Михаил Серегин

Крестом и стволом

Когда слух о смерти Парфена еще только пошел гулять по Усть-Кудеяру, никто в него особенно не поверил. Нет, передавали это странное и вроде бы как отрадное известие охотно: в очередях у билетных касс автовокзала, в пивных и парикмахерских, в здании райсовета и на причале – везде говорили об одном и том же. И все-таки внутри у всех свербило: не может такого быть… Больше десяти лет Парфен вместе со своими головорезами «держал» и рынок, и автобазу, и, как поговаривали, даже часть пароходства. А в том, что половина ментовки день и ночь пашет не на закон, а на все того же Парфена, никто, в общем, не сомневался.

Поначалу в народе говорили, что на Парфена устроили засаду бойцы из подмосковной группировки, когда тот парился в бане. Они якобы и убили местного бандита, причем изрешетили в дуршлаг, хоть лапшу отбрасывай. Но всякий мало-мальски сведущий в таких делах человек сразу мог уверенно сказать: все это ложь, не было никогда у Парфена проблем с москвичами, дела общие были, а проблем – нет, и жили они дружно, можно сказать, душа в душу.

Позже родился слушок о странной погоне на тольяттинской трассе, но сказать, что там произошло, в точности никто не брался… вроде как Парфен погнался за кем-то из самых злостных неплательщиков. Но и это была полная галиматья. Предположить, что Парфен станет лично мчаться за кем-то по скользкой от проливного дождя ночной дороге, мог только полный недоумок. Хотя… разве что из спортивного интереса? Любовь Парфена к острым ощущениям была общеизвестна.

И только на третий день брожение умов отважно перенаправил «Вестник Усть-Кудеяра», разместивший короткое интервью начальника местного ГИБДД. Ираклий Константинович официально опроверг всякие слухи о стрельбе и сообщил, что дорожно-транспортное происшествие, в результате которого скончался известный усть-кудеярский предприниматель Александр Иванович Парфенов, произошло по вине погибшего в той же аварии водителя бензовоза АТП-2, воспрепятствовавшего обгону.

Но и эта версия, положа руку на сердце, была далеко не безупречна. Всякий интересующийся общественной жизнью устькудеярец скажет вам, что АТП-2 принадлежит, а точнее, принадлежало Парфену, царствие ему небесное. И предположить, что водитель не уступил дорогу огромному, как танк, известному на всю область джипу своего хозяина… Не бывает такого.

И уж совсем в узком кругу знали, что в той страшной аварии погибли не только Парфен, его бессменный телохранитель по кличке Лысый и водитель бензовоза. Потому что четвертое тело сразу увезли в областной центр, а оттуда самолетом в Москву. Но это устькудеярцев уже ни в малой степени не касалось.

* * *

Как раз на третий день после этого трагического происшествия, сразу после утренней службы, к усть-кудеярскому священнику отцу Василию подошли трое. Непростая биография парней была впечатана в их лица крупными, резкими штрихами.

– Ты, что ли, здешний поп будешь? – спросил один, помеченный рваным косым шрамом через правый глаз.

– Слушаю вас, молодые люди, – кивнул отец Василий, быстро оглядев «гостей».

– Вот тебе, отец, бабки, – полез в карман меченый. – Нам сегодня друга отпеть надо.

Отец Василий кивнул. Надо так надо.

– Только смотри, чтоб все было тики-так, – угрюмо предупредил меченый и вложил священнику в руку пачку новеньких сотенных купюр. – Большого человека хороним. Въезжаешь?

– Никак раба божьего Александра? – подчеркнуто вежливо поинтересовался отец Василий.

– Ты за базаром следи, поп! – повысил тон меченый. – Какой он тебе раб?! Самого Парфена хороним, дурилка ты картонная! Короче, в три начинаем, чтобы в два был. Вот тебе адрес. Понял?

Отец Василий с трудом подавил в себе гнев. Такого хамства в храме божьем даже покойный Парфен себе не позволял.

– А теперь ты послушай меня, дитя мое, – тихо произнес он. – Адрес Александра Ивановича мне известен, так что писульку свою забери. Отпевание начнется ровно в пять и ни минутой раньше. И деньгами своими здесь не тряси, а отнеси в бухгалтерию, там тебе квитанцию выпишут. Ты меня понял?

Меченый заиграл желваками, он к такому обращению явно не привык. Вперился тяжелым, немигающим взглядом в ясные, спокойные глаза попа, долго, секунд пятнадцать смотрел в них и неожиданно для себя кивнул.

– Где ваша бухгалтерия? – только и спросил он.

Отец Василий объяснил, проводил гостей взглядом и вздохнул. Двое суток подряд ему лично пришлось час за часом объяснять следователям, сначала местным, а затем и москвичам, как все произошло. Так получилось, что живых свидетелей той страшной трагедии на тольяттинской трассе осталось всего двое: он да водитель приватизированного шесть лет назад «зилка» Анатолий Рубцов.

Но, по сравнению с самим фактом гибели Парфена, ничто не имело почти никакого значения: ни причина смерти, какой бы глупой она ни была, ни показания свидетелей. В прошлое одним огромным куском отвалилась и ушла целая эпоха – эпоха. «Король умер!» – голосом главного местного печатного органа провозгласили уполномоченные на это официальные лица, и сразу же стало ясно, что обратить приветственное «Да здравствует король!» просто не к кому, потому что всех потенциальных преемников Парфен извел еще при жизни, можно сказать, собственноручно.

Отец Василий вышел из храма и глянул в небо. Дождь прекратился, но установившаяся несколько дней назад холодная, мерзкая и совсем не августовская погода так и донимала окончательно продрогших устькудеярцев. Из подсобки, в которой размещалась храмовая бухгалтерия, вышла троица недавних «гостей». Один искоса глянул в сторону священника, и все трое направились в центральные ворота, за которыми их ждали две сверкающие черной эмалью и серебристым никелем машины: классический «шестисотый» и, кажется, «Рэйнджер».

«И эти не местные, – цокнул языком священник. – Понавалило вас!» Вот уже третий день, как Усть-Кудеяр переживал наплыв чужаков, и чем дальше, тем их становилось больше. Откуда они узнавали о гибели Парфена? Порой отцу Василию казалось, что вся криминальная Россия собралась почтить память до срока умершего местного мафиози. По крайней мере, обряд отпевания ему заказали уже в шестой раз.

Сначала священник пытался честно объяснить настырным парням, что все давно и многократно оплачено, и отпевание состоится, как и договорено, ровно в пять. Но заказчики все шли и шли, платили и платили, а всякую попытку не принять деньги воспринимали как личное оскорбление. Эти, последние, и вовсе решили, что они здесь самые главные… чуть до греха, засранцы, не довели! Отец Василий перекрестился. Больше всего на свете священник хотел, чтобы Парфена поскорее предали земле и этот бесконечный и суматошный день наконец завершился. Вместе со своим дождем, холодом, похоронами и всей этой расфуфыренной братвой! Он так хотел поскорее попасть в свой, пусть и недостроенный, но уже такой уютный дом, в царство любви и тепла, где правит милая супруга Олюшка и пахнет свежеоструганными сосновыми досками, молоком и сдобой.

* * *

Без пяти минут пять отец Василий вместе с диаконом Алексием уже подъезжали к дому Александра Ивановича Парфенова. Бело-розовый трехэтажный особняк с башнями, колоннами и, само собой, с видом на Волгу почему-то сиял электричеством, сквер напротив был превращен в стоянку для «Мерседесов», а к парадной лестнице, казалось, невозможно пробиться сквозь строй плечистых и скуластых парней в черном.

«Обслуга, – догадался священник. – Главные персоны внутри, у гроба…» Он решительно протолкался сквозь братву и вошел в дом.

Огромный зал с шестиметровой высоты потолками и узорным паркетным полом был заполнен почти весь. Мужчины в дорогих черных костюмах с достоинством подходили к черному полированному гробу и затем так же неторопливо отходили, уступая место следующим. Отец Василий всмотрелся и почти сразу обнаружил единственных женщин во всем зале: сестру и мать Парфена, выглядевших среди этой роскоши чужеродно и даже нелепо. Глаза женщин были сухи, а в лицах отчетливо читалась странная смесь испуга и недоумения, словно лежащее перед ними тело никогда не принадлежало самому близкому для них человеку.

Когда отец Василий понял, что собственной воли ближайших родственников не хватает даже на то, чтобы подойти к батюшке, он решительно раздвинул широкими плечами стоящую ближе остальных к гробу элиту, кивнул диакону и взял инициативу в свои руки.

И по мере того как читались каноны и стихиры, Апостол и Евангелие, люди в зале притихали. Наступало главное событие дня. Неизвестно, знали они это или нет, понимали или не до конца, но еще не минет и суток, как раб божий Александр вступит на тяжкую для каждой души дорогу загробных мытарств, и тогда ни одно злодеяние не останется незамеченным, ни одна молитва во спасение – лишней.

Едва отец Василий завершил чтение разрешительной молитвы, подкованная в деле отпевания своих соратников братва подтянулась поближе, подхватила гроб и под пение трисвятого понесла его к выходу.

– Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас! – внушительным баритоном пропел священник, и упакованные по последнему писку мужики истово закрестились. «Проняло! – неожиданно мелькнула у отца Василия неуместная в такой ситуации, насквозь крамольная мысль. – Чуют свою грядущую участь!»

А в тот самый момент, когда они пересекли порог, солнце внезапно пробило тучи и осветило маленький кусочек поволжской земли со странным названием Усть-Кудеяр. И это было только начало. Как только огромный кортеж, тревожно сигналя, въехал в поселок и двинулся через центр на кладбище, природа словно сошла с ума. Стремительно полетели по небу тучи, засверкала тысячами солнечных брызг волжская вода, а небо в считанные минуты из блеклого и сырого стало ярким и невероятно, пронзительно синим. И сразу же зазеленела листва, сквозь приоткрытое боковое стекло старенького поповского «жигуленка» ударило в ноздри ароматом травы и цветов, а ветер принес какую-то новую, уже осеннюю свежесть. И притихший было Усть-Кудеяр словно встрепенулся, словно очнулся от противоестественной скорби. Радостно, истошными голосами заорали на деревьях галки, заскрипели по дворам выкрашенные в пожарный цвет качели, а на пятом или шестом по счету наглухо перекрытом гаишниками по случаю похорон перекрестке какой-то битый-перебитый «Запорожец», нагло выкрашенный явно украденной где-то дорогой серебристой краской, присоединил свой плебейский голос к скорбному реву джипов и «Мерседесов», и над улицами пронесся жизнеутверждающий латиноамериканский мотивчик:

«Я Кукарач-ча, я Кукарач-ча! А я ч-черный таракан!»

От неожиданности отец Василий чуть не врезался в резко затормозивший перед ним микроавтобус, но, видно, там, впереди, все-таки решили, что в этот день никого «мочить» не станут, и приостановившаяся на несколько секунд колонна снова тронулась и пошла, машина за машиной.

Но самое яркое впечатление оставили у священника последние минуты похорон. Потому что, когда последняя лопата земли была брошена на могильный холм, на кладбище налетела огромная разбойная стая воробьев, устроившая жуткий, совершенно непристойный базар, и только прощальный салют заставил стаю, возмущенно вопя, удалиться.

Таким и запомнился этот день отцу Василию – яростным, ярким и до самой последней своей минуты противоречивым.

* * *

На следующее утро Усть-Кудеяр проснулся свободным. И нищим. Потому что разом прекратилось возведение ангаров и строительство новой, принадлежавшей Парфену заправки на тольяттинской трассе. Приостановили заказы давние и, казалось, такие надежные партнеры АТП-2. Притормозили выдачу авансов даже немногочисленным штатным работникам речного порта. И сотни людей осознали, что их относительное материальное благополучие закончилось вместе с окончанием земного пути главного бандита поселка.

Но священника это ни в малой степени не касалось. Он вышел на крыльцо своего недостроенного дома, полной грудью вдохнул свежий, резкий воздух, потянулся так, что затрещали суставы, и, подобрав полы рясы, по-молодецки, через три ступеньки спрыгнул на уже начавшую подсыхать землю.

Это раннее августовское утро было удивительно красивым. Справа, за оврагом, легонько качали тяжелыми кронами высоченные тополя, а у дороги слева белели стволами березки. Ласково отогревало настывшую за неделю сплошных дождей землю неяркое солнце.

Отец Василий вышел на трассу, поздоровался с уже начавшим разжигать свой мангал шашлычником Анзором, от всего сердца благословил продавщицу Веру и пошел вдоль длинного ряда заночевавших на усть-кудеярской стоянке грузовиков. Он здоровался со знакомыми шоферами, приветливо кивал незнакомым, радуясь тому, что господь дал ему еще один день для трудов на этой земле.

– Отец Василий! Батюшка! Подождите! – услышал он позади знакомый голос и обернулся. Это был Толян.

– Здравствуй, Анатолий!

– Ну как, батюшка, менты вас больше не дергают? – подбежав поближе, поинтересовался шофер.

– Покамест бог милует, – кивнул священник. – Вчера вроде как последний допрос был… А что, у тебя проблемы?

Толян, он же Анатолий Рубцов, и был вторым, кроме отца Василия, оставшимся в живых свидетелем жуткой аварии на тольяттинской трассе.

– Они мне хотели дело пришить, мол, подрезал… Прикиньте, что творят, гады!

Отец Василий с пониманием закивал.

– Но сейчас вроде отстали.

Толян заглядывал священнику в глаза, явно ища поддержки, и отец Василий подумал, что не сведущему в юридических тонкостях водителю наверняка пришлось в милиции нелегко. Вон их сколько по зонам таких работяг сидит – поди, каждый пятый!

– Слышали, что в народе говорят? – внезапно перешел на шепот водитель.

– Кое-что слышал, – сдержанно кивнул отец Василий. Он не любил участвовать в сплетнях.

– Говорят, – не обращая внимания на его реакцию, продолжил Толян, – что у Парфена-то бабок и нет!

– То есть как? – не понял священник.

– А вот так! – прищурил глаза Толян. – Он же все платежи черным налом гнал, а теперь, когда сдох, никто ничего и понять не может. Вон, ребята из АТП чего говорят: бабок нет, бухгалтерша в шоке, директор в кабинете закрылся и никого не пускает, зарплаты, говорят, и не ждите… Видал, чо делают?!

Отец Василий недоверчиво покачал головой. В то, что у Парфена не было денег, он не верил. Другой вопрос, что «черная бухгалтерия» поставила весь учет с ног на голову, и теперь, чтобы восстановить нормальный финансовый оборот, понадобится время. Правда, от этого работникам некогда скупленных самым богатым бизнесменом Усть-Кудеяра предприятий было не легче.

Священник вежливо, вполуха дослушал все, что хотел сказать ему Толян, и раскланялся. Ему еще предстоял насыщенный трудовой день.

* * *

А тем же вечером домой священнику позвонил Костя.

– Привет, Мишаня! – жизнерадостно назвал священника мирским именем главврач районной больницы.

– Привет, Константин.

– Ты чего не заходишь?

– А то мне делать больше нечего, кроме как с тобой спирт хлестать, – усмехнулся отец Василий.

– Не-е, хватит… никакого спирта! – решительно отрезал главврач. – А то это дело до добра не доведет!

– Вот и я о том же, – рассмеялся священник.

– Слышь, Мишаня, заезжай! Честное слово, никаких возлияний, посидим, поокаем… давай-давай, что ты в самом деле! Что мы, не свои пацаны, что ли?!

Отец Василий хмыкнул и глянул на жену, а потом на часы. Была половина двенадцатого ночи. Костя, как всегда, в своем репертуаре.

– Кто это? – насторожилась Ольга.

– Костя, – прикрыв трубку ладонью, сообщил отец Василий и увидел, как дурашливо закатила Олюшка глаза.

– Скажи ему, что он меня достал, – обреченно покачала головой супруга.

– Приезжай, – никак не мог угомониться Костя. – Посидим, чаю попьем. Давай, друг! Или Ольга не пускает? Чего она говорит?

– Она говорит, съезди, пообщайся, – улыбнулся отец Василий, положил трубку и подошел к жене. – Я на часик.

– Знаю я твой часик, – недоверчиво скосила глаза супруга, но щечку для поцелуя подставила. – Не задерживайся там, ему-то ничего, хоть вообще на работу не выходи, а у тебя служба.

– Я помню, – благодарно кивнул отец Василий. – Ты бы тоже дома не сидела. Вон, к Вере сходи поболтай или просто прогуляйся да свежим воздухом подыши. Идет?

Жена пожала плечами.

* * *

Через пятнадцать минут он уже подъезжал к третьему корпусу районной больницы. Костины окна на втором этаже сияли иллюминацией. Отец Василий прошел в высоченные двери, поднялся по свежеокрашенной широченной деревянной лестнице наверх и подошел к знакомому кабинету.

– Мишаня! – кинулся к нему главврач. – Ты хоть знаешь, что в городе происходит?!

– Что? – улыбнулся священник. – Фургон украли?

– Ты не смейся! Ко мне сегодня двух парфеновцев привезли! С пулевыми ранениями!

– Эка невидаль! – покачал головой отец Василий. – Вот если бы они к тебе с дистрофией поступили, а то подумаешь, дырка в брюхе! Да для них пробоину в борту получить – все равно что тебе ее заштопать. Работа такая!

Они сели за огромный стол главного врача, налили крепчайшего чаю, и вскоре священник был вынужден признать, что события в Усть-Кудеяре происходят интереснейшие.

Вместе со смертью Парфена рухнула не только гигантская финансовая система, развалилась и строившаяся несколько лет структура единоличной власти. И первыми жертвами этого развала стали два парфеновских «инкассатора», по привычке или недомыслию пошедшие обирать свою обычную клиентуру.

Им не везло прямо с утра. Хозяин небольшого магазинчика на самой окраине Усть-Кудеяра решительно послал их на три советские буквы, а когда бойцы решили немного поучить вконец оборзевшего «быка», тот вытащил из-под прилавка обрез и всадил каждому по заряду крупной дроби в живот.

Конечно, мужик не подумал, что делает. И конечно же, теперь, сидя в местном изоляторе, он горько сожалеет, что дал волю нервам. Но и Костя, и отец Василий прекрасно понимали, что это только начало. Как сообщили главврачу его «информированные источники», почти весь город так или иначе отказывается иметь дело с парфеновскими людьми. И тому было простое, можно сказать, примитивное объяснение. Парфен сам, лично устранил в своей команде всех, хоть сколько-нибудь способных на самостоятельные действия. Остались только «шестерки». И когда лидер погиб, в городе не оказалось никого, кто имел бы моральное право и достаточно силы духа, чтобы занять его место.

– Прикинь, Мишаня! – восторженно хихикал Костя. – Самарские парфеновцам предъявили! Московские предъявили! Тольяттинские предъявили!

– А ты почем знаешь? – засомневался священник.

– Да это уже половина Усть-Кудеяра знает! А главное, знаешь что?! Никто из местных ничего на себя брать не хочет! Прикинь?!

Вот это действительно была новость! Нет, с одной стороны, понять местную братву было можно. Мало ли каких долгов мог понаделать Парфен? И как им расплатиться, если Парфен все лично в руках держал, никого к деньгам не подпускал? Да и с какой стати им за него отвечать? Но с другой стороны, ситуация, когда прекрасный большой поселок на перекрестке дорог оказался совершенно бесхозным, была по нынешним временам какой-то противоестественной.

– И знаешь, о чем я теперь думаю, Мишаня? – спросил напоследок главврач.

– О чем?

– Где парфеновские бабки? Сечешь?

Отец Василий задумался. Не то чтобы его так уж интересовало, где бандитские деньги, но вот последствия их пропажи представлялись ему весьма паршивыми. Те же самарцы да москвичи реально-то деньги под честное парфеновское имя давали, но записано-то, поди, все на то же АТП-2 да на пароходство, а значит, с них и выдаивать будут!

Он вспомнил утренний разговор с Толяном и понял, что недооценил уровень опасности для простых усть-кудеярских работяг. Потому что, даже если предположить, что те, кто «предъявил» парфеновцам, всех своих денег назад не получат, они все равно отыграются на реальных предприятиях, имевших несчастье попасть под Парфена! Глядишь, остановится и замрет вся экономическая жизнь райцентра! И вот это уже коснется всех.

– Ничего себе перспективка! – взлохматил пальцами черную кудлатую голову поп.

– А я тебе что говорил?! – победоносно глянул на него главврач. – По маленькой?

– Бог с тобой, совратитель, наливай!

* * *

Домой отец Василий пришел в два часа ночи. Он брел по ведущей от трассы к дому грунтовке, мурлыча под нос что-то бесконечно мирское и жизнеутверждающее, когда понял, что в доме что-то не так. Все окна светились. Он ускорил шаг, почти бегом достиг двора, взлетел на крыльцо и толкнул дверь.

Ольга сидела в зале на полу и, шмыгая носом, перебирала их общие фотографии. Вокруг словно пронесся ураган. Вывернутые из ящиков прямо на пол вещи разноцветным ковром покрывали все вокруг, посуда была выставлена из шкафов, и даже его инструменты для работы по дереву, вместо того чтобы лежать на самой верхней полке стеллажа, сиротливо валялись в прихожей.

– Господи боже мой! – моментально протрезвев, прошептал он. – Олюшка! Что случилось?

– Не знаю, Миша, – всхлипнула жена. – Я от Веры пришла, а тут все… – она разрыдалась.

Отец Василий подошел к жене, сел напротив и прижал ее русую головку к своей широкой груди. В голове у него промелькнули события дня и многочисленные бандитские рожи, виденные на похоронах. Нет, это вряд ли они. Публика в Усть-Кудеяре собралась серьезная, и бандиты приехали вовсе не за тем, чтобы рыться в личных вещах местного священника.

«Кому это понадобилось? – думал он. – Господи! Спасибо тебе, что Олюшки дома не было! Еще не хватало, чтобы они ее напугали!» Судя по ярости, с какой неизвестные расшвыривали по дому вещи, они бы не остановились ни перед чем. Он дождался, пока жена успокоится, и принялся помогать ей заново укладывать носки и майки по ящикам и расставлять посуду по шкафам.

* * *

Они провозились до пяти утра, но не управились, так что спать отцу Василию не пришлось и на службу он отправился измотанным и притихшим от душевного перенапряжения. Но их личная беда оказалась настолько мизерной по сравнению со внезапно обрушившимися на поселок проблемами, что ни он, ни Ольга более к ее обсуждению не возвращались.

Прямо с утра события в Усть-Кудеяре начали развиваться словно в кошмарном сне. Из области, как снег на голову, свалились представители двух крупнейших банков, и оторопевшие устькудеярцы узнали, что ни АТП-2, ни пароходство, ни даже недостроенная заправка в последнее время как бы Парфену и не принадлежали. Все восемнадцать крупных и мелких абсолютно рентабельных бандитских предприятий были заложены под солидные валютные кредиты. Сведущие люди говорили, что срок их возврата еще не истек, но смерть Парфена подстегнула кредиторов, и теперь за будущее предприятий никто бы не поручился. Но зачем кредиты понадобились Парфену, не понимали даже сведущие люди. Благо он бы еще за рубеж дернул! Так ведь нет, все говорило о том, что он, напротив, собирался укреплять свое положение в Усть-Кудеяре. Но все эти размышления никому не помогали, и разом лишившиеся работы и уверенности в будущем устькудеярцы с ужасом ожидали, какой еще сюрприз преподнесет им очередной день.

Огромные черные машины с иногородними номерами покрутились пару суток по поселку, но даже им ловить здесь было нечего – «крыша» у банков была «правильная» и нигде «не текла». А куда делись денежки, сказать мог разве что покойный… Но он молчал.

* * *

В один из таких суматошных дней и появилась в храме симпатичная, определенно нездешняя прихожанка. Она терпеливо отстояла службу и, дождавшись, когда отец Василий завершит беседу с обступившими его со своими проблемами местными старушками, подошла.

– Отец Василий?

– Слушаю тебя, чадо, – благодушно улыбнулся ей священник. Такой красоты он не видел в Усть-Кудеяре давно.

– Можно с вами поговорить? – тревожно, так, словно в храме божием ей что-то могло угрожать, огляделась по сторонам дама. Не просто женщина, а именно дама, определил для себя отец Василий.

– Разумеется, – кивнул он. – Пройдемте в беседку, нас там никто не потревожит.

Они вышли из храма, направились в заросшую вьюном деревянную беседку во дворе и присели на гладкую, недавно покрашенную скамью.

– У меня пропал сын, – сделала глотательное движение дама. – И я пришла к вам за помощью.

Священник растерялся. К нему часто приходили со своими бедами, но такое он слышал впервые.

– Извините, я не представилась, – отерла белым кружевным платочком подступившую слезу дама. – Елена Витальевна Соловьева.

– Извините, Елена Витальевна, а чем я мог бы вам помочь? – спросил священник, ощущая, как сердце наполняется состраданием.

– Это вы меня извините, – покачала головой дама. – Я не объяснила… Дело в том, что я – бывшая жена небезызвестного Александра Парфенова. Вы позволите, я закурю?

«Вот это номер!» – охнул про себя отец Василий. Он и представить не мог, чтобы у этого мужлана могла быть такая милая и, по всему видно, интеллигентная жена.

– Да-да, конечно, – растерянно закивал он.

– Понимаете, батюшка, – нервно затянулась дама. – Я вышла за Сашу совсем еще молодой, глупой. Господи, я и понятия не имела, чем он занимается! А когда поняла, Женя уже родился…

Отец Василий слушал и кивал, все более проникаясь искренним восхищением. Каждый жест, каждая гримаска этой женщины были столь утонченными, столь наполненными движениями ее души, что не залюбоваться было невозможно.

– Когда я решила уйти, – ее голос погрустнел и стал низким, вибрирующим, – Парфенов поставил условие: мне квартира в городе и все, что в ней, но Женю, нашего сына, он забирает…

– Позвольте! – удивился отец Василий. – Парфена, то есть Александра Ивановича я знал много лет, но не помню, чтобы кто-нибудь говорил, что у него есть сын!

– В том-то и дело, – вздохнула Елена Витальевна. – Если Парфенов сам этого не захочет, никто о его делах не узнает, – она всхлипнула и снова утерла слезу. – Пока он был жив, мы встречались с сыном каждое воскресенье. Конечно, потом приезжал Сережа, его водитель, царство ему небесное… и мое счастье кончалось!

– Ужасно! – посочувствовал священник.

– А теперь, когда и Парфенов, и Сережа погибли, я нигде не могу найти своего сына! – замотала низко опущенной головой Елена Витальевна.

– А чем я-то могу помочь? – спросил отец Василий. – Чем?

– Знаете, батюшка, – вздохнула Елена Витальевна. – Я один раз услышала от Сережи, ну, от водителя, что он привез Женю от Бухгалтера. Я не знаю, кличка это или должность, но я так поняла, что Парфенов держал его именно там. Вы не слышали о таком?

Отец Василий задумчиво посмотрел на Елену Витальевну. Она буквально пожирала его глазами.

– Нет, дитя мое, – печально покачал он головой. – Ни разу о Бухгалтере не слышал.

– Извините меня! – резко поднялась женщина. – Просто мне сказали, что вы в последние дни встречались с Парфеновым. Глупо, конечно, но просто я подумала… может быть, он что-то на исповеди вам сказал.

– К моему глубочайшему сожалению, – печально покачал головой священник, – Александр Иванович исповедаться не пожелал.

– Еще раз извините, – тряхнула прической Елена Витальевна и, глубоко вздохнув, направилась к центральным воротам.

Отец Василий замер, да так и стоял, не в силах стряхнуть оцепенение. «Надо же! – непрестанно вертелось у него в голове. – Парфен – и такая женщина!»

– Батюшка, – услышал он за спиной и обернулся. Прямо перед ним, уперев загорелые руки в бедра, стояла Вера.

– Да, Вера…

– О чем это вы, батюшка, с этой лахудрой так долго любезничали?

Отец Василий даже растерялся. Во-первых, назвать Елену Витальевну лахудрой мог только полный слепец, а во-вторых, в голосе Веры слышалась такая ненависть! В конце концов, какое ее дело?! Она просто не имела права вмешиваться в духовные отношения отца Василия и его прихожан! Даже учитывая их долгие дружеские отношения…

– Ты не должна так говорить, – осуждающе покачал головой священник. Он вспомнил, какой увидел Веру в первый раз – размалеванной, глубоко несчастной проституткой. Да, после исповеди она ушла с этой работы в шашлычную к Анзору, да, она задумалась над своей жизнью, но отец Василий внезапно увидел и другое – как много времени потребуется этой в общем неглупой женщине, чтобы вытравить из себя ужасный лексикон и прочие остатки прошлой жизни.

– А кто же еще? – с презрением отозвалась Вера. – Лахудра – она и есть лахудра.

– Ты же совсем не знаешь Елену Витальевну! – вспыхнул отец Василий. – У нее горе! А ты…

– Это я, что ли, Ленку не знаю?! – низким голосом рассмеялась Вера. – А горе у нее какое? Небось триппер подцепила? Или что похуже?

– Как ты можешь так говорить? – смутился священник. В голосе Веры слышалась такая уверенность, что он и не знал, как на это реагировать. – Откуда тебе-то знать?

– Уж кому и знать, как не мне! Уж я-то ей цену знаю! – криво усмехнулась Вера. – Триста баксов за раз, пятьсот за ночь. Самая дорогая проститутка в области.

– Чего?!

– Того! – передразнила священника Вера. И вдруг словно испугалась, что-то изменилось в ней быстро и явно. – Ой, извините, отец Василий! Что-то я не то несу! Вы-то, наверное, не знали! Ой, извините! Просто я вас вместе увидела, и мне так обидно стало! За Олюшку вашу, за себя, за вас.

На Веру было жалко смотреть. Но и отец Василий выглядел не лучше.

– А ну-ка пойдем, расскажешь! – схватил он ее за руку и потащил в беседку.

Оказалось, Елена Витальевна Соловьева на самом деле была Ленкой Мокрухиной, проституткой экстра-класса. Парфена она, естественно, знала, как, впрочем, и всех других, у кого водились денежки. От Веры и прочей мелочи Ленка всегда держалась особняком, и платили ей раз в шесть-восемь больше, чем любой другой. Видно, было за что. Причем «класс» у нее действительно был. Возможно, потому, что закончила Ленка то ли ГИТИС, то ли Щукинское и благодаря своим специфическим талантам успела повращаться в самых высоких кругах. Отец Василий слушал, затаив дыхание. А вот сына у Ленки не было никогда, и никогда она не была замужем за Парфеном, да и вообще замужем не была – за это Вера могла поручиться головой.

Когда она закончила, в глазах у отца Василия плавали разноцветные круги. «Зачем? – судорожно пытался понять он. – Зачем весь этот театр? – И вдруг вспомнил, как жадно эта женщина смотрела в его глаза, пытаясь уловить малейшие движения души. – Конечно, Бухгалтер! Ее интересовал именно этот человек».

Беда лишь в том, что священник действительно не знал, кто это. И ни разу он не слышал от Парфена такой клички… хотя тогда они и проговорили с ним целую ночь. Он снова перенесся мыслями в прошлое и снова уверился – нет, слово «бухгалтер» произнесено не было. Мат был, обида на весь свет была, две бутылки водки были. Под самое утро пошел настоящий разговор по душам, о прошлом, о будущем, но это слово не прозвучало ни разу.

Отец Василий не знал, что и думать. Вера, сообразив, что батюшка не имел в виду ничего «такого», кинулась его утешать, говорить, что Ленка и не таких мужиков вокруг пальца обводила и что она ничего никому не скажет, но отец Василий все равно расстроился, и довольно сильно. До конца дня, а потом и весь вечер дома он чувствовал себя каким-то испачканным и… виноватым.

– Бог мой! Что с вами, батюшка? – испугалась Ольга, едва муж переступил порог дома, но он только устало махнул рукой, переоделся и до поздней ночи остругивал и ошкуривал доски в летней кухне.

* * *

А наутро отец Василий узнал, что стряслась еще одна беда, да похуже, чем предыдущие. Ночью кто-то побывал внутри храма. Ничего, слава господу, не пропало, но чужие, нечистые руки обшарили и престол, и жертвенник, и кафедру и даже отодвигали иконы!

– Горе-то какое! – причитал диакон Алексий. – Батюшка! Горе-то какое! Осквернили…

Отец Василий пошел к сторожу, но Николай Петрович клялся, что совсем не спал и всю ночь ходил вокруг храма, потому что чудились ему шорохи внутри.

– Так милицию вызвал бы! – сокрушенно попенял ему священник. – Чего ждал?!

– Так я похожу, похожу, оно и стихает. Что, вызвать? Так я мигом! – вскинулся сторож.

– Раньше надо было соображать. Чего уж теперь! – махнул рукой отец Василий и отправился переодеваться к заутрене.

* * *

Еще не закончилась служба, к отцу Василию приехали. Два молодых оперативника в штатском с явным трудом дождались завершения службы.

«Раньше надо было приезжать! – раздраженно подумал священник. – Явились, блин, когда уже этих подонков и след простыл! Интересно, кто им позвонил?» Он немного скомканно завершил отпуст и, кивнув парням, вышел вслед за ними в церковный двор.

Молодцы переглянулись и взяли священника «в клещи» – справа и слева.

– Михаил Иванович Шатунов? – мирским именем назвал отца Василия один.

– Совершенно верно, в миру я Шатунов, – кивнул отец Василий.

Второй скороговоркой проговорил фамилию и звание, показал откуда-то из-под полы какие-то корочки и бесцеремонно даже не предложил, приказал: – Пройдемте с нами.

– А, собственно, по какому вопросу? – заинтересовался отец Василий. – Если по поводу этих безбожников, то вы опоздали – раньше надо было приезжать. Или вы не за этим приехали? – вдруг засомневался он.

– Там узнаете! – почти в унисон рявкнули добры молодцы.

Священник крякнул и лишь титаническим усилием воли удержался, чтобы не шарахнуть этих недоумков черепушками друг об друга. Он все понял: парни и понятия не имели о ночном визите незваных гостей в храм божий. Просто снова потянулась эта тягомотина, связанная с гибелью Парфена в автокатастрофе! Ему страстно захотелось послать их всех подальше. В конце концов, не далее как трое суток назад сам начальник усть-кудеярского УВД, лично Павел Александрович Ковалев счел полученную от него информацию соответствующей действительности, а инцидент полностью исчерпанным! Но послать их по всем понятному адресу означало дать волю своей гордыне.

– Ладно, ребята, пойдемте, – как можно более миролюбиво согласился отец Василий. – Я не против рассказать все еще разок. Сколько вам разиков потребуется для полного понимания, столько и повторю.

* * *

Его посадили на заднее сиденье потрепанного «жигуленка» меж двух таких же молодых оперативников и повезли, но не к площади, где находилось УВД, а на окраину поселка, куда-то в сторону старой заброшенной мыловарни.

– Эй, хлопцы, а вы не ошиблись? – завертел головой священник. – УВД-то в другой стороне находится.

– Мы знаем, – отозвался с переднего сиденья один из тех, кто заходил за ним в храм. – А будешь еще так шутить, поп, пожалеешь! – с явной угрозой добавил он. – Это я тебе обещаю.

Он явно имел в виду эту фразу из анекдота про ментов – насчет «еще разок повторить, до полного понимания». Надо же, дошло до парня.

Отец Василий вздохнул и подумал, что с воспитательной точки зрения самое правильное – накостылять им всем четверым, чтоб неповадно было впредь соплякам батюшке угрожать. Но его останавливали формальности. Как-никак, а документы они хоть и вскользь, но предъявили, да и его собственный сан все-таки ко многому обязывает. Он вздохнул и смирился.

Водитель подвел машину к старому, обшарпанному двухэтажному зданию, и отец Василий сразу узнал это место. Когда-то, как говорят, здесь был пересыльный пункт, но это уже очень давно. Позже, совсем недолго, это помещение использовали как следственный изолятор, но после того как в районе автобусного парка отгрохали новое здание, надобность в старом практически отпала и оно пришло в запустение. Так думал, по крайней мере до последнего момента, отец Василий. Впрочем, одиноко стоящее среди пустырей и заборов каких-то полуразваленных корпусов здание и теперь выглядело совершенно пустым.

– Выводи! – скомандовал с переднего сиденья оперативник, и отец Василий напрягся. Когда-то эти слова значили для него очень и очень много.

Сидевший от него справа парень вышел в дверь и, контролируя каждое движение священника, вывел его из машины. К нему тут же присоединились второй и вышедший из-за руля третий оперативник.

«Плотно вы меня обложили, ребята! – мысленно усмехнулся отец Василий. – Словно не попа, а киллера какого-то выводите!»

Окружив священника с четырех сторон, его провели в дверь и там, уже откровенно подталкивая кулаками в спину, потащили по узкому, едва освещенному тусклыми, тщательно зарешеченными лампочками коридору. Такого антуража отец Василий не видел уже лет шесть, с самой службы.

– Сюда! – грубо распорядился тот, что шел впереди, и священник оказался еще за одной дверью, в маленькой квадратной цементной комнатушке. Стол, два стула и батарея отопления с вытертой до блеска краской в месте изгиба трубы.

«Сюда меня и прицепят», – подумал священник и не ошибся. К правой руке ему профессионально быстро пристегнули металлический браслет, подвели к батарее отопления и столь же стремительно застегнули второй браслет как раз на вытертом участке отопительного прибора.

Стоять пристегнутым за кисть было не слишком удобно, но до тех пор, пока его не обыскали и не выложили на стол все, что нашли, включая большой серебряный крест, приходилось терпеть.

– Садись! – приказал наконец один из этой четверки.

Отец Василий внимательно оглядел всех четверых, пытаясь угадать иерархию, выделил главного, того, кто скомандовал уже третий раз, и попытался сесть на привинченный к полу табурет. Даже с его ростом и длиной рук расстояние от батареи до табурета было ровно таким, чтобы сидеть на самом краю. Любой задержанный меньше его ростом, чтобы выполнить распоряжение, должен был бы изгибаться всем телом.

– Ну что, Шатунов, – подбоченясь, прошелся по кабинету оперативник. – Говорить будем или запираться?

– Конечно, говорить, начальник, – усмехнувшись, подыграл ему отец Василий. – Какие базары? – Ему было страсть как интересно, насколько далеко занесет этого щенка.

– Тогда к делу! – Оперативник потянулся и уселся за стол. Неторопливо достал пачку сигарет, отработанным щелчком выстрелил одну, поймал ее ртом и каким-то еще более залихватским движением поджег спичку и закурил. Уперся ладонями в стол, откинулся на спинку стула, пару раз качнулся туда-сюда и внезапно со стуком подался вперед, оказавшись на добрых семьдесят сантиметров ближе к священнику.

– Когда ты в последний раз видел Бухгалтера? – глядя отцу Василию прямо в глаза, жестко спросил он.

«И эти туда же! – удивился священник. – Дался же им этот Бухгалтер!» Но допрос оставался допросом, и надо было побыстрее переводить его в цивилизованное русло и побыстрее отсюда исчезать.

– Можно вопрос, начальник? – невинно поинтересовался он.

– Здесь я задаю вопросы, – капризно дернул губой оперативник.

– Вот я и хотел бы узнать, – широко улыбнулся отец Василий. – Вы, вообще-то, кто будете? А то ваш товарищ мне удостоверение хорошо показал, а вы как-то мельком. Честно говоря, я и прочитать толком не успел.

– Борзый, да? – прищурив правый глаз, пыхнул ему в лицо дымом оперативник.

– Нет, просто я так полагаю, конечная цель нашей беседы – детально составленный протокол? Я угадал?

– И что?

– Ну так давайте начнем его заполнять. Вы не против?

Оперативник долго соображал, надо ли ему обидеться или все-таки расценить это движение поповской души как жест доброй воли, и выбрал второе.

– Что ж, давай, Шатунов, по протоколу, – пошел на уступку он. – Моя фамилия Пшенкин, звать Вениамин Борисович, и я старший лейтенант. Можешь обращаться ко мне «гражданин следователь».

Отец Василий старательно запоминал, а когда дошла очередь до него, рассеянно осмотрелся по сторонам и начал:

– Шатунов Михаил Иванович, старшина запаса… – смотри-ка, а нижняя-то труба прогнила, почти и не держится в регистре… – участие в боевых операциях на территории ДРА, – ему обо мне ни слова не сказали, с нуля отдали, – орден Красной Звезды… – если регистр дернуть посильнее, не выдержит и верхняя! Точно не выдержит! – Затем учебное подразделение МВД и служба в спецназе, еще один орден Красной Звезды… – главное – не застрять здесь чересчур, а то ведь впереди еще вечерняя служба, – а с 1995-го я, как видите, пошел по духовной линии.

– Где служил? – прищурил глаз оперативник.

– И в семьдесят третьей служил, и в восемьдесят пятой…

– Это у вас там, в восемьдесят пятой, в прошлом году шестерых за организацию бандгруппы посадили?

– Не знаю, я в прошлом году там не служил, – сглотнул отец Василий и вдруг понял, что ему нестерпимо обидно оттого, с каким апломбом, каким высокомерным пренебрежением проронил свою фразу этот мальчишка, этот сопляк. И в этот самый момент он совершенно отчетливо понял, что старшему лейтенанту Пшенкину глубоко плевать и на то, где он служил, и на то, чем его наградили! И что сам он, старый дурак, попал со своей искренней верой в конечное торжество добра аки кур в ощип! – Ты, сынок, хотя бы половину бандитов задержал, сколько любой боец из восемьдесят пятой, – волнуясь и путаясь в словах, сказал отец Василий. – Ты еще в штаны писал, когда я своих боевых товарищей терять начал. Ты хоть это понимаешь? Понимаешь, я тебя спрашиваю?!

– Ты лучше, Шатунов, расскажи мне, как тебя Бухгалтер нанял, чтобы гражданина Парфенова замочить, – зло усмехнулся опер. – А про то, каким ты героем был, бабушкам своим в церкви рассказывать будешь! Если выйдешь, конечно.

– Я выйду, – серьезно пообещал ему священник.

Пшенкин засмеялся. Он смеялся долго и абсолютно искренне, а потом встал из-за стола, подошел к двери и громко крикнул:

– Мотыль! Эй, там, заснули, что ли?! Второго ведите, – а затем повернулся к отцу Василию и ехидно прищурился: – Подельник-то твой уже признался! Все, как миленький, подписал!

Отец Василий зажмурился. Он и понятия не имел, о каком таком подельнике речь, хотел возразить, но передумал и решил дождаться развития событий. В коридоре загрохотало железо дверей, послышались шаркающие шаги и невнятное мычание.

– Сюда, сказал, иди! Куда тебя понесло?! – Удар и снова: – Прямо, говорю, иди, быдло!

Отец Василий напряженно ждал. Заскрежетала дверь, и в проеме показался плотный, широкоплечий, чем-то очень знакомый мужчина. Но узнать его священник сразу не смог: все лицо было покрыто сплошной сине-багровой маской синяка. Мужчина издал невнятный звук и повалился на косяк. Стоявший сзади оперативник придержал его за ворот.

– Что, узнаешь дружка? – поинтересовался Пшенкин.

– Нет, – честно сознался священник. – Не могу признать, вроде по фигуре знаком, а кто?..

Оперативники весело гоготнули.

– Ты такой же будешь, если в несознанку станешь играть! – сказал Пшенкин. – Рубцов это, Анатолий, дружок твой закадычный! Вместе Парфена мочили, вместе вам и сидеть!

– Анатолий?! – ужаснулся отец Василий. Он просто не мог поверить, что именно с этим человеком еще недавно мирно беседовал на автостоянке.

Человек-маска неразборчиво булькнул и пустил на остатки воротника густую кровавую слюну.

– Можешь идти, Мотыль, – разрешил Пшенкин.

– А этот?

– А вон, в уголок посади для наглядности.

Мотыль грубо, силком опустил Толяна на пол и вышел. Водитель попытался встать, но бессильно завалился на бок и ударился головой о цементный пол. Отец Василий инстинктивно дернулся подбежать, помочь, но браслет наручника только холодно звякнул о трубу. Уйти дальше стула священник не мог.

– Да люди вы или нет?! – повернулся он к Пшенкину.

– Рот заткни! – жестко оборвал его опер и вдруг мерзостно так улыбнулся. – Будем и дальше в игры играть или…

– Ну, гад! – не выдержал отец Василий. – Отплатится тебе, помяни мое слово! Не на этом свете, так на том.

– Вот и договорились, – еще гнуснее усмехнулся Пшенкин. – Только покамест ему отплатилось, а скоро и тебе. Сейчас я тебя кверху жопой подвешу, платьице твое бабское задеру и через пять минут…

Отец Василий повел плечами и привстал. -…ты у меня, как миленький…

Священник шагнул к регистрам отопления и взялся за них руками.

Опер смолк и с въедливым интересом принялся наблюдать за поповскими манипуляциями. И тогда отец Василий наступил на нижнюю, совсем уже сгнившую трубу, вырвал ее из резьбы, легонько повернул батарею и напрочь ее вывернул.

Опер открыл рот да так и замер.

Отец Василий в два поворота отломал батарею от трубы, к которой был прикован. Затем тихо, без шума и грохота поставил батарею на пол, снял с трубы наручник и кинулся к столу. Пшенкин рванулся к выходу, но священник остановил его ладонью в лицо и отшвырнул обратно на стул.

– Недобрый ты человек, Пшенкин, – сквозь зубы процедил он. – Как только такого земля носит? Ну ничего, недолго, я надеюсь, тебе осталось. Предстанешь ты перед судом божьим!

Пшенкин сглотнул слюну и кинулся шарить под пиджаком. Отец Василий легонько придержал опера за кисть и внимательно посмотрел ему в глаза. Там читалось только одно – безмерный, панический ужас.

– Или с тобой прямо сейчас посчитаться, не дожидаясь, пока господь призовет? – наклонился к оперу священник.

Пшенкин смотрел на него, как мышь на кобру.

Отец Василий вдруг успокоился. Он понял, что уже выиграл эту схватку, и, что бы потом ни случилось, он никогда больше не позволит себя так бездарно «закрыть». Священник выдернул из кобуры оперативника пистолет и потряс перед его лицом.

– Это я лично Ковалеву отдам как свидетельство твоего полного несоответствия занимаемой должности. Понял?

Пшенкин молча исходил потом.

– Ключи от машины у кого?

– Там, на выходе… у Петрова, – прохрипел Пшенкин.

– Понятно, – отец Василий легонько стукнул опера в шею, дождался, когда тот упадет лицом в стол, и подошел к Толяну.

– Анатолий, – тихо позвал он. – Ты как, двигаться можешь?

Водитель только неразборчиво булькнул. Отец Василий вздохнул, вернулся к столу, неторопливо выгреб из ящика стола свои вещи, надел на шею большой серебряный крест, бережно приподнял и перекинул через плечо Толяна и вышел из комнаты.

* * *

Предварительные расчеты его не обманули. Это здание, некогда нормальный объект Министерства внутренних дел, теперь было совершенно пусто, а главное, никак не охранялось. Если, конечно, не считать тех троих сопляков на выходе. Но даже «сопляков» на выходе он не увидел, лишь кто-то беззаботно гоготал за одной из железных дверей.

– Ты чего, Мотыль, куда девятку клеишь?! Чудо в перьях!.. На погоны себе нацепи!

Он беспрепятственно вышел на улицу, положил Толяна у стены и вернулся. Вытащил ствол и стремительно прошел за железную дверь. Троица мигом притихла.

– Оружие на стол! – проревел он.

Опера быстро переглянулись, только тот, что сидел слева, дернулся. Отец Василий, не глядя, наотмашь рубанул его ладонью в лицо. Парень издал чавкающий звук, стукнулся головой в стену и осел вниз.

– Стволы на стол, я сказал! – грозно повторил он.

Опера судорожно полезли за отвороты пиджаков. Отец Василий отобрал оружие и, не отрывая от них глаз, ощупал безжизненное тело их пострадавшего товарища. Нашел пистолет, сунул его за пазуху и покачал головой. Никогда в жизни он не встречал такого уровня халатности и непрофессионализма! Потому что оперу можно простить все, вплоть до «недозволенных методов», но только не головотяпство! И только не трусость! Когда-то давно, еще в прежней жизни, в него эти простые истины вколачивали с кровью. Потому что лучше несколько зуботычин и разбитых носов, чем хотя бы один труп. Это была аксиома, и доказательств для нее не искали даже самые зеленые пацаны, даже самые никчемные курсанты! Но эти!.. Отец Василий презрительно сплюнул и протянул свободную ладонь вперед.

– Ключи, – потребовал он. – Быстро!

Один из оперов достал из кармана связку ключей и положил на стол. Отец Василий сгреб ее и вышел вон. «Щенки! – скрипел он зубами, поднимая водителя на ноги. – Щеглы сопливые!» Изо всей этой компании только один, тот, что сидел справа, попытался оказать ему сопротивление! Только один! Отец Василий сунул Толяна на заднее сиденье, завел машину и, полыхая возмущением, поехал в поселок.

Когда-то давно, еще в прошлой жизни, и ему доводилось участвовать в таких постановках, особенно когда приходилось ломать действительно крутых мужиков. И на природу братву вывозили, и внутренности отбивали, и даже расстрелы имитировали. Но то, что было сейчас, более всего походило на плохой школьный спектакль с заскорузлыми троечниками в главных ролях. Отец Василий даже не мог сообразить, что завело его больше – то, что его так бездарно «закрыли», вид Толяна или эта кондовая, ни в какие ворота не лезущая любительщина.

* * *

Толяна он отвез в больницу сразу же. Отец Василий затащил окровавленного, не способного даже держать голову прямо водителя в приемный покой и бережно передал из рук в руки к подбежавшим девчонкам в белых халатах.

– Кто сегодня на дежурстве? – только и спросил он.

– Боря, батюшка. Ой! То есть Борис Иванович!

Отец Василий удовлетворенно кивнул. Боря – хирург неплохой, дело знает. Это в районе было известно всем. Он снова выбежал на улицу и сел в конфискованный «жигуль». Вскоре он бросил машину на стоянке и почти бегом кинулся в УВД.

– Куда?! – запоздало крикнул вдогонку дежурный, но было поздно. Отец Василий в несколько прыжков преодолел оба лестничных пролета и через несколько секунд уже входил в приемную Ковалева.

– А Павел Александрович занят! – протестующе пискнула секретарша, но остановить священника было не проще, чем набравший скорость эшелон.

– Ковалев! – рявкнул он, врываясь в кабинет начальника усть-кудеярской милиции. – Это что еще за фокусы твои орлы выкидывают?!

Сидевшие за длинным столом офицеры дружно, словно по команде, повернули головы в его сторону. Отец Василий вытащил из-под рясы пистолет – второй! третий! четвертый! – и выложил их все на стол. Глаза офицеров стали круглыми, как у мультяшных зайчат.

– Мы же обо всем переговорили! – с болью в голосе продолжал священник. – Зачем ты этих пацанов подослал?!

– Так, Михаил Иванович… выйдите и дождитесь меня в приемной, – начал было Ковалев, стараясь не смотреть на пистолеты. Но это было выше его сил, и он беспрерывно и неконтролируемо съезжал на них оторопевшим взглядом.

– Ну уж нет, Павел Александрович! Ты меня прямо сейчас выслушаешь!

– У меня сейчас совещание, вы что, не видите?! И что это за оружие?

– И у меня, знаешь ли, утренняя служба была, когда вахлаки твои тупые в храм божий с вот этим самым оружием ввалились! А потом еще и за батарею браслетом зацепили! – Он ударил по столу правой ладонью, и наручники громко стукнулись о полировку. – Так что извини, каков привет, таков и ответ!

Офицеры сдержанно загудели. Ковалев растерянно огляделся по сторонам. Он определенно не знал, что делать, и теперь искал хотя бы моральной поддержки. Отец Василий хотел добавить еще пару слов, но вдруг осекся… потому что понял – он себя почти не контролирует! И вот это уже было чересчур!

– Не делай так больше, Павел Александрович, – с болью в голосе попросил он. – Не пытайся меня сломать! Бесполезно, сам ведь знаешь. И на дешевку купить не пытайся, я тебе не мальчик, – священник развернулся, быстро направился к выходу, но у самой двери оглянулся. – А пистолетики эти я у твоих оперов поотбирал, редкие они у тебя мудаки, надо сказать!

* * *

Наручник ему отстегнул предварительно позвонивший Ковалеву дежурный. Но все равно всю дорогу до храма отец Василий не мог успокоиться. И не столько из-за этой глупой истории с молодыми операми и даже не из-за Толяна. Священнику было мучительно стыдно за внезапную потерю самоконтроля в кабинете у Ковалева. Он понимал, что причиной всему явились несколько предыдущих тяжелых и нервных недель. Просто, с достоинством выдержав все прошлые испытания, он поисчерпал свои природные, богом отпущенные лимиты прочности – и вот, надо же, теперь сорвался! Но это утешало плохо, потому что в гневе он мог натворить такого, что и не замолить!

Отец Василий уже почти дошел до храма и почти успокоился, когда сбоку, со стороны дороги, требовательно просигналили. Он обернулся. Из машины на него внимательно смотрел… Ковалев.

– Батюшка! – позвал он. – Отец Василий!

Священник в нерешительности остановился.

– Садитесь, подвезу, – пригласил Ковалев.

– Спасибо, Павел Александрович, мне уже немного осталось, – покачал головой священник.

– Садитесь, разговор есть.

Отец Василий с сомнением глянул на часы – до начала службы оставалось чуть более часа.

– Я вас надолго не задержу, – заверил Ковалев, и глаза у него были несчастные, как у больной собаки.

Отец Василий горестно вздохнул и принял приглашение.

Ковалев отвел машину к скверу Борцов революции и поставил в тени огромного старого каштана.

– Во-первых, примите мои извинения, отец Василий, – повернулся он к священнику. – Честно скажу, недоглядел за мерзавцами!

Священник, насупившись, смотрел в сторону.

– Мне ведь этого Пшенкина вроде как на подмогу прислали, а вы же знаете, кого обычно отдают – самых негодных, чтоб под ногами не путались!

Отец Василий скорбно молчал. Не то чтобы он совсем не верил Ковалеву, просто то, что он знал о начальнике усть-кудеярской милиции, позволяло утверждать: Ковалев будет говорить то, что ему выгодно сказать в данный момент, и безо всякого стеснения нарушит собственное слово, если ситуация повернется в другую сторону.

– Поймите меня, батюшка, – продолжил Ковалев. – Мне этот Парфен и так сколько лет во где сидел! А тут еще эти братки понаехали, спасу нет! И брать их не за что – ведут себя тихо да прилично, – и ночей не спишь! Только и ждешь, кого еще пристрелят. Превратили Усть-Кудеяр в гадюшник какой-то!

Конечно, в этот момент начальник местной милиции менее всего готов был признать, что одним из тех, кто и превратил Усть-Кудеяр в гадюшник, был он лично. Отец Василий прекрасно помнил исповедь бывшей проститутки, а ныне бойкой продавщицы придорожного кафе Веры. По ее словам выходило, что Ковалев чуть ли не спинку Парфену в баньке тер. А теперь туда же – незаслуженно обиженного праведника из себя строит!

– Знаешь, Павел Александрович, что они с Толей Рубцовым сотворили? – наклонил голову отец Василий.

– Что?! – испуганно дернулся Ковалев.

– А вот ты бы в больницу съездил да посмотрел! Места ведь живого на человеке нет! Ладно бы он виновен был, но ты же сам его допрашивал! Знаешь ведь, что нормальный мужик! На хрена же так бить?!

– Ох, Михаил Иванович, – назвал священника мирским именем Ковалев. – Мы все с этими бандитами так намучились – верите, нет, – домой с пистолетом наперевес идешь! Немудрено, что и невинные страдают.

– Павел Александрович, – резко повернулся отец Василий. – Что-то я вас не пойму! Ну что вы все ноете?! Бандиты да бандиты! Как ребенок, право слово! У вас ведь такой уникальный шанс! Реальный шанс отделить зерна от плевел!

– Как это? – не понял Ковалев.

Священник почувствовал внутри внезапный прилив сил и какого-то необъяснимого молодецкого задора.

– Насколько мне известно, парфеновская шушера никаких обязательств на себя брать не хочет? – резко повернул он разговор в другую сторону. – Я прав?

– Ну, вроде как… да.

– Самаре да Москве до нашего Усть-Кудеяра и вовсе дела нет, их бабки парфеновские интересуют, а не наш паршивый городишко.

– В общем, верно, – приподнял плечи Ковалев.

– А денег-то нет! Понимаете? Самого главного зла нет! Ну и что вы теряетесь? Вычистить всю эту мразь единым махом!

– То есть? – никак не мог въехать Ковалев.

– Все просто, Павел Александрович, – рубанул воздух ладонью священник. – Парфеновских олухов сейчас никто не крышует! Разве не понятно? Без парфеновских бабок всем на них просто положить!

– Ну-ка, ну-ка! – оживился Ковалев.

– Единственной личностью в этой гоп-компании был Парфен, – со значением произнес отец Василий. – А те, что остались, – полная шушера, навроде твоего старлея Пшенкина! Ну и прижми ты их, Павел Александрович! Чего думаешь?! В данный исторический момент никто тебе и слова против не скажет! Ни в области, ни тем более в Москве.

Ковалев отчаянно заскреб подбородок. Идея была донельзя соблазнительная. Когда и вычищать бандитов, как не сейчас, пока они слабы. Ни адвокатов путевых нанять не смогут, ни надавить, где надо.

– У тебя ведь поди на каждого во-от такое дело! – развел руками отец Василий. – Только попробуй сказать, что это не так! И не придется невинных хватать, потому что это действительно никому не нужно!

Начальник местной милиции сидел, уставясь прямо перед собой, и, похоже, пребывал в полной прострации. Возразить было нечего, а согласиться… Уж очень все дерзко выглядело.

– А Васьков с Сутейкиным? – как за спасительную соломинку ухватился за фамилии банкиров из областного центра Ковалев. – Они против не будут? – От неожиданности происходящего бедный милиционер совсем потерялся.

– А им-то что? – пожал плечами отец Василий. – Васьков и Сутейкин так и так свое возьмут. Отдадут кому надо акции в управление и будут жить как жили. Ты что думаешь, им больно надо мелкую торговлю келешеванной водкой контролировать? Они по-крупному берут. Уж будь уверен.

Ковалев хмыкнул и вдруг повеселел, заерзал на своем сиденье и внезапно глянул на часы.

– Вы извините, батюшка, – проглотил слюну он. – Заболтал я вас. Да и вам уже на службу надо.

Отец Василий глянул на часы и охнул – до начала оставалось от силы семь-восемь минут. Он, не прощаясь, выскочил из машины и кинулся через дорогу, к храму.

– Отец Василий! – услышал он сзади крик. – Батюшка! – он оглянулся. Ковалев вышел из машины и смотрел ему вслед. – Простите меня за этого засранца Пшенкина! Я с ним лично разберусь!

«Ладно! – досадливо махнул рукой священник. – Это все ваши дела, меня они уже не касаются!»

Настраиваться на службу пришлось долго, куда как дольше обычного. Вместо благости над отцом Василием витали обрывки разговоров, сине-багровое лицо водителя и собственные грешные, гневливые мысли. Но постепенно дело пошло на лад, и к вечеру священник, считай, окончательно пришел в себя.

* * *

С тех пор как закончились дожди и на улицах немного подсохло, отец Василий снова стал проделывать путь от храма домой и обратно пешком. Ему несказанно нравилось идти по узкой, заросшей бузиной и акациями улочке и смотреть в небо. За заборами надрывались демонстрирующие свои отменные служебные качества беспородные псы, по-волжски напевно переговаривались между собой соседи, хрустел под ногами кое-где насыпанный щебень, и отцу Василию становилось так хорошо, словно именно это и было главной задачей его земной жизни: идти, слушать и обонять все это великолепие божественного творения. Вот и теперь, почти полночью, шагал он домой, искренне благодаря господа за возможность еще раз ощутить его величие.

Но вот дома его ждал вполне житейский сюрприз.

– Бригадир приходил, – с порога сообщила супруга.

– Какой такой бригадир? – встревожился священник. В последнее время все его ассоциации как-то непроизвольно строились исключительно вокруг бандитских понятий.

– Петрович, кто же еще, – улыбнулась Ольга.

Отец Василий удивился, а потом понял и, покачав головой, невесело засмеялся. Вернулась бригада строителей, полным составом снявшаяся с его дома, чтобы перейти на парфеновский стройучасток. Их можно было понять тогда – с Парфеном не поспоришь; их можно понять и сейчас – вместе со смертью Парфена все работы на новой автостоянке прекратились, а значит, прекратились и выплаты. Тень безработицы снова опустилась на Усть-Кудеяр. И, похоже, это надолго.

– Что сказали? – поинтересовался отец Василий.

– Сказали, что завтра доделают летнюю кухню и примутся за сарай. Материал, говорят, у них свой, нам по старой дружбе уступят со скидкой.

«Еще бы не со скидкой! – подумал отец Василий. – Зима на носу, а они все сроки мне сорвали! Теперь давайте, ребята, наверстывайте». Он вдруг почувствовал, как сильно, как невыносимо устал. Честно говоря, если бы не Олюшка, он даже не знал, как смог бы пережить события последних недель – слишком много всего. Только Олюшка его и радовала.

– Как там наш малыш? – положил он жене руку на живот.

– Растет. Что ему сделается? – улыбнулась Ольга. – Уже на мел потянуло. Строители ведро принесли, а меня так и тянет попробовать!

– Я же тебе стерильного мела принес! – удивился отец Василий.

– Меня на стерильный не тянет, меня на этот тянет, – стыдливо потупила голову Ольга, и они оба рассмеялись.

Как-то так получалось, что все его старания улучшить быт оказывались или нелепы, или напрасны, всегда находились люди или обстоятельства, сводившие его усилия на нет. Как эти строители со своим ведром нестерильного мела. Теперь заранее приготовленная лично им стопка аккуратных коробочек с ровными красивыми брусками внутри оказалась ненужной. Олюшку на него «не тянет», видите ли.

– Ты как думаешь, – робко поинтересовался он, – нам еще долго будет «можно»? – Если честно, он страшно боялся ненароком повредить этой новой жизни внутри ее. Настолько боялся, что иногда чувствовал, как обмирает сердце от страха за них обоих: и за жену, и за будущего ребенка.

– Попросишь у строителей с полведерка ихнего нестерильного мела – тогда и поговорим, – игриво повела глазами жена.

– Я у них все ведро возьму! – клятвенно пообещал он. – Со скидкой.

* * *

Всю ночь отец Василий проворочался в кровати, постоянно проваливаясь в причудливые, сюрреалистические сны. Он снова и снова то боролся с огромными, покрытыми радужной чешуей чудищами, то убегал от крылатого, когтистого и такого мерзкого существа, что у него недоставало сил обернуться и посмотреть опасности прямо в глаза. И тогда он вскакивал и, хватаясь за простреленную восемь лет назад грудь, брел на кухню и жадно глотал холодную чистую воду из огромной, покрытой зеленой эмалью кружки. Покой и ясность, к которым он так стремился, никак не приходили, и это сказывалось на всем, даже на снах.

Только к четырем утра священник окончательно оставил бесполезные попытки уснуть и пошел во двор принимать холодный душ. Сегодняшний день, 19 августа, был особенным. Предстояло праздничное богослужение в честь Преображения Господня, одного из двенадцати важнейших православных праздников. Именно в этот день надлежало вспомнить явление Иисуса Христа в божественной славе трем избранным ученикам: Петру, Иакову и Иоанну, когда преобразился он перед ними и просияло лицо его, как солнце, а одежды сделались белыми, как свет…

Отец Василий досыта наплескался в душе, подставляя то спину, то грудь холодным потокам воды, оделся в чистое белье, наскоро перекусил и, расцеловав Олюшку, бодрым шагом отправился в храм. Солнце еще только поднималось из-за березового лесочка, и воздух был наполнен ароматами ночи, но птицы уже вовсю праздновали приход очередного божьего дня.

В такие минуты отец Василий как никогда остро понимал глубокую закономерность каждого поворота своего жизненного пути. И обижаться, что главное произошло с ним позже, чем со многими другими, было бессмысленно. Он просто не мог прийти к богу прежде, чем осознал, что каждое его слово – Истина. И он не смог осознать истинности его слова, пока не нашел в себе силы признать ложность большинства своих собственных принципов. Он вдруг вспомнил, какими глазами смотрели на него пацаны из родной роты, когда узнали, что Мишаня Шатун уходит на гражданку. А уж что они подумали, когда услышали, что он поступил в семинарию и учится на попа!..

Отец Василий их не винил, он их понимал – сам был таким. Он и сам некогда почитал за доблесть сломать человека просто за то, что он «чмо по жизни». И никогда не давал себе труда понять, насколько достойнее того же человека «поднять»… Честно сказать, он теперь остро сожалел о последнем разговоре с Ковалевым. Не надо было давать Павлу Александровичу никаких подсказок, пусть сами разбираются со своими мирскими делами. А он, единственный усть-кудеярский священник, должен был думать и говорить совсем о другом, ну, хотя бы о том, а что, собственно, изменится, если Ковалев, пусть и по закону, пересажает всех бандитов? Вон их сколько на смену растет – по пятнадцать лет пацанве, а уже «по понятиям» рассуждают!

Священника вдруг проняло до самого нутра, он ясно увидел, как страшна эта так называемая реальность, какое жуткое будущее создают своим детям люди, считающие себя крепко стоящими на земле материалистами! Отказавшись поверить в то, что они с таким высокомерием называют бабушкиными сказками, сколь сказочно кошмарный мир они создали вокруг себя! Не веря в ад «там», своими руками творят его здесь, и день ото дня все страшнее…

Священник тряхнул головой и понял, что за мыслями и не заметил, как проскочил на одном дыхании и шашлычную, и стоянку, и ведущую в церковь улочку. Храм уже сверкал куполами прямо перед ним.

* * *

День выдался на удивление хороший. Даже для праздника народу в храме было непривычно много. Прихожане, в основном, конечно, женщины, не расходились, целиком отстояв утреню. Они внимательно и напряженно слушали псалмы и тропари, стихиры и великое славословие, отходили, чтобы поставить свечи перед иконами Божьей Матери и святых заступников, и снова подходили, стараясь протиснуться и встать как можно ближе к амвону.

А в коротком перерыве, когда священник тщательно омывал вспотевшее лицо, к нему подошел диакон Алексий.

– Знаете, батюшка, что Тамара говорит? – имея в виду бухгалтершу, спросил он.

– Откуда ж мне знать?! – засмеялся отец Василий. – Я так думаю, если ей что надо, она и сама напрямую ко мне обратится. Или я чего-то недопонимаю? – повернулся он к Алексию и принялся утираться махровым китайским полотенцем.

– Да не в этом дело! – всплеснул кистями Алексий. – Чего она про женщин говорит, я хотел сказать, – и, поймав на себе недоуменный взгляд священника, пояснил: – Вы хоть знаете, что у нас трехмесячный запас свечей раскупили?

– Подозревал, – принялся разглядывать свое отражение в зеркале отец Василий. – И что, Тамаре Николаевне известны причины?

– Ага! – простодушно кивнул Алексий. – Она говорит, этой ночью менты половину Усть-Кудеяра вывезли…

– Погоди, какую такую половину? – озадаченно оторвался от зеркала священник.

– Ну, всех, кто на Парфена работал, – снова нетерпеливо всплеснул кистями Алексий. – Представляете, сколько народу повязали?! – с деланым ужасом на лице завершил он.

По спине отца Василия пробежал неприятный холодок.

– Что значит – всех? – спросил он. – На него же половина Усть-Кудеяра так или иначе работала.

– Ну, не как в тридцать седьмом, конечно, – засмеялся Алексий. – Директоров да менеджеров Ковалев не тронул, а вот дилеры, бригадиры, бойцы – все у него!

Отец Василий бросил полотенце на стул и распрямился. Он никак не ожидал от Ковалева такой прыти. Вот теперь священнику стало по-настоящему тошно. Пять минут неуместного проявления «гражданской позиции» – и многие искалеченные по твоей глупости судьбы.

– Господи, укрепи, – прошептал он. – Это что же получается, все эти женщины за своих сыновей свечки ставят?! – Мрак ужасной догадки на миг закрыл от него божий свет.

– Вроде того, – хмыкнул Алексий.

Отец Василий рухнул на стул и сидел без движения до тех пор, пока диакон не встревожился. А потом, когда они оба вернулись под купола храма, священник с ужасом убедился – все так! Все именно так и обстоит!

Прямо сейчас у иконы Пресвятой стояла на коленях мать «выездного бригадира» Кошеля, рядом, сложив ладони на груди, замерла молоденькая жена того рыжего задорного парня, что он видел однажды в компании покойного Парфена. Многих пришедших сегодня в храм женщин он не знал, но чувствовал: почти все они здесь!

* * *

В этот день поступления в храмовую кассу были невероятны. Отец Василий молча выслушал внеочередной отчет радостно запыхавшейся Тамары Николаевны и только устало кивнул. Он знал, что в ближайшие несколько дней денег соберется столько, сколько никто и в мыслях не держал. Свечи, молебны, а то и, не приведи господь, отпевания. Ковалев обеспечил его работой надолго! И от этого понимания мелкие волоски на спине и руках отца Василия становились дыбом.

А буквально этим же вечером все, сказанное Алексием, стопроцентно подтвердилось. Весь Усть-Кудеяр говорил о том, что начальник местной милиции наконец-то перестал жевать сопли и объявил войну преступности. Но, надо сказать, люди к этой новости относились по-разному. Мелкие предприниматели, лоточники и владельцы лавок и магазинов только недоверчиво ухмылялись. Эта многоопытная, битая-перебитая публика знала цену административным потугам и абсолютно не верила, что милицейская кампания надолго.

– Вот увидите, – махали руками они, – не пройдет и месяца, и все пойдет по-старому. И будем мы платить, как и прежде платили! Плетью обуха не перешибешь.

Как ни странно, куда оптимистичнее смотрели на события последних суток социальные «низы». Пенсионеры да безработные искренне надеялись, что до местной власти наконец-то дошло, что дальше так жить нельзя и надо поддерживать генеральную линию президента по наведению порядка в стране.

– Правильно Павел Александрович поступил! – горячо встревали они в любую дискуссию. – Давно пора! Вы посмотрите, что делается, по улице спокойно не пройдешь из-за хулиганья! А еще лучше, постреляли бы всех этих сволочей, хоть дышать стало бы легче!

Понятное дело, тех, кого ковалевская инициатива коснулась ближе всех – родственников и друзей задержанных, – никто особенно ни о чем не спрашивал. Люди прятали от них глаза и старались побыстрее прошмыгнуть мимо. Ни сочувствовать пострадавшим, ни злорадствовать над бедой никто не хотел. Может быть, потому, что сказывалась историческая память и каждый знал, что закон в России гибок, аки кнут. Сегодня возьмут за жабры кого следует, а завтра – кого захочется…

* * *

Отец Василий прикладывал все усилия к тому, чтобы праздник Преображения Господня вошел в сердца прихожан как светлое и торжественное событие, но с собой справиться так и не сумел. И к десяти вечера позвонил-таки Косте прямо в больницу.

– Мишаня?! – удивился главврач. – Не жда-ал! Чем порадуешь?

– Нечем мне тебя порадовать, Константин, – признался священник. – Ты сегодня как, не посидишь со мной вечерок?

– Ну вот, а ты говоришь, радовать нечем! – засмеялся товарищ. – В кои-то веки сам посидеть предложил! Это надо отметить. Мне как раз, – Костя перешел на шепот, – новая партия спирта подошла.

Отец Василий не смог удержаться от улыбки. Костя развелся со своей скандальной и неспокойной «половиной» лет, наверное, пяток назад и с тех пор вел беззаботную жизнь зрелого и во всех отношениях свободного мужчины. Сидел на работе до часу-двух ночи, по выходным пропадал на рыбалке, порой водил женщин. Ну и, конечно, позволял себе выпить, когда хотел и сколько хотел. Как он еще до сих пор не спился, оставалось для отца Василия совершенной загадкой.

– Когда тебя ждать? – напомнил о себе Костя. – Хотя бы к двенадцати будешь?

– Буду.

– Ну и работка у тебя! – цокнул языком главврач. – Похлеще, чем у меня будет.

Отец Василий положил телефонную трубку и запустил пальцы в бороду. На сегодня дел оставалось совсем немного, но его силы, когда-то, казалось, безграничные, были на исходе.

* * *

Лишь к половине двенадцатого ночи он вышел из храма и пешком пошел в районную больницу. Она была совсем рядом, буквально несколько кварталов по узким, заросшим старыми вязами улочкам. Света в только что отремонтированном третьем корпусе больницы не было, и лишь на втором этаже, там, где облюбовал себе кабинет главный врач, ярко светились три огромных окна. Отец Василий прошел по больничной аллее, открыл высокую дубовую дверь и поднялся по лестнице. В Костином кабинете было светло и шумно.

– Не-е, Костя, ты меня не так понял! – с еле заметным восточным акцентом убеждал кто-то главного врача.

Отец Василий предупредительно постучал в открытую настежь дверь приемной и вошел. Костя сидел за столом с неизвестным седым мужчиной в сером больничном халате и как раз в этот момент разливал содержимое маленького графинчика по рюмкам.

– Ми-ша-аня! – радостно раскинул он руки в стороны. – Заходи, дорогой ты мой друг! Заходи, родной! Знакомься, это Марат. Марат, знакомься, это Миша… ик!… то есть отец Василий, батюшка наш незаменимый.

Священник вгляделся. Где-то он этого немолодого мужчину с совершенно седой шевелюрой и острым внимательным взглядом уже видел.

– Тохтаров, – приподнялся со стула седой и протянул руку для пожатия.

И тогда отец Василий вспомнил! Они частенько встречались в коридорах власти и, хотя официально не знакомились, узнавали один другого и пусть кивком, но обменивались. Только там, в администрации да милиции, Тохтаров был одет в зеленый офицерский китель, а на плечах у него были погоны с большими майорскими звездами.

Костя достал третью рюмку и, даже не испрашивая разрешения, налил. Отец Василий выпил без капризов, сегодня он чувствовал, что это ему необходимо. Разговор продолжился, но он не слушал, а лишь молча отправлял в рот кусочки обильно посыпанной зеленью рыбы. И только услышав имя Парфена, священник встрепенулся.

– Я ему и говорю, – продолжил Тохтаров. – Павел Александрович, мне все равно, к какой группировке принадлежат ваши задержанные, но порядок есть порядок! Здесь я просто не смогу обеспечить должный уровень охраны!

– А он чего? – спросил Костя.

– А он мне: это, мол, твои проблемы! Представляешь? Завтра они все разбегутся, а мне потом отвечай!

– Наш Марат Ибрагимович, – пояснил Костя отцу Василию, – начальник следственного изолятора.

– Я уже понял, – кивнул священник. Месяца три назад он был на одном заседании, где Марат Ибрагимович жаловался на бедственное положение подследственных и, апеллируя к общественности, прилюдно требовал у начальства денег. Общественность слушала вполуха, всем было на подследственных наплевать, и начальство, слегка пожурив не в меру требовательного майора за страсть к «служебному эксгибиционизму», денег не дало. «Вы, чем всю подноготную на людей вываливать, лучше бы за порядком во вверенном вам подразделении следили, – сказали Тохтарову. – А то у вас, говорят, некоторые бедствующие подследственные и водку жрут, и даже с женщинами балуются». Отец Василий и теперь помнил, как густо покраснел спешно покинувший трибуну майор.

– А что там за проблемы? – развернулся он к Тохтарову.

– Понимаете, батюшка, – поморщился странно выглядящий в больничном халате, без кителя и звезд, майор. – Он уже восемьдесят шесть человек задержал! А у меня весь изолятор на двадцать четыре места. Я ему говорил: не торопись, Павел Александрович, куда я их размещу? А он – мол, осваивай новое помещение! А какое оно новое? Там все еще тридцать лет назад сгнило!

Постепенно картина прояснилась. Речь шла о том самом заброшенном много лет назад здании, в которое старший лейтенант Пшенкин со товарищи притащил самого отца Василия! Священник вспомнил, с какой легкостью он оторвал батарею от труб, и покачал головой. Здание действительно никуда не годилось. Но хуже всего было не это. Как рассказал Тохтаров, проблема была и в том, что у начальника изолятора просто не было столько контролеров, чтобы обслуживать сразу оба изолятора – старый и этот, еще старее. Его люди и так-то работали почти без выходных, а про то, что такое отгулы, забыли еще в девяносто втором году. А теперь максимум, что майор мог себе позволить, это отправить на «новый» объект одного контролера и поставить наружную охрану. Поступить иначе значило оголить основной объект.

– Я так Медведеву и сказал, – горячась, объяснял уже изрядно захмелевший майор. – Я этой бумаги не подпишу, я не самоубийца! А он мне: что, на пенсию захотел?! Ты не подпишешь, зам твой подпишет!

Конечно же, Тохтаров был прав. Разместить восемьдесят шесть или сколько там человек в неприспособленном помещении было со стороны Ковалева просто неосторожно. Отец Василий прекрасно помнил, как им с ребятами восемь лет назад пришлось штурмовать захваченный арестантами СИЗО, чтобы спасти из персонала тех, кого еще можно было спасти. А началось-то все с безобидного на первый взгляд нарушения режима.

Слово за слово, отец Василий понял все, и даже то, почему Марат Ибрагимович пьет сейчас спирт с главным врачом райбольницы. Старый служака просек, что в такой момент заболеть – меньшее из зол, и просто лег на обследование по поводу язвы желудка. И, наверное, правильно сделал. Если самые страшные бумаги подпишет в его отсутствие заместитель, Тохтаров, по меньшей мере, сохранит за собой моральное право кричать потом: «А я вам говорил!»

Но интересно было и то, что чем больше распалялся Марат Ибрагимович, тем яснее понимал отец Василий: не выдержит майор самоотстранения от дел, и попытка избавиться от проблемы, по-страусиному спрятав голову в гастрологическое отделение районной больницы, не устраивает его самого. Вся деятельная, насквозь служебно-сторожевая натура Тохтарова сопротивлялась нынешнему позорному состоянию. Священник достаточно разбирался в людях, чтобы увидеть это предельно четко и ясно. «Пара дней, и ты отсюда сбежишь, – думал он. – Максимум три!»

* * *

Отцу Василию не пришлось долго ждать, чтобы убедиться в своей правоте. Произошло это уже к вечеру следующего дня, потому что в обед Усть-Кудеяр потрясло страшное известие: в милиции умер человек – тот самый «выездной бригадир» Кошель, мать которого буквально за сутки до того священник видел в храме. Кто-то говорил, что бригадира забили насмерть резиновыми дубинками, другие лично видели на теле погибшего следы пыток.

Для маленького Усть-Кудеяра, в котором все знали всех с малолетства, это было экстраординарное событие. В отличие от жителей крупных городов, где отдельный человек давно уже потерялся в однородной статистической массе, и поэтому и жизнь, и смерть большинства абсолютно анонимны, сознание устькудеярцев отвергало саму мысль, что можно убить человека иначе, как только допившись до белой горячки. Но даже в этом случае смерть земляка надолго становилась событием, о нем говорили и вспоминали порой многие годы спустя.

Именно это сознание более чем все остальное мешало развитию любого бизнеса в Усть-Кудеяре, включая даже бандитский. Конечно, та же парфеновская братва и предпринимателей напрягала, и ребра кое-кому ломала, но даже это делалось как бы по-свойски, без утюгов на животах и прочего откровенного беспредела. Конечный финансовый результат тщательно маскировался проверенными психологическими ходами, когда все вроде как «свои пацаны». Может, именно поэтому пострадавшие никогда и не обращались к властям. Сама мысль о том, что ты сдал ментам Коляна из первой школы или Жэку с шестого квартала, была нетерпима для любого усть-кудеярского мужчины старше четырех лет.

По-настоящему жестким разрешалось быть только с чужаками. Поэтому новость о найденном трупе какого-нибудь водилы из Узбекистана и полусгнивших останках пропавшего два года назад предпринимателя из Тольятти воспринималась в этой среде достаточно спокойно, без охов и ахов, а правило «если попал – плати» применялось к чужакам быстро и без сантиментов. Но смерть или наезд на местного – это было совсем другое, и воспринималось совершенно иначе.

Новость о смерти бригадира, как всегда, принесла Тамара Николаевна. Затем новые интригующие подробности живоописал диакон Алексий. И в конце концов, когда со священником поделился своим видением проблемы храмовый сторож Николай Петрович, отец Василий не выдержал и позвонил сведущему во всех медицинских новостях поселка Косте.

– Слышь, Константин, не подскажешь, что там с Кошелем произошло?

– Это с бригадиром парфеновским? – переспросил главврач.

– Ну да, с кем же еще! Только о нем весь городок и говорит.

– Да ничего особенного, – равнодушно сказал Костя. – Тромб оторвался, так что мучился недолго.

– Его что, били? – поинтересовался священник.

– Да на фиг он кому нужен, чтоб его бить! – рассмеялся Костя. – Кошель уже лет шесть как на ладан дышал.

– То есть?

– Ну, во-первых, он отсидел в совокупности лет пятнадцать, сечешь? Одного этого – за глаза. Во-вторых, Кошель был туберкулезником. В-третьих, наркоманом. Да и работа у него была в последнее время нервная. Ты хоть знаешь, почему его все «выездным» кличут?

– Не-ет, – честно признался отец Василий.

– Он долги по району выбивал. Сам, конечно, руками не махал, ему для этого Парфен молодняк переподчинил. Но, сам понимаешь, каждый «случай» – стресс, а годы уже не те. Вот и помер.

У священника немного отлегло от сердца. Но совесть еще не была до конца удовлетворена.

– Как ты думаешь, это связано с тем, что его Ковалев «закрыл»? – все-таки не удержался и спросил он.

– Может, да, а может, и нет, – с сомнением в голосе произнес главврач. – Понимаешь, Миша, он свой «моторесурс» давно уже выработал. Я вообще удивляюсь, на чем он последние пару лет держался – весь был гнилой изнутри.

* * *

На этом бы все, пожалуй, и закончилось, но уже в пять отцу Василию позвонили из райадминистрации.

– Батюшка? Отец Василий? Вас беспокоят из администрации. Да, помощник главы. Николай Иванович просили вас подойти. Нет, на месте и узнаете… Нет. Не знаю. Просто подходите к восемнадцати, вам все скажут.

Звонок был странный, но к восемнадцати отец Василий уже входил в приемную, с удивлением заметив сидящего на стуле Тохтарова. На этот раз Марат Ибрагимович был одет по всей форме и, казалось, даже и не помнил, что еще шестнадцать часов назад, кутаясь в серый больничный халат, хлестал от безысходности спирт в кабинете врача. Но самое потешное, что и сам главврач с постной физиономией восседал рядом. Отец Василий приветливо кивнул обоим и присел рядом, но ему почти сразу пришлось вставать – глава администрации Николай Иванович Медведев словно только его и ждал.

– Ну что, товарищи, – уперев большие красные кисти в края стола, начал глава, – работа вам предстоит важная, я бы сказал, ответственная…

Отец Василий чуть не рассмеялся. Его всегда потрясала эта железобетонная уверенность власти в том, что церковь – всего лишь один из отделов сложной государственной машины. Но в данный момент умнее было не возражать, а выслушать, и он быстро усмирил беса противоречия внутри.

– Общественность, так сказать, требует расследования, – это признание давалось Николаю Ивановичу с большим трудом. – Можно сказать, мы имеем дело с хорошо организованным комитетом, – глава повысил голос. – Кому это выгодно – это второй вопрос, и мы обязательно на него ответим! Я вам это обещаю! Но сейчас нам предстоит отвечать на вопросы общественности…

Минут сорок, жуя и комкая фразы и глотая слова, Николай Иванович объяснял то, что можно было изложить в пять минут. Двадцать две матери и жены задержанных Ковалевым устькудеярцев создали никем не признанный самодеятельный комитет и настойчиво требуют детального расследования обстоятельств гибели Василия Кошеля и условий содержания остальных граждан. Причем в состав комиссии женщины потребовали включить наиболее уважаемых ими людей, в числе которых оказались главврач районной больницы Константин Смородинов и священник православного храма отец Василий.

– Вы должны убедить общественность, что у нас все делается по закону, – с абсолютной верой в то, что говорит, завершил монолог Николай Иванович.

– Если вы думаете, что я буду прикрывать ковалевский зад своим авторитетом, – язвительно откликнулся Костя, – то, увы, ошибаетесь. Не буду. Тело покойного Кошеля я осмотрел лично, там вины ковалевской нет, но если санитарное состояние камер не будет отвечать нормативам, я на это укажу. Будьте уверены.

Глава администрации поперхнулся и, словно в поисках моральной поддержки, посмотрел на майора. Но и Тохтаров не был склонен к компромиссу.

– Вы мою позицию знаете, Николай Иванович, – сухо произнес майор. – Помещение не приспособлено, условий для содержания контингента там нет. И вряд ли к нашему приходу они там появятся.

– Так забери их к себе, – недоуменно предложил глава.

– Куда я их дену? На головы друг другу посажу? У меня и так в камере на четверых по двенадцать человек сидят, им уже кислорода не хватает!

Глава администрации перевел взгляд на священника, долго соображал, какая может быть поддержка со стороны церкви, но, так ничего и не придумав, махнул рукой.

– Ладно, дело покажет, – устало вздохнул он. – У меня и без вашего Ковалева проблем хватает.

* * *

В комиссии оказалось восемь человек. Бог весть кем и по какому принципу она подбиралась, но на первое заседание явились не все, и прошло оно сумбурно и нервно. Причем общая сумятица усугублялась тем, что каждого члена комиссии по отдельности и всех вместе усиленно осаждали матери и жены подследственных.

– Константин Иванович! – дергали за рукав главврача. – У моего-то обострение! Ему лекарства нужны! Вы бы сказали, чтоб разрешили передать.

– Это не ко мне! – отмахивался главврач. – Это к Тохтарову обращайтесь, он у нас обеспечением заведует!

– Так он, чурка нерусская, и слышать не хочет про обезболивающие! Говорит, это наркотики, а какие это наркотики? Он же без них не может! Ну, Константин Иванович…

* * *

В таком бедламе комиссия смогла собраться в полном составе и выехать на место лишь к вечеру. Выделенный райадминистрацией «рафик» бодро прыгал по кочкам, и поначалу не горевшие энтузиазмом его пассажиры уныло смотрели на сюрреалистический, как после гражданской войны, пейзаж. Вставший на прикол в девяносто четвертом году молокозавод, брошенный еще в шестидесятых по причине полной ненужности рыбозавод, набитые гниющей техникой автобазы, ржавеющие, гремящие обрывками рыжей жести некогда серебристые ангары – все навевало печальные мысли о тщетности человеческих усилий, по крайней мере в этой, отдельно взятой, стране.

На таком фоне приспособленное Ковалевым под изолятор помещение выглядело настолько веселее, что даже отягощенные длительным созерцанием российской действительности члены комиссии приободрились. Небритые, помятые личности беспрерывно таскали и складывали на задах бесчисленные трубы и отопительные батареи, пронзительно воняло гудроном и горелым железом, а разодетые в подбитые коричневой кожей спецовки сварщики деловито цвиркали электродами почти в каждой комнате. Сразу было видно – если где и могла осуществиться розовая мечта бывшего советского человека о полной занятости, то только здесь, под патронажем инициативного, деятельного, расторопного Павла Александровича Ковалева.

– Давно жду! – широко и открыто улыбнулся он взъерошенным от недавних препирательств с инициативной группой и помятым плохой дорогой гостям. – Милости, как говорится, прошу! У нас ремонт… мы, так сказать, оперативно учли пожелания трудящихся, так что не обессудьте!

Отец Василий переступил порог слишком хорошо знакомого ему здания и тут же встретился глазами с… Пшенкиным. Трудно сказать, как «разобрался» с ним Ковалев, но выглядел старший лейтенант очень довольным. Увидев священника, он лишь на секунду опустил глаза, но тут же, словно припомнив что-то приятное, снова поднял их, озаряя все вокруг улыбкой полного, неподдельного счастья.

Комиссию сразу же, без возражений и вопросов повели по заселенным камерам, и отец Василий даже забыл о Пшенкине, настолько противоречивые чувства вызывала увиденная им картина. В первой же камере некогда крутые, сильные, широко известные по всему городку мужчины дружно встали, едва открылась дверь, и столь же дружно опустили очи долу.

– Смотри-ка, обработал их Ковалев, ничего не скажешь! – восхищенно шепнул на ухо священнику Костя и тут же кинулся осматривать притулившегося в дальнем углу мужичка. – Та-ак! Что это у тебя? Ушиб? Где получил? Ах, не помнишь? Понятно-понятно… А это что? – Для врача началась обычная, немного рутинная работа.

Отец Василий смотрел во все глаза. Когда-то его прежняя профессиональная деятельность была напрямую связана как раз с этим контингентом. Именно он был ответственен за то, что добрая сотня, а может быть, даже и две лично задержанных им граждан в свое время попали в сходные условия и осознали, что на любую силу найдется куда как большая сила, а безнаказанно конфликтовать с обществом сколь-нибудь долго не удается никому. Но он практически никогда не видел задержанных потом, после того, как они попали в сухие и неласковые ладони закона. Теперь увидел.

Комиссия входила в одну камеру за другой, но нигде не услышала ни одной жалобы, и везде задержанные усть-кудеярские бандиты стремительно вставали, едва услышав лязг затворов дверей. И в каждой камере отец Василий видел, что батарей отопления нет, насквозь проржавевшие трубы обрезаны сваркой заподлицо, а дыры в потолке и полу наспех замазаны цементом. Урок, полученный старлеем Пшенкиным, даром не прошел.

– Батюшка, – снизу вверх заглянул священнику в глаза маленький чернявый бандит. – Мне бы причаститься.

– Для этого, чадо мое, – растерялся священник, – тебе грехи исповедовать надо.

– Я знаю, я согласен, – охотно закивал чернявый.

– И я… и я… – затеребили священника остальные.

Отец Василий чуть не прослезился. Духовный голод этих несчастных людей, их внутренняя потребность прикоснуться таинств церкви просто потрясли его, и, едва они вышли за дверь, он отозвал Тохтарова в сторону:

– Марат Ибрагимович, мне нужна свободная комната.

– Зачем? – удивился майор.

– Вы же слышали, как они просили меня об исповеди и причащении, – строго сказал священник.

– Эх, батюшка, – укоризненно вздохнул Тохтаров. – Вроде бы взрослый человек, а простых вещей не понимаете! Для них все это – лишь возможность послабления режима.

Отец Василий несогласно покачал головой. Он и представить не мог, что умный и совсем не злой Тохтаров окажется таким жестокосердным.

– А чего ж они все к вам кинулись?! – ядовито усмехнулся майор. – Эта публика, в отличие от вас, тут же все свои выгоды просекла! Вот увидите, они сразу начнут вас использовать. Записочку на волю передать, словечко кому надо шепнуть. А в результате свидетели начнут от показаний отказываться. Я в этой системе не первый год работаю, знаю, чем подобные эксперименты кончаются.

В принципе, Тохтаров был прав, и «они» наверняка будут использовать любую возможность, чтобы ослабить режим. Но отец Василий знал и другое – отказывать человеку в причастии только потому, что ты заранее ему не веришь, кощунственно.

– Мне нужна комната, где я мог бы исповедовать желающих, – упрямо повторил он.

– Я против, – отрицательно покачал головой майор. – Можете жаловаться, просить, но моей позиции это не изменит. Здесь даже под кухню ни одна комната не приспособлена, а вы мне про какое-то причастие говорите.

«Нехристь!» – мысленно ругнулся отец Василий. Похоже, Тохтарова надо было просто обходить.

За два часа члены комиссии ознакомились с ситуацией полностью. И недовольных положением вещей оказалось всего трое: поп, главврач и Тохтаров. Остальные хотели только одного – побыстрее все подписать и разъехаться по домам. Они просто не понимали, почему надо поднимать сыр-бор из-за того, что в столовой не хватает одного бака для дезинфекции посуды, а у нескольких человек обнаружены следы несерьезных побоев неустановленного происхождения. О духовных запросах арестантов они и вовсе не задумывались, видимо, считая это каким-то новомодным извращением.

Отец Василий долго сидел и слушал, как препирается крашеная пергидролем дама из администрации с главврачом районной больницы, и, не выдержав, вышел за дверь. Но и тут избавиться от страстей не удалось. В коридоре яростно ругались Тохтаров и Ковалев.

– Ты хоть понимаешь, что у меня даже людей не хватает?! – орал на шефа усть-кудеярской милиции Тохтаров.

– Да справляюсь я и без твоих людей! – не уступал Ковалев.

– Как это справляешься?! С чем это ты справляешься?! – махал руками Тохтаров. – Где ордера?! Где журналы учета?! Где караульные ведомости?! Где, я спрашиваю?! На основании чего мне те же продукты выписывать?!

– Чего ты кипятишься?! – не уступал Ковалев. – Будут тебе ведомости! Сегодня же вечером будут! Не мешай оперативной работе, Марат, или с Медведевым будешь дело иметь!

– Да плевал я на твоего Медведева! У меня свое начальство! – надрывался Тохтаров. – С меня шкуру за все снимут, не с тебя! Оперативная работа у него! Вывез бы их в лесок и проводил свою оперативную работу хоть до посинения! Что ты их мне на шею вешаешь?

– А кому прикажешь их вешать?! Кто их кормить будет?!

Отец Василий хмыкнул и, чтобы не мешать, отошел в сторонку. Конечно, Тохтаров с его натренированными годами работы служебно-сторожевыми инстинктами был прав. Но здесь, в глубинке, многое вообще делалось не по правилам, и требовать от Ковалева буквального исполнения всех инструкций было наивно, тем более теперь, когда в течение одних только суток число задержанных выросло втрое.

Мимо него провели арестанта, и отец Василий вздрогнул, что-то нестерпимо знакомое только что промелькнуло перед ним.

– Стоять, – жестко распорядился конвоир, и арестант встал.

– К стене, – приказал конвоир, и тот повернулся.

У отца Василия засосало под ложечкой. В пяти метрах от него лицом к стене стоял Санька Коробейник! «Не может быть! – подумал он. – Нет! Ну не может же быть! Откуда он здесь?» Арестант искоса глянул в сторону отца Василия, и тот понял, что у него темнеет в глазах. Больше сомнений не оставалось!

* * *

Их рота участвовала в поимке двух молодых отморозков: только что дембельнувшегося из армии десантника да изгнанного с позором из рядов милиционера. За этим дуэтом уже тянулась целая серия кровавых убийств при ограблении мелких банковских филиалов и магазинов. Причем охранников – таких же, как некогда они сами, ребят в форме – преступники не щадили и стреляли сразу и только на поражение.

Были в этой операции и личные мотивы. Буквально за неделю до того дня отморозки в упор расстреляли Женьку, ушедшего из их роты на сытые хлеба в банк, – молодого, жизнерадостного пацана. Женьку любили все, и поэтому, когда в роте поняли, кого именно их направили брать, всех словно заклинило. Никогда до и никогда после этого случая будущий отец Василий, а тогда еще Мишаня Шатунов, не экипировался с такой ожесточенной тщательностью и запомнил эту операцию на всю жизнь.

Последний раз бандитов заметили в пригородном районе, у лыжной базы, и, по сведениям оперативников, именно здесь у мерзавцев была последняя берлога в одном из десятков рассыпанных на площади в несколько гектаров маленьких летних домиков.

Стояла глубокая ночь ранней зимы, и мягкие огромные хлопья падали на еще не побитую морозом темно-зеленую траву совершенно беззвучно. Рота выгрузилась и так же бесшумно, как снег, рассыпалась вдоль дороги, чтобы, разбившись на тройки, одновременно появиться возле каждого строения. И Коробейник шел тогда в одной команде с Шатуном и Севой.

Легким бегом они достигли заранее определенного ротным участка и затаились. Сева с тылу, прямо под окном, Шатун у крыльца, а Коробейник у боковой стены, там, куда выходило второе окно. Домик ощущался жилым. И не то чтобы там были следы, ничего подобного, падающий снег уже закрыл все. Просто что-то витало в воздухе. Немного еле заметного запаха подмокшего табачного пепла, пара совсем свежих спичек у крыльца и вроде как одеколон из дорогих. Это могли быть и случайные туристы, но… парни переглянулись, и Шатун понял, что все думают то же самое, а значит, сразу после сигнала можно не стесняться.

Ждали сигнала довольно долго, и только когда со стороны трассы послышался долгий протяжный гудок и еще один короткий, Сева и Коробейник, отвлекая внимание от двери, ударили по стеклам. Шатун пробил тонкое фанерное полотно двери ногой и, нащупав защелку, повернул ее и рванул дверь на себя. Судя по проекту постройки, который показывал им ротный, сразу за дверью шел тамбур и снова дверь, такая же тонкая, но, главное, открывающаяся вовнутрь. Благодаря этому тамбуру и второй двери у идущего со стороны крыльца было в запасе немного времени. Но второй двери не оказалось. То ли ее не было совсем, то ли она была распахнута настежь, отец Василий теперь не помнил, но едва он ступил на порог, время словно замедлилось и он понял, что это конец. Прямо в живот ему смотрел ствол автомата.

Как рассказал ему потом Коробейник, он осознал, что все пошло не так, буквально за доли секунды. Удивляться этому не приходилось, они так много и упорно тренировались вместе, что просто чуяли друг друга чем-то звериным, там, внутри. И тогда Коробейник нарушил «расписание» и, стремительно подтянувшись на руках, рывком забросил свое тело через окно. Стоявший напротив Мишани человек отвлекся – тоже на доли секунды, но этого хватило. Шатун бросился вперед и повалил его на пол. А к тому времени уже подоспел на помощь Сева.

Они взяли обоих живьем, за что получили особую благодарность от командира батальона и местных оперативников. Но вот Коробейника успел ранить второй, как раз в этот момент спускавшийся с мансарды. Санька потом долго валялся со своим простреленным легким в госпитале, перетерпел целую серию физиотерапевтических процедур, но его все равно списали. А теперь он стоял лицом к стене, дожидаясь, когда конвоир откроет железную дверь камеры.

Отец Василий не мог поверить своим глазам. Но вот конвоир аккуратно завел Саньку внутрь камеры и так же основательно закрыл. Каким таким образом, после стольких лет службы, Коробейник мог оказаться в юрисдикции ковалевского холопа Пшенкина? Священник ничего не понимал!

* * *

Этой ночью он так и не заснул. Вспоминая события дня, отец Василий удивлялся тому, что просто не подошел к Ковалеву и прямо не объяснил, что, вероятно, произошла какая-то дикая ошибка и его люди взяли явно не того человека. Но он снова и снова с ожесточением в сердце понимал, что недалекий районный мент Ковалев, волей случая ухватившийся прямо за хвост синей птицы удачи, слушать его не станет. Как бы ни был он глуп, а то, что второго такого случая засветиться перед властями не представится, он понимает. И поэтому будет с упертостью рудокопа просеивать человеческий материал сквозь свои загребущие пальцы, пока каждый сверчок не получит свой шесток.

Священник отчаянно не хотел верить, что Санька съехал с прямого пути и связался с бандитами, но он вспоминал, как скользнул по нему и торопливо отдернулся узнающий Санькин взгляд, и ему становилось совсем плохо. Прежний Коробейник не стал бы отворачиваться от Мишани Шатунова, пусть и в поповском одеянии.

* * *

Чуткая Олюшка тоже почти не спала, поднялась пораньше, принялась готовить что-то вкусненькое и щебетала, щебетала, щебетала:

– Видел, Миша, нам Петрович уже и сарай доделал, и крыльцо толком поставил, – заглядывала она мужу в глаза, пытаясь хотя бы на время завтрака отвлечь батюшку от тягостных мыслей. Но получалось у нее неважно. Отец Василий все выслушал, но ничего не сказал и, кажется, даже не заметил, что было на завтрак.

Весь день отец Василий ходил, как вареный, а на недоуменные вопросы Алексия и Тамары Николаевны лишь ссылался на плохой сон. Но на самом деле он просто боялся. Он знал, что не выдержит и рано или поздно пойдет к Саньке. Но некогда абсолютно бесстрашный Мишаня Шатунов отчаянно боялся снова встретиться глазами с Коробейником. Увидеть, как Санька отвернет взгляд в сторону еще раз, было выше его сил. И только когда то ли жена, то ли мать кого-то из задержанных напомнила ему о причащении для сына, священник понял, что прятаться за свои моральные немочи больше не хочет.

Он отправился к Ковалеву, но тот в предоставлении помещения под исповедальню, да и вообще в пропуске на территории СИЗО номер два решительно отказал.

– Даже и не думайте об этом, батюшка! – замахал он руками. – У меня там работы невпроворот, люди сутками домой не могут попасть, а вы тут еще свою исповедальню на них повесите! И думать забудьте!

И тогда отец Василий пошел к Тохтарову.

Марат Ибрагимович долго ходил по кабинету, трогая себя за подбородок, и наконец сказал:

– Вот что, отец Василий, послезавтра я планирую завезти в новое здание доски и посуду. Если хотите, поехали со мной, но учтите, пробуду я там недолго, часов шесть-восемь. Что успеете сделать, то успеете. Идет?

Отец Василий сглотнул слюну и кивнул. Шесть-восемь часов было невероятно мало для такого серьезного дела, но это было лучше, чем ничего. «Лиха беда начало! – подумал он. – Мне туда хоть один палец просунуть, а там видно будет».

* * *

К обеду священник немного успокоился, так что, когда к нему подошли с просьбой причастить тяжелобольную женщину, глянул на часы и кивнул. Времени у него было достаточно, и откладывать на потом смысла не имело.

– Это недалеко, в Красном Бору, – торопливо объяснял приехавший на стареньком «Пежо» мужчина. – Она у меня уже четвертый год не ходит. Я уж и телевизор ей новый купил, и магнитофон поставил. А она все батюшку просит привезти.

– Правильно делает, что просит, – закивал отец Василий. – Телевизор душе не помощник. Вы и сами это должны понимать.

– Ах, батюшка, – улыбнулся мужчина, – я-то, может, и понимаю, да все дела да дела. Некогда о душе подумать.

– Нехорошо, – цокнул языком священник. – Если о самом главном не заботишься, разве пойдут на пользу все ваши «дела»? Сказано же: не собирайте сокровищ на земле.

Он довольно быстро собрался, отдал распоряжения Алексию и Тамаре Николаевне и вскоре уже ехал в Красный Бор. Мимо проносились поля зрелой кукурузы, то там, то здесь показывались из-за бугра зеленые веселые перелески, и жизнь уже не казалась такой тяжелой, а проблемы нерешаемыми. «Просто подойду к нему и спрошу, – думал отец Василий о Коробейнике. – И нечего здесь огород городить! Когда это я от проблем прятался?!»

Мужчина вел машину почти профессионально, на довольно приличной скорости, так что до Красного Бора добрались даже раньше, чем планировали. Они съехали с трассы на довольно прилично заасфальтированный проселок, проехали сквозь деревню насквозь и свернули вправо, к виднеющимся вдалеке длинным невысоким строениям.

– Мы, что называется, на выселках устроились, возле самого леса, – улыбнулся мужчина. – За хлебом, правда, приходится на машине ездить, но мы уже привыкли. Вроде и до фермы недалеко, а воздух все равно свежее.

Отец Василий понимающе закивал. Судя по манерам и разговору, мужчина был из городских, явно фермер, из новых. После перестройки их переехало в деревню довольно много. Понятное дело, освоиться сумели не все, но те, кто смог, обычно ни о чем не жалеют – продукты свежие на столе, да и с деньгами у них куда как лучше, чем в колхозе.

У невысокого оштукатуренного дома они остановились. Мужчина поставил машину под навес, вышел и широким жестом пригласил отца Василия пройти в дом. Священник прихватил с заднего сиденья корзинку с дарохранительницей и прошел следом.

Когда они прошли сквозь темные сени и оказались в небольшом беленном известью зале, отец Василий инстинктивно потянул носом, но привычного запаха, какой бывает в домах тяжелобольных людей, не ощутил. Он вообще не ощутил здесь запахов жизни. Не пахло ни борщом, ни оладьями, ни даже покупным хлебом. Только дух давно не топленного помещения висел здесь, да еще запах плесени и старой гнилой древесины.

– Вот мы и пришли, батюшка, – бодро произнес мужчина. – Позвольте, мы вам поможем. Рваный, возьми у священника корзинку.

Отец Василий кинулся назад, но его умело перехватили за горло, а в почки ему тут же уткнулся твердый ствол.

– Тихо-тихо, батюшка, не дергайтесь. А то бо-бо сделаю, а это никому не надо.

Священник скосил глаза и ощутил, как кровь прилила к лицу. Справа от него стоял парень с косым шрамом через правый глаз, тот самый, что заказывал отпевание Парфена несколько дней назад.

– Вот и хорошо, вот и молодец, – шепотом пропел у него под ухом тот, что прижал его горло. – Отдай корзинку. И тихо, а то будешь иметь неприятности. Быстро!

Отец Василий молча протянул корзинку – освободить правую руку в этой ситуации не мешало. Но помеченный шрамом Рваный, вместо того, чтобы взять ее, стремительно защелкнул на его запястье наручник.

– Вторую руку давай, – грубо распорядился он. – Нет, не так! Сзади дай! //– Отец Василий резко ушел вниз и, оставляя клочки бороды в чужих пальцах, дернулся в сторону. Рваный метнулся к нему, но священник остановил его локтем в горло и метнулся назад в сени. Загрохотала в кромешной тьме падающая металлическая посуда, он запнулся, упал, вскочил, но в тот самый момент, когда ему удалось найти дверь и распахнуть ее, он получил страшный удар по голове и снова провалился в темноту.* * * -// Сознание возвращалось толчками. Свет. Сумерки. Снова свет, уже ярче. Прямо перед его лицом возникло что-то белое и шершавое на вид. Отец Василий сосредоточился. По белой стене полз маленький красноватый паучок. Он упорно пробирался вверх, но потом срывался и снова повисал на своей паутинке, отчаянно перебирая лапками. И снова он умудрялся зацепиться за поверхность стены, и снова принимался зачем-то карабкаться вверх.

В ушах шумело, а перед глазами плавали цветные фигуры. Отец Василий повернул голову и почувствовал что-то теплое и мокрое, медленно стекающее по шее.

– Батон! Он очнулся.

Отец Василий довернул голову еще. На табуретке сидел Рваный. Он тревожно смотрел на священника, время от времени выжидательно оглядываясь.

– Батон, блин! Где ты?! Я тебе говорю, он очухался!

– Иду.

Послышались тяжелые шаги, и над священником навис второй, тот самый благообразный, приятный на вид мужчина, который и привез его сюда.

– Ну, что, очнулись, батюшка? – заботливо поинтересовался он. – Вот и ладушки, вот и хорошо.

Отец Василий попытался встать, но закашлялся.

– Осторожнее, батюшка, мы тут вам удавочку приладили, – улыбнулся Батон. – Вы головкой-то не дергайте, а то задушитесь еще.

Рваный громко, нагло заржал.

Священник пошевелил заведенными за спину кистями. Наручники надежно соединяли обе руки. Он прикрыл глаза и сосредоточился. О том, куда именно он поехал, не знает никто. Это плохо. Но диакон Алексий должен был запомнить, что в Красный Бор. И это уже лучше. Беда в том, что от самого Красного Бора они находились километров за шесть. Могут не найти. Да и искать его некому. Ковалев? Смешно! А Олюшка так и поймет, что он куда-то уехал, и Алексий это подтвердит. Значит, раньше завтрашнего утра тревогу никто не поднимет. Но будут ли они находиться здесь до завтрашнего утра? Это вопрос. Неизвестно. Зависит от того, что им надо.

– Моргалы открывай! – грубо потребовал Рваный. – Неча из себя раненую лебедь корчить!

– Давайте-давайте, батюшка, просыпайтесь, – насмешливо вторил ему Батон. – Некогда нам с вами в поддавки играть. Время – деньги!

Священника потрепали по щеке, и он открыл глаза. Батон склонился прямо над ним. Оружия в руках не было ни у того, ни у другого. Но это ничего не значило.

– Зачем? – спросил он. – Зачем вы так?

– Вы нам нужны, – просто ответил Батон. – А не дергались бы, так ничего бы и не было. Сидели бы мы с вами да чаек попивали.

«Ах ты, какой душечка!» – подумал священник и, упираясь каблуками в пол, придвинулся к стене. Так захлестнувшая горло удавка мешала меньше.

– Ну-у, вы, я вижу, совсем пришли в себя, – усмехнулся Батон.

– Я тебе говорю, эта гнида поповская очухалась давно! – привстал с табурета Рваный. – А то лежит, под бревно косит!

– У меня к вам один вопрос, – уже серьезнее сказал Батон. – Кто такой Бухгалтер?

Отец Василий инстинктивно прищурил глаза. «И эти туда же! – подумал он. – Никак у этого Бухгалтера все парфеновские деньги лежат. Иначе бы они все не суетились».

Отец Василий не знал, что ответить. Он догадывался, что если все пойдет по их сценарию, то жить ему недолго. И неважно, известно ему, кто такой этот Бухгалтер, или нет – свидетеля не оставят. Значит, нужно потянуть время и сообразить, как повести все дело по-своему.

– Немного у вас вопросов, господин Батон, – тихо сказал он и попытался приподняться еще повыше, чтобы не чувствовать удавку вообще. Это не удавалось – малейшее движение, и удавка врезалась в горло. – Ослабьте, пожалуйста, – попросил он. – Мне трудно дышать.

– Сиди-и, гнида! – замахнулся на него Рваный, но Батон придвинулся ближе и начал ослаблять удавку.

– Спасибо, – кивнул священник. – А еще у вас вопросы есть? Или это все?

– А вы знаете еще что-нибудь? – заинтересованно вгляделся в него Батон.

– Я много чего знаю, – усмехнулся священник.

– Например? – подзадорил его Батон. Он произнес это столь беззлобно, словно они и впрямь сидели за чашкой чаю.

– Например, как Парфен умер, – сказал отец Василий. – Как он на самом деле умер.

– Чего ты гонишь?! – снова привскочил с табурета Рваный. – Это каждая «шестерка» знает!

– А ну-ка, – не обращая внимания на нервного напарника, предложил Батон, – расскажите.

Отец Василий приподнялся еще и уселся поудобнее.

– Они с министром московский рынок не поделили. Тот приехал сюда договориться по-хорошему, а Парфен не захотел, – священник прокашлялся и почувствовал привкус крови в горле. – Он хотел его лично замочить, да сил не рассчитал, дорога была скользкая.

– Чего ты гонишь, поп?! – снова вскипел Рваный.

– Заткнись, – тихо предложил ему Батон и задумался. Похоже, такая подача недавних событий его заинтересовала. И он явно был неплохо информирован – слишком уж правильно реагировал. Он встал, прошелся по комнате и снова присел на корточки напротив священника. – Ну, хорошо, положим, это так. Но меня сейчас больше интересует Бухгалтер. Ты его знаешь?

Отец Василий пошевелил кистями. Он уже знал, что говорить, но ответ должен был прозвучать очень убедительно.

– Лично я его не видел, но голос его знаю хорошо. Он мне два раза позвонил.

– Зачем? – удивился Батон.

– А ты как думаешь? – усмехнулся отец Василий. – Ты ведь тоже меня сюда зачем-то притащил. Ведь так? Значит, и у тебя какие-то мысли есть?

Батон засмеялся – громко, беззаботно, как умеют смеяться только не отягощенные проблемами люди.

– Да нет у меня никаких особых мыслей, – сказал, отсмеявшись, он. – Просто ты у меня по списку четвертый.

Это могло быть и ложью. Обычным психологическим трюком, рассчитанным на то, чтобы сломать человека, чтобы не думал священник о себе слишком много. Но это могло быть и правдой. В любом случае Батона следовало убедить, что именно отец Василий – главное звено в цепи. «Иначе гнить мне там же, где и предыдущие трое по списку гниют!» – подумал священник.

– Так зачем он тебе должен позвонить? – уже серьезно спросил Батон.

– Ему от меня что-то надо, – ответил отец Василий.

– Что?

– Не знаю. Но думаю, это связано с Парфеном.

– Каким образом? – В глазах Батона светился неподдельный интерес.

И тут отец Василий соврал еще раз.

– Парфен исповедоваться ко мне ходил, – тихо сказал он. «Господи! – подумал он. – Неужели я это говорю?!»

И Рваный, и Батон аж подпрыгнули:

– Да ну?!

– Перекрестился бы, да руки скованы, – смущенно сказал отец Василий.

– Не может быть! – опомнился первым Рваный. – Чтобы Парфен, да на исповедь?! Брешет, козлина!

– Тише, Рваный, – одернул напарника Батон. – Посмотрю я на тебя, если за тобой смерть придет, – он повернулся к священнику. – И ты все Бухгалтеру расскажешь?

– Нет, конечно, – покачал головой отец Василий.

– Ну и на хрен он нам нужен?! – снова вскочил с табурета Рваный.

– Молчи, Рваный, не в этом дело.

Отец Василий наблюдал. Батон все понял верно. Какая разница, скажет поп что-нибудь Бухгалтеру или нет. Лишь бы тот позвонил.

– Когда он должен звонить? – наклонил голову он.

– Вечером, может быть, часам к десяти.

– А куда?

– На сотовый.

– А где сотовый?

– В храме оставил.

– Вот гад! – бурно отреагировал Рваный. – Смотри, что делает! Он хочет, чтобы мы его назад отвезли!

– Вижу, – усмехнулся Батон. – Дурак он был бы, если бы не хотел. Но ты, Рваный, не бойся, все в наших руках.

– Что ты говоришь, Батон?! – возмутился Рваный. – Как это в наших?! Телефон там, а мы здесь!

– Я съезжу, привезу, – привстал с корточек Батон и повернулся к священнику. – Где сотовый лежит?

– В бухгалтерии, – честно сказал отец Василий. Он понимал, что Батон тянуть не станет, а значит, поедет сейчас. Тамара Николаевна, пока он доберется, уйдет домой. Вот только Николай Петрович… – У меня просьба, – вздохнул он. – Сторожа не трогайте.

– Ладушки, – улыбнулся Батон. – Будь спокоен, поп. Не с фраерами дело имеешь.

Отец Василий откинулся головой на стену и закрыл глаза. «Мы выехали в два часа дня. Добирались около часа. Да еще здесь проговорили с часок. Значит, теперь около четырех. До храма Батон доберется к пяти. Не исключено, что будет ждать темноты. Хотя вряд ли, он точно не фраер – по-наглому телефон возьмет. У меня в запасе два часа до его приезда. Если ничего не удастся сразу, то еще часа три, от силы, четыре – до десяти-одиннадцати. А потом они меня убьют».

Священник попытался представить, как встретит смерть, но ничего не получалось. Достойные предсмертные слова не прорисовывались, красивые позы не получались. Он просто не умел умирать.

* * *

Едва Батон вышел за дверь, отец Василий внимательно осмотрел комнату, но ничего, что могло бы ему помочь бежать, не обнаружил. Голые стены, старая панцирная кровать, перекосившаяся тумбочка да крашеные полы. Он поискал глазами какой-нибудь брошенный на пол гвоздик, скрепку наконец, но ничего не обнаружил. Втихую наручники отомкнуть было нечем, а Рваный сидел напротив, чесался, зевал и совершенно определенно не собирался спускать с него глаз. «А может быть, ногами его уделать? – вспомнил старую терминологию священник. – Ох, невыгодная у меня позиция!» Действительно, сидя на полу, сделать что-либо было невозможно, а чтобы встать, нужен повод. Но какой?

На улице тихо заурчал и постепенно стих двигатель. В окно билась бог весть как попавшая сюда толстая, зеленая муха. Тишина, постепенно заполонившая все вокруг, стала такой всеобъемлющей, что казалось, будто во всем мире остались только они двое: священник и бандит.

Минут через сорок Рваному стало скучно. Ему было очень трудно просто сидеть и ждать, и он начал ерзать на табурете, вытаскивать и снова прятать пистолет и кидать в сторону своего пленника красноречивые взгляды.

– Если соврал, я тебя лично замочу, поп, – сладострастно ухмыляясь, пообещал Рваный.

Священник не отвечал. Он старательно думал, как выпутаться из этой паршивой ситуации. Но ничего на ум не приходило.

– Ты меня слышал, поп?! – сжав зубы, повторил Рваный.

– Мочилки не хватит, – неожиданно для себя презрительно ответил священник. И вдруг понял, что хотя понтоваться с этим бандитом и опасно, но только так и можно нарушить это самоубийственное равновесие, когда он сидит на полу, а Рваный пасет его, сидя на табурете.

– Че-го?! – возмутился бандит и привстал.

– Что слышал, сынок. Я повторять не стану.

Рваного как подбросило! Он отшвырнул табурет и мигом оказался рядом со священником.

– Я тебя, фраер, предупреждаю, будешь доставать, вот этими руками порву! – начал он и не удержался, ударил. Потом еще раз. И еще! И еще!!! Удар за ударом, он все больше входил в раж.

Отец Василий по мере сил уворачивался, но удавка ограничивала его возможности. В какой-то момент Рваный потерял равновесие, и его шатнуло. «Пора!» – понял священник и подсек его ногой.

Рваный рухнул. Он ударился затылком об пол и на какой-то момент выпал из реальности. Отец Василий тут же, не дожидаясь, пока бандит придет в себя, обхватил его ногами и потащил к себе. Рваный слабо сопротивлялся, но движения его были не согласованы, и он просто не успевал. Отец Василий быстро подсунул одну ногу ему под шею, вторую положил сверху на горло и сцепил обе ноги замком. Теперь и Рваного удерживала удавка из двух мощных ног.

«Где-то у него пистолет! – подумал священник. – Если вытащит, я уже ничего не смогу!» Он понимал, что самое надежное средство – удавить Рваного прямо сейчас, пока он практически в отключке, но это священнику ни в коем случае не подходило. «Ну и что я теперь буду делать?!» – отчаялся он. Противник был целиком в его власти, но реально он ничего поделать не мог – ни обыскать, ни надежно удержать. Он даже пошевелить ничем толком не мог, кроме как ногами.

Рваный дернулся, и отец Василий тут же пережал ему горло. Рваный захрипел и дернулся сильнее. Священник усилил хватку. Некоторое время бандит приходил в себя, потом снова повторил попытку. И еще раз! И еще… Но вырваться ему не удавалось.

Только на пятой или шестой попытке Рваный вспомнил, что у него есть оружие. Он судорожно сунул правую руку под курточку, вытащил большой черный «ствол», но тут же получил удар каблуком в горло, дернулся и стих. Отец Василий сглотнул. Сжимающая пистолет рука Рваного лежала на животе, буквально в полуметре от священника. Отец Василий осторожно снял правую ногу с бандитской шеи и начал каблуком придвигать руку с пистолетом поближе к себе. Это было очень опасно, в любой момент Рваный мог непроизвольно нажать курок.

«Если мне удастся протащить пистолет под собой к рукам, я смогу перестрелить цепочку наручников, – подумал он. – Лишь бы он не дернулся до срока!» И в этот самый момент Рваный захрипел, повернул освобожденную голову и поднял пистолет.

Они сделали это одновременно. Священник изо всех сил ударил бандита каблуком в шею и тут же получил вспышку в лицо! Отец Василий дернулся в сторону и вдруг ощутил, что, несмотря на острую, обжигающую боль в шее, он свободен! Священник наклонил гудящую голову вперед. По шее текла горячая, липкая кровь, но горло больше ничто не перетягивало! Пуля, скользнув по шее, перебила удавку.

– Ну вот, а ты говорил, замочу, – пробормотал он и, подвернув ноги под себя, встал на колени. Невыразимое чувство свободы охватило все его тело! Он поднялся и, шатаясь и почти не соображая, что делает, побрел к выходу. «Легкая контузия, – промелькнула пьяная, словно чужая мысль. – Скоро очухаюсь».

Он прошел сквозь сени, протиснулся в приоткрытую дверь и чуть не завопил от счастья. Вокруг, сколько хватал глаз, праздновала его второй день рождения яростная и прекрасная жизнь!

«По дороге нельзя, – сообразил он. – Если этот, второй… как его… уже выехал назад, можем повстречаться». Отец Василий огляделся по сторонам, увидел невдалеке зеленый березовый лесок и, шатаясь, падая и снова поднимаясь, помчался вперед.

* * *

Он пробежал по лесу около километра, когда понял, что все сделал не так. Контуженный выстрелом в лицо, он напрочь забыл, что надо подобрать пистолет и перестрелить цепочку. Это просто вылетело у него из головы. Отец Василий остановился и прислушался, но шума погони не услышал. Никто не мчался за ним, матерясь и ломая кусты. Только ласковый шелест листвы и пение какой-то птички нарушали тишину леса. Священник глянул на солнце, сверил его положение с расчетным временем, прикинул направление на Усть-Кудеяр, несколько раз глубоко вдохнул и снова побежал, теперь уже ровно, ритмично и экономно.

Обливаясь потом и тяжело дыша, он пробежал еще около трех километров и оказался на открытом месте. Это был огромный брошенный карьер, местами залитый водой и поросший буйной растительностью. В самом низу карьера мирно паслись две беленькие козочки и такая же тихая, умиротворенная всей этой красотой и обильным питанием кобыла.

Отец Василий расправил плечи, прикинул, как покороче обойти эту рукотворную ямищу, как вдруг заметил небольшое облачко пыли на той стороне. Облачко двигалось по краю карьера и двигалось прямо к нему. «Они!» – охнул священник и, даже не думая, что делает, сиганул вниз.

Он проехал на пятой точке метров пятнадцать, пока не достиг самого дна. Здесь, внизу, среди буйной растительности и под прикрытием обрыва он был в относительной безопасности. И вдруг отец Василий подумал, что в любом случае преимущество на их стороне. Бандиты знают, что он будет прорываться обратно в Усть-Кудеяр, они могут вычислить и примерную скорость его передвижения, значит, сектор поисков у них не так уж и велик.

– Надо ломать график движения, – вслух произнес он и тоскливо огляделся по сторонам. Но ничего спасительного вокруг не увидел. Только мекали козы да старая плешивая кобыла флегматично жевала траву, искоса поглядывая на нежданного соседа. Когда-то он два лета подряд работал вместе с колхозными пацанами пастухом и ездил без седла так же свободно, как другие в седле. Отец Василий еще раз воровато огляделся и пополз к лошади.

– Спокойно, моя хорошая, это всего лишь я, простой православный священник. Видишь?

Кобыла удивленно на него посмотрела, но ничего не сказала.

– Сейчас мы с тобой съездим в замечательное место, – продолжал по-партизански передвигаться к ни в чем не замешанному животному священник. – Вот увидишь, тебе там понравится.

Кобыла повернула к нему шею и оскалила огромные, крепкие, желтые зубы. Отец Василий инстинктивно притормозил, но глянул вверх, на край обрыва, где, должно быть, прямо сейчас рыскали в поисках его шкуры два отмороженных бандита, набрал воздуха и снова пополз вперед.

Кобыла недовольно всхрапнула и переставила спутанные передние ноги в сторону от него.

«Тебя же еще распутать надо! – догадался священник. – Ну, ничего, я уж постараюсь». Он подполз еще ближе, почти под самое брюхо огромного тяжелого животного и подумал, что, если ей вздумается на него наступить, вопль священника услышит даже православная общественность Усть-Кудеяра.

Кобыла вывернула голову, явно размышляя, укусить ей нахала прямо сейчас или сначала посмотреть, что он собирается делать. Пока пересиливало любопытство.

Отец Василий пристроился у кобылы под брюхом, подполз к ее передним ногам спиной и нащупал путы из толстой колючей веревки.

– Сейчас, моя маленькая! Сейчас, моя хорошая! – мурлыкал он себе под нос, наверное для того, чтобы не думать о двух центнерах живого веса над собой.

Кобыла ждала.

И только ему удалось ослабить нехитрый узел и освободить одну ногу, животина легко отступила в сторону и, встряхивая гривой, пляшущей походкой отправилась по своим делам.

– Куда?! – удивился отец Василий. – Стой! Ну-ка назад!

Кобыла оглянулась, издевательски всхрапнула и спокойно отправилась дальше, туда, где стебли цветущей травы казались ей наиболее питательными.

Священник вскочил и, путаясь в полах рясы, кинулся за беглянкой. Он снова и снова настигал ее, но кобыла снова и снова, озорно вскидывая голову и кося на преследователя лиловым глазом, отбегала в сторону и останавливалась. И только когда он загнал и ее, и себя в какое-то болотце, она встала как вкопанная и позволила подойти к себе.

– Вот и умница! Вот и молодец! – обрадовался священник, и до него впервые дошло, что сесть на нее со скованными сзади руками практически невозможно. Он пошевелил заведенными за спину кистями, переступил утонувшими по щиколотку в грязи ногами, жадно огляделся вокруг, но, не обнаружив ничего нового и осознав бесполезность всей своей затеи, прижался к теплому, колючему боку лбом.

– Если человек дурак, то это надолго, – прошептал он.

Кобыла не возражала.

Он тронулся и пошел вперед, уже не огибая теплые, прогретые августовским солнцем лужи и колючие заросли чертополоха. Сейчас он хотел только одного – чтобы все это поскорее закончилось!

Отец Василий не прошел и тридцати метров, когда остро почувствовал, что его нагоняют. Он резко обернулся – его старая плешивая знакомая шла следом за ним, как собачонка.

– Со мной хочешь? – улыбнувшись, спросил он. – Ну, пошли.

Они прошли так по дну оврага еще около полукилометра, когда он заметил остов грузовика. Священник оглянулся на свое несостоявшееся гужевое транспортное средство, глянул на остов, еще раз посмотрел на кобылу и понял, что не все потеряно.

– А что? Надо попробовать, – сказал он и поманил кобылу за собой, поближе к остову.

Они провозились минут двадцать. Лошадь, похоже, понимала все, но сделать за священника его работу не могла. Она честно становилась рядом с самым остовом, но ни помочь ему взобраться наверх проржавевшей кабины, ни примериться, ни подать «копыто помощи» в момент посадки не умела. Но, когда он все-таки сел, кобыла тихо тронулась вперед и, подчиняясь каждому его движению и слову, повезла священника на юг, туда, где его уже ждали диакон Алексий и молодая, красивая супруга Олюшка.

* * *

Некоторое время отец Василий еще поглядывал по сторонам, рискуя свалиться с гладкой покатой спины, но потом успокоился. Ему даже подумалось, что, возможно, никакого пылевого облачка и не было или был это обычный степной ветерок, столь обожающий изображать из себя миниатюрный смерч. Они проехали до конца карьера, и умная животина, аккуратно выбирая дорогу, вынесла его наверх и повезла дальше по неширокой лесной тропе.

Лошадь никуда не торопилась, но даже один ее спокойный размеренный шаг равнялся двум его, и двигались они быстро и безостановочно. Несколько раз отцу Василию чудился звук мотора, но потом снова становилось тихо, и он успокаивался.

«Кто такой Бухгалтер? – думал он. – Что это за странная фигура? Ковалевский прихвостень Пшенкин считает, что именно Бухгалтер и заказал мне Парфена, подосланная неизвестно кем бывшая студентка то ли ГИТИСА, то ли Щуки Ленка Мокрухина разыграла передо мной целую греческую трагедию, лишь бы получить хоть какую-то информацию о Бухгалтере. А тут еще и эти – как их? – Батон и Рваный».

Он ехал и думал, но в голову ничего не приходило. У него не было ни одной надежной версии, кроме той, что имел этот самый Бухгалтер какое-то отношение к исчезнувшим парфеновским деньгам. Но и это ему почти ничего не давало. Ну, положим, это так, но он-то, священник православного храма, каким боком причастен?! От него-то им всем что надо?!

Старательно избегая дорог, они проехали березовый лесок до самого конца. Затем миновали кукурузные совхозные поля, затем обогнули увеличивающуюся с каждым годом усть-кудеярскую свалку, и еще не село солнце, как отец Василий въехал во двор собственного дома.

* * *

Здесь вовсю громыхали жестью, стучали молотками и скрежетали лопатами о дно емкости для раствора. Бригада Петровича торопилась выполнить заказанный объем работ до зимы.

– А пусть за нас работает медведь! – слышалось пение откуда-то с крыши недостроенной летней кухни. – А мы будем на него смотреть! У него четыре лапы; пусть берет кирку, лопату…

– Вовчик! Ты когда раствор подашь?

И в этот момент бригада увидела батюшку. Неизвестно, что они подумали, да и подумали хоть что-нибудь вообще, но и шум, и грохот моментально стихли, а вся бригада замерла, с открытыми ртами уставясь на отца Василия, горделиво возвышающегося на гнедом скакуне с широко расправленными плечами и по-пижонски заложенными назад руками. В его глазах сверкал благородный огонь.

– А мы тут… работаем, – сглотнув слюну, пояснил тот, что стоял поближе, и на всякий случай посторонился.

– Вижу, – устало и, как показалось работягам, немного недовольно откликнулся хозяин дома. – Ну что, мне кто-нибудь поможет или вы так и будете стоять?

* * *

Грузного, большого батюшку снимали с коня всей бригадой. Почти сразу же выбежала во двор и Ольга, но, увидев темные от усталости глаза мужа, сразу подойти не решилась и, только когда отец Василий подошел к ней сам, Олюшка встревоженно прижалась к широкой мужниной груди.

– Что с вами стряслось? Господи, это кровь?!

– Потом, – глотнул пересохшей гортанью священник. – Пойдем в дом, и попить мне дай.

Олюшка без расспросов набрала в огромную зеленой эмали кружку холодной чистой воды, напоила мужа, потом набрала еще одну кружку, потом еще… и только потом решилась задать вопрос.

– Что, опять?

Отец Василий кивнул.

Ольга прикусила губу. Она была сыта всеми этими совсем не поповскими приключениями по горло. Она смертельно устала бояться, еще тогда… когда был жив Парфен, еще тогда, когда Вера прибежала к ней домой под утро и сказала, что отец Василий уже допивает вместе с главным бандитом города вторую бутылку водки и они кричат и ругаются матом, обвиняя друг друга в неверном подходе к осмыслению бесконечной Вселенной.

– Я устала бояться, – тихо, но решительно сказала она. – С меня хватит.

– Милицию набери, – вместо ответа распорядился отец Василий. – Пусть пришлют человека с ключами от наручников. Извини, Олюшка, но я тоже устал.

Жена набрала сразу самого Ковалева, долго и укоризненно что-то кричала в трубку, требовала гарантий и вообще нормальной человеческой жизни. Отец Василий слышал все, но думал о другом. Он не знал, надо ли спрятать беременную Олюшку где-нибудь у родни шашлычника Анзора или все-таки подождать развития событий. Он не знал, как далеко пойдут эти бандиты в своих действиях. В этот момент он уже нисколько не жалел о том, что подкинул Ковалеву эту совершенно не духовную мысль об устройстве глобальной очистки Усть-Кудеяра от оставшихся без лидера бандитов. Сейчас эта мысль уже не казалась ему ни крамольной, ни недостойной священника.

«Что это со мной? – как о чужом человеке думал он. – Разве достойно допускать в своем сердце столь нехристианские движения души? Разве может православный священник мыслить такими категориями? Разве не с этим я боролся в себе всю свою жизнь?» И без борьбы соглашался сам с собой: «Да, все это так. Да, это не по-христиански. Но я слишком устал». Он знал, что все эти мысли только следствие огромной душевной усталости, что это просто слабость, но сегодня ничего иного ему не думалось.

* * *

Через десять минут во двор дома отца Василия подъехал ментовский «уазик», и из него выскочил красивый, стройный, довольный собой старший лейтенант Пшенкин. Он взбежал на крыльцо, без стука вошел в дверь и через секунду уже освобождал священника от оков.

– Ну вот, батюшка, а вы небось думали, что от милиции одни проблемы! – весело сверкнул он ровными белыми зубами, так, словно и не было избитого до синюшности ни в чем не повинного водителя Толяна, угроз подвесить попа «кверху жопой», словно не было ничего… – Заявление будете писать?

– Обязательно, – мрачно проронил священник. – Только не сейчас. Я сейчас занят. Можешь идти.

Он понимал, что ни Рваного, ни Батона менты сейчас в Красном Бору не застанут и с заявлением можно не торопиться.

– Там вами Тохтаров интересовался, – у самых дверей обернулся Пшенкин. – Говорит, если хотите, можете сегодня к нему подойти. У него что-то изменилось.

– Зачем подойти? – не понял священник.

– А мне откуда знать? – засмеялся Пшенкин. – Это вы с ним в одной комиссии состоите, – и вышел за дверь.

Он произнес это слово «комиссия» с таким презрением, что отец Василий сразу все вспомнил. Ну, конечно же! Он же сам просил Тохтарова подсобить в деле исповедания грехов и причащения заблудших преступных душ в новом ковалевском изоляторе. «Вот беда! – подумал он. – А корзинка-то с дарохранительницей и освященными дарами в Красном Бору осталась!»

– Так, Олюшка, – повернулся он к жене. – Я сейчас в душ, а ты свежее белье приготовь. И новые туфли. А то эти вот, – он приподнял полы рясы и посмотрел на заляпанную обувку, – совсем никуда не годятся.

– Хорошо, – кивнула Ольга. – А что мне с лошадью делать?

Священник смущенно хмыкнул, он чуть не забыл о своей спасительнице:

– Напои да хлебушка дай. Она это заслужила.

Отец Василий принял холодный душ, тщательно смыл кровь, быстро переоделся в чистое белье, поцеловал на прощание жену, потрепал по холке кобылу и сел в машину. Ему следовало поторопиться. Впрочем, он уже сообразил, что насчет освященных даров беспокоился напрасно. Правильнее будет пока исповедовать желающих, а там и видно будет, кого следует причастить, а кого еще рановато.

* * *

Тохтарова он нашел не сразу. Начальника СИЗО не было ни в УВД, ни в здании изолятора, и только дежуривший на вахте райадминистрации старый дед сказал священнику, что Тохтаров, поди, на бывших складах райпотребсоюза и должен как раз сейчас получать мыло и посуду. Отец Василий сердечно поблагодарил вахтера и двинулся на склады.

Марат Ибрагимович и впрямь оказался на складах и в настоящий момент отчаянно ругался с кладовщиком.

– Ну какую тебе еще бумагу надо?! – жестикулировал он.

– Доверенность, – не сдавался кладовщик.

– А это что?! Я тебе что, не доверенность привез?! – сердито вопрошал он, яростно тыкая пальцем в пачку бумаг на столе.

– Мне другая доверенность нужна, от Ковалева, – на глазах теряя сдержанность, объяснял кладовщик.

Отец Василий дождался момента, когда кладовщик сдался и, взяв с Тохтарова честное слово, что он завтра же привезет нужную бумагу, выдал четыре ящика хозяйственного мыла, и подошел.

– Привет, Марат Ибрагимович, – протянул он руку начальнику СИЗО.

– Здравствуйте, батюшка, – вздохнул Тохтаров и сразу же перешел к делу. – Вы уж извините, но не могли бы вы перенести свою встречу… с контингентом?

– Это еще почему? – удивился священник.

– Не ко времени это сейчас, – махнул рукой Тохтаров. – Знаете… сейчас, да еще и исповедь, – с сомнением покачал он головой. – Вы извините меня, отец Василий, это напоминает дурную шутку.

Отец Василий опешил:

– Вы же сами Пшенкину передали для меня, что можно. И, потом, знаете, я такими вещами не шучу и вам не советую!

– Ладно, извините, – сразу сдал назад понявший, что ляпнул не по делу, Тохтаров. – Если вы настаиваете, поехали.

* * *

Через десять минут отец Василий уже следовал на своих «Жигулях» за фургоном Тохтарова, а еще через полчаса входил в здание второго изолятора.

За какие-нибудь сутки-двое Ковалев сделал достаточно много. Работавшие на него пропитые личности практически целиком ободрали начавшую обваливаться со стен штукатурку, а кое-где даже наново оштукатурили. Двери – все до единой – сияли свежим кузбасслаком, а гора сгнивших отопительных труб, явно в нарушение служебных требований, поднялась выше забора. Хотя, конечно, без помощи того же Тохтарова и всеми ругаемой усть-кудеярской администрации здесь не обошлось. И сварочные аппараты, и цемент, да и хоть то же мыло должен был кто-то выдать.

Ковалева здесь не было, но на проходной сидел человек Тохтарова, так что священника пропустили. И только внутри начались проблемы. Работавший со своими подследственными в поте лица Пшенкин заартачился сразу.

– Не знаю ничего! – выпучил он глаза. – Не было мне указания попов сюда пропускать!

– Так позвони Ковалеву, он распорядится, – нервно посоветовал Тохтаров. Не то чтобы он был на стороне отца Василия, но Пшенкин, это было видно по всему, его изрядно раздражал.

– В отъезде Ковалев, – мрачно сказал Пшенкин.

– Тогда и голову не морочь, – махнул рукой Тохтаров. – Вон, посади его в кухне, дай человека на конвой, и дело с концом!

После недолгих препирательств и взаимных упреков и обвинений так и поступили. Отца Василия препроводили на кухню, и он с удивлением обнаружил, что и внутри помещения дела идут на лад, даже стены уже покрашены. Правда, кухня сейчас использовалась то ли под склад, то ли под мастерскую. В углу одиноко стоял подключенный сварочный аппарат, а на длинном, сваренном из уголков, с надежно привинченными свежеоструганными досками столе штабелями стояли банки с краской и ящики с гвоздями и электродами.

– Гвозди и электроды убрать! – сразу жестко распорядился Тохтаров. – А краска пусть стоит. – Он повернулся к священнику: – Ну что, батюшка, кого вам пригласить?

Отец Василий глянул в записную книжку:

– Давайте с Батманова Сергея Ивановича начнем.

* * *

Когда конвойный привел Батманова и, дождавшись кивка священника, вышел за дверь, отец Василий неторопливо, с чувством прочел пятидесятый псалом, продолжил тропарями, завершил иерейскими молитвами и обратился к Сергею:

– Се, чадо, Христос невидимо стоит, приемля исповедание твое.

Батманов испуганно на него посмотрел, как бы вопрошая, можно ли начинать, и, прочитав в глазах священника поощрение, начал то ли пересказ печальной своей жизни, то ли следственные показания. Он путался, пытался что-то объяснить и оправдать, но отец Василий не мешал, и постепенно Сергей успокоился и оттаял.

В его исповеди не было почти ничего, что отец Василий уже не услышал на исповедях других, куда как более законопослушных устькудеярцев. Самое удивительное, в свое время исповедь самого отца Василия выглядела бы примерно так же. Много страха, еще больше скрытой гордыни и слишком мало собственно раскаяния. Но священник понимал, что это только начало, и, когда он придет в следующий раз, Батманов многое переоценит. Потому что, однажды ступив на путь к богу, душа словно вспоминает свое истинное предназначение, и это забыть уже невозможно.

Затем был второй, затем третий, четвертый. Уже начал время от времени тревожно заглядывать в дверь, нарушая все мыслимые православные нормы, нехристь Тохтаров, но отец Василий был слеп и глух к его многозначительным гримасам и приглашал одного вновь обретенного прихожанина за другим.

Надо сказать, из этих исповедей он узнал и многое, не относящееся непосредственно к грехам. Арестанты, видимо, надеясь, что тайно сказанное ими на исповеди будет как-то использоваться священником, жаловались на побои и прямые пытки, без тени сомнения раскрывали тайну следствия, и именно от них священник узнал, что почти каждого арестанта долго и болезненно допрашивали на предмет, кто такой Бухгалтер. Канувшие в неизвестность деньги покойного Парфена и поныне давили на совершенно непричастных к тайне их исчезновения людей.

А на пятый час почти беспрерывного отпущения грехов отец Василий услышал такое, во что даже не сразу поверил.

– Коваль свою команду сбивает, – тусклым голосом сообщил ему крепенький такой, но еще совсем молодой светловолосый парнишка.

– То есть? – ошарашенно нарушил точно выверенный процесс исповедания священник.

– Собирает тех, кто под ним работать будет, – проглотил слюну мальчишка. – Наши пацаны не хотят, так Пшенкин их за ноги головой вниз подвесил… На целую ночь.

– Что-то я не пойму, – нахмурился отец Василий. – Как это, под ним работать? На милицию, что ли, осведомителями?

– Не-е, не на ментовку, – отрицательно покачал головой мальчишка. – Лично на Коваля. Он сейчас на место Парфена метит. Только куда ему. Он парфеновского мизинца не стоит, упавший человек, никто с ним работать не будет.

Это была новость. Некоторое время отец Василий даже не обращал внимания на то, что ему говорит парень. Он переваривал услышанное. Получалось так, что Ковалев использовал безвластие отнюдь не для того, чтобы преступность извести. «Господи, помилуй, ибо грешен! – чуть не заплакал отец Василий. – Истинно, не ведал, что творил!»

– Батюшка! Что с вами? – встревожился парень. – Чего это вы говорите?

– И у меня грехи есть, чадо, и у меня, – признался священник. Он не мог сказать этого мальчишке, но сам-то он прекрасно помнил, как лично, из самых лучших побуждений и добрых намерений, подал эту идею Ковалеву. Да разве же он мог знать, чем все обернется?!

После того как он отпустил мальчику грехи и отправил назад в камеру, к нему ворвался Тохтаров:

– Батюшка, мы так не договаривались! Вы посмотрите, сколько времени! Половина двенадцатого ночи! Сколько можно вас ждать?! Пшенкин уже на говно весь изошел!

– Что, работать мешаю? – язвительно усмехнулся отец Василий. – Скажи этому вурдалаку, я уже ухожу, – он посмотрел на конвойного. – Приведите мне того, что в крайней камере сидит, рыжий такой, со шрамом на шее.

– Чукалина, что ли? – засомневался конвойный. – Ладно, батюшка, сейчас.

«Какого Чукалина? – хотел поправить его священник. – Саньку Коробейника, – но передумал. Чукалин так Чукалин. Кого бог ему направит, того он и примет.

* * *

Но бог направил к нему именно Коробейника. Санька тихо вошел, огляделся и присел на лавку рядом со священником. В двери еще раз показалась и исчезла взлохмаченная седая голова Тохтарова, но помешать отцу Василию он так и не решился.

– Ну, здравствуй, Санек, – дернул кадыком отец Василий.

– Здравствуй, Мишаня, – не опуская глаз, ответил Коробейник.

– Под чужой фамилией ходишь? – спросил отец Василий.

– Ты вроде тоже на другое «погоняло» откликаешься, Мишаня. И бороду, я смотрю, отпустил.

– Не хочешь грехи исповедать перед господом своим?

– Я не вызывался, – отрицательно покачал головой Коробейник.

Оба замолчали. Отец Василий не мог «предъявить» Саньке ничего, в конце концов, жизнь и не такие фортеля выкидывает. И все равно ему было очень и очень обидно.

– Я тебя когда увидел, даже не поверил, что такое может быть, – жестко сказал он.

– А ты и не верь, – парировал Коробейник. – Я бы тоже никогда не поверил, что Мишаня Шатун будет в рясе ходить.

– Это другое, – возразил отец Василий.

– И это – другое, – со значением и даже каким-то вызовом в голосе сказал Коробейник.

В коридоре послышался какой-то шум, и Коробейник встревожился, стремительно вскочил и подбежал к двери.

– Тише, – предупредительно показал он священнику рукой. – Подожди, Мишаня, помолчи.

За дверями стихло, и Коробейник вернулся на лавочку.

– Братва говорила, шухер будет. Ты бы шел отсюда, Шатун, я так понимаю, тебе сейчас человеков мочить никак нельзя?

– И что? – сглотнул священник.

– А то! – жестко ответил Коробейник. – Шуруй отсюда, пока не поздно. И «хозяина» с собой прихвати, не хрен вам здесь делать.

Отец Василий ошарашенно смотрел на Коробейника. Это был прежний Санька – сильный, умный и волевой боец. В коридоре снова раздался невнятный гул, а через некоторое время – одиночный выстрел. И снова все стихло.

– Ах, блин! – подскочил Санька и снова метнулся к двери. – Кажется, нам хана! – ожесточенно произнес он.

Отец Василий стремительно поднялся и подбежал к двери. Открыл и выглянул наружу. Конвойного в коридоре не было! А вдалеке, в самом конце длинного коридора, ворочалась и кипела страстями бесформенная черная масса.

– Назад! – оттащил его за рясу Санька. Он был все так же невероятно силен.

– Подожди! Надо к выходу! – без особой уверенности возразил отец Василий.

– Поздно! – выдохнул Коробейник. – Теперь в любую сторону поздно.

И в его голосе послышалось такое отчаяние, что отец Василий почувствовал, как у него на загривке по-звериному поднялись дыбом волоски.

– Что там происходит? – спросил он.

– Я же сказал, шухер! – как отрезал Санька и заметался по комнате, оглядывая углы.

– Что ты ищешь?

– Отстань, Мишаня! Лучше молись, если можешь! – снова отрезал Коробейник, пытаясь оторвать доску от стола. Получалось плохо. Доска скрипела, стонала, но на своем месте держалась крепко.

– Давай, я помогу, – предложил священник, еще не понимая, чего Санька хочет.

– А-а! Не надо! – махнул рукой тот. – Это бесполезно. Ручки-то изнутри все равно нет.

И тогда до отца Василия дошло. Санька хотел заблокировать дверь изнутри, но не подумал, что вряд ли во всем изоляторе найдется хоть одна комната, которую можно закрыть с внутренней стороны. Здесь не было ни ручек, ни запоров. Священник огляделся по сторонам, хмыкнул и подошел к сварочному аппарату.

– А если этим? – спросил он. – Ты абсолютно уверен, что нормально уйти уже невозможно?

Но вместо ответа в коридоре закричали так отчаянно, так страшно, словно из человека заживо тянули жилы. Санька метнулся к агрегату, опустил рубильник вниз, прислушался и схватил кабель.

– Давай электрод! – крикнул он.

– Здесь нет электродов, – покачал головой священник. – Тохтаров приказал все вынести, – он уже понял, что Коробейник задумал заварить железную дверь изнутри.

– Ладно, хрен с ним, – сплюнул Санька. – Я и так прихвачу, прямо держаком! Добавь там оборотов!

Отец Василий кинулся к аппарату и отчаянно закрутил рукоятью, добавляя тока. Санькина идея была абсолютно верной. И если он прав и за дверями начался бунт, самым лучшим было бы замуроваться здесь глухой стеной в три-четыре кирпича. Но можно и просто прихватить дверь сваркой.

В коридоре раздались несколько выстрелов, один за другим, крик, еще выстрел, но Коробейник уже протянул кабели к самой двери и даже подвел массу, прижав ее к металлической поверхности ботинком. Но свежеокрашенная кузбасслаком дверь тока не проводила.

– Суки! – заорал кто-то в коридоре. – Мочи их! – и сразу же раздался топот ботинок. Дверь распахнулась, и в комнату влетел… Тохтаров. Майор зажимал правой рукой рану в боку, а пальцы его и китель были в крови. Начальник СИЗО захлопнул дверь и кинулся к столу. Похоже было, что пистолета у него не было, а сам он уже и забыл, что несколько часов назад лично распорядился вынести отсюда все железное, и защищаться ему теперь просто нечем.

Коробейник проводил его взглядом и тут же возобновил свои попытки приладить массу. Затрещали искры, и буквально за пару секунд до того момента, как дверь задергали снаружи, он уже положил первый шов.

– Открой, гнида! – страшно заорали снаружи. – Открывай, я сказал!

– Хрен тебе, а не мороженое! – внятно произнес Коробейник и прихватил железную дверь к такому же металлическому косяку и в средней части.

– Что происходит?! – кинулся к Тохтарову вышедший из ступора священник.

– Бунт, – тихо произнес майор, стягивая китель. Ему было очень больно.

– Давайте я подсоблю, – предложил отец Василий, принял китель и помог расстегнуть зеленую офицерскую рубашку. – Что здесь у вас?

– Пустяки, жить буду, – через силу улыбнулся Тохтаров и посмотрел в сторону двери. – С кем это вы?

Отец Василий судорожно принялся вспоминать новую фамилию Коробейника, но в голову ничего не приходило – фамилия начисто вылетела из головы. Санька был и оставался для него просто Санькой Коробейником, самым надежным боевым товарищем на свете.

– Задержанный Чукалин, – представился майору Коробейник. – Что тут у вас? Помочь?

– Пустяки, – уже спокойнее улыбнулся Тохтаров. – Кишки целы и ладно.

– У вас ребро сломано, – покачал головой священник.

– В живых бы до утра остаться, – покачал головой Тохтаров. – Они всех моих конвойных порезали. Один только Пшенкин живой и остался, закрылся у себя в комнате, даже меня не впустил, гнида!

Отец Василий припомнил свое короткое общение со старшим лейтенантом, еще тогда, и кивнул. Точно, помещение, в котором Пшенкин его допрашивал, изнутри закрывалось.

Топот в коридоре усилился, и вскоре загрохотали железные запоры, и там, за дверью, снова начали кричать:

– Мочи их! А-а, сука! Сюда его тащи!!! Держи, тварь!

– Ты ведь знаешь, что там происходит? – спросил отец Василий Саньку.

Коробейник отрицательно покачал головой.

– Я только знаю, что они что-то готовили, – сказал он, косясь в сторону Тохтарова. – Кто-то с кем-то что-то не поделил.

– Похоже, я знаю, – застонав, сел поудобнее майор. – Там ковалевские прихвостни с остальными схватились.

– И что теперь? – развернулся к нему отец Василий. Он уже все понял. Ковалев чужими руками «балласт» убирает – тех, кто под него не пошел. По крайней мере более разумного объяснения у него не было. Но что из этого последует, священник просчитать не мог.

– Не знаю, – покачал головой Тохтаров. – Но если Ковалева не снимут, я даже не представляю, что будет.

* * *

Они просидели так часа полтора. Некоторое время в коридоре еще кричали – истошно, внадрыв, но потом крики стихли, и по коридору начали беспрерывно бегать, явно таская волоком что-то тяжелое.

– Трупы выносят, – прокомментировал Санька.

Тохтаров молчал. Служебное положение не позволяло ему распространяться на этот счет с арестантом, но, глядя майору в лицо, отец Василий видел – так плохо Марату Ибрагимовичу никогда не было, и совсем не из-за физической боли.

Затем снова поднялся стук, и Санька побледнел.

– В нашу камеру ломятся, – сглотнул он. – Ну, там, где я сидеть сейчас должен.

– Они что, не все камеры открыли? – удивился отец Василий.

– Не все, – кивнул Тохтаров и хлопнул себя по карману брюк. В кармане громыхнуло. – Я от четырех камер ключи перехватил.

– Значит, человек тридцать наших еще живы, – дрогнувшим голосом сказал Санька. Отец Василий поморщился, ему было больно услышать это «наши» от Коробейника.

Затем снова стихло, и снова по коридору затопали, и снова стихло. Несколько раз ломились и в столовую, но открыть наглухо заваренную дверь снаружи было невозможно. А потом они услышали звуки подъехавших машин.

– Внимание! – громыхнуло, как в трубе. – Граждане задержанные! Всем выходить с поднятыми руками! Здание оцеплено! Сопротивление бесполезно!

– Поздновато ты подъехал, дорогой Павел Александрович, – поморщился Тохтаров. – Поздновато.

– Не понял, – подошел к окну отец Василий. – Они что, их на испуг решили взять? Ни освещения, ни оцепления, одни громкоговорители, что ли?

Тохтаров сполз с лавки, прохромал к зарешеченному окну и встал рядом со священником.

– А ведь и правда, – задумчиво произнес он. – Никак Ковалев решил своими силами управиться? Во-о дура-ак!

– Он не такой дурак, как вы думаете, Марат Ибрагимович, – отозвался из своего угла даже не встававший Санька. – Если он поддержку из области вызовет, все всплывет. А так, что бы ни произошло, никто ничего не узнает. Как в тайге.

– Как это не узнает? – возмутился Тохтаров.

– Вы не кипешитесь, Марат Ибрагимович, – спокойно продолжил Санька. – А головой подумайте. Здесь на четыре-пять километров вокруг ни одной живой души нет. Только те, что в «деле» были. А они будут молчать.

– А я? – возразил Тохтаров. – Мое слово, гражданин Чукалин, много чего стоит.

– Вы, Марат Ибрагимович, вообще чудом в эту историю попали, не должны были вы здесь находиться к этому времени… да и выжили чудом. Не завари я ворота, где бы вы были?

Тохтаров молчал.

– А главное, – так же неторопливо и веско завершил Санька, – вы и не свидетель даже. Ну пальнули в вас разик, ну пистолетик ваш отняли, а так… Вы ведь и не видели толком ничего. Или я не прав?

Санька умолк, и ни Тохтаров, ни отец Василий не нашлись, что на это ответить. Как это ни паскудно было признавать, но все прошло именно так, как сказал Санька.

За окном снова железным голосом проговорил что-то стандартное громкоговоритель, и все трое почувствовали, как потянуло горелым. Тохтаров со стоном поднялся и побрел к двери. Остановился, принюхался и кинулся к рубильнику.

– Что вы делаете? – вскинулся Коробейник.

– Заткнитесь, Чукалин. Там документы горят. – Убери руки, начальник! – заорал Коробейник. – Ты что, под пули нас всех подставить хочешь?!

– Уйдите, Чукалин! – откинул его в сторону Тохтаров.

Отец Василий смотрел, как схватились и повалились на пол два здоровенных мужика, и понял, что Тохтаров не уступит, ни за что не уступит.

– Ладно, хватит! – рявкнул он и, когда это не подействовало, просто растащил обоих в стороны. – Что за документы?!

– Зар-раза! Сволочь! Говорил я Ковалеву: отвези бумаги в управление! – чуть не плача, утирал кровь из разбитой губы Тохтаров.

– Так он тебя и послушал! – зло откликнулся, поднимаясь с цементного пола, взъерошенный Коробейник. – Поди теперь докажи, кто здесь был, а кого не было! Нет трупа, нет и дела! Золотое ментовское правило!

– Дайте мне держак, Чукалин, – потребовал Тохтаров, и Санька, сверкнув глазами, кинул ему кабель.

– Подавитесь!

В принципе, шанс не попасть под пули у них был. Очень мизерный, но был. Задержанные, как бы они прежде ни дробились, теперь разделились на два лагеря: тех, кто разбежится по камерам и сделает вид, что ничего не было, и остальных, тех, что наверняка уже заняли оборону. Ни Тохтаров, ни поп их сейчас особо не интересуют. Но, с другой стороны, повернуться могло по-всякому. Кто-то ведь жжет прямо сейчас документы.

Тохтаров долго возился с дверью, но с пятой или шестой попытки швы разошлись, и она подалась.

– Лучше сидите здесь! – крикнул он и выбежал в задымленный коридор. Отец Василий и Коробейник переглянулись и кинулись вслед.

* * *

Дышать в коридоре было просто нечем. Уже надрывно кашляли разбежавшиеся по камерам арестанты, и все трое – Тохтаров, Коробейник и священник легли на пол и поползли вперед, пытаясь определить, откуда валит дым. Руки и ноги скользили по бетону, и продвигаться было крайне тяжело.

– Что это? – отец Василий понюхал мокрую ладонь. И тут понял – пол весь был залит кровью…

– Не отставай, Мишаня! – крикнул Санька. – Не отставай!

Они двинулись дальше, но, едва нашли дверь кладовой и убедились, что дымит отсюда, милиционеры пошли на штурм. Загрохотали выстрелы, истошно заорали там, впереди, участники обороны, зазвенели повыбитые пулями стекла. Тохтаров стоял на коленях и лупил своим кителем по тлеющим стопкам бумаг, а Коробейник и отец Василий, как последние придурки, лежали, упершись мордами в цементный пол, и хватали перемешанный пополам с дымом кислород.

– Чего делать будем?! – крикнул священнику Санька.

– Не знаю, – признался отец Василий. – Умнее бы в камеру, но там нам долго не продержаться – задохнемся на хрен!

– Я тоже так думаю, – согласился Коробейник. – Но этого, – он кивнул на майора, – надо с собой брать.

Отец Василий не возражал. Рядом с Тохтаровым шансы на то, что тебя пристрелят по ошибке, резко уменьшались. Марат Ибрагимович и сам уже осознал тщетность своих усилий, повалился на пол и с выпученными глазами пополз куда-то вбок.

– Товарищ майор! – схватил его за ногу Санька. – Не туда! Там совсем кранты! Надо вперед пробиваться! Ручки подымем, авось не пристрелят!

Майор ответил матом и надрывным кашлем.

Санька вместе со священником силком направили окончательно сбрендившего Тохтарова вдоль по коридору и поползли вслед.

– Какого хрена ты здесь?! – проорал сквозь грохот и звон отец Василий.

– Ну ты нашел время для исповеди!

– Неужели не скажешь?! – прохрипел священник.

– Иди на хрен, Мишаня! Давай об этом завтра поговорим!

– Если оно еще у нас будет, – закашлялся отец Василий. Дым уже стлался понизу, и дышать становилось все невыносимее.

Они быстро доползли до зарешеченного тамбура проходной, но решетки, слава всевышнему, были открыты. Отец Василий ткнулся рукой во что-то мягкое и вгляделся. Прямо перед ним перегораживали выход несколько еще теплых, покрытых липкой кровью трупов. Бывшие арестанты лежали вповалку, прижав к себе кто лом, кто автомат. Он ругнулся и пополз прямо по телам, проваливаясь руками, срываясь и тыкаясь лицом в чужую смерть. Было непонятно, почему они сделали именно такой выбор, может быть, просто знали свою судьбу и не надеялись остаться в живых ни при каком раскладе. Так бывает.

К наружным дверям отцу Василию уже пришлось тащить Тохтарова на себе. Двери и здесь, слава господу, были открыты, и все трое, перевалившись через порог, начали жадно хватать воздух ртами. «Боже мой! – подумал отец Василий. – Спасибо тебе!» – поднялся на колени, и в тот же самый миг по ним открыли шквальный огонь. Дернулся и повалился лицом на асфальт майор Тохтаров, дико вскрикнул Санька, схватившись за живот, и только отец Василий недоуменно оглядывался по сторонам и шептал:

– Ребята! Что вы делаете, ребята?! Зачем? Что вы делаете, ребята? Мы же свои!!!

* * *

Позже он многое так и не сумел вспомнить. Отец Василий не помнил, как совсем рядом визжали и тыкались в стены и асфальт пули. Он не помнил, как брел навстречу выстрелам, бережно прижимая к себе руками два тела: Санькино и Тохтарова. Все словно вытерли из памяти плотной, хорошо отжатой тряпкой. И только одно свербило где-то в уцелевшем после шока уголке воспоминаний – как все сползает и сползает вниз мокрое тело майора, нелепо болтая в воздухе уцелевшей половиной черепа.

– Товарищ капитан! – закричал кто-то у высокого бетонного забора. – Это же поп! – и выстрелы стихли.

Священник брел, шатаясь и что-то шепча себе под нос, и даже не замечал, как окружили его парни в новеньких, только со склада, бронежилетах, как молча проводили его подальше, за стоянку, и только когда у него начали отнимать тела, отец Василий встрепенулся.

– Это майор Тохтаров и Санька, – внятно произнес он.

– Капитан! Трупы – на стоянку! – распорядился кто-то из темноты, но священник все не отпускал тела, так что их пришлось отнимать силой. Молодые милиционеры брезгливо, стараясь не испачкаться, тянули Саньку и Тохтарова за башмаки. Но ни отнять трупы, ни даже приостановить упрямо бредущего вперед священника им не удавалось, и в конце концов они бросили эту безнадежную затею и вернулись в цепь.

Только почти уткнувшись в свои «Жигули», отец Василий остановился, а его глаза приобрели осмысленное выражение. Он бережно уложил тела возле колес, приподнял Тохтарова, снова опустил его на асфальт и положил руку на грудь Коробейника. Сердце билось!

– Санек! – взвыл отец Василий. – Са-не-чка! Подожди, родной, я сейчас.

Коробейник открыл глаза, нашел священника и что-то прошептал.

– Молчи, Санек! Не трать силы! Я сейчас!

Коробейник снова что-то прошептал, и было видно, как важно то, что он хочет сказать – нет, не отцу Василию – своему боевому другу Мишане Шатунову.

– Что ты хочешь сказать?! – прижался ухом к его губам священник. – Говори! Ну!

– Жаль… что я… не могу верить… как ты… – прошептал Коробейник и снова потерял сознание. Отец Василий стремительно распахнул заднюю дверцу машины, втащил обмякшее Санькино тело на сиденье, поправил свисающие ноги, закрыл и метнулся на водительское сиденье.

* * *

Главврач районной Усть-Кудеярской больницы сидел на втором этаже третьего корпуса и пил спирт. Точнее, он успел опрокинуть лишь первую рюмку, когда по лестнице загрохотали знакомые тяжелые шаги.

– Какие люди! – крикнул он в приоткрытую дверь, еще не видя, но уже догадываясь, кто к нему идет. – Ты, Мишаня, как чуял, вовремя.

Приоткрытая дверь отлетела в сторону, и на пороге появился залитый кровью, дикоглазый, всклокоченный священник.

– Господи! Что с тобой?! – врос в кресло главврач, только сейчас заметив, что на плече у отца Василия повисло безжизненное, такое же залитое кровью тело.

– В операционную! – прохрипел отец Василий. – Быстро! Быстро, Костя!!! Он еще жив!

– Так, я это… – начал было главврач и осекся, столько силы, гнева и страдания увидел в потемневших глазах своего товарища. – Выпил я.

Отец Василий отреагировал матом.

* * *

Операцию главврач проводил лично. Он не посмел возражать священнику и, строго подчиняясь его приказам, не привлек даже хирургическую сестру. Они быстро срезали пропитанную кровью одежду, и, пока отец Василий смывал кровь, главврач приготовил инструменты. Только в пять утра Костя наложил последний шов.

– Кто он? – только теперь осмелился спросить главврач.

– Друг, – коротко ответил священник.

– Откуда?

– От Ковалева.

– И что теперь?

– Спрячешь его у себя.

– Я не могу, – мягко, но решительно возразил главврач. – Операция это одно, а прятать его от закона это совсем другое. Ты не мальчик, должен понимать.

– Не свисти, Костя, он мне жизнь спас, – покачал головой отец Василий. – Если ты его сдашь, я тебя лично кончу.

Главврач дернул кадыком. Отец Василий говорил абсолютно серьезно.

– Куда положишь? – спросил священник.

– К желудочникам, наверное, в послеоперационную палату. Есть там у меня одноместная, в ней Тохтаров лежал.

– Ковалев убил Тохтарова, – сообщил отец Василий. – И его убьет, если найдет. Мы вместе уходили…

Главврач испуганно посмотрел на священника, опустил глаза вниз, но потом вздохнул и положил товарищу руку на плечо:

– Иди в душ, Миша. Нельзя тебе в таком виде Олюшке на глаза показываться.

* * *

Когда они вдвоем закончили отмывать укрытую на задах третьего больничного корпуса машину, уже совсем рассвело. Отец Василий натянул отстиранное в импортной больничной стиральной машине белье, надел влажный, пахнущий отдушками подрясник, рясу и сел за руль.

– Не беспокойся, Миша, – скорбно сказал на прощание главврач. – У меня здесь надежно. А что сказать персоналу, я найду.

Отец Василий благодарно кивнул и повернул ключ зажигания.

* * *

Олюшка все равно перепугалась. Трудно сказать, что она подумала, учуяв запах стирального порошка, а затем и ощупав насквозь влажную рясу, но в глазах ее появился, да так и застыл печально знакомый мужу страх. Но она промолчала.

Отец Василий быстро переоделся, подошел к телефону, несколько секунд стоял, словно не мог решиться, и набрал московский номер. Он звонил своему прежнему командиру.

– Дмитрий Александрович? Да, это я, Мишаня… Сразу узнали? Да… да… Дмитрий Александрович, у меня к вам просьба. Можете выслушать?

Отец Василий и сам пока не знал, на что рассчитывал, звоня отставному полковнику МВД, но одно он знал точно – нельзя позволить Ковалеву замять это дело. Зло должно быть наказано, и наказано судом человеческим. Он долго и путано объяснял, что, собственно, произошло в усть-кудеярском изоляторе, рассказал о гибели начальника СИЗО Тохтарова, изложил свою версию по поводу последних событий. Но, как, впрочем, и ожидалось, Дмитрий Александрович ответил согласием не сразу.

– Зачем ты в это ввязался, Миша? – укоряюще спросил бывший командир спецбатальона.

– Я не хотел ввязываться, Дмитрий Александрович, – сглотнул священник. – Но вы же знаете, не от всякого боя можно уклониться.

– Это ты верно сказал, – вздохнул полковник. – Знаешь что, я наведу справки, и если то, что ты рассказал, подтвердится, кое-куда позвоню. Но только дай мне слово, что ты в это дерьмо больше не полезешь.

– Обещаю, – твердо сказал отец Василий.

– Вот и хорошо. Я тебе позвоню.

Отец Василий некоторое время слушал в трубке гудки, а потом набрал еще один московский номер. Он звонил своему товарищу по семинарии Кольке, ныне отцу Виталию. Работал отец Виталий в патриархии и поэтому всегда мог дать действительно дельный совет.

– Отец Виталий? – осторожно спросил он, как только трубку подняли.

– Да, – раздался сонный голос. – Кто это?

– Это я, Миша Шатунов, Колян… Не спишь?

– Сплю, конечно, – уже веселее ответил Колян. – Какого, извини меня, хрена ты в такую рань звонишь?

– Это у вас там в патриархии шесть утра самая рань, а у нас в гуще народной – самый разгар рабочего дня, – попытался пошутить отец Василий. И, судя по ответной реакции, шутка, похоже, удалась. Он не знал этого точно, потому что ему самому было совсем не до шуток.

– Слушаю тебя, отче, – еще веселее ответил Колян. – Что могло понадобиться человеку из самой гущи народной от недостойного служителя патриаршего? – опасно пошутил он. Это был прежний, веселый и талантливый Колька.

– Совет, Коля, всего лишь совет.

Отец Василий принялся объяснять, но выходило плохо, и он лишь с огромным трудом смог выразить свою главную проблему – острый конфликт между гражданским, да и просто человеческим долгом и саном священнослужителя. Хотя, если совсем честно, там, глубоко внутри, отец Василий хотел только одного – поддержки, нормального человеческого понимания.

– Ты не ко мне обратился, Миша, – серьезно ответил друг. – Если ты хочешь снять с себя сан, тебе надо обращаться выше.

– Я этого не говорил, – холодея от безнадежности, сказал отец Василий.

– Тогда, отец, иди и спасай души, а не тела, – жестко ответил Колька. – Именно за этим мы с тобой пришли в лоно церкви, и ни за чем другим. Надеюсь, ты еще об этом не забыл?

Отец Василий попрощался и положил трубку. Если уж Колька не смог поддержать его, вряд ли хоть кто-нибудь во всей православной церкви решится на это.

* * *

За отцом Василием приехали прямо домой, буквально через пять минут после телефонного разговора с Москвой. Священник поцеловал жену, вышел на крыльцо, глянул на серебрящуюся вдалеке Волгу и спустился вниз. И только садясь в милицейскую машину, оглянулся. Ольга стояла у кухонного окна, прижавшись лбом к стеклу, и что-то шептала.

Допрос вел сам Ковалев. Он абсолютно спокойно выслушал все, что рассказал ему священник, и лишь в конце мягко поинтересовался:

– Вы лично видели, как по коридору протаскивали трупы?

– Нет, но я слышал характерный шум. И потом, Павел Александрович, когда я полз к выходу, пол весь был залит кровью. И я от этого не откажусь ни за что.

– Да ради бога, – насмешливо скривился Ковалев. – Вот, прочитайте и распишитесь.

– Я хочу сделать заявление, – сказал отец Василий, принимая от Ковалева уже отпечатанный подручным текст показаний. – Вчера на меня было совершено бандитское нападение. Меня вывезли в Красный Бор, и мне только чудом удалось бежать.

– Это уже не ко мне, – отмахнулся начальник милиции. – Зайдите в шестой кабинет и оставьте там свое заявление. Следователя я назначу. – Он ничего не боялся, этот ныне всемогущий местный начальничек.

* * *

Но отец Василий и не думал сдаваться. Он сходил в шестой кабинет, оставил там свое заявление о похищении и сразу же отправился в райадминистрацию. Секретарша пропустила его к Медведеву без долгих разговоров, и отец Василий прошел в кабинет.

Николай Иванович сделал приглашающий жест рукой и продолжил диктовать в телефонную трубку:

– Да, запятая, погиб. Я сказал, погиб при исполнении… да, исполнении… служебных обязанностей. Точка. – Медведев диктовал некролог Тохтарову.

Отец Василий слушал эти насквозь пропитанные ложью слова и ждал. Он знал, что не уйдет отсюда, пока не добьется своего. Медведев закончил и выжидательно уставился на священника.

– Николай Иванович, – начал отец Василий. – Сегодня ночью в изоляторе была настоящая бойня.

– Я знаю, батюшка, – печально кивнул глава администрации. – Погиб Марат Ибрагимович, погибли шесть задержанных, один совсем мальчишечка, я видел бумаги…

– Вас неточно информировали, – покачал головой священник. – Там погибло гораздо больше людей, а главное, без этих смертей можно было вполне обойтись! – Он хотел рассказать, как погиб Тохтаров, но Медведев встал из-за стола и подошел к окну.

– Я знаю, как много вам пришлось пережить, – тихо сказал он, засунув руки в карманы брюк и глядя в окно. – Я как раз туда еду, прямо сейчас. Хотите со мной? На месте покажете, как и что.

* * *

Когда они приехали в изолятор, там уже толпились какие-то мелкие чины из администрации. Отец Василий сразу же кинулся к дверям, но его никто и не думал останавливать. Он прошел внутрь и ахнул. В воздухе еще висел запах гари, но полы были чисты – ни малейших следов ночного побоища, ни единой капли крови. Сзади подошел Медведев.

– Показывайте, отец Василий.

– Здесь же все отмыли! – сразу охрипшим голосом сказал священник.

– Вряд ли, – не согласился Медведев. – Ковалев никому не разрешал сюда войти. Мы, можно сказать, первые.

– Здесь же человек двадцать порезали! Не меньше! Я сам слышал, как они кричали!

– Вы что-то путаете, батюшка, – мягко сказал Медведев. – По спискам здесь всего-то находилось двадцать два человека. Шестеро погибли в результате вооруженного сопротивления. Осталось четырнадцать.

Но отец Василий прекрасно помнил, как ругался Тохтаров: «Куда я восемьдесят шесть человек дену?!»

– Подождите! Здесь должны быть остатки документов! – Священник метнулся к знакомой кладовой, распахнул дверь и… там все было чисто. Впрочем, на полу виднелись остатки сажи, и он даже наклонился, чтобы убедиться в этом, но главного – самих документов, пусть обгоревших, пусть неполных – здесь не было.

– Здесь старые газеты лежали, Николай Иванович, – подошел к ним сзади Ковалев. – Они еще тлели. Я распорядился, чтобы вынесли, во избежание повторного возгорания.

– Вот видите, – мягко улыбнулся священнику Медведев. – Вы бы, батюшка, шли домой да отдыхали, вам после этого кошмара силы восстанавливать надо. Езжайте, я скажу шоферу, чтобы вас довезли.

– Но как же?! – не мог поверить в увиденное священник.

– Ковалев – человек опытный, да и люди у него знающие, квалифицированные. Они обязательно во всем разберутся. Так, Павел Александрович? – повернулся Медведев к Ковалеву.

– Мы уже начали работу, – заверил Ковалев. – Скоро выясним все, до мельчайших подробностей.

Отец Василий вспомнил того мальчишку на исповеди. Как он тогда сказал? «Коваль собирает тех, кто лично на него работать будет… парфеновское место занять хочет… только куда ему?..» – «Ошибся ты, парень, – прошептал священник. – Кому же еще, как не ему, на парфеновское место влезть». Отец Василий развернулся и побрел прочь – здесь ему делать было нечего, потому что на этой территории уже безраздельно правил Коваль.

* * *

Отец Василий шел домой словно пьяный. У него не было мыслей, да и о чем было думать; у него не было чувств, ибо чаша переполнилась, и только слова Иоанна Крестителя настойчиво стучали под черепной коробкой: «Уже и секира при корне дерев лежит, и всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь. Я крещу вас в воде в покаяние, но идущий за мною сильнее меня… он будет крестить вас Духом Святым и огнем…Он очистит гумно свое и соберет пшеницу свою в житницу, а солому сожжет огнем неугасимым…»

– Огнем неугасимым, – повторял и повторял священник. – Да, все так – огнем неугасимым.

Он добрался до своей улицы, не замечая ничего вокруг, вошел во двор и, только когда подошел к крыльцу, услышал сзади себя чьи-то шаги и горячее дыхание. Отец Василий резко обернулся. На него смотрела увезшая его от верной погибели кобылка. Она смотрела на него так, словно спрашивала: «Что, тяжело тебе, отче?»

– Тяжело, милая моя, тяжело, – ответил ей отец Василий. – Не знаю, что и делать. Не слышат, не видят и ничего, кроме чинов и денег, не хотят. Столько людей погибло, а им хоть бы хны.

– Оставьте мертвым погребать своих мертвецов, батюшка, – сказала незаметно подошедшая к нему сзади Ольга и обняла его за плечи. – Пойдемте в дом.

* * *

С этого дня отец Василий ушел в пост и молитвы. Он вставал в три утра, принимал холодный душ и начинал труды. Служил и молился, молился и служил. На время он даже отклонил просьбы о крещении, потому что не чувствовал себя достаточно сильным и чистым. День за днем он сурово усмирял свой гневливый дух, но лишь на пятый день почувствовал, что к нему возвращается прежнее состояние души – легкое, чистое и светлое.

Где-то в эти дни он и заметил за собой слежку. Время от времени в храме появлялся мужичок, явно столь же далекий от мысли о духовном возрождении, как местная администрация о процветании народа. Затем священник несколько раз видел за своим «жигуленком» не слишком настойчивый «хвост». Но, честно говоря, он так не хотел выходить из такими трудами обретенного состояния духа, что просто закрыл на все глаза. «Не хочу! – решил он. – С меня хватит!»

Тогда же ему позвонили из патриархии. Разговор был трудным. Отца Василия дотошно расспросили о недавних событиях, причем у него сложилось такое ощущение, будто с ним работают по какому-то составленному безразличным и малодушным человеком опроснику. Так что он с огромным облегчением положил трубку, когда разговор закончился, и снова приступил к своим трудам.

Несколько раз его вызывали то в прокуратуру, то в УВД, а один раз к нему в храм даже зашел человек из ФСБ. Человек этот сообщил, что с его, отца Василия, сотового телефона был сделан интересующий их звонок, и с видимым удовлетворением услышал в ответ, что телефон у отца Василия похитили уголовники с кличками Батон и Рваный и что отец Василий, как и положено, поставил в известность и УВД, и телефонную компанию. Хотя за набежавшее время переговоров платить все равно пришлось ему.

Тридцать первого августа он почти спокойно принял известие, что по требованию московского начальства областными структурами была сделана детальная проверка законности содержания под арестом двух десятков лиц. И кое-кого по результатам этой проверки выпустили и даже принесли извинения. А тем же вечером к нему зашел Костя.

– Ну что, Миша, оклемался твой дружок-то, – улыбаясь, сообщил он. – Уже глазками вовсю лупает.

У священника потеплело на сердце.

– А Рубцова Толю мы вчера выписали, – продолжил главврач. – Он к тебе еще не заходил?

– Нет.

– Значит, к маме поехал. Мы с ним недавно перекуривали, так сказать, в полное попрание больничного режима, так он все каялся, что маме долго не писал. Ты хоть знаешь, что у него в большом авторитете?

Священник пожал плечами.

– А давай-ка, Мишенька, мы с тобой на рыбалочку зарулим! – с немного натужным воодушевлением предложил Костя. – А то даже Ольга начала беспокоиться. Все в трудах да в трудах, слова лишнего не скажешь.

– Оля? – удивился отец Василий.

– В общем, так. Снасти я приготовил. Еду из дома возьмешь. А лодку я у Петра арендовал. Помнишь такого? – и, дождавшись ответного кивка, завершил: – Сегодня же и поехали. Идет?

Отец Василий задумался. Если даже Ольга решила, что ему нужно сменить обстановку, значит, и впрямь пора. Правда, ему было немного горько, что она не сказала ему это прямо в лицо.

– Ладно, – кивнул он. – Только учти, я пост держу, так что никакого спирта.

– Заметано! – обрадовался главврач. – К девяти освободишься?

– Сегодня даже к восьми, – улыбнулся товарищу священник.

* * *

Они выехали на пристань к девяти вечера. Костя говорил правду, на причале их уже ожидал промышляющий извозом и сдачей лодок в аренду старый речной волк Петр – для своих Петя, а для совсем своих Петюн. Отец Василий кинул на дно моторки рюкзак и уселся рядом, предоставив завершение переговоров и управление Косте.

– Будешь проходить Щучий остров, держись подальше от камыша, там отмель, – отдавал последние распоряжения Петр.

– Да знаю я, Петя, – отбивался от бесчисленных нотаций и советов главврач.

– Вот все вы так говорите, – недовольно покачал головой лодочник. – А мне потом днище ремонтируй! Хорошо еще, если не потопят, тур-рис-ты!

Он произнес это «тур-рис-ты» с таким отвращением, что отец Василий улыбнулся. Он понимал страдания старого рыбака при виде откровенно халатного, любительского отношения к своему старинному, уважаемому промыслу.

Наконец Костя отбился, плюхнулся к мотору и рванул тросик. Двигатель взревел, и лодка, стремительно набирая скорость, помчалась по мягким, округлым речным волнам. Солнце еще не зашло, и немного подсвеченная сбоку волжская вода казалась такой нежной, такой ласковой, что вызывала желание упасть в нее лицом вниз, да так и лежать, ощущая, как нежнейшие волны ласково касаются усталого тела. Отец Василий откинулся спиной на рюкзак и все смотрел и смотрел, как стремительно проносятся мимо мелкие заросшие острова. В этот момент он, пожалуй, снова был счастлив.

* * *

Костя заглушил двигатель минут через сорок, когда Усть-Кудеяр остался далеко позади, а вокруг простирались лишь бесчисленные острова да серебристая, удивительно чистая и прозрачная вода. Они встали недалеко от песчаной отмели, Костя вытащил удочки и сунул одну священнику.

– Сегодня никаких закидушек, – по-хозяйски распорядился он. – Посидим, как приличные люди.

Отец Василий улыбнулся, но возражать не стал. Он получал огромное удовольствие уже от того, что двигатель смолк и можно просто сидеть, наслаждаться тишиной. Отец Василий и Костя закинули удочки, и, хотя рыба не клевала – видно, отъелась за лето, – им все равно было хорошо.

– Ты не переживай, Мишаня, – первым прервал тишину Костя. – Плетью обуха не перешибешь.

– Знаю, – кивнул священник.

– А что до погибших, то, может быть, ты ошибся? Я лично трупы осматривал, все точно – шесть человек, ну, и… Тохтаров.

– Нет, Костя, я не ошибся, – тихо возразил священник. – Там весь пол был кровью залит. Просто их всех вывезли еще часа за два до штурма. А этих шестерых я тоже видел – у самого выхода.

– Знаешь, Миш, человеческая психика штука тонкая. Бывает, такое увидишь, что и в страшном сне не приснится. Конечно, люди всякое говорят, но Ковалев – мужик точный. Он четко все разъяснил, не было в изоляторе никого, кроме тех, что по документам числились. Хотел он задержать и остальных, да только человек тридцать парфеновцев пронюхали – и в бега! Документы-то лишь на двадцать два человека.

– Я знаю, – вздохнул отец Василий. – Я видел, как другие документы сгорели. И потом, ты же помнишь, Тохтаров цифру называл… Помнишь? Восемьдесят шесть человек.

– Знаешь что, дорогой товарищ! – рассердился Костя. – Ты ничего уже не изменишь! И нечего себе душу травить! Ты, конечно, прав: Ковалев на самом деле сволочь. Мне рассказывали, он, перед тем как комиссия из области прикатила, даже здание наново оштукатурил. Но дело-то не в Ковалеве!

– Что ты хочешь сказать?

– Что никому эти дела не интересны, – развернулся к нему лицом Костя. – Ты думаешь, сюда из области дураки приехали? Черта с два! Ты что думаешь, они свежей штукатурки не видели или жалоб от родственников не получали?! О-го-го! Еще как получали! Но промолчали ведь!

– Да, я знаю.

– И правильно сделали! – неизвестно кому, священнику или себе, начал доказывать Костя. – Потому что нет трупов – нет и убийств! А многие даже и не числились в задержанных – ни ордера из прокуратуры, ни даже ведомости на паек! – разгорячился Костя. – Ты же сам напомнил, как Тохтаров об этом рассказывал!

– Да, конечно, – кивнул отец Василий.

– Ну, и чего ты хочешь?! – закричал Костя. – Чего?! Чтобы и твой труп где-нибудь на дне Волги с привязанной к ноге железкой болтался?! Ты этого хочешь?! Нет, ты скажи!

– Нет, – покачал головой священник. – Я просто хочу справедливости.

– Поздно, – буркнул себе под нос Костя и неожиданно тяжело вздохнул. – Если так посмотреть, то Ковалев своей цели уже добился. В области его заметили, он у них сейчас на хорошем счету. Чего ему еще надо?

– Он хочет парфеновское место занять, – пояснил отец Василий.

Костя остолбенел. Он долго переваривал новую информацию, а потом как-то устало махнул рукой и обхватил голову руками. Некоторое время он так и сидел, а потом снова развернулся к священнику.

– Тогда он и этого добился, – сказал он. – Все верно. Усть-Кудеяр теперь под ним. А все бандитские связи у него давно в руках. Поэтому, Мишаня, дыши глубже, а икру мечи реже.

Постепенно оба немного успокоились и вспомнили, что в последнее время Парфен сторонился бандитских методов и братву присылал скорее как исключение, чаще действовал через тех же ментов. Так что Ковалев, в общем-то, пришел на хорошо подготовленную почву, и то, что раньше его люди делали для Парфена, теперь точно так же будут делать для него. Вот и все. И хуже всего во всей этой истории то, что никто ничего не может поделать. Как и во всяком маленьком городке, все знали всё, и никто ничего не делал.

– Свято место пусто не бывает, – подытожил Костя.

– Если бы свято, – не согласился отец Василий. – Они же на этом месте будущий ад создают! Своими собственными руками!

* * *

Наступил сентябрь. Детишки пошли в школу, а бригадир строителей Петрович наконец-то завершил отделку летней кухни. «Как раз к зиме», – шутила Ольга. Отец Василий съездил в Красный Бор и нашел хозяина кобылы, тот пил и все никак не мог собраться и приехать за своей лошадкой. А отцу Василию, как ни странно, обратную транспортировку не дозволял.

– Стрелка у меня шибко пугливая, – объяснил мужик. – Да и старая уже. Сдал бы на мыловарню, если бы была.

Непонятно, что он хотел этим сказать, но приезд все откладывался и откладывался, и лошадка по имени Стрелка в поповском доме прижилась и чувствовала себя абсолютно свободно – утром уходила пастись к роще у речки Студенки, а вечером, ровно в девять, как по часам, снова появлялась во дворе.

Деятельность самозваного «комитета» стремительно заглохла. Никто ничего не требовал и даже не просил. И только матери и жены беззаконно арестованных продолжали ходить в храм и молились, молились и молились. К священнику несколько раз приходили родственники тех, кто бесследно исчез, но отец Василий не мог сказать почти ничего. И только матери белобрысого паренька он точно сообщил: да, видел; да, разговаривал; да, он был жив. Но где ваш сын сейчас, не знаю.

Ковалев чувствовал себя все увереннее. Начальник милиции явно набирал силу, и в нем все чаще чувствовался тот, кого белобрысый паренек на исповеди в изоляторе назвал «Коваль». А однажды он даже собрал конференцию по вопросам сохранности имущества, куда практически силком согнали всех предпринимателей города.

Не забыли и отца Василия. Священник идти не хотел – не считал нужным. Он прекрасно знал, что там произойдет. Сначала будут пугать растущей преступностью, потом сделают акцент на технических средствах защиты или использовании наемной охраны, а потом широко разрекламируют какое-нибудь свежеобразованное ООО, в котором – вот удача! – как раз есть то, что нужно для безопасности отечественного предпринимательства. Вот только контрольный пакет в этом ООО будет принадлежать или самому Ковалеву, или одному из его людей. Так или почти так делали все: и Парфен, и ребята из налоговой с их манией поддержки только определенной марки кассовых аппаратов, которые, как на грех, можно было купить только в одном месте, и даже сам Николай Иванович Медведев не брезговали-с.

И все-таки отец Василий туда пошел, он и сам не смог бы потом объяснить, зачем, может быть, для того, чтобы еще раз посмотреть в глаза Ковалеву. Посмотрел… Глаза как глаза. А в остальном все было именно так, как он и предполагал. И преступностью пугали, и на технические средства налегали, и магазинчик, в котором можно приобрести все эти чудеса западной техники, настойчиво так присоветовали. Отец Василий с трудом досидел до конца и поехал домой.

* * *

Двор встретил священника тишиной. Не стучали по причине временного отсутствия материалов строители, никто не пел на крыше блатных песен, и только Стрелка сразу же кинулась ему навстречу, издавая странный тревожный храп.

– Что ты, Стрелка? – протянул к ней руку отец Василий. – Что ты? Это же я.

Но кобыла не давалась и отбегала то к крыльцу, то к новеньким свежепокрашенным воротам. Отец Василий и сам встревожился и, после второй или третьей безуспешной попытки поймать Стрелку, взбежал на крыльцо и быстро прошел в дом – Ольга должна была знать, что стряслось с животиной.

Он толкнул дверь кухни, но здесь было пусто.

Отец Василий кинулся назад и пробежал по комнатам, но везде было тихо и как-то неуютно.

Он выглянул на задний двор, но сарай был заперт, а утоптанная строителями площадка пуста.

И тогда зазвонил телефон. Отец Василий на секунду остолбенел. Это звонил не его телефон – совсем иной тембр.

Он метнулся на звук и источник обнаружил в прихожей, на полке встроенного шкафа. Это был маленький аккуратный мобильник. Уже предчувствуя ужасное, священник неотрывно смотрел на телефон и не мог заставить себя взять его в руки.

Телефон звонил и звонил, и тогда он решился.

– Отец Василий? – спросил пропущенный через спутник знакомый вкрадчивый голос.

– Да, Батон, это я.

– Слушайте меня, батюшка, внимательно. Ваша супруга у нас и чувствует себя неплохо. Вы слушаете?

– Да, – моментально охрипшим голосом ответил священник.

– Мы как-то нехорошо в прошлый раз расстались. Так вот, чтобы исправить это досадное недоразумение, я приглашаю вас в гости повторно. Вы понимаете, о чем я?

– Понимаю.

– Меня не волнует, как вы это сделаете, но сегодня же вечером, не позднее одиннадцати ноль-ноль вы вместе с Бухгалтером будете стоять на стоянке автомашин, что недалеко от вашего дома. Вы понимаете?

– Я понимаю. Но с чего вы решили, что я смогу?

– Мы располагаем неопровержимыми – вы слышите? – не-опро-вержи-мыми сведениями, что вы имеете к нему гораздо более близкое отношение, чем пытались представить.

В трубке послышался хрип. Отец Василий потряс трубку, и тогда из нее послышался другой голос, тоже знакомый. Это был Рваный.

– Слушай меня, поп! – прорычал бандит. – Не придешь, я лично твоей мочалкой займусь! Ты все понял? Не слышу!

– Да, Рваный, я тебя понял.

– То-то же!

Связь прервалась, и отец Василий рухнул на табуретку там же, где и стоял. Он не представлял, что будет делать. Да, он знал, со слов Коробейника, кто такой Бухгалтер. Но он понятия не имел, почему бандиты решили, что он имеет к Парфенову гораздо более близкое отношение, чем говорил. Это никогда не было правдой!

– Черт! – ругнулся он. – Что же мне делать? – и тут же устыдился, что призвал на помощь не того, кого следовало.

Мысль о том, что Олюшка находится в руках Рваного, была так ужасна, что он гнал ее от себя изо всех сил. Он понимал, что будет просто парализован страхом, если позволит себе думать об этом. Но знание того, что он слишком халатно и по-детски легкомысленно отнесся к однажды замеченной слежке за собой, было при нем, и с этим знанием он ничего не мог поделать.

Священник попытался проанализировать ситуацию, но сразу же понял, что она проигрышна в принципе, с какого бока ни посмотри. У них – все, у него – ничего. Да и где он возьмет им этого долбаного Бухгалтера?! И обратиться-то не к кому!

«Ковалев? – метался он. – Нет! Не помощник! ФСБ? Я там никого не знаю, а сами они не пошевелятся… по крайней мере пока четкий приказ не получат. Тогда кто?» Священник еще пытался механически перебирать разные варианты, но где-то там, внутри, он уже знал, что единственный человек в Усть-Кудеяре, способный если не помочь, то хотя бы дать дельный совет, это Санька Коробейник.

Отец Василий выскочил во двор, отпихнул Стрелку и кинулся к машине. Через пять минут он уже влетел во двор районной больницы.

Батюшка быстро нашел отделение для желудочников, отпихнул сидящую на вахте медсестру и кинулся открывать и закрывать двери палат. Та, в которой лежит Санька, должна быть одноместной – это он помнил. Но Коробейника нигде не было.

– Где одноместная палата?! – прорычал он на едва поспевающую за ним медсестру.

– Так она на втором этаже, батюшка, – растерянно ответила медсестра. – Куда вы?! Туда нельзя!

* * *

Коробейник лежал прикрыв глаза, не спал. Едва отец Василий распахнул дверь, Санька приподнял голову и вперился в гостя острым наблюдательным взглядом.

– Саня! – кинулся к нему священник, чувствуя, как мелко трясется ослабленное длительным постом тело. – Помоги!

– Говори, – ровно ответил Коробейник, так, словно у него не было нервов вообще.

– Жену у меня украли! – не выдержав, зарыдал отец Василий. – Требуют Бухгалтера взамен! Но я-то знаю, что это – не выход! Что делать, Санька?! Что делать?!

– Во-первых, заткнуться, – спокойно порекомендовал Коробейник. – И во-вторых, успокоиться. Что ты трясешься, как баба?

– Она у меня одна, – утер слезы священник. – Больше никого… и… она беременна.

– Понимаю. – Коробейник напрягся и, весь перекосившись от боли, привстал. – Мне нужна одежда. У тебя дома что-нибудь, – он покосился на поповскую рясу, – гражданское есть?

– Найду! – кивнул отец Василий. – Но ты же ранен.

– Я все равно завтра сваливать собирался. Ты на машине?

Дверь в палату приоткрылась, и в щель просунулось полное, испуганное лицо медсестры.

– Извините… вам…

– Выйдите, пожалуйста, – жестко распорядился Коробейник, и медсестра снова исчезла.

– Так ты на машине? – повторил вопрос Коробейник, сползая с кровати. – Помоги встать.

– Конечно, – ответил отец Василий. – Что ты собираешься делать?

– Кто тебе звонил, знаешь?

– Батон и Рваный.

– А-а, – протянул Коробейник. – Туляки. Хорошо на оружии поднялись. Но этих ты не бойся, это – шушера, главные пауки пока еще не светились.

– Что делать думаешь? – повторил свой главный вопрос священник.

– Ну уж Бухгалтера точно не отдам. Он мне и самому нужен.

– А как же тогда? – не понял священник.

– Сегодня я – Бухгалтер, – усмехнулся Коробейник. – Пойдет? – И, поймав недоуменный взгляд друга, добавил: – Ты не боись, они его в лицо не видели, это я тебе говорю, а я в тему хорошо въехал, секу, почем опиум для народа. Пошли. Кстати, об опиуме. У тебя обезболивающие дома есть?

* * *

Они прошли мимо сторожевого поста дежурной медсестры, обнявшись, как родные. Бедная женщина попыталась что-то сказать, но натолкнулась на необычайно жесткий взгляд Коробейника и впервые, наверное, в своей жизни промолчала.

– Как ты собираешься это провернуть? – спросил отец Василий, чувствуя в груди почти забытую дрожь особого возбуждения. – Почем знаешь, что им нужно от Бухгалтера?

– А чего тут знать? Бабки им нужны.

– И что?

– Ты, я вижу, Мишаня, на своей цивильной службе совсем размяк, – кривясь от боли, засмеялся Коробейник. – Небось и пузо уже отпустил? Отпустил?! Признавайся!

– Подожди смеяться, Санек, я ведь серьезно спрашиваю.

– Война план покажет, – уже серьезнее ответил Коробейник. – Задача у нас простая – быстро прийти, забрать твою супругу целой и невредимой и тихо уйти. Так?

– В общем, так.

– Не в общем, Мишаня, не в общем. Только так!

Они подошли к машине отца Василия.

– Главное, Миша, вот что, – совсем уже серьезно сказал Коробейник. – Я, как видишь, немного не в форме. Поэтому клешнями махать придется тебе. И ты, родимый, уж постарайся, не подведи меня, старика. А про принципы свои новые, – продолжил он, садясь в машину, – ты на время забудь. Не та ситуация, чтобы отморозков жалеть.

Отец Василий вздохнул – Санька попал в самую точку.

– И нечего мне вздыхать! – резко и как-то зло одернул его Коробейник. – Как там у вас говорится? «Блажен, кто положит жизнь за други своя». Верно?

– Верно, – священник завел машину и тронулся с места.

– Вот так и держать!

* * *

Отец Василий быстро заехал в аптеку, приобрел хаотичный на первый взгляд набор лекарств и подъехал к дому еще до того, как село солнце. Санька тут же составил себе и принял внутрь адскую смесь и принялся разбирать поповский гардероб, пытаясь подобрать что-то отвечающее представлениям стандартного бандита о Бухгалтере.

– Нет, не тот у тебя прикид, Мишаня, – вздыхал он. – Не тот. Ну да ладно, не умом, так нахрапом возьмем! Будем считать, что ты меня застал врасплох, в домашнем… Так, а вот эта кофточка пойдет.

– Она женская, – предупредил отец Василий.

– Тем лучше, – усмехнулся Коробейник. – Если заметят, пару секунд они на этом точно потеряют. Оружия у тебя в доме, разумеется, нет?

– Разумеется.

– Тогда заедем в одно место.

Отец Василий тревожно поглядывал на часы, но, когда они собрались, до одиннадцати оставалось еще двадцать минут.

– Все, – махнул рукой Коробейник. – Теперь за стволами. Некогда сопли жевать.

Они быстро смотались в лесок на той стороне Усть-Кудеяра, и Санька надолго исчез в одному ему известных кустах, а отец Василий сидел в машине и думал. То, что Коробейник прямо участвует в бандитских делах, он видел, и он не мог его за это винить. Такова специфика их прежней работы, как никакая другая связанной с насилием. Многие из них кончили этим. И все-таки где-то внутри он слабо надеялся, что все не так, что Санька выполняет какое-то суперсекретное задание и на самом деле он свой. И тут же одергивал себя, слишком сладенькой и слюнявой была бы такая сказочка для взрослых. Одно он видел ясно и отчетливо: Санька остался его другом. Чем бы он там ни занимался.

Когда Санька вышел из лесочка, он тащил с собой небольшой, но увесистый чемодан. Попросил священника открыть багажник и аккуратно уложил свою ручную кладь. Но отец Василий видел, что Санька словно отяжелел.

– Уже экипировался? – спросил он.

– А как же! – Коробейник сел на пассажирское сиденье. – Погнали!

* * *

Ровно в одиннадцать они остановились на указанной Батоном стоянке. Вокруг не было ни единой машины, и отец Василий ощутил смутную тоску, словно он бездарно опоздал, и на этот раз уже навсегда. Но прошло не более минуты, и в лесочке через дорогу зажглись фары. Они мигнули раз, другой, священник стронул «жигуля» с места, аккуратно проехал совсем немного и встал прямо напротив спрятанной в лесу машины.

– Ну что, Мишаня, пошли, – толкнул его в плечо Коробейник, и они вышли. – Смотри, базар держать буду я. Ты подпряжешься только в последний момент. Заметано?

– Да.

Они прошли и встали прямо перед фарами, демонстрируя свои лица. Отец Василий слегка поддерживал Коробейника под локоток, а Санька шел тяжело, вразвалку, изображая из себя немного избалованного жизнью, лишь случайно вляпавшегося в историю человека.

– Стоять! – приказали из темноты, и они встали.

– Кто Бухгалтер?

– А ты, что ли, не видишь? – раздраженно отреагировал Санька. – Я что, на попа похож?

– Садись в машину.

– Не пойдет, – покачал головой Санька. – Я этому, – кивнул он на священника, – обещал, а я за свои слова ответ всегда держал.

– Сначала мы с тобой перетолкуем, а уж потом посмотрим, что с этим делать.

– Идем перетолкуем, – вышел из света фар и сразу же пропал в темноте Санька. – Ну, иди сюда, я жду.

У машины явно наступило замешательство, но потом один все-таки отделился и шагнул туда, где должен был стоять Коробейник. Минуты две ничего не было ни видно, ни слышно, но потом оба появились у машины, а еще через минуту Санька махнул священнику рукой:

– Иди сюда, поп.

Отец Василий подошел. У машины стояли трое незнакомых мужиков, но ни Батона, ни Рваного среди них не было.

– Сядешь спереди, – распорядился один, и отец Василий, не глядя на Коробейника, отправился на переднее пассажирское место. – А ты с нами, сзади, – показал рукой на дверцу мужик и забрался в машину первым.

Водитель добавил оборотов, машина тронулась и, качаясь на бесчисленных кочках, пошла через лес. Отец Василий попытался сообразить, куда они едут, но никаких строений в том направлении он не помнил. Плохо! Если базар начнется в лесу, он почти со стопроцентной вероятностью там же и закончится – братской могилой на троих… или сколько там получится. Хотя Бухгалтер им нужен не за этим. Значит, на двоих.

Однако вскоре машина пошла ровнее, и через пару километров они подъехали к тускло освещенному одноэтажному зданию административной архитектуры, одиноко стоящему среди полей. Это могло быть что угодно: от метеостанции до опытной сельскохозяйственной лаборатории.

Отец Василий дисциплинированно дождался, когда его пригласят выйти, и с опущенной головой побрел вслед за вожаком и Санькой. Сейчас он должен оставлять впечатление человека, парализованного ужасом и плохими предчувствиями. Впрочем, притворяться ему почти не приходилось.

Их провели по небольшому коридору и подтолкнули в одну из открытых настежь дверей. Отец Василий огляделся. Ольги здесь, понятное дело, не было. А кроме тех троих, что привезли их сюда, в комнате сидели еще трое: Рваный, Батон и приземистый крепкий мужик с тусклым взглядом.

– Ну вот мы и встретились, попик! – удовлетворенно заржал Рваный. Он и здесь не мог усидеть на месте и беспрерывно ерзал на оседланном задом наперед стуле.

– Это ты, что ли, Бухгалтер? – с нескрываемым интересом уставился на Коробейника Батон.

– Я.

– Чем докажешь?

– Тебе, Батон, я доказывать ничего не буду. Был бы здесь не ты, а Лось, тогда поговорили бы. А с тобой о чем мне базарить?

Батон опешил.

– Ты что, Лося знаешь?

– Лично не видел, а дела совместные вел, – пожал плечами Коробейник. Он сделал это с таким чувством собственного достоинства, что священник внутренне ахнул. Да и на Батона сила, исходящая от Коробейника, явно произвела впечатление.

– Ладно, как хочешь, – улыбнулся Батон. – Давай, садись. Поговорим.

– Женщину ему отдайте, – кивнул на священника Коробейник.

– А что тебе до нее? – удивился Батон. – Пусть сам за себя отвечает.

– Пусть, – пожал плечами Санька. – Только, прежде чем базар начинать, я хочу посмотреть, как ты сам за себя отвечаешь.

– Не понял, – привстал со стула Батон.

– Я объясню, – усмехнулся Коробейник. – Обещал бабу отдать – отдай. А я посмотрю.

Батона перекосило. До этого самого момента предельно вежливый и даже интеллигентный, он в один миг стал другим.

– Не много ли на себя берешь?

– Нормально, – не шелохнулся Санька. – Парфен претензий не имел.

– Парфен – покойник! – заорал Батон. – Теперь я тебе буду говорить, что делать!

– Не с того ты конца начал, Батон, – улыбнулся Коробейник. – Сам посмотри: ты сидишь, а я стою. Бабу обещанную представить не можешь, отношения со мной портишь. Это тебе Лось поручал или другое что?

– Не твоего ума дело, что мне Лось поручал! – зло ответил Батон, но пыл умерил. – Рваный! Принеси стулья!

Рваный недовольно поднялся и побрел в коридор. Он прошел совсем близко от отца Василия, так, чтобы наверняка задеть его плечом, и священник, подыгрывая, предупредительно отступил в сторону.

Батон встал со стула и отошел к окну. Он был в бешенстве, но показывать этого больше не хотел, понимал, что это неумно.

Вернулся и с грохотом поставил стулья на середину комнаты Рваный. Отец Василий с тоской подумал, что Ольги здесь может и не быть.

– Садись, Бухгалтер, – снова повернулся к ним Батон. – Чего ты хочешь? Бабу? Будет тебе баба. Рваный, приведи.

Рваный скривился, но вышел. Отец Василий напрягся.

– Стулья? Вот они, садись. Что еще? А?

– Сейчас объясню, – Санька взял стул и отошел с ним в сторону, так, чтобы видеть всех.

В коридоре послышалась возня, и отец Василий обернулся. В двери показалась Ольга. Она не была связана, но бледное лицо и тревожные глаза говорили сами за себя. Священник протянул руки, но Рваный потащил ее в сторону, искоса поглядывая на Батона, – попа он за человека вообще не держал.

– Отдай попу, – мрачно распорядился Батон, и Рваный неохотно подтолкнул Ольгу к мужу.

– А теперь пусть они уходят, – потребовал Санька.

Отец Василий тревожно глянул на друга.

– Не-ет! – хищно покачал головой Батон. – Сначала ты со мной…

– Я сказал, пусть уходят! – повысил голос Коробейник.

Отец Василий собрался в один пружинящий комок. Ситуация была абсолютно прозрачной – Коробейник знал, что Батон не выпустит никого, и намеренно обострял ситуацию. Им это было не слишком выгодно, потому что сзади стояли трое бойцов, да и спереди не пацаны сидели.

Батон кивнул, и позади священника почти одновременно щелкнули два затвора. «Пора! – подумал отец Василий. – Что он там телится?!» Но пока сигнала от Саньки не поступало.

– Я ему бабу вернул, – улыбнулся Батон. – А больше я ничего не обещал. Или обещал? – повернулся он к священнику.

Священник напряженно ждал сигнала. Но Санька молчал.

– Ну и ладушки, – ласково проронил Батон. – Рваный, отведи нашу парочку в комнату для гостей, а я тут пока с Бухгалтером побалакаю.

Отец Василий похолодел. Расклад неуклонно ухудшался. Он был повязан едва стоящей на ногах Ольгой, а остаться серьезно раненному Коробейнику одному было равнозначно самоубийству.

– Ладно, я согласен! – громко объявил он, просто чтобы отвлечь внимание на себя, и понял, что одновременно с ним что-то похожее произнес Коробейник.

Батон ошарашенно застыл. Как застыли в недоумении на какие-то доли секунды и те трое, позади, и Рваный, и тот, что притулился в углу. Отец Василий отпустил Ольгу и, резко повернувшись, ударил стоящего позади него бойца кулаком в горло. Боец всхрапнул, но священник не ждал, пока он повалится на пол, и метнулся ко второму. Третьего уже впечатал в стену Санька.

Все происходило стремительно, как на ускоренной киноленте. Едва путь к выходу освободился, священник подхватил Ольгу, и они все втроем вывалились за дверь и помчались к выходу.

– Вперед! – подпихнул их в спины Коробейник. Когда загремели выстрелы, они уже завернули за угол и что есть силы бежали к машине.

Снова начали хлопать выстрелы, но это стрелял Коробейник. Через каждые два-три шага он останавливался, приседал и снова стрелял, не давая бойцам даже нос высунуть из-за угла здания.

– Заводи машину, Шатун! – орал он. – Я их придержу!

Отец Василий запихнул Ольгу на заднее сиденье и кинулся к зажиганию. Коробейник снова выпустил почти целую обойму, поменял пистолет и снова расстрелял почти все, но машина не заводилась – отец Василий никак не мог найти нужные провода. И в тот самый момент, когда она все-таки завелась, он почувствовал, как резко осел передок. «Шины!» – охнул он, но более терять время было нельзя, и отец Василий, едва дождавшись, когда Санька ввалится в салон, тронул с места.

Они отъехали метров на пятьсот, когда заметили, что далеко сзади замаячила пара фар, а импортная тачка уже цепляется дном за пересекающие лесную грунтовку корни. Священник переглянулся с Санькой и остановился. Они выскочили из машины и, поддерживая Ольгу с двух сторон, скрылись за колючими придорожными кустами.

– Подожди, – попросил Коробейник, и отец Василий, думая, что это сказывается Санькина рана, остановился.

– Садись на закорки, – тут же предложил он.

– Нет, подожди, – зашептал Санька. – Их встретить надо. Иначе хана.

– Что значит встретить? – не сразу понял священник, а когда сообразил, Коробейник уже исчез в кустах, выбирая огневую позицию.

– Кто это? – спросила Ольга.

– Друг, – коротко ответил священник. – Ты цела?

– Да. Куда он пошел?

Отец Василий внутренне заметался. Коробейник прямо сказал, что пойдет их «встречать», и это означало, что он расстреляет всех, кто сейчас сидит в салоне… одного за другим. В том, что Коробейник сделает это быстро и не задумываясь, отец Василий не сомневался.

– Что он собирается делать? – снова спросила Ольга, и отец Василий окончательно смутился.

– Он их остановит, – наконец-то нашелся он.

– Как? – удивилась Ольга. В этот момент раздались одиночные выстрелы, и она вцепилась в мужа обеими руками.

Отец Василий напряженно считал: один, второй, третий… целая серия. А потом наступила настолько глубокая тишина, что стало слышно, как лениво шевелится листва на верхушках высоченных осин. Они замерли.

Прошло около двух минут, но Коробейник не появлялся. Ни звука шагов, ни голосов, ни-че-го.

– Подожди меня здесь, – попросил священник жену.

Она еще крепче вцепилась ему в рясу, но потом взяла себя в руки и отошла.

– Иди.

– Сиди тихо, – предупредил он, огляделся по сторонам, стараясь запомнить место, где оставляет жену, и побежал назад, туда, откуда они несколько минут назад с таким трудом вырвались.

Он почти добежал до врезавшейся в густой кустарник машины преследователей, когда снова услышал выстрел и через секунду второй. Выстрелы прозвучали глухо, как сквозь подушку. Отец Василий догадался, что стреляют внутри здания, и подумал, что это почти наверняка Санька.

На всякий случай он подкрался к машине. Дверки были распахнуты, а вокруг лежали вповалку трудно различимые в темноте тела. «Ах ты, горе какое!» – ужаснулся священник тому, во что втянулся Санька.

Со стороны дороги раздался протяжный разбойничий свист. Отец Василий вздрогнул, оглянулся, отошел от машины и, уже никуда не торопясь, побрел навстречу идущему по лесной дороге Коробейнику.

– Ты чего сопли жевал?! – почти сразу обрушился на него Санька. – Сразу надо было их мочить! Как только жену получил!

– Я сигнала твоего ждал, – смущенно признался священник.

– Какой тебе на хрен сигнал нужен?! – возмутился Санька. – Я же тебе специально сказал: клешнями будешь махать сам! Пришлось, блин, всю работу за тебя делать!

– Я бы не стал их убивать, – покачал головой священник. – Ты же знаешь.

– А кто тебя просил убивать? Навернул в челюсть – и прощай, отечество! Чего ты как неживой был?

Некоторое время они шли молча, а потом Коробейник повернулся к священнику и цокнул языком:

– Да-а… Ты и впрямь другим человеком стал. Вроде и силушкой бог не обидел, да только с прежним Шатуном мы бы их сразу, на месте всех ушатали бы.

– Ты что, всех положил? – вместо ответа спросил отец Василий.

– Не всех, не боись! – рассмеялся Коробейник. – Батону, правда, досталось – пару месяцев на коечке проваляется! Не веришь? Пошли, пульс пощупаешь! А Рваный, так тот и вовсе целым ушел – прыткий, зараза!

Священник вздохнул и понял, что ему полегчало, хотя идти и щупать пульс он не хотел.

– С супругой-то все в порядке? – перевел разговор Коробейник.

– Вроде да.

– Хреново, конечно, что Ольгу в это дело втянули, – вздохнул Санька. – Придется ей где-то перекантоваться, пока страсти утихнут.

– А когда, ты думаешь, они утихнут? – с горечью в голосе спросил священник.

– Когда Бухгалтеру на живот утюг поставят, – усмехнулся Коробейник. – То, что не раньше, это я тебе гарантирую. Ладно, хватит об этом, кажется, мы пришли.

Они вытащили Ольгу из кустов и направились по мягкой лесной дороге вперед – где-то там должна была пролегать трасса. Ольга, сотрясаемая мелкой дрожью, жалась к мужу, но молчала. И от этого ее молчания им обоим было не по себе, как будто при них ни за что обидели ребенка.

* * *

Только часа через полтора они вышли на шоссе, но и дальше двинули опять-таки не по трассе, а по бегущей вдоль дороги тропе, приседая и прячась, как только замечали огни проходящих машин.

Ольга быстро устала, но не жаловалась и, только когда они уже около пяти утра переступили порог дома, тихо извинилась и ушла в ванную – воду, слава строителям, Петрович уже подвел. Отец Василий виновато посмотрел ей вслед и отправил Коробейника в сад принимать душ. Когда они уже переоделись в чистое, священник, еще раз убедившись, что с Ольгой все в порядке, повел друга в летнюю кухню.

– Ничего не хочешь рассказать? – спросил священник, ставя на плиту чайник. – А что рассказывать? – усмехнулся Санька. – Что меня со службы списали? Так это ты и сам прекрасно помнишь. Как я со своей медсправкой пытался в ментовку устроиться? Или как полгода на заводе слесарил, а потом два года зарплату не мог выбить? Так ты не на Марсе живешь, знаешь, чай, как это бывает.

– А что дальше было?

– А дальше все просто. Пытались меня и всякие Парфены под себя поставить, но ты же знаешь мой характер. В общем, занял денег – и пошло-поехало.

– Ты что, бизнесмен? – потрясенно уставился на Саньку священник.

– Вроде того, – усмехнулся Коробейник.

– А при чем здесь Парфен? Фамилия твоя новая? Как тебя вообще сюда занесло?

– Парфен мне бабки должен, – серьезно сказал Коробейник. – Сделка-то у нас была вполне легальная, да кто же знал, что так все получится?! Ну, навел я справки по своим каналам, понял, что по закону я своих бабок и через двести лет не увижу, вот и приехал… Бухгалтера этого долбаного искать. У здешней братвы меня и повязали, «до выяснения», так сказать.

– А фамилия? С какой такой стати ты вдруг Чукалиным заделался?

– Ты не поверишь! – рассмеялся Коробейник. – Я права подделал! Грех, понимаю, да только время – деньги, а мои права тю-тю, крылышками махнули. А паспорт до сего дня вон в чемоданчике лежит, вместе с пушкой, можешь посмотреть, пока я добрый.

Отец Василий покачал головой и начал заваривать чай. Получалось, конечно, складно… слишком складно. Он посмотрел на своего боевого друга и вдруг устыдился. Ни разу Коробейник сегодняшний не поступил так, как не поступил бы Коробейник вчерашний, тот самый, что спас ему жизнь, подставившись под бандитскую пулю. И если бы не чужая фамилия в правах, у священника и тени сомнения бы не возникло. Ни в чем.

Он разлил чай по чашкам и тревожно выглянул в окно. Но Ольга, умывшаяся и причесанная, уже деловито хлопотала на кухне – он помнил, что у нее со вчерашнего дня осталось недоваренным варенье.

– Хорошо тебе! – внезапно сказал Коробейник. Он произнес это с таким чувством, что отец Василий опешил.

– А ты что же? – не нашел чего умнее спросить он.

– Знаешь, – отхлебнул Коробейник из чашки. – У меня ведь дом покруче твоего. На летней кухне мебель из испанского дуба, а пригласить некого…

– А ребята?

– Да нет уже, считай, никого, – покачал головой Санька. – Каспер и Дух погибли. Это ты помнишь. Чижа посадили – не тому, кому надо, челюсть сломал. А остальные рассосались как-то. Нет никого. Я пару раз к ротному зашел, а говорить-то и не о чем. У него учебный план, молодняк, а у меня с турками встреча да с партнерами «стрелка». Вот так и живем. Ладно, – поднялся он. – Спасибо, так сказать, за хлеб-соль, а мне пора.

– Что, Бухгалтера пойдешь искать? – искоса глянул на друга отец Василий.

– А чего его искать? Я знаю, кто он, – усмехнулся Санька.

– Да ну? – не поверил отец Василий.

– Вот те крест! – насмешливо перекрестился друг. – Только рано его брать, – покачал он головой. – Есть у меня информация, что не время пока Бухгалтера трясти. Нужно еще немного в засаде посидеть.

Санька встал, и его тут же перекосило от боли.

– Вот всегда так! – засмеялся он. – Пока в деле, ничего меня не берет! А стоит расслабиться… Можно вопрос, Мишаня?

– Конечно, – пожал плечами священник.

– Ты-то каким боком к Парфену стоишь? За каким хреном они этот беспредел учинили? Почему они думают, что ты с этим связан?

Отец Василий на секунду задумался.

– Видишь ли, Санек, – медленно, с расстановкой произнес он. – Парфен-то после той аварии, можно сказать, у меня на руках умер. Да и до того у нас пара интересных встреч была, – он вцепился в еще не просохшую бороду пальцами и завершил: – Я понимаю, что этого мало, но, похоже, где-то сработал испорченный телефон. Помнишь такую игру? Была у нас в детстве… Сказали одно, а услышали другое.

– Ладно, пошли, багажник мне откроешь, чемоданчик свой заберу, – улыбнулся Санька своей открытой, безмятежной улыбкой. – Или, знаешь, припрячь его у себя. Будет повод еще раз к тебе зайти, чайку попить.

* * *

Отец Василий открыл багажник, проводил Саньку долгим, тоскливым взглядом и вернулся в дом. Он не представлял, что будет делать, как сможет обезопасить жену от повторения случившегося. Но Ольга все решила сама – быстро и однозначно.

– Знаете, батюшка, что-то мне здесь неуютно, – подошла она к мужу и внимательно посмотрела ему в глаза. – Вы как хотите, а я к Верке пошла.

– Почему? – спросил отец Василий, пережив мгновенное неконтролируемое замешательство, и тут же почувствовал исходящую от этого слова фальшь.

– А к кому еще? – задумчиво произнесла Ольга. – Можно, конечно, и к Анзору. Но у него и так полон дом, мал мала меньше, обедают в две смены. А у Веры, хоть комнатенка и маленькая, зато спокойно. Я у нее гостила, знаю.

Смысл в предложении был. В том, что Вера примет Олюшку, отец Василий не сомневался. По крайней мере там однозначно будет спокойнее. Конечно, отцу Василию было как-то не по себе от мысли, что он, крепкий, тренированный мужчина, не может защитить супругу, но он понимал, что это в нем просто гордыня говорит – недостойное его сана, мелкое, эгоистическое чувство. Он видел и другое: жена оказалась куда как крепче, чем он думал, и, наверное, если бы она расплакалась или вообще устроила шумную, с битьем посуды, истерику, было бы проще. Но она повела себя в момент настоящего испытания жестко и точно, почти по-мужски.

– Пожалуй, ты права, – после недолгого размышления признал он. – Сегодня пойдешь?

– Прямо сейчас, – решительно поджав губы, сказала жена. – Чего тянуть?

* * *

Весь день священника преследовали сомнения. Еще и еще раз он задавал себе один и тот же вопрос: правильно ли он поступил? Формально в стрельбе был повинен Коробейник. Но отец Василий понимал и другое. Случись ему завтра предстать перед господом, и ему нечего будет ответить. Сказать, не знал, что так получится? Но это будет лукавством, не меньшим, чем Каиново «Я не сторож брату моему…».

«Нет, – убеждал он себя. – Никаким иным способом мне было Ольгу не спасти! Не та публика». Но глубоко внутри он понимал, что это лишь отговорки. Он смалодушничал уже тогда, когда впервые «во спасение» соврал Батону, будто знает Бухгалтера и знает, что тот ему позвонит. Не будь этой первой лжи, не потянулись бы и остальные звенья цепочки, приведшей в результате к пяти трупам сильных, молодых мужчин. Не будь этой лжи – и все решилось бы там, на месте, сразу и навсегда.

Лишь с огромным трудом он довел утреннюю службу до конца и, чтобы сделать хоть что-нибудь, позвонил Косте.

– Привет-привет, Миша, – холодно отозвался из телефонной трубки товарищ. – Ты что же это у меня в больнице свои порядки наводишь?

Отец Василий хотел объяснить, но понял, что тогда ему снова придется врать, а ложью он был сыт по горло.

– Прости меня, Костя, – только и попросил он.

– Между прочим, я в твою церковь со своими порядками не суюсь.

Отец Василий снова хотел сказать, что храм не его, а божий, но не поддался греху противоречия и просто извинился еще раз.

– У меня вся воспитательная работа с персоналом к чертовой матери полетела! – повысил голос Костя. – Пришел, видите ли, мой лучший друг, отпихнул медсестру, вытащил тяжелого послеоперационного больного из кровати и увез в неизвестном направлении! Это, по-твоему, порядок?!

– Нет, разумеется, еще раз прости. – Ладно, хватит об этом, – внезапно прервал себя Костя и сердито добавил: – А то я, как думать об этом начинаю, все просто из рук валится! Как там твой пост – продолжается? Или, может быть, заедешь?

– Заеду, конечно, Костя, о чем разговор? – ответил отец Василий, получил одобрительное «ну то-то же», положил трубку и тихо, немного истерично засмеялся – Костя был неисправим.

* * *

Этим же вечером все духовные труды отца Василия полетели – не будем называть к какой матери. Они с Костей надрались до такой степени, что чуть не пошли искать женщин. Точнее, женщина срочно понадобилась главврачу, а священник настойчиво предлагал тут же провести обряд обручения, буде найдется особа, действительно достойная его лучшего друга.

– Делай, как я, Костя, – хлопал главврача по спине широкой ладонью отец Василий. – Посмотри, какую я себе нашел! Золото! Изумруд! Пальма палестинская!

– А где ты такую нашел? – с трудом удерживал голову Константин.

– Эх, братишка! – вздыхал священник. – Олюшка одна такая.

– Жаль, – пытался развести руками в разные стороны главврач, но едва отрывал их от края стола, как терял опору и падал лицом в рассыпанную по всему столу рыбью чешую.

В поисках то ли истины, то ли женщины они даже вышли на улицу, но там друг друга потеряли, и отец Василий, поискав товарища в ближайших кустах, вспомнил, что Ольгу нельзя заставлять волноваться, перешел на автопилот и побрел домой.

* * *

Конечно же, Ольги не было дома, ни в этот вечер, ни на следующее утро. Жена отца Василия всегда приводила задуманное в исполнение и теперь жила в небольшой Веркиной комнатке, в частном одноэтажном доме на противоположном конце Усть-Кудеяра. А у отца Василия началась безрадостная холостяцкая жизнь.

Он просыпался в пустой постели, брел принимать душ и готовить простенький завтрак, затем шел в храм и проводил утреннюю службу, а в обед торопился домой, чтобы проследить, как там управляются строители.

Они, разумеется, управлялись. Он им платил, и этого в безработном, затихшем в безвременье Усть-Кудеяре было достаточно. Бригада быстро перешла на отделочные работы внутри дома, и он, в конце концов, отдал Петровичу ключи и даже перестал приходить на обед – видеть свой дом пустым никакого желания не было.

Нормальная работа храма восстановилась, и прихожане, привыкшие было к тому, что службы нет-нет да и срываются, почти как в соседнем Желтокаменске, снова начали приходить в храм ежедневно и сверять часы по началу богослужений.

Наверное, единственное, что по-настоящему радовало отца Василия в эти дни, была преданная любовь так неожиданно привязавшейся к нему Стрелки. Кобыла встречала его со службы радостным ржанием и ластилась, как собака, выпрашивая кусочек рафинада. Вообще, Стрелка оказалась ужасно любознательна и совала свою теплую, губастую морду во все, что происходило вокруг, только строительный шум ее раздражал, и, как только появлялся Петрович со своей бригадой, она, издавая трубные звуки и выражая крайнее недовольство, удалялась на привычное пастбище к речке Студенке.

Хозяин лошади, несмотря на клятвенные обещания, все не появлялся, и отец Василий даже начал подумывать, не съездить ли к нему еще раз. Хотя, если честно, мысль о том, что однажды кобыла не встретит его тихим, ласковым ржанием, была ему неприятна. Настолько неприятна, что как-то он даже подумал, а не выкупить ли ему Стрелку насовсем. Пока он не знал о содержании лошадей в домашних условиях почти ничего: ни сколько сена ей потребуется на зиму, ни нужна ли ей конюшня и подойдет ли для этой цели сарай. Но чувства, которые он испытал, прикидывая, как справиться с такой задачей, были самые теплые.

* * *

Где-то в эти дни ему и позвонили из обладминистрации. Новый заместитель губернатора Сергей Сергеевич Воронков, не так давно начавший курировать связи с представителями конфессий, любезно поздоровался и поинтересовался, как идут дела.

– Спасибо, Сергей Сергеевич, – несколько удивленно поблагодарил заместителя отец Василий. – Хвала господу, сейчас проблемы поуладились. В теплоцентраль нас врезали.

– Я не об этом, – мягко остановил его Воронков. – Я про этот неуместный конфликт, в который вас втянул Ковалев.

Священник ошарашенно замер. До этого дня областные структуры происходящим в Усть-Кудеяре интересовались только в меру служебного долга.

– Я звоню прежде всего для того, чтобы заверить вас: областная администрация в стороне не останется, – продолжил заместитель. – С церковью у нас давние и плодотворные отношения, можно сказать, дружба, и мы, разумеется, не позволим Павлу Александровичу катить на вас бочку.

Простонародное «катить бочку» в конце исполненной благородного негодования речи выглядело столь нелепо и вульгарно, что священника передернуло. Но от комментариев он благоразумно отказался. Сергей Сергеевич сделал еще несколько телефонных реверансов, чуть ли не поклялся в вечной преданности, сказал что-то еще столь же нелепое, типа «вы у нас все-таки не кришнаиты какие-нибудь», и завершил беседу несколькими общими фразами.

Потрясенный священник долго не мог прийти в себя, но потом задумался. Подобные звонки никогда не бывают беспочвенными – это он знал. А значит, прямо сейчас затевается нечто, способное если и не потрясти православный мир Усть-Кудеяра до основания, то по меньшей мере нанести ущерб отношениям церкви и власти. Понятно, что в области этого не хотели, и такой звонок мог быть своеобразным «алиби» областной администрации, если что-то пойдет не так. Было очевидно, что в Усть-Кудеяре готовится против отца Василия что-то мерзкое, к чему губерния никакого отношения иметь не хотела, хотя обо всем знала, и опять-таки, судя по звонку, не препятствовала. Насчет «мы не позволим» отец Василий иллюзий не питал – обязательно позволят, иначе и разговора этого не состоялось бы.

И уже вечером того же дня отец Василий убедился, как верно он оценил ситуацию: «мерзость» действительно готовилась. Храмовый сторож Николай Петрович пришел на службу пьяный вдрызг и, роняя крупные хмельные слезы на отглаженную рясу отца Василия, упал священнику на грудь.

– Я им ничего не сказал, батюшка! – прорыдал он. – Меня не запугаешь!

– Кто вас пугал, Николай Петрович? – ответил на объятие священник. – Кто и чего от вас хотел?

Оказалось, Николая Петровича шесть часов продержали в ментовке, выясняя, куда именно и в каком количестве делся пиломатериал, лежавший в прошлом году на храмовой территории.

«Мерзавцы!» – заскрежетал зубами священник. Он уже все понял. Сложилось так, что патриархия сама разбиралась в своих внутренних проблемах, почти не приглашая власти ни к ревизорской, ни к следственной работе. За исключением, пожалуй, тех случаев, когда случались кражи – тут без помощи «внешних сил» обойтись было сложно. И в милиции к этому разумному принципу, как правило, относились с должным уважением. Тем более что законопослушность православной церкви известна давно и разве что в поговорку не вошла.

Единственной причиной, по которой Николая Петровича могли продержать столько времени на положении то ли свидетеля, то ли соучастника, могло быть желание напустить дыму, дабы создать видимость, что и без огня не обошлось. Так сказать, подготовить народ. Старый, проверенный десятилетиями трюк. И это означало, что «телега» в Москву уже скорее всего ушла и отцу Василию нужно снова готовиться к приезду ревизоров.

Отец Василий проверок не боялся. Все пиломатериалы, лежавшие на территории храма, разошлись в точном соответствии с документами. Что, кстати, и подтвердила последняя ревизия. Но все одно, дурно пахнущие поползновения Павла Александровича Ковалева его раздражали. Он, как мог, успокоил и отправил домой спать заливающегося пьяными слезами Николая Петровича, попросил диакона Алексия отстоять ночь вместо него и провел небольшой инструктаж со своей бухгалтершей Тамарой Николаевной. Ничего большего делать и не следовало.

А когда священник, как всегда пешком, возвращался домой – мимо автостоянки, шашлычной, поста ГИБДД, его остановил начальник поста капитан Белов.

– Там к вам приехали, батюшка, – со значением посмотрел он в глаза отцу Василию.

– Кто? – удивился священник. Капитан никогда не проявлял к нему такой предупредительности.

– Ковалев и монах какой-то.

«Смотри, как оперативно сработано! – подумал отец Василий. – Уже приехали». Он не знал, с кем именно приехал начальник местной милиции – с кем-то из области или из самой Первопрестольной, но это было и неважно. Он благодарно кивнул Белову, ускорил шаг и вскоре входил в свой двор.

У ворот сверкала в лучах заходящего солнца ковалевская «Ауди», а рядом, на пару смиренно сложив руки на животе, действительно стояли сам Павел Александрович и неизвестный отцу Василию служитель божий. Был он с виду строг, сух и неприступен.

«Спаси и сохрани!» – прошептал отец Василий, широко улыбнулся и направился навстречу.

– Ну, вот и батюшка пришел, – доброжелательно улыбнулся Ковалев. – Можно и попрощаться. Я же говорил, он должен скоро объявиться. – Ковалев кинул взгляд в сторону отца Василия, быстро сел в машину и, дав задний ход, в считанные секунды скрылся от взыскующего взора священника в туче поднятой пыли.

– Здравствуйте, отец Василий, – внимательно посмотрел ему в глаза ревизор. – Зовите меня отцом Александром. Где мы сможем поговорить?

* * *

Разговор предстоял долгий и трудный. Отец Василий благожелательно предложил гостю помыться с дороги да разделить вместе с ним вечернюю трапезу и, когда проверяющий столь же благожелательно отказался, провел его в летнюю кухню.

Отец Александр сразу и абсолютно ясно дал понять, что финансовые дела храма его интересуют постольку-поскольку – он займется ими в свободное от основной задачи время, – и предложил прояснить ситуацию с Ковалевым. Отец Василий понимающе кивнул и начал.

Отец Александр слушал внимательно, не прерывая и ничего не комментируя, изредка прихлебывая приготовленный отцом Василием крепкий чай. И лишь когда отец Василий рассказал все, что счел возможным рассказать, начал задавать вопросы. Он спрашивал настолько точно и по существу, что отец Василий даже насторожился. У него не возникало никаких сомнений – перед ним профессионал высочайшего класса!

За окном легла на землю глухая сентябрьская ночь, уже несколько раз подходила и заглядывала в открытое настежь окно заинтересованная чаепитием и явно выклянчивая кусочек сахару любознательная губастая Стрелка, а вопросы все не кончались: и простые, и с каверзой, и перекрестные, и с «двойным дном». Порой отца Василия так и подмывало спросить: «А где вы, отче, прежде работали? Случайно, не в МУРе?» Но он сдерживался.

– Ну что ж, – серьезно сказал отец Александр, когда и его вопросы подошли к концу. – Картина мне в целом ясна. Но боюсь, что вы недооцениваете сложность ситуации.

Отец Василий насторожился. Но отец Александр и не собирался рассказывать все и сразу.

– Скажите, отец Василий, – безо всякого перехода спросил отец Александр. – Вы не думали о смене рода занятий?

Отец Василий оторопел. «Меня что, изгоняют?!» – метнулась дикая, разрушительная мысль.

– Я понимаю, – продолжил отец Александр. – Вам может показаться странным, что я об этом заговорил, но, поверьте, этот вопрос далеко не праздный.

– Я не понимаю, – пробормотал отец Василий. – Чем… Что… Почему вы об этом спрашиваете?

– Не надо отвечать сразу, – успокаивающе выставил вперед сухую изящную ладонь отец Александр. – Ответите завтра.

В лицо отцу Василию ударила кровь, и в этот момент Стрелка тревожно всхрапнула. Именно так, как в тот день, когда Ольгу… Священник метнулся к окну.

В легком отсвете кухонной лампы виднелась человеческая фигура и кружащая вокруг нее кобыла. Фигура метнулась по направлению к летней кухне, и отец Василий на долю секунды ясно увидел перекошенное, напряженное лицо. Это был Рваный!

Не отдавая себе отчет в том, что делает, он отшатнулся назад, и в тот же миг хлопнул выстрел, и стекла из открытой настежь рамы полетели в стороны.

– На пол! – заорал он и в доли секунды сбросил отца Александра со стула. Хлопнул второй выстрел, и лампа взорвалась и погасла.

Отец Василий метнулся к двери и задвинул засов, и сразу же крепкая дубовая дверь ухнула от удара снаружи. Хлопнул еще один выстрел, и еще один, и еще! От двери полетели щепки.

Отец Василий кинулся в угол кухни – где-то здесь стоял оставленный строителями лом. Если просунуть его сквозь ручку, дверь выдержит все. И тогда можно прыгать через окно, а в наступившей темноте их шансы почти равны.

И в этот миг на крыльце раздался дикий крик! Храп… И снова! Так мог бы, наверное, кричать заживо четвертуемый.

Отец Василий стремительно вывалился через открытое окно, приземлился точно на ноги, спружинил и кинулся к крыльцу. Но там уже никого не было. Справа метнулась тень, и священник понял, что это Стрелка. Она то вставала на задние ноги, то вытягивала длинную шею вперед, а потом побежала к воротам, беспрерывно дергая головой. И все это время Рваный кричал и кричал, и там не было слов, в голосе слышалась одна беспрерывная боль.

Отец Василий побежал на крик, но только у освещенных из соседских окон ворот увидел, что происходит. Стрелка гналась за Рваным, как собака, периодически вытягивая голову вперед и кусая его то за плечо, то за руку, и снова за плечо. Рваный упал, покатился по земле, но, вместо того чтобы попытаться спрятаться, снова вскакивал и бежал – так велики были его страх и боль.

Священник остановился. Он не знал, что делать. И лишь когда Рваному удалось вырваться за калитку, лошадь остановилась, потянула ноздрями воздух, всхрапнула и, победно заржав и подняв хвост трубой, высоко поднимая ноги, торжественно обежала двор по кругу.

– Ты ж моя умница! – засмеялся отец Василий. – Ты ж моя красавица! – Он помнил эти огромные крепкие желтые зубы.

Через пару минут, обойдя двор по периметру и убедившись, что явных признаков опасности нет, священник вызвал отца Александра из-под стола. Затем обошел дом и включил всю иллюминацию, какую мог, нашел брошенный в панике Рваным большой, увесистый пистолет и, дождавшись, когда Стрелка успокоится, щедро наградил ее рафинадом.

– Знаете, – осторожно выглядывал из-за расщепленных пулями дверей отец Александр, – мне кажется, я начал вас понимать гораздо лучше.

– Спасибо и на этом! – рассмеялся отец Василий. Давно он не получал такого удовольствия.

– Извините, отец Василий, а когда у вас обратный поезд? – спросил отец Александр и смутился. – Ну, я имею в виду, где расписание можно посмотреть? – он смутился еще больше. – Я, конечно, не собираюсь пока уезжать, просто хочется быть в курсе.

* * *

Через час они сидели у отца Василия в доме за бутылкой водки – у отца Василия, как и во всякой непьющей семье, спиртное было всегда, закусывали квашеной капусткой и разговаривали. Именно разговаривали, потому что лед официальности канул в безвозвратное прошлое, похоже, как раз в тот момент, когда отец Василий сбросил отца Александра со стула на пол.

– Ковалев, конечно, сволочь, и изрядная, – жестикулировал красивыми, холеными руками отец Александр. – И мне кажется, он не остановится.

– Угу, – с набитым капустой ртом соглашался отец Василий.

– С другой стороны, в патриархии не любят, когда… ну, вы понимаете.

– Эге, – кивал отец Василий. В патриархии действительно не любили светских скандалов. А уж уголовщину выводили, что называется, каленым железом. Иногда, правда, страдали и… да что об этом говорить!

– Я ведь почему спросил вас о смене рода занятий…

Отец Василий насторожился.

– Я видел, как решительно и точно вы действовали, и знаете, отец Василий, меня это впечатлило. Я думаю, о вас можно поговорить с отцом Николаем. Ему такие люди нужны. Вы знаете, жить и работать в Первопрестольной – в этом есть свои плюсы.

Отец Василий понятия не имел, кто такой отец Николай, но, судя по контексту разговора, он имел какое-то отношение к обеспечению безопасности. Фактически ему только что предложили перейти на качественно иную работу, хотя и внутри православной церкви.

– Я люблю этот город, – вздохнул отец Василий. – И, посудите сами, разве тому, кто придет сюда после меня, будет легче?

– Вряд ли, – вздохнув, признал отец Александр.

– Я хоть местный, знаю их всех, можно сказать, с младых ногтей, хоть и того же Ковалева. А новенькому все с нуля осваивать.

– Значит, не хотите?

– Не хочу, – замотал кудлатой бородой из стороны в сторону отец Василий. – Просто мы живем в такое время… ну, вы меня понимаете. И нам надо помнить, что это ненадолго. Все пройдет – и Ковалевы, Медведевы, и прочие канут… А люди останутся. Мы ведь работаем для них.

– Похоже, вас и впрямь господь для ваших трудов хранит, – улыбнулся ревизор.

* * *

Отец Александр переночевал в доме ревизуемого и уехал вечером следующего дня. И, если честно, отец Василий так и не понял, каким будет конечный отчет ревизора об увиденном. Весь жизненный опыт священника говорил о том, что даже самые честные и самые приятные люди далеко не всегда могут контролировать все последствия своих слов и поступков. И отец Александр – не исключение. Даже если он и даст объективную картину произошедшего в Усть-Кудеяре, это вовсе не гарантия ничего. И в патриархии тоже, как и везде, может сработать испорченный телефон, когда и слова, и дела трактуются порой с точностью до наоборот.

* * *

Холостяцкая жизнь отца Василия затягивалась. Он не был уверен, что Рваный или кто-нибудь из его начальства не предпримут еще попытки. Значит, пока возвращать Ольгу домой нельзя. Честно сказать, он вообще ни в чем не был толком уверен. Кроме одного – так жить нельзя, и он не будет безропотно сидеть под вечным дамокловым мечом!

Вечера его стали на удивление свободными, и однажды он пошел на причал и взял у Петра весельную лодку напрокат. Еще не доплыв до острова Песчаный, отец Василий понял, как ему этого не хватало все последние несколько лет! Как он тосковал по нормальной мужской нагрузке, по не заглушаемому ревом двигателя плеску воды, падающей с весел, по не загаженному бензином запаху речной воды – по всему, с чем он вырос в этих краях.

Он высадился на острове, привязал лодку за торчащую из берега корягу, содрал с себя всю одежду и ухнул в прохладную сентябрьскую воду.

Он нырял, отфыркивался, барахтался, смывая с себя остатки усталости и многодневного напряжения, а потом лег на спину и смотрел в начавшее менять цвета вечереющее небо – от сиреневого до лилового и в конце концов тяжелого фиолетового. Одна за другой начали проявляться видевшие миллиарды самых темных земных ночей и эпох звезды, а сытая, отъевшаяся за лето рыба принялась нахально играть, всплескивая хвостом в трех-четырех метрах от его неподвижно застывшего тела. Его охватил настолько глубокий покой, что душа, казалось, отделилась от тела и свободно возлегла над водой, как до сотворения земной тверди.

Что-то как переключилось в нем, словно страх, терзавший столько дней, растворился в волжской воде и уплыл вниз по течению, уступив место куда более глубоким и сильным чувствам.

Он появился на причале и на следующий день, и на следующий. Он брал у Петра лодку и греб, слушая, как поскрипывают уключины и мягко плещет под веслами вода. А потом, уже на острове, до изнеможения плавал в воде, дожидаясь, когда зарево на западе начнет гаснуть и волшебство смены света и тьмы снова предстанет перед ним во всей первозданной мощи.

А когда на третий день он приплыл на остров пораньше, небо закатило такую грандиозную картину, какой он не видел, пожалуй, с самого детства! Округлые, одинаковых размеров облака выстроились рядами, словно глыбы земли на небесной пашне. Они меняли цвета вместе с небом и сияли розовым на синем, затем темно-красным на лиловом, а потом выцвели и белым бесплотным покровом потекли куда-то на юг.

Раздался всплеск, и отец Василий улыбнулся – сегодня рыба ударила хвостом по воде впервые за весь вечер. И тут же он почувствовал запах табака. Он казался таким чужеродным среди всей этой благости, что священник встрепенулся и, разгребая воду руками, огляделся. От недалекого густого пятна камышей к нему плыла надувная лодка.

На борту стояли двое. Они смотрели на него с напряженным интересом и медленно дрейфовали по течению в его сторону.

– Бог в помощь! – громко пожелал один.

– Спасибо на добром слове, – поплыл прочь отец Василий. Ему было жаль, что великолепное, царственное одиночество закончилось. Сзади послышался негромкий скрип уключин. Отец Василий прибавил ходу, но скрип преследовал его, и он обернулся. Лодка быстро приближалась.

– Извините, можно вопрос?

– За-давайте, – в два приема выдохнул отец Василий. «Только побыстрее», – подумал он.

Лодка приблизилась, и он ухватился за борт. Тот, что стоял ближе, наклонился и, схватив священника за волосы, рывком осадил его в воду.

«Что вы делаете?!» – хотел крикнуть он, но было уже поздно. Опоры под ногами не было, он схватился за удерживающие его голову чужие руки, но и это ничего не дало, и он повис в толще воды, беспомощно болтая ногами. «Лодка!» – осенило его. Лодка была единственной точкой опоры… Отец Василий вцепился в борт, но пальцы заскользили по гладкой резине, а его притопили еще глубже.

«Опять! – подумал он. – Кто они? Чьи?» Воздуха уже не хватало. У него не было иллюзий насчет намерений этих людей, но, удивительно, ни страха, ни злости он не испытывал. Только покой и понимание, что надо справиться и с этим. И тогда он подтянул ноги к голове, заплел их за удерживающие его руки и, оставляя в чужих пальцах клочки волос, с силой рванул голову назад.

Трюк удался. Его отпустили, и отец Василий, превозмогая острое желание глотнуть воздуха, опустился еще ниже и поплыл прочь. Он плыл, сколько хватило терпения, и когда вынырнул, то увидел, что оставил чужую лодку далеко позади, метрах в десяти за собой.

– Вон он! – заорали с лодки, и отец Василий услышал, как яростно заскрипели уключины и заплескали весла, настигая сбежавшую жертву.

«Хрен вы меня здесь догоните!» – булькнул от внезапно подступившего приступа веселья отец Василий, всласть надышался и, едва лодка приблизилась на три-четыре метра, снова нырнул и поплыл к недалеким зарослям камыша.

Он повторил это еще четыре раза подряд и каждый раз оказывался совсем не в том месте, где предполагали преследователи.

– Вон он! – орали с лодки, и каждый раз им приходилось поворачивать под новым углом и снова стараться сократить расстояние до жертвы.

И каждый раз отец Василий отплывал от пляжа, у которого была привязана его собственная лодка, все дальше. Там, у поросшего ивняком залива, можно было спокойно выбраться на берег и скрыться.

Но он просчитался. Дна еще не было, а всю водную толщу покрывали бесчисленные, нанесенные сюда течением коряги. Продираясь сквозь них, отец Василий потерял слишком много времени.

Они настигли его. Спрыгнули с лодки и начали топить – расчетливо и жестоко. Священник сбрасывал их с себя, жадно хватал ртом воздух, бил в разъяренные лица, но опоры под ногами не было ни у кого, и все трое напоминали увязших в киселе мух. Только их было больше, и они наступали.

– Сука! – хрипели противники, изо всех сил вдвоем наседая на голову священника. – Когда ж ты, козлина, сдохнешь?! – Но священник глотал пахнущую рыбой и водорослями волжскую воду, выворачивался, кашлял, хрипел, но все жил и жил.

Только у самого берега ему удалось нормально встать на ноги и, оскальзываясь босыми ногами на покрытых слизью корягах, развернуться к ним лицом. И, когда парочка в очередной раз налетела, отец Василий двумя ударами быстро и точно уложил обоих.

Он стоял по колено в воде – голый, испачканный илом и покрытый водорослями – и тяжело дышал. Два крепких мужика лежали перед ним в воде лицами вниз и не шевелились. «Захлебнутся», – подумал священник, наклонился и, схватив обоих за воротники, поволок на берег.

Он уложил их рядышком, обшарил оказавшиеся практически пустыми карманы, превозмогая желание упасть рядом и просто отдохнуть, сплавал за резиновой лодкой, обыскал и ее, но ничего, кроме шнура, нескольких пластиковых пакетов и оброненной пачки дорогих сигарет, не обнаружил. «Интересно, – подумал он. – Это что же за киллеры такие? Даже пушки с собой нет».

На всякий случай священник связал обоих найденным в лодке шнуром и только после этого начал хлопать полумертвых киллеров по щекам и растирать им уши.

* * *

– Ну, как, ребята, себя чувствуете? – спросил он, едва те начали подавать признаки жизни.

«Ребята» смотрели исподлобья.

– Чего случилось-то? – нервно усмехнулся отец Василий. – Что это на вас накатило? Белены объелись? Или анаши накурились? Не слышу!

Мужики закашлялись, заворочались, сообразили, что повязаны, и, как по команде, тяжело вздохнули.

– Вы лучше расскажите, облегчите душу, – предложил священник. – Вы же умные люди.

Мужиков перекосило. Видимо, этот комплимент им прежде говорили только перед тем, как сделать какую-нибудь гадость.

– Не убивай нас, Шатун, – мрачно попросил один.

– Не понял? – искренне удивился отец Василий. Так его мог назвать только местный.

– Правда, Мишаня, не убивай нас, – поддержал просьбу второй.

Отец Василий вгляделся. Ему казалось, что он видел когда-то эти лица, но когда?

– Вы кто? – прямо спросил он.

– Мы Колесниковы, – сказал первый. – Я Серега, а он Шурик.

Священник присвистнул. Точно! Это были знаменитые в свое время на всю округу «два брата-акробата», как шутливо называли их пацаны постарше. Шурик, тот, что помладше, помнится, поставил ему здоровенный бланш, когда Мишка, тогда еще только начавший входить в силу пятиклассник, отказался поделиться на перемене мелочью.

– Ну, здорово, брательники, – усмехнулся он. – Каким ветром на родину задуло?

– Попутным, – сумрачно ответил Серега. – Освободились мы.

– Ага! Освободились, значит, – хмыкнул он.

О том, что братья сели за разбой, отцу Василию, тогда еще старшему сержанту срочной службы, выполняющему свой интернациональный долг в братском Афганистане, написали сразу. Но было это довольно давно, и с тех пор братишки запросто могли выйти, погулять и сесть и по второму разу.

– Отпусти нас, Шатун, – уже увереннее произнес Серега. – Коваль тебя все равно достанет.

– А ну-ка рассказывайте! – жестко распорядился отец Василий и, как был, в чем мать родила, расселся напротив. Времени у него было достаточно, и он хотел знать все.

Братья переглянулись, некоторое время соображали, как выкрутиться из этой ситуации, поелозили, пытаясь определить, насколько прочно связаны, и, убедившись, что им не открутиться, начали довольно спокойно рассказывать.

Как оказалось, лично Ковалев с ними никогда ни о чем не договаривался – все дела вел давний знакомый отца Василия старший лейтенант Пшенкин. Прямо в новом изоляторе, в своем квадратном кабинете со свежепокрашенной батареей отопления в углу, железным сейфом прямо за головой допрашиваемого и толстенным крюком для подвешивания плаща в дождливую погоду.

Они сразу поняли, куда попали и с кем имеют дело. Поэтому торг был прямой и конкретный. Они аккуратно убирают разжиревшего и обленившегося на своей нехилой работе Мишку Шатунова, а их отмазывают от дела.

– Какого дела? – поинтересовался священник.

– Продавщицу, помнишь, замочили в Афанасьевке? – после некоторой паузы неохотно спросил Серега. – В общем, это мы ее…

Отец Василий помнил. Старую продавщицу в Афанасьевском универсаме, видимо, рефлекторно вцепившуюся в полупустую кассу мертвой хваткой, неизвестные грабители буквально порубили на куски взятым здесь же, в хозтоварах топором.

– Мы не хотели тебя трогать, Шатун, – словно в оправдание этого бессмысленного своей жестокостью убийства, повинился Шурик.

– Мы правда не хотели, – поддержал его Серега. – Это все Пшенкин. Он сказал: замочите Шатуна, и я вас отмажу.

– Это, интересно, как? – севшим голосом спросил священник.

– Он сказал, Бобру два убийства с отягчающими корячится, он теперь за пачку чая кого хочешь на себя возьмет, хоть старуху эту, хоть кого.

– Точно, – подтвердил Шурик. – А вы, говорит, дело мне конкретно сделайте, и можете гулять дальше.

– И вы подписались? – От обыденности, с которой они относились к этому страшному договору, у отца Василия пересохло в горле.

– А что делать? – обиженно спросил Серега. – У Пшенкина разговор короткий: или ты сотрудничаешь с органами, или органы тебе устраивают «сотрудничество». А мне и так на зоне все нутро отбили! Я еще пожить хочу.

– Сам жить хочешь, а за другими такого права не признаешь, – констатировал священник.

– Ты бы лучше о себе подумал, Шатун, – шмыгнул носом Шурик. – Ну, кончишь ты нас? И что? Думаешь, других не найдут?

– Думаю, найдут, – задумчиво произнес отец Василий, и вдруг до него дошло, что не все так просто. – А почему он вам пушку не дал?

– Пшенкин сказал, все чисто должно быть, как будто ты сам утонул.

«Очень интересно, – подумал отец Василий. – Значит, не хочется тебе скандала, Павел Александрович. Пристойности хочется, благообразности. Ни Рваный, ни Батон так не церемонились. Вот будет смеху, если я их тому же Ковалеву и сдам!» – промелькнула вдруг шальная мысль, но он тут же ее от себя отогнал – понты делу никогда не помогали.

– Отпусти нас, Мишаня, – снова стал канючить Серега. – Ну, чо ты хочешь, чтобы мы сделали?

– Ну, отпущу я вас, – задумчиво произнес отец Василий. – И что потом? В бега?

– Не-е, – кисло ответил Серега. – Я уже бегал, с меня хватит, себе же хуже потом. – Ладно, братцы-кролики. Есть одно дело, – кивнул он. – Хочу, чтобы вы оба в изолятор вернулись и кое-что там для меня сделали.

– Чего? Замочить кого?

– Нет. Поставку информации наладить. Подогрев обещаю.

Братишки артачились недолго. Собственно, и выбора у них, как они считали, не было. Или этот голый бородатый бугай прямо здесь утопит, или пожить еще, пусть и в изоляторе. Они благоразумно выбрали изолятор.

* * *

С этого вечера отец Василий словно обрел второе дыхание. Где-то глубоко внутри он принял решение, на первый взгляд кардинально расходящееся с христианской позицией непротивления злу. Но только на первый взгляд. Священник понимал это, он раз и навсегда провел резкую черту между непротивлением злу насилием и внешне столь похожим на него потаканием злу бездействием.

Отец Василий и не планировал никакого насилия в отношении недругов – ни словом, ни делом. Но он более не хотел стоять обреченно блеющим агнцем, ожидая часа, когда недобрые люди принесут его в жертву Молоху.

Он по-прежнему вставал в три утра, но отныне стал делать интенсивную разминку, разогревая застоявшееся тело, принимал ледяной душ, благо ночи стояли холодные и бак успевал к утру остыть, затем молитва, затем завтрак, затем пешком на службу. А вечером он брал у Петра лодку и, напрягая обленившиеся мышцы, греб на остров Песчаный, где раздевался и с молитвой входил в воду, чтобы, наплававшись и остудив исходящий от тела жар, лежать под огромным волжским небом и ощущать, как уносят воды великой реки слабости, страсти и метания. И никогда прежде начальник местной милиции Павел Александрович Ковалев не имел в лице православной церкви столько, образно говоря, «геморроя».

Отец Василий вцепился в него мертвой хваткой, добиваясь права задержанных на регулярные исповедь и причащение. Он напомнил Косте про его врачебный долг и вынудил-таки двинуть в область «телегу» о ненадлежащем соблюдении в «новом» усть-кудеярском изоляторе санитарно-эпидемиологических норм. И каждый божий день он ездил в изолятор и работал, работал и работал.

Если бы его сейчас спросили, а стал бы он использовать рассказанное на исповеди, чтобы защитить себя и свою семью, он, пожалуй, и не ответил бы ничего внятного, но пока бог миловал и до такой постановки вопроса не доходило. Исповеди шли сами собой, а сбор информации – тоже.

Братишки слово сдержали и под видом исповедания, слово за слово, встреча за встречей, выкладывали священнику каждое слово, услышанное случайно или откровенно подслушанное, которое касалось того, что обсуждалось в кабинете у Пшенкина. И отец Василий чувствовал себя абсолютно вправе использовать эти рассказы, как хотел, – братьям и в голову не приходило исповедать свои грехи на самом деле.

Им не сразу простили пролет на Волге, но придуманная братьями легенда о том, что отец Василий попросту удрал, махая в кромешной тьме веслами, как чемпион Европы по гребле на каноэ, показалась Пшенкину достаточно достоверной. У него и в мыслях не было, что скандальный, противный поп способен запросто отпустить людей, пытавшихся его убить.

Отец Василий свое слово тоже держал и «подогрев» обеспечил. Совершенно не выделяя камеру братьев среди остальных, он так же щедро оделял ее пожертвованными небогатыми прихожанами печеньем, салом и сигаретами. В начале октября труды принесли плоды, и отец Василий услышал от братьев то, чего, собственно, и ждал.

Беда в том, что именно в этот день священник только-только поверил затишью и подумал, что можно немного расслабиться и перевезти Ольгу в дом. Так что, когда он получил это известие, его первая реакция была похожа на реакцию товарища Сталина о начале войны – недоумение и боль. Так, словно с Ковалевым можно было заключить надежный пакт, а его улыбки при случайных встречах в коридорах что-то значили.

«Все готово, – сказали братья. – Покушение состоится в ближайшую субботу».

Всех деталей они не знали, да и знать не могли. Но они и так рассказали достаточно много. Главным, что они узнали, было имя исполнителя – некто Потап. За точность имени они оба ручались. Потап разговаривал во сне и почти слово в слово повторил все свои контраргументы Пшенкину и конечное согласие. Кроме того, по косвенным данным братья достаточно точно вывели и дату. Потому что Потапа собирались выпустить из изолятора только на субботу, причем так, чтобы доказать его отсутствие в камере было невозможно. К сожалению, способ и точное время покушения так и остались тайной.

Расстроившийся было отец Василий поразмыслил и решил, что нечего распускать сопли. Все идет прекрасно, и человек разумный может извлечь из его положения достаточно много выгод. Правда, каких именно, он пока не знал.

* * *

И в этот вечер он, как и всегда по вечерам, уплыл на лодке до самого острова Песчаного и упал в холодную октябрьскую воду. Нет, природа еще цвела всеми цветами, но резко уменьшившееся количество солнца Волга почувствовала первой и теперь медленно, но верно остывала.

Первое, что он осознал – дата выбрана не случайно, именно субботнее расписание отца Василия было известно достаточно большому количеству людей и крайне редко менялось. Значит, они рассчитывают поиметь его в таком месте, где он непременно будет.

Кроме того, они рассчитывают на то, что Потап уйдет незамеченным. Где это можно сделать?

И главное – следует исходить из того, что покушение должно имитировать несчастный случай.

Отец Василий уже успел замерзнуть, но мысли не складывались, и только когда он выбрался на берег, ему стало ясно – Потапа нужно хватать за руку. Ковалев не хочет шума, значит, его следует поднять.

* * *

Он вернулся на усть-кудеярскую пристань, вернул лодку дымившему своим извечным «Беломором» Петру и пешком отправился домой. Во время ходьбы его прежние мысли, как правило, прояснялись, а порой и появлялись новые. Но даже когда он дошел до дому, многое оставалось недодуманным.

Отец Василий открыл ворота, улыбнулся Стрелке и поднял руку, чтобы потрепать ее по холке, но кобыла дико скосила глаза в сторону и заржала.

– Вот ты и попался, – раздался сзади противный скрипучий голос.

Отец Василий мгновенно отпрыгнул в сторону, отточенным движением руки рассек воздух, но… безрезультатно. Державший в руке пистолет человек с черным лицом лишь слегка сдвинулся в сторону, так, словно знал, что именно сделает священник, и удар прошел мимо.

– Ай, молодец! – весело похвалил священника человек и содрал с лица чулок.

– Санька?! – оторопел отец Василий. – Ну ты дур-рак! Я же тебя зашибить мог!

– Что в тебе и ценно! – засмеялся Коробейник. – Чаем напоишь? А то я тебя уже битый час дожидаюсь, даже с лошадью успел подружиться. Ну и своенравная же она у тебя! Куда там! Не подойди, не погладь.

– Да, – согласился священник. – Стрелка у нас девушка с характером! Знаешь, как она Рваного гнала?! До самых ворот, чуть руки ему не пооткусывала!

– Вот я как раз о Рваном и пришел с тобой поговорить, – уже серьезно сказал Коробейник. – Куда пойдем, туда или сюда?

– На летней кухне посидим, – решил отец Василий.

С тех пор как Ольга переехала к Вере и дом опустел, он старался входить туда пореже.

Они поднялись на высокое крыльцо, отец Василий поставил чайник. Но Коробейник не торопился и молчал до тех пор, пока священник не заварил и не разлил чай по чашкам.

– Что там с Рваным у тебя случилось? – не выдержал затянувшегося молчания священник.

– С Рваным у нас вот что, – отпил Коробейник чаю. – Лось приехал…

– Постой-постой! Припоминаю. Ты сказал тогда Батону, мол, чего я буду с тобой говорить, когда есть Лось, типа того, я с ним буду говорить, а не с тобой.

– Молодец, помнишь! – похвалил священника Коробейник. – Так вот, приехал тот самый Лось и страстно хочет повидаться с Бухгалтером, то бишь со мной.

– Но ты же не Бухгалтер, – хмыкнул священник.

– Но он-то этого не знает! – засмеялся Коробейник. – Вишь ты какое дело, для Рваного-то я с самого начала Бухгалтер, а Лосю здесь, кроме как на Рваного, и положиться не на кого.

– И что думаешь делать? – напряженно поинтересовался отец Василий.

– Прятаться, что же еще, – печально ответил Коробейник. – У тебя ведь отсидеться можно? Пустишь?

– Коне-ечно! – разулыбался отец Василий. – Чтобы тебя, да не пустить… такого не бывает.

Он посидели еще немного, и Санька, видно, что-то заметивший, отставил чашку в сторону и внимательно посмотрел другу в глаза:

– А вот что у тебя стряслось? Только не говори, как американец, что все о'кей. Я за тобой весь вечер наблюдаю…

Отец Василий смутился, но потом примирился с мыслью, что Санька всегда чувствовал его настроение, как мало кто еще, и начал рассказывать.

Коробейник его не прерывал и только подливал себе чаю – еще и еще… А выслушав и расспросив друга о приметах «главного киллера», взял с плиты коробок спичек, высыпал спички на стол и начал раскладывать справа налево.

– Давай по порядку, – предложил он. – Весь твой субботний распорядок дня. Вот ты вышел из дома, – он отложил спичку. – Прошел мимо стоянки, – он отложил еще одну. – Затем пост ГАИ. Что дальше?

Отец Василий повторил, и Санька, пересчитав группы спичек на столе, покачал головой.

– Итак, у нас от дома до дома двадцать два пункта назначения и двадцать одна соединяющая их дорога. Узкие места пока неизвестны, а, сидя дома, мы их и не определим. Поехали-ка, на месте посмотрим, откуда на тебя можно поохотиться. Ты как, готов?

Отец Василий восхищенно кивнул и, не теряя времени, пошел заводить свои старенькие «Жигули».

* * *

Коробейник был в своем амплуа: сосредоточен, внимателен и активен.

– Вот хороший перекресток, – отмечал он в расчерчиваемой тут же, по ходу движения, маршрутной карте. – Я бы тебя отсюда грузовиком с удовольствием долбанул.

– Ну спаси-ибо, – усмехнулся священник.

– А это что? Стройка? Замечательное место! Кирпич на голову, и – прощай, отечество! Та-ак, пометим.

Так, отмечая все, на что падал глаз, они проехали по всему субботнему маршруту и, когда, вернувшись домой к четырем утра, прикинули число «узких мест», таковых оказалось сорок шесть!

– Кранты! – мрачно прокомментировал отец Василий. – Мне, чтобы предохраниться, надо охрану как у президента!

– Не боись! – усмехнулся Коробейник. – Давай-ка лучше будем исходить из ментовской психологии. У них же мышление штампованное. И потом, вряд ли они будут использовать сложные конструкции – Ковалев-то твой, поди, академиев не кончал? Им нужно что попроще да понадежнее.

Они снова начали просматривать план, и второй список оказался уже намного короче – всего одиннадцать пунктов, включая четыре перекрестка, одну стройку, один действительно узкий участок дороги и еще пять более-менее достоверных вариантов.

– Вот это уже дело! – засмеялся Коробейник, а отец Василий озабоченно смотрел в список и думал, что это пока лишь половина дела и придется еще решить, как схватить Потапа с поличным, да так, чтобы ни закрыть, ни замазать. Это, учитывая, что все менты, даже самые хорошие, под Ковалевым ходят, было не просто.

– Ладно! До субботы время есть. А теперь спать! – по-хозяйски распорядился Коробейник, когда список был завершен, и сладко потянулся.

– Мне на службу пора, – развел руками отец Василий. – Так что, давай как-нибудь без меня в доме управляйся.

* * *

Организационная сторона задуманной ими «контртеррористической операции» оказалась необычайно сложной. И Коробейник, и Шатун превосходно управлялись в свое время с преступниками, но только уже по факту совершения преступления. А, так сказать, профилактикой ни тот, ни другой не занимались никогда. Удобнее всего им казалось придавить священника угнанной со стоянки машиной – дешево и сердито. Но, даже предполагая это, они понятия не имели, как и предотвратить наезд, и доказать его умышленность, причем одновременно.

– Ты просто берешь его за шкварник и учиняешь допрос! – горячился Коробейник.

– Ага, так он мне все и сказал! – чувствуя, как и в нем закипает кровь, возражал священник.

– Ну так по хайлу ему пару разиков! – ярился Санька. – Или ласточку!

Отец Василий представил, как он в своей рясе, с пышной, расчесанной, благообразной бородой на глазах у изумленной толпы прихожан лупит «по хайлу» перепуганного Потапа, приговаривая «Колись, падла!», и тихо, истерично засмеялся.

– Чего ты ржешь?! – не мог понять Санька. – Нет, ну чего ты ржешь? Я дело говорю! Все реально!

– Извини, продолжай, – заводясь еще сильнее, обессиленно отмахивался рукой отец Василий и заливался совсем уж неудержимым хохотом.

Но были и явные удачи. Так, отец Василий договорился с Толяном на всю субботу, и Санька большую часть маршрута мог сопровождать священника в грузовике, не рискуя засветиться и попасть в лапы к разыскивающему Бухгалтера Лосю.

Кроме того, они выяснили, что два перекрестка, вызывавших наибольшую тревогу, в настоящий момент перекрыты асфальтировщиками. Так всегда бывало в Усть-Кудеяре поздней осенью, к дождям. И это означало, что перекрестки неопасны, разве что Потап угонит каток и на скорости полтора километра в час кинется в погоню.

Самым неприятным местом была и оставалась стройка. Коробейник выбрал время, лично обследовал каждый этаж заложенной еще в восемьдесят шестом году школы и пришел в ужас. Стройка была буквально нашпигована потенциальными орудиями для имитации «несчастного случая»! Между тем отец Василий, сокращая путь, привычно проходил под ее стенами дважды в неделю.

– Я, конечно, там буду, – качал головой Санька, – но, знаешь, там столько подходов. Можно просто не успеть – сбросят тебе, батюшка, на голову стопку кирпичей, и окажешься в раю до срока.

– Не богохульствуй! – одернул его отец Василий. – Ты и сам понимаешь, что я не могу просто так миновать это место – если они не сделают это сейчас, перенесут все на потом. А будет ли у меня потом шанс что-то узнать или нет, еще неизвестно. Потапа нужно брать и раскалывать в эту же субботу!

Коробейник лишь беспомощно развел руками – мол, надо так надо.

* * *

Ночь перед субботой отец Василий не спал. Дабы не вызвать подозрений, да и просто чтобы поуспокоить бренчащие нервишки, он честно сплавал в пятницу вечером на остров Песчаный и даже залез в ледяную воду. Но напряжения это не сняло. Он вспомнил какие-то дыхательные упражнения, которые как-то показывал им ротный. Но и это не помогло, всю ночь, вместо того чтобы отдыхать и набираться сил, он лупал глазами в стенку напротив.

В четыре утра он проводил Коробейника до дверей черного хода, а потом еще час просидел на кухне, бессмысленно напрягая и расслабляя мускулы. Тело просило немедленного действия, а он даже не мог позволить себе выйти во двор. И только строго по расписанию выйдя и занявшись обыденными делами, он почувствовал, что дело пошло! Отец Василий сотворил энергичную разминку, принял душ, позавтракал и, погладив Стрелку по холке, тронулся в путь.

Толянов «зилок» стоял там, где положено, и отец Василий, мельком глянув в кабину и отметив, что и Толян, и Санька на месте, обогнул машину и пошел вдоль длинного ряда огромных, пышущих жаром радиаторов. День закрутился в сумасшедшем ритме.

Отец Василий притормаживал в заранее оговоренных местах и ускорял ход там, где это было необходимо, и каждый раз с удовлетворением отмечал, что все движется по графику, а Санька с Толяном успевают подстраховать его и вполне готовы, случись такая необходимость, даже протаранить потенциального противника. Иногда, там, где требовалось его личное присутствие, Санька покидал машину, и Толян оставался в своем грузовике, готовый сделать все, чтобы защитить батюшку. Но отец Василий, как и было оговорено, проходил мимо, не замечая ни того ни другого.

Священник отстоял службу, сходил в спортсекцию для местных подростков, заглянул, как всегда, в продуктовый магазин, чтобы купить пачку чая и немного печенья, съездил в изолятор, четыре с половиной часа утолял духовный голод потерянных, заблудших людей и только к пяти вечера прошел мимо треклятой стройки.

Но на этот раз он Коробейника нигде не видел. Отец Василий воровато оглянулся по сторонам, набрал в грудь воздуха и пошел по тропе вдоль длинной стены силикатного кирпича. Останавливаться он не имел права – любая задержка могла быть истолкована Потапом как проявление утечки информации и использована как повод перенести покушение на другой день.

Стоял тихий, теплый осенний день. Отец Василий шел и молился, молился и шел с обреченностью приговоренного к смертной казни. Сверху послышался шорох, и отец Василий на секунду оцепенел. «Началось! – подумал он. – Где Коробейник?!»

Сверху, прямо перед ним, посыпалась вниз цементная пыль и песок, и отец Василий еле удержался, чтобы не сигануть в сторону. Только он прошел опасное место, что-то сзади звучно шмякнулось об утоптанную землю.

Отец Василий похолодел и – не выдержал – оглянулся. Прямо на тропинке лежала половинка красного кирпича! «Где этот хренов Коробейник?! – чуть не закричал священник. – Что он телится?!» Но вокруг расстилалась такая мирная, такая безмятежная тишина, что он понял – надежды напрасны, а покушение превратилось в фарс, в поллюцию, в выстрел в никуда. Он сплюнул и пошел дальше, но не успел отойти от здания даже на метр, как из-за угла вылетел Санька.

– С тобой все в порядке?! – испуганно тараща глаза, выдохнул он.

– А с тобой? – подозрительно уставился на него отец Василий.

– Я там… это… кирпич с подоконника нечаянно уронил. Ты извини.

Друзья посмотрели в глаза друг другу и рассмеялись. Таких идиотов, как они, да еще и собранных вместе, даже за деньги не показывают!

* * *

Впрочем, во всем, что успело с ними произойти, был весьма прозрачный смысл. С каждым пройденным и оказавшимся на поверку безопасным этапом вероятность того, что покушение состоится на остальных участках маршрута, резко повышалась. В конце концов осталось только одно потенциальное место покушения – узкий участок дороги, бегущей вдоль целого ряда маленьких одноэтажных домов. Здесь тротуаров не было вовсе и высоченные глухие заборы подступали прямо к асфальту, а проулков, где могла схорониться машина, – напротив, целых три.

Отец Василий вышел из храма и направился, как всегда это делал в субботу, в сторону районной больницы, там лежали три пожилые прихожанки.

Он нормально миновал первый проулок и, с некоторым напряжением, прошел второй. Священнику вдруг подумалось, что он все-таки слаб в своей вере, если не может довериться воле господа настолько, чтобы не беспокоиться ни о чем. Сказано же, что и волос не упадет без воли его. И в тот же миг все изменилось!

За углом взревел двигатель, и прямо на священника вывернул старый обшарпанный «УАЗ». Из другого проулка – с противоположной стороны, чуть-чуть отставая, вырвался Толянов «ЗИЛ».

Отец Василий на долю секунды замер, но тут же сообразил, что следует делать, и метнулся в сторону! «Уазик» свернул за ним. Отец Василий большим черным зайцем прыгнул в другую сторону и понял, что удалось! Раздался грохот, и «УАЗ» встал, намертво сцепившись с подрезавшим его «ЗИЛом».

Отец Василий остановился и посмотрел на склещившуюся парочку. Полная победа! Теперь наступил следующий этап.

Священник воровато оглянулся по сторонам, кинулся к «УАЗу» и, распахнув дверь, мигом оказался на пассажирском месте.

Потап оказался именно таким, каким его описывали братья Колесниковы – мелким лысоватым мужичком с угристым лицом и беспрерывно бегающими от безысходности маленькими глазками.

– Ну что, – усмехнулся священник. – Ты попал, мужик! И конкретно, я тебе скажу, попал!

Потап испуганно осел вниз.

– Говори! – рявкнул на него священник. – Быстро все выкладывай!

– Я… я… – промямлил Потап.

Большая черная тень мелькнула где-то сбоку. Отец Василий на долю секунды отвлекся и обомлел: место аварии блокировали два черных «Мерседеса»! «Кажется, я чего-то не учел!» – подумал он.

Из машин быстро вышли крепкие, молодые, стильно одетые парни.

«Мама родная! – подумал священник. – Это что же делается?» – он ничего не понимал.

Парни кинулись к «зилку», выволокли и стремительно потащили в машину кого-то из двоих; кого – священник разглядеть не мог. И только когда человека столь же стремительно швырнули на заднее сиденье машины, а парни сели следом, отец Василий понял – это был Коробейник!

– Санька?! – удивленно сказал он. – Я не понял…

«Мерседесы» дали задний ход и начали стремительно удаляться.

– За ними! – рявкнул отец Василий. – Быстро!

Потап испуганно дернул рычаг скоростей, дал задний ход, со скрежетом отцепился от «зилка» и тронулся вперед.

– Еще быстрее! – рыкнул священник.

Черные машины уже разворачивались в проулке. Потап прибавил газу, но иномарки ходко отрывались.

Отец Василий вдруг остро пожалел, что просто не выбросил Потапа на дорогу и не сел за руль сам. Вся их схема как бы нечаянной поимки рушилась быстро и неотвратимо. Все вообще поменялось в один миг: планы, желания, приоритеты… и теперь он знал только одно – Саньку нужно выручать.

* * *

Они проследовали за «Мерседесами» до самой трассы, где сокращая путь и пыля по недоступным для дорогих, низкопосаженных машин ухабистым усть-кудеярским проулкам, а где просто подчиняясь интуиции. Иначе было не поспеть. Но даже когда они вышли на трассу и, еле выдерживая скорость, нагло приткнулись сзади, «Мерседесы» не обратили на них ровно никакого внимания. Они чувствовали себя здесь хозяевами.

Отец Василий распоряжался, подгонял, приостанавливал, но с «хвоста» слезать Потапу не разрешал и вскоре понял, куда везут его лучшего друга. Впереди сверкала импортными алюминиевыми рамами и германскими крышами самая крутая часть Усть-Кудеяра – микрорайон Вишенки. Он приказал Потапу встать на пригорке и, уже никого не преследуя, просто смотрел, в какой из коттеджей зарулят машины. А через пять-семь минут священник точно знал, где именно следует искать Саньку.

Он повернулся к Потапу и осмотрел его с ног до головы. Мужик был весь мокрый от пота, он совершенно не понимал, что происходит.

– Скажи им: хватит хренотенью маяться, – зло и устало проронил священник. – А тебя если еще раз увижу… В общем, ты понял.

Потап дернул кадыком.

– Езжай! – приказал отец Василий. – И машину назад вернуть не забудь. Где угнал, там и поставишь! Понял?

– Понял, – закивал Потап. – Я все понял.

* * *

Позже отец Василий пожалеет, что не довел дело до конца и отпустил мужика. В конце концов, Потап знал, на что подписывается, да и вообще из этой ситуации кое-что выжать было можно. Но с захватом Саньки все изменилось вмиг и навсегда.

«Это Лось, – думал отец Василий. – Это точно Лось. Больше за Санькой охотиться некому. И что теперь делать?» Обращаться к Ковалеву было бессмысленно. Он, конечно, участкового пошлет, и вот на этом все и закончится. Потому что участковый в Вишенках, как неоднократно слышал от Кости священник, поставлен там как элемент обслуги – не закон защищать, а обитателей элитного микрорайона. Впрочем, по-другому в Усть-Кудеяре и быть не могло.

Священник огляделся по сторонам и осознал, что так и стоит на возвышающемся над Вишенками пригорке. Потапа он отпустил, а собственный дом – на другой стороне поселка. Ему было крайне стыдно, что, вместо того чтобы обеспечить Саньке убежище, он втянул его в свои дела. И себе до конца не помог, и Саньку подставил.

Ему очень хотелось верить в то, что Санька выкрутится и через пару часов появится у него в доме, сверкая беззаботной белозубой улыбкой. Но он понимал, что так не бывает. Всему есть пределы, и Санька, спасая священника и его жену, эти пределы переступил. Бандиты таких вещей не прощают. Да и кто бы простил пять трупов?

* * *

Отец Василий возвращался домой на автобусе. Денег он с собой не взял, и пришлось ехать зайцем, а это было стыдно. Контролерша-то к нему подошла и даже немного покрутилась на задней площадке, громко выкрикивая приглашение оплатить проезд, поскольку на линии работает контроль, но раз уж священник денег не дал, она, видимо, решила, что у батюшки проездной, и даже подходить не стала.

Отец Василий вышел в центре и почти бегом бросился в храм, сел в свою машину и покатил по городу в поисках Толяна. На стоянке его не оказалось, и даже знавший всех водителей Усть-Кудеяра и чуть ли не половину постоянных транзитников капитан ГИБДД Белов Толяна с самого утра не видел. И только тогда отец Василий вспомнил, где останавливается Толян, чтобы подшаманить свой старенький грузовичок, и рванул в район местной нефтебазы.

Толян действительно оказался в шиноремонтной мастерской на нефтебазе. Он завидел «жигуленок» отца Василия издали и, махнув рукой, пошел навстречу знакомой машине.

– Что там у вас стряслось? – наклонился он к окошку.

– Неприятности, Толя, – честно признал священник и заглушил двигатель. – Братки Саньку забрали.

– Что братки, это я видел, а за что?

– Будут выяснять, не много ли он на себя взял. – Истинную правду сказал священник. Больше рассказывать он, пожалуй, не имел права, да и не следовало.

– И чего теперь? – неуверенно спросил Толян. – Может, ментам сказать? У меня, конечно, знакомых там нет…

– Верно мыслишь, – кивнул отец Василий. – У меня и то вроде и есть знакомые, да такие, что лучше бы не было. А у тебя как, все в порядке?

– Так, пустяки, – махнул водитель рукой. – Бампер погнули, ну и ступенька… За пару часов управлюсь. Главное, что вы живы остались. Ну как, вы этого гада прищучили?

– Нет, – покачал головой священник. – Я с ним по-другому поговорил.

– Вот и правильно! – непонятно чему обрадовался Толян. – Это по-мужски! Не дело человека в ментовку сдавать! – он явно понял слова отца Василия как-то по-своему и, увидев, что священник заводит машину, стукнул ее плотной, пропитанной мазутом ладонью по капоту. – Ну, если что надо, обращайтесь.

– Спасибо, Толик, – благодарно кивнул отец Василий. – Ты вечером на стоянке будешь?

– Да, – странным взглядом посмотрел на него шофер. – Мы с ребятами собирались у Анзора за пивом посидеть.

– Ну и лады, – отпустил ручник отец Василий. Он понял, что Толик, несмотря на всю свою мужскую удаль, боится. Да и кто бы не боялся? Он и сам боялся.

* * *

Убедившись, что с Толяном все в порядке, отец Василий приехал домой и первым делом кинулся к Санькиному чемоданчику. Кода он не знал, и потому замки пришлось открывать монтировкой.

– Ничего, Санек, мы еще повоюем, – речитативом приговаривал он. – Мы с ними еще побарахтаемся.

Когда замки отлетели, он распахнул Санькин чемодан и принялся разбирать содержимое. Портативный переносной компьютер – он напрочь не помнил, как его называют, бинокль, двадцать тысяч баксов сотенными купюрами в банковской упаковке, пистолет, еще пистолет, глушитель, шесть пачек патронов, ножи, две рации, прибор ночного видения – Санька упаковался на все случаи жизни, он вообще любил все эти новомодные технические изыски. Но отцу Василию столько всего было не нужно.

Он еще раз внимательно просмотрел Санькины сокровища, но отложил в сторону только оптику и рации. Ничто остальное помочь ему не могло… разве что немного удачи? Говорят, она отважных любит. В последнее время батюшка себя к таковым не относил.

* * *

Отец Василий посмотрел на часы: 20.00, вздохнул и начал стягивать с себя рясу. Он еще не знал точно, что будет делать, но одно было очевидно – время значит очень много. Теперь он жалел, что не решился предпринять что-то сразу, немедленно. Он снял подрясник, сходил в прихожку и вытащил из шкафчика подменную одежку бригадира Петровича – старенькую, выцветшую, но чистую курточку, такие же бывалые, но тоже достаточно чистые брюки, опять-таки выцветший на солнце, но чистый подшлемник. И ничего, что курточка немного жала в плечах – в ней он должен выглядеть нормальным мужиком с поселковой окраины, одним из множества местных работяг. Правда, борода – но ее мы можем малость укоротить. Вот так.

Время было дорого, и через пять минут он уже подходил к шашлычной. Толян стоял здесь, в компании веселой, дерзкой шоферни.

– Анатолий! – позвал он.

Толян оглянулся, но никого знакомого не увидел.

– Анатолий! – уже громче повторил священник.

Толян удивленно заморгал – он не узнавал этого крепкого, широкоплечего мужика.

– Ну-ка иди сюда, – поманил его рукой отец Василий.

Толян еще раз, на всякий случай, огляделся, понял, что зовут все-таки его, и нерешительно подошел.

– Поехали, – кивнул священник в сторону Толянова «зилка», и тут до шофера дошло.

– Батюшка?!

– Не теряй времени, Толик, у нас его и так мало, – кивнул отец Василий. – Рацией когда-нибудь пользовался? – едва они отошли в сторону, спросил священник.

– Не-а, – замотал головой шофер.

– Тогда подожди, – отец Василий вытащил из рюкзачка одну рацию и быстро показал принцип действия. – Извини, я не спрашиваю, можешь ли помочь, но уверяю, для тебя опасности не будет.

– Да ла-адно, что я – совсем?! – возмутился Толян.

– Значит, еще раз извини. Твоя задача – смотреть в этот бинокль на коттедж, который я покажу, и сообщать все, что видишь.

– Где коттедж-то?

– В Вишенках. Машину поставишь возле заправки – оттуда неплохой обзор. Если охрана на въезде спросит, скажи, заказали вывоз строительного мусора с новых участков. Там две-три бригады строителей сейчас работают. Я – подсобник. Лады?

– Заметано.

* * *

Спустя четверть часа они уже подъезжали к сторожевому посту.

– Ты куда? – спросил Толяна плотный, мордатый охранник.

– Вывоз мусора заказали, – высунулся в окно Толян. – Там, на новых участках.

Охранник вздохнул и молча повернул рычаг. Шлагбаум начал медленно подниматься.

– Долго там будешь? – спросил он вслед.

– Не знаю. Час – это точно, – недовольно проворчал Толян. – В прошлый раз четыре часа пришлось под погрузкой стоять.

– Назад через эти же ворота, – спохватился охранник. – Больше нигде не выедешь.

– Да, я уж знаю, – махнул рукой Толян. – Бывал.

Он ехали демонстративно неторопливо, пока не убедились, что скрылись из зоны видимости поста, и только тогда, сделав крюк, повернули к нужной улице.

– Ну, давай, – выпрыгнул из машины отец Василий. – Наш коттедж вон он… видишь? Весь стеклянный. Поедешь вот здесь и окажешься с той стороны, у заправки.

– Понял.

* * *

Отец Василий не стал дожидаться, когда Толян разберется, а сразу пошел в сторону коттеджа. Но не прошло и десяти минут, как рация тревожно пикнула. Он нажал прием.

– Але, – растерянно вопрошал Толян. – Это я, Толян. Вы где? Прием.

– Я слушаю, – откликнулся священник. – Что видишь, Толян? Прием.

– Здесь бугай стоял на охране. Ага… Но, кажется, его зовут внутрь. Ага, точно. Вот они вдвоем повернули за угол. Прием.

– Внутри что-нибудь видать?

– Шевеление какое-то. Не пойму – тюль мешает. Но, по-моему, бьют кого-то. Прием?

«Слава богу! – перекрестился священник. – Значит, жив!»

– Подожди пока, – сказал он в рацию. – Без нужды не вызывай. Прием.

– Ага.

Вокруг уже простиралась ночь. Здесь, в Вишенках, уличное освещение с самого начала было на уровне, и поэтому сказать, что навалилась темнота, было бы большой натяжкой, но все-таки ночь брала свое и от кустарников уже протянулись длинные черные тени. Отец Василий шел и внимательно смотрел по сторонам – где-то здесь он видел щиток, где-то совсем недалеко… Есть! На углу Т-образного перекрестка стоял окрашенный в серебристый цвет распределительный щит. Он был закрыт.

Священник сорвал с плеча рюкзак и достал Санькину монтировку из жесткого металла с заточенным, острым как бритва, краем. Снял с инструмента кожаный чехол, просунул монтировку в щель между корпусом и дверцей и навалился плечом. Тонкий листовой металл разошелся в разные стороны, как бумага из-под ножниц. Он повторил операцию, но уже ниже замка, дверца ойкнула и открылась, обнажив ровные ряды фарфоровых вставок. Отец Василий усмехнулся и начал выдергивать их все, одну за одной.

Свет так и начал гаснуть, от коттеджа к коттеджу, но отец Василий не отвлекался – следовало поторопиться, и лишь когда последняя вставка лежала в куче внизу щита, он закрыл щит и направился к примеченному еще на дороге коттеджу.

Здесь, как и везде, было темно. Вот только на улицу – проверить, что стряслось, выскочил не хозяин в мягкой вечерней куртке и не хозяйка в легком корейском халатике. У парадного входа стоял, неуверенно озираясь по сторонам, рослый парень в хорошем костюме. Отец Василий быстро обошел коттедж с обратной стороны и только здесь снова вызвал Толяна.

– Толян? Прием.

– Батюшка! Здесь к забору мужик какой-то подошел. Только темно совсем стало! Свет, что ли, отключили?! Я не вижу почти ни хрена! Прием!

– Это я, Толик, не боись. Прием.

– А-а… Я, блин, и не узнал!

– Ты где стоишь, Толик? Только точно скажи. А то мне тебя не видать.

– У заправки, как вы и сказали. Справа тут, возле ларька, на стоянке. Прием.

– Подождешь с полчаса и уезжай. Сам на связь не выходи. Все. Конец связи. Как понял? Прием.

– Нормально понял. Через полчаса уеду. А как вы?

Этот последний вопрос шофера так и остался без ответа. Отец Василий сунул рацию во внутренний карман, вытащил инфракрасные очки и, расправив под тугими лямками длинные волосы, аккуратно приладил прибор на голове.

В очках все выглядело иначе. Ярко-зеленым светом сияли стены и асфальтовая отмостка у самого дома, а окна, напротив, смотрелись сплошными черными пятнами. Отец Василий попробовал подрегулировать яркость, но это почти ничего не дало. Автоматика упорно ориентировалась на общий уровень инфракрасной освещенности, и окна так и остались темными пятнами с небольшими яркими всполохