-то безнадежно окостенелых моральных схем. Ты явно что-то недопонимаешь, друг мой. Разве ты не слышал, как Михаил Иосифович объяснил, что смерть Илюхи – это не более чем трагическое недоразумение…

– Ну да… – перебил его Фокин, – «козлиная песнь»… Эх ты, Свиридов! Как же тебя приплющило теми немереными бабками, что сыплются на тебя со всех сторон! Ну уж нет… по мне лучше быть дворником и жить в коммуналке, чем на твоем красном «Феррари» и «Кадиллаке»… Как же так вышло, мать твою?

– А ты не заметил, что мы всегда были такими? – холодно спросил Владимир. – Что мы всегда были только винтиками колоссальной системы, только винтиками, пусть очень сложной конструкции и высокого уровня исполнения? Глупо бунтовать против системы, являясь ее – и не последней по значимости! – частью. Как я могу, соглашаясь с одним, протестовать против другого? Вот ты, Афанасий… тебе кажется бессмысленным и кощунственным мое нынешнее поведение. А что я, по-твоему, должен делать? Перестрелять людей Климовского вместе с ним самим, а потом отрезать ему член и засунуть в рот этой шалаве Светлане Борисовне? Затем пойти и убить Клейменова на том основании, что он отработал заказ, который я же и принял… и утвердил! И что из того, что Илья мой брат? По-моему, я уже говорил: любой человек, если он, разумеется, мужского пола, чей-то брат. И тот парень, который подох в больнице после того, как ты проломил ему череп… там, в своей гребаной коммуналке – у него тоже есть родные люди, которые называют его братом, сыном, мужем… быть может, уже даже и отцом.

Фокин ничего не ответил, впившись взглядом в лобовое стекло «Феррари». За окнами с кошмарной скоростью пролетали дома и столбы, где-то в небе надрывался и звенел упругий морозный ветер, а в черепе Фокина бродила губительная, жуткая, выхолощенная пустота. Он понимал, что Свиридов во многом прав, что рационально мыслящий человек не мог бы поступить иначе… но горькое, тошнотворное отвращение бродило в крови, грозя скиснуть в уксус ненависти и озлобления.

– Ты не можешь представить мощи этой структуры, – продолжал тем временем Свиридов, – даже я, проработавший тут более полугода, до сих пор не представляю масштабов ее деятельности. Огромные деньги, огромные возможности… великолепнейшие кадры. А Илюха… что Илюха? Его использовали, как, в сущности, использовали всю жизнь. И если бы он даже не погиб сейчас, вот так глупо и нелепо, по приказу родного брата, то рано или поздно это случилось бы… только гораздо глупее и… комичнее. Типа… типа вот этого падения в канализационный люк.

И тут в груди Фокина что-то порвалось.

Он повернулся к Свиридову и, вцепившись в его правое плечо, затряс Владимира так, что руль вывернулся направо, и «Феррари», резко, с пронзительным визгом и стоном шин сбрасывая скорость – Владимир все-таки успел притормозить, – едва не врезалась в столб, разминувшись с ним только чудом.

Жжжжихх!!

Машину выбросило на тротуар, она проскрежетала по присыпанному свежевыпавшим снегом асфальту и остановилась буквально в считанных сантиметрах от стены дома.

Свиридов резко развернулся и толкнул Фокина с такой силой, что того едва не выбросило из салона.

– Ты что, сука… с ума сошел, гнида?! – бешено заорал Владимир. – Тебе что, жить надоело, сука? Или фигуры высшего пилотажа захотелось повыписывать, урод? Я же двести километров в час, кретин…

– Да пошел ты, мудозвон! – ответно прорычал Фокин. – Продажная сука! Да я лучше сдохну в коммуналке с дедом Егорычем, чем буду рассекать с тобой на тачках за двести «тонн» баксов!!!

– Ах, с дедом Егорычем? Это тот синерылый старпер, что валялся на столе и трогательно выводил носом мелодию украинского танца «храпак»? «Они жили долго и счастливо и умерли в один день от алкоголизма…» Отлично!!! Я всегда говорил, что метла и самогон – это для тебя самое то!

– Уж лучше метла и самогон, чем «глушак» и контрольный выстрел в голову!

– Дятел!

– Ссученный проститут!

– Синемор Купер!!

Фокин поднял на Владимира горящий остервенелой злобой взгляд, а потом распахнул дверь и, буквально вывалившись из салона, широко зашагал к ближайшей арке. Не оборачиваясь и ничего не говоря.

Свиридов, тяжело дыша, смотрел ему вслед, а потом выражение ярости медленно сошло с его лица, как рисунок на песчаном берегу все более и более стирается волнами, и, хлопнув ладонью по рулю, он хрипло, с истерическими нотками в голосе, расхохотался…

* * *

Фокин, едва сдерживая клокочущие в груди хрипы ненависти, брел через заснеженные дворы непонятно куда и непонятно зачем. Он прекрасно знал, что идти ему некуда, кроме как все в ту же коммуналку. Но он знал и то, что она находится часах в пяти ходьбы от него, и если Свиридов на своей «Феррари» доехал бы до того места за несколько минут, то ему, Афанасию, теперь остается только разве что ждать рассвета, чтобы с первым поездом метро…

Впрочем, до открытия метро осталось не так уж и много времени.

Фокин присел на заснеженную лавочку и тяжело задумался. В конце концов, если рассуждать здраво, «рационально», как говорил Свиридов, то он, Афанасий, кругом неправ. Ну нельзя в наше время мыслить романтическими стереотипами и укладывать жизнь в убогую схему образца мушкетеров семнадцатого века.

Хотя мушкетеры эти тоже еще те герои-любовники – грубые немытые мужланы, вечно пьяные и вечно дерущиеся между собой на дуэлях из-за очередной компрометирующей прокладки «Carefree ultra» госпожи де Шеврез. …Немытые – это к тому, что с гигиеной в семнадцатом веке была напряженка. Ни тебе душа, ни бассейна, не говоря уж там о джакузи.

Джакузи… У брателло Кузи – два больших джакузи, один серый, другой – белый, два больших джакузи.

Господи… о чем это он?

«У меня путаются мысли, – подумал Фокин. – Едет крыша… Слишком много за последнее время встрясок». Да и выпить охота. Как там сказал ему Свиридов… «Они жили долго и счастливо и умерли в один день от алкоголизма». Забавно. Свиридов всегда был парень с юмором… особенно сейчас, когда он так весело продал жизнь своего брата… интересно, сколько ему заплатила эта жаба… Света Маневская, дочь олигарха?

Фокин поднялся с лавочки и два раза обошел вокруг большого дерева. Становилось холодновато. Мороз забирался под модное пальто, под дорогой костюм, так великодушно презентованные ему Свиридовым.

Афанасий подумал, что за теплую постель, пару кружечек пива и вкусную бабу под боком он отдал бы… ну все, что угодно. Нет… Свиридов прав. Жизнь одна, ее нужно прожить достойно, без всяких убогих моральных схем. Свиридов прав. Свиридов прав…

Фокин не заметил, как последние два слова произнес вслух. А понял он это только потому, что из-за дерева, вокруг которого он еще минуту назад нарезал круги, вдруг раздался глуховатый голос:

– Значит… все-таки прав?

Фокин вскинул глаза: перед ним стоял Владимир.

* * *

– Мне нужно кое-что тебе объяснить, Афоня, – тихо сказал он и присел на лавочку рядом с Афанасием.

– Ну? – выдавил тот.

– Забудь то, что я тебе говорил в машине. Это была ложь – от начала до конца ложь. И то, как я вел себя в финале этой милой беседы с Климовским – это тоже фальшь. Все разыграно, как в пьесе. А то, что ты в нее поверил – это хорошо: значит, было достаточно прилично сыграно. Впрочем, мне всегда говорили, что из меня получился бы превосходный актер.

Фокин медленно повернул к Владимиру голову.

– Ложь? Так ты что… это все говорил…

– Я говорил то, что от меня ожидал услышать Климовский. Я изображал того Свиридова, которого он знает и которого он хотел бы видеть. Но он меня недооценивает. Конечно, ты верно сказал, Афанасий, я продажная сука и проститут… но не до такой же степени, чтобы торговать кровью брата.

– А в машине?..

– А в машине, вполне возможно, стоит прослушивающее устройство. Ты на самом деле не сознаешь, какая мощнейшая структура стоит за спинами Климовского, Бородина… за моей спиной, в конце концов. Три фирмы, три отдела. Охранная фирма «Бородино» с руководителем Скифом, он же Бородин Евгений Ильич – это первый отдел. Собственно служба безопасности Маневского. Фирма «Атлант» с руководителем Музыкантом, он же Свиридов Владимир Антонович – это так называемый второй отдел. Сам знаешь, для каких он целей. И «Аллегро» – третий отдел. Михаил Иосифович Климовский под кодовым именем Лектор и сотоварищи. Отдел информации. Великолепная структура для слежения и шпионажа с прекрасным оборудованием, компьютерной базой и кадрами. Контролирует СМИ, принадлежащие Маневскому. А это, между прочим, один общефедеральный телеканал, одна радиостанция, три газеты и три журнала. Все – общероссийского значения. Да и вообще… – Свиридов махнул рукой. – Если, как утверждают, Климовский прослушивает чуть ли не все правительство и Администрацию Президента, то уж прослушать меня в машине – это не так сложно и опасно. По крайней мере, так полагает Климовский.

Фокин тяжело вздохнул.

– Так что я не мог говорить с тобой откровенно… там, в машине. И я не пошел за тобой сразу, как ты вылетел из моей машины, потому что хотел убедиться, что нет слежки. У Климовского, сам знаешь, на каком уровне все это поставлено. Конечно, он понимает, что теперь меня надо убирать рано или поздно, и попытается втолковать это Маневскому и его главному телохранителю Бородину. Но лучше – поздно. Тогда я успею сделать то, что должен.

– Что? – тихо спросил Фокин.

Вместо ответа Свиридов потянул на себя свой миниатюрный компьютер-ноутбук, который даже сейчас был при нем, и произнес:

– Ты знаешь, что это?

– Ноутбук.

– Верно. Но это еще и бомба. Причем бомба в прямом и в переносном смысле. В этом ноутбуке – все о моей работе и многое о работе Климовского и Бородина. И – махинациях БАМа. База данных защищена моими личными кодами. Тот, кто попытается получить к ней доступ и не введет правильных кодов в течение двадцати секунд, получит взрыв ста граммов пластиковой взрывчатки. Вот так.

– И что же ты… хочешь сделать?

– Я передам эту информацию прокурору Никитину. По крайней мере, он самый порядочный прокурор, которого я когда-либо видел в жизни.

– Никитину-у? Но это же… но это же твой смертный приговор!

– Да нет… только пожизненное заключение.

Фокин поднялся с лавки:

– Не надо этого делать, Владимир…

– Тебя не поймешь, Афоня, – оборвал его Свиридов. – То ты говоришь, что нельзя вести себя как продажная сука и продавать кровь брата, теперь встаешь в позу и говоришь прямо противоположное.

– Но не так же!

– А что ты предлагаешь?

Фокин смешался и, обхватив голову руками, пробормотал:

– Я не знаю… не знаю…

– Или сделать так, как я сделал это в Питере, когда перестрелял половину причастных к убийству моего дяди? – холодно проговорил Владимир. – Нет. Не хочу. Там было совсем по-другому. Да если бы я даже и захотел уничтожить Климовского, Бородина и иже с ними… зачем? Я ведь точно такой же, как они. Только еще хуже. Нет… – Свиридов поднялся с лавки и, прижав к себе ноутбук, решительно выговорил: – Я решил верно. Завтра утром ты и я встретимся с Никитиным. Так будет справедливо. Для меня и для всех. Да… с Никитиным.

– Но как? Ведь если ты говоришь, что система слежения у Климовского…

– Как? – перебил его Владимир, и его угрюмое, сумрачное лицо внезапно просияло. – Да ведь мы же с тобой поссорились! Ведь ты же выскочил из машины и убежал в арку! А куда теперь тебе идти, кроме как… -…на работу дворником в прокуратуру, – договорил за Свиридова Фокин. – Ведь, если мне не изменяет память, меня оттуда еще никто не увольнял…

Глава 11

Прокурор Никитин и олигарх Маневский Афанасий Фокин вернулся в коммуналку, из которой его так возмутительно забрали сутки назад, под утро. Дверь, как он и предполагал, была открыта, и он вошел в темную прихожую, тут же получив в лицо удар… ароматами прокисших щей, грязной одежды, и вообще – убогой и унылой затхлости.

После того, что он видел в загородном доме Свиридова и в квартире Светланы Маневской, эта безвылазная коммунальная нищета показалась ему особенно жуткой и омерзительной. Жить бедно, но честно… нет, лучше широко раскинуть мозгами от контрольного выстрела в голову.

Впрочем, долго он тут не задержался – быстро переоделся в одежду, более соответствующую традиционному имиджу российского дворника, а потом сложил пальто, костюм, ботинки, шарф и иже с ними в шкаф. Было уже около шести. Пора было и на работу.

Прокурор Никитин был зол. Увидев Фокина, он тут же накинулся на него со словами:

– Ну где ты шляешься, е-мое? Тут тебя искали-искали, потом этот идиот Кольцов сообщил, что ты нажрался и тебя забрал Свиридов. Черт-те что!

– У меня к тебе разговорчик, Александр Тимофеич, – сказал Фокин.

Тот подозрительно покосился на гладко выбритое лицо дворника, на его аккуратно подстриженные волосы и проговорил:

– Ну… зайди после одиннадцати.

– Сейчас, Тимофеич. Сейчас. Это очень важно…

Прокурор помолчал, а потом коротко кивнул и сказал:

– Понятно. Пойдем.

– Куда?

– В кабинет, конечно.

– Нет, в кабинет не стоит. Пойдем в туалет. Я там, кстати, еще не убирался.

– Почему в туалет?

– Приспичило, – многозначительно сказал Фокин. – Только не пугайся, Тимофеич, и не делай больших глаз, – произнес Афанасий уже в туалете. – Я к тебе вот с чем пожаловал, – и он протянул хмурому Никитину запечатанный конверт. Нет, это не комплект туалетной бумаги.

Александр Тимофеевич надорвал его и вынул оттуда листок, в котором значилось: «Камера хранения номер 118. 13.00.»

– Что все это значит? – после долгой паузы проговорил прокурор.

– А значит это только то, что в сто восемнадцатой камере на одном из московских вокзалов лежит диск с информацией, которая крайне заинтересовала бы тебя.

– Что на этом диске? – отрывисто спросил Никитин.

Фокин медленно обернулся и обвел стены пристальным взглядом.

– Узнаешь, – коротко ответил он.

Прокурор покачал головой, а потом сказал:

– Кажется, я знаю, кто тебя прислал.

– Если знаешь, то придержи язык, – резко проговорил Фокин. – Идет большая игра, понимаешь? И никто из нас не представляет, сколь велики ставки в ней.

– На каком вокзале находится диск?

Фокин снова оглянулся, а потом наклонился к уху прокурора, и с его губ скатилось название одного из столичных вокзалов.

– А как же он сам? – спросил прокурор. – Так просто пойдет под суд, который, если все подтвердится, будет беспощаден… если, конечно, он доживет до суда.

Фокин прищурился и окинул Александра Тимофеевича гневным взглядом.

– Доживет, – наконец коротко проговорил он. – Если, конечно, захочет.

* * *

– Что-то часто приходится менять руководителей второго отдела, Михаил Иосифович.

– Да уж, Евгений Ильич. Ну, что будем решать по вопросу со Свиридовым?

– Это как БАМ скажет.

– Пока что, я полагаю, можно его оставить, – сказал Климовский. – Человек явно дружит с головой и не собирается устраивать глупых вендетт на потеху «желтой» прессе. Хотя, конечно, Свиридов опасен. Но другие люди и не сумеют работать во втором отделе.

– А парнишку жаль, – сказал Бородин.

– Которого?

– А вот этого… Анисимова.

– Вы хотите сказать – Свиридова-младшего?

– Вот именно.

– Это с каких пор вы стали таким жалостливым, Евгений Ильич?

– Не надо путать жалость с сожалением. Разве шахматист, из-за зевка проиграв фигуру, пусть даже пешку, жалеет ее? Нет, ему просто досадно, что он ее потерял. Вот у меня примерно те же самые ощущения. Ведь этот Илья был не самой ненужной фигурой в вашей игре, Михаил Иосифович, не так ли? Пусть и пешкой?

– Ну… со временем я надеялся поменять эту пешку на ферзя, – сказал Климовский.

– А кто ферзь? Свиридов-старший на ферзя пока не тянет.

– Да, он скорее пока конь, который способен перепрыгивать через головы более значимых и ценных фигур и в конечном итоге ставить «вилки» королю и ферзю. Один из таких ферзей уже попался.

– Вы имеете в виду Солонского, Михаил Иосифович? – осведомился Бородин.

– Совершенно верно. Я совершенно напрасно прикрепил к Свиридову контркиллера. Он оказался слишком классным профессионалом, чтобы попасться на такую уловку. Но Микулова нужно было менять: паренек вдруг захотел играть самостоятельно.

– Значит, это ваша инициатива – с Микуловым? А мне Свиридов выговаривал так, словно у Микулова в кармане лежало предписание за моей подписью, где черным по белому значилось: убрать Музыканта.

Бородин пожал плечами и сказал:

– Что-то хозяин запаздывает. Обычно это не в его характере – опаздывать.

– Вероятно, подсчитывает, во сколько ему обойдется покупка очередного антикварного авто, – иронично сказал Климовский. – На этот раз, по слухам, он собирался отовариться экспонатом «Опель-Адмирал» тысяча девятьсот сорокового года выпуска, возившим Геринга. Кажется, речь там шла о сумме, превышающей миллион долларов.

Бородин, прислушавшись, произнес:

– Но, судя по шагам, на этот раз, кажется, он. …Борис Александрович Маневский был плотным мужчиной среднего роста, смуглым, черноволосым, с длинным крючковатым носом и яркими темными глазами под очками в золотой оправе. Одет он был неброско, в брюки и рубашку приглушенных тонов.

При его появлении Климовский и Бородин встали и почтительно пожали протянутую олигархом руку.

– Ну, господа, чего хорошего сообщите? – скороговоркой произнес он, усаживаясь в кресло.

– Все сделано, Борис Александрович, – доложил Климовский. – Так, как вы рекомендовали.

– Ну да… А где этот… как его… – БАМ покрутил пальцем в воздухе и наконец договорил: – Свиридов? Последний раз я видел его несколько недель назад. Почему его здесь нет?

Климовский молниеносно переглянулся с Бородиным и мягко начал:

– Я думаю, Борис Александрович, что Свиридов был бы более полезен на другой работе, не требующей таких нервных затрат и высокой ответственности.

– Разве он не справился? – спросил олигарх и быстро взглянул на часы.

– Напротив. Поэтому я и хотел бы предложить вам, Борис Александрович, спустя определенный промежуток времени заменить руководителя второго отдела и дать фирме «Атлант» нового генерального директора.

Маневский только пожал плечами:

– Делайте, как считаете нужным. Только всю информацию – немедленно мне! Ну что… все? А то мне нужно еще заехать в мэрию… и вообще.

– Конечно, Борис Александрович! – разве что только не пропел Бородин. – Все будет выполнено.

– Так… да! Михал Иосифыч… – Маневский повернулся к Климовскому, – а что у нас там с первым замом Минтопэнерго? Материалы получены?

– Да, Борис Александрович.

– А связь с Дастархановым восстановили?

– Да, Борис Александрович.

– Значит, вот что я хотел еще… – Олигарх почесал в лысеющей голове, а потом, скривив угол рта, договорил: – Да! Замените главного редактора «Финансов» и сообщите в Тель-Авив и Нью-Йорк насчет этого…

Он оборвал сам себя и, рассеянно сняв очки, подслеповато на них прищурился и начал протирать стекла платочком, а Климовский, не меняя ни тона, ни выражения лица, еще раз повторил:

– Да, Борис Александрович. Все понятно.

* * *

Прокурор Никитин в сопровождении Фокина сел в служебную «Волгу» и, не взяв с собой водителя, а только машину сопровождения, направился на указанный вокзал.

Там он нашел нужную камеру хранения и открыл ее.

Камера номер сто восемнадцать.

Внутри лежал маленький белый пакет, который немедленно был препровожден в карман прокурора. На ощупь он определил, что в пакете, по всей видимости, содержится мини-компакт-диск.

В сопровождении следующих на некотором отдалении охранников и Фокина, нависающего непосредственно над правым плечом и что-то время от времени коротко бурчащего себе под нос, Никитин вернулся к своей машине и сел за руль. Фокин приземлился рядом, и Александр Тимофеевич включил зажигание и нажал газ.

– А тебе неизвестно, что там за информация? – спросил прокурор.

– Известно, – ответил Афанасий. – Там вся империя Бориса Маневского.

– Ну, не вся, – вдруг прозвучал за спинами Никитина и Фокина знакомый голос, но в нем не было обычной иронии, а только тлело горькое, тяжелое, снисходительное любопытство. – Вся… боюсь, нам не по зубам.

От неожиданности Никитин нажал на тормоза, машина угрожающе дернулась, и ее поволокло на тротуар, отчего следующая сзади «Волга» сопровождения едва не вписалась в бампер прокурорского «железного коня».

Фокин обернулся и увидел за спинкой своего кресла лицо Свиридова.

– Не свети меня, Афоня, – усмехнулся тот, – а то, не дай бог, охрана гражданина прокурора, к несчастью для себя, захочет выяснить, откуда в машине третий пассажир. А у нас и без того проблем более чем достаточно.

– Что вы намерены делать, Свиридов? – резко спросил Никитин, возвращая машину на трассу.

– Что я намерен делать? Да ничего особенного. Просто обеспечить вашу и предоставленной вам информации безопасность. Только не говорите, что вас и без того охраняют: для людей БАМа это не охрана.

– Куда же прикажете следовать? – не без вызова спросил Никитин.

– А что, разве я похож на семейство Овечкиных, разворачивающих самолеты с воплями «следовать в Буркина-Фасо!»? Хотя, откровенно говоря, такой факт, как угон самолета, в моей личной биографии наличествует. А куда вы собирались ехать до моего… скажем так, несколько неожиданного появления?

– Разумеется, на работу. Смотреть ваш диск. Ведь, конечно, это вы передали мне его?

– Вы на редкость догадливы для работника прокуратуры. Ну что ж… едем к вам. Я тоже буду присутствовать при все при этом. Только не стоит пытаться упекать меня в камеру. Это несколько преждевременно.

– Я не понимаю, на что вы рассчитываете.

– А что тут понимать? Что тут понимать? Просто я давно стал бандитом и убийцей, как это в свое время метко определил господин Климовский.

– Климовский? Это не из пресс-службы Маневского?

– И из нее, родимой, тоже. Климовский у нас вообще многопрофильная особа. Ну что ж… я-то, конечно, бандит и убийца, а вот вся эта милая компания свой статус еще не определила. Надо прояснить… Так что, как видите, к лестным эпитетам бандита и убийцы я собираюсь присовокупить еще и титул предателя. Сдаю своих, такая вот петрушка! – И Свиридов засмеялся так, что видавшего виды прокурора тем не менее продрал мороз по коже. – И кто бы мог подумать, что я способен слить своих коллег. И братьев по крови… не по той крови, что течет в наших жилах, а по той крови, что мы проливаем сообща. Позавчера Илья, вчера Солонский, сегодня еще кто-то…

– У тебя, Свиридов, страсть к театральным монологам.

– Это верно. Лучше бы я был актером. Правда, Афоня? Как там у любимого поэта Михаила Иосифовича Климовского – Блока: «Тащитесь, траурные клячи, актеры, правьте ремесло – что бы от истины ходячей всем стало больно и светло!»

– Только я одного не понимаю, – сказал Никитин, – каким образом можно проникнуть в запертую машину среди бела дня, да еще на глазах охраны… да еще так, чтобы не включилась сигнализация и не повредились замки.

Фокин хрипло засмеялся, а Свиридов глубоко вздохнул и сказал:

– Вы знаете, Алексан Тимофеич… если бы я всю жизнь только и делал, что вскрывал машины… а лучше бы я делал это… то и тогда я не научился бы управляться с сигнализацией и замками лучше, чем сейчас.

– Он на моих глазах за минуту при помощи молотка, гвоздя и отвертки вскрывал джипы, – тихо сказал Фокин, – а за пятнадцать минут справился с «мерсом», у которого была чуть ли не спутниковая система защиты.

– Вот таких людей берут на работу граждане Климовский, Бородин и другие, имя им – легион, – кратко резюмировал Свиридов.

* * *

…Чем дальше прокурор Никитин просматривал информацию, содержащуюся на мини-диске, тем мрачнее и бледнее становилось его лицо. Каменели скулы, бугрился попеременно то вертикальными, то горизонтальными складками лоб, рот стянулся в одну жесткую серую складку, а пальцы левой руки, свободные от порхания по клавиатуре компьютера, нервно комкали сигаретную пачку, в которой еще оставалось несколько особо невезучих сигарет.

Наконец Никитин медленно откинулся на спинку своего кресла и под пристальным взглядом Свиридова четко, подбирая каждое слово, проговорил:

– Но вы сознаете, что это – всероссийский, а то и мировой скандал?

– Я-то сознаю, а вот сознаете ли вы?

– Это же… это же… – Никитин не находил слов, – да ведь все, что я до этого делал, походит на… как если бы коллекционер бабочек вышел охотиться на тигров.

– А у вас образное мышление, – кивнул Владимир. – Коллекционер бабочек… охота на тигров… да-а. Что вы намерены делать?

– Однозначно – к Генеральному прокурору.

– Ну что ж, – сказал Свиридов, – надеюсь, Генпрокурор не имеет отношения к БАМовской кодле.

– Что?

– Это я так – мысли вслух. Желаю удачи.

Глава 12

Ноутбук Владимира Свиридова – Я не понимаю, как вы, Климовский, могли это проморгать.

Михаил Иосифович стоял по стойке «смирно», опустив глаза в пол, и на его обычно сдержанном и самоуверенном лице было написано чувство, близкое к смятению.

– А ты, шалава, немедленно уезжаешь в Канаду, в Англию или в Израиль, – обернулся разгневанный Маневский к дочери Светлане. – Нечего тебе тут делать… только подмачиваешь мою репутацию. Сколько ты заплатила Свиридову за своего любовничка?

Последняя, еще более бледная, чем Климовский, и вовсе не могла стоять на ногах, а привалилась к стене, не замечая стоявшего возле нее кресла.

– Сколько, я спрашиваю? – грозно повторил БАМ.

– Три… тридцать «тонн».

– Почти что тридцать сребреников. Но это не суть важно. Важно то, что мне теперь придется самому разгребать последствия ваших недоработок, Климовский, и твоего блядства, Светлана. Как же ты так мог не уследить за этим Свиридовым? А еще слывешь чуть ли не самым информированным человеком в Москве. Сколько же я, в конце концов, должен вкладывать бабок, чтобы была реальная отдача и безотказное функционирование отделов?

– Но, Борис Александрович… – начал было глава третьего отдела, но тут же был прерван рыком Маневского, который обычно разговаривал тихим, выдержанным, интеллигентным тоном:

– Молчи, Климовский! Молчи! Если бы мне не позвонил прокурор и не сказал об этом диске с информацией, то я бы и сейчас был как неинформированный, гнилой салага!

– Какой прокурор? Никитин?

Маневский презрительно скривился:

– Какой Никитин? Никитин – это честный трудяга, который честно доставил диск куда следует. А звонил мне Генпрокурор и сказал, что оставляет на мое усмотрение, что теперь делать. Совсем замять скандал он не может, спустить его на тормозах было бы слишком опасно и неблагоразумно, и он предложил мне один неприятный, но в высшей степени действенный выход.

– Какой, папа? – спросила Светлана.

Олигарх неожиданно сверкнул белыми зубами в широкой, хотя и довольно свирепой усмешке, и ответил:

– Арест!

– Арест? Чей арест, простите? – уточнил Михаил Иосифович.

– Разумеется, мой!

Климовский и Светлана недоуменно переглянулись, а потом первый осторожно спросил:

– Борис Александрович… вы это серьезно? Что… в следственный изолятор куда-нибудь в Бутырку?

– А что тут такого? В конце концов, обиженных в России любят, – сказал БАМ. – Ничего страшного. Хай поднимется кошмарный, конечно, но совсем по другому поводу. Одним словом, Климовский, после моего ареста, а это практически свершившийся факт, ты развязываешь веселую кампанию в подконтрольных нам СМИ о нарушении прав человека в России, о нарушении свободы слова и воскрешении тоталитарных традиций прошлого. Можно допускать самые беззастенчивые выверты, наверху уже дали отмашку.

– Но ведь это их скомпрометирует!

– Неважно. Каша заварилась такая, что будет гораздо хуже, если все подковерные операции всплывут на поверхность. Знаешь, что будет на Западе, когде они узнают?.. Нет, уж лучше маленькая провокация на телевидении и в газетах, чем реальное расследование. Это не мои слова, это слова Генерального прокурора. А тот поет с голоса главы президентской Администрации.

Климовский кивнул головой, давая понять, что он все понял.

– Когда же вас выпустят?

– Это будет зависеть от ряда обстоятельств. В том числе от того, как скоро ты сумеешь разыскать этого Свиридова. Все ясно?

– Да. А что с Никитиным?

– А что с Никитиным? С Никитиным ничего. Не сметь его трогать! Еще не хватает дополнительной вони вокруг моего имени! И так столько дел наворочали… по всей видимости, сорвется несколько выгодных контрактов. Впрочем, это не важно. Важно другое: откуда у этого Свиридова доступ к такой секретной информации? И второй вопрос: на кого он работает? Ведь он сам увяз во всем этом говне настолько, что слитое им инфо утянет на дно его самого в первую очередь. По собственной инициативе самого себя не приговаривают. Он же не камикадзе, в конце концов, и не сумасшедший, раз больше полугода руководил вторым отделом.

Климовский взглянул на напрягшуюся Светлану и проговорил:

– Тут возможна вполне реальная гипотеза…

– Мне не нужны гипотезы и теории!

– Дело в том, что Свиридов попал под собственный каток. Стечение обстоятельств. Полковник Платонов, шеф «Капеллы», именовал это калькированным с древнегреческого выражением «козлиная песнь». Возможно, по аналогии с «козьей мордой» или по эстетическим пристрастиям.

– Что это такое вы несете, Михаил Иосифович? – сморщился миллиардер.

– А вот что.

И Климовский кратко изложил историю с Ильей Свиридовым, он же «Дима Анисимов», и обстоятельствами его смерти.

– Значит, Свиридов, по сути, убил собственного брата? – спросил БАМ.

– Да.

– И вы считаете его способным на такие корсиканские заморочки – кровную месть? Да еще, по сути, чуть ли не самому себе.

– Это очень своеобразный человек. От него всего можно ждать.

– Так какого же черта вы взяли человека, от которого всего можно ждать, на пост шефа «Атланта»… второго отдела? А, Климовский?

– Потому что человек, от которого нельзя ждать ничего, на этот пост не годится, – выпрямившись, внушительно ответил тот.

Магнат внезапно остыл:

– Ну ладно. Выполняйте то, что вам поручено. Второй отдел временно берете на себя. Ведь вам не понаслышке знакомы обязанности, которые исполнял покойный – в прорисовывающейся перспективе – господин Свиридов? Не так ли, Михаил Иосифович?

– Да, Борис Александрович, – привычно ответил бывший «серый кардинал» «Капеллы».

* * *

Как только Свиридов узнал о том, какой эффект произвела его информация, то подумал, что оставаться в Москве, да и в России, наверно, тоже – это для него «роскошь, несовместимая с жизнью» (как щеголял остроумием, переиначивая идиомы милицейского протокола, Климовский).

Конечно, со стороны это выглядело, как побег крысы с тонущего корабля, но кто поступил бы иначе?

А сесть в тюрьму Свиридова не заставило бы ничто – ни полудохлая крыса по имени совесть, ни память о погибшем брате.

Единственное, о чем он сожалел – это то, что ему тяжело будет попасть на похороны Ильи, организованные модельным агентством, в которое его пристроил в своих целях Климовский, и щедро проспонсированные Владимиром.

Разумеется, не напрямую.

Фокин уже не работал дворником в прокуратуре: на деньги Свиридова он снял квартиру неподалеку от Ваганьковского кладбища, где должны были состояться похороны Ильи, и теперь безвылазно сидел там.

Ирония судьбы: Владимир не имел возможности настоять на том, чтобы на могиле брата значилось подлинное ФИО: «Свиридов Илья Антонович. 1976-2001».

В смысле – не имел безопасной возможности.

Впрочем, на похороны он все равно пошел.

Разве можно иначе?

* * *

Свиридов даже не потрудился загримироваться. Конечно, он мог так изменить свою внешность, что никто из людей Климовского и Бородина даже не заподозрил бы в нем бывшего шефа второго отдела.

Но он посчитал это излишним. И как Фокин ни уговаривал его не лезть на рожон, Владимир так и не согласился наложить грим.

– Мне надоело быть клоуном, – сказал он.

Народу на похоронах было немного. Человек пятнадцать с Илюхиной работы, Свиридов, Фокин – и все. …Владимир стоял над свеженасыпанным холмиком земли, который уже начало заносить пушистым ласковым снежком, и смотрел на только что воткнутую кем-то в могилу табличку на железном штыре: «Анисимов Дмитрий Антонович».

Свиридов повернулся к Фокину и сказал:

– Афоня… где это там у нас?

Фокин порылся в карманах и протянул Владимиру другую табличку: «Свиридов Илья Антонович. 1976-2001».

– А ты езжай, Афоня, домой, – сказал Владимир. – В смысле – на новую хату. Жди меня там.

– Я без тебя не…

– Иди, я сказал! – чуть повысил голос Свиридов, и Афанасий нехотя побрел к владовской «Феррари».

Хотя отсюда до квартиры можно было дойти пешком за десять минут.

Владимир посмотрел ему вслед и, вытащив из земли табличку с «Анисимовым», поставил свою.

– Что вы делаете? – подлетел к Владимиру какой-то толстый парень в растрепанных чувствах и уже сильно на взводе. – Вы зачем… зачем кощу… кощунствуете?! Какой еще И-и-и… Илья?!

Он наклонился и попытался было выдернуть табличку с фамилией «Свиридов», но Владимир опустил ему на плечо тяжелую руку и резко развернул к себе.

– Я его брат, – бросил он. – Его зовут не Дима Анисимов. Он Илья Свиридов. Мой брат.

Парень воззрился на Владимира так, будто увидел самого дьявола, а потом попятился и бочком переместился к своим друзьям. Те, как по команде, уставились на Свиридова и Фокина и почти немедленно начали рассаживаться по машинам.

– Кощунствуете… – выдохнул Владимир. – Много он понимает…

Мимо него прошло несколько старушек, а потом в спину словно подуло порывом холодного, пронизывающего ветра. Хотя погода стояла великолепная.

Он обернулся. В нескольких метрах от него стояли Климовский, Бородин и несколько парней с пистолетами.

– Я так и думал, что вы меня найдете, – сказал Владимир. – Только можно последнюю просьбу?

– Да, – проговорил Климовский.

– Можно, вы сделаете это не здесь? Не на могиле моего брата?

Климовский ничего не ответил, только коротко указал на него парням. Те бросились к Свиридову, повалили его на промерзшую землю и, порвав пальто и воротник рубашки, грубо обыскали.

– Чист, – сказал один из них. – Евгений Ильич, при нем ничего нет. Только вот этот ноутбук.

– Только ноутбук? Ты что, Свиридов, твердо решил подохнуть? – спросил Климовский.

– Но только не здесь.

– Ладно, – сказал Бородин, едва удержавшись от кривой усмешки. – Поехали.

– Слыхал я, что нашего босса арестовали, – сказал Владимир уже в бородинском «шестисотом» «Мерседесе». – Или это ты, Михаил Иосифович, раздуваешь из гандона аэростат?

– В самом деле, – сухо ответил Климовский.

– А вы что, со мной поедете? Тут дело-то недолгое – выстрел в затылок, и в овраг. Когда еще найдут…

– Боюсь тебя оставлять вне своего надзора, – замысловато ответил Климовский. – Заматерел ты, Свиридов. Заматерел и ссучился. Так что надо наверняка.

– Правда, любопытный диалог? – поочередно повернулся к зажавшим его меж своими здоровенными мускулистыми телесами амбалам Свиридов. – Приговоренный к смерти задушевно разговаривает с тем, кто его приговорил?

«Мерседес» уже вынесся на Московскую кольцевую, когда Климовский сказал:

– А что это ты всюду таскаешь свой ноутбук? Это, случайно, не в нем компромат… в основном на тебя самого?

– Ну… насчет «в основном на меня самого» – это ты, Михаил Иосифович, определенно преувеличиваешь. Там и на тебя полдесятка «пожизняков» накопать можно.

– А дай-ка взглянуть.

– Взглянуть? А тебе что, это так любопытно?

– Дай-ка сюда, Корней, – приказал Климовский.

Громила послушно отдал ему ноутбук.

– Какой там у тебя личный код, Владимир Антоныч? – почти дружески спросил Климовский.

– А вот такой, – в тон ему ответил Свиридов и продиктовал цифры кода.

Климовский с удовлетворением увидел на экране «Acsess allowed» – «доступ разрешен» – и начал с нескрываемым любопытством ждать.

– А чего это он? Виснет, что ли, с перепугу? – через пять секунд сказал он.

– Дай-ка сюда, – сказал Владимир. – Не бойся, ничего я не сделаю. Просто у меня двойной доступ. Я же хитрый хлопец. Погоди… вот так.

И он передал Климовскому ноутбук, на экране которого значилась огромная переливающаяся цифра «20», тут же сменившаяся на «19», «18»… и так далее.

– Грузится база данных, – сообщил Свиридов.

«Мерседес» уже оставил за собой столицу и теперь ехал по вечереющему зимнему шоссе. Ни впереди, ни сзади не виднелось ни одной машины.

– Притормози, – приказал водителю молчавший все это время Бородин. – Хватит… а то так, пожалуй, и до Питера доедем.

Климовский посмотрел на экран ноутбука, на котором «пятерка» сменилась на «четверку», и сказал:

– Да… пора.

«Три».

Свиридов перегнулся через сидящего справа от него охранника и взглянул на монитор…

«Два».

Свиридов поднял руку, вытирая пот со лба, и вдруг резко ударил локтем сидящего слева от него охранника, преграждавшего выход…

«Один». …Сидящий справа амбал направил на Владимира пистолет, готовясь выстрелить и оборвать непомерно затянувшуюся жизнь экс-шефа второго отдела, – и вдруг тонко, по-бабьи, заверещал Климовский, увидевший напротив себя, на экране ноутбука, жирный «ноль».

Плохо, когда ты один – как Свиридов, но еще хуже, когда ты ноль.

Вероятно, нечто подобное промелькнуло в голове Михаила Иосифовича, прежде чем ноутбук в его руках обернулся клубом туго свитого, закрученного, упругого пламени… клуб разорвался, выбросив во все стороны клинки огня.

Амбал, который уже почти что спустил курок, закричал от нестерпимой боли, а мгновением раньше Свиридов, вытолкнув оглушенного им охранника слева от себя в молниеносно открытую дверь, вывалился вслед за ним из сильно сбросившего скорость «мерса» и покатился в кювет.

Любой человек переломал бы себе при этом все руки и ноги и умер бы и без участия недоброжелателей – просто замерз бы в надвигающейся зимней ночи, и все тут.

Но Свиридову удалось справиться со своим телом и избежать серьезных травм, хотя, когда он скатился в какой-то овраг, занесенный глубоким снегом, ему показалось, что у него переломаны все кости и порваны все сухожилия. …А «Мерседес» с Климовским, Бородиным и их людьми, на ходу взорвавшись, не удержался на трассе и, слетев с дороги, несколько раз перевернулся, вздымая клубы снега и продирающихся сквозь них клинки пламени, а потом лег на днище и взорвался еще раз.

Это рванул бензобак.

Свиридов, задыхаясь, приподнялся на локте, и в этом локте, как в бензобаке изувеченного «мерса», судорожно рванула боль. Ничего. Не стоит проверять, остался ли там, в машине, кто-либо жив.

…Если кто-то еще и жив, то скоро все равно превратится в груду обгорелого мяса. После таких камуфлетов и последующих пируэтов не выживают.

А он сумел обмануть Климовского. Старый лис попался на самом глупом и обидном для каждого истинного профессионала – на самоуспокоенности. Поверил, что ничего уже не сможет сделать Владимир, что он загнан в тупик и будет теперь с фатализмом мусульманина ждать последнего аккорда своей короткой жизни.

Последнего аккорда своей «козлиной песни».

Владимир судорожно глотнул, и перед глазами, как строки телетайпа, сквозь дурнотную пелену продрались какие-то неясные слова. Что-то вроде: «Боже мой… неужели уже пришла пора?.. неужели под душою так же падаешь, как под ношею?.. А казалось, казалось еще вчера… дорогие мои… дорогие… хорошие…»

Ах да… Есенин.

Свиридов ткнулся лбом в жесткий, раздирающий кожу лица наст, и внезапно для самого себя заплакал от внезапно схлынувшего и распустившего пульсирующие болью мышцы напряжения…

Эпилог

Фокин сидел перед экраном телевизора и пил водку.

А что он еще мог делать, если по принадлежащему БАМу телеканалу была развязана истерия по поводу ареста хозяина и дикторы наперебой соревновались в том, кто жестче скажет о произволе в России, о чекистских методах, о нарушении свободы слова и раздувании надуманных скандалов? …И что он мог делать, если было уже два часа ночи, а Свиридова все еще не было?

Многочисленные адвокаты Маневского пожимали плечами и говорили о фальшивости обвинения и о некомпетентности и лживости следователей, ведущих дело и берущих обвинения буквально с потолка.

Фокин опустошил уже вторую бутылку водки, когда вдруг – посреди ночи! – прозвучал звонок в дверь.

Фокина так и подбросило в воздух.

Он схватил с табуретки пистолет, снял его с предохранителя и рванул в прихожую.

– Кто там?

– Это я, Егорыч… – послышался за дверью знакомый дребезжащий голос. – Егорыч я, говорю!

Фокин, который надеялся, что это Владимир, судорожно сглотнул и машинально повернул ручку замка. То, что за дверью помимо Егорыча могут оказаться убийцы, его уже не заботило. Будь что будет…

Но там действительно маячила одинокая сгорбленная фигура Егорыча.

– Как ты меня нашел, дед? – спросил Фокин. – Ну… м-м-м… проходи. Выпьем, что ли.

– Непременно выпьем! – гнило продребезжал Егорыч и ввалился в прихожую, обдав Афанасия свежим запахом какой-то бормотухи и гаммой других ароматов.

Афанасий захлопнул дверь и побрел в комнату, натыкаясь на стены и едва не снеся трюмо.

А Егорыч за его спиной снял драную шапку, телогрейку, выпрямился, оказавшись как-то сразу на голову выше, и проговорил уже другим, но куда более знакомым Фокину голосом:

– Ты уж прости меня за клоунаду, Афоня… но иначе мне было не выбраться обратно в Москву.

Фокин издал горлом звук, с которым засорившийся унитаз засасывает воду, и медленно обернулся.

– С бомжа снял одежду, – грустно улыбнувшись, сказал Свиридов. – Ничего, не замерзнет, тем более что я ему свою оставил. Хотя не думаю, что он способен оценить пальто за четыре тысячи баксов. Такие вот дела… А я смотрю, ты уже пьешь за упокой моей грешной души?..

Дочки-мачехи

Пролог

– Свидетельница Смоленцева.

Высокая молодая женщина лет двадцати восьми встала со своего места и, высоко вскинув голову, прошла меж рядами под скрещивающимися взглядами присутствующих в зале очевидцев судебного процесса.

Большинство из здесь присутствующих принадлежало к той яркой касте посткоммунистической России, что расхоже именуется нуворишами. Или «новыми русскими». Бритых затылков, «мобилов», «голдовых» цепур и костюмов от «Gianni Versace» и «Briani» было более чем достаточно.

Во взглядах этих людей сквозило и любопытство, и нескромное внимание, и мрачный вызов… и ненависть.

Да, в некоторых взглядах сквозила и ненависть.

Тем не менее вышедшая к свидетельскому месту молодая женщина была меньше всего похожа на ту, кого можно ненавидеть.

У нее было бледное решительное лицо, четко обрисованные чувственные губы, широко распахнутые зеленовато-серые глаза и статная фигура. Нельзя было сказать, что она по общепринятым меркам красавица, но…

Всем приходилось видеть, как медленно оседает на западе стекленеющее багровое солнце, как перед ним, как дети перед чинной воспитательницей, толпятся облака, окрашиваясь в багряный, лиловый, грязно-розовый, золотой, оранжевый цвета; одно облачко похоже на застывшую в тихой заводи золотую рыбку, второе на двугорбого верблюда, третье – на дряхлую седую старушку у дороги. Зарево охватило полнеба, оно роняет блики на крыши домов, на церковные купола, расползается по зеркалу реки, прыгает в лужах, дрожит в раскачивающихся ветвях деревьев…

И все, все, кто смотрит на это великолепие, думают: как все это красиво, но никто не знает и никогда не скажет, в чем же тут, собственно, красота.

Вот такой была красота и этой молодой женщины, которую так сухо поименовали «свидетельницей Смоленцевой».

– Я хочу изменить свои показания, – без предисловий произнесла она негромким, чуть хрипловатым голосом.

При этих словах сидевший на скамье подсудимых мужчина медленно поднял голову и посмотрел на женщину взглядом, в котором высветилось искреннее изумление, если еще не перетекшее в шок потрясения, то только потому, что он еще не до конца осознал сказанное.

– То есть… как это – изменить? – пробормотал он.

При словах Смоленцевой по залу прошелестел легкий шумок. Судья призвал к порядку и, обратившись к свидетельнице, проговорил:

– Значит, вы утверждаете, что хотите изменить ваши первоначальные показания?

– Да.

– С чем это связано?

– С тем, что я хочу изменить свои показания, – упрямо повторила молодая женщина.

– Хорошо. Что же вы хотите сообщить суду?

– Я хочу сообщить, что мне известно имя убийцы и обстоятельства преступления.

Сидящий на скамье подсудимых мужчина посмотрел на свидетельницу с каким-то придавленным, недоуменным смятением.

– Тогда сообщите все это суду.

– Что же тут сообщать? – медленно выговорила Смоленцева. – Что же тут… сообщать? Убийца сидит там, где ему и положено сидеть – на скамье подсудимых!

И она в высшей степени выразительно посмотрела на того, кто уже не сидел, а в замешательстве привстал со скамьи подсудимых и, подняв руку, срывающимся голосом выдавил:

– Да что… что же ты такое говоришь, Алька? Что же ты делаешь? Мы же… мы же…

– Я говорю правду, – жестко перебила его Смоленцева и послала второй многозначительный взгляд, в глубине которого корчился отчаянный, холодный вызов. – Я делаю то, что должна была делать здесь: говорить правду, только правду и ничего, кроме правды.

Мужчина встал со скамьи и, выпрямившись, проговорил с горькой, недоуменной укоризной:

– И сколько же тебе заплатил Котов, чтобы ты изменила свои показания?

– Подсудимый!!! – загремел голос судьи под сводами зала заседания. – Немедленно сядьте!

– Не надо торопиться. Сесть я всегда успею, – словами Жоржа Милославского из «Иван Васильевич меняет профессию» саркастично ответил тот. – Особенно стараниями многоуважаемого Филиппа Григорьевича.

При последних словах подсудимого по залу прокатилась волна неприязненных замечаний, шепотков и откровенной брани, хоть и произнесенной вполголоса.

А в третьем ряду поднялся невысокий, но необыкновенно широкий в плечах мужчина, краснолицый, лысеющий, с залитым потом лбом и непрестанно отдувающийся. Он был непомерно, просто по-раблезиански толст, но, по всей видимости, раньше был еще толще, потому что щеки его висели, как у бульдога, да и с шеи и особенно с массивного подбородка свисали толстенные жировые складки.

И без того красный, пуговкой, нос стал почти багровым, когда толстяк гаркнул на весь зал густейшим басом:

– Эй ты, мудила! Задрай табло, сучара бацильная! И моли бога, падла, чтобы тебе с «пожизняка» откинулось на «вышку», а то, бля, на киче тебе нормальковая зоновская параша «Флер оранжем» и там типа «Шанель номер шесть» покажется, после того как я маляву двину, какой дорогой гость прибыл, бля! Если тебя до тюрьмы довезут, баклана!

– Гражданин Котов, попрошу вас выбирать выражения в зале суда! – повысил голос судья.

Толстяк хотел сказать еще что-то, но сидевшая рядом с ним яркая дама с расстроенным бледным лицом и – тем не менее – аккуратно наложенной дорогой косметикой схватила его за одну руку, а здоровенный телохранитель – за другую и почти насильно усадили на место.

– Продолжайте, свидетельница Смоленцева. Расскажите суду подробно, что же произошло вечером двадцать четвертого августа этого года в пляжном домике дачного кооператива «Календула».

– Алиса, что ты делаешь? – тихо спросил подсудимый, снова привстав со скамьи, а потом вцепился в решетку, которой был отгорожен от зала, и – вероятно, неожиданно для самого себя – тряхнул ее с такой силой, что с потолка сорвался целый пласт штукатурки.

К подсудимому тут же бросились двое охранников в камуфляже и, грубо схватив за руки, попытались было усадить на лавку… Но тут лицо мужчины перекосила гримаса животной злобы, и один охранник полетел в левую сторону, а другой – в правую, попутно пересчитав головой несколько кресел.

– Взять!!! – проревел судья, поднимаясь во весь рост на своем председательском месте.

На взбрыкнувшего подсудимого, уже безвольно опустившегося на скамью, кинулось сразу несколько ментов. Они повалили его на пол и, заломив руки за спину, несколько раз отечески напутствовали пинками под ребра и по почкам. Финальным аккордом стал удар дубинкой прямо по голове, отчего глаза подозреваемого в убийстве помутнели и обессмысслились жуткой оглушающей болью.

– Поднимите его! – приказал судья.

Подсудимого подняли и, грубо встряхнув, как мешок с отрубями, поставили на ноги. Бледное лицо его было окровавлено, из угла рта вытекала тонкая струйка крови…Он поднял глаза на пепельно-серую, конвульсивно выпрямившуюся свидетельницу, обвиняющую его в убийстве, и медленно, едва слышно выговорил:

– Что же ты делаешь, Алька…

Губы женщины дрогнули, и, громадным усилием воли справившись с собой, она безжизненным, стылым голосом произнесла:

– Ну что ж… так надо.

Губы дрогнули еще раз, и если бы главный судья и все собравшиеся в зале, да и сам подсудимый, поднесли бы в этот момент ухо к этим губам, то они услышали бы слетевшее неслышно, как паутинка, как колыхание умирающего в жарком мареве ветерка:

– Так надо, Влодек…

Глава 1

Пир для «крыши»

– Каждый раз во время еды вы подвергаетесь воздействию чудовищных бактерий, – бормотал Фокин, пытаясь вылезти из-под стола, куда его непостижимым образом закатила судьба-злодейка. – П-поэтому пользуйтесь шампунем «Орбит с кли… кли… он защитит ваши пейсы от кариеса и даст вам ощущение сухости… в-в-в… на Муррромской дорррожке ста-а-аяли тррры сосны-ы-ы!!

Впрочем, эта монологово-вокальная партия продолжалась недолго, поскольку Афанасий Сергеевич находился в худшем из двух своих обычных состояний.

А эти два состояния были: во-первых, тотальное алкогольное опьянение, периодически включающее в себя демонтаж элементов окружающей среды и нанесение телесных повреждений гражданскому населению и работникам ППС, то бишь милицейских патрулей; и во-вторых – жестокий и коварный абстинентный синдром, в просторечии – бодун.

Третьего состояния Фокину было не дано. Как говорили еще древние римляне: tertium non datum. …В данный момент он находился во втором и худшем из двух этих состояний и, несмотря на то, что пытался держаться бодрячком, чувствовал себя прескверно.

– Что, колбасит, Афоня? – проговорил Владимир Свиридов, на физиономии которого тоже наличествовала зеленоватая похмельная бледность, но несравненно менее колоритная, чем на оплывшей морде его друга.

– К-колбасит. Что-то я не пойму… у меня третий день такой бодун проклевывается, что хоть топись. Не пойму я что-то. А что это вчера за сдобная бабенка тебя искала, а, Свиридов?

– Много их тут, этих бабенок… – неопределенно отмахнулся Владимир, но потом все-таки уточнил:

– А как она хоть выглядела?

– Отпадно выглядела! – оживился все еще никак не выпадающий из похмельного столбняка Афанасий. – Рыжая такая, фигуристая… забористая баба, ничего не скажешь. На белом «мерине»-кабриолете приезжала. Классная тачка! Помнишь, мы примерно на такой же парковались у «Негреско» в Ницце. Э-эх, ведь жили же… не то, что сейчас!

Упомянув название едва ли не самого дорогого отеля Французской Ривьеры, Фокин тяжко вздохнул.

– Рыжая? На белом «мерине»-кабриолете? Лет тридцать пять и молодится под девочку, шалава? Так это Анжела, – презрительно сказал Владимир.

– Анжела, Памела, Маша, Даша… какая разница, если такая телка! Везет тебе на баб, Володька! Так она тут нарезала, тебя разыскивая! Глаза так и горели… лакомый кусочек, ничего не скажешь! Ты уже успел ее натянуть или как? Что молчишь?

– Да пошла она, проститутка…

Фокин недоуменно пожал плечами:

– Как это «пошла»? Как это «пошла»? Такая отпадная соска, и ты ее, значится, посылать… Не понимаю я тебя что-то, Свиридов. …В последнее время в жизни Владимира Свиридова и Афанасия Фокина в самом деле появилось много непонятного. И таинственная сила фокинского бодуна, и свиридовское пренебрежение к «сдобным бабенкам» по значимости были отнюдь не на первом месте этих «непоняток».

Судьба, вертевшая этими людьми, как самый свирепый шторм не крутит утлым суденышком, забросила их в самый западный город России – Калининград.

Нажив немерено проблем в обеих столицах – Москве и Питере, – друзья прибыли в экс-Кенигсберг, чтобы стать на мертвые якоря.

И они стали на них в самом прямом смысле.

Дело в том, что вследствие тотального безденежья, удивительно совпадавшего по временным рамкам с запоями, они устроились на работу в ресторан, находившийся на старом корабле, стоявшем на приколе в Калининградском порту. Корабль был недавно списан из Балтийского пароходства, хотя находился в довольно приличном состоянии, и теперь благополучно отдан в частные – и не очень чистые – руки.

Новые владельцы отреставрировали посудину и сделали из нее если не конфетку, так вполне приличное заведение. Не люкс, но для братвы средней руки – вполне подходяще.

На трех палубах корабля-ресторана располагался целый увеселительный комплекс с разнокалиберными саунами, бильярдными, стрип-клабом, мини-закусочными, казино, ну и так далее.

Главное помещение корабля – огромный зал первой палубы, созданный посредством демонтажа перегородок десятка люксовых кают – был отдан под ресторан «Лисс».

Непонятно, кто дал ему такое название – то ли человек, в детстве начитавшийся Александра Грина и запомнивший оттуда красивые названия портовых городов – Лисс, Зурбаган, – то ли поклонник известного продюсера Сергея Лисовского и его фирмы «ЛИС'С»…

Но тем не менее именно в этом ресторане работали Владимир Свиридов и Афанасий Фокин. Кем только не приходилось работать им на своем веку, особенно Фокину: и сельским, и городским священником, и охранником, и руководителем службы безопасности видного бизнесмена, и тренером, и вышибалой в лондонском кабаке в Вест-Энде, и частным детективом, и даже порноактером и киллером.

Послужной список Владимира был не меньше.

Так, последним его местом работы была служба безопасности одного из воротил московского бизнеса. Он был шефом киллерской структуры – группы прекрасно обученных, опытнейших специалистов, сплошь бывших сотрудников спецслужб.

И вот теперь – работнички ресторана…

В ресторане «Лисс» они работали уже около десяти дней. А на исходе второй недели их призвал к себе директор ресторана Семен Аркадьевич Вейсман по прозвищу Пейсатыч и важно сказал:

– Вот что, братцы. Сегодня у нас большой день. «Крыша» хавать будет. Так что надо подготовиться до вечера основательно.

– Подготовиться так подготовиться, – сказал Фокин, который уже успел хватить пива и закусить икоркой, а теперь меланхолично пережевывал «Orbit». – «Крыша» так «крыша». Хоть подвал.

Пейсатыч назидательно потряс в воздухе указательным пальцем и проговорил:

– Вот именно этого я и предлагаю тебе и твоему дружку остерегаться – расхоложенности. Так что, Фокин, нечего мне тут пудрить мозги бодренькими восклицаниями. У тебя же на лбу написано, что ты уже успел похмелиться. О… черрт! Подъехали уже эти… бойцы. Наверно, сейчас указания по подготовке к банкету будут давать. Иди, Володя, прими у них всякие там цеу.

Свиридов, посмотрев через перила верхней палубы, увидел, что на пристани «пришвартовался» здоровенный синий джип, из которого один за другим вылезли носители упомянутых Пейсатычем цеу – то бишь «ценных указаний». …Как оказалось впоследствии, ценны эти указания оказались только в одном пункте – в стоимости их гипотетического осуществления.

Первым из салона джипа извлек свои массивные телеса добрый молодец, чья внешность никак не выбивалась из стандарта «гоблинария» средней руки. Вне всякого сомнения, никому не составит труда представить себе перекормленную собаку породы питбуль, важно расхаживающую на задних лапах, с золотой цепурой на шее – для балансировки, время от времени поскребывающую в массивном бритом затылке и то и дело отряжающую в окружающую атмосферу однообразный матерный лай.

Косая сажень в плечах, несколько пообвисшее пивное брюхо и уж совсем запущенная отвислая задница довершали калоритный портрет молодого человека из «крыши».

Второй гоблин был точной копией первого – эдакий модифицированный Полиграф Полиграфович Шариков начала двухтысячных годов, умело примененный к насущным веяниям времени. То бишь разросшийся до двух метров и обзаведшийся дыневидными кулаками.

Зато третий ростом не вышел, на фоне своих рослых собратьев он выглядел откровенным недомерком. Плюгавая редковолосая мелочь.

Зато, как уяснил себе Свиридов, когда дело дошло до непосредственного общения, отмочился он другим: понтами и «гнилым базаром».

Двое здоровых амбалов успели еще только пробубнить пожелание насчет «мяса там, типа, побольше», а мелкий бодро рассек воздух фронтальной и горизонтальной пальцовкой и гнусаво, через нос, откинул следующее:

– Ну, ты чисто выставь тама, чтобы типа фрукты там с канар-манар… там типа киви, манго, ананасов подкинь на закусон…

Огромный потомок Шарикова, сильно смахивающий на монументального толстяка из клипа «Дискотеки "Аварии", который густейшим басом выбухивает: "Пей пиввво!!! Ешь мясссо!!!" – покосился на мелкого шпендрика, которого продолжало распальцовывать и кидать в гнилые базары, неодобрительно. А тот не унимался: – Ну, чтобы бананы типа розовые были… осетрины там, балыку… я еще кокосовые орехи незрелые уважаю… ими после водяры закидываться в цвет. Пером надрезал верхарус… и там типа скальпировал и как из баклаги жабать можно. Это я так типа с пацанами сращивал на Багамах.

Говоря все это, шпендрик бегал вдоль стеллажей, на которых, собственно, и было уложено кое-что из перечисленной им провизии. На последнем вираже его занесло куда-то вдаль, и он начал орать с расстояния около пятидесяти метров, не глядя на своих братков и угрюмо безмолвствующего Владимира Свиридова:

– Думаю, ты в тему въехал, мужик? Так шо мне… нам надо организовать…

Голос его совсем заглох вдалеке, и Свиридов было двинулся за мелким гоблинарием, чтобы не выпадать из этого замечательного инструктажа, но был остановлен рыком одного из «больших»:

– Ты че, мужик, в натуре, совсем страх потерял? Куда когти рвешь?

Владимир, обернувшись, невозмутимо произнес:

– Так вашего товарища не слыхать. А старшего…

– Какой старший? – рявкнул второй громила. – Этот недомерок с нами без году неделя в команде трется! Эй, Мосек… иди сюда, падло пучеглазое!

Мелкий брателло со смешной кличкой Мосек, вероятно, переиначенной из Моськи, которая лает на слона в крыловской басне, появился немедленно.

Даже непонятно было, как он сумел так быстро преодолеть отделявшее его от Свиридова и братков расстояние.

– Еще раз будешь забазаривать этот борзой гниляк, сам на балык пойдешь, чмо! – внушительно проговорил здоровяк номер один.

– Да какой из него балык? – после гроссмейстерской паузы сказал здоровяк номер два. – Только на консервы… типа килька в томатном соусе.

Мосек сдулся прямо на глазах.

– Да пацаны, я… – начал было он. Но тут же был втоптан в палубу безапелляционным:

– Завали табло, Мосек. В общем, так, земляк, – повернулись громилы к Владимиру, – подготовьте нам там типа мяса побольше, солянку… водку. Водку… типа только «Абсолют». Вник?

Свиридов мрачно кивнул. Предложение выставить на стол не меньше ста бутылок «Абсолюта» его совершенно не вдохновило, так как было чревато плачевными последствиями.

Дело в том, что так называемый «Абсолют», так опрометчиво затребованный господами бандитами, в большинстве своем производился тут же, на борту корабля: в огромном трюме стояло несколько цистерн – с водой, спиртом – и хитроумный аппарат для смешивания вышеуказанных компонентов в коктейль. Все это бодяжил Фокин, а потом несколько его подручных заливали полученное пойло в тару из-под «Абсолюта», «Финляндии» и так далее.

Продукт предлагался клиентуре, которая уже накушалась приличной водочки и не могла «Абсолют» не то чтобы от разведенного спирта отличить, но даже от фекальных вод – тех самых, что бултыхаются в канализационных трубах.

Так Семен Аркадьевич Вейсман по прозвищу Пейсатыч, человек редкой доброты и щедрости, способный продавать снег якутам и телогрейки неграм на экваторе, экономил большие средства. …Но тара из-под «Абсолюта», как назло, закончилась. Нужно было спасать положение.

– Я думаю, к мясу стоит взять вино, – важно проговорил он.

Тут Мосек опять проявил свою мерзкую сущность.

– Че-о-о-о? – протянул несносный недомерок. – Вино-о-о? Вино ваще беспонтово пить, как и пиво! Да ты че, мужик…

– Задрай грызло! – снова прикрикнул на него один из здоровяков, а потом обратился к Свиридову:

– А почему вино?

– Вино к мясу – это аристократично, – внушительно проговорил Владимир и сделал значительное лицо.

Амбалы переглянулись, а Мосек снова заверещал:

– Че мы, телки, что ли, чтобы нас винищем накачивать, бля?

Свиридов пожал плечами со скучающей миной на лице: дескать, заглушите мелкого, ребята, что-то он откровенный порожняк гонит.

Один из здоровяков снова одернул не в меру прыткого шпендрика, а потом оценивающе посмотрел на Владимира и проговорил:

– А че, типа… это мысль. Можа, в натуре, а, Колян?

– Покатит, – сказал Колян басом. – Будем, типа, как интеллигентные люди. Вино к мясу, а потом водочкой полирнем, и покатит.

Свиридов кивнул, с трудом подавив облегченный вздох.

Дело в том, что и вино у Пейсатыча было особенное. Хранящиеся в огромной цистерне необъятные винные запасы имели одну примечательную особенность: несколько недель назад один из клиентов во время омоновской облавы сбросил в трюм пакет с героином, а тот провалился в упомянутую цистерну и в полном соответствии с законами химии растворился.

Нет надобности добавлять, что экономный Семен Аркадьевич не стал сливать в Балтийское море такое ценное вино. Просто перед подачей на стол героиновое пойло сильно охлаждали, потому что иначе вкус и запах выдавали несанкционированную добавку.

Зато прибыли ресторана возросли многократно. Человек, продегустировавший такой букет, мог пить самопальный «Абсолют», как воду, а мог и похлебать бензину, наивно предположив, что это «Martini Rosa».

– Ну че, договорились, – сказал Колян и, видя, что Мосек снова раскрыл было рот, в качестве превентивной меры оделил его здоровенным подзатыльником.

Тот густо икнул и едва не врезался в стеллажи.

В то же самое время Фокин, подвизавшийся в «Лиссе» в качестве вице-шеф-повара, то есть заместителя главного повара, мучительно искал, где бы достать грамм триста приличного коньяку, чтобы заправить им только что подоспевший торт. Главный повар, который был уже в стельку пьян, переложил все обязанности на Афанасия, и теперь многопрофильный «Гаврила» прикидывал, что «Хеннесси», конечно, подошел бы, да только выделит ли его Пейсатыч, этот «Хеннесси»?

И Фокин направился к директору «Лисса».

Тот сидел у себя и пил как раз коньяк. В ответ на просьбу Афанасия выделить искомый напиток проклятый скупердяй заявил:

– У тебя что, коньяка нет? Иди и возьми у себя в трюме.

– Но, Семен Аркадьич… вы же знаете, что в трюме тот же самый разведенный спирт, только еще с чаем для подкраски и со жженым сахаром. Там же никакого аромата нет! Весь торт таким коньяком можно коту под хвост…

Пейсатыч нахмурился.

– А тебе аромат нужен? – спросил он и выпил стопку коньяку. – Тогда черпни винца и залей.

И тут Фокин вспылил. Лицо его густо побагровело, и Афанасий, кучеряво выругавшись, прорычал:

– Винца-а-а? Да что же это за издевательство, мать твою! А потом, если что, в торец кто будет получать? Не ты, нет! А когда повар твой главный по пьянке вместо базилика анашу в суп-харчо сыпанул и не самый последний в «крыше» человек, Боря Муромец, напоровшись этого, с позволения сказать, супца, и на карусель в парке культуры и отдыха кидался, как Дон Кихот на мельницы… а теперь с черепно-мозговой в первой городской больнице кукует! Кто тогда отдувался?! Хорошо, хоть он этот фирменный супчик не внутривенно принимал! А этот героин в вине! Надо ресторан срочно переименовывать – из «Лисса» в какой-нибудь «Вмаз» и «Кумар»!

– Да ты что так разошелся, Афанасий? – попытался было утихомирить его Пейсатыч, но не тут-то было.

– Может, вместо соли кокаином будем блюда сдабривать? Он тоже белый, мать-перемать!!! – продолжал орать Афанасий.

Директор, единственным недостатком которого была чрезмерная алчность, заерзал на стуле и, подталкиваемый децибелами фокинского голоса, потянулся было к початой бутылке коньяка – но тут Афанасий громыхнул:

– Если торт запорем – учтите, Семен Аркадьевич, так и скажу братве: мол, директор наш, – симпатичнейший господин Вейсман, – порекомендовал мне заправить торт героиновым винцом или коньячком на чаю и жженом сахаре.

Аргументация Фокина была исчерпывающей: трясущимися руками директор отдал ему бутылку «Хеннесси».

У Семена Аркадьевича было живое воображение, и он мгновенно нарисовал себе мизансцены, предсказанные Фокиным, и решил, что в подобной ситуации одними восклицаниями типа «Ах ты, жидовская моррррда!», густо сдобренными матом, не обойдется.

А Фокин с чувством выполненного долга направился в поварскую, по пути половину содержимого бутылки молодецки препроводив в собственную глотку.

* * *

– Ну, чем воздух сотрясать, – сказал здоровенный лысый бандит с физиономией плохо воспитанной гориллы, которую только что исключили из зоопарка за аморальное поведение, – лучше ты давай базарь, Мосек.

«По всей видимости, – отметил стоявший неподалеку от прямоугольника банкетных столов Владимир, – этот маленький недомерок Мосек тут что-то вроде тамады и шута на пиру.

Ну что ж, и флаг ему в руки: в отличие от большинства присутствующих язык у парня подвешен куда как неплохо».

Мосек многозначительно почесал в гладко выбритом подбородке и заговорил:

– В общем, базар такой. Типа мужик не из самых последних пацанов на деревне, типа там подвязок куча с ментами, братанами и всякими там губернаторами. Ну, там по жизни отмазывал братву от всяких там наездов и проклевок из налоговой и таможни, с этого нехило кормится… тачка у него типа не фуиный там «мерсюк» с финтифлюшками, а типа «Ягуар» или, в натуре, ваще типа «Ламборджини» и «Бугатти»…

– Как? – переспросила вульгарного вида девица, накрашенная, как Чингачгук на тропе войны. Она сидела рядом с уже знакомым Владимиру Коляном. – «Бугай»?

– «Бугатти». На крайняк «Феррари берлинетта» или там, в натуре, «Ламборджини миура», – с видом знатока автомобильного бомонда пояснил Мосек. – Ну… в натуре, дача тама, коттедж всякий пропилейный, брулики, жена и две соски на стороне. От такой масляной жизни он не слабо зажирел, поскольку с обычными пацанами бицуху и прессняк подкачать в спортзал ему западло идти, а всякий гербалайф, в натуре, тоже пить западло… потому как по раскладу это, бля, чисто непристижно.

– И чо? – пискнула телка.

– А чо? Попервах типа как Пугачева или там Долина эта, жрал каких-то, бля, эксклюзивных глистов из жопы китайской панды… Панда – это типа помесь медведя с енотом, типа как после аборта… бамбук он еще хавает. В общем, глисты у брателлы не прижились, не климат или хрен знает, может, че еще. Ка-ароче, брателло этот продвинутый весил за три сотни кил, а росточком при этом… ну на черепок помене меня.

– Ну, это ты мозг дрючишь. Меньше тебя, Мосек, только кроликов фермеры разводят, – сказал Колян, а плотный брателло в сером пиджаке во главе стола – по всему видно, босс – засмеялся и кивнул головой.

Мосек злобно шмыгнул носом, плеснул в себе в стакан выговоренного Владимиром «героинового» вина и продолжил рассказ:

– Ну, брюхо и все такое… это ему, в принципе, по барабану, но вот жена и соски его левые жестко кидали предъявы, что типа его пузень им голову прищемляет, когда там, типа, они ему минет… отсасывают.

Гоблины расхохотались.

– Брателло этот сначала на это все клал с прибором, а потом стал конкретно обламываться, потому что одной соске даже шею чуть не сломал, типа когда кончал… Влегкую дернулся и трындец, соске по башке сто кил прислало. Потом типа лечение-фуеверчение, моральный и оральный там ущерб… В общем, скинул он этой будке пять «тонн» «зелени». А потом… ну не то чтобы он лавэ закрысил, но все равно какой-то неприятный осадок в душе и все такое. Дальше – круче. В город приехали типа беженцы из какого-то там Черножопостана, там бабеус пошкулять, бутылок подсобрать. А наш брателло типа с какой-то стрелы как раз выруливал на своей навороченной тачане, бухой коптил по шоссе где-то киломов двести пятьдесят в час, потому как все ГАИ, ГИБДД и тэ дэ в гробу видел. К тому же какая-то шалава ему конец обсасывала. Короче, ни хера он на дорогу не смотрел, и все дела…

Свиридов окинул столы долгим взглядом: большинство гоблинов, от души смеясь, едва не падали лицами на столы – видно, рассказ Моська пробрал их не на шутку.

И еще – Владимир мог поспорить – Мосек рассказывал про человека, который был прекрасно знаком этим людям. Просто никто не называл имени этого брателло всуе.

– И в этот, бля, роковой момент, – продолжал Мосек, – на дороге как раз одна старая чурка жопой загнулась, бутылку пивную подобрать. Бемц, бля, и чурке кранты, а мозги ее куриные по светофору размазало. Кипежу было не на жись, а на смерть! Брателлу долго отмазывали, там типа кучу народу построили, скинули «зелени» немерено, но откосили на все сто. И типа получилось по протоколу, что чурка старая сама, блядь такая, с разбегу головой в брателловскую тачану шарахнула, и, сука, бампер помяла на три штуки баксов. На бабки ее решили типа не ставить, типа она ловко отмазалась – кони двинула.

Босс бандитов, склонившись вперед, затрясся всем своим монументальным корпусом в припадке пароксизмического беззвучного смеха.

А Мосек не без артистизма досказывал:

– Пацан устроил типа банкет на сто рыл, через одного по мусору гибэдэдэшному сидит. Все прокатило в цвет, попили, поели по душам. А на следующий день, ек-ковалек, к нему в офис пришел типа вождь этих, блядь, черножопых, какой-то там Саттарбай Калдыргоч, гребись оно все в пасть. Вонючий, как козел, грязный такой бомжок… как мимо пацанов, типа секьюрити, на входе прошел – никто не просек. И как захерачит брателле куском кала таджикского ослика прямо в пасть, а потом типа базарит: издохни, шайтан твоя. Тут эти секьюриты набежали, чмыря таджикского вывели, жестко отмудохали и сказали всем черножопым, что с этим Саттарбаем уматывать им надо из города в двадцать четыре часа. Те накрутили чалмы, манатки поластали и свалили. А брателло, которому кал от ослика в хлеборезку попал, начал худеть от этих глистов таджикского ослика… Стала фигура отпадная, бля, как у каменных пацанов, которые типа скульптуры. А потом говно кончилось, и опять покатило по-старому. И щас, – Мосек многозначительно поднял палец, – брателло этот опять под триста кил разбух! Такие вот дела!

Свиридов переглянулся с Фокиным, который в этот момент пытался вытащить из-под крайнего стола закатившегося туда брателлу: дела-а-а…

По всей видимости, героиновое вино оказало свое феерическое воздействие, и в пределах помещения ресторана начинала закипать бурная жизнедеятельность не блещущих трезвостью и светскими манерами индивидуумов.

Впрочем, эту картину довольно сложно представить.

Подумать только: более чем полусотни здоровенных бритых обезьян, яростно чавкающих, утирающихся рукавами пиджаков, рубашек и олимпиек, ковыряющих в носах и в ушах антеннами мобильников или – того хуже! – только что объеденными костями…

К потолку поднимался сизый дым бесчисленных сигарет и лай однообразных ругательств и грубых восклицаний:

– Ты глянь, Лех, бля, он свою мобилу типа утопил в водяре!

– Че, в натуре?

– А винище тут какое цеповое! Жидок, местный халдей, не слабо забашлял. А?

– Шала-а…вва!

– Слышь, Крот, а ты где эту телку надыбал? В блядской конторе, где Паша Горелый заправляет?

– Ссам телка… казззел!!

– Сы.. по…покойствие, гос-спода!

– Отзынь, козел, че ты м-меня торрркаешь…

– Ну-у-у… за дррружбу!

Лица женского пола, которых тут было не меньше трех десятков, не отставали от своих кавалеров: одна, дебелая бабища под центнер весом, вскарабкалась на стол и водрузила на него свою монументальную задницу, которой позавидовал бы средних размеров гиппопотам; вторая засовывала в лифчик бутылку так называемого «Абсолюта»; третья мурлыкала и стыдливо закатывала глазки, в то время как в различные части ее тела вцепилось уже не меньше десятка рук, покрытых татуировками образца «не забуду зону», «бей мусоров», а также простенькими солнышками, якорями и кривыми надписями «Вася» или «Петро – муде с ведро».

– Слышь, Мосек, а про кого ты сейчас тут бутор зачехлял, а?

– Какой еще бутор?

– Ну… про жирного брателло, который глистов хавал для… ну, шобы тама типа похудеть.

– Да это так… фигурально, – сказал Мосек, который уже недурственно набрался винца от Пейсатыча и теперь полировал вино водкой «Абсолют», правда, произведенной не в Швеции, как полагается, а несколькими метрами ниже пиршественной залы.

– Че? Фиг…урально? Это че за тухляк?

– Да про Кашалота он базарил… в натуре, – оторвав лицо от салата, в котором он почивал добрые пять минут, сказал Колян.

– Про… Кашалота?

В рядах куражащейся братвы проскользнул легкий тревожный шепоток: «Про Кашалота?»

Глава 2

Капризы памяти Владимиру приходилось слышать о Кашалоте: это был один из крупнейших криминальных авторитетов Калининграда, если не самый крупный, и по совместительству бизнесмен, судовладелец и – что в наше время уже не вызывает особых эмоций – член Законодательного Собрания области.

Те бандиты, что сейчас пьянствовали в «Лиссе», наперебой хвалясь своими успехами, были просто мелкими сошками, брехливыми шавками на фоне этого монстра калининградского большого бизнеса.

– А ты что стоишь, как «попка» на сторожевой вышке? – услышал Свиридов чей-то ленивый, пропитанный нотками сытого довольства жизнью голос, и его потянули за руку и заставили присесть.

– Пей!

Свиридов принял предложенный бокал и задержал взгляд на протянувшем ему эту водочную порцию рослом парне с чисто выбритым благообразным лицом, выгодно выделявшимся на фоне пьяных бритых образин, мелькавших там и сям.

– Пей, Влодек! – вдруг вплелся в пьяный гам мелодичный женский голос. И Свиридова словно прошила электрическая искра, а в глазах метнулась и мгновенно растаяла нежная алая пелена – потому что только один человек на земле называл его так, на польский манер, – Влодек.

Только один…

Владимир посмотрел поверх плеча благообразного парня и уперся в точеные черты бледного лица.

На него пристально смотрели зеленые глаза женщины, которая много лет назад смогла и захотела стать его, Владимира Свиридова, женой.

Глаза, в которые он боялся заглянуть, чтобы не быть околдованным и навеки впавшим в рабство.

Как не хотят заглянуть в затянутое мутной прозеленью зеркало тихого омута, боясь того, что предательски закружится голова, неотвратимо притянут чьи-то смеющиеся влажные глаза в слепой глубине – и ты уйдешь туда без права возвратиться и раскаяться в своей роковой ошибке…

– Алька!

– Здравствуй, Влодек. Давно не виделись, правда? Ты уже забыл меня, наверное. …Но Владимир помнил.

* * *

Он помнил, как все началось.

Холодным подслеповатым сентябрьским вечером в угрюмой и неласковой Москве девяносто третьего. Да, той самой будоражащей осенью, когда в Первопрестольную снова, как в незабвенные августовские дни девяносто первого года, дни путча, ввели танки.

Владимир прекрасно помнил тот остывающий осенний вечер, конвульсиями рваного ветра мечущийся между стволами вязов и ив старого парка.

Парка, по которому медленно шел он – молодой человек двадцати семи лет – тогда еще только двадцати семи! – с тонким лицом интеллигента в, как говорится, надцатом поколении и чуть раскосыми миндалевидными глазами. И в этих умных и равнодушных глазах тускло тлело спокойное, отстраненное довольство окружающим беспокойным миром. Миром, где жалобно плещут на ветру ветви старых деревьев и докучливый мелкий дождик стучит по плечам, как нищий бродяга в дом у дороги.

Молодой человек не спеша шел по краю дорожки, а сильные пальцы – длинные тонкие пальцы профессионального музыканта – сжимали ручку черного футляра для скрипки.

Он преодолел длинную аллею в красно-желтых водоворотах опавших листьев и вошел в подъезд внушительного пятиэтажного дома, расположенного возле парковой ограды.

Молодой человек поднялся на третий этаж и, подойдя к внушительной железной двери с цифрой «21», впился в нее пристальным взглядом сузившихся от напряжения глаз. И, коротко звякнув металлом в кармане невзрачного серого полуплаща, извлек связку отмычек.

В его руках оказался – нет, вовсе не канонический набор примитивных отмычек, которым пользуются заурядные воры-домушники! – а куда более совершенный комплект, представлявший собой шедевр конструкторских бюро ФСБ и ГРУ.

Отмычки замелькали в руках интеллигентного молодого человека со скрипкой с бешеной скоростью.

Молодому человеку со скрипкой потребовалась одна минута, чтобы открыть дверь, на которую наверняка были написаны тома гарантийных свидетельств, красочно живописующих полнейшую ее, двери, тотальную надежность и неприступность.

Проскользнув в темную прихожую, не зажигая света, он тщательно вытер подошвы ботинок о половичок и прошел в комнаты.

Окна гостиной выходили на парк, и подходы к подъезду прекрасно просматривались.

Молодой человек бросил напряженный, как струна его скрипки, взгляд вниз, туда, куда только что подъехала черная «Ауди», и вышедший из нее плотный мужчина – по виду охранник – почтительно распахнул заднюю дверь и подал руку сначала пожилому лысеющему господину с хищным ястребиным носом, а потом средних лет невысокой женщине в дорогом стильном пальто, модной шляпке, с миловидным капризным лицом и порывистыми движениями.

Владимир положил футляр скрипки на подоконник и открыл его.

В футляре лежали части дальнобойной винтовки с оптическим прицелом и глушителем, а также пистолет итальянская «беретта» с уже установленным глушителем и заправленной обоймой.

Именно он и оказался в узкой артистической руке с тонкими пальцами профессионального музыканта…

В то же самое время мужчина с ястребиным носом медленно поднимался по лестнице и говорил идущему рядом с ним и почтительно поддерживающему его под руку охраннику:

– А где Алиса? Она сказала, во сколько сегодня придет домой?

– Она сказала, что задержится у подруги, Владимир Казимирович, – ответил тот. – Если останется ночевать, то позвонит.

– Хорошо, Артур. Ты свободен.

И мужчина с ястребиным носом сделал неопределенный жест рукой, который, вероятно, должен был обозначать, что сегодняшний рабочий день его шофера и по совместительству личного бодигарда закончен.

Тот почтительно кивнул и, коротко попрощавшись с боссом и его спутницей, исчез в мраке лестничного пролета.

Звуки его шагов затихли, и женщина, оглянувшись, проговорила, чуть кривя губы:

– А ты не боишься, Володя, что она попала в дурную компанию?

Владимир Казимирович досадливо поморщился и, неспешно набрав четырехзначный цифровой код, вставил ключ в замочную скважину.

– Что же ты молчишь? – с нотками проклюнувшейся досадливой сварливости в голосе добавила женщина.

– Да ладно тебе, Марина, – отмахнулся мужчина, – гонишь тут не по делу. Нормальная она девка. А что ты хотела… чтобы она в восемнадцать лет сидела дома и никуда вообще не выходила? Вот тогда надо кипешиться… то есть беспокоиться, а сейчас, мне кажется, все в норме.

– Вот ты так всегда, Владимир Казимирович, – перешла на сухой официоз Марина. – Стоит тебе сказать о дочери, так ты тут же строишь из себя беззаботного, прекраснодушного бодрячка и начинаешь петь песенку из серии «Все хорошо, прекрасная маркиза».

Владимир Казимирович, которому такие свирепые демарши супруги, по всей видимости, были не в диковинку, пробурчал под нос что-то сдавленно-неодобрительное и открыл дверь.

Щелкнул выключатель, и Владимир Казимирович машинально прикрыл рукой глаза.

Когда же он отнял ладонь от лица и приоткрыл зажмуренные глаза, то увидел перед собой молодого человека весьма приятной наружности, стоящего в дверях гостиной и со сдержанным любопытством рассматривающего Марину, снимающую обувь.

– Вы… вы кто такой? – наконец выдавил Владимир Казимирович, и его хриплые слова совпали с коротким захлебывающимся криком Марины:

– Вы что… с Алисой, да? Она уже домой начала водить… этих самых… своих…

– Вы Владимир Казимирович Бжезинский? – спокойно спросил молодой человек, не обратив ни малейшего внимания на несносную даму.

– Да, но как…

– Можете больше ничего не говорить, господин Бжезинский. Оказывается, мы с вами тезки. Мне очень жаль.

Владимир Казимирович не успел даже испугаться, – настолько приятное и успокаивающее впечатление производил этот нежданный гость, – как из-за спины «музыканта» с завораживающей, неуловимой для глаза обычного человека быстротой вынырнула рука… с зажатым в ней пистолетом.

Марина перекосила рот в беззвучном крике, увидев, как окаменел, привалившись к двери, ее муж… и тотчас же под аккомпанемент негромкого хлопка на лбу Бжезинского нелепой и жуткой кляксой возник кровавый росчерк пронизавшей голову пули… Но увидеть, как муж, словно мешок с отрубями, сполз по двери на пол, ей уже было не суждено.

Холодный взгляд киллера на какую-то невозможно малую долю мгновения оценивающе упал на скомканную пароксизмом животного страха женщину, и тут же его мозг четко продиктовал единственно возможное в данной ситуации решение: никаких свидетелей.

Он перевел на нее дуло пистолета и дважды выстрелил в перекошенное судорожным, обвальным ужасом лицо.

А когда она упала, хладнокровно произвел еще два контрольных выстрела в голову бизнесмена Владимира Казимировича Бжезинского и его супруги Марины Алексеевны Смоленцевой.

А на следующий день после этого мастерски выполненного заказа Владимир сидел в ночном клубе. …В последнее время он все чаще засиживался допоздна наедине с самим собой в самых дорогих элитных ночных заведениях Москвы (благо деньги, перечисляемые ему за отработку заказов, вполне позволяли жить на широкую ногу) и, смеясь над собственной фальшивой слезливостью, думал о своей роли в этой жизни.

О страшной роли чистильщика, палача, волка криминальной России, который призван уничтожать все то, что могло привести к разрастанию куда большего зла, нежели содержащееся в нем самом.

Бесспорно, он, офицер спецназа ГРУ, особого отдела «Капелла», обученный и вышколенный по недосягаемо высоким стандартам, обязан был выполнять все приказы своего начальства и лично начальника спецотдела «Капелла» полковника Платонова. Но, с другой стороны, степень мотивированности этих приказов всегда оставалась для него, исполнителя, непроясненным и попросту ненужным связующим звеном в классической цепочке заказчик – организатор – исполнитель.

Организатором являлся полковник Платонов. Исполнителями – они, четырнадцать офицеров спецназа ГРУ из особого отдела «Капелла», переориентированных с внешних приоритетов противостояния на внутренние.

Враг был обозначен предельно четко: буйным цветом расцветшая преступность, тесно связанная с криминализированным бизнесом и с властными структурами.

Заказчиком же во всех случаях являлось государство… …Владимир сидел за столиком в полном одиночестве и неотрывно смотрел на неотвратимо – раз за разом – пустеющий бокал. Иногда он привычно косился на застывшее где-то там, в полумраке стенной ниши, металлически поблескивающее зеркало: оттуда в отсветах трех свечей выплывало его собственное каменное лицо.

Слепая, замкнувшаяся сама на себе сосредоточенность, упирающаяся в обреченность, придавали его молодым и отточенным чертам выражение, присущее только людям, много испытавшим на своем веку.

Страдания наемного убийцы… нарочно не придумаешь. Тоже мне – Манфред и Лара, мелькали и хороводили иронические мысли, и терялись, растворяясь в рое более насущных размышлений…

Нарастающий с каждым последующим бокалом шум в ушах не давал отойти от мрачных мыслей и переключиться, ну, скажем, на созерцание сидящей через столик юной девушки.

Наконец Владимир поднялся и, несколькими шагами преодолев разделяющее их расстояние, присел за ее столик и тихо, но внятно произнес:

– Я вижу, у вас такое же человеконенавистническое настроение, как и у меня. Давайте лучше ненавидеть друг друга, чем весь мир сразу.

Девушка вскинула на него большие зеленые глаза, и Владимир увидел, что она в самом деле еще очень молода – не больше восемнадцати лет.

Но в этих глазах глухо тлело что-то такое, что сразу наталкивало на мысль: на самом деле ей гораздо больше лет, чем прошло с момента ее рождения.

– А я и не ненавижу весь мир, – ответила она. – Это удовольствие для истеричных тинейджеров, тыкающих всем в нос своим гипотетическим суицидом. Много чести его ненавидеть. Вы, наверно, выпили немного больше, чем следовало бы. А у вас что, сегодня день рождения?

– Как вы догадались? – вымученно улыбнулся Владимир.

Девушка передернула хрупкими плечами:

– Просто я ненавижу свой собственный день рождения. И когда в этот день ко мне приходит куча гостей с еще большей кучей подарков и начинает говорить всякие глупости о моем цветущем виде и в высшей степени замечательной фигуре… так вот, на моем лице появляется точно такое же выражение, как вот сейчас было на вашем.

Свиридов улыбнулся.

– Почему-то многие люди, напротив, любят свой день рождения, – произнес он. – А я думал, что я один такой урод, который терпеть не может ощущать себя именинником.

Девушка в изумлении подняла брови.

– Урод? Ничего себе. По-моему, вы вовсе не урод. Вы, между прочим, самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела. Как вас зовут?

– Владимир.

– А меня Алиса. Надеюсь, сегодня ночью вы свободны… Влодек?

– У вас какие-то неприятности? – почти перебил ее Свиридов, которого такая откровенная категоричность неожиданно взбудоражила и полоснула горькой болезненной тревогой. – Не молчите… Ведь что-то случилось, правда?

Девушка покачала головой, а потом, не сводя со Свиридова глаз, выпила бокал с бледно-желтым коктейлем и тихо произнесла:

– Просто вчера вечером я осталась совсем одна. Совсем… одна. Вот так.

И – с беспощадной, пугающей деревянной откровенностью – добавила:

– Просто вчера вечером убили моих родителей.

– А ты… что же ты?.. – машинально вырвалось у Свиридова.

– А я ушла из дома. Сбежала куда глаза глядят от всех этих нарисовавшихся на наследство родственничков, дядюшек и тетушек. И не буду возвращаться.

– А ты? – будто не в силах сойти с колеи одной и той же короткой фразы, вновь спросил Владимир.

Девушка хрипло рассмеялась.

– А что – я? Я просто не хочу сойти с ума.

– Расскажи, – коротко попросил он. …И она на едином дыхании рассказала ему, как пришла домой в одиннадцать утра и, открыв дверь, обнаружила буквально на пороге квартиры трупы отца и матери.

Прибывшая через полчаса бригада следователей и куча невесть откуда появившихся родственников и коллег отца по работе показалась ей просто никчемным шумом и беспорядочным мельканием рук, ног и соболезнующих лиц. Все для нее уже кончилось.

Она никогда не питала чрезмерной любви ни к своему высокомерному отцу, жуликоватому и нечистому на руку воротиле теневого бизнеса, ни к матери, истеричке и самодурке, но все же… Это были единственные близкие люди на всей земле.

– Мне сказали, что их убили прямо в квартире и что человек, который сделал это, вошел туда до них, открыв дверь какими-то отмычками, – медленно произнесла Алиса. – Этот следак еще сказал, что, по всей видимости, работал классный спец… дескать, видно по почерку. Почерк! Вот он и расписался на лбах моих родителей!

Свиридов, похолодев, опрокинул в рот только что принесенную ему текилу, которую он терпеть не мог.

Таких совпадений не бывает! Просто потому, что не может быть!

Но одно из таких несуществующих совпадений сидело лишь в метре от него…

Вот эта девочка.

Да, совпадение – потому что во всей огромной Москве она наткнулась на единственного человека, который смог бы назвать ей имя убийцы.

Это он, Владимир Свиридов, уничтожил семью этой девочки с такими широко распахнутыми горькими глазами и тихим, раздавленным голосом!

Это он, и никто другой!

– Прости, – дрогнувшим голосом сказал Владимир. – Наверно, мне лучше уйти. Я не знаю… как…

Он попытался подняться, но девушка, схватив его за руку, заставила сесть на место.

– Не уходи! Я даже не знаю, кто ты такой и откуда… но не уходи… Я не могу остаться вот так… чтобы… Не надо, Володя…Они ушли из этого клуба в три часа ночи и пошли прямо к Владимиру.

На его служебную московскую квартиру, которую оплачивало ведомство, приговорившее к смерти бизнесмена Владимира Казимировича Бжезинского, отца Алисы.

Владимир никогда не забудет, как они шли по ночным улицам, не замечая луж и время от времени прыгая обеими ногами в хлещущие ручьи так, что брызги летели во все стороны…

– Я так прыгала в детстве… на Черном море… – обронила Алиса. – Только что прошел теплый дождь, и я скакала по этим лужам и до крови расшибла ногу, а папа взял меня на руки и отнес в домик…

Сложно даже предположить, что в эту секунду творилось в душе Владимира. Бесспорно, он знал, что отец Алисы был бесчестным дельцом, который раздразнил спецслужбы и потому получил вполне заслуженную пулю в лоб…

Но когда видишь влажные и совсем еще юные глаза дочери тех, кого только недавно отправил на тот свет…

А потом – потом ничего не было.

Ничего из того, что так красочно демонстрируют в дешевых душевыворачивающих триллерах.

Ничего.

Ни взрыва страсти, до предела обостряемой несчастьем и горьким привкусом непоправимой утраты на губах. Ни шекспировских монологов о ненависти и любви…

– Вот так, Алиса…

– Вот так, Влодек.

Они не говорили о себе. Пытались не думать о возникших на пепелище боли – с одной стороны – и невозможности говорить откровенно – с другой – отношениях, так смахивающих на какой-то совместный психоз.

Они просто молча сидели у окна свиридовской квартиры и пили давно остывший кофе, дотлевавший на губах бессонной горечью, от которой хотелось плакать.

Это было так завораживающе, что Свиридов невольно почувствовал: он не сможет оторваться от этой девушки. Точно так же, как не сможет к ней прикоснуться.

Только время позволит ему сделать это. И она, Алиса, она тоже чувствовала, что этот человек, которого она назвала самым красивым мужчиной в своей жизни… что он не мог встретиться ей просто так.

Их свело вместе то, что обозначают до слезливости банальным и до банальности слезливым: дескать, сама судьба протянула руки, чтобы пересечь ваши пути.

Никакой любви с первого взгляда.

Никакого успокоения.

Просто – способ увести себя от засасывающих в трясину мыслей.

А наутро, когда слепой, по-детски беспомощный серый рассвет начал неуклюже тыкаться в окна и тереться о стекла ветвями облетевших тополей, как преданный щенок трется о ногу хозяина… Владимир неловко коснулся губами щеки буквально провалившейся в сон девушки и произнес:

– Ну что ж… пусть я потом буду думать, что у меня белая горячка и что я редкий дурак… Но только мне кажется, что она будет моей женой. Ничего не могу сделать по-человечески… …Свиридов никогда не бросал слов на ветер и в тот же день, повинуясь какому-то непреодолимому императиву всего своего существа – перевернуть, изменить что-то в слепой и бездарной своей жизни! – они стали мужем и женой.

Просто взяли да пошли в ЗАГС и поставили в паспортах мертвые и ничего не значащие черные штампики.

И потом Алиса стала жить у Свиридова, не зная, кем является человек, которого она знала только сутки и которого так категорично, отшвырнув скулящие сомнения, избрала себе в мужья.

Да, это просто пародия на плохую мелодраму, – думал Владимир позднее, когда судьба развела их. Пародия – если бы все было не так обжигающе жутко и не могло произойти на самом деле.

Но в конце концов каждый человек имеет право хотя бы на одно безумство за всю свою жизнь. И офицер элитного отдела спецслужб не исключение…

Глава 3

Жизнь за жизнь Свиридов некоторое время неотрывно смотрел на Алису, а потом выпил протянутый ему стакан водки и сказал таким тоном, словно они расстались только вчера и при самых обыденных, повседневных обстоятельствах:

– Ну… как ты, Алька?

– Ничего, – медленно ответила она, не глядя на Владимира и не снимая руки с мощного плеча своего спутника. – А ты, я смотрю, не так процветаешь, как прежде?

– Почему ты так решила?

– Просто раньше ты не был на побегушках у таких уродов, как вот эти, – она кивнула на горланящее сборище, – напротив, они были на побегушках у тебя.

– Нет, я в порядке, как говорят в американских боевиках крутые парни после того, как прошибут своей башкой пять стен, размолотят кулачищами десятки черепов и уложат из автомата пару сотен злых и нехороших хулиганов, – ответил Владимир. – Можно сказать, моя жизнь… ну просто песня.

– Какая песня? Свиридов хитро прищурился, притаив в глазах, как клинок в ножнах, горькую, печальную иронию, и после короткой паузы ответил:

– Знаешь такую – «полковнику никто не пишет, полковника никто не ждет»? Милая песенка, правда?

– Да, – ответила Алиса. – Понятно.

– Давно ты в Калиниграде?

– Да нет… не очень. Выпьем?

– Выпьем, – машинально ответил Владимир.

– Только не здесь. Ты посмотри на этих орангутангов, – презрительно сказала Алиса и покосилась на сидящую прямо на столе в нескольких метрах от нее довольно миловидную и совсем еще юную девицу лет восемнадцати, рот которой нафаршировывал клубникой здоровенный амбал с лицом сторожа звероводческого хозяйства где-нибудь этак на Таймыре.

– Да я уж третью неделю любуюсь на это пиршество фауны. Но в таком количестве и концентрации, признаться, видеть не приходилось.

– Э-э-э… Алиска… – внезапно обернувшись и попутно свалив два блюда, вазу с фруктами и два бокала с героиновым пойлом на колени своему собутыльнику, промямлила восемнадцатилетняя дама на столе. – Ты че… типа срыгивать собралась отсюда?..

– Пойду прогуляюсь. А что?

– Ты мне это, Алиска… не вздумай св-в-валить. Ты же бате слила, что типа за мной присмотришь… типа чтобы непоняток не было. А то я вот…

Конец фразы был съеден вместе с изрядным количеством клубники, которую горстью отправил в рот вульгарной малолетки «сторож звероводческого хозяйства».

Закрыв таким образом ей рот, гоблин налил огромный бокал – чуть ли не на пол-литра – вина и протянул Алисе:

– На-ка, Алиска.

Свиридов невольно побледнел: выпей Алиса предложенное ей вино, она немедленно ужабилась бы в хлам, как то красочно определял Фокин.

Свиридов взял молодую женщину за локоть и негромко произнес:

– Не надо пить. Пойдем отсюда.

– А ты… вообще уткнись, халдей, – попытался было приструнить инициативного работника общепита собутыльник вульгарной девицы, но Свиридов только отмахнулся от него, как от назойливой мухи.

Они вышли на палубу. Парень с благообразным лицом, бывший, по всей видимости, личным охранником Алисы, последовал за ними на некотором расстоянии.

– Нахальная леди, – произнес Владимир. – Что-то я ее тут раньше не видел, но ведет себя, как будто в собственном доме.

– А она и есть как в собственном доме, – негромко проговорила Алиса. – Вся эта богадельня принадлежит ее почтенному папаше.

– Понятно. Честно говоря, я до сих пор не знаю, кто владелец этой посудины.

– А ты про него сегодня много слыхал. Всякие байки про глистов из задницы таджикского ослика как средство для кардинального похудания.

– Я так и думал, что это реальное лицо из местных толстосумов и толстопузов.

– Куда уж местнее. Котов Филипп Григорьевич. Он же Кашалот. Это его «шестерки» тут куражатся.

– Это сборище – Кашалотова братва?

– Ну да. Это так… «бычки». А настоящая Кашалотова братва по прокуратурам, администрациям губернатора да по Законодательным Собраниям заседает. Не говоря уж о всяких там ГИБДД и налоговых полициях.

– Милый и законопослушный гражданин, – тоном резюме проговорил Владимир. – Понятно. Но как ты-то попала в это привилегированное общество?

Алиса покосилась на Владимира и, неопределенно пожав плечами, посмотрела на выползшего из зала ресторана бритоголового молодого человека, которого буквально тащили под руки его собутыльник и дама, раскрашенная так интенсивно, что не представлялось возможным определить, сколько ей лет.

Молодой человек, судя по всему, допившийся до кондиции, в которой не станет находиться ни одна уважающая себя свинья, перегнулся через борт и начал усиленно загрязнять водную стихию разноцветными рвотными массами.

– Так, ладно… Не будем об этом… Какие у тебя планы на вечер? – быстро спросил Владимир, чувствуя, что его – неожиданно для него самого – по коже продирает искристый мороз почти мальчишеского волнения. Давно… давно ему уже не приходилось чувствовать подобное.

– Планы на вечер? Ну… ты же слышал… мне отсюда никуда нельзя. Да и мои сопровождающие меня не отпустят.

Владимир покосился на застывшего у борта здоровяка с культурным лицом библиотекаря-тяжеловеса и откликнулся:

– И что?

– Да ничего. – Алиса прислонилась к борту, а потом, приблизив к Владимиру свое бледное лицо с темными зеленовато-серыми глазами, проговорила, слегка понизив голос:

– Ты помнишь, что я спасла тебе жизнь?

– Спасла?

– Я хотела сказать, что… ты помнишь, что я сохранила тебе жизнь, когда… когда по всем понятиям ты был достоин смерти?

– Когда это ты стала жить по понятиям?

– Не придирайся к словам, – строго произнесла Алиса. – Я не о тех понятиях, о которых ты подумал.

– Прости. Я не хотел тебя обидеть. Конечно, я все помню, Алька.

– Ну, так вот, – сказала Алиса. – Я сохранила твою жизнь, а теперь ты… Теперь ты помоги сохранить мне мою.

* * *

Конечно, Владимир прекрасно помнил, что имела в виду Алиса, когда говорила о сохранении его жизни и о том, что он был достоин смерти.

Такое не забывают. …Они прожили с Алисой даже не неделю – шесть дней. Потом грянул расстрел Белого дома, в события вокруг которого был активно вовлечен Свиридов. И Владимир исчез из жизни Алисы на несколько лет.

В девяносто восьмом они встретились на вилле Валерия Маркова – саратовского авторитета по прозвищу Китобой. Валерий Леонидович был известным бизнесменом, который располагал весьма эффектным рычагом воздействия на конкурентов.

Этим «рычагом» был суперкиллер, известный под именем Робин, или Стрелок.

В это же время Алисе удалось узнать, что ее родителей отработал именно киллер Робин. Но его паспортных данных она не знала.

Впрочем, ФСБ (естественно, сотрудничество не носило официального характера) за весьма значительную сумму помогло вычислить место нынешней дислокации убийцы ее родителей.

Вот со всем этим Алиса и отправилась в Саратов, чтобы уже на месте узнать, как можно выйти на Робина и познакомиться с ним поближе.

На Китобоя надавили, и он вынужден был дать согласие на сдачу своего суперкиллера: он пригласил его на свою загородную виллу на торжество к дню своего сорокалетнего юбилея. На юбилее он должен был указать на человека, который носил звучное имя староанглийского героя Робин Гуда.

Но, не успев этого сделать, он погиб в своем роскошном бассейне в результате взрыва, подстроенного ему какими-то «доброжелателями».

Личность киллера по имени Робин продолжала оставаться неизвестной.

И, тщательно проанализировав всю имеющуюся у них информацию и подытожив свои наблюдения за гостями Китобоя, Алиса и ее куратор из ФСБ майор Шепелев, он же Ян, пришли к выводу, что Робин – это священник Воздвиженского храма Саратова отец Велимир.

В миру он звался Афанасием Фокиным.

Шепелев и Алиса Смоленцева предъявили ему обвинение, но Фокин не смог ни опровергнуть его, ни подтвердить: события стали развиваться так бурно, что никто не успевал отслеживать их и анализировать.

Но вот настал момент, когда Алиса, Фокин (точнее, его бесчувственное тело) и Владимир Свиридов остались одни.

– Твой лучший друг – убийца, Влодек. Он наемный убийца, – с усилием произнесла Алиса. – Он раньше работал в спецотделе Главного разведуправления… «Капелле»… может, слыхал? Ты же тоже в каком-то спецназе служил, да, Влодек?

Свиридов кивнул, не сводя с нее внимательного, цепенеющего взгляда. – Помнишь, когда мы встретились с тобой тогда, в ночном клубе… много лет назад? Ты еще сидел мрачный и пил все подряд. В тот день тебе исполнилось двадцать восемь лет. Ведь помнишь?

– Да, конечно, Алька, – машинально проговорил Свиридов, уже холодея от предчувствия того, что угадал следующие слова Алисы. – Конечно, помню.

– Так вот, накануне убили моих родителей. Застрелили в упор. Я… я долго искала того, кто сделал это… И все пыталась понять, кто и за что… я даже училась в школе при… при… в общем, я нашла этого человека. Этого убийцу. В документах «Капеллы» он числится как… и здесь, в этом городе, он известен как Робин.

Несмотря на все самообладание Владимира, он вздрогнул, почувствовав, как волна смешанного с будоражащей тревогой леденящего ужаса продрала позвоночник, высекая искры мурашек на коже. Побледнел как полотно и, не справившись с собой, сказал что-то совершенно неуместное:

– А не выключить ли нам свет? Очень жарко… то есть я хотел сказать… очень ярко.

Алиса, словно не услышав этих слов, нервно облизнула губы и проговорила, понизив голос почти до шепота:

– Так вот, Влодек… моих родителей убил он, Фокин. Я спросила у него это сегодня прямо в лицо, и если бы ты видел эту гримасу, что появилась у него… До этого момента я еще сомневалась, но такого выражения лица не может быть у человека, который невиновен.

Свиридов молчал.

Он просто не знал, что должен и что не должен говорить. Конечно, он прекрасно понимал, по какой причине так изменился в лице Фокин. Афанасий знал истинного убийцу Владимира Казимировича и Марины Алексеевны. Тогда это не было преступлением, потому что было просто исполнением долга. Бжезинский был нечистоплотным и максимально криминализированным дельцом, по которому плакала тюрьма.

Но теперь – перед ним, их убийцей, сидела дочь этих людей.

Его, Свиридова, жена…

Их разговор был неожиданно прерван. По приказу майора ФСБ Шепелева Алису и Владимира безжалостно бросили в подвал, обрекая на голодную смерть.

Шепелеву были не нужны лишние свидетели. Ему был нужен только киллер по прозвищу Робин, которым он продолжал ошибочно считать Афанасия Фокина.

И он увез его с виллы Китобоя. Можно сказать, похитил.

А потом… Потом для Владимира и Алисы был побег из того мрачного каменного склепа, в который их бросили люди Шепелева, и головокружительная гонка за машиной с Афанасием… Были ярость и азарт погони… а потом перестрелка, короткая схватка на обочине и полные торжествующей злобы слова «псевдо-Робина» Фокина, опрокинувшего на землю майора Шепелева:

– Не того искал, придурок!

Шепелев тогда оторвал от земли перепачканное в пыли лицо – Свиридов никогда не забудет этого ошеломленного выражения! – и тихо спросил у подошедшего Владимира, словно не замечая стоящей за его плечом Алисы:

– Кто вы… такой?

За Свиридова тихо ответил Фокин:

– А это и есть Робин. Тот самый суперкиллер, о котором вы так много слышали. Что ему стоило расправиться с вами, а, майор? Ведь он – тот самый… а вовсе не я. Китобой сдал тебе не того.

– Это правда? – хрипло спросил Шепелев.

И тогда Владимир, не оглядываясь на застывшую Алису, которая, вероятно, еще думала, что ей отказывает слух, чувствуя, что только одно слово может спасти и очистить его хотя бы перед лицом самого себя, уронил:

– Да.

Шепелев покачал головой и, подняв на Свиридова холодный, стеклянный взгляд, вдруг рассмеялся.

– Ты что? – опешил Фокин.

– Сами догадайтесь…

Свиридов, повернув голову, увидел Алису, которая стояла, широко расставив ноги, и целилась в его, Владимира, голову.

– Сколько же лет ты мог мне врать? – тихо проговорила она. – Теперь все ясно… Как же я сама не поняла столь очевидное? Господи, ведь у меня было предчувствие, что все это неспроста… та встреча в ночном клубе, тот разговор и потом… ведь есть же бог на земле. Значит, это ты, Влодек… значит, это ты убил моих родителей?

– Да.

Наибольший эффект слова Алисы оказали, кажется, на Фокина.

Он сдавленно простонал и, схватившись руками за голову, опустился на землю:

– Ой, какой же я дурак… я забыл…

– Ничего, Афоня, – не двигаясь с места, проговорил Свиридов. – Ты сказал правду. Если бы это не сказал ты, пришлось бы говорить мне, но не при таких благоприятных условиях.

– Бла-го-при-ят-ных? – выдавил Фокин.

– Смотря для чего, – внезапно заговорил Януарий Николаевич. – Для Алисы Владимировны они, например, как нельзя более благоприятны. Алиса Владимировна… ведь вы же так долго искали убийцу своих родителей. Истратили на поиски целое состояние. По сути исковеркали свою жизнь. И вот теперь он стоит перед вами и подтверждает, что это он выполнил заказ спецслужб. Почему же вы медлите?

– Володя, можно, я его пристрелю? – сквозь зубы спросил Фокин.

Свиридов не ответил. Он смотрел в источающие пламя глаза Алисы и думал, что вот так, от руки женщины, которая если и не любила, но, во всяком случае, помнила о его существовании долгие годы, – вот так умирать обиднее всего.

– Да… я бывший киллер «Капеллы», – хриплым голосом произнес Свиридов. – Да и сейчас, откровенно говоря… мои занятия не сильно изменились. Вот поэтому я и не сумел вернуться к тебе после участия в штурме Белого дома. Именно поэтому меня вычеркнули из списка живых, поместив мою фамилию в список погибших.

– Ты меня уничтожил, Влодек, – твердо сказала Алиса. – Уничтожил. Оказывается, все эти годы я искала тебя с помощью вот этого человека… Он тоже предал меня, но не так больно, как ты.

– У нас нет времени для душещипательных бесед, – жестко проговорил Свиридов. – Через пару минут здесь будут менты. Так что решай, кто из нас предал тебя больней… как ты говоришь. Потому что один из нас не должен оставаться в живых. Тот, кто выживет, спишет вину за перестрелку на мертвого и…

– Хватит, – перебила его Алиса. – Майор, подойдите сюда. Как вы думаете… кого мне пристрелить? – тихо и зловеще проговорила она, медленно вдавливая курок нацеленного в голову Свиридову пистолета. – Его или вас, который, кажется, собирался сгноить меня в бункере, где было обнаружено что-то очень интересное.

– Обоих, – за Шепелева ответил Владимир.

И тогда грохнул выстрел.

Но за считанные доли секунды до того, как он прозвучал, молниеносным движением Алиса перевела дуло пистолета со Свиридова на Шепелева.

Майор ФСБ беззвучно упал на землю…

– Не могу, Влодек, – тихо проговорила Алиса. – Пусть тебя убьет кто-нибудь другой. Не могу…

И она снова ушла из жизни Владимира, как он тогда думал, навсегда.

И вот теперь она стояла перед ним, а в его ушах еще отдавались негромкие и такие, казалось бы, спокойные и выдержанные слова:

– Я сохранила твою жизнь, а теперь ты помоги сохранить мне мою.

Свиридов, немного помолчав, спросил:

– Чем я могу тебе помочь?

– Поговорим позже, – сказала она. – Та-а-ак… А это, кажется, к тебе.

И она выразительно посмотрела поверх плеча Свиридова на направляющуюся к ним группу бритых граждан в сильном подпитии.

– А вон он… офффицьян-н… – протянул один из них, тыча пальцем в направлении Владимира, – а то смотрю, один там только на подпаске у наших… Че за дела?!

Это он выкрикнул уже непосредственно в лицо Свиридову, ошеломив того децибелами и винно-водочным напалмом изо рта.

Из-за спины наглеца вынырнул вездесущий Мосек, который, по всей видимости, был еще пьянее своих товарищей, и заплетающимся языком брякнул:

– А этот-то… он и раньше бере…гов не чуял… поляны не сек. Я чего-то не… допираю, братва: он что из себя корчит: метрдотеля пы…пыринца Конде?

Владимиру первый раз приходилось сталкиваться с отморозком, который мог выговорить слово «метрдотель», да еще и слышал о принце Конде. Поэтому Свиридов широко улыбнулся и проговорил:

– Одну минуту, ребята… иду.

«Ребята» переглянулись.

– В натуре… он, кажется, не понял. Ты хоть просек, с кем базаришь?

– Прекрасно вижу, – выразительно сказал Владимир, смерив красноречивым взглядом красные рожи братков.

– Не, ты не понял… ты не сюда смотри. Ты туда смотри… – И один из парней ткнул пальцем в Алису. – Ты вот сюда смотри…

– Шел бы ты, Витечка, до дому до хаты, – не выдержала та. – Мне нужно поговорить. А будешь много базарить – скину Филиппу Григорьевичу, что ты начал борзеть. Сам знаешь, что тебя быстро на ноль умножат, сявку.

Владимир едва не расхохотался, увидев, как тут же стушевался упомянутый Витя. Даже чрезмерное количество принятого героинового «винца» и самопальной водки не давало ему набраться храбрости и, выпятив грудь, молодецки гаркнуть: «Да клал я на тебя и на твоего Филиппа Григорьича, жаба!»

Зато Мосек, который, как уже было заметно многократно, за словом в карман не лез, подскочил к Владимиру и, схватив того за рукав белой рубашки, дернул так, что послышался треск рвущейся ткани, впрочем, немедленно заглушенный мосековскими обертонами:

– Да ты че, бля?! Да ты, в натуре, чисто гонишь?! Пацаны, по ходу, этот баран типа не рулит… надо его, в натуре, наказать!

Гоблинарии всех видов и мастей удивительно любят включать в свой незатейливый лексикон глагол «наказать». Вероятно, полагают, что это придает основательности и солидности их речи, однообразно испещренной всяческими «чисто», «ебть», «в натуре» и прочими «типа».

Но Мосека снова урезонили.

Подошедший охранник Алисы, не сводивший глаз со всей этой мизансцены, спокойно взял недомерка за плечи, развернул на сто восемьдесят градусов, а потом напутствовал таким пинком, что бедняга, неловко икнув, выписал в воздухе незамысловатую траекторию и только чудом разминулся с выходящей из ресторана… той самой девчонкой, что, по словам Алисы, была дочерью Кашалота.

Ее сопровождали двое парней.

Девица, ковыляя и виляя бедрами самым невероятным образом – потому как была пьяна, да еще волокла сползавшую с ноги туфлю, – приблизилась к Алисе и Владимиру и, прищурив левый глаз, почти пропела:

– А-а-а… воркуешь, Алиска? А что скажет папаша, ты не подумала… курица?

– Замолчи, жаба! – неожиданно резко прервала ее Алиса, а потом, жестом велев уже стушевавшимся браткам отойти, кивнула на Владимира и негромко произнесла:

– Вот это тот самый человек, который нам нужен.

По лицу пьяной девицы, калейдоскопически сменяя одно другим, промелькнули несколько выражений: недоумение, досада, удивление. Наконец, подозрение, быстро сменившееся все тем же презрительным недоумением.

– Вот он? – недоверчиво протянула она. – Ресторанный… служка?

– Да. А чем он тебе не подходит, Ленок? – подделавшись под вульгарный тон девчонки, насмешливо спросила Алиса.

Лена, переведя взгляд на Свиридова, захихикала, а потом, фамильярно похлопав Владимира по щеке, нараспев произнесла:

– Да… мужчинка очень даже… ничего. Милашка. Но вот только он не…

– Он не!.. – перебила ее Алиса. – Он вполне соответствует, поверь мне. И вообще, бесценная Елена Филипповна, идите лучше к вашим болванам и забавляйтесь дальше. Не мешайте.

Слово «бесценная» было произнесено особенно выразительно. Лишь через несколько дней Владимир до конца осознал, какие смысл и эмоции вкладывала Алиса в это – ключевое для всех последующих бурных и запутанных событий! – слово: «бесценная».

Глава 4

От китобоя к кашалоту – Шалавистая дочка у Кашалота. – Свиридов пристально посмотрел на мрачную Алису и добавил: – Но с ней-то понятно… она дочка. А вот ты в каком качестве состоишь при господине Котове?

Алиса пожала плечами:

– Как тебе объяснить…

– Словами.

– Думаю, здесь не лучшее место, чтобы объяснять тебе что-либо. Поедем отсюда.

– Я на работе, – сухо сказал Свиридов, но, взглянув на окаменевшее лицо Алисы, рассмеялся и быстро поправился:

– Да шучу я, Алька. Конечно, я отсюда немедленно сваливаю. Вот только предупрежу Афанасия, что ему теперь нужно работать не только за себя, но еще и за того парня… то есть за меня. Ты, конечно, помнишь такого здоровенного бородатого священника, которого ты видела на вилле Маркова и приняла за Робина?

– Он здесь?

– Ну да.

– Только не говори мне, что это тот огромный толстяк с плечами борца-тяжеловеса… Тот, который сейчас работает с тобой на пару в ресторане.

– Совершенно верно.

Алиса едва сдержала истерический смех: вероятно, она вспомнила, что именно этого растолстевшего, обрюзгшего и постаревшего человека она приняла за неуловимого и безотказного киллера.

– Пойдем отсюда, – сказала она. – У меня тут в нескольких километрах загородный дом… поедем туда. Обсудим… -…вспомним старое, – договорил он.

Алиса серьезно и грустно посмотрела на Владимира и молча кивнула. …Но уйти без приключений им не удалось. Свиридов уже занес ногу, чтобы шагнуть на широкий трап, соединяющий корабль-ресторан «Лисс» с пристанью, как на палубу бодрячком выкатился Семен Аркадьевич Вейсман по прозвищу Пейсатыч. Увидев, что штатная единица персонала его ресторана возмутительно покидает место работы во время самой что ни на есть ударной вахты, он подлетел к Владимиру и, ухватив его за рукав, рявкнул:

– Але, братец, ты куда это собрался? Ты че… совсем, что ли, обалдел? Нам же потом проблем не разгрести, если что! А это что с тобой за бабенка? – подозрительно уставился он на Алису. – Погоди… это что же такое?

Его пальцы пробежали по порванному рукаву свиридовской рубашки, и он воскликнул:

– Это ты что же… рубашку порвал? Не, ну ты в самом деле совсем уже…

Владимир открыл было рот, чтобы ответить, и, судя по выражению его лица, ответить с предельной дерзостью, но сделать этого не успел.

Чудовищный вопль разорвал воздух, и на палубу с кошмарной скоростью, которой позавидовал бы рекордсмен мира в беге на двести и четыреста метров Майкл Джонсон, выскочил… Мосек.

Его лицо было окровавлено, под глазом красовался здоровенный кровоподтек, быстро оплывающий фиолетовым, а разорванный пиджак, который и без того был ему велик, теперь свисал с плеча, как рубище с огородного пугала.

За ним на палубу выскочили двое.

В бегущем первым Владимир узнал одного из тех амбалов – кажется, его звали Колян, – что вместе с Моськом приходили сегодня давать ценные указания. В руке этого милейшего человека красовался здоровенный нож, на лезвии которого Свиридов внезапно обострившимся зрением рассмотрел надпись: «Белая Русь».

По всей видимости, это замечательное «перо» было изготовлено на зоне.

Второй – как раз ухажер Лены Котовой, который кричал Свиридову «уткнись, халдей!» – и вовсе был с пистолетом. Бандит выстрелил вслед ринувшемуся по палубе Моську.

По всей видимости, длинный язык последнего все-таки довел паренька до беды.

Гоблин не попал в Моська, но звук выстрела предельно увеличил скорость многострадального трепача.

Мосек пробежал по палубе метров тридцать по прямой, потом буквально слетел с лестницы и бросился бы в воду, если бы не увидел спусковой трап. …Теперь он мчался прямо на Владимира. Было непонятно, как этот маленький коротконогий человек умудряется удирать от верзил, которые были как минимум на две головы выше его.

– Вот это да… – изумленно выдохнула Алиса.

Мосек уже подбежал к трапу, но тут его ноги то ли заплелись – все-таки, судя по отдельным признакам, он был мертвецки пьян, – то ли он просто споткнулся, но, так или иначе, он упал, и бегущий первым Колян двумя или тремя огромными шагами настиг его.

Взлетел в воздух нож, и пришел бы конец несчастному Моську, не вмешайся во все происходящее Владимир.

Он оттолкнул директора ресторана, загородившего ему проход обратно на корабль, и одним длинным прыжком достал Коляна.

Рука последнего с крепко зажатым в ней отточенным клинком уже начала свой стремительный разбег к телу вытянувшегося на палубе Моська, но Владимир перехватил запястье Коляна и сжал его так, что тот взвыл, а потом, одним коротким движением выкрутив тому руку, заставил выронить нож.

Подбегавший сзади ухажер Лены Котовой, вероятно, не успел даже толком разобрать, что же, собственно, произошло и как могли возникнуть проблемы у Коляна, если перед ним оказался какой-то жалкий официантишка… Но домысливать все это ему пришлось уже за бортом, потому что он машинально вскинул пистолет на Свиридова, а Владимир, которому почему-то не понравился такой поворот событий, просто выбил оружие из рук бандита.

Причем таким сильным ударом ноги, что амбал полетел вниз, в темную воду, вслед за своим пистолетом с интервалом в доли секунды.

– Поехали отсюда! Быстро! – решительно сказал Владимир и, полоснув взглядом по скорчившемуся у перил перепуганному Пейсатычу, врезал злобно поднимающемуся с палубы Коляну с такой силой, что тот свалился в Балтийское море вслед за своим подельником.

Мосек, зажимая ладонью льющуюся из плеча кровь (значит, зацепили ему не только личико), подскочил к Владимиру и с трудом просипел:

– Меня… меня с собой возьми. Они… щас кончат меня… кончат по-любэ.

– Где твоя машина? – увлекая за собой Моська и Алису, спросил у последней Владимир и оглянулся: из внутренних помещений корабля-ресторана уже повалили на шум подвыпившие братки.

– Там, – тяжело дыша, бросила Алиса, указывая на стоящий среди многочисленных припаркованных к «Лиссу» иномарок черный «Хендэй соната». – Только… только я на нем сюда с Мишей приехала… Ты его видел…

– Ну и что?

– Так у меня ключей нет.

– Гос-с-споди… – процедил сквозь зубы Владимир и, наклонившись, на ходу подобрал с земли ржавый гвоздь и узкую и тонкую полоску металла – очевидно, обломок детали одного из пущенных на металлолом списанных судов. – Проблема кошмарная, что и говорить…

– Быстрее… – лихорадочно бормотал Мосек, в паническом ужасе оглядываясь на богато иллюминированный «Лисс». – Быстрее, ради бога… как-нибудь машину… ее…

– Ага… вспомнил о боге? – заметил Свиридов, склоняясь к дверце «Хендэя».

Алиса, обернувшись, взглянула на корабль. По его трапу уже сбегало несколько братков – вероятно, из числа наиболее резвых и соответственно наименее пьяных.

– Влодек, ты сможешь открыть без ключей? – быстро спросила она. – А то ведь они в самом деле… убьют этого бедного Моська. Да и тебе не поздоровится.

– А у тебя депутатский иммунитет от членовредительства, не иначе, – услышала она иронический голос Владимира и тут же почувствовала его прикосновение. – Садись давай, Алька!

– Как… ты уже открыл?!

Мосек, орошая кровью салон, буквально рухнул на заднее сиденье и выкаченными от ужаса глазами взглянул на толпу братков, которые были уже в нескольких метрах. Сверкнуло оружие, щелкнули предохранители, но тут чей-то повелительный голос раскатился на всю пристань:

– Не стрелять, болваны! Там же Алиса!

– Да хоть миеллофон… – начал было кто-то с детства знакомый с фильмом «Гостья из будущего», но его голос потонул в визге шин стремительно сорванной Свиридовым с места «Хендэй сонаты»…

* * *

– Куда едем?

– Я же сказала, что… а, ну да. Езжай прямо по этому шоссе. Там будет левый поворот… а потом я покажу.

– А что с этим делать? – произнес Владимир, глядя на корчившегося от боли Моська, с которого, кажется, сошел весь хмель.

– В больницу его, что ли… – неопределенно проговорила Алиса.

– Нельзя мне в больницу… – прогнусавил тот. – Найдут… и тогда кранты.

– Что они тебе там зацепили? – спросил Владимир.

– Рожу раскроили…

– Это я сам вижу. Не могу сказать, что твоя внешность сильно ухудшилась. С такой-то пачей… – скептически протянул Свиридов. – А кровь откуда хлещет?

– Да этот мудила Колян пером зацепил… руку. Пошевельнуть не могу, – пожаловался Мосек.

– Сильно?

– Да идет кровь…

– Останови, Влодек, – сказала Алиса. – Я пересяду. Надо же ему руку перетянуть и рану обработать. А то у него уже весь пиджак кровью пропитался, я смотрю. Как еще только держится…

– Это героин, – пояснил Владимир, притормаживая машину, чтобы Алиса могла пересесть.

– Ты че… я не… – изумленно квакнул Мосек с заднего сиденья.

– Ты не понял, – сказал Владимир. – Ты вино пил?

– П-пил.

– Ну вот. А мы его из цистерны нацедили, в которую один гражданин во время мусорской облавы скинул пакет с героином. И теперь вот… Сам понимаешь, не выкидывать же.

– Так вот ты почему нам так втулял это винище! – разъярился Мосек, позабыв даже о ране. – Ну ты…

– Завали табло, как тебе в свое время советовали старшие товарищи, – спокойно перебил его Владимир. – Ты, кажется, уже получил за свой длинный язык, так сиди теперь и молчи. Кстати, за что это они тебя так рьяно вознамерились в расход пустить, а?

Мосек открыл было рот, чтобы ответить, но тут Алиса, уже снявшая моськовский пиджак и разорвавшая рукав его рубашки, насквозь пропитавшийся кровью, приложила к ране дезинфицирующий ватный тампон, и страдалец утробно взвыл от боли.

– Не ори!

– Так жжжж… жжет же! – мученически зажужжал Мосек. – А-а-а-а! Ой-ой-ой!

– Да не ори ты!

– У-у-у-у, бля-а-а! Больно же!!!

Вопли маленького гоблина продолжались до тех пор, пока Владимир не обернулся и самым что ни на есть выразительным тоном не пообещал выкинуть Моська на обочину, если тот не прекратит этот кошачий концерт.

Мосек угомонился и теперь только изредка мычал и кусал губы…

– Что теперь с ним делать будем? – спросил Свиридов, когда Алиса закончила перевязку.

– А что с ним делать? Сегодня переночует у меня в доме, а потом посмотрим. Утро вечера мудренее.

– А его друзья не пожалуют к тебе в гости?

Алиса презрительно усмехнулась:

– Эти-то? Да нет… можешь быть спокоен, Влодек. Если только, конечно…

– Что?

– Да нет, ничего.

– Да уж если начала – договаривай.

– Если только не приедет сам Котов, – угрюмо выговорила Алиса и тут же поспешно добавила: – Но он приедет только завтра… Он сейчас, кажется, по делам в Германии.

Владимир медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом, произнес:

– Насколько я понимаю, ты с Котовым на короткой ноге… Так, Алька?

– Куда уж короче… можешь не сомневаться! – не удержался Мосек, а потом препоганенько захихикал.

Свиридов резко затормозил машину – так резко, что Мосек врезался головой в подушку переднего сиденья и, кажется, прикусил язык, а Алису едва не швырнуло головой в боковое стекло.

А Владимир обернулся и, схватив Моська за короткие, ежиком, рыжеватые редкие волосы, выразительно проговорил, отпечатывая, как дырки каблуком в свежеукатанном асфальте, каждое слово:

– А. Тебе. Сука. Я. Кажется. Сказал. Молчать. Еще. Одно. Слово. И. Тебе. Колян. Покажется. Попечителем. Частной. Богадельни. На. Доброхотных. Даяниях. По. Сравнению. С Тем. Какую. Жизнь. Устрою. Тебе. Я.

И он оттолкнул незадачливого болтуна так, что тот стукнулся затылком о теперь уже заднее сиденье и мучительно икнул.

Алиса молча смотрела в окно.

– Ладно, – выдохнул Владимир. – Что-то зря я затеял эти чудеса на виражах. Алька… где там твоя дача?

* * *

– Что же ты хотела мне сказать?

Алиса выразительно посмотрела на ковыряющегося в тарелке с клубникой Моська и покачала головой. …Владимир, Алиса и Мосек только что закончили ужинать. Если можно назвать ужином поедание обнаружившихся в холодильнике холодных котлет, нескольких упаковок крабового мяса и замороженной клубники со сметаной.

При этом Мосек больше налегал на пиво, тоже, к несчастью, наличествовавшее в холодильнике.

На пятой бутылке он забормотал что-то невнятное, а потом понес такую чушь, что Владимир вынужден был схватить его за шкирку и водворить в комнату, предусмотрительно заперев ее потом.

Вернувшись к Алисе, Владимир присел перед ней на корточки и повторил:

– Так что ты хотела попросить?

– Прежде всего я хотела бы тебе кое-что объяснить.

– Да, я тоже так думаю.

Алиса облизнула губы и, открыв последнюю бутылку пива, отставшуюся после Моська, нервно отпила из нее, отчего хлынувшая белая пивная пена залила ей колени.

Впрочем, Алиса не обратила на это никакого внимания.

– Ты помнишь, как мы расстались… три года назад? Впрочем, зачем я говорю глупости?.. Тем более что я это уже спрашивала. Конечно, помнишь. Так вот… после этого мне не хотелось жить. Я не стала играть в глупые суицидальные игры, но… Одним словом, судьба забросила меня сюда, в Калининград. Здесь я встретила старого друга моего отца… Не такого жулика, как Владимир Казимирович, царствие ему небесное. Он предложил мне стать его компаньонкой в одном рискованном, но весьма прибыльном – и вполне законном – предприятии. А что мне было делать? Жрать-то что-то надо. Ну, я и согласилась… Еще бы я строила из себя чистопородную сучку, – после некоторой паузы договорила она, и эта грубая по содержанию и по сути фраза прозвучала в ее устах почти что задумчиво-нежно.

Владимир молча размазывал указательным пальцем по блюду несъеденную клубнику.

– Одним словом, все кончилось через несколько недель. Мы вылетели в трубу, причем так, как вылетают в трубу только ведьмы на помеле. Но это еще ничего… Выяснилось, что нам помогли разориться. Мне-то только разориться, а Климентьеву, моему компаньону, еще и помогли умереть.

Свиридов поднял голову от варварски растерзанной клубники.

– Конечно, сработали не так профессионально, как ты отрабатывал заказы Китобоя, – глядя прямо в глаза Владимиру, продолжала Алиса. – Но таких, как ты, больше нет… я уже успела в этом убедиться.

Алиса резко отодвинула от себя бутылку пива – она опрокинулась, и пенящаяся жидкость растеклась по столу и вскоре закапала на пол.

– Одним словом, я осталась без копейки денег над трупом компаньона. Если бы у меня был просто нулевой баланс, так я бы это еще пережила. Так нет же… фирма лопнула и оставила после себя долгов чуть ли не на полмиллиона долларов. В общем, я должна триста тысяч.

Свиридов скривил угол рта и сказал:

– Эх, Алька… где же ты была два месяца назад? Я мог бы дать тебе и не такую сумму… Я имел доступ к кормушке, где крутятся миллиарды. Миллиарды мне, конечно, не по зубам, а вот отхватить миллиончик-другой удавалось. Все-таки на «Феррари берлинетта» рассекал по столице.

– Как у Кашалота…

– Что?

– Я говорю, что у Кашалота тоже есть «Феррари берлинетта», – сказала Алиса. – А сейчас эту миллиардную кормушку для тебя захлопнули?

– Еще бы! Меня, можно сказать, ликвидировали.

– Я вовсе не прошу тебя одолжить эту сумму… -…так сказать, внести взнос в семейный бюджет.

– Можно сказать и так, – после некоторой паузы проговорила Алиса. – Конечно, ты скажешь, что я живу не как человек, на котором висит такой значительный долг… Но только не надо спрашивать, откуда у меня этот дом, «Хендэй», личный охранник и еще многое другое.

Владимир кивнул:

– Я понимаю. Мне не приходилось видеть господина Котова воочию, но я много слышал о его щедрости.

– Ведь это он! – хриплым от внезапно прорвавшейся ненависти голосом выговорила молодая женщина. – Ведь это он… мы были его конкурентами, и вот как он обошелся с нами, этот проклятый Кашалот… Климентьева убили, а меня… меня подложили под эту жирную тушу!.. Жирная потная свинья!

И она буквально содрогнулась от отвращения к Котову и самой себе.

Свиридов наклонился к вздрагивающему плечу Алисы, чуть коснулся его губами и негромко произнес:

– Не надо, Алька… все хорошо. Нет… я понимаю… ничего хорошего в этом нет… Но что я могу для тебя сделать?

– Все.

– Все? Я могу сделать даже больше, чем все, но… что нужно? Отработать Котова?

– Не надо, Влодек. Никого не надо убивать. Все гораздо проще… и гораздо изощреннее.

– Так что же надо сделать?

– Ты помнишь ту девушку, Лену?

– Дочь Котова?

– Да.

– Разумеется. Но только… с женщинами…

– Нет, ты не понял. Ее не нужно убивать. Ее только нужно похитить. Похитить – и все!

– Так, профессию киднепера я еще не осваивал, – протянул Владимир.

– Тебя это смущает? – нахмурилась Алиса.

– Нисколько. Официантом я тоже до позапрошлой недели не работал. «Служил Гаврила в ресторане, а ночью деток воровал…» – пробормотал себе под нос Владимир.

– Что?

– Да это я так… литературные реминисценции. Значит, эту самую Лену Котову следует похитить, а потом затребовать выкуп?

– Совершенно верно. Только тут есть один пункт. Дело в том, что эта Лена Котова сама жаждет быть похищенной.

Владимир передернул плечами:

– Девочка желает шантажировать папулю?

– Вот именно. Ей позарез нужны деньги. Как и мне. Большие деньги…

– Разве Кашалот не спонсирует свое чадо?

– Конечно, но милую Леночку уже не устраивает жалкая штука-другая баксов в месяц. Она хочет полмиллиона. Скромная и непритязательная девочка, правда?

– Губа не дура!

– Конечно… а она сама – дура, причем еще какая. Но все это придумала вовсе не я и тем более не Лена…

– Ах, есть еще и третье лицо? Вскоре окажется, что в этом маленьком заговоре состоит полгорода, и только один наивный Филипп Григорьевич Котов ничего не может понять своей кашалотской головой. И кто же этот мозг киднеперской группы?

– Жена Котова, Анжела. Это третья жена Филиппа. Первую, мать Ленки, он угробил, вторую, кажется, выслал куда-то в Казахстан – с глаз долой, из сердца вон. Эта Анжела – третья. Пока держится на плаву. Стерва, каких поискать, но умная баба. Не чета своей падчерице.

– Хорошенькое дельце! Жена и падчерица собрались выжимать денежки из богатенького папика. Дочки-матери по-новорусски какие-то.

– Тогда уж дочки-мачехи, – усмехнулась Алиса. – Анжела и Лена как раз в этой степени родства.

– А ты в роли первой фрейлины двора?

Алисино терпение лопнуло.

– Если ты собираешься продолжать свои шуточки, то лучше бы я с тобой не связывалась! Да, я любовница Котова, ну и что? А что бы ты, интересно, делал на мой месте, дорогой… мать твою?!

– Молчу, молчу, – быстро забормотал Свиридов, делая виноватое лицо. – Больше не пикну, пока не прикажете, ясновельможная пани.

– Вот и отлично. Когда молчишь, ты умнее выглядишь. Одним словом, единственный человек, которого Котов любит по-настоящему, – это его единственная дочка. Жену он так… терпит, потому что вроде как она умело балансирует на сменах его настроений и умудряется ему не надоесть. Я – это так… игрушка. Думаю, если бы я не понравилась ему как женщина, то как компаньон Климентьева я уже давно входила бы в меню могильных червей. Так вот, мы составили этакий бабский заговор – я, Анжела и Лена. Причем все три друг друга терпеть не можем и сходимся только в двух моментах – на, мягко говоря, неприязни к Кашалоту и на большой потребности в деньгах. Нам оставалось только найти человека, который – за соответствующую мзду, конечно – не побоится всемогущего Кашалота и стянет у него дочку, а потом на некоторое время заныкает ее так, что не найдут ни менты, ни кашалотовские братки, ни ФСБ, вообще… никто. К этому человеку только три требования: квалифицированность, в чем тебе не откажешь. Рисковость – это вроде тоже ты не процедил сквозь пальцы… как совесть, например, – полушутя-полусерьезно добавила Алиса. – Ну и третье…

– Третье – вероятно, самое занимательное, если ты так таинственно понизила голос?

– Нет, просто я вспомнила, что есть еще и четвертое условие. А третье – это солидный и уверенный голос. Нужно ведь будет позвонить Котову и сообщить, что его дочь похищена и ее освобождение обойдется ему… ну, мы взяли максимально круглую сумму.

– Какую?

– Миллион долларов. Нам троим – по триста двадцать тысяч. Триста двадцать тысяч – это как раз та сумма, которая позволит мне погасить долг и не дрожать за свою шкуру, если Кашалот перестанет быть моим поручителем и банки потребуют с меня деньги.

– А оставшиеся сорок тысяч – исполнителю?

– Да.

– Недурной кусочек «зеленого» пирога, – откомментировал Владимир. – Значит, говоришь, дело рискованное?

– Да.

– А что ты там говорила о каком-то четвертом требовании к квалифицированному и рисковому мужчине с солидным и уверенным голосом?

Алиса через силу улыбнулась.

– Четвертое требование – не особо клеиться к Лене, тем более что она любит провоцировать мужиков на это. Ничего хорошего из этого не выйдет.

– Это требование выдвинула, конечно, Елена Филипповна? – усмехнулся Владимир.

– Нет, это требование выдвинула я! – с ударением на слове «я» произнесла Алиса. – Потому что… потому что исполнять все это будешь именно ты, Влодек!

Она на секунду смешалась, а потом снова заговорила, чуть понизив голос:

– Но самое смешное, что тебя в качестве возможного исполнителя подобрала не я.

Свиридов удивленно поднял брови:

– Не ты? А кто же… тогда?

– Анжела.

– Разве она меня знает?

– А ты помнишь, как в «Лиссе» неделю назад два подвыпивших бугая стали приставать к такой расфуфыренной дамочке, а ты без шума и пыли вышвырнул одного на пристань, а второго и вовсе за борт – как вчера Коляна Пастухова и Витьку Доктора? Не помнишь?

Владимир насупил лоб, а потом недоуменно произнес:

– Погоди… значит, та мымра – жена Кашалота? Эта самая Анжела?

– Да.

– А что же это она ходит в такие низкопробные… ну, если не низкопробные, то с сомнительным контингентом заведения, как «Лисс»? Да еще без охраны?

– А она любит искать на свою толстую задницу приключений, – недобро прищурив глаза, сказала Алиса. – Знаешь, Влодек, была такая замечательная древнеримская императрица Мессалина…

– Это которая трахалась в портовых тавернах с пьяными матросами ради сильных ощущений? Ну-у… если Анжела пошла по ее стопам, то я оказал ей плохую услугу, что отвадил от нее тех парней. На пьяных матросов они как раз вполне потянут.

– Но она же не сказала, что ты оказал ей плохую услугу. Нет?

– Ну да… то есть нет. – Владимир неопределенно пожал плечами, и по его лицу расплылось откровенно фальшивое беззаботное выражение, от которого за километр несло наигранностью.

– Она вроде как намекала, что ты заменил ей матросов, – холодно сказала Алиса.

– Да ну…

– Она намекала правильно?

– Да это самое…

– Ты спал с ней, Влодек? – потеряв терпение – в который раз за нынешний день! – напрямую спросила Алиса. – Спал с этой холеной жабой?

– Ну и что? Спала же ты с жирным Котовым! А эта Анжела по темпераменту отнюдь не жаба! – резко проговорил Владимир. – Ладно… не будем об этом. Будем считать, что мы квиты… и некоторым образом компаньоны.

– Значит, ты согласен?

Свиридов рассмеялся почти весело, хотя лицо Алисы было искажено мучительным сомнением и пытливым, трепещущим ожиданием ответа.

– Ведь согласен?

– Да.

И с этими словами Свиридов мазнул перемазанным в клубнике пальцем по полуоткрытым губам Алисы.

Она подняла на него влажный, блуждающий взгляд, недавняя тревога в котором уже сменилась другим, едва ли не прямо противоположным чувством.

– А ты стала еще лучше, Алька, – сказал Владимир. – Еще красивее, чем три года назад, когда я видел тебя у Китобоя. Хороший путь – от Китобоя к Кашалоту, правда?

– Правда… А вот ты, Влодек… ты все такой же дурак и все так же делаешь вид, что ничего не понимаешь. Но ведь ты только делаешь вид… ведь так, да?

И Алиса, перегнувшись через стол, впилась в губы Владимира сводящим с ума поцелуем.

Владимир уже больше не мог убаюкивать себя фальшивыми сказками о том, что Алиса давно его не любит, да и не любила никогда, что память об их совместном прошлом давно уже перебродила и превратилась в ненависть…

Конечно, он всегда знал, что это не так. Знал, что невозможно вычеркнуть из своей жизни ту – единственную! – женщину, которая стала его женой. И все же Владимир сомневался…

Но теперь, забыв о всех своих сомнениях, он погрузился в океан любви и нежности.

Глава 5

Инструкция киднепера На следующее утро Владимир и Алиса проснулись от стонов Моська, которые разносились по всему дому. Он орал так, словно его, по меньшей мере, сажали на кол.

Владимир, накинув на себя халат, отправился узнать, чем же вызван такой утренний концерт.

Открыв дверь, он застал многострадального коротышку лежащим на полу.

По всей видимости, Мосек так ворочался во сне, что свалился с высокой кровати прямо на поврежденное плечо – на повязках, наложенных накануне Алисой, проступила свежая кровь.

Увидев Свиридова, Мосек завопил с удвоенной энергией:

– Подыми меня с пола-а-а! Щас у мене воспаление легких буде-е-ет!!!

– А что, сам встать не можешь?

– Рука-а-а!! Кровь идет, не видишь, что ли!

– И рожа сине-зеленая с перепоя… – негромко пробормотал под нос Свиридов.

Однако у Моська был чуткий слух.

– Это потому что голова-а-а!!!

– Что – голова?

– С бодуна трещит, бля-а-а!

Свиридов, с трудом сдерживая раздражение, схватил Моська под руки и поволок к раковине. Бандит пытался сопротивляться, но очень скоро смирился.

А уж когда на его многострадальную голову полился поток холодной воды, то он и вовсе перестал дергаться.

На шум и плеск воды вошла Алиса в коротеньком халатике и спросила:

– Ну, и что будем делать с этим увечным гражданином, Влодек?

– Сам не знаю… в больницу его, наверно, в самом деле нельзя. Найдут и прибьют. Ты, кстати, голубь, так и не сказал, за какие такие грехи тебя так отмудохали и еще собирались в расход пустить. А?

– Похмелиться бы, – вместо ответа пробулькал тот и судорожно глотнул холодной воды.

Владимир протянул страдальцу бутылку пива, и тот мгновенно осушил ее. Лицо его просветлело буквально на глазах.

– Меня? За что? А… ну да. Да уж и не помню.

– Не канифоль мне мозги!

Мосек прокашлялся и, неожиданно сыграв важность, сказал едва ли не басом:

– Разногласия между коллегами по работе – нормальное явление для любого коллектива.

Свиридов аж задохнулся от удивления.

– Да из тебя недурной актер вышел бы, братец, – сказал он. – Откуда только такие речевые обороты знаешь?

– Почему вышел бы? Сослагательное наклонение – гнойный нарыв на теле грамматической системы русского языка, – уже совсем феерически выдал Мосек. – В народе категория сослагательного наклонения реализуется поговорками «если бы да кабы – и во рту росли б грибы», ну и, конечно, «нетленка»: «авось, небось и как-нибудь».

Владимир присвистнул:

– Да-а-а… по-моему, ты такой же гоблин, как я – Генеральный прокурор. Да я и на сходке вашей уже засомневался… переигрывал ты немного, брат. И этот эпос про глистов таджикского ослика… Да ты кто вообще такой, гражданин Мосек?

– Журналист, – отрекомендовался тот. – Мосек – это меня еще в школе так звали. А в миру я Славик… то есть Вячеслав Маркин, газета «Кенигсберг-криминал».

– Кенигсберг? – недоуменно спросила Алиса.

– Довоенное название Калининграда.

– А к котовской братве зачем полез? – осведомился Владимир.

– Делаю эксклюзивный репортаж для «Московского комсомольца» про калининградскую мафию. Внедрился к ним, кое-что уже нарыл и еще бы накопал, если бы меня вчера не рассекретили.

– Кто?

– Да так… один нехороший знакомый, – уклончиво ответил Маркин-Мосек. – Ну и вот… чуть не порезали. Если бы не ты, каюк бы мне.

– А дурака почему валял? Почему сразу не сказал?

– А потому что голова-а-а-а! – заиграл на старой придурковато-истерической струне Славик.

– Ладно, не ори… журналист, – поморщилась Алиса, – что же теперь с тобой делать, а? Ведь надо тебе где-то перекрыться на время, так?

– Так, – уныло признал Мосек.

– И лечиться тебе надо.

– Н-надо…

– Ладно! Уж коли Влодек спас тебя от смерти, так нельзя все плоды его трудов насмарку пустить… Живи пока здесь. Сюда никто не сунется, будь спокоен.

– Разве что только Кашалот со своими шалавами?

– Это ты кого имеешь в виду, козел? – обиделась молодая женщина.

– Это я его жену и дочку… и всяких там банно-саунных приживалок.

– А меня в какую категорию припишешь?

– Ладно, – вмешался Владимир, – давай-ка я тебя, журналист, перевяжу, а потом будь добр с кровати не падать: мы сейчас уедем, один останешься. Денька два поживешь, а потом будем думать, что дальше с тобой делать… виртуоз пера.

– А если приедет Котов? – боязливо поинтересовался Маркин-Мосек.

– Спрячься куда-нибудь. На чердак, например. Он туда свое брюхо на затащит, – сказала Алиса. – А вообще он не имеет обыкновения приезжать сюда без моего ведома. Хотя дом, конечно, его, а не мой…

* * *

Свиридов вернулся в «Лисс» часов в двенадцать утра. И первое, что он увидел, – это была похмельная харя Фокина.

– Тебя Пейсатыч ищет, – без всяких предисловий предупредил он Владимира, – злой, как черт.

– А что такое?

– А то, что Пейсатычу черпак начистила братва. Сидит у себя, пыхтит, коньяк хлещет… жид поганый.

– И сильно черпак начищен? – равнодушно спросил Свиридов.

– Да не так чтобы очень, но прилично. Да иди сам взгляни. Зрелище… впечатляющее.

Примерно через час Свиридов поднялся на верхнюю палубу и вошел в кабинет директора. Тот сидел за своим столом и нервно пил коньяк. Смуглое лицо директора было изукрашено синяками и кровоподтеками, а длинный нос, казалось, глядел чуть в сторону.

Вейсман одной рукой держал стопку коньяка, которую он только что опустошил, а второй скреб заросшую густым черным волосом грудь в вырезе рубахи.

Перед ним сидела одна из поварих и что-то быстро говорила, но Семен Аркадьевич, по всей видимости, ее совершенно не слушал.

Увидев Владимира, он так и подскочил на месте и прошипел, как змея:

– А-а-а… явился… герой! Ты что же это учинил вчера, а? Что это такое? Пастухову руку сломал, Балакирева чуть не утопил!

– Какого Балакирева? – индифферентно спросил Свиридов. – Композитора, что ли, такого? Из «Могучей кучки»?

– Какого ком-по-зи-то-ра? – затопал ногами Пейсатыч так, что повариха рухнула всей своей тушей на низкий диванчик, с которого она испуганно привстала при появлении Владимира, и обмякла. – Какого композитора, едри твою в кадык! Витьку Доктора… из нашей «крыши»! Из кашалотовских! Композитор! «Могучая кучка»!!! Я вчера как это все увидел, так чуть сам «могучую кучку» в штаны не наложил, мать твою!

– Честность всегда была одним из ваших достоинств, Семен Аркадьевич, – невозмутимо проговорил Свиридов, рассматривая живописную раскраску директорского лица.

Тот аж икнул от неожиданности, услышав такую наглость. А потом, трясущимися волосатыми руками налив себе еще коньяку и выпив одним конвульсивным глотком, выдавил деревянным голосом:

– Считай, что ты уволен, Свиридов. С тебя еще причитается.

– В смысле?

– За устроенный тобой скандал. Ты знаешь, что происходило после того, как ты устроил это… это… вот всю эту драку?

– Не знаю. Я только знаю, что не вмешайся я, в вашем ресторане, Семен Аркадьевич, произошло бы убийство. Так что пусть это послужит моральной компенсацией за причиненный ущерб. Что же касается моего увольнения… я не думаю, что пировавшая тут вчера братва обрадуется, узнав, какими алкогольными напитками вы их тут пользуете. Героиновое винцо, самопальный «Абсолют» из разведенного спирта. Как говорится, состав преступления налицо.

Семен Аркадьевич издал горлом клокочущий звук, как придавленная каблуком старая жаба, но Владимир не дал ему сказать и слова:

– Так что я не советую меня увольнять. Если мне будет нужно, я сам уволюсь.

– Ты еще сме… смеешь м-мне ди-ди-диктовать? – От возмущения Пейсатыч стал заикаться.

– Смею. Что касается проблем с братвой, то они будут улажены. Ладно… можно сказать, что я согласен уволиться из вашего клоповника. Только доработаю день, чтобы он вошел в окончательный расчет. А теперь… – Владимир взглянул на часы: половина второго, – позвольте мне пожелать вам скорейшего восстановления здоровья и идти. Мне нужно работать. То есть – дорабатывать. Ну, а вечером я пожалую за окончательным расчетом.

Хлопнула дверь, и только тут ошеломленного директора прорвало: он разразился потоком жуткой брани, от которой попавшая как кур в ощип повариха не знала куда глаза девать.

* * *

Конечно, Свиридов сказал Вейсману, что он желает доработать этот день не потому, что так уж жаждал получить за него деньги.

Просто у него была назначена деловая встреча с женой Кашалота – Анжелой Котовой.

Той, кто, собственно, и заварила всю эту кашу с фиктивным похищением и последующим шантажом.

И встреча была назначена, не мудрствуя лукаво, прямо в зале ресторана «Лисс». Как ни странно – самом безопасном в данной ситуации месте.

Анжелу Котову Владимир увидел сразу же, как вошел в зал ресторана.

Она сидела за крайним столиком возле огромного, от пола до потолка, зеркала и что-то говорила почтительно кивавшему ей официанту.

Увидев Владимира, она жестом подозвала его, одновременно отпустив официанта.

Анжела Котова, супруга калининградского мафиозного авторитета и одновременно крупного бизнесмена – сочетание просто-таки каноническое в наши дни, – была стройной женщиной лет тридцати пяти, чрезвычайно яркой внешности. В ней все было немного чрезмерно: слишком яркий и вызывающий макияж, слишком длинные ногти, слишком изощренная прическа, слишком терпкий аромат духов, которые больше подошли бы для вечернего выхода в свет, но отнюдь не для сидения в сомнительном гоповском ресторане в предобеденное время.

И фигура Анжелы Котовой была какой-то утрированной: высокая грудь выдавалась вперед и угрожающе покачивалась, грозя вывалиться из своего тесного обиталища, тонкая талия безжалостно затянута, длинные ноги на кошмарных каблуках вытянуты во всю длину и видны с другой стороны столика.

Увидев Свиридова в непосредственной близости от себя, Котова взмахнула кукольными ресницами и сказала довольно неприятным пронзительным голосом с вызывающими зуд в ушах металлическими обертонами:

– Принеси мне фрукты, сок и шашлык из семги. Мне сказали, что его только что приготовили.

Владимир выслушал все это с невозмутимым лицом, а потом неожиданно осведомился:

– А не жирно ли?

– Что-что?!

– Я имел в виду, не слишком ли жирна семга в обед, – в высшей степени невинно уточнил Владимир. – Вам же следует следить за фигурой.

– А, ну да! – облегченно выдохнула Котова, откидываясь на спинку стула и смеясь неприятным дребезжащим смехом, на который обернулись немногочисленные в этот час посетители ресторана.

Свиридов хотел было идти за заказом, но Анжела остановила его:

– Погоди, не спеши. Присядь.

Свиридов присел на краешек стула и выжидательно посмотрел на женщину.

Анжела Котова с преувеличенной томностью коснулась длинными бледными пальцами нещадно накрашенных губ и медленно, подчеркивая каждое слово, проговорила:

– Мне звонила Амеба…

– Кто, простите?

– Твоя старая знакомая, Смоленцева. Кажется, ее зовут… э-э-э… – Анжела жеманно покрутила в воздухе наманикюренным пальчиком, хотя Владимир видел по ее лицу, что она прекрасно помнит имя той, кого она назвала Амебой, – Алиса. Совершенно верно, Алиса. Она сказала, что ты уже в курсе.

Владимир кивнул.

– Очень хорошо. А теперь иди и принеси мой заказ.

После того, как Свиридов исполнил требуемое, Анжела пристально взглянула на него и передала пухлый конвертик.

– Здесь все, что нужно… для начала, – сказала она совсем другим голосом – жестким, холодным, режущим, как клинок. – Задаток – одна двадцатая от того, что тебе причитается по нашему договору и… кое-что еще. Деньги возьмешь на расходы, а все остальное – сожги. Все. Больше мне некогда с тобой разговаривать.

И, мгновенно сменив тон и вульгарно разведя в слащавой улыбке свои пухлые напомаженные губы, Анжела добавила нараспев:

– А если выкрою время… то еще встретимся, котик.

* * *

Закрывшись в ресторанном туалете, Свиридов вскрыл конверт. В нем оказалось две тысячи долларов и сложенный вчетверо небольшой лист.

Свиридов переложил доллары в карман брюк, а лист развернул и впился настороженным взглядом в первые строки.

Это была инструкция. Подробнейшая инструкция касательно того, что ему следовало делать.

Кроме того: время, координаты, имена, номера нужных телефонов и автомобилей.

По всей видимости, Анжела Котова почувствовала, что имеет дело с настоящим профессионалом, и потому подготовила информацию для работы на очень приличном уровне. А может быть, не почувствовала, а просто знала…

Когда Свиридов работал на ГРУ, он бесспорно сжег бы бумагу с инструкциями, вызубрив его содержание наизусть: это не представляло для него особой проблемы.

Но когда он работал в ГРУ, он верил своему начальству. По крайней мере, знал, что его не ликвидируют и не подставят до тех пор, пока он сам не допустит серьезного прокола.

А сейчас он должен был довериться женщине. Женщине, судя по всему, опасной, лицемерной и лживой.

И потому он хотел оставить себе врученный ему документ, который мог его не только погубить, но и спасти.

Влад внимательно прочел инструкцию и, аккуратно сложив ее, положил во внутренний карман…

– Придумали черт-те че, – пробормотал он. – Целая пантомима, е-мое. Сдается мне, что у этих проклятых баб не все дома… позабавиться хотят, скучно им. Ну да ладно. За сорок тысяч долларов можно начать неплохую игру. Этакие дочки-матери… точнее, как сказала Алиса: дочки-мачехи…

Глава 6

Пантомима с похищением, или Злоключения Витьки Доктора Витька Балакирев по прозвищу Доктор был зол.

Мало того, что его, как последнего щенка, искупал в Балтийском море какой-то официантишка ресторана, который под ними же, под Докторовой братвой, и находится! Мало того, что при падении он отбил себе яйца о воду и теперь эта пикантная травма время от времени напоминала о себе тупой, дергающей, мозжащей болью! Мало того, что он после этого напился до невменяемого состояния и то ли проиграл, то ли потерял все свои наличные деньги (пропить их было невозможно, потому что их было три с половиной тысячи долларов).

Но ведь еще и эта мымра! …Он злобно покосился на сидящую рядом с ним Лену Котову. На ее свежем личике без признаков косметики плавала самая что ни на есть невинная мина, а невыразительные глаза под темными очками упорно смотрели в одну точку на лобовом стекле.

Девчонка бессмысленно и счастливо улыбалась. Только что прямо на его глазах Лена дернула с зеркальца «дорожку» «кокса» и теперь пила холодный, только что из холодильника, джин-тоник и блаженствовала.

Витька почти с ненавистью смерил ее взглядом.

Мало того, что эта сука подняла его с трехдневного бодуна ни свет ни заря, мало того, что трахнула, как школьника… Но ведь она еще и заставила везти его на какую-то там турбазу!

Видите ли, захотелось ей на этой турбазе покататься на водном мотоцикле и все такое.

А куда ему деваться – он ведь приставлен к ней в качестве личного телохранителя, и приятные моменты этой работы типа ударного секса с работодательницей (если самочувствие хорошее) совмещаются с неприятными: быть всегда и везде с этой взбалмошной и капризной малолеткой, у которой даже не семь, а двадцать семь пятниц на неделе.

– Что задумался, Витенька-а? – пропела Лена и положила руку на колено своему телохранителю.

Доктор, с трудом подавив гнев, ответил:

– Плохо себя чувствую…

– Ну, так выпей, будет лучше.

– Я за рулем…

– А кого это волнует? – промурлыкала Лена. – Ты что-то напутал, Витюша. Или запамятовал, что мой папик от любых мусоров в два счета отмажет.

– Да не… не хочу я пить.

– Да ты, я смотрю, Витюша, на солнце перегрелся, – капризно скривив пухлые губки, сказала Лена. – А ну-ка пей, говорю тебе, болван!

И она, вытащив из холодильника бутылку виски, открыла ее и, хватив здоровенный глоток, поморщилась:

– Как самогон, е-мое!

– А ты что, пила самогон? – тоном заживо зарываемого в могилу спросил Витька Доктор.

– Пила, как не пить. Один знакомый наливал. Хочешь, познакомлю? Не хочешь? И правильно. Этот мудак уже давно подох… От контрольного выстрела в голову.

И она протянула бутылку виски Виктору.

Понимая, что ничего хорошего из дальнейших препирательств не выйдет, он покорно принял у нее бутылку и хватил довольно приличный глоток.

– От и умничка-а-а, – протянула Лена и, потянувшись к Доктору, небрежно чмокнула его в небритую щеку. – Только смотри не впендюрься в столб. Ты ведь уже большой мальчик, должен знать, что алкоголь за рулем – это очень опасно для здоровья водителя и окружающих.

Тут она на минуту замолчала. Посмотрев в окно, Лена взяла свой мобильник и быстро набрала номер, но тут же отключила его со словами:

– Нет… не буду я этой дуре звонить.

Витька, который уже было вознамерился облегченно вздохнуть, снова напрягся в ожидании очередных выходок дочери Кашалота.

Потому что уж кто-кто, а он прекрасно знал, что если той попала шлея под хвост, то так просто Елена Филипповна не угомонится.

– А что, правда, что Мосек оказался каким-то там журналюгой? – заговорила она.

– Правда. Его пацан один признал… – угрюмо ответил Балакирев. – Вынюхивал что-то. Ну ничего… мы его найдем и на ноль умножим, как любит выражаться босс.

– А жаль. Единственный во всей вашей кодле приличный человек был, – сказала Лена. – У вас-то что? Без «бля» двух слов связать не можете… Только и знаете, что понты накручивать да черепа скрести бритвой. А Мосек этот веселый был… как он про моего папашу зачехлял… про этого таджикского ослика, я чуть кони не двинула со смеху.

– Да это ж байка…

– Какая байка, если у папика в самом деле рамс замесился насчет какой-то там старухи, которую он бампером торкнул. Конечно, Мосек все это в художественной обработке подал… на то он и журналист. Интересно, как его на самом деле зовут.

– Маркин. Маркин Слава. Из «КК».

– Из чего?

– Из газеты «Кенигсберг-криминал». Это такой гнилой «желтяк».

Лена пожала плечами:

– Не знаю. А вот как он рассказал про минет за рулем, вот это забавно. Слушай, – оживилась она, – давай позабавимся, Витюня. А то уж больно скучно ехать. Ты продолжай себе рулить, а я над тобой немножко поиздеваюсь. Посмотрю, как ты управлять будешь.

Витька содрогнулся.

Сексуальных впечатлений на сегодняшний день ему и так хватало, к тому же после выпитого виски его начало тошнить.

Так что эротические утехи были последним, чем бы он занялся в таком «кислом» состоянии.

Но Лену это не интересовало, и она с самым решительным видом начала расстегивать ширинку Доктора.

Бедняге явно было дурно.

Руки несчастного дернулись, машину рвануло в сторону, и Лена отлетела на свое кресло. …Хорошо еще, что она не успела начать то, за чем, собственно, наклонилась. Иначе петь бы Витьке фальцетом в церковном хоре кастратов.

Витька не без труда обуздал взбрыкнувшую машину и снизил скорость, не обращая внимания на витиеватую ругань милейшей работодательницы и ее красноречивые обещания выгнать с работы в три шеи и отправить в порт грузчиком.

Мелькнул поворот… На обочине дороги, невдалеке от стремительно приближающейся к нему машины стоял молодой человек и голосовал.

На нем была короткая кожаная куртка-»косуха» поверх рваной темной майки с вырезом и кожаные штаны. На шее виднелся кожаный ремешок с заклепками. Крашеные мелированные волосы неряшливо падали на шею и плечи.

Молодой человек курил сигарету и при приближении «Вольво» выбросил ее.

– Вот как раз тебе под пару… – пробормотал Витька и хотел было увеличить скорость, чтобы проехать мимо, но Лена наклонилась к нему и рявкнула в самое ухо:

– Ну так останови!

Машинально телохранитель нажал на тормоз, завизжали шины, и машина, развернувшись на трассе на девяносто градусов, остановилась буквально в метре от невозмутимо стоящего парня.

Лена опустила стекло и, широко улыбнувшись молодому человеку, проговорила медоточивым голоском:

– Ну-у… садись, коли тормознул.

Тот мазнул мутным масленым взглядом по ее лицу и по бледной бритой харе за ней и открыл заднюю дверь.

– Погоди, я к тебе, – сказала Лена. – Вискарь уважаешь?

– А то, – сипло ответил тот, удивленно смотря то на Лену, то на Витьку.

– Трррогай! – заорала Котова на Доктора, ткнувшись головой в плечо нового попутчика. – На! – и она протянула бутылку виски молодому человеку, а сама продолжала пить джин-тоник.

Повернувшись к попутчику, она приспустила с плеч какую-то вычурную пеструю накидку и выпятила налитую грудь, обтянутую тонкой маечкой – и сказала:

– Ну что, мужик, ничего?

– Н-да-а… – промямлил тот, по всей видимости, еще до конца не въехав, как удачно он угодил в компанию.

– Хочешь потрогать? Да на, потрогай. – Леночка перехватила руку попутчика и почти насильно засунула себе под майку.

Витька Доктор, сидящий на переднем сиденье, глухо пробормотал что-то короткое и односложное – очевидно, ругательство.

– А ты на него не смотри, – сказала Лена, подавшись к самому уху парня в «коже», который бросил настороженный взгляд на явно не восторгающегося поведением своей подопечной Балакирева. – Можешь меня лапать сколько угодно, ему по барабану. Он вообще педераст. Вот только если я сама захочу… а я захочу, будь уве…

Машину дернуло, истерически завизжали шины, и Виктор, обернувшись с горящими глазами и перекошенным от злобы лицом, рявкнул парню, который уже весьма беззастенчиво лез обниматься к Лене:

– А ну… выматывайся отсюда, козел!

Тот только хлопал глазами.

– Пошел вон, я сказал! Не понял?! Ну, так я тебе растолкую!

Витька, выскочив из машины, открыл заднюю дверь и, схватив парня за руку, буквально выволок того из салона.

– Пошел вон, осел!

Парень ловко вывернулся и обиженно заорал:

– Да ты сам осел! В зеркало посмотри, образина… такое трюфело наел, бля!

– Борзеешь, падло, – устало и мрачно сказал Витька, а Лена, неожиданно подпрыгнув на своем месте, завизжала:

– Да мочи ты его, бляха-муха! Не мужик, что ли?!

Непонятно, кому именно адресовалось это в высшей степени экспрессивное звуковое послание, но первым среагировал на него – с удивительной стремительностью и точностью – случайно подобранный на дороге молодой человек. Он чуть присел, как в бойцовскую стойку, и без замаха, коротким, упругим тычком опрокинул Доктора на землю.

Витька не успел даже скоординироваться для грамотного падения – грохнулся глупо, по-дилетантски – всей спиной, и замер.

– Врежь ему еще! – воскликнула Лена. – Как он мне надоел!

Молодой человек в «коже» обошел машину кругом, сел за руль и, повернувшись к Котовой, проговорил:

– Больше не потребуется. Ему и так хватит. А ты… ты зря вообще всю эту пантомиму затеяла. За что пацана обижать лишний раз?

– Ты же сам позавчера вечером его в залив скинул. Забавно было смотреть. А что ты с ним сделал? – с любопытством спросила милая девочка Леночка и посмотрела на своего неподвижно лежащего телохранителя.

Парень пожал плечами, как бы недоумевая, как можно спрашивать такие глупости, а потом все-таки ответил:

– В болевую точку угодил… случайно.

– Может, ты бы его это самое… кончил? – невинным голосом спросила Лена.

Свиридов снял с себя крашеный парик, потер приклеенные фальшивые баки и произнес уже своим обычным голосом, а не тем петушиным фальцетом, которым он выкрикивал оскорбления и ругательства по адресу уже минуту как мирно отдыхающего Балакирева:

– Кончают – это, Леночка, в «порнухе». И так просто говорить об этом может только тот, кто ни хрена ни в чем не смыслит.

– А ты смыслишь? – обиженно проговорила Лена.

– Значит, и я тоже мало что смыслю, если связался с вашей группой антихудожественной самодеятельности. Ладно, поехали… похищенная.

– Антихудожественная самодеятельность? – промурлыкала Лена. – Ну-у… я думаю, ты сыграл свою роль не хуже, чем в театре.

– Только я не вижу смысла во всем этом театре.

– Ничего себе – он не видит смысла! Да я такого удовольствия, как сегодня, не получала даже тогда, когда под «коксом» трахалась с тремя парнями из «Гладиатор-шоу», – небрежно обронила Лена.

Владимир покосился на нее: соплячка соплячкой, хоть фигура уже почти и сформировалась, но в презрительном «взрослом» голосе время от времени проскальзывают почти детские интонации, а пару юношеских прыщиков на лбу не удалось свести и супернавороченными кремами, лосьонами и пудрами. И губы кривит обиженно, не попадая в образ много пожившей и знающей цену жизни опытной женщины.

– А ты правильно сделал, что вломил Доктору не по полной программе, – сказала Лена через минуту, когда они уже удалились от места батальной сцены километра на два. – Ему теперь такой милый разговор с папашей предстоит, что просто упасть и не встать!

– Упасть и не встать – в буквальном смысле? – насмешливо спросил Владимир.

Лена серьезно посмотрела на него, а потом строго выговорила:

– Да, в буквальном.

* * *

– Добрый день. Филипп Григорьевич?

– Да, – резко и грубо отдалось в трубке. – Кто это говорит?

– Вы меня не знаете и, думаю, после того, как я вам сообщу короткую информацию, не захотите узнать. Хотя смотря с какой стороны рассматривать проблему.

– Кто ты такой? Что мне голову морочишь? Мне некогда, мать твою!

И Котов, бросив трубку, повернулся было к прерванному просмотру футбольного матча на домашнем кинотеатре, но в этот момент телефон зазвонил снова.

Кашалот взял трубку и, колыхнув складчатым подбородком, рявкнул:

– Слушаю!

– Совершенно напрасно бросаете трубку, Филипп Григорьевич, – прозвучал в трубке все тот же спокойный и уверенный мелодичный баритон, – дело в том, что я хотел бы передать вам привет от вашей дочери. Если не ошибаюсь, а я не могу ошибаться, она еще не возвратилась домой. Вернее, ни на один из ваших домов, квартир и загородных коттеджей.

Огромное, неповоротливое тело Котова прошило словно током.

Он подскочил в кресле с упругостью и живостью стройного двадцатилетнего парня, а потом взмахнул рукой и, стараясь говорить спокойно, произнес:

– Что с ней?

– Она пока что гостит у нас. Надеюсь, это не будет продолжаться долго. Вы не представляете, как нынче дорого кормить и содержать современную и избалованную молодую девушку. Впрочем, о чем я? Уж кому-кому, а вам прекрасно это известно.

Филипп Григорьевич молча облизнул губы. Потом посмотрел на окаменевшего в углу руководителя его охраны Медведева и выговорил:

– Ты что, мужик, совсем поехал с катушек? Ты что, меня шантажируешь? Да я тебя из-под земли достану и медленно на клочки порежу и землю удобрю. Ты на кого батон крошишь, баран?

– Я думаю, вам не стоит разговаривать со мной в таком тоне, Филипп Григорьевич. Я прекрасно знаю, что вы влиятельный и богатый человек. Иначе зачем мне просить у вас… в порядке дружеского безвозвратного заема… один миллион американских долларов ноль ноль центов?

– Да ты что, сука? – теряя самообладание, взревел Котов. Уважаемому бизнесмену часто приходилось «стричь» на бабки своих почтенных коллег по коммерческо-бандитскому цеху, но чтобы деньги вымогали у него – нет, с такой наглостью Филипп Григорьевич еще не сталкивался. Это же полный беспредел!

Филипп Григорьевич мог бы еще много распространяться на темы из серии «пасть порву, моргала выколю» и что он вертит на своем мужском достоинстве весь город вместе со спецслужбами, прокуратурой и ГИБДД, но его оборвали самым непочтительным и ледяным тоном: – Я думаю, что угрозы не делают вам чести. Если вы хотите увидеть труп вашей дочери в одном из мусорных контейнеров города, что ж… вам достаточно сказать еще несколько заковыристых ругательств – и я сам брошу трубку. Я не люблю, когда меня оскорбляют. Если же вы хотите вести деловой разговор, то попрошу вас немного успокоиться. Так волноваться вредно при вашей комплекции, глубокоуважаемый Филипп Григорьевич.

Котов мгновенно остыл. При всей его внешней неотесанности, грубости и необузданности в словах и поступках это был чрезвычайно гибкий и умеющий перестраиваться человек.

Он переложил трубку из одной руки в другую и тихо произнес:

– Я вас слушаю.

– Прекрасно. Вот это совершенно другой разговор. Филипп Григорьевич, я думаю, что чем быстрее мы решим нашу общую проблему, тем лучше. Сегодня уже поздно. Так что давайте сделаем так: завтра на улице Хмельницкого… знаете такую, Филипп Григорьевич?

– Знаю!

– Так вот, на этой улице слева от трассы на углу рядом с парком, у самой ограды парка, стоит такой живописный мусорный контейнер. В восемнадцать часов вы положите в него портфель с деньгами, и, после того, как я его подберу, отвоевав от бомжей, и удостоверюсь, что весь миллион долларов ноль ноль центов там представлен, ваша дочь сама вернется к вам домой.

– Гарантии, – холодно проговорил Котов.

– А гарантии – это ваше всемогущество, глубокоуважаемый господин Кашалот. Я же не безумный, чтобы ухудшать и без того не сложившиеся у нас с вами отношения банальным кидняком. Всего хорошего.

* * *

Котов бросил трубку и повернулся к неподвижно стоящему Медведеву:

– Номер, естественно, не засекли. С телефонного автомата разговаривал, да? На какой улице?

– Засекли, – кивнул тот, убирая мобильный, по которому он только что разговаривал. – Сотовик.

– Сотовик? Он что, осел, что ли?

– Да нет… ослом его назвать сложно. Менты наши уже установили, кому именно принадлежит телефон, с которого говорили.

Котов тяжело колыхнул подбородком, когда выбросил скомканное:

– Кому?

– Некоему Балакиреву Виктору Андреевичу.

– Кому-у?!

– Да Витьке Доктору.

– Ты думаешь, он в деле? – шипящим от напряжения голосом проговорил Котов.

– Вряд ли, – покачал головой Медведев, – скорее всего, этот осел Доктор тут вовсе ни при чем… Скорее всего, тот парень просто воспользовался его «мобильником», а потом выкинул.

Кашалот мучительно закашлялся.

– Ну вот, – глухо проговорил он, – допрыгались. Какая сволочь, а? Ты только подумай… какая сволочь?!

В этот момент в холл вошел один из котовских охранников и произнес:

– Филипп Григорьевич, к вам Балакирев.

– Кто-о-о?

– Ну, Витька Доктор.

Кашалот зловеще раздул ноздри и бросил коротко, как выстрелил:

– Зови!

Вошел Доктор. Лицо его было бледным и помятым. Возле виска красовался здоровенный кровоподтек, шея была исцарапана.

– Филипп Григорьич… – начал было он, но был перебит сухим восклицанием Кашалота:

– И где же ты шлялся до сих пор… голубок?

– Филипп Григорьевич, это Лена придумала черт знает что… – пробормотал Витька. – Велела мне подсадить в машину какого-то нефора в «коже». Он то ли обкуренный, то ли под «герой» был… Ну вот, и Лена начала к нему клеиться и обзывать меня педерастом…

Котов и начальник его охраны переглянулись: что за детский сад? «Обзывать»…

– А потом… я не знаю, – продолжал бормотать Доктор, – но только у этого парня оказался удар мастера спорта по боксу…

– Ты же сам мастер спорта! – иронически перебил его Медведев.

– Ну да… но он так неожиданно…

– Понятно! – заорал Котов. – А тебе известно, мудак, что из-за твоего, как говорят мусора, профессионального несоответствия мне только что позвонили… причем с твоего собственного мобильника и великодушно сообщили, что мне следует заплатить «лимон», иначе Ленку на ноль умножат?

Доктор выпучил глаза:

– «Лимон»? Это… в смысле…

– Это в смысле – миллион баксов. Да, такое вот говно. И ты, Доктор, в этом виноват. Как же ты теперь надеешься смыть свою вину?

– Я… не…

– Ладно, хватит верещать, как вербная теща, – перебил его Кашалот. – Как выглядел тот парень?

– Как выглядел? Ну… высокий такой, с крашеными волосами. То есть не крашеными, а так… одни волосы крашены, другие – не крашены…

– Мелирование, в общем, – сказал Медведев.

– Ну да… ме… мелирование. В «коже» он весь был – штаны и куртка. Бачки были… такие вот.

– Фоторобот надо бы… составить, – отозвался Медведев.

– Какой фоторобот?! – махнул на него рукой Кашалот. – Какой фоторобот! Если тот парень так просто подставился и дал себя засветить, не кончив этого осла Доктора, то это может означать только одно…

– Одно?.. – машинально повторил Витька, на лбу которого выступили крупные капельки пота.

– Только то, что парень загримировался и на самом деле выглядит совсем не так.

– Да… но я…

– А ты у нас молодец! – с чувством выговорил Котов. – Профессионально сработал!

Доктор вздрогнул и, подняв голову, промычал:

– Я… но…

– Да не ты профессионально сработал, болван, – внешне беззлобно напутствовал его шеф. – Хотя ты тоже сделал все максимально возможное… Ну что я могу тебе сказать? В общем, ты уволен.

Витька страдальчески наморщил лоб, словно силясь вникнуть в беспощадный смысл только что произнесенной фразы, и начал было маловразумительно мусолить ответную речь: «Филипп Григорьич… разве за такое… я, конечно… но…» Но Кашалот не стал его слушать. На его широких скулах вздулись и заходили желваки, а, казалось бы, маловыразительные водянисто-серые глаза яростно сверкнули, как клинки извлеченных из ножен кавказских кинжалов.

– Молчи, осел!

– Да я… Филипп Григорьевич… может, можно как-то это… отработать… ведь я ничего не мог…

– Ты в самом деле ничего не мог, – медленно произнес Котов, – поэтому я и говорю тебе: ты уволен. А если ты не понимаешь простого русского языка, так я выскажусь в иной форме.

И одним коротким молниеносным движением – столь неожиданным для этой внешне неповоротливой аморфной туши – он выхватил пистолет из кобуры начальника своей охраны Медведева и, не целясь, выстрелил в лицо Балакирева…Тот не успел даже испугаться, как возле его переносицы выросла и накипела алая клякса, а голову тяжело и неотвратимо рвануло назад – и незадачливый охранник с простреленным навылет черепом безжизненно рухнул лицом вперед и застыл…

– Вот теперь ты уволен окончательно, – невозмутимо резюмировал действия шефа Александр Медведев. – Неплохой выстрел, Филипп Григорьевич.

Котов мельком взглянул на телохранителя и смахнул со лба капельки пота. Тяжело рухнув в кресло, он обессиленно бросил вбежавшим на шум охранникам, показав подбородком на труп Балакирева:

– Убрать эту падаль…

Глава 7

Миллион в мусорном контейнере Большой заброшенный пляж одного из дачных пригородных районов Калининграда был абсолютно пуст. Смеркалось, и заходящее солнце разбрасывало багровые лучи по поверхности Калининградского залива.

Слева от пляжа темнела громада холма, резко обрывающегося в море, и торчащие из этой почти вертикальной стены уродливые корни деревьев и кустов казались непомерно разросшимися черными червями, тоскливо перевившимися узловатыми туловищами.

К одной из пустых дач, находящихся неподалеку, подъехала раздолбанная «девятка», так забрызганная грязью, что в разрастающихся сумерках не представлялось возможным определить, какого же она, собственно, цвета.

Из машины вылез высокий мужчина в зеленовато-сером пиджаке поверх черной футболки и открыл ворота покосившегося грязно-голубого гаража.

Вслед за мужчиной из машины вышла стройная девушка лет восемнадцати с хорошеньким капризным лицом и, презрительно рассмотрев сооруженную из сетки-рабицы ограду и ржавую калитку, перевела взгляд на двухэтажную дачу из кирпича и, вытянув губы трубочкой, протянула:

– И тут нам типа целые сутки перебиваться… да, Володька?

– Да, – сухо ответил мужчина.

– Да я же тут подохну! Тут, поди, и душа нет. Про джакузи я вообще молчу.

– Есть душ, – ответил Владимир Свиридов, открывая двери гаража. – Дачного образца. Около туалета.

– Это на огороде, что ли? Ну нет, так не покатит!

– Значит, сиди грязной.

– Я что, свинья, что ли?

– Тогда искупайся в заливе.

– Да вода же грязная.

– Ну, иди в луже покатайся, – меланхолично проговорил Владимир и загнал машину в гараж.

Лена фыркнула:

– Вот осел! Нич-чо… посмотрим, как ты дальше запоешь… с папиком.

– А я с ним уже договорился.

Лена изумленно посмотрела на Свиридова:

– Это когда же?

– А вот когда мы пересаживались с твоей машины на мою. В лесочке. Когда тебе еще в туалет приспичило.

Лена удивленно посмотрела на Владимира.

– И ты вот так, в два счета, договорился с моим папашей?..

– Ну, конечно, не в два счета, но в три – точно. Серьезный мужчина, ничего не скажешь.

– И что… и про деньги сказал?

– А о чем же я еще с ним должен говорить? О погоде, что ли?

Глаза девушки, такие преувеличенно безмятежные и равнодушные, вспыхнули острым, хищным пламенем:

– И что… договорился?

– Да.

– И как же ты рассчитываешь их получить? Ведь у папика все менты на выпасе? Поластают, и потом доказывай, что ты не лопух.

– Все рассчитано, – отмахнулся Владимир.

– И когда же ты отправишься за деньгами?

– Завтра.

– Завтра – когда? Вечером?

– Да, в шесть часов.

Лена взмахнула ресницами, а потом засмеялась коротким переливистым серебряным смешком:

– Ну хорошо, по такому поводу можно и искупаться в заливе. Благо недалеко… Как ты на это смотришь?

– Я на это смотрю положительно, – ответил Владимир и, вынув из-под сиденья пистолет-автомат «каштан» (тот самый, по сравнению с которым, по словам Свиридова, знаменитый израильский «узи» – самодельный пугач) и вставил новую обойму. – Ну вот, я и готов к купанию.

* * *

Закрыв гараж и дачу, они отправились на берег пляжа.

К тому времени уже стемнело и стало довольно прохладно, но с залива дул теплый ветер, а Лена к тому же время от времени налаживала внутренний подогрев, прикладываясь к наполовину опустошенной бутылке виски с таким видом, словно это было какое-нибудь безалкогольное пиво.

Владимир же пить отказался: ситуация не позволяла ему расслабляться.

По дороге Лена дурачилась и хохотала так, словно ей не впервой было вот так, с риском для жизни, шантажировать собственного грозного отца.

Она кружилась вокруг Владимира, время от времени прихватывая его за шею и плечи для сохранения равновесия. Со стороны их можно было принять за счастливую пару.

Свиридов тоже смеялся, но его бок и рука ощущали твердое и властное прикосновение пистолета-автомата под левой подмышкой.

Блеснула широкая полоса воды, разорванная надвое полной луной, и Лена, бросив почти допитую бутылку, побежала к заливу.

Свиридов молча следовал за ней.

На самом берегу девушка присела на корточки, извлекла из внутреннего кармана зеркальце и, быстро высыпав из промелькнувшего меж пальцев прозрачного мешочка белый порошок, уже поднесла было к ноздре трубочку, как подоспевший Свиридов одним взмахом ладони выбил и зеркальце, и мешочек, и трубочку из ее рук.

Лена вскинулась и открыла было рот, чтобы истерически выкрикнуть, что она думает об этом наглеце и хаме Свиридове, но Владимир не дал ей произнести и слова, зажав рот ладонью.

– Ты что же это, дура? Возьмешь и еще подохнешь от передозняка! Ты хоть понимаешь, что тогда будет? Мало того, что киднепинг, пусть фиктивный, но еще и смерть при загадочных обстоятельствах! – зло проговорил он.

Девушка попыталась вырваться, но тщетно.

– Ты что, совсем не понимаешь, какую игру мы начали? Это тебе не в дочки-мачехи… играть, – невозмутимо продолжал Владимир. – Это блеф по-крупному. А тебе бы лишь вискарь жабать, закидываться «коксом» да трахаться со всем, что содержит мужское начало… и особенно конец? Да? Эх, дура ты, дура!

Наконец, Свиридов отпустил ее.

Девчонка обернулась с пылающим от гнева лицом:

– А ты кто такой, чтобы мне мораль читать? Муж или, может быть, любовник? Да ты, козел, что себе позволяешь? О-фи-ци-ант! – презрительно кривя губы, бросила она особо уничтожающим тоном.

Владимир только передернул плечами.

– Как ты могла убедиться, я не всегда был официантом. И уже перестал им быть. Что касается того, что я тебе не муж и тем более не любовник, так это всегда можно поправить, как говорится, не отходя от кассы. Надо сказать, я уже тебе больше, чем муж или любовник, – я твой подельник. Соучастник преступления. А это роднит намного больше всяких грошовых штампиков ЗАГСа в паспорте.

– Да? – прошипела девушка в лицо Свиридову.

– А несет от тебя не слабо, – откомментировал он. – Виски хлещешь как воду, даром что малолетка. Ладно… пойдем купаться. Да у тебя, поди, и купальника-то при себе нет.

– Ничего, – потянувшись всем телом, с колючими хищными искрами возбуждения в глазах выговорила Лена. – Я люблю купаться голой. Особенно…

– Что – особенно?

– Особенно в присутствии красивых и импозантных мужчин, которые меня могут оценить.

– Типа Витьки Доктора? – насмешливо спросил Владимир. – Только без рукоприкладства, – предупредил он, видя, как Лена резко подалась в его сторону, – дяденька вооружен и очень опасен. Особенно для пьяных девушек, которые обожают купаться голыми.

Лена только презрительно фыркнула и начала быстро раздеваться. …Когда с нее слетела последняя деталь туалета – узенькие черные трусики, – девушка вызывающе выпрямилась и, встав в полосу лунного света, бросила Владимиру:

– Ну что, как я тебе… подельничек?

Владимир окинул взглядом ее стройную фигуру с прекрасно развитыми, несмотря на достаточно юный возраст – неполные восемнадцать лет, – формами, чувствуя, как от нее буквально хлещут полыхающие флюиды чувственности, и, облизнув губы, с трудом выговорил:

– Я бы сказал, что если бы я видел все это раньше, то потребовал бы у твоего папы больше миллиона.

Лена рассмеялась, и в ее голосе послышались нотки торжества:

– А ты, я смотрю, еще и льстец! Ладно… за эту любезность прощаю тебе великодушно все твои сегодняшние прегрешения.

Владимир театрально поклонился, не отрывая взгляда от обнаженной дочери Котова.

– Ладно, я пошла! – сказала Лена и побежала в воду, а потом плюхнулась, почти по-детски взвизгнув и подняв тучу брызг.

У Влада отчего-то перехватило дыхание. В эту минуту память предательски отказывалась воспроизводить ему ту женщину, которую он, казалось бы, еще вчера открыл для себя по-новому и подумал было, что именно она – Алиса Смоленцева – смогла бы составить счастье в его, в сущности, безалаберной и неспокойной жизни.

Часто – и преступной. …А сейчас он забыл о ней, потому что, чтобы там ни пели тоскливо о любви и верности вечной, большинство мужчин мыслит совсем по-другому: кто ближе – та и роднее.

Ближе – это в смысле расстояния.

В голову настойчиво лезло совсем другое: вызывающий взгляд, чувственные губы и обнаженное, выставленное напоказ тело Лены Котовой.

Избалованного, капризного, порочного – но такого юного и притягательного существа.

И то, что он почти вдвое ее старше, что ей нет и восемнадцати, а ему тридцать четыре, только разжигало разрастающееся во Владимире пламя. …Да, брат Володя… ты еще не такая бесчувственная мумия, как иногда пытаешься представить окружающим и особенно самому себе.

– Эй, киднепер! – донесся до него звонкий голос Лены. – Плыви сюда! А то мне одной… как-то скучновато.

Свиридов подумал, что это было бы не совсем благоразумно с его стороны – в конце концов, нужно учитывать любые, даже чисто теоретические возможности развития ситуации и быть во всеоружии! – но бросил пистолет-автомат на остывающий песок, а вскоре за ним последовали и футболка с пиджаком, и многострадальные кожаные штаны, которые Свиридов не стал выкидывать, как он это сделал с «косухой» и париком с бачками.

Оставшись в одних трусах, Владимир вошел было в воду, но тут же услышал голос Лены:

– Э-э, так не пойдет. Купаться так купаться!

– Что-то я не понял.

– Трусы снимай, чего тут не понимать! Или ты у нас застенчивый?

– Застенчивый, – ответил Влад, выполняя это, в сущности, невинное требование, – когда напьюсь, то за стены хватаюсь. Вот тебе и застенчивость.

Он зашел в воду, и тут же прямо перед ним вынырнула Лена и встала перед ним в полный рост – вода едва доходила ей до пояса.

– Хорошая вода? – спросил Владимир.

– Хорошая… теплая, – рассеянно ответила Лена, проводя откровенным взглядом по его телу. – А ты такой здоровый… Когда в одежде, сразу и не скажешь, что такие… стати.

– Да я никогда рахитичностью не отличался… – ответил Свиридов.

– А ты знаешь, мне говорят, что у меня вампирические наклонности, – неожиданно сообщила Лена, опускаясь перед ним на колени.

– Интересно, почему?..

Лена сверкнула зубами в откровенной развратной усмешке…

Свиридов даже не пошевелился, когда Лена, хозяйски распорядившись тем самым «мужским началом и концом», про который он так красочно рассуждал несколькими минутами раньше, обволокла его влажными губами, юными, но, судя по всему, очень умелыми.

А дальше было безумие.

Чуть ли не впервые в жизни – богатой на общение с красивыми и опытными женщинами – Владимир наткнулся на столь животную страсть и такую виртуозную технику.

Лена Котова в самом деле понимала толк в том, что сухо именуют оральным сексом… …Она чередовала темп движения, обволакивала головку члена влажным умелым языком, сменяла его работу работой не менее нежных и умелых губ, помогала себе руками и периодически касалась свиридовской плоти сосками обнаженных грудей, а порой и вовсе зажимала и терла ее между ними, отчего Владимир медленно откидывался назад, прикрывая глаза от блаженства… Еще немного, и он опрокинется в неподвижную черную воду… Раньше, чем выплеснется и остынет всклокоченная животная страсть и с надсадным клекотом в ушах рухнет песочный замок наслаждения…

Но, как оказалось, это было только начало…

* * *

– Ай да Свиридов, ай да сукин сын… – пробормотал Владимир, стоя перед зеркалом и рассматривая последствия бурно проведенной ночи.

А эти последствия впечатляли. …На шее, сплошь заставленной кровоподтеками и синяками – очевидно, от укусов или поцелуев высшей степени интенсивности, – краснел длинный красный порез от ногтей. Грудь и плечи, а также живот и бедра там и сям были испещрены глубокими царапинами, некоторые из коих до сих пор кровоточили.

Губы и щеки вспухли и в некоторых местах запеклись от крови.

– Да-а-а…

Развернувшись, Владимир посмотрел на свою спину. Ей досталось не так сильно, но все-таки несколько свежих царапин красовалось и тут.

– Да-а-а… – протянул Владимир. – Весело живем, дорогие товарищи…

Он посмотрел на настенные часы: половина второго.

– Хорошо поспали, – услышал он за спиной голос Лены. – Уже день на дворе, а мы все дрыхнем. Ну что, подельничек… пора готовиться к сбору урожая? Типа стричь папиковы баксы?

В этих словах, холодных и почти пренебрежительных, не осталось и следа от вчерашней клокочущей страсти.

Теперь она разговаривала с ним, как со слугой.

Владимир, покосившись на нее, проговорил:

– Еще бы… заснули часа в четыре утра.

– А ты еще куда-то ездил, судя по всему, – сказала Лена. – Верно?

– С чего это ты взяла?

– Да так… наитие.

– Помято выгляжу. Это вполне понятно. Да и ты еще меня под орех разделала.

– Не хотел бы – не трахался, – с вызывающей грубостью проговорила Котова и отвернулась. – Пожрать бы что-нибудь не мешало. Слушай, в этой твоей халупе есть что-нибудь съедобное, а?

– Должно быть, – не поведя и бровью, ответил Владимир, – не могу же я уморить с голоду миллион баксов, в котором и моя доля имеется. А что касается халупы, так она вовсе не моя, а одного моего хорошего друга.

– Это такой огромный, жирный, с которым ты все время тусуешься в «Лиссе»?

– Афанасий?

– А я знаю, как твоих дружков погоняют? – еще более грубо ответила она. – Может, Афанасий, а может, еще какой Херасий.

– Нет, не он, – ответил Владимир. – Другой. Он под залог недвижимости деньги выдает. Я у него ключики позаимствовал из офиса. На время. Сказал, что поживу три дня, отойду после увольнения.

– А вдруг сюда хозяева припрутся?

– Не припрутся. Срок платежа по заему подходит только послезавтра. Так что, можно спокойно безобразничать.

– Я в этом сраче больше ночевать не подпишусь, – капризно надув губы, сказала девчонка. – Полный гемор, бляха-муха!

– А тебя никто и не просит, – в тон ей хмуро произнес Владимир. – Если все выгорит, то ты сегодня же к своему папаше поедешь. И вообще… надоело мне с тобой пикироваться. Не путайся под ногами, жертва киднепинга.

– Да пошел ты… ас-с-сел! – бросила Лена и вышла из комнаты.

– Осел? – пробормотал Владимир. – Ну да… кажется, это любимое ругательство Витьки Доктора. Вероятно, уже покойного…

* * *

Филипп Григорьевич Котов нервничал.

Рядом с ним стояла его сексапильная жена Анжела и нежно ворковала:

– Ну, не волнуйся ты так, Фил… не волнуйся. Ведь все оцеплено, все под контролем. Его возьмут… этого наглеца.

Котов бешено смотрел в ласковые бархатные глаза жены, немного остывал, но стоило ему отвернуться, как в ушах снова звучал холодный уверенный голос похитителя его дочери и снова багровая пелена бешенства взрезала воздух перед мутными глазами криминального короля. …Он в самом деле сделал все возможное, чтобы похитителя задержали – поставил на уши все правоохранительные органы города, даже руководитель Калининградского УФСБ, не особенно лояльный к Котову, поднял своих людей.

Что уж говорить о шефе ОБНОНа, который стабильно катался, как говорится, «на шашлыки» на загородную виллу Кашалота.

Были переведены в режим повышенной готовности и работники службы с лошадиным названием ГИБДД.

Железный контейнер с возмутительной антимилицейской надписью «Мусор», в который люди Котова должны были положить деньги, находился у дальней ограды большого городского парка.

На него никогда не падали лучи солнца, и поэтому контейнер был излюбленным местом паломничества бомжей. Они сидели в теньке и бормотали за свою нищую, беспросветную жизнь. Здесь же подбирали бутылки, склочничали, рылись в мусоре.

В среду этих бомжей спешно был внедрен работник котовской службы безопасности. Кстати, как это ни странно, кандидат исторических наук. Так что, как и следует предполагать, он быстро нашел общий язык с гражданами «без определенного места жительства». Среди них, как известно, много бывших научных работников.

Так что, по мнению спецслужб и прокуратуры, у преступника не было никаких шансов забрать миллионный куш.

Ровно в восемнадцать часов начальник охраны Котова Александр Медведев положил в мусорный контейнер портфель с суммой, о которой все те, кто традиционно заглядывал в этот грязный железный ящик, даже не то что мечтать не могли, но и хотя бы представить себе масштаб возможностей, которые эта сумма дает.

Один миллион долларов!..

Бомжей разогнали и посоветовали выбрать иное место для отравления атмосферы.

Оставили только двоих – вечно пьяного бомжа Макса, который в не столь уж далеком прошлом был кандидатом филологических наук и специалистом по романской литературе средних веков, и спеца из кашалотовской «секьюрити».

Для правдоподобности он тоже глотнул какой-то дурно пахнущей жидкости из категории «Анапа» и другие» и теперь старательно дышал возникшими в ротовой полости ароматами на своего собеседника.

А тот, употребив женьшеневый препарат для натирания кожи «Троя» (спиртовое содержание – 70 процентов), увлеченно вещал, периодически оснащая свою речь утробным иканием:

– Вы знаете, Евгений Маркович, Рабле н-не предполагал, что… ик!.. карнавальный дух его прои…ик!..зведения будет править б-бал даже спустя много с-сотен лет. Еще м-м-м… Михаил Михайлович Бахтин в своем сочинении применительно… кгрррм…

Сотрудник котовской «охранки» с сомнительным именем «Евгений Маркович» краем уха ловил алкогольный бред бомжующего филолога, не переставая пристально наблюдать за контейнером.

Время от времени, чтобы не вызывать подозрений возмутительным с точки зрения местной маргинальной тусовки воздержанием, он отпивал из горлышка дешевую бормотуху, воняющую гнилью и денатуратом, и вставлял в словесный понос специалиста по романской литературе что-то наподобие: «В самом деле?», «А вот уже Ролан Барт полагал, и чешская школа структуралистов вместе с ним…» – и тому подобную несусветную чушь.

Мимо него уже прошмыгнуло несколько бомжей, но так как они и не приближались к контейнеру и обменивались вялыми приветствиями с любителем Франсуа Рабле, то человек Котова резонно делал вывод: это не те, кто ему нужен.

Впрочем, ожидание было недолгим.

Примерно в десять минут седьмого у ограды парка показалась длинная фигура, передвигающаяся по неправильной синусоиде. Человек, идущий столь замысловатым образом, по всей видимости, был в стельку пьян.

Поравнявшись с контейнером, пьянчужка согнулся почти вдвое и в таком виде достиг края железного бака, едва не ударившись о него своим грязным поцарапанным лбом.

«Евгений Маркович» насторожился.

Пьянчужка, высокий и еще довольно молодой плешивый мужчина в узком, не по плечам пиджаке, ткнулся брюхом в край контейнера и, перегнувшись, упал внутрь.

Из контейнера торчали лишь ноги пьянчужки.

«Евгений Маркович» поднялся с бордюра и, шатаясь, направился к контейнеру.

Длинный плешивый алкаш продолжал барахтаться там, дрыгая ногами в стоптанных грязных башмаках. …Интересно, где он грязь нашел, если учесть, что дождей не было уже недели полторы?

«Евгений Маркович» пробормотал что-то нечленораздельное и заглянул в контейнер.

Руки длинного шарили в мусоре, явно разыскивая что-то с нечеловеческим упорством.

– Шы… шыто ты тут ищещь? – искусно подражая выговору класических российских синеморов, спросил спец Котова у любителя контейнеров.

Реакция длинного и плешивого оказалась мгновенной и непредсказуемой.

Он дернул ногой и неожиданно ловко ударил «Марковича» прямо в лоб – причем с такой силой, что тот, не самый плюгавый и слабый мужик, отлетел метра на два и свалился на асфальт.

Длинный перевалился через край контейнера и, встав на ноги, бросился было бежать, прижав что-то к своей груди… но тут очухался «Евгений Маркович». …Через несколько минут спец из службы безопасности Филиппа Котова настиг долговязого бомжа, несмотря на то, что ноги последнего были куда длиннее и бежал он достаточно быстро.

«Маркович» ударил длинного по ногам и повалил на асфальт, а потом вырвал из его рук… Да! Тот самый портфель, в который незадолго до этого лично Филипп Григорьевич Котов положил миллион долларов в пачках по десять тысяч долларов каждая.

Длинный попытался было сопротивляться, но «Евгений Маркович» ударил его ногой под ребра, и того неотвратимо загнуло спазмом чудовищной боли.

– Су-у-ука-а! – простонал он, но тут же получил еще один удар, на этот раз по почке.

Второй удар был так силен, что длинный потерял сознание.

Из-за угла вылетела машина, и выскочившие из него двое рослых парней схватили длинного «бомжа» и втащили в салон. За ними последовал «Евгений Маркович», держащий в руках тот самый портфель.

В салоне машины парню дали нюхнуть нашатырного спирта и довольно грубо похлопали ладонями по щекам.

– Ы-ы-ы… что вам надо?.. – наконец выдавил тот. – Вы кто… зачем?..

– А ты сам, сука, не знаешь?

– По ходу, это не тот мужик. Посредник.

– Вряд ли, – с сомнением покачал головой Медведев, который тоже находился в машине, и, покрутив в руках портфель, открыл его.

В портфеле не было долларов!

Вместо них в портфель было запихано несколько экземпляров газет «Известия», «Московский комсомолец» и «Кенигсберг-криминал».

Медведев закрыл глаза, потом снова открыл их – ничего не изменилось. В портфеле по-прежнему лежали газеты, а не доллары.

Между тем как Александр Медведев сам лично присутствовал при том, как Котов укладывал сюда требуемую сумму.

Руководитель службы безопасности Кашалота рванулся к задержанному и, рванув его за потертый пиджак и грязную рубашку, отчего и без того немногочисленные пуговицы так и брызнули во все стороны, проревел:

– Где баксы, падла? Куда ты их заныкал, гнида?

Тот только булькал что-то в ответ, перепуганно пуча мутные глаза и дыша на Медведева омерзительным перегаром.

– Но ведь они никуда не могли подеваться… они же были там, – нерешительно проговорил «Евгений Маркович».

Медведев, сверкнув яростным взглядом, бросил:

– Были! Так… быстро обыскать контейнер! Живее, парни, живее!

Несколько человек вылетело из машины и бросилось к злополучному контейнеру, отчаянно перепугав продолжающего что-то бормотать про Рабле и Лесажа кандидата филологических наук. Контейнер был в мгновение ока выпотрошен и перевернут, и под ним…

Под ним все увидели отверстие открытого канализационного люка, черную дыру, уходившую туда, под асфальт, в промозглую тишину, пахнущую сыростью.

Отверстие примерно такого же диаметра было прорезано и в дне контейнера.

Увидев это, Медведев присел на корточки и взвыл от отчаяния беспомощным, полным ненависти матерным воем…

* * *

А в ту же самую минуту в трех кварталах от горпарка из канализационного люка вылез человек в одежде рабочего. В руках он держал сумку, в которой, по всей видимости, были инструменты.

Он спокойно преодолел несколько десятков метров, отделяющих его от старенького «Москвича», залез в него и, проехав несколько кварталов, свернул в пустынный проулок.

Человек вылез из «Москвича» и, быстро сняв с себя одежду рабочего, забрал сумку и направился к стоящей под деревом «девятке» неопределенного цвета. …И ни один человек не подумал бы, что в этой неказистой сумке, что вот так запросто болталась в руке мужчины, лежит миллион долларов.

Глава 8

Шекспировские страсти в пляжном домике – Итак, одурачили с простотой, которая пахнет гениальностью, – подытожил багрово-красный Котов.

– И канализацией, – вероятно, с претензией на юмор добавила Анжела.

Филипп Григорьевич буквально впился в нее злобным взглядом, но она положила свою тонкую холеную руку на его жирную складчатую шею, по которой лились потоки пота, и проговорила:

– Ничего… по крайней мере, он получил деньги и теперь вернет Лену.

– Да?! А если нет? Но каков… каков… – Кашалот пыхтел, прямо как его гигантский тезка из океана, – каков ублюдок? Поимел всех… ФСБ… ОБНОН… моих всех… каков, а… Медведев?

Стоявший в стороне начальник охраны только горестно покачал головой и тяжело вздохнул.

– Как, по-твоему, он это сделал, а, Медведев?

– А тут все очевидно…

– К сожалению, очевидность эта выкристаллизовалась слишком поздно, – ядовито заметила Анжела.

– По всей видимости, хорошо подготовился заранее, – продолжал Александр, не обращая на реплику супруги босса ни малейшего внимания. – Переставил контейнер, прорезал в нем дырку. Сам пробрался через другой люк под контейнер и ждал, пока мы опустим туда портфель.

– А как он узнал, что мы что-то туда опустили и что это именно портфель?

– Элементарно. Тут может быть микровидеокамера… да мало ли способов. Главное, что проделать все это мог только человек, чей уровень профессионализма чрезвычайно высок. Даже и не знаю, кто бы это мог быть. В нашем городе специалисты такого класса наперечет. И почти все они уже работают у нас, Филипп Григорьевич.

– Иногородний?

– Думаю, да..

Котов открыл было рот, желая что-то сказать, но в этот момент зазвонил телефон. Не домашний, а личный мобильник Кашалота, чей номер знали немногие…

* * *

Котов нерешительно – немногие видели таким беспомощным и растерянным этого шумного, гневливого и короткого на расправу человека! – посмотрел сначала на жену, а потом на Медведева:

– Это он?

– Возможно, – сказал Александр. – Ответьте ему, Филипп Григорьевич.

Котов поднес трубку к уху и, нажав кнопку, произнес:

– Я слушаю.

– Филипп Григорьевич? Это снова я. Надо сказать, что вы выполнили свое обязательство с приятной точностью и аккуратностью. И вся сумма полностью. Так что, я полагаю, уже сегодня вечером вы сможете увидеть свою дочь.

– Я хочу слышать ее.

– Сожалею, но здесь ее нет.

– Ты пожалеешь обо всем, что сделал и сказал, – медленно выговорил Кашалот.

В трубке возник короткий иронический смешок, а потом ничуть не изменившийся голос отозвался:

– Не надо портить такой хороший вечер, Филипп Григорьевич. Вы так исправно выполнили свою часть нашего договора. Будьте уверены, что я точно так же выполню и свою.

– А бомжа зачем впутал? Вот этого… длинного, плешивого?

– Какого? – удивленно откликнулся абонент. – Я не знаком ни с какими длинными плешивыми бомжами.

– Который свалился в контейнер и схватил портфель, набитый тобою газетами!

– Я никого не просил ни о каком содействии. Если вы схватили кого-то длинного и плешивого, советую вам его не пускать в расход. Он ни при чем. Вероятно, просто увидел дорогую вещь… Ведь, если не ошибаюсь, портфель, в который вы положили деньги, стоит не меньше двухсот долларов… Ну, и решил ее взять себе и продать. Вполне нормально и естественно. А то, что он вам при этом спутал карты, – не беда. Все равно все козыри были у меня. Так что отпустите мужика – ему и так, вероятно, несладко живется. Всего хорошего, Филипп Григорьевич.

Котов положил трубку и, выругавшись, вопросительно посмотрел на начальника своей охраны и спросил:

– Что там с этим бомжом, которого задержали?

Медведев молча провел ребром ладони по своему горлу.

– Что так? – осведомился шеф.

– Ребята устроили меленький допрос с пристрастием. Ну… и… -…живого места не оставили на мужике твои живодеры, Медведев, – уверенно закончила Анжела.

– Ну, в общем, да, – неопределенно подытожил тот. – Да, Филипп Григорьевич, – он повернулся к Котову, – только что мне сообщили, что обнаружен угнанный сегодня же «Москвич», в салоне которого нашли одежду рабочего-ремонтника. Канализацию, трубы чинит, понимаете, нет?

– Канализацию? – взревел Котов. – Так, значит, этот мудак…

– Этот мудак угнал машину, на ней доехал до места, залез в люк, забрал деньги, сел на угнанную машину, а потом, очевидно, пересел на свою собственную, которую он оставил в каком-нибудь укромном дворе.

– А зачем такие сложности? – напряженно спросила Анжела.

– А затем, чтобы обрубить «хвост». Так выйти на след этого парня куда сложнее, чем если бы он рассекал только на одной машине, – пояснил главный телохранитель.

– Какой грамотей… – процедил сквозь зубы Котов, а потом вдруг вздрогнул всей своей монументальной тушей и выговорил: – А Лена… она же его видела… слышала… свидетельница. Как же он ее отпустит? Она же наведет…

– Никого она не наведет, – мягко прервал его Медведев, словно недоумевая, как можно говорить такие нелепости. Только тревога за судьбу дочери могла извинять Филиппа Григорьевича. – Он может почистить ей память. Какой-нибудь препарат, начисто вырубающий воспоминания за определенный период времени. Это довольно распространенное явление.

Котов поднялся, тяжело дыша, а потом вдруг схватил со стола трубку телефона и, размахнувшись, остервенело швырнул в Медведева.

Тот легко уклонился, продемонстрировав прекрасно оттренированную реакцию, а багровый Кашалот разразился скомканными пыхтящими ругательствами:

– Да ты… ты ваще сечешь, бля, что тут мне гонишь? «Довольно распространенное явление…» Это же моя дочь! Слышишь, долбозвон? Моя, Филиппа Котова!!!

Медведев спокойно дослушал до конца эту экспансивную тираду, а потом коротко произнес:

– Я думаю, все будет хорошо.

* * *

Алиса Смоленцева подъехала к даче, где, по словам Владимира, должна была содержаться Лена Котова. Свиридова наверняка на даче нет – Кашалот сказал, что в шесть часов вечера он должен забирать деньги.

Но Лена должна быть здесь…

Алиса не могла не поехать. Потому что знала: на этой даче наедине с юной, красивой и порочной женщиной – куда более юной, чем она, Алиса, красивой более ярко и вызывающе и уж точно более порочной! – наедине с Леной Котовой оставался Он.

Мужчина, который был ее, Алисы, судьбой. Человек, который был ее единственным мужем и – как стало ясно теперь! – единственным любимым.

Тот, кого она помиловала даже после того, как узнала, что он – убийца ее родителей, бывший киллер спецслужб.

Она вышла из своего «Хендэй соната» и медленно направилась по песчаной тропинке к калитке, за которой виднелся небольшой грязно-голубой гараж.

Да, это та самая дача.

Алиса вошла в дом и поднялась на второй этаж. Никого. Молодая женщина за минуту обошла всю небольшую дачу и поняла, что Лена и Влодек здесь. То есть они были здесь, а сейчас… сейчас Влодек забирает то, ради чего затеяно все это дело, а Лена…

А где Лена?

Смоленцева вышла из дачи и медленно пошла к пляжу. …Она не чувствовала, как ей в спину упирается пронизывающий, любопытствующий и опасный взгляд.

В отличие от Владимира Свиридова, Алиса так и не научилась чувствовать разлитую в воздухе опасность.

Каким-то шестым чувством, которое сигнализирует об опасности куда быстрее, чем зрение, слух, осязание и обоняние. …Алиса медленно шла к песчаному пляжу. Дул тихий ветер, и его теплые руки гладили ее волосы, щекотали лоб и щеки, и казалось, что это нежный и любящий человек запускает пальцы в пряди Алисиных волос и ласкает кожу…

Смоленцева прошла пляж наискосок и вышла к домику, в котором раньше, вероятно, располагалась база работников пляжа. Сейчас пляж не функционировал, и домик пустовал.

Или не пустовал?..

Алиса медленно подошла к домику и внятно различила глухие хлопки. Словно удары по волейбольному мячу. Она медленно потянула на себя дверь и в тот же момент поняла, что эти хлопки – звуки выстрелов из пневматического пистолета или – из ствола с глушителем.

Алису неумолимо потянуло внутрь. Она прекрасно понимала, что нет никакой необходимости смотреть, кто там… более того, она и без того догадывалась, чья рука нажимает курок. Но тем не менее какая-то непреодолимая сила потянула ее внутрь пляжного домика…

И она увидела. …Посреди комнаты стояла девушка с небольшим пистолетом, оборудованным глушителем, в руках и сажала пулю за пулей в щит, прислоненный к стене.

Алиса широко раскрыла глаза. …Целью девушки служил фотопортрет Владимира Свиридова. Причем выполнено было изображение в цвете и столь высококлассно, что с определенной точки мало чем отличалось от оригинала.

А девушка была Леной Котовой.

Она почувствовала Алису буквально спинным мозгом и, резко обернувшись, наставила на нее дуло пистолета.

– Ты кто такая, мать твою? – грубо спросила она, медленно приближаясь. – Отвечай, сука, а то шлепну, как последнюю тварь!

Ее бледное лицо с проступавшими там и сям красными пятнами, лихорадочно поблескивающие глаза, а главное, недвусмысленный аромат изо рта тотчас убедили Алису, что Лена изрядно пьяна.

Тут она узнала Алису и опустила пистолет.

– А-а… это ты, Алиска? Что… у моего папика не стоит, раз ты сюда срыгнула? Ну да… конечно. Ему сейчас явно не до трахов-перетрахов.

– Ты что здесь делаешь? – медленно проговорила Смоленцева.

– А ты что, сама не видишь? Стре… стреляю.

– Это я вижу. Но почему… почему в него?

– А вот хочу… в него. А что… не имею права? Или п-подстилки моего папаши мне уже пред… предъявы будут делать?

Зеленовато-серые глаза Алисы зловеще сузились и недобро сверкнули.

– Знаешь что, шалава, – холодно сказала она, – не думай, что если за тебя платят миллион долларов, то ты стоишь хотя бы тысячную часть этой суммы. Так что хватит мне тут жабиться… и немедленно сними со стены портрет моего мужа.

Лена широко распахнула глаза:

– Твоего му… мужа?

– Да, моего мужа. И если хочешь знать, – Алиса говорила со все возрастающей агрессивностью, – если хочешь знать, то поженились мы с ним еще в девяносто третьем году. Много лет назад.

Лена растянула пухлые губы в фальшивой пьяной улыбке и проговорила:

– Женаты, говоришь? Значит, женаты? – Пистолет в ее руке дрогнул и медленно пополз вверх – до тех пор, пока его дуло не дошло до уровня глаз Алисы. – А хочешь, я его сделаю вдовцом? Тем более что, как мне показалось, он не больно-то блюдет супружескую верность?

При этих словах Лены сердце Алисы сжалось.

Ее рука поползла по боку в поисках сумочки, в которой у Смоленцевой всегда лежал небольшой, очень удобный пистолет «беретта» – так называемой «дамской» модификации. Но сумочки не было… Она с ужасом вспомнила, что не взяла ее из машины.

И теперь – теперь только одному богу известно, что взбредет в голову пьяной девице.

– А что… это хорошая идея, – проговорила Котова, прищуривая один глаз и целясь в Алису, – сделаю Владимира вдовцом, а потом возьму его себе. Это будет моя дорогостоящая и опасная игрушка. Я не знаю, как ты его себе заграбастала… но так хорошо, как вчера вечером и сегодня ночью, мне не было никогда. Я давно присмотрела его себе, да и мачеха моя, эта похотливая сучка, которой неважно, под кого лечь, уже, по всей видимости, его тоже облюбовала. Ну, не похож он на официанта, да-м-м! – промурлыкала она. – Если бы ты видела, как он вчера одним ударом отправил в коматоз этого осла Витьку Доктора… красота! Меня чуть не скосячило от восторга. Подумала: вот этот мужик как раз для меня. А ты думаешь, я согласилась на это представление с бюджетом в «лимон» гринов только из-за баксов? Нее-ет! Хоть он и сказал, что мне больше пристало бы играть в дочки-мачехи… Но утром он уже так не говорил! И не пучь на меня свои жабьи глазки… Я это сделала не только из-за Свиридова, а еще и ради остроты ощущений. Да! Ему тоже… ему тоже со мной понравилось больше, чем с тобой… ведь когда вы срыгнули тогда из «Лисса», наверняка ты повезла его к себе устроить отвязную «пилораму»… перепихнуться, проще говоря. Надо же исполнять… исполнять супружеский долг раз в десять лет. Во-о-от… – протянула Лена, медленно приближаясь к словно окаменевшей Алисе и постепенно вдавливая палец в курок:

– Никогда не чувствовала себя этаким живописным дуршлагом?

Алиса вытянула вперед руку и быстро проговорила:

– Опусти пистолет… ты пьяна.

– Я пьяна? – хихикнула Лена. – Я пь… да, я пьяна! Ну и что? А кто мне запрещает на… нажраться? М-милиция в лице наряда ППС? Гаагская конвенция? Указ пере…зидента Российской П-педерации?

– Никто тебе не запрещает нажраться, – стараясь говорить спокойно – хотя внутри все бушевало и клокотало, – сказала Алиса. – Только не надо тыкать в меня «пушкой». Ни к чему хорошему это не приведет. Или ты думаешь, что Владимир Свиридов будет в диком восторге, если ты представишь ему, как сама выразилась, живописный дуршлаг… из Алисы Смоленцевой?

– Да-а? А вот мы и проверим! – заорала Лена… и сухо щелкнули два выстрела. Щелкнули почти синхронно…

Алиса попятилась, чувствуя, как что-то грубо рвануло плечо, как мертвящая белая пелена легла на лицо и руки… Она поднесла руку к плечу и груди – и со странным, губительным равнодушием увидела, что пальцы тут же обильно окрасились кровью.

И тут же – сквозь дурнотный шлейф – продрался, прорезался крик Лены:

– А-а-а ты… ты что тут делаешь, сука-а-а?!!

Алису развернуло на сто восемьдесят градусов, ватные ноги заплелись, и она тяжело рухнула на пол.

Последнее, что она видела, это силуэт мужчины на пороге пляжного домика…

И еще – то, что она не могла и не успела увидеть.

Она не видела, как Лена Котова пошатнулась, как на ее груди, едва прикрытой полупрозрачной белой майкой, щедро проступило и набухло кроваво-красное пятно, оно росло и ширилось… а потом Лена, выронив пистолет, согнулась и мучительно закашлялась – изо рта во все стороны полетели сгустки крови. А на губах запузырилась кровавая пена… Девчонка вытерла ее ребром ладони и медленно выпрямилась.

Боже, как ей не хотелось умирать! Ведь это глупо, мерзко, противоестественно – умирать в неполные восемнадцать лет. И то, что она только что стреляла в другую молодую женщину, – это ничуть не уменьшало цену ее, Лены Котовой, жизни. …Но организм был умнее своей хозяйки… Организм понял, что уже пора умирать.

А маленькая юная женщина не хотела соглашаться с этим жестоким вердиктом, вынесенным ей ее же телом. Она стояла, шатаясь, прижав к груди окровавленные пальцы, и совсем по-детски кривила пухлые губы, видя, как кровь сочится сквозь эти тонкие пальцы и крупными каплями падает на грязный, наполовину затянутый тонким слоем песка пол пляжного домика.

И смотрела, смотрела на своего убийцу на пороге.

Потом ее губы чуть слышно прошептали его имя, и Лена упала – молча, страшно, как падает спиленное бензопилой молодое дерево…

* * *

Журналист Славик Маркин по прозвищу Мосек добился-таки своего: кажется, он выследил Алису Смоленцеву. Он взял след ее «Хендэй соната», когда авто сворачивало с основной трассы на проселочную дорогу.

Мосек сам толком не понимал, зачем ему это надо, но его изощренное журналистское чутье позволяло предполагать, что дело пахнет «жареными фактами».

Все последние события, развернувшиеся вокруг Смоленцевой, Свиридова и его, Маркина, должны были иметь роскошный финал.

Главное, чтобы без похоронного марша в его, Моська, честь.

С дачи Смоленцевой, где он чувствовал себя откровенно неуютно и все время ожидал визита кашалотовских громил, он сбежал, как только почувствовал, что вполне в состоянии ходить и управлять машиной.

До города он, однако, добрался на попутке, потому как его собственная машина – шестая модель «Жигулей» – стояла в гараже.

И уже в Калининграде узнал о том скандале, который разразился вокруг похищения дочери Кашалота.

Разумеется, он отправился в редакцию своей газеты, предварительно несколько подкорректировав внешность, и сдал наработанный материал по группировке Котова своему шефу. Тот скупо похвалил Маркина, а потом сказал, что если бы Мосек раскопал что-нибудь по похищению дочери Филиппа Григорьевича – то цены бы ему, Моську, не было.

Славик незамедлительно принял все это к сведению и отправился на промысел. …Ему несказанно повезло – он наткнулся на прекрасно знакомый ему «Хендэй соната» Алисы Смоленцевой буквально на первом же перекрестке. И последовал за ней – скорее по наитию, чем по реальным соображениям раскопать что-либо интересное.

Мосек вслед за Алисой приехал за город.

На проселочной дороге он специально немного отстал, а потом, когда «Хендэй» уже был плохо виден в облаке пыли, увеличил скорость.

Тем не менее он нагнал машину Алисы только тогда, когда Смоленцева, бросив машину у какой-то невзрачной дачи, стоившей, вероятно, раз в десять дешевле ее иномарки, отправилась на пляж.

Мосек остановил свою машину в узком промежутке между двумя двухэтажными дачами и, оставшись незамеченным, последовал за Алисой.

Правда, ему не повезло: он так пристально следил за любовницей Кашалота, что не увидел канавы и свалился туда, пребольно ушибив ногу и в придачу врезавшись больным плечом, отчего незамедлительно потерял сознание от болевого шока. …Очнулся он, по всей видимости, через несколько минут и громко простонал.

Смутно знакомый мужской голос неожиданно проговорил:

– Кто там еще?

– Это я… я… – заговорил было Маркин, но подумал, что называть, кто он такой, по меньшей мере неблагоразумно, да и совершенно необязательно. – Я в канаву… провалился тут…

Сверху донеслось удивленное восклицание, а потом недовольный голос спросил:

– А ты, болван, что тут делаешь? А?

Сильные руки вырвали Моська из канавы, как огородник выдирает из земли редиску, и встряхнули, отчего плечо и ногу многострадального борзописца пронзила острая, раздирающая боль.

– Ты чего сюда забрался?

Мосек забормотал что-то маловразумительное, но тут же осекся: в вытащившем его из канавы мужчине он узнал Владимира Свиридова.

– А ну пойдем, – сказал Владимир.

– Мне ходить… трудно.

– Пойдем! – рявкнул Свиридов. – Я тебе помог, теперь и ты мне поможешь.

Свиридов запрыгнул в машину Алисы и втолкнул туда Славика. Тот только пискнул.

На скорости, решительно недопустимой для наших дачных, с позволения сказать, дорог, Владимир проехал пару сотен метров и, вздымая тучи пыли и песка, резко притормозил у пляжного домика. Бедный Мосек не успел сориентироваться и прикусил язык.

– Пойдем, – угрюмо сказал ему Владимир. – Только не вздумай падать в обморок.

Мосек, который уже покрылся мелким потом от предчувствия чего-то недоброго… на полусогнутых засеменил за Свиридовым.

– Быстрее!!!

Мосек попытался ускорить шаг, но нога его подогнулась – не от трусости, нет, просто в нее снова остро вцепилась боль – и он тяжело свалился у самой стены пляжного домика.

Владимир уже не стал поднимать его, и потому Маркин, бормоча под нос отчаянные ругательства, буквально вполз в домик… и окаменел.

На полу в лужах крови лежали две женщины. Одна – в которой Мосек с ужасом узнал Алису Смоленцеву – подавала признаки жизни и пыталась даже привстать, но подскочивший Свиридов перетащил ее к стене и, одним движением сорвав с нее одежду до пояса, начал быстро и умело обрабатывать кровоточащую рану.

– Навылет, – пробормотал он.

– Ты лучше… ты лучше ее, Лену… Лену посмотри, Влодек…

– Сейчас… – хрипло проговорил Владимир. – Мосек, где ты, болван?! Мосек, мать твою! Возьми нашатырь и дай понюхать Лене! Когда я ее осмотрел, она вроде была жива! Да быстрее, ассел… не видишь… у меня тут врачебной практики невпроворот!

Мосек распахнул аптечку и бросился к лежащей на полу Лене.

– Котова? – запинаясь, медленно выговорил он, широко раскрыв глаза. – Здесь… о, господи! Значит, это ты ее… похитил.

И он поднес нашатырь к лицу Лены.

Первые несколько секунд не было никакого эффекта. А потом… потом лицо Лены дрогнуло, нос сморщился, и веко правого глаза поползло, открывая мутную полоску глазного яблока.

– Жива! – заорал Мосек. – Жива!!!

– Быстро обработай рану! – процедил сквозь зубы Владимир. – Э-э… дай лучше я сам! Иди бинтуй Алису!!!

– Я же тебя бинтовала, Мосек, – с жуткой улыбкой на цепенеющем бескровном лице проговорила Смоленцева. – Так что… долг платежом красен…

Глава 9

Кто стрелял в Лену Котову?

– Что же делать? – медленно проговорила Алиса.

Она лежала в кровати на мансарде дачи. На соседней кровати безжизненно покоилось тело Лены Котовой. Она была жива, но пульс еле прощупывался, и имелись все основания серьезно опасаться за ее жизнь.

– А что делать? – угрюмо сказал Владимир. – Что делать? Сейчас я повезу ее в больницу. Первую помощь… так, как меня учили в «Капелле», я ей оказал. Теперь дело за более просвещенными эскулапами.

– Кто же стрелял в нее? – спросила Алиса.

– Насколько я мог понять, в тебя стреляла она, – быстро ответил Владимир. – И в ту же секунду в нее выстрелил кто-то третий.

Алиса выразительно посмотрела сначала на Владимира, потом на Моська и сказала:

– Возможно, это кто-то из вас…

– Я вообще это самое… валялся в канаве… – быстро забормотал Мосек.

– Тогда выходит, что в Лену стрелял я, – сказал Владимир. – Ну да… все улики налицо. Так что меня смело можно считать убийцей Лены Котовой. Ну хорошо… я повез ее в больницу.

– Но тебя же… – начала было Алиса, но тут же осеклась, посмотрев на Моська. – Я поеду с тобой, Влодек, – сказала она, решительно приподнимаясь с кровати и скрипнув зубами от боли. – Ты не можешь один…

– Лежать, я сказал! – вдруг грубо рявкнул Владимир. – Не смей! Я отвезу ее в больницу и приеду обратно! И все! Поняла?! Не волнуйся за меня.

Алиса послушно легла обратно на кровать, следя глазами за тем, как Владимир бережно поднимает с постели такое послушное и неподвижное тело Лены и осторожно несет его к дверям, а потом окликнула Свиридова:

– Влодек!

Тот повернулся на самом пороге дачи:

– Да… что?

– Сдается мне, что вся эта месиловка в пляжном домике – штучки Анжелы. Только она одна знала, где вы находитесь…

* * *

Мосек сел в машину к Свиридову: за рулем своей «шестерки» он сидеть не мог, не слушались рука и нога. Машину он бросил там, где поставил, только закрыл ее.

Он сидел на заднем сиденье, и голова Лены была на его коленях.

– А теперь рассказывай, Слава, какого хрена ты выслеживал Алису? – проговорил Владимир, выруливая со двора.

– А с чего ты взял, что я ее выслеживал?

– Да догадаться нетрудно. Ну… так я жду ответа на поставленный мною вопрос, – цитируя своего излюбленного киногероя Жоржа Милославского из «Ивана Васильевича», проговорил Свиридов. – Так сразу и не объяснишь…

– А вот как ты объяснишь суду, что ты непонятно зачем крутился возле места, у которого происходила перестрелка… возможно… не хочу каркать, даже с человеческими жертвами? А, Слава?

Маркин посмотрел на мерно качающееся у него на коленях тело Лены Котовой с перехватывающими грудь бинтами, на которых уже проступили свежие пятна крови, и проговорил:

– Мне поручили нарыть что-нибудь по похищению Лены Котовой. Вот так. И я наткнулся на машину Алисы и подумал, что она… что она…

– Что – она?

– Может быть, выведет меня на что-либо «жареное».

– Еще приключений на жопу ищешь?

– А вот и ищу! – с удивившим его самого вызовом в голосе проговорил Маркин. – Потому что если мне не искать приключений на жопу, как ты тут сказал, такие, как Котов, окончательно подомнут под себя все.

Владимир усмехнулся:

– А-а… Так ты у нас, оказывается, борец за справедливость? Это приятно слышать. Ну хорошо… Но ты сам что думаешь по этому поводу?.. Или ты тоже, как и Алиса, думаешь, что в Лену стрелял я?

– Если Лена придет в сознание, она сама назовет убийцу. А если бы этим убийцей был ты, то не стал бы везти ее в больницу, а просто спрятал бы концы в воду – и дело с концом.

– Спрятал концы в воду – это в смысле: утопил бы в Калининградском заливе тело? – откликнулся Владимир. – Так, что ли?

– Ну… можно сказать и так.

– Прямолинейно мыслишь, братец, – сказал Свиридов. – Ладно… черт с тобой.

Мосек наморщил лоб и проговорил:

– Я, конечно, не хочу каркать, но вот только если у тебя будут проблемы с законом – обращайся ко мне… только не надо этих кривых усмешек.

– А что ты можешь сделать? Вызовешь мышиную возню в прессе?

– Нет. Мой старший брат – один из самых видных московских адвокатов. Правда, мы с ним не в очень хороших отношениях… Но тем не менее он все сделает для человека, который спас жизнь его брата.

– Я в свое время довольно прилично знал московскую адвокатуру, – сказал Владимир. – Твоя фамилия Маркин… Маркин… Маркин… что-то не припомню я такого адвоката. Хотя, конечно, их там тысячи и тысячи, мог и запамятовать. Но ты же говоришь – один из самых видных…

– Он носит фамилию мамы: Евстафьев.

– Павел Евстафьев?

– Да, его зовут Павел.

– Значит, Евстафьев – твой брат? Ничего себе родственные связи! Что же ты с таким родством сидишь в этом городишке, а не едешь в Москву?

– А я раньше и жил в Москве. А потом возникли проблемы, и… вот так.

– Все понятно. Как говорили мне в детстве, любопытной Варваре на базаре нос оторвали…

– Ну да.

– Подъезжаем, – констатировал Владимир, глядя в лобовое стекло. – Где тут ближайшая больница, да получше? Ты должен хорошо знать город, Славик… Я же тут фактически без году неделя.

– А… ну да. – И Мосек пустился в пространное рассуждение, поясняя, как получше доехать до ближайшей и такой необходимой больницы. …Но объяснения не пригодились. Проезжая мимо КП ГИБДД, Владимир увидел, что молодцеватый инспектор лениво махнул ему жезлом: притормози, братец.

Конечно, Владимир мог не останавливаться, но кто знает, не стоила бы последующая бешеная гонка жизни лежащей на заднем сиденье девушке? Жизни, которая и без того едва в ней теплилась?..

И он остановился и, высунув голову в окно, быстро проговорил:

– Что такое?

– Превышение скорости ремень не накинут аптечки нет где документы, – монотонно, совершенно без всякого выражения и без знаков препинания пробубнил инспектор.

– Вот мои документы, – сказал Владимир и сунул инспектору стодолларовую бумажку, – извини, брат, спешу в больницу. С девчонкой плохо…

– А что такое, – не меняя тона, равнодушно спросил тот, пряча деньги.

– Да несчастный случай… в больницу еду.

– Езжай счастливого пути, – все так же без знаков препинания выдал тот.

Владимир уж хотел было трогаться, но в этот момент к первому инспектору подошел второй – судя по тому, как взяточник вытянулся в струнку, его начальник – и сказал:

– Проверил?

– Да.

– У него превышение скорости.

– Я…

– И на всякий случай посмотрим его машину в компьютере на предмет угона. В последнее время много их стало. Выходи, – обратился он к Свиридову.

Владимир пристально посмотрел на этого самодовольного толстого инспектора, чей массивный живот с трудом помещался в форменной рубашке, и молча протянул на этот раз уже двести долларов.

Это оказало на толстяка неожиданный эффект.

Толстый инспектор махнул рукой, и к машине Владимира ринулось несколько рослых молодцов из будки КП. Толстяк же стал решительно расстегивать кобуру пистолета на своем отвисшем толстом боку.

Свиридов не стал мешкать: машина рванулась с места, подняв облако пыли… Толстяк что-то закричал, перекосив пухлый рот, а потом выхватил-таки пистолет и произвел несколько неудачных выстрелов по колесам уходящей по трассе машины Свиридова.

– Что же теперь будет? – выкрикнул Маркин, которого приплющило к заднему сиденью – так резко стартанул Владимир.

– А что теперь будет? Будет то, чего я боялся больше всего… перегрузки по трассе.

– А это… опасно?

– Опасно это не для тебя и не для меня. Для Лены… У нее, судя по всему, внутреннее кровотечение, так что… можем не довезти.

Где-то там, сзади, еще едва ли не в километре, послышались затухающие звуки милицейской сирены, и Владимир прибавил скорость.

– Сейчас, суки, всем постам скинут: дескать, по трассе движется черный автомобиль марки «Хендэй соната»… принять все меры к скорейшему задержанию, и все такое… – процедил сквозь зубы Свиридов.

– А что тот жирный осел «бабки» не взял? – спросил Мосек.

– А чер-р-р-т его знает! На правильного вроде как не похож, значит, мало дал или еще что-то другое… посерьезнее.

– Что, например?

– Ну, мало ли что, – выдавил Владимир, на бешеной скорости обгоняя целый ряд машин, – может, тачку Алискину признал, она ведь на Котова оформлена… Ведь ты сам, помнится, недавно говорил, что Кашалот всю автоинспекцию сам знаешь на чем вертит.

– А Алиса… как же она там одна будет? – вспомнил Мосек. – Может, стоило меня с ней оставить?

– Может, стоило, а может, и нет. Я не могу доверить тебе мою жену, – после некоторой паузы ответил Владимир. – Я тебя только третий день знаю.

– Значит… лучше было оставить ее там одну… со сквозной огнестрельной раной?

– А что, лучше ее брать с собой… под пули вот этих гибэдэдэшных мусоров и под скорость за двести? Это лучше? – выкрикнул Владимир. – Ничего… уже темнеет, скоро ночь, так что проскочим… сейчас Лену в больницу… и назад!

По его лбу катился пот, голос звучал уже хрипло: так велико было напряжение, снедавшее Свиридова…

* * *

Владимира Свиридова арестовали прямо у больницы, к которой он привез Лену Котову.

Но, вопреки ожиданиям, его никуда не повезли, а просто надели наручники и грубо запихнули в омоновскую машину вместе с Моськом.

У последнего снова открылась недавняя рана, и он впал в беспамятство после того, как у него вытекло около литра крови, запятнавшей весь железный пол машины.

Только после этого его унесли в больницу.

А через несколько минут пришли и за Владимиром.

– Пойдем, – угрюмо сказал здоровенный парень с весьма интеллигентным лицом, а сопровождавшие его двое омоновцев в камуфляже синхронно подтолкнули Владимира автоматами так, что тот едва устоял на ногах.

Если бы Владимир видел сегодняшнюю сцену у мусорного бака, то в интеллигентном молодом человеке признал бы фиктивного бомжа «Евгения Марковича», кандидата исторических наук.

Владимира проконвоировали длинным коридором и ввели в большую больничную палату «люкс», по всей видимости, предназначенную для одной персоны, но персоны чрезвычайно важной. Об этом говорила вся та роскошь, с которой была оборудована палата.

Первое, что он увидел, было огромное – словно распухшее – массивное лицо Филиппа Котова, склонившееся над кроватью, на которой лежала его дочь Елена.

Вопреки обыкновению, Кашалот был одет в какие-то невзрачные серые брючки и мятую рубашку, рукавом которой он время от времени вытирал льющийся по лбу и по вискам пот. На его богатырские плечи был накинут белый халат, который был ему явно мал, и в тот момент, когда вошел Свиридов, халат соскользнул с Котова и упал на пол.

Никто не обратил на это никакого внимания. …Лицо Филиппа Григорьевича, обыкновенно красное, багровое или вообще багрово-синее, на этот раз было пепельно-серым, как будто от него отхлынула вся кровь. Редкие всклокоченные волосы прилипли к вискам.

Рядом с ним стояли Медведев, Анжела и еще какой-то мужчина, которого Владимир видел впервые.

Как оказалось позднее, это был заместитель главного прокурора области Скляров.

Тут же были двое врачей.

Когда ввели Свиридова, Котов даже не пошевелился. Застывшим взглядом он смотрел на лицо дочери и на проступающие под простыней свежие бинты.

– Филипп Григорьевич, – проговорил сопровождавший Свиридова, – вот этот человек привез Елену в больницу.

Котов не пошевелился, и его человек был вынужден повторить свои слова.

Только тогда Котов поднял голову и тяжело посмотрел на Владимира… Даже не посмотрел, нет, а просто-таки нанизал его на свой мутный металлический взгляд.

– Кто ты такой? – хрипло спросил он.

– Кажется, я могу сказать тебе, Фил, – сказала Анжела, – это официант из твоего ресторана «Лисс». Я видела его там несколько раз.

– Верно? – не сводя с Владимира своего тяжелого взгляда припухлых, с красными прожилками глаз, бросил Кашалот.

– Да, – тихо ответил Свиридов. – Только меня уже уволили оттуда.

– А где ты нашел Лену? Или ты и стрелял… ты и стрелял в нее? А?

Владимир с трудом выдержал этот кошмарный, жуткий взгляд и медленно произнес:

– Она была в пляжном домике в одном из дачных поселков близ города. Я нашел ее раненой и привез сюда.

– Это как же так… Все мои люди искали ее, а ты вот набрел так запросто?

– Я жил там на даче.

– Может… ты и есть тот самый человек, который ее… похитил? А? Что молчишь?

– Нет.

– А я думаю, что да! – рявкнул Котов и вдруг запрокинулся назад. Лицо его, до этого пепельно-бледное, мгновенно стало багрово-красным, и он упал бы, если бы его не подхватил Медведев, а врачи не усадили в кресло.

– Я думаю, вам проще спросить обо всем у самой Лены, – проговорил Владимир. – Я же привез ее к вам живой, Филипп Григорьевич.

Медведев смахнул со лба шефа пот и ответил вместо Котова:

– Вам пока и не предъявлено никакое обвинение. А Филиппа Григорьевича можно понять, не правда ли?

– Да…

– Она приходит в себя, – сказал один из врачей, который хлопотал над Леной. – Сейчас…

Он отнял что-то от ее лица, и веки девушки дрогнули и медленно открылись. Котов с неожиданной для его грузного тела легкостью подался вперед и, встав на колени у изголовья дочери, пробормотал:

– Леночка… ну… как же ты так?

– А… папа… – едва выговорила она. – Ты меня… все-таки обнаружил, да?

– Да-да, все будет в порядке… тебя спасут… тебя спасут, а всех, кто тебя вот так… я всех в лапшу…

– У нас мало времени, – сказал врач, – я не ручаюсь, что сознание продлится достаточно долго.

– Тогда нужно задать несколько вопросов, – сказал прокурор Скляров, выступая вперед. – Елена Филипповна, вы помните людей, которые вас похитили?

Лена закрыла глаза и после примерно полуминутного молчания ответила:

– Н-нет.

– Но вы же должны помнить.

– Н-нет… меня никто не похищал. Я сама… сама разыграла эту… пантомиму.

– Бредит, – сказала Анжела.

Лена с усилием приподняла голову и бросила на жену своего отца испепеляющий взгляд. Потом снова упала на подушку и пробормотала:

– Ничего я… не брежу. Это я…

– Хорошо, – перебил ее Скляров, – значит, вы не помните, кто в вас стрелял?

– Не… нет.

– Хорошо, – сказал Скляров, – пойдем с другой стороны. Вы знаете вот этого человека?

По жесту Склярова омоновцы вытолкнули вперед Свиридова и поставили его буквально в полутора метрах от изголовья Лены Котовой.

Она открыла глаза и мутно посмотрела на Владимира – а потом вдруг засмеялась больным, дребезжащим смехом, который, казалось, доставлял ей боль.

Но невозможно описать, какое впечатление этот смех оказал на Кашалота.

Он подскочил, как резиновый мячик, и, схватив Свиридова за горло огромной толстой рукой, потной и горячей, встряхнул его так, что Владимиру едва не стало дурно. Конечно, он мог вывернуться и припечатать эту жирную тушу к стене, но после этого люди Кашалота его размазали бы по полу.

И потому Свиридов напружинил горло, отчего под пальцами Котова вздулись и заходили связки крепких мускулов… и Кашалот, отшвырнув Владимира на руки омоновцев, повернулся к дочери и взревел:

– Лена… ну скажи мне, что это он… он виноват во всем… и тогда я… ты будешь долго смеяться, увидев, что я с ним сделаю!

– Скажи, Лена, – вдруг заговорил Владимир, – скажи, что это я похитил тебя, скажи, что это я стрелял в тебя после того, как получил выкуп… ну, расскажи им все! Я думаю, тебе в самом деле будет забавно узнать, что со мной сделают… за то, что я довез тебя до этой больницы, не растряся по дороге остатки твоей жизни! Ну… расскажи!

Котов, захрипев, с оттяжкой ударил его по лицу. Голова Владимира качнулась вбок, а когда он снова повернулся к Кашалоту, то из ноздрей и из губы его текла кровь.

Свиридов, перехватив холодный, давящий взгляд Анжелы, которая прижалась к стене, повторил, не обращая внимания, что крупные рубиновые капли падают на его штаны, футболку, пол:

– Ну что… скажи им, Леночка.

Все взгляды обратились к пепельно-бледному лицу на подушке.

– Ну… кто стрелял в вас, Елена Филипповна? – проговорил Скляров.

– Я… не…

– Вам известно имя этого человека?

– Да… – тихо прошептала Лена.

– Ей известно имя, – пробормотал Кашалот, поворачиваясь к прокурору, – слышите, она знает, кто в нее стрелял! Знает! Вот, Леночка, смотри на него, – толстый, как вываренная сосиска, палец завис в направлении Свиридова, который утирал кровь с разбитого лица, – это он?

Лена приоткрыла глаза, и бледная, неживая улыбка раздвинула ее губы.

В комнате стало так тихо, что можно было услышать, как шевелились губы Анжелы: господи, спаси и помилуй…

– Он?

Лена отрицательно покачала головой.

Кашалот яростно уставился на дочь, а потом вперил свирепый взгляд в Свиридова и прохрипел:

– Как – не он? А кто?!

В голове Владимира стало так пусто, что стало слышно, как, единственные во всей этой зияющей пустоте мозга, глухо отстукивали знаменитые слова поэта: «на меня… наставлен сумрак ночи… тысячью биноклей на оси… если только можно, Авва Отче, чашу эту мимо пронеси».

И больше ничего.

– Не он? – разорвали тишину слова Котова.

– Нет… – внятно проговорила Лена, глядя прямо на Свиридова, – не он… а он…

– Что – он?

– Он… теперь я понимаю… он спас мне жизнь. Ценой своей собственной. И еще – ее.

– Вы говорите загадками, Елена Филипповна, – вмешался Скляров, – если вы знаете имя вашего похитителя или того, кто покушался на вашу жизнь… Если это один и тот же человек, все равно – назовите его.

Котова покачала головой и выговорила:

– Нет… это не он. Это рука божия.

– Ты что плетешь? – заорал Кашалот, позабыв в ярости, что его дочь при смерти. – Какая там еще рука божия?

Лена покачала головой:

– Отпустите Володю… он спасал меня. А вы, мусора… отойдите от него… сучары. Почему у него… лицо красное? Плохая… помада?

И она закрыла глаза.

Скляров хотел было спросить что-то еще, но врач остановил его, тронув за рукав:

– Она снова отключилась. Я предупреждал, что она не может быть долго в сознании.

– Она выживет? – спросила Анжела. При этих словах Котов вздрогнул всем телом и покосился на нее едва ли не со злобой.

Врач ответил:

– Состояние тяжелое и нестабильное. Возможно внутреннее кровотечение. Нужна немедленная операция. Но я не ручаюсь за успех. Если бы ее привезли к нам в больницу часом позже, то почти никаких шансов не осталось бы. А сейчас… сейчас еще есть некоторая надежда.

Котов пробормотал что-то нечленораздельное, вероятно, убеждая врача сделать все возможное, а потом сунул тому пачку крупных долларовых купюр и вышел из палаты, тяжело, по-медвежьи ступая.

На Свиридова он даже не взглянул.

– Вот что, – сказал Владимир, поворачиваясь к Медведеву, – я так понимаю, что мне в ближайшее время свету белого не взвидеть, несмотря на заявление Лены, что я тут вовсе ни при чем. Так что будьте любезны, съездите по адресу, который я вам сейчас укажу, и заберите оттуда Алису Смоленцеву. Я полагаю, это имя вам хорошо известно.

– Алиса? – проговорил начальник котовской охраны. – Что с ней?

– Она ранена.

– Серьезно?

– Нет, но тем не менее вам стоит поторопиться. Сквозное огнестрельное ранение. Я нашел ее в том же пляжном домике, что и Лену Котову.

– Вот как! – проговорил Александр Медведев, а потом, записав продиктованные Свиридовым координаты дачи, повернулся к прокурору Склярову и, показав на Владимира, быстро спросил:

– А как все-таки… с ним? Думаю, если Филипп Григорьевич ничего не сказал, то можно выпустить под подписку о невыезде.

Прокурор Скляров недовольно посмотрел на Медведева и сказал:

– Мне твой Филипп Григорьевич не указ. Выпущу, когда нужно будет. …Свиридова выпустили из-под стражи примерно в пять утра после длинного и изнурительного допроса, во время которого Владимир изложил обстоятельства того, каким образом он попал в домик на заброшенном пляже.

– Меня рассчитали на моем последнем месте работы. Я взял ключи от дачи у моего друга и уехал туда пожить дня три. Отойти от всего этого. Ну и вот… отошел, называется. Вы меня понимаете?

Следователь, допрашивавший Свиридова, седеющий мужчина лет сорока, невозмутимо спросил:

– А каким образом с вами оказалась Алиса Смоленцева и почему вы взяли ключи от дачи, которая находилась в закладе в фирме вашего друга, который уже подтвердил факт того, что он дал вам ключи от «левой» дачи. Ведь если вы хотели провести уик-энд со Смоленцевой, что мешало вам поехать не на эту малопрезентабельную дачку, где вы были, а во вполне комфортабельный загородный дом Смоленцевой?

– А вы не понимаете? – нахмурился Владимир.

– Нет. Так объясните мне.

– Я думаю, вы все прекрасно понимаете. Но только хотите, чтобы я изложил все своими словами. Что ж, ваше право. Так вот, Алиса Смоленцева, с которой я состою в браке с девяносто третьего года… Вы можете дать соответствующий запрос в…ский ЗАГС Центрального округа Москвы… Так вот, в данный момент гражданка Смоленцева состоит… как бы это так помягче выразиться… на довольствии у гражданина Котова Фэ Гэ.

– То есть?

– То есть она его официальная любовница. Ну… так сложилась жизнь. Мы не виделись с ней три года… ну и вот встретились. Теперь вам кажется странным, гражданин следователь, что я не поехал с Алисой на ее виллу, а вместо этого выбрал достаточно уединенное и тихое место? Кажется странным то, что я не захотел нарываться на любезность со стороны господина Котова? – Странно только то, что в этом, как вы выразились, Свиридов, уединенном и тихом месте вы обнаружили Елену Котову с тяжелым огнестрельным ранением. Странно еще и то, что, по всей видимости, это именно Котова стреляла в вашу жену, которую мы, кстати, уже поместили в больницу.

– При следственном изоляторе?

– Нет, но к ней приставили охрану, и уже приехал следователь и ведет параллельный допрос. Так что будет интересно сверить данные, полученные от вас и от нее. Быть может, тогда и прояснится, кто стрелял в Лену Котову.

Свиридов откинулся на спинку стула и сказал:

– Это уже дело следствия – выяснить, кто стрелял в Лену Котову. Она сама сказала, что это не я. Кроме того… я так понимаю, что вы подозреваете Алису… но ведь не у Алисы в руках был пистолет с глушителем и не Алиса стреляла из него.

– Разберемся.

– А что с этим журналистом – Маркиным?

– Мне кажется, что вопросы задаю тут я…

Допрос продолжался несколько часов, а потом Владимира – неожиданно для него самого – выпустили на свободу.

Интересно, почему?

Глава 10

Наследство Лены Котовой Владимир пришел домой, в свою калининградскую квартиру, примерно в шестом часу утра.

Квартира не была пуста: в ней был Афанасий Фокин (у которого, впрочем, были ключи, благо он снимал эту квартиру вместе со Свиридовым) и – вот это был совершеннейший сюрприз – Мосек.

Журналист сидел у телефона, раскачиваясь взад-вперед, и усиленно нажимал на кнопки. Судя по всему, он никак не мог дозвониться, потому что на его подвижной выразительной физиономии плавало выражение недоумения, досады и медленно закипающей злобы.

В тот момент, когда Владимир вошел в прихожую, Фокин, заикаясь, говорил:

– И что… мусора закатали Володьку в КПЗ? Так ты толком можешь объяснить, куда именно?

– Да погоди ты, – махал на него рукой Мосек и снова терзал многострадальный телефонный аппарат.

– Куда ты звонишь? – спросил, входя, Свиридов.

– В Мос… тебя уже выпустили?! – воскликнул Мосек, но его голос, пусть не самый тихий и слабый, был тут же перекрыт басовым рыком Афанасия Фокина:

– А-а-а… явился… полковничек!!!

– Почему полковничек? – бесцветным голосом осведомился Владимир.

– Потому что… Ну помнишь, ты ходил и пел песенку про то, что «полковнику никто не пишет, полковника никто не ждет»? Больши-и-ие га-ра-да… пусты-ы-ые па-ез-да! – пропел Фокин.

– Это такая книга Маркеса, – встрял Мосек, – почти моего однофамильца. Он – Маркес, а я – Маркин. Повесть «Полковнику никто не пишет».

– А куда ты звонишь? – переспросил Свиридов.

– В Москву. Брату. А что?

– Так тут же межгород отключен.

– Это почему же?

– Потому что квартира не моя собственная, а съемная. Потому что те, кто сдает квартиры, всегда отключают межгород, – ответил Владимир. – Мало ли что. Заплатит такой продуманный съемщик за месяц вперед, а потом как позвонит в Нью-Йорк или Мельбурн, наговорит на несколько «штук» баксов и преспокойно съедет. А потом придут этакие замечательные счета, для оплаты которых впору квартиру продавать, ту самую, с которой звонили.

– Что же ты там набедокурил, Володька? – произнес Фокин, наливая Свиридову полстакана водки. – Вот Славик говорит, что ты влез в дерьмо, разведенное вокруг дела о похищении кашалотовской дочуры… Я, грешным делом… Ну, по пьяной лавочке… подумал, что это ты и устроил этот милый киднепинг.

– Что ты несешь, Афоня? – недовольно проговорил Владимир.

– Ну-ну, не кипятись. Просто, судя по всему… по телеку тут шумели репортеры в криминальных сводках, да и базары в ресторане сегодня были у братков… работал очень приличный профессионал. Припухли котовские-то. А тут еще ты тащишь эту Котову с «огнестрелом» в больничку. Поневоле подумаешь черт-те что…

– Ты считаешь меня за идиота? Если бы я спер эту девку, разве стал бы я ее мочить, а потом, боже упаси, волочь в больницу?

И Владимир молодецки опрокинул в рот стакан водки.

Фокин икнул и, прикрыв один глаз, загадочно посмотрел на Владимира. Только тут Свиридов увидел, что Афанасий безобразно пьян.

Как, кстати, и Мосек.

– А эту надежду мировой журналистики ты где надыбал? – спросил Владимир, косясь на Маркина, который снова беспорядочно тыкал пальцами в кнопки телефона. Верно, он уже позабыл, что говорил ему об отключении межгорода Свиридов. – Что он тут делает?

– А… это я уже не очень помню. Эй, Славик, ты как сюда попал-то? А, ну да, – хлопнул ладонью по столу Фокин, – это безобразие со стороны производителей местной водки: их изделие так память отбивает… навзничь! В общем, журналистик этот торчал у нашего подъезда, а как меня узрел, так разве что на шею не кинулся.

– Почему?

– А он боится, что на собственной квартире его заметут кашалотовские удальцы.

– А тут – отсидочная хата, – скептически откомментировал Владимир. – Ну да ладно… если уж я с самого начала в его благодетели записался, так пусть тут торчит. Тем более что его брат знаешь кто?

– Кто?

– Павел Евстафьев. Помнишь того адвоката, который помог одному из моих московских боссов…

– А, ну да! – воскликнул Фокин. – Это было, если не ошибаюсь, еще в девяносто девятом. Тогда я работал в службе безопасности нефтяной конторы… «Сибирь-Трансойл», по-моему. Этот Павел Евстафьев… да, серьезный человек, я помню. Значит, он твой брат? – с недоверием на широком лице повернулся он к Моську.

– А ты что, сомневаешься?

Фокин неопределенно пожал плечами:

– Да нет… только вот что-то ты однофамилец всяких там Маркесов – Маркин…

– Не всяких, а Габриэля Гарсиа Маркеса, лауреата Нобелевской премии!

– Да знаю я… а брат твой – Евстафьев.

Маркин, тяжело вздохнув, пустился в долгие и витиеватые объяснения, почему его знаменитый брат не носит одной с ним фамилии…

* * *

Свиридов сидел на кухне и судорожными глотками пил ледяной чай, который неизвестно зачем какой-то идиот поставил в холодильник.

В который раз в своей жизни он попал в гордиев узел обстоятельств, мотивов, фактов, которым если и мог найти какие-то объяснения, то сам недоумевал, какими же нелепыми и жуткими они, эти объяснения, получались.

Впрочем, он не смог долго оставаться наедине с самим собой – в кухню ввалился Мосек, а за ним появился Фокин, на фоне которого низкорослый журналист выглядел просто-таки пигмеем.

– А что ты сказал следаку? – таков был первый вопрос Маркина.

– Сказал, что отдыхали на даче, – меланхолично ответил Владимир. – Ведь так оно и было – отдыхал. А ты что сказал?

– А я сказал, что я папарацци, за то и страдаю. Выслеживал Смоленцеву… она в нашем городе человек известный. Все-таки бывший коммерческий партнер Климентьева… был у нас такой крупный бизнесмен… да и вообще. Сказал, что только от работы и страдаю. Следак, кажется, был очень милостив. Еще бы… я же ему только правду и говорил. Так что… вот так. Я вообще просил, чтобы меня из «одиночки» не выпускали.

– Шифруешься от котовских парней? – усмехнулся Владимир. – Да они про тебя, поди, уж забыли давно. Сейчас хлопоты посерьезнее есть. Ладно… – Свиридов взглянул на часы: половина седьмого, – спать пора. А то я как-то не в своей тарелке после всего этого.

Свиридов сильно преуменьшил степень своей усталости и опустошенности: после бурных событий последних суток он был не то «чтобы не в своей тарелке», а просто безжалостно выжат, как лимон.

В этот момент кто-то позвонил в дверь. Владимир вздрогнул всем телом, Мосек сполз с табуретки и полез в дальний угол, а Афанасий, казалось бы, и не заметив их замешательства, проговорил:

– Так это, наверно, соседка. Она собаку утром выгуливает и иногда звонит по утрам, что, дескать, опять всю ночь гуляли и Бобику спать не давали.

– Эта… как ее… из четырнадцатой квартиры? Может быть, – отозвался Владимир. – Но лучше пойду-ка я сам открою.

– Не открывай! – продребезжал из угла Мосек.

– Да ладно тебе! Не строй из себя сыкуна. Мне уже давно понятно, что ты парень рисковый, – небрежно и грубовато отмахнулся Свиридов. А Фокин добродушно пробасил:

– Знаешь, Славик, все это напоминает мне один забавный анекдот. Слушай. Идет вторая мировая война. Сидит немецкий снайпер в засаде. Навинтил глушак, оптику, все такое и периодически выкрикивает:

– Ифан!!!

Из окопа высовывается Ваня с бутылкой водки:

– Чаво?

Тут же: бабах!!! Ваня падает, бутылка разбивается, Ваня труп. А немец дальше:

– Петро!!!

Высовывается хохол с горилкой и грит:

– Я Петро. Шо тоби?

Бабах! Петро вслед за Ваней, горилка в лужу вслед за водкой.

А в соседнем окопе сидит казах и причитает:

– Только не Джумабай! Только не Джумабай!

– Это к чему? – спросил Маркин.

– А к тому, что кому ты, Джумабай, мать твою, нужен!

Пока Фокин беззаботно травил анекдоты, Владимир прошел в прихожую и спросил, опершись плечом на довольно хлипкую входную дверь:

– Кто?

– Анжела, – неожиданно четко и ясно раздалось за дверью.

Владимир вздрогнул от неожиданности: неужели эта женщина настолько неосторожна, что лезет на рожон, рискуя «запалить» весь тщательно разработанный и виртуозно осуществленный план? Или она банально приехала за отчетом в том, все ли благополучно с деньгами и когда она сможет их получить?

Владимир взял с обувной полки пистолет «ТТ» и, сняв его с предохранителя, щелкнул замком.

На пороге в самом деле стояла Анжела. Как всегда, наштукатуренная до последней возможности, с ярко накрашенными губами и затянутая в узкое платье, которое уважающие себя леди носят только по вечерам.

Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, но не успела даже пискнуть, как выброшенная вперед со стремительностью отпущенной пружины рука Владимира схватила ее за горло и втащила в прихожую, а возле лба незадачливой посетительницы замаячило дуло пистолета. Дверь немедленно с силой захлопнулась.

– Э-эм… ме-е… – задушенно проблеяла несчастная женщина, а Свиридов внушительно спросил:

– Да ты что, в своем уме?

Анжела на несколько секунд потеряла дар речи, только пыхтела и пучила свои подведенные глазки. Владимир же, сочтя, что прием получился не в меру радушным, убрал пистолет, отпустил шею визитерши и тычком подтолкнул ее к низкой кушетке.

Та не замедлила на нее обрушиться, тяжело, прерывисто дыша и растирая горло. – Чем обязан? – сухо спросил Владимир.

Анжела подняла на него яростный взгляд – и вдруг разразилась потоками отборнейших ругательств, перечисляя такие подробности свиридовской анатомии и степеней родства, о которых он и сам не подозревал.

На шум вышел Фокин и расплылся в широкой улыбке:

– Ба-а-а… кто к нам пожа-а-аловал? Я вижу, этот грубиян Свиридов встретил вас… м-м-м… недостаточно радушно, с-сударыня?

Увидев, что Свиридов не один, Анжела Котова выпучила глаза, а потом произнесла что-то вроде:

– Это… что же такое?

– А в чем, собственно, дело, дорогая гражданка Котова? – фамильярно осведомился Владимир.

Анжела посмотрела на него уничтожающим взглядом, а потом медленно перевела взгляд на ухмыляющегося Фокина и наконец выдавила:

– Я хо… хотела узнать некоторые подробности… Все-таки дело касается меня довольно близко.

– Куда как близко, – с непередаваемой иронией проговорил Свиридов. – Что же вы хотели узнать, многоуважаемая Анжела… простите, не знаю, как по батюшке?

Котова уже пришла в себя после такого неожиданного приема. Помассировав помятое Свиридовым горло, она с показным добродушием проговорила:

– Ну вот… теперь синяки будут. У меня ведь горло такое нежное. И потом доказывай Филиппу Григорьевичу, что ты не овца. Разве вы, Владимир Антонович, не хотите пригласить меня в квартиру?

– Хочу, – сказал Владимир, – проходи. Сама понимаешь, что такие визиты куда как неожиданны. Ты не знаешь, как там Лена?

– Только что звонила в больницу. Говорят, идет операция. Как закончат, так уведомят, как она прошла.

– Вот что, дорогая моя, – сказал Владимир, – пойдем-ка побалакаем наедине. Афоня, попей-ка пока на кухне кофейку да этого папарацци хренова никуда не выпускай, а то опять захочет получить сенсационный материал про членов семейства Филиппа Григорьевича Котова.

– Это кто там еще? – насторожилась Анжела. – Этот… Мосек, что ли? Маркин?

– Совершенно верно, – за Свиридова ответил Афанасий, – а как вы догадались?

– Так тут догадаться нетрудно. Как недавно выяснилось, у нас только один такой в городе журналюга, который хочет сломить себе башку на материалах по Котову и его окружению.

И Анжела, не глядя на Афанасия и Владимира и демонстративно не снимая туфель, гордо вскинула голову и продефилировала в комнату. Свиридов последовал за ней, а потом, плотно прикрыв дверь, сказал:

– Ну что?

– Как что? Он еще спрашивает! Где мои деньги?

– Пардон… какие твои деньги? Наверно, ты хотела сказать: где наши деньги? – с очаровательной и совершенно обезоруживающей наглостью поправил Свиридов.

Анжела на мгновение смешалась.

– Ну да, – с досадой произнесла она, – я так и хотела сказать.

– Они в хорошем месте. Вся сумма в полном здравии и вплоть до цента. Осталось только подождать, когда поправится Лена и выйдет из больницы Алиса. Вот тогда, в полном составе, и обсудим все.

Анжела яростно сверкнула глазами:

– Ах ты, сука! Так, значит, вот ты как? Может, ты и Ленку с Амебой захотел в расход пустить, чтобы потом прикрываться: дескать, вот…

– Захотел бы – пустил! – негромко, но очень внушительно прервал ее Владимир и поднял на супругу Кашалота такой пронизывающий взгляд, что той стало не по себе и захотелось вжаться в стену, как в сенной стог. – А что касается Лены, так вообще имеются подозрения, что именно ты, дорогая моя, послала своего человечка, чтобы тот отработал Лену, а подозрение, таким образом, пало бы на меня. Не знаю, как ты там собиралась бы выкручиваться, чтобы и деньги были при тебе, и вина на мне… но только теперь сама Лена сказала, что я не убивал и не похищал – слышишь? – не похищал ее. Ведь это в самом деле так: я не похищал ее!

Анжела хрипло рассмеялась:

– Значит, вот ты как заговорил… молодчик? Глазенки так и засверкали. А ты думаешь, что если будет следствие и суд, то не примут во внимание твое прошлое? Нелепое стечение обстоятельств: все спецслужбы города обводит вокруг пальца таинственный некто, все ломают головы: кто же это может быть? А потом двух баб с огнестрельными ранами находят в пляжном домике по соседству с мирным дачником… бывшим офицером спецотдела ГРУ и киллером?!

– А, тебе и это известно… – равнодушно протянул Свиридов. – Ну-ну. Удивила козла капустой.

– Что ты козел, это мне и так понятно, а вот «капусту» придется отдавать, – холодно проговорила Анжела. – Понял меня, нет?

– Дорогая моя, – скроив на лице мину ангельского терпения, проговорил Владимир, – все не так просто. Дело в том, что у меня нет уверенности в ближайшем будущем. Меня в любое время могут забросить в милое заведение со звучным наименованием «следственный изолятор», и, откровенно говоря, я удивлен, что меня выпустили сегодня утром.

Анжела захлопала на него длиннейшими ресницами – не иначе как накладными – и прошипела:

– Ты что, не можешь понять, что мне позарез нужны деньги?

– Тот, кто торопится, может сломать себе голову, – сказал Владимир. – Ты что, не понимаешь, что если они тебе нужны, то ты немедленно бросишься их тратить. А ты думаешь, что люди твоего мужа и менты не подготовили эти деньги соответствующим образом? В ход мог пойти весь набор – от банального переписывания номеров купюр до меченых атомов. Есть такой хитрый приемчик у спецслужб. И как ты думаешь, что тебе скажут, когда у тебя на руках окажется не одна, а триста тысяч таких купюр? Да даже одна… она послужит концом ниточки, с помощью которой вполне возможно размотать весь клубочек. И в конце клубочка окажутся наши невинно улыбающиеся физиономии.

Анжела помрачнела: по всей видимости, эти соображения приходили ей в голову и раньше, но жадность и желание поскорее заполучить вожделенную сумму в конце концов заставили замолчать голос разума.

– Значит, вся заковыка только в том, что Ленка не вернулась к отцу живой и здоровой? – пробормотала она.

– Совершенно верно.

– И ты подозреваешь, что я могла приложить руку к ее убийству?

– Убийству? По-моему, ты преждевременно ее хоронишь? – холодно заметил Владимир. – Сейчас идет операция, и, как сказал доктор, есть неплохие шансы выжить.

Котова открыла было рот, затеребив сумочку на коленях, но потом смешалась и после тягостной паузы, в течение которой Влад Свиридов буравил ее откровенно подозрительным взглядом, произнесла:

– Вот что, дорогой мой Владимир Антонович. Хочу тебе сказать первый и последний раз: я не имею никакого отношения к человеку, который стрелял в Лену. Тебе это понятно? Ни-ка-ко-го! Я что, совсем дура?

– Хорошо. Я просто спрошу: ты согласна с тем, что нам стоит повременить с дележом денег? Хотя бы до того момента, пока Лена и Алиса поправятся?

Анжела долго молчала. Владимир видел, как побледнело ее осунувшееся и потерявшее весь налет вульгарности лицо – это было заметно даже под толстым пластом косметики. Наконец, облизнув губы, она медленно проговорила:

– Я обманула тебя.

– То есть? – Свиридов встал и шагнул к жене Котова. – Это все-таки ты… ты заказала Елену?

– Нет… не в этом дело. Просто когда я говорила тебе: «убийство Лены» – я не оговорилась. Дело в том, что операция закончилась час назад. Лена умерла… Лена умерла через пять минут после ее завершения.

Свиридов сглотнул и хрипло проговорил:

– Вот как? Что ж… понятно.

– Что же теперь ты собираешься делать?

– То же самое, – с трудом собравшись с мыслями, сказал Владимир. – Подозрение еще и на Алисе. И если ее, не дай бог, обвинят в этом убийстве, то я…

Он осекся, тряхнул головой и посмотрел на Анжелу:

– И как же ты теперь собираешься делить деньги?

– Очень просто. Ту же сумму разделить по старому принципу – на двоих. Мне и Смоленцевой – по четыреста пятьдесят, а тебе – сто.

Владимир взглянул на ее породистое алчное лицо, которое на мгновение исказила гримаса досады и злобы, и его едва не передернуло от отвращения при одной мысли только о том, что из трагической и нелепой смерти своей падчерицы Анжела Котова вынесла только одно: желание поскорее захапать себе долю Лены.

И тогда он принял решение: мгновенное и единственно возможное.

– Это несерьезно, – сказал он тоном Моргунова-Бывалого, требующего у директора склада реальной оплаты за осуществление фиктивной кражи со взломом. – Дорогая госпожа Котова, я думаю, что в сложившихся обстоятельствах лучше всего было бы поделить деньги между оставшимися участниками нашей концессии поровну.

– Поровну?!

– Совершенно верно, поровну. Триста тридцати три – вам, триста тридцати три – Алисе, ну и столько же – вашему покорному слуге.

Анжела буквально задохнулась от подкативших к горлу эмоций.

– Да… да как ты смеешь… – начала было она, но была прервана невозмутимым: -…как сказала барыня своему холопу. Вот только ты упускаешь из виду, что и ты не барыня, и я не холоп, и Калининградский залив – не Тихий океан. Я и так сделал куда больше того, что мне полагалось сделать по твоему, надо сказать, довольно бестолковому плану. Вот такой расклад. Так что мне полагается компенсация. Пусть даже – за счет покойной Елены Филипповны, – с отвратительным цинизмом закончил Свиридов.

Но в данном случае этот цинизм имел только одну цель – поставить на место зарвавшуюся дамочку. Впрочем, последняя так и не пожелала угомониться.

Ее размалеванное лицо окаменело от наконец-то окончательно прорвавшейся злобы, и она, стиснув зубы, проговорила, не разжимая челюстей:

– Дай тебе палец – всю руку откусишь. Сейчас ты требуешь для себя триста с лишним, потом запросишь пятьсот, а потом кто помешает тебе хапнуть и весь миллион, если ты и сейчас – единственный, кто знает, где он лежит? Так что могу предложить тебе иной финал: если ты не примешь моих условий, то я просто выдам тебя с головой мужу. Да и твоей Алисочке мало не покажется.

– А свою голову сбоку не пристегнешь? – насмешливо откомментировал Свиридов, хотя при упоминании имени Алисы еле заметно вздрогнул. – Если не ошибаюсь, мы с тобой прочно повязаны. У меня лежит листочек с твоими инструкциями, по которому любая экспертиза установит, что отпечатан он наверняка… на домашнем принтере Кашалота, и вообще… Зря я, что ли, привел тебя именно в эту комнату, моя дорогая?

Анжела подскочила и зашипела, как кошка, обжегшая мордочку в миске с горячим молоком:

– Так ты что же, это, падла… записывал?

– Ну конечно, – пожал плечами Владимир. – Иногда меня посещает сомнение в том, что ты уразумела, с кем, собственно, имеешь дело. Первоначально ты показалась мне довольно умной дамой, а теперь приходится пересмотреть свое первоначальное мнение. Вот что происходит с мужиком, если он свяжется с бабой в деловом предприятии. А тут я связался аж с тремя… что ж, теперь самому и расхлебывать, дураку.

Анжела, издав горлом короткий всхлип, с ненавистью пробормотала:

– Какая сука… сучара… хотела же я другого… Да Ленка уговорила… дернул черт дуру…

– Никто другой не сумел бы справиться с вашим милым поручением лучше меня, – сказал Владимир. – А теперь позвольте мне проводить вас до двери. Думаю, вам не стоит волноваться: Владимир Свиридов свое слово держит и никого не сдает. Конечно, если его самого не предадут. Так что запомни это, Анжела.

– Когда же я увижу деньги? – уже справившись с душившим ее бешенством, сухо спросила Котова.

– Скоро.

– Конкретнее нельзя?

– А конкретнее… можно будет узнать у прокурора.

И, сказав эту двусмысленную фразу, Владимир выпроводил незваную гостью и захлопнул за ее спиной дверь.

– Жадная сучка! – проговорил он, входя в кухню, где Фокин допивал бутылку водки, а Маркин мирно спал в углу, убаюканный мирным басовитым мурлыканьем Афанасия: тот напевал себе под нос душещипательную песенку «На муромской дорожке стояли три сосны, прощался со мной милый до будущей весны».

– Это ты о ком? – спросил Фокин.

– А вот об этой жабе, которая осчастливила нас своим визитом. Налей-ка мне и себе, Афоня. По полному.

– Новую бутылку придется открывать…

– Открывай, вот тоже проблему нашел!

Фокин налил до краев два стакана водки и, зажав в здоровенной ручище свою порцию, сказал:

– Ну… вздрогнем.

– Не чокаясь! – строго предупредил Владимир.

Фокин быстро-быстро заморгал на него короткими ресницами и после некоторой паузы, скомканной недоумением и тревогой, спросил:

– Так… за что пьем-то?

– За упокой рабы божией Елены…

Глава 11

Подходящая компания для убийц

Лена Котова умерла.

Она умерла, не приходя в сознание, через несколько минут после окончания операции. Прекрасные хирурги, оперировавшие ее, вынуждены были признать свое полное бессилие.

Когда эту скорбную весть сообщили Котову, в сопровождении целой свиты дожидавшемуся результатов в коридоре, тот не сказал ни слова.

И это показалось неизменно сопровождавшему босса Медведеву куда более зловещим признаком, чем самая забористая ругань в адрес всех и вся, угрозы и изрыгание слюны вперемешку с обещаниями уничтожить полгорода.

Филипп Григорьевич встал и, тяжело раскачиваясь, молча пошел по больничному коридору. Свита следовала за ним, переглядываясь, но не смея нарушить тишину утреннего больничного покоя.

Наконец Кашалот остановился перед большой стеклянной дверью и постучал в нее.

Открыли немедленно. И не какой-нибудь там заспанный санитар с пропитой красной физиономией, все свое дежурство угробивший на авральное траханье сексуально озабоченной медсестры, а здоровенный парень в камуфляже и с автоматом, головы на две повыше Кашалота и такой же, как Филипп Григорьевич, широкий в плечах.

– Чего надо… – начал было парень, но, узнав Котова, почтительно распахнул перед ним дверь и посторонился.

– Медведев, со мной, остальным ждать здесь, – бросил Кашалот, и дверь тотчас же захлопнулась. …В этом отделении в одноместной палате лежала Алиса Смоленцева.

Она лежала на кровати, левая рука и плечо были в бинтах, а здоровой рукой она вяло перебирала какой-то журнал, наверняка не улавливая его содержания и даже не видя иллюстраций. Потому что ее прекрасные зеленовато-серые глаза, которые Владимир так любил сравнивать с двумя широко распахнутыми и не отпускающими ведьмовскими омутами, беспокойно блуждали по стенам, по потолку, на который легли две тяжелые скрещивающиеся тени.

И третья тяжелая тень упала на пол одновременно с легким шумом распахнувшейся двери.

Алиса вскинула глаза и увидела в дверном проеме огромное тело Котова. Распахнув дверь столь резко, он хотел было с той же стремительностью ворваться в палату, но отчего-то задержался на самом пороге.

Над Кашалотом, едва ли не полуметром выше, виднелись аккуратно причесанная голова и атлетические плечи Александра Медведева.

– Ну, здравствуй, Алиска, – наконец сказал Филипп Григорьевич и шагнул вперед.

– А-а, Фил, – произнесла она отнюдь не слабым или испуганным голосом. – Проходи. Как там… Лена?

Котов еще не ответил, а Алиса уже поняла, что он скажет, по тому, как дрогнуло его массивное лицо, как заколыхался подбородок и как желваки тяжело пробежали по скулам.

– Она умерла, – сказал Кашалот с горькой усталостью – первоначальное потрясение, судя по всему, уже отпустило его. – Умерла несколько минут назад.

– Мне очень жаль…

– Ничего тебе не жаль! Ничего тебе не жаль! Я не верю, что ты, получив пулю из Лениного пистолета… экспертиза уже установила, что именно из него тебя подстрелили… Я не верю, что при этом ты не причастна к ее смерти! Не верю!

– Ты с ума сошел, Фил, – тихо сказала Алиса, – у меня в руках и оружия-то не было, когда нас с Леной нашел Свиридов.

Упоминание имени Владимира Свиридова было явно излишне.

– Во-во! – прохрипел Котов и тяжело плюхнулся на кушетку так, что она едва не крякнула пополам. – Этот твой Свиридов… он тоже ответит мне за все, хоть и Лена… сказала, что он в нее не стрелял.

Кровь отхлынула от лица Алисы.

– Она так сказала? Она так сказала?

– Да, она так сказала. Но разве это умаляет его и твою вину?!

– А в чем моя и особенно его вина? – спросила Алиса, смело глядя прямо в лицо Кашалоту. На собственном опыте она прекрасно знала, что тушеваться перед этим напористым, жестоким и прямолинейным и, в общем-то, беспощадным человеком… это значит заранее обрекать себя на то, что тебя просто переедут катком асфальтоукладчика… В буквальном смысле. Месяц назад несколько неправильно себя поведших в разговоре с Кашалотом человек были просто закатаны в асфальт – и с концами.

И Алиса прекрасно знала об этих примечательных фактах, ярко характеризующих котовскую методику решения проблем с должниками и недоброжелателями.

И потому она впилась в красные глаза Филиппа Григорьевича и повторила:

– А в чем моя и его вина?

Котов, тяжело дыша и смахивая ладонью выступивший на лбу пот, уставился на любовницу яростным взглядом и, тяжело сглотнув, проговорил:

– Хотя бы в том, что вы жили на этой проклятой даче. Зачем он снял ее… эту дачу? А?

– Я уже рассказала обо всем следователю, – холодно ответила Смоленцева. – Мы давно не виделись и… хотели побыть немного вместе.

– Да, я уже слышал, – отозвался Котов. – Он то ли муж твой, то ли еще кто-то…

– Да, он мой муж. И что же… потому, что он пытался спасти твою дочь, ты теперь будешь преследовать его… закатывать в асфальт?

Алиса не дождалась обычного для Кашалота взрыва ярости: тот просто приподнялся с кушетки и, сделав два тяжелых шага, отдавшихся резонансом по всей палате, приблизился к ее кровати и, облизнув толстые, посеревшие в уголках рта губы, проговорил:

– Единственное, что я твердо знаю, это то, что из тебя и твоего… этого… можно вытрясти много такого, что помогло бы пролить свет на убийство моей дочери. И я вытрясу, будь уверена. И еще… раз уж ты так откровенно обо всем мне рассказала… Я ценю твою откровенность, но тем не менее надо определиться: ты предпочла быть с ним, с этим нищим ублюдком, и продекларировала это слишком откровенно и слишком… больно для меня. Так что теперь… сама понимаешь: все отношения между нами разорваны.

Алиса похолодела: когда Кашалот начинал говорить тихим, прерывистым голосом, делая длинные паузы и не позволяя вклинивать в свою речь обычных для себя сленговых и матерных словечек, когда он вместо них черпал из дипломатического обихода как то: «ценю твою откровенность», а не «поррву, шалава!», и «все отношения между нами разорваны», а не «кранты тебе, курва, на счетчик и в расход!»… вот тогда во всем облике криминального авторитета появлялось что-то действительно зловещее.

Вот тогда-то – Алиса давно уже изучила Котова – приходилось ждать по-настоящему чего-то страшного.

Кашалот, снова облизнув губы, чуть повысил голос:

– Так что ты определись с тем, как ты будешь отдавать мне долги. Думаю, их накапало не так мало… а если учесть проценты, то очень даже приличная сумма…

– И ты спустя несколько минут после смерти дочери можешь рассуждать о процентах? – презрительно проговорила Смоленцева.

– Не заговаривай мне зубы… Твой долг составлял чистыми триста двадцать «тонн», с тех пор он примерно удвоился, так что… шестьсот пятьдесят тысяч долларов. Вот так. Ты сама выбрала такую дорожку, так что думай, как за эту дорожку платить.

Алиса, привстав, попыталась что-то возразить, но язык ее не слушался, и она смогла только пролепетать:

– Как же я тебе их… если я под стражей… а потом, может… буду под след…ствием?..

Котов заметил ее движение, но сопровождающих его слов словно и не слышал – и дослал, как боксер досылает последний удар в лицо своему измочаленному и неоднократно валявшемуся в нокдауне сопернику, чтобы на этот раз нокаутировать его:

– А если у тебя будет что сказать мне о смерти моей дочери, звони мне. Поговорим обо всем.

И вышел.

Алиса с трудом перевела дыхание.

Размышлять над последними словами Филиппа Григорьевича особенно не приходилось: Котов просто предлагал сдать ей Свиридова в обмен на отсрочку по долгам. Или просто их списание. …По всей видимости, Кашалот хотел считать, что именно Свиридов стрелял в его дочь, и даже то, что сама Лена перед смертью заявила, что Владимир только пытался спасти ее, не убедило всемогущего короля калининградской мафии…

* * *

Владимир Свиридов был арестован через три часа после того, как к нему в квартиру приходила Анжела. Нет, он был арестован не на квартире… он был арестован в больнице, куда приходил навестить Алису и справиться у нее о ее самочувствии.

Возможно, именно по приказу Кашалота Владимира арестовали прямо в палате – показательно, с прелюдией и живописной мизансценой, венчающей слова: «Гражданин Свиридов, вы арестованы». Для того, чтобы Алиса видела все собственными глазами и знала: теперь ей легкой жизни не будет.

Владимир просидел в КПЗ положенные по закону семьдесят два часа, а потом ему было предъявлено обвинение в убийстве Котовой Елены Филипповны, и он был переведен в следственный изолятор.

Здесь его – вероятно, тоже показательно – водворили в камеру с тремя уголовниками. Вероятно, тоже по приказу Кашалота, который и на зоне имел огромное влияние – не будучи при этом вором в законе – и мог легко к любому заключенному или подследственному подсунуть своих живодеров-беспредельщиков.

Так вышло и на этот раз.

Владимир, который не мог нормально выспаться вот уже третьи или четвертые сутки, был огорчен не столько тем, с каким асоциальным контингентом ему придется дышать одним воздухом, сколько тем, что, по всей видимости, не удастся отоспаться и здесь. …При появлении Владимира обитатели камеры медленно слезли с нар. Один из них, толстый упыревидный гориллоид с татуированным лысым черепом, окинул Свиридова коротким недобрым взглядом и проговорил:

– А, бля… в цвет. Где там у нас домино?

– Зачем тебе домино, Череп?

– А Дуньке в зубало вставлю, а то, смотрю, у него грызло такое правильное… все зубки на месте. Работу плохо выполнит… по минетному профилю.

Урки хохотнули.

– Говорят, ты, мил человек, тут по «мокрухе» прописан, – сказало существо неопределенного пола с острым носиком и маленькими крысиными глазками. – Деваху замочил, так, да? Нехорошо это.

– Да зачехли хлеборезку, – буркнул татуированный здоровяк Череп. – Чего с Дунькой базар таращить? Ишь какие булки раскатал, крот! Зажирел.

И он, протянув руку, попытался было хлопнуть Свиридова по заду, но тот быстро посторонился, и пятерня Черепа только хватанула зловонный спертый воздух камеры.

– Вы вот что, – осторожно сказал Свиридов, – дайте мне поспать влегкую… уже третью ночь не удается. Да еще и бодун подколбашивает.

– Да не парься ты, слышь, – сказал Владимиру третий и медленно приблизился к нему. – Выспишься еще. А на Черепа ты не смотри… он совсем темы не просекает.

Этот третий был самого зловещего вида: синее, болезненное небритое лицо, выбитый левый глаз, зубы через один. На своем тощем кадыкастом горле он держал костлявую кисть, больше похожую на куриную лапку, чем на нормальную человеческую руку.

– Вот и хорошо, – сказал Владимир, – тогда кому-то из вас придется уступить мне место.

– У параши свободно, – сказал Череп, а похожий на крысу человечек захохотал, оценив этот венец юмора: параши в камере следственного изолятора как раз и не было.

Владимир вздохнул и, прислонясь к стене, довольно миролюбиво произнес:

– Я смотрю, у тебя, гражданин Череп, сил больше всех… беспокойный ты какой-то: то домино ищешь, то КВН тут устраиваешь, то просто куражишься. От избытка сил, наверно. Так что, я думаю, ты не будешь в претензии, если я лягу именно на твою шконку.

И он без дальнейших разглагольствований, до которых был большой охотник, лег на место Черепа и преспокойно закрыл глаза. До онемевших от изумления Черепа и его крысевидного сотоварища донеслось спокойное дыхание их нового сокамерника. Только третий уголовник, одноглазый, сохранил абсолютное спокойствие, а на его обезображенном лице мелькнула жутковатая улыбка.

Лишь через несколько секунд Череп обрел дар речи. Он яростно, со свистом, выдохнул воздух из могучих легких, а потом, полыхнув на Владимира испепеляющим взглядом маленьких оловянных гляделок, перевел взгляд на одноглазого:

– Слышь, Есип… можно я его…

– Ну что ж, поучи, – спокойно согласился одноглазый, – а я посмотрю, каков из тебя учитель.

Крысевидный снова захихикал.

Получив разрешение, Череп двумя широкими шагами преодолел расстояние до Свиридова и, схватив Владимира за горло, что есть силы сжал пальцы и потянул на себя…

Владимир подался с неожиданной легкостью, как будто ничего не весил. Более того, создалось впечатление, что его тело спружинило и само подалось в сторону Черепа, да так, что лоб Владимира угодил прямо в плоский обезьяний нос уголовника.

Хрустнули хрящи, Череп взвыл и разжал пальцы на горле Володи. И тут же получил от Свиридова, находящегося от него вполоборота, удар такой силы и точности, что не успел издать и звука… Чавкающий звук издал только его лысый татуированный череп, который принял на себя стремительный выпад Владимира.

Вот, скажем, Витька Доктор мог бы много рассказать о таких ударах в голову, благо один из них преспокойно уложил центнер с гаком его туши на травке в дорожном кювете. …Урка Череп отлетел так, словно его приложили по меньшей мере оглоблей, а если судить по последствиям – то и бревном. Его лицо тут же обильно залилось кровью – по всей видимости, Владимир проломил ему голову.

– Нехорошо беспокоить спящих, – хрипло сказал Владимир, рассматривая разбитые в кровь костяшки пальцев на своей правой руке.

Крысовидный тип издал дребезжащий гортанный крик, с которым воинственные племена обезьян объявляют о своих агрессивых намерениях, но вместо движения вперед попятился назад, а его сероватые обломанные ногти царапнули стену камеры.

Одноглазый засмеялся неприятным дребезжащим смехом, но вмешиваться не стал, и Владимир снова улегся на нары.

На крик крысовидного зека не замедлили явиться менты: в замке заскрежетал ключ, и двое вооруженных резиновыми дубинками сержантов ввалились в камеру.

Один из них, профилактически вытянув дубинкой продолжающего скулить у стены СИЗО крысовидного, ткнул ногой в бок Черепа и спросил:

– В чем дело?

Свиридов аж приоткрыл глаза: лично он был уверен, что сейчас его стащат с нар и будут метелить на общих правах с «Крысой» и одноглазым. А тут…

– Он хватал меня за горло и вообще вел себя как в детском саду, – произнес он.

– Ага… твоя работа, Свиридов? А ну-ка поднимайся, пойдем. Вставай, вставай с лежбища своего!

– Куда? В карцер, что ли?

– В одиночку тебя отправим, раз не умеешь себя вести, – грубо, но беззлобно сказал сержант. – Поднимай задницу! А этого… этого в медчасть надо. Ишь как башку рассадил… …Гостеприимная «пресс-хата» для Владимира Свиридова провалилась.

* * *

Судебный процесс по делу о похищении и убийстве Елены Котовой начался через месяц после ее похорон.

На первом же заседании суда Владимир подтвердил свои показания, данные им несколько дней назад непосредственно после того, как он доставил тяжело раненную Лену в больницу. Он наотрез отказался признать себя виновным в инкриминируемом ему преступлении.

Глава 12

Три приватных разговора Вечером того дня, в который состоялось первое заседание суда по делу об убийстве, в камеру к своему подзащитному Владимиру Свиридову пришел знаменитый в Москве адвокат Павел Евстафьев.

Павел Евстафьев совершенно не походил на своего брата Маркина-Моська – ни внешностью, ни манерами, ни голосом, ни осанкой. Впрочем, как выяснилось, у них были разные матери, и потому такая несхожесть двух единокровных (т. е. имеющих общего отца) братьев не казалась удивительной.

Павел Евстафьев, в полную противоположность своему невзрачному, блондинисто-рыжему и низкорослому братцу, был высокий породистый брюнет с красивым самоуверенным лицом и такого атлетического сложения, что ему более приличествовало работать охранником в элитной коммерческой структуре или штатной единицей спецназа ФСБ, чем адвокатом.

Впрочем, каждый, кто слушал больше минуты его неторопливый бархатный баритон, великолепно поставленный и интонированный, понимал, что перед ним – очень квалифицированный и прекрасно знающий цену себе и другим ас столичной адвокатуры.

Он приехал в Калининград по просьбе своего брата и тут же заявил Владимиру, что, вне всякого сомнения, не сумел бы выкроить времени для него, Свиридова, в своей загруженной московской практике, если бы не личная просьба Вячеслава. То бишь Моська.

Евстафьев подчеркнул, что он глубоко признателен Владимиру за то, что тот сделал для его взбалмошного и беспокойного родственничка, а потом, понизив голос, добавил:

– Если мне не изменяет память, последним вашим местом работы была служба безопасности олигарха Маневского, не так ли? Помню, тогда шли большие пересуды, а отдельные граждане из Администрации Президента намекали мне лично, чтобы я отказался от защиты сотрудников «секьюрити» Маневского, дабы не иметь значительных проблем.

– Да, было дело, – сказал Владимир. – Но вот теперь все повернулось по-другому, и я оказался в незавидной роли экс-официанта бандитского ресторана, привлеченного к суду за похищение и убийство.

– Откровенно говоря, я очень удивился, когда узнал, что вы находитесь в Калининграде. В столице есть много людей, которые готовы навестить вас или послать людей. Сами понимаете, что в таком случае вам не потребовались бы услуги московского адвоката. Хватило бы услуг и калининградского похоронного бюро. …И вот теперь Павел Евстафьев вошел в камеру Влада уверенным твердым шагом и, проследив, чтобы дверь камеры тщательно закрыли, уселся и, положив на колени черный кейс, произнес:

– Сегодня на суде ты держался неплохо. По-моему, на граждан присяжных заседателей ты произвел неплохое впечатление. Даже если учесть, что им, вероятно, презентованы неплохие суммы от Котова.

– Всем?

– Я навел справки. Не все берут. В частности, нам повезло, что обвинение ведет зампрокурора Скляров, который не подчинен непосредственно губернатору области и потому не имеет особых прихватов с Котовым. Более того, мне кажется, что отношения Склярова и Котова далеки от идеальных.

– Откуда такая информация?

– Это моя профессия – среди всего прочего добывать такие факты, которые могли четче вырисовать ситуацию и спрогнозировать возможное ее развитие. В конституционных рамках и вне оных.

Евстафьев вынул из кейса маленький диктофон и проговорил:

– Но что меня особенно беспокоит, так это поведение… Смоленцевой. Твоей жены. Я не могу сказать, что она говорит совсем уж не то, что бы нам хотелось, но тем не менее прослушай еще раз ее сегодняшнее выступление на суде.

– Да я и так помню каждое слово.

– Тут важны не столько слова, сколько интонации и ее манера себя держать. Одним словом – прослушай.

Свиридов кивнул.

Евстафьев включил диктофон, и послышался четкий, хоть и несколько хрипловатый и приглушенный голос Алисы:

«…Я уже говорила о тех обстоятельствах, которые сопровождали мою со Свиридовым поездку на дачу. Свидетель защиты уже подтвердил, что Свиридов попросил у него ключи от дачи, которая находилась в закладе, и сказал, что гарантирует порядок и возвращение ключей через два-три дня. Свиридов находился не в самом благополучном душевном состоянии после того, как его в буквальном смысле вышвырнули с работы… присутствующий здесь гражданин Вейсман подтвердит, что обстоятельства, приведшие к этому увольнению, были не самыми ординарными и… скажем так, радужными. Мы уехали с ним на дачу и прожили там двое суток – до самого момента, как произошло это… несчастье.

– Хорошо, – послышался голос прокурора Склярова, – остановитесь на том, что вы показали касательно происшествия в пляжном домике.

– Я пошла на пляж, в то время как Владимир поехал за продовольствием в ближайшую деревню…

– Во сколько он уехал?

– Примерно часов в шесть, в начале седьмого. Да, где-то минут пятнадцать седьмого.

– То есть в шесть часов вечера пятнадцатого сентября он был на даче?

Пауза. Потом голос Алисы не очень уверенно ответил:

– Да.

– Кто может это подтвердить?

Снова пауза и тягостное молчание. Потом голос Смоленцевой ответил:

– Вероятно, никто. На дачах в те два дня было пустынно… дни будние, все в городе на работе.

– Так что вы единственная, кто может подтвердить, что в шесть часов Свиридов был на даче, а не в городе, скажем, когда именно в это время происходила…

– Протестую! – послышался спокойный голос Евстафьева. – Обвинению не следует валить в одну кучу…»

– Так, это не столь важно, – проговорил адвокат, ставя перемотку вперед. – Вот здесь… слушай.

«-…Что касается происшествия в пляжном домике, – раздался голос Алисы. – Примерно около половины седьмого вечера я пошла на пляж. Мое внимание привлекли какие-то хлопки из домика, и я вошла туда… Потому что знала, что домик заброшен и там никого не было в течение всего времени нашего пребывания на даче. Там я увидела Лену Котову, которая упражнялась в стрельбе… вон лежит то, по чему… точнее, по кому она стреляла. Она была сильно пьяна. Это подтвердила экспертиза. Когда она увидела меня, то начала ругаться и угрожать, а потом просто-напросто выстрелила в меня. Я потеряла сознание. Но, уже отключаясь, я услышала второй выстрел. Очевидно, это был тот самый выстрел, который оказался смертельным для Лены. Больше я ничего не помню… я очнулась на руках у Свиридова, который затем с помощью Маркина оказал мне и Лене первую помощь и перенес меня на дачу. Лена подтвердила все это уже после того, как Владимир отвез ее в больницу.

– То есть вы не видели момента выстрела в Котову и не можете поручиться за то, что стрелял в нее не Свиридов?

– За это уже поручилась сама Котова».

Евстафьев выключил запись и произнес:

– Когда речь заходит о ключевых моментах, Смоленцева теряется и производит не самое благоприятное впечатление. Хотя при первой встрече, когда ее еще не выпустили из следственного изолятора, она произвела на меня впечатление умной, холодной и уверенной в себе женщины.

– Я доверяю ей, – просто сказал Владимир.

Адвокат внимательно посмотрел на него и после недолгого молчания произнес:

– Вот как? А вот я, напротив, не склонен до конца доверять никому, кроме клиента. Никому – и особенно женщинам.

* * *

В то же самое время черный «Хендэй соната» подъехал к трехэтажному белокаменному особняку Филиппа Григорьевича Котова с разбитым перед ним садом.

За рулем была… Алиса Смоленцева.

Охранник у дверей аж онемел, увидев, кто пожаловал в гости к его хозяину.

– А… Алиса? – запинаясь, проговорил он.

– Открывай, Меркул, открывай! – лениво, словно не происходило ничего экстраординарного, проговорила Смоленцева и краем глаза посмотрела в огромное, метра на три с половиной, зеркало на самом входе: ничего не скажешь, хороша. Даже слишком хороша для такой жирной свиньи, как Котов. – Хозяин-то дома?

– Дома, дома… Одну минуту… я должен позвонить шефу наверх.

– Ну, доложи ему обо мне. Скажи: приехала по важному делу, не терпящему отлагательства. Так и скажи.

– Отга… отла-га-тельства, – не без труда повторил охранник. – Щас… Фил Григорич, это Меркулов. Есть идти на… то есть я хотел сказать, что я не могу туда идти, к вам Смоленцева.

– Кто-о-о-о! – взревел Кашалот так, что стало слышно даже Алисе, стоявшей в трех метрах от привратника.

– Говорит, что по важному делу, не терпящему отла… лага…

– Отлагательства, – подсказала Алиса.

– Вот-вот. Так пускать или нет? Понял. Та-а-к, Алиска… надо тебя обыскать.

– Только смотри не очень лапай, – грубовато сказала Смоленцева.

Меркул понимающе усмехнулся:

– Как же, наслышан… там у тебя муженек нарисовался какой-то дико навороченный. Слыхал, как он там в СИЗО Черепу чуть его главное достоинство на черепки не порушил. Ладно… не приревнует.

– К тебе – конечно, не приревнует, болван, – высокомерно сказала Алиса, в то время как ладони охранника скользнули по ее телу. …Через несколько минут Смоленцева уже входила в огромный, роскошно обставленный дорогущей вычурной мебелью кабинет хозяина дома.

Последний встретил ее подозрительным взглядом сощуренных маленьких глаз, а сидевшая на его жирных коленях Анжела демонстративно поднялась и села к Алисе спиной.

Котов покосился на жену и сказал:

– Выйди.

– Нет, пусть она останется, – произнесла Алиса и, не дожидаясь приглашения, уселась напротив Котова в глубокое кресло, а потом закинула ногу на ногу таким роскошным жестом, что Кашалот поперхнулся табачным дымом и мучительно закашлялся.

– Я хотела предложить тебе, Фил, небольшую сделку, – без всяких предисловий начала она настолько свободно и непринужденно, что Анжела, которая продолжала показывать Смоленцевой свою спину, едва прикрытую какой-то полупрозрачной распашонкой, повернулась к ней и взглянула с какой-то странной смесью презрительного любопытства и боязливого волнения.

– Сделку?

– Совершенно верно. Я хорошо запомнила наш разговор пятинедельной давности… тогда, в больнице. Хотя ты сегодня и не был в суде, я знаю, что тебе доложили о происходящем. Уверена. Так вот, драгоценный Филипп Григорьевич… я всегда знала тебя как человека, который всеми способами насаждал правду. Пусть эти способы были несколько грубоваты, но тем не менее цель всегда оправдывала средства. По крайней мере, если судить по твоим понятиям.

В голосе Алисы не было ни малейшей иронии, и это насторожило Котова, который в ответ на вышеприведенные слова, произнесенные любым другим тоном, давно призвал бы в свидетели всех чертей и вышвырнул бы наглеца, дерзнувшего обратиться к нему с такой речью, вон из своего дома. И хорошо еще, если живого.

– Одним словом, – сказала Алиса и снова перекинула одну ногу через другую; но на этот раз Кашалот не обратил на ее движение ни малейшего внимания, – я готова дать показания против Свиридова, но… ты великодушно умножишь на ноль мой тебе долг, то бишь те шестьсот с хвостиком тысяч. Ты же знаешь, что будет с любым числом, сколь бы велико оно ни было, если его умножить на ноль?

Алиса постучала длинными точеными пальцами по витому подлокотнику кресла и с удивившей ее саму наглостью проговорила:

– Ну, так как тебе мое предложение?

На бугристом лбу Кашалота собрались вертикальные складки. Потом они на секунду разгладились, но лишь для того, чтобы трансформироваться в горизонтальные.

– Значит, ты не желаешь больше покрывать своего муженька? – наконец произнес он.

– Я подумала и решила, что игра не стоит свеч. В наше время надо мыслить рационально. Я расскажу суду то, что было на самом деле, а мотивирую изменение своих показаний тем, что прежде защита, в лице господина Евстафьева, давила на меня.

Кашалот облизнул толстые серые губы, похожие на узкие ломти плохо выпеченного пирога из второсортной муки, и хрипло произнес:

– Так, значит, теперь ты заявишь, что это Свиридов убил мою дочь?

– Да. Когда я настаиваю на его алиби и говорю, что сама Лена отрицала, что он стрелял в нее, мне не очень-то верят. То есть делают благожелательное лицо, но все равно скептически хмыкают. Это в лучшем случае. А в худшем… Например, сегодня какой-то милый молодой человек из одной из подконтрольных тебе шаек… то есть я хотела сказать – коммерческих фирм, выкрикнул: «Ты еще добрешешься, сучка!» И я думаю, что это довольно сдержанное выражение тех чувств, которые питает ко мне братва.

– В самом деле? – ядовито спросила Анжела, которая выглядела довольно потерянно. Одна мысль не давала ей покоя – тревога о судьбе миллиона, о местонахождении которого, вероятно, знал только один Свиридов. А тут Алиса говорит, что готова сдать его – и перечеркивает эту информацию о миллионе жирной и циничной чертой!

– Ну да, – беспечно ответила Алиса, – откровенно говоря, я удивлена, что до сих пор жива. Я подумала, что если доберусь до тебя, Филипп, в целости и сохранности, то, значит… сам бог велел мне поступать так, как я поступаю сейчас.

– Значит, это все-таки Свиридов убил Лену? – спросил Котов.

– А ты в этом не уверен? Почему же тогда ты так хочешь, чтобы его засадили за решетку?

– Потому что я знаю, чувствую нутром, что он не может быть непричастен ко всему этому кошмару!!!

– Но в то же самое время ты не уверен, что он главный виновник. Ты не уверен, что это именно он не только тот, кто стрелял в Лену, но еще и тот, который так гениально просто надул всех твоих спецов вкупе с фээсбэшниками и забрал-таки из мусорного контейнера миллион баксов!

Произнося последние слова, Алиса повысила голос и взглянула на Анжелу так выразительно, что ту буквально скрючило от злобы и тревоги.

И потому она не могла удержаться от того, чтобы не вложить в свой немедленный ответ весь сарказм, на который только была способна:

– А что это ты смотришь на меня? Уж не думаешь ли ты, что и меня следует сдать в компании со Свиридовым, потому что обнаружить у меня миллион примерно столько же шансов, как и у него?

Если это и был контрудар, то очень неудачный и нанесенный крайне не к месту. Котов обернулся и, сверкнув на жену маленькими красными глазками, рявкнул:

– А тебя кто спрашивает? Вот когда я попрошу твоего совета… в чем я очень сомневаюсь… тогда и будешь говорить!

Алиса улыбнулась и произнесла:

– И вообще… судя по всему, твои следаки мало что вытрясли из Владимира, раз ты так охотно хватаешься за мое предложение… только не говори, что ты недоволен!!! Ведь если я скажу то, что уже давно сказала бы, будь ты немного мудрее и рассудительнее, то это может стать той ниточкой, за которую можно размотать весь клубочек. Да и вообще… я всегда считала, что у тебя есть спецы, которые самого невиннейшего из людей заставят признаться в том, что это именно он устроил дефолт семнадцатого августа, убил президента Кеннеди, закатал в асфальт Сеню Быка и украл тыщу рублей из кассы экономической взаимопомощи при управлении государственных богаделен.

– Так-то оно так, – пробасил Кашалот, – только этот Свиридов прошел слишком хорошую школу. Да он в первый же день в СИЗО отправил в реанимацию Леху Черепа, даром что тот КМС по боксу и отморозок, каких поискать! У него до сих пор речь не восстановилась… язык ворочается, как дерьмо в заднице при запоре. Ни бэ ни мэ…

– У него с речью и раньше не ахти было, – заметила Алиса.

– Но сейчас-то совсем никак. Говорят, у этого Свиридова удар правой, как у лошади копытом. Ну, еще бы… я как прочитал его досье, из Москвы привезенное, так ахнул! Такой букет, е-мое! Даже в федеральном розыске был… и Интерпол на уши ставил!

– Да, ты такой чести не удостоился, – холодно сказала Алиса. – В общем, так: когда суд закончится, а после того, что я скажу завтра, он может закончиться только с одним исходом… так вот, сразу после этого я покидаю Калининград. Понятно?

Котов поднял на нее задумчивый взгляд и только после довольно длительного молчания заговорил:

– И все-таки я до конца не понял: зачем ты сдаешь Свиридова, если почти полтора месяца его защищала? Ведь я почти уверен, что ты сама точно не знаешь, кто стрелял в Лену.

– Не удивлюсь, если и сама Смоленцева! – сказала Анжела, но ее не услышали.

– Сложно ты стал разглагольствовать, Котов, – отозвалась Алиса. – Даже на человека стал больше похож. А что касается меня и Володи… так его дело все равно пропащее. А я не жена-декабристка, чтобы за своим благоверным идти на каторгу и на смерть. И еще… мне все надоело, – хрипло и громко проговорила она. – Надоел этот город, где в каждом углу торчит по твоему бандиту! Я хочу вырваться отсюда любой ценой, слышишь… любой ценой!!! Ты меня понимаешь, Филипп?

– Да, – серьезно ответил тот. – У тебя все?

– Все.

– Хорошо. Нет времени на раздумья… я принимаю твое предложение.

– Только… только дай мне слово, что я… что я уеду из этого города живой.

Котов рассмеялся:

– Ну, такое слово ты проси у бога! А что касается меня… – он сразу посерьезнел, – так я даю тебе слово в том, что если что с тобой случится, то ни я, ни мои люди не будут к этому причастны. Но это все при условии, если ты скажешь то, что обещала.

Скорчившаяся на диване Анжела буквально позеленела, услышав этот спокойный, равнодушный голос человека, который умеет держать свое слово.

– Скажу. Боюсь, что некоторое из того, что я расскажу на суде, тебе не понравится. Но ничего… послушаешь. Потому что все это правда, – тихо сказала Смоленцева, вставая. – Все остальное – завтра.

Котов окинул взглядом ее великолепную фигуру, затянутую в узкое платье, с короткой накидкой на изящных плечах, подался в ее сторону всем телом и сказал, уже не пряча в глазах огоньки откровенного желания:

– А если хочешь поговорить конкретнее… так давай поднимемся наверх.

«Как раньше», договорили его красные похотливые глазки. Алиса прекрасно поняла, что он хотел сказать этими словами и этим липким, зазывающим тоном… Ее передернуло от отвращения при одной мысли о том, что с этим человеком она не так давно, до нового появления в ее жизни Влодека…

– Нет, не надо! – срывающимся голосом быстро сказала она и, повернувшись, вышла из кабинета Котова…

* * *

– Какие же вы, мужики, скоты!

Котов обернулся: Анжела, бледная, как мел, с трясущимися руками, стояла в двух метрах от него и смотрела самым презрительным и яростным взглядом, который только можно представить у ущемленной в самых светлых чувствах женщины. …А самые светлые чувства у Анжелы Котовой всегда были жадность и тщеславие.

– А ты, Котов, так и вообще последний осел, если позволяешь облапошить себя этой пиз… шала… этой драной сучке! – наконец нашла достойный эпитет для Смоленцевой мадам Котова.

– В чем дело?

Котов поднялся и, развернувшись градусов этак на сто, пристально посмотрел на разгневанную жену. То, что он поздним вечером лишний раз оторвал свою толстую задницу от дивана, выглядело из ряда вон выходящим явлением…

– В чем дело, ты спрашиваешь… В чем дело?! А в том, что тебя доят, как последнего козла! Впрочем, ты и есть козел… уставился на эту стерву! Только и думаешь, как бы ей засадить поглубже, а Свиридова засадить на подольше… этак на «пожизняк»! А тебя просто доят!

Бесспорно, козлы не являются самым лучшим дойным скотом, но Котов не разбирался в сельском хозяйстве, и потому лексика жены и особенно ее тон произвели на него достаточное впечатление.

– Ты о чем? – быстро спросил он.

– Ты думаешь, что она хочет сдать Свиридова только для того, чтобы спасти свою шкуру и избавиться от долгов?

– Да, а что? – тревожно проговорил Котов. В словах пепельно-бледной Анжелы, которая, кажется, переступила грань, за которой начинает фонтанировать откровенная истерика, ему почудилось что-то зловещее.

– А то, что она, наверно, просто обнаружила «лимон», который надо было делить на четырех человек… и теперь хочет кинуть Свиридова… выключить его из числа… из числа… – Анжела задыхалась, – из числа пайщиков, как Лену и…

Тут она осеклась, очевидно, поняв, что в пылу гнева сказала лишнее.

Но Котов подскочил к жене и, схватив ее за руку так, что она вскрикнула от боли, проговорил медленно и тихо:

– Что ты сказала?

– Я… отпусти, мне больно…

– Что ты сказала про миллион и четырех пайщиков? Что ты сказала?!

Анжела попыталась было вырваться, но в пухлых пальцах Котова была немалая сила: сейчас эту хватку, думается, не сумел бы разжать даже Владимир Свиридов.

Котов буравил жену пронизывающим взглядом налившихся кровью маленьких бычьих глазок и тяжело, с присвистом, сопел, ожидая ответа.

И Анжела поняла, что если будет молчать и дальше, то от Филиппа Григорьевича можно будет ожидать что угодно.

– Я сказала, что Смоленцева хочет обмануть тебя. Вероятно, сейчас тот самый миллион, который ты заплатил за выкуп Лены, у нее. Она нашла, куда его спрятал Свиридов, и решила ни с кем не делиться. Может, он сам сказал, куда его спрятал… доверял ей… Нашел, кому доверять… – Котова попыталась было рассмеяться, но вместо этого из ее горла вырвался резкий каркающий звук, словно разодравший ей гортань.

Котов в бешенстве тряхнул жену еще раз:

– А что ты сказала про четырех пайщиков… и про Лену? А? Говори, паскуда!

Анжеле стало страшно – в таком чудовищном гневе она еще никогда не видела мужа.

– Все было не так… ты не понял…

– Каких пайщиков? – тихо и внятно проговорил он. – Ты что-то говорила о четырех пайщиках, которые должны были поделить между собой миллион. Свиридов, Смоленцева… и… ты сказала, что Лена…

Анжела перебила его – она поняла, что если сейчас не перебьет, то уже не посмеет перебить и он будет говорить до тех пор, пока не припечатает ее этими падающими как свинец тяжелыми словами…

– Я хотела сказать, что… раз так все обернулось, то ты должен знать…

– Что я должен знать?

Анжела, наконец-то, вырвала свою руку из его побелевших пальцев и, растерев онемевшее запястье, забормотала, не глядя на Филиппа Григорьевича… да и вообще не видя ничего вокруг себя из-за неистового головокружения:

– Это было… не на самом деле… Лену никто не похищал. Она сама… сама разыграла все это… потому что ей нужны были деньги, а ты… мало давал… она сама присмотрела исполнителя, и мы… договорились, что она уедет со Свиридовым на дачу… на ту самую, на которой она… вот так… погибла…

Котов молчал. И потому Анжела, боясь его реакции на свои кошмарные, губящие ее слова, продолжала выцеживать из себя жуткую правду:

– Свиридов… позвонил тебе… и… потом ты все знаешь. Никто ее не похищал… она сама хотела… А дальше… дальше я не знаю, что произошло там, в этом дачном домике. Наверно… наверно, Свиридов застрелил ее, чтобы… не знаю. Он сам обвинял меня в том, что это я… как будто я что-то насчет Лены… распорядилась… распо…

Анжела совсем запуталась в словах, ее ноги свело пароксизмом непреодолимого ужаса…

Котов продолжал молчать. Потом тряхнул массивной головой и направился к письменному столу – огромному, роскошному, необъятных размеров, метра три в длину. Сел за него, зачем-то медленно, словно с усилием, выдвинул верхний ящик, потом снова задвинул.

– Это правда? – наконец спросил он.

– Правда, – быстро ответила Анжела и сама поразилась мгновенности и четкости своего ответа.

– Значит, правда? – пробормотал Филипп Григорьевич и снова медленно выдвинул верхний ящик стола. – Значит, эта сука Ленка сама заварила кашу… а потом не расхлебала?

– Она говорила, что ты… мало даешь денег, что надо…

– То есть ты считаешь, что она, Лена, более виновна, чем ты? Так?

– Не знаю… она… да… то есть нет…

– Так отправляйся к ней обсудить этот вопрос, – спокойно и раздельно произнес Котов и вынул из верхнего ящика «вальтер» крупного калибра.

Анжела, закричав, бросилась на пол, но сухой щелчок выстрела оборвал ее голос…

– Теперь осталось только двое пайщиков. М-да… завтра на суд придется другую бабу взять. Кристинку, что ли, – глухо проговорил Кашалот, не глядя на труп жены, и снял трубку телефона, чтобы вызвать охрану.

Глава 13

Неожиданный свидетель – Я вызываю свидетельницу Смоленцеву.

Алиса встала со своего места и, высоко вскинув голову, прошла меж рядами под скрещивающимися взглядами присутствующих в зале очевидцев судебного процесса.

Она окинула быстрым взглядом зал, остановилась на Котове, который тер мясистый подбородок и, кажется, сильно нервничал, и отметила, что Анжелы с ним рядом нет.

Она поймала на себе холодный взгляд адвоката Евстафьева и затем произнесла негромким, хрипловатым, словно чуть надтреснутым голосом:

– Я хочу изменить свои показания.

При этих словах сидевший на скамье подсудимых Владимир Свиридов, бледный, небритый, с застывшим взглядом, медленно поднял голову и посмотрел на Алису взглядом, в котором высветилось искреннее изумление, если еще не перетекшее в шок потрясения, то только потому, что он еще не до конца осознал сказанное.

– То есть… как это – изменить? – пробормотал он и чуть подался вперед, словно хотел получше расслышать то, что будет говорить его жена.

При словах Смоленцевой по залу прошелестел легкий шум. Судья призвал к порядку и, обратившись к Алисе, проговорил:

– Значит, вы утверждаете, что хотите изменить ваши первоначальные показания?

– Да.

– С чем это связано?

– С тем, что я хочу изменить свои показания, – упрямо повторила Алиса.

– Хорошо. Что же вы хотите сообщить суду?

– Я хочу сообщить, что мне известно имя убийцы и обстоятельства преступления.

Владимир посмотрел на Алису с каким-то придавленным, недоуменным смятением.

– Тогда сообщите все это суду.

– Что же тут сообщать? – медленно выговорила Смоленцева. – Что же тут… сообщать? Убийца сидит там, где ему и положено сидеть – на скамье подсудимых!

И она в высшей степени выразительно посмотрела на того, кто уже не сидел, а в замешательстве привстал со скамьи подсудимых и, подняв руку, срывающимся голосом выдавил:

– Да что… что же ты такое говоришь, Алька? Что же ты делаешь? Мы же… мы же…

– Я говорю правду, – жестко перебила она его и послала второй многозначительный взгляд, в глубине которого корчился отчаянный, холодный вызов. – Я делаю то, что должна была делать здесь: говорить правду, только правду и ничего, кроме правды.

Свиридов встал со скамьи и, выпрямившись, проговорил с горькой, недоуменной укоризной:

– И сколько же тебе заплатил Котов, чтобы ты изменила свои показания?

– Подсудимый!!! – рявкнул судья. – Немедленно сядьте!

– Не надо торопиться. Сесть я всегда успею, – словами Жоржа Милославского из «Иван Васильевич меняет профессию» саркастично ответил Владимир. – Особенно стараниями многоуважаемого Филиппа Григорьевича.

В зале полыхнуло негодование. Котов приподнялся и гаркнул на весь зал густейшим басом:

– Эй, ты, мудила! Задрай табло, сучара бацильная! И моли бога, падла, чтобы тебе с «пожизняка» откинулось на «вышку», а то, бля, на киче тебе нормальковая зоновская параша «Флер оранжем» и там типа «Шанель номер шесть» покажется, после того как я маляву двину, какой дорогой гость прибыл, бля! Если тебя до тюрьмы довезут, баклана!

– Гражданин Котов, попрошу вас выбирать выражения в зале суда! – повысил голос судья.

Кашалот хотел сказать еще что-то, но сидевшая рядом с ним яркая дама с расстроенным бледным лицом и – тем не менее – аккуратно наложенной дорогой косметикой схватила его за руку (вероятно, упомянутая им Кристинка), а Медведев – за вторую, и почти насильно усадили на место.

Судья дождался относительной тишины и произнес:

– Продолжайте, свидетельница Смоленцева. Расскажите суду подробно, что же произошло вечером двадцать четвертого августа этого года в пляжном домике близ дачного кооператива «Календула».

– Алиса, что ты делаешь? – тихо спросил Владимир, снова привстал со скамьи, а потом вцепился в решетку, которой был отгорожен от зала, и – вероятно, неожиданно для самого себя – тряхнул ее с такой силой, что с потолка сорвался целый пласт штукатурки.

К Свиридову тут же бросились двое охранников в камуфляже и, грубо схватив за руки, попытались было усадить на лавку… Но тут его лицо перекосила гримаса животной злобы, и один охранник, как щенок, полетел в левую сторону, а другой – в правую, попутно пересчитав головой несколько кресел.

– Взять!!! – проревел судья, поднимаясь во весь рост на своем председательском месте.

На Владимира, уже безвольно опустившегося на скамью, кинулось сразу несколько ментов. Они повалили его на пол и, заломив руки за спину, несколько раз отечески напутствовали пинками под ребра и по почкам. Финальным аккордом стал удар дубинкой прямо по голове, отчего глаза подозреваемого в убийстве помутнели и обессмысслились жуткой оглушающей болью.

– Поднимите его! – приказал судья.

Свиридова подняли и, грубо встряхнув, как мешок с отрубями, поставили на ноги. Бледное лицо его было окровавлено, из угла рта вытекала тонкая струйка крови… Он поднял глаза на пепельно-серую, конвульсивно выпрямившуюся свидетельницу – свою собственную жену! – обвиняющую его в убийстве, и медленно, едва слышно выговорил:

– Что же ты делаешь, Алька…

Губы Смоленцевой дрогнули и, громадным усилием воли справившись с собой, она безжизненным, стылым голосом произнесла:

– Ну что ж… так надо.

Губы дрогнули еще раз, и если бы главный судья и все собравшиеся в зале, да и сам подсудимый, поднесли бы в этот момент ухо к этим губам, то они услышали бы слетевшее неслышно, как паутинка, как колыхание умирающего в жарком мареве ветерка:

– Так надо, Влодек…

– Продолжайте, свидетельница Смоленцева.

– Я должна сказать вам, что мне известно имя убийцы. Я могу рассказать, как он убил Елену Котову. Я в самом деле два дня прожила с Владимиром на даче, но я не подозревала, что совсем недалеко от нас, в ста метрах, он поселил еще одну женщину. Она, кстати, пользовалась полной свободой, потому что в тот момент, когда я ее застала, она стояла с пистолетом в руках и стреляла в портрет Свиридова… это вы уже слышали.

– Одну минуту! – перебил ее обвинитель – прокурор Скляров. – То есть вы утверждаете, что Котова была свободна? Это в самом деле так, в этом ваши показания не меняются?

– Нет.

– Чем же теперь вы объясняете ее свободу?

– Я не объясняю ее ничем – я просто рассказываю все, как было. То, как она выстрелила в меня, я уже рассказывала, и все зафиксировано в протоколах. Но перед тем, как я потеряла сознание, я успела увидеть и запомнить убийцу. Это был Свиридов. Он стоял на пороге с пистолетом, и пистолет еще дымился.

Владимир поднял на Алису бледное лицо и хотел было что-то сказать, но Евстафьев жестом велел ему замолчать.

– Все последующее происходило именно так, как я уже рассказывала: Свиридов оставил меня в доме, а сам повез Лену в больницу.

– Ваша честь! – проговорил Евстафьев, обращаясь к судье. – У меня есть несколько вопросов к свидетельнице. Смоленцева, значит, вы утверждаете, что именно мой подзащитный стрелял в Котову?

– Да.

– В то время как сама Котова стреляла в вас, не так ли? Вы не можете этого отрицать, потому что экспертиза уже показала: все было именно так.

– Да.

– Каков же был временной интервал между двумя выстрелами – котовским и якобы свиридовским?

– Точно такой же, как я и говорила раньше: не более секунды.

– Таким образом, если встать на вашу точку зрения, Свиридов мог стрелять в Котову только по одному мотиву: спасти вам жизнь. Ведь Котова могла выстрелить и второй раз, и на этот раз более удачно, не так ли?

– Да, – тихо проговорила Алиса, но ее тихий голос был заглушен могучим баритоном Склярова:

– Протестую! Адвокат оказывает давление на свидетельницу и…

Свиридов не стал слушать продолжения гневной речи Склярова: он просто рассмеялся – беззвучно и горько. …Что ж, вот теперь в самом деле все. Главный свидетель обвинил в убийстве его, Владимира, и даже великолепное красноречие Евстафьева не поможет здесь, в вотчине Кашалота, где все судьи если не куплены, то настроены благожелательно к обвинению, благо оно, это обвинение, представляет интересы одного из самых могущественных людей города. Слушать последующее словоблудие не имеет смысла: все равно его вина будет доказана.

Свиридов едва удержал себя от того, чтобы не встать и не сказать громко и отчетливо всем этим людям: да, я виновен… что ж, если даже самый близкий человек подтвердил, что убийца – это он, Владимир Свиридов, то ему ничего не остается, кроме как сказать: да, я виновен.

Но тут он увидел пылающее яростью красное лицо и шею Фокина, который, несмотря на жару, оделся во все черное… Увидел бледное, твердое лицо Евстафьева и его уверенный – даже теперь! – прямой и невозмутимый взгляд… Затем Владимиру попался на глаза Мосек, сидящий недалеко от Афанасия и рассматривающий все происходящее какими-то широко расширенными, словно удивленными, водянистыми глазами – и Свиридов устыдился мгновенного приступа малодушия.

За него борются, а он вздумал выкинуть белый флаг! И это после всего, через что он прошел!

Свиридов выпрямился и холодно, с любопытством, но без всякой злобы пристально посмотрел на Алису, которая продолжала говорить что-то, почти не шевеля едва тронутыми светлой помадой губами…

* * *

Адвокат Евстафьев был в недоумении.

Ему было совершенно ясно, что это дело, ведущееся безобразно, с многочисленными правовыми и процессуальными нарушениями, с дырами и замалчиваниями в протоколировании, – что это дело может в его нынешнем течении прийти только к одному, и вполне закономерному, финалу – Свиридов будет осужден. …Только какие-то неумолимо веские, неопровержимые улики могут изменить ход процесса.

– Ну что? – спросил у него вошедший в кухню Мосек (Евстафьев поселился у брата, в его большой, пустой и безалаберной холостяцкой квартире). – Думаешь?

– Думаю. И думаю, что дело скверно. Вот чертова баба, мать ее!

Мосек покачал головой:

– Да, я не ожидал от нее такого. И причем… причем как убедительно она говорила! Как выпутывалась из самых твоих ловких… уловок. Если бы она с таким убеждением свидетельствовала в его пользу, то… наверно, эти тупоумные судьи и присяжные ей бы поверили. А тут… тут я едва сам не поверил в то, что именно Свиридов убил Котову. В состоянии аффекта, при смягчающих обстоятельствах, но убил!

– Они не учтут смягчающих обстоятельств, – сказал Евстафьев тоном, которым строгий отец говорит бестолковому сыну, что решенная тем задачка не сходится с ответом.

– Да какие там смягчающие обстоятельства, если они закрыли глаза даже на то, что сама Лена сказала… Ведь она сказала, что не Свиридов стрелял в нее! Сказали, что, дескать, она не отдавала себе отчета… неадекватное состояние…

– Если бы это дело слушалось в Москве, я бы задействовал все свои резервы и связи и смог бы вытянуть его даже в случае, если бы… если бы…

– Что – если бы?

– Даже если бы он в самом деле был виновен.

Мосек вздрогнул и, заморгав, проговорил, заглядывая в лицо брату:

– А ты что… уже сам начал сомневаться, что он…

– Да нет. Конечно, нет, – устало прервал его Евстафьев, – но просто меня раздражают эти тупые судебные рожи, у которых все давно запрограммировано, которые лишь делают вид, что пытаются уяснить себе ход процесса, но на деле мечтают только об одном: скорее бы сказать «виновен» и откинуться бы в холодок ничегонеделания.

В этот момент раздался звонок в дверь.

На лице Моська промелькнуло что-то напоминающее недоумение, потом оно перешло в легкое беспокойство, ну а затем он принужденно рассмеялся: вероятно, вспомнил анекдот про казаха Джумабая, рассказанный ему Фокиным примерно в такой же ситуации.

– Кто это может быть? – сухо спросил Павел.

– Понятия не имею… – Маркин взглянул на часы. – Половина десятого… Нет, я никого в этот час не жду.

– Все равно – иди открывай.

Слава боязливо поежился и сказал:

– Дай-ка твой «ствол» на всякий пожарный.

Адвокат извлек из пиджака газовый «ПМ» и, протянув брату, заметил:

– Я предпочел бы, чтобы открыл Свиридов, как в тот раз, про который ты мне рассказывал… когда с неофициальным утренним визитом пожаловала гражданка Котова А Эн.

– Н-да… предпочел бы, – пробурчал Мосек и пошел открывать дверь.

Впрочем, его тревоги оказались безосновательными: на пороге стоял не злобный лысый гоблин с арсеналом огнестрельного оружия и не гражданин милиционер с ордером на обыск в квартире и на арест ее хозяина.

А всего лишь средних лет растрепанная женщина, с какой-то авоськой в неухоженной красной руке, в бесформенном и безвкусном платье в цветочек. Из-под платья виднелись полные ноги в варикозных венах.

– Маркин здесь живет? – проговорила она довольно неприятным густым голосом, сиплым и потому имеющим почти мужской тембр.

– Здесь?

Баба подергала свободной от авоськи рукой за рыжие космы и, почему-то басовито захихикав, таинственно понизила голос и проговорила, заговорщицки подмигнув Моську:

– Брательник-то дома?

– А вы кто? – подозрительно спросил Слава, лелея за спиной символ гостеприимства – газовый пистолет системы «макаров».

– Я к вам по делу, – сказала женщина, – очень важному. Пропустите.

– По какому делу? Ты соседка, что ли? Я тебя затопил?

– Ты не понял, – совсем уж зашептала женщина. – Я по другому делу. Тому, что сейчас ведет твой брат. Он же адвокат Евстафьев, так?

Больше она ничего сказать не успела: Мосек в лучших традициях Свиридова – с неожиданной для самого себя силой и сноровкой схватил ее за руку и буквально затащил в коридор, прежде чем та успела протестующе просипеть:

– Ну… потише, ты, козел! Не сундук передвигаешь!

В прихожую на шум вышел Павел и, окинув женщину недоуменным взглядом, произнес:

– Это к тебе, Слава?

– Сам ты мудак! – неожиданно бухнула та: по всей видимости, она была туговата на ухо, и ей почудилось не «это к тебе, Слава?», а что-то из серии «это к тебе шалава?»… дескать, приперлась на ночь глядя.

Мосек рассмеялся и, глядя на неприятно удивленного брата, проговорил:

– Не ко мне, а к тебе, Паша.

– Ко мне?

– А ты адвокат будешь? – подозрительно поинтересовалась женщина.

– Совершенно верно, – подтвердил тот. – Вы по какому вопросу?

– А по самому что ни на есть важному, – ответила та и ввалилась в комнату, не дожидаясь приглашения и даже не снимая обуви.

Впрочем, уже непосредственно в гостиной она свою ошибку исправила и скинула натянутые на ноги опорки, которые, по всей видимости, помнили комсомольскую юность своей почтенной владелицы.

Из опорок повалили ароматы скотного двора и несколько камешков, а баба, рухнув в кресло так, что оно судорожно метнулось на колесиках по полу, норовя выскочить из-под толстого зада визитерши, сказала:

– В общем, так. Алиску ведь мы все не любим, так? Вот я и думаю, что пора этой котовской подстилке указать на ее место.

– Что вы имеете в виду? – сухо спросил Евстафьев.

– А то, что я в два счета могу доказать, что Алиска брехливая тварь и что она нарочно наговаривает на своего мужика, чтобы, значит, его побыстрее упечь. Небось дал ей Кашалот денег, вот она теперь и поет под его дудку. Я-то побывала сегодня в суде, посмотрела на своих соседушек… по разные стороны скамьи подсудимых!

– Каких соседей вы имеете в виду?

– А вы не понимаете? А еще адвокат! Конечно, тех, которые на даче ворковали, а потом эта стерва Алиска… Какая тварь, правда?

– Ваша дача находится по соседству с той, в которой некоторое время отдыхали Владимир Свиридов и Алиса Смоленцева? – не повышая голоса и не меняя выражения лица, спокойно спросил Евстафьев.

Женщина замялась и, несколько поколебавшись, проговорила:

– Ну не то чтобы рядом… но в общем, видала я их там пару раз. Слышала, как они друг друга называли. На пляже и вообще…

– На пляже? А вы не видели, как… – начал было Мосек, но тут его обычно невозмутимый брат вскинулся и буквально рявкнул на него:

– Спокойна-а! Не перебивай, Слава, – добавил он уже своим обычным голосом, – продолжайте, – повернулся он к женщине.

– А что тут продолжать? Была я сегодня в суде… посмотрела на эту… шалаву. Злая, как… мой сосед Михалыч, когда напьется и идет по округе с веслом. Хотя нет… в Михалыче хоть что-то человеческое остается. Ну, значится, – она посмотрела на адвоката и снова заговорщицки подмигнула, – есть у меня кое-что для вас… Ну, да я женщина небогатая, двое детей… подкиньте тысчонку-другую. А вы не пожалеете… Что вам тысяча? Вон пинжак-то какой висит… небось, импорт заграничный? Тыщу долларов небось стоит, не меньше, да?

Павел даже не посмотрел на свой в самом деле очень дорогой пиджак, а его брат хитро наморщил лоб и пробормотал:

– А две с половиной – не хочешь?

Женщина не расслышав, продолжала:

– Нашел там Михалыч… по пьянке. Говорит, в сетях запутался этот… который… в общем, даже не намок толком… У Михалыча сети-то безалаберные, поставить не умеет как следует. Бутылку хлоп – и пошо-о-о-ол!

– Что вы нашли-то?

– А он его рукавицей хвать, и в лодку! – продолжала трещать баба, на обращая внимания на вопрос Евстафьева. – За рыбу принял. А я-то как увидела его улов, аж ахнула! Я же прослышала, что у нас в пляжном домике-то случилось! Ментов понаехало полсотни! Все рыскали по поселку, выспрашивали! Я сделала вид, что меня нет… Что с ними разговаривать! А уж как нашел Михалыч эту штуку, так я и припрятала ее, думаю, на меня еще подумают. А потом прослышала, что творится-то на этом судилище… прямо заедает мужика, стерва! Ну, думаю, помогу и себя не забуду! Я-то все-о-о видела!

– Что видела? – наконец удалось вклиниться Евстафьеву. – Что видела-то?

– Как она в море что-то швыряла… Алиска-то… а потом вот что оказалось.

И она с видом фокусника извлекла из сумки что-то завернутое в непрозрачный продолговатый пакет, а потом вынула из него второй целлофановый пакет. Прозрачный… В нем лежал серебристый и изящный пистолет марки «Смит и Вессон».

На что уж был сдержан Евстафьев, но и он рванулся вперед и буквально впился глазами в «ствол». А Маркин так и вообще подпрыгнул на месте и изумленно пробормотал что-то нечленораздельное.

– Вот так, – удовлетворенно проговорила женщина, увидев, какое впечатление произвела ее улика на адвоката и его брата. – Стоит это того, чтобы две тысячи рубликов?..

– Вы видели собственными глазами, как Смоленцева кинула это в море?

– Нет… это я кинула в море! – с претензией на иронию отозвалась баба и начала скрести свою варикозную ногу. – Приезжайте ко мне на дачу, у меня там полный сарай таких пулеметов… пистолетов. Шучу… шучу.

– Вы не могли бы оставить мне свои данные?

Баба всполошилась:

– Какие данные? Фамилию мою, что ли? Это чтобы меня потом кашалотовские бандиты угрохали вместе с моими детями? Нет, спасибо… я потому и не пошла с этим пистолетом в милицию, что не хотела, чтобы меня там всякие эти старшины выспрашивали фамилие мое да адреса. А потом позвонит им ихний бандит и спросит: а где живет такая-то? И все – капут. Так и бывает… Я в «Бандитском Петербурге» видела, – неожиданно присовокупила она.

– Хорошо, – с выражением ангельского терпения на лице выговорил Евстафьев. – Значит, вы не можете дать показания в суде?

– Нет, нет, нет! Только не говорите мне, что я вот таким образом покрываю преступников. Я грамотная и пуганая. Недавно вот прочитала книгу, – с той же значительной миной, что и во время произнесения фразы про «Бандитский Петербург», сказала она. – Марина Серова написала. Про какого-то Хамелеона.

И она пустилась в описание сюжета, в котором некий губернатор Толстиков приставил к своему брату, алкоголику и клептоману, личную няньку-телохранителя – и что из этого вышло.

Евстафьев не слушал ее – он рассматривал пистолет, который таким чудесным образом попал к нему накануне, быть может, решающего дня заседания. Потом он перевел подозрительный взгляд на продолжающую вещать бабу и произнес:

– Вы поедете с нами.

– Ку-у-уда?

– На экспертизу.

– Это трупы, что ль, смотреть? – перепугалась женщина. – Н-нет… на это я несогласная.

– Какие еще трупы? – с досадой проговорил Павел. – Мы повезем на экспертизу этот пистолет, потом вы расскажете все, что о нем знаете и при каких обстоятельствах вы его нашли, и все! Подписываться вам необязательно, если вы уж непременно хотите сохранить анонимность.

– Что сохранить?

– Ано… а, ну это и не важно. Вы не трогали пистолета руками?

– Что же я, совсем дура?

– Прекрасно? А этот ваш… Михалыч?

– Ну этот хоть и дурак, особенно когда напьется, но в тот раз был в рукавицах. Он всегда на рыбалку рукавицы берет: руки по утрам мерзнут. А на эту вашу экспертизу не поеду. Я все сказала. Давайте деньги, и я пошла. А нет – так я вообще ничего говорить не буду, и…

Баба осеклась и надулась, очевидно, сочтя, что своей чрезмерной откровенностью сама загнала себя в угол.

Евстафьев пристально посмотрел на то, как дрожали ее красные руки, и, открыв бумажник, положил перед женщиной четыре бумажки по пятьсот рублей.

– Две тысячи, как договаривались, – сказал он. – Если на нем будут обнаружены отпечатки пальцев Смоленцевой, то добавлю еще столько же? Идет?

– Еще столько же? – растерянно пробормотала женщина, борясь между тревогой за свою безопасность и желанием урвать побольше для себя и детей. – Еще столько же… – Она медленно всунула ноги в туфли и вдруг, оттолкнув Славу, решительно зашагала в прихожую:

– Нет, не идет! Знаю я вас… наобещаете, а потом найдут меня где-нибудь в овраге! Нет уж!

– А ну, стой! – рявкнул было Мосек, но Евстафьев махнул рукой: пусть идет.

Хлопнула входная дверь: странная посетительница покинула квартиру Маркина.

– Что, думаешь, котовская подстава? – проговорил Славик. – Так, да?

– Зачем? Котов тут вовсе ни при чем, – задумчиво произнес Евстафьев. – Котов тут вовсе ни при чем, помяни мое слово. А дамочка интересная. Записал я ее бред на диктофон, будет что послушать.

– Записал?

– А то как же! А теперь – пора! Некогда долго рассусоливать.

– Куда?

– На экспертизу, – коротко ответил Павел.

Глава 14

Убийца Как только открылось заседание суда, адвокат Свиридова Павел Евстафьев поднялся со своего места и, поправив рукав пиджака, неспешно начал:

– Уважаемый суд, уважаемые присяжные. За то малое время, что прошло с момента закрытия последнего заседания по рассмотрению дела моего клиента, мною были получены достаточно веские улики, позволяющие мне с большей убедительностью показать, что мой подзащитный искусно опутан сетью ложных мотивов и выдуманных фактов, которые с разной степенью искусности и беззастенчивости приправлены самой циничной ложью, – продолжал он, не обращая ни малейшего внимания на неприязненный гул в зале и на угрожающие выкрики с мест. – Впрочем, последнее свидетельство госпожи Смоленцевой, последние ее показания перекрыли все эти приправы, как кетчуп «Чили» перекрывает вкус всех иных специй, содержащихся в блюде. Иными словами, я хочу вызвать свидетельницу Смоленцеву!

Судья переглянулся со Скляровым, и через минуту в зал вошла Алиса.

Она была почти совершенно без косметики, волосы уложены в аккуратную прическу и заколоты заколкой, отчего – в сочетании со строгим стильным костюмом – она казалась похожей на учительницу элитного колледжа.

Алиса, пройдя между рядами, встала на свидетельское место. Сидящий за решеткой Владимир взглянул на нее с какой-то непередаваемой смесью недоумения и грусти.

– Бесспорно, эти доказательства могут иметь решающее значение в процессе, и потому мне хотелось бы представить их немедленно, пока еще не закончен опрос свидетелей, – продолжил Евстафьев.

– Что это за доказательства?

– Это пистолет, из которого была застрелена Елена Котова, – сделав эффектнейшую паузу – все-таки ему нужно было стать актером! – сказал Евстафьев. – Прошу!

И перед глазами судьи появился тот самый целлофановый пакет со «Смит и Вессоном», который соседка Свиридова по даче накануне принесла адвокату.

Зал загудел. Евстафьев с ловкостью фокусника вынул пистолет при помощи тряпочки и подал судье.

– Я уже провел экспертизу, – сказал он, – и она подтвердила, что именно из этого пистолета была застрелена Котова. Бесспорно, вы можете повторить ее, но результат не изменится. Вот результат экспертизы. Но самое интересное в нем, – Евстафьев снял очки и окинул зал глубоким, настороженным, повелительным взглядом – и все, повинуясь этому взгляду, затихли, – не то, что именно из него стреляли в Котову, хотя это сам по себе факт оглушительный… Но то, чьи именно отпечатки пальцев на нем обнаружены. Вот что интересно.

– Вы не имели права проводить подобную экспертизу! – вскочил Скляров. – Это в юрисдикции суда!

– Осмелюсь вам заметить, господин государственный обвинитель, что это дело, как я уже отмечал неоднократно, ведется с таким колоссальным нарушением процессуально-правовых норм, что, образно говоря, лишняя дробина не убьет слона. Отбрасывая риторику, можно просто предложить вам повторить эту экспертизу – с уверенностью, что вот уж теперь ее результаты фальсифицированы не будут.

Скляров негодующе открыл было рот, но Евстафьев опередил его:

– Я вызвал свидетельницу Смоленцеву. Неудобно заставлять даму ждать, гражданин обвинитель. Итак, – он повернулся уже к Алисе, – если вы утверждаете, что Котову застрелил именно Свиридов, то должны знать, из какого именно пистолета он ее застрелил. Не так ли?

– Да. Но я могла и не разглядеть, учитывая мое состояние в тот момент. Я и не разглядела, – дерзко ответила та.

– Бесспорно, я могу согласиться с вами в том, что вы могли не определить марку оружия. Но цвет-то вы должны были запомнить!

– В таких эксцессах иногда забываешь собственное имя.

– Это не ответ. Уж вы-то как раз вспомнили не в меру много. Я задаю вам вопрос: признаете ли вы, что Свиридов держал в руках пистолет серебристого цвета, достаточно редко встречающийся в нашей стране?

Алиса замялась и повернулась к Склярову.

– Протестую. Это к делу не относится, – моментально отреагировал тот.

Евстафьев криво улыбнулся:

– Вот уж что-что, а это как раз относится. Но не буду спорить. Просто не имеет смысла. Потому что на рукоятке пистолета, на его курке и даже на дуле обнаружены отпечатки пальцев только одного человека. Я не буду утверждать, убийца он или нет: это дело суда, – с нескрываемой иронией добавил он. – Но факт налицо: на пистолете обнаружены отпечатки пальцев… Смоленцевой Алисы Владимировны!

Скляров снова вскочил со своего места и взревел:

– Что-о?!

– Прошу вас, – невозмутимо проговорил адвокат Евстафьев и протянул прокурору лист с распечаткой результатов экспертизы.

Чем дальше тот читал, тем больше бледнело и вытягивалось его холеное лицо, тем больше дрожала большая рука с дорогими швейцарскими часами на запястье.

Наконец он, протянув листок судье, сел на свое место, и пробормотал:

– Этого не может быть…

Но самое большое воздействие оглашенный Евстафьевым факт оказал на трех людей: Свиридова, который, казалось бы, безучастно сидел на скамье подсудимых, а теперь вскочил и заметался, как лев в клетке, схватившись руками за голову; Смоленцеву, посмотревшую на адвоката бледным, ничего не выражающим взглядом, каким смотрят на привидение, и Котова.

Последний, казалось, был потрясен больше всех – его массивное рыхлое лицо побагровело, дернулись и помутнели маленькие красные глазки-буры, из мощной груди вырвался с присвистом страшный хрип…

Судья ознакомился с результатами экспертизы, повертел в руках пистолет и проговорил, обращаясь к Смоленцевой:

– Как вы объясните только что вскрывшиеся факты?

Губы Алисы дернулись, пытаясь что-то сказать в свое оправдание… Но ее опередил чей-то хриплый, густой, болезненно надтреснутый и словно изменивший его владельцу голос:

– Ничего не надо объяснять. Я объясню. Я хочу дать свидетельские показания. …В зале, выпрямившись в полный рост, стоял и мутно смотрел и ничего не видел вокруг себя Филипп Григорьевич Котов, Кашалот.

– Я объясню, – повторил он и, оттолкнув попытавшегося было задержать его Медведева, направился к Алисе.

Сжавшись, она посторонилась, уступая ему место, и почти прижалась к охраннику.

Котов посмотрел на судей, на Свиридова и с трудом заговорил. Весомо и отчетливо раскатывалось каждое его слово в мертвой тишине зала.

– Я думаю, повторная экспертиза не нужна. Такой адвокат, как господин Евстафьев, не станет вводить в заблуждение, предлагая не проверенные сто раз данные. Смоленцева может ничего не говорить. Я и так знаю, что она виновна. И знал до того, как адвокат… э-э-э… Евстафьев обнародовал результаты экспертизы. Вот так.

В зале продолжала царить тишина…

Только голос Кашалота продолжал хрипло, рывками проталкиваться сквозь эту ватную тишину:

– Вчера я узнал, что мою дочь никто не похищал. Кажется, в этом состоит первый пункт обвинения… э-э-э… Свиридову? Да? Так вот, моя жена Анжела Котова рассказала мне, что похищение было разыграно – от и до. Просто с целью выжать из меня побольше бабок… миллион гринов. И этот миллион они должны были поделить на четверых. Исполнитель, моя дочь, моя жена, – его губы страдальчески скривились, выговаривая эти слова, – и моя любовница. Вот эта женщина, Смоленцева. Для осуществления этого плана они наняли профессионала высокого класса – вот его, Свиридова – и… дальше вам все известно.

Меня облапошили как младенца. И я бы ничего не узнал, не произойди это несчастье… сучки передрались, и одну из них застрелили… мою дочь, Лену. А позавчера вот эта женщина, Смоленцева, пришла в мой дом и предложила мне сдать Свиридова за списание своих долгов. Вот и все. А теперь оказывается, что и Лену убила она… шалава.

Лицо Котова стало просто страшным, когда он захрипел и протянул руку за платком, который протягивал ему Медведев; пот лился с Кашалота ручьями, и платок не мог осушить их – он только промок насквозь в два счета.

Тяжело рухнув в кресло на переднем ряду, Кашалот начал утирать пот со лба.

Как только он умолк, в зале поднялся шум, быстро переросший в беспорядочный галдеж и суматоху. Судье и охране стоило немалых трудов установить хотя бы относительную тишину.

Алиса стояла, словно пораженная приступом столбняка. С ее лица, как влага под палящим солнцем, улетучилась вся надменность. Но – странное дело! – адвокат Евстафьев рассматривал ее не с презрением и торжествующим вызовом победителя, а с каким-то почти детским любопытством, словно пряча во взгляде какую-то заветную, внезапно остро и ярко озарившую мозг мысль.

* * *

Наконец водворилась тишина.

– Гражданка Котова может подтвердить сказанное вами? – спросил судья, глядя на Кашалота.

– Не может.

– По какой причине?

– По причине своей смерти. Она умерла вчера вечером от сердечного приступа, – произнес Кашалот, не отрывая многозначительного взгляда от лица Алисы.

Смоленцева содрогнулась.

– Гражданка Смоленцева, вы можете подтвердить сказанное гражданином Котовым?

Алиса подняла взгляд на прутья клетки, туда, где в обжигающе-темной тени белело пепельно-бледное лицо Свиридова. Вероятно, она вспомнила, что вот так, много лет тому назад, его, Владимира, тоже поставили лицом к лицу со страшной правдой – когда она в упор спросила:

– Это правда? – разумея, правда ли, что он убил ее родителей…

И, вспомнив это, она подняла голову, как он тогда, и сказала то самое – короткое и единственно возможное – слово:

– Да.

– Вы разыграли похищение с целью шантажа?

– Да.

– И вы стреляли в Елену Котову?

Лишь секунду помедлила Алиса… и в третий раз сказала:

– Да. …Через два часа суд постановил признать Свиридова Владимира Антоновича невиновным в похищении и убийстве Котовой Елены Филипповны и из-под стражи освободить.

Ни о каком шантаже даже не упоминалось, и нового уголовного дела по факту вымогательства возбуждено не было. Хотя все основания к тому были. Но такова была воля Кашалота.

Смоленцева же была арестована и водворена в одиночную камеру следственного изолятора…

* * *

В ресторане «Лисс» сидели четверо: Свиридов, Фокин, Павел Евстафьев и Мосек.

– То, что меня освободили из-под стражи и что я дошел до этой дыры живым и здоровым, хотя вся братва знает, что деньги у меня… это пугает больше, чем ствол, приставленный к затылку, – сказал Владимир.

– Да, Кашалот не похож на Деда Мороза, привыкшего раздаривать подарки, – буркнул Фокин. – Но почему ты пошел именно сюда?

– Потому что у меня здесь встреча с Кашалотом, – холодно ответил Владимир. – Он назначил мне свидание еще в зале суда. Вас, скорее всего, попросят покинуть помещение. Я же вас настоятельно просил не идти вместе со мной. Сами настояли… черти.

– Ага… – мрачно проговорил Мосек и поежился, – а вот и братва.

– Н-да-а-а… – протянул Фокин. Евстафьев же предпочел промолчать.

В зал ресторана вошло человек десять братков. Они встали у самого входа, намертво перекрыв его, а сквозь тесные «ряды своих воинственных дружин» прошел Кашалот в сопровождении неизменного Медведева и направился прямо к столу, за которым сидели Свиридов с друзьями.

Котов молча присел на стул, предупредительно поставленный ему забежавшим вперед начальником охраны, и, оглядев сумрачные лица четырех сидящих перед ним мужчин, медленно проговорил:

– Дела у нас не самые кучерявые, не так ли, а, Свиридов?

– Да, Филипп Григорьевич, – угрюмо отозвался тот.

– А ты не хлещи меня имяотчеством. На сегодня я для тебя Кашалот. Понял?

– Да.

– Надо нам с тобой решить одну проблему, – выговорил Котов, укладывая свою тяжелую пятерню на поверхность стола.

– Стоимостью в миллион баксов, так?

– Так. Догадливый. Впрочем, тут большого ума не надо – догадаться, о чем базар поведется. А вот вокруг пальца моих людей в завязке с комитетчиками и псами убоповскими обвести – вот тут ум нужен. Ум и умение. Далеко мог бы пойти, Свиридов… да не за то берешься. Не за то. Не на то ум свой и все богом и людьми умными данное расходовал.

– Ты мне отходную молитву читаешь, Кашалот? – насмешливо спросил Владимир.

Котов переглянулся с Медведевым и только после этого, помассировав пальцами мясистый подбородок, сказал:

– У меня мало времени. Ты вот что… где бабки мои?

– А меня после этого в расход?

– Боишься? – прищурился Котов.

– Я – нет. Меня, с твоей колокольни, может, и есть за что на ноль умножать. Так ты, кажется, любишь выражаться? А вот этих ребят надо отпустить. Они тут ни при делах.

– При делах, коли остались. Ну да ладно. В общем, так: я знаю, кого бы ты хотел получить. Я и так двух своих самых близких баб уже… прошляпил. Одну собственными руками… Анжелу, а вторую… Лену… знаешь. Пора и тебе должок возвращать. А крови я пролил довольно, надо и честь знать. Договор между нами будет такой: ты отдаешь мне мой «лимон», а я – честно и без обиды – выдаю тебе твою… в общем, которая по-сучьи сдала тебя на суде. Самым блядским, самым мусорным образом – за лавэ, за «бабки» тебя слила. Я думаю, такой, как ты, не станет с ней долго рассусоливать. Головой в овраг – и будешь прав.

– Алиса? – вздрогнув, спросил Владимир. – Так она же в СИЗО.

– Нет ее больше в СИЗО. Списали ее оттуда. По болезни со смертельным исходом. Я порекомендовал. Так что номинально такой Смоленцевой Алисы Владимировны больше среди живых не числится.

– Номинально? А фактически?

– Фактически я отдам ее в полное твое распоряжение после того, как увижу свои деньги.

– Они в моей машине. Под передним правым сиденьем. В пакете.

– Ключи! – потребовал Котов. – Саня, поди возьми, – приказал он Медведеву. – Принеси сюда… я посмотрю.

Медведев исчез. Кашалот тяжело оперся огромным локтем на край стола и жестко, с усилием взглянул в самое лицо Свиридова:

– Пошутил надо мной ты знатно… таких я обычно сразу на ноль умножаю. А тут еще моя… в общем, ладно, базара нет. Пустил бы я пулю тебе в лоб, но по-волчьи это. Да и ты вел себя правильно. Отыграл честно свою партию проклятую. Нет… душа не лежит. Так что считай, что на этот раз повезло тебе. И мой тебе совет – дуй из этого города и никогда здесь – даже мысленно – не появляйся.

Вернулся Медведев с пакетом в руках и высыпал на стол груду баксов.

– Деньги в пакете держишь? – усмехнулся Кашалот. – Понты крутишь?

– Ты же сам сказал, что это – проклятые деньги, – устало ответил Владимир. – Все на месте?

– Да не буду я считать. Не счетовод. – Кашалот повернулся к Медведеву и кивнул: – Отдай ему девку. И поехали. Прощай, Свиридов.

* * *

Алиса остановилась в нескольких шагах от стола, за которым сидели Владимир с друзьями. Оглянулась вслед мрачно уходящим гоблинам, которые грубо втащили ее в ресторан и вытолкнули на середину зала, и сказала – звонко, с отчаянным огоньком в глазах:

– Ну что, можно поздравить с отпущением всех грехов?

Фокин засопел и, толкнув Владимира в бок, сипло произнес:

– Кончим эту суку, как завещал великий Котов?

Свиридов не произнес ни слова.

– Что же ты молчишь? – продолжал допытываться Афанасий. – Она же тебя на «пожизняк» гнала. Сливала тебя. Сделала все, чтобы тебя сгноить в тюрьме!

Смоленцева посмотрела на Афанасия своими чудесными широко распахнутыми глазами и бросила, обращаясь, по всей видимости, к Евстафьеву:

– Ты слышишь, адвокат, что он говорит? Я сделала все, чтобы он попал в тюрьму! Я это сделала! Думаешь ли ты так же… помнишь ли?

– Я вас не понимаю, – тихо сказал Евстафьев, но в его лице промелькнуло нечто такое, что заставило усомниться в его словах.

– А ты, Свиридов… может, ты меня понимаешь? – с отчаянным вызовом в глазах на пылающем лихорадочным румянцем лице выговорила она и протянула Владимиру руки. – Если и ты не понял… если и ты ничего не понял, то мне впору в самом деле сдохнуть в овраге, как тут только что предлагал Афанасий.

Владимир, встав, медленно подошел к Алисе и начал целовать ее волосы, шею, лицо…

Фокин побагровел. Мосек запинающимся голосом выговорил:

– Все… двинул по фазе. Да что же он творит? Она же… она же…

Владимир не мог оторваться от Алисы, а она, подняв к нему свое мгновенно залившееся слезами лицо, прижалась к нему горящей щекой и, задыхаясь, выговорила:

– Я женщина небогатая… подкиньте тысчонку-другую. Двое детей…

Евстафьев резко выдохнул и откинулся на спинку стула, а Фокин недоуменно спросил:

– Что это… за массовый психоз?

– Ничего, – тихо ответил Павел. – Алиса права. Это не я спас Володю – это она спасла его. Та женщина… помнишь, Славик?… Та женщина с авоськой…

– Та женщина с авоськой была я, – выговорила Алиса. – У меня всегда были блестящие актерские способности. Я не хвастаюсь… вы сами видели. Я принесла этот пистолет, чтобы спасти Влодека… Мне не верили, когда я говорила, что он невиновен. Конечно, они не верили, они думали – да, его жена любит его, она будет выгораживать его до последнего. И тогда я сменила тактику – я изменила показания и сказала, что Влодек виновен. А потом… Потом я скомпрометировала себя… Доказала, что я лгала, когда говорила, что он убийца. И вот… вот он свободен!

– Но зачем же так? – пробормотал Евстафьев. – У меня были подозрения… эта женщина… но чтобы так… Вам не нужно было так рисковать. Ведь это чудо, что Кашалот подумал, будто суд Свиридова будет более коротким и жестоким, чем государственный суд.

– Я не могла рисковать, – выговорила Алиса, прижимаясь к Владимиру. – Ведь вы, Павел… думали, что он невиновен… надеялись на это, но даже у вас были сомнения. Ведь так?

– Да… но… Да, я понимаю, я думал… А вы, Алиса, вы твердо знали, что он – невиновен.

Тут Свиридов повернул к адвокату Евстафьеву и своим друзьям бледное решительное лицо и проговорил:

– Ничего ты не понимаешь, Паша. Ничего. Только она, Алиса, твердо знала, что я… виновен.

– Что-о?!

– Лену Котову убил я, – твердо произнес Владимир, – и это такая же истина, как то, что небо голубое, а солнце палит и обогревает… убийцу и его жертву.

Фокин и Маркин разинули рты.

– А что мне оставалось делать, если эта дура… стреляла сначала в мой портрет, а потом в мою жену? Я появился на пороге этого пляжного домика в тот самый момент, когда она стреляла в Алису. Я не хотел убивать ее, я хотел только не дать ей добить… Алису. Но рука, видно, дрогнула, – горько проговорил Владимир. – А потом я бросил этот клятый «Смит и Вессон» и бросился за бинтами и медикаментами…

– А я спрятала его, – сказала Алиса, – закопала. Он лежал в подполе, в том же пляжном домике… без отпечатков Влодека. Потом я забрала и оставила на нем свои отпечатки. И отнесла тебе, Павел. А Влодек… разве он мог не понять, что когда я признала себя виновной в убийстве Лены… что это была – игра? Игра на его стороне?

Евстафьев встал со стула и покачал головой:

– Я никогда еще не видел такой сумасшедшей парочки, как вы…

– Только я одного не понимаю, – сказал Владимир, – почему Лена сказала, что не я стрелял в нее? Она ведь прекрасно видела, что это я – и никто другой…

Алиса посмотрела на него горьким и нежным взглядом переполненной любовью женщины и медленно проговорила:

– А тебе это до сих пор непонятно? И для чего она захотела быть похищенной – именно тобой? И почему она стреляла в твой портрет, над которым… я сама видела… она однажды плакала – она, самая испорченная и циничная.. Ну конечно… ведь вам, мужикам, все нужно объяснять…

Content

Михаил Серегин
Киллер рядом – к покойнику (Сборник)

Киллер рядом – к покойнику

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог

Дочки-мачехи

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14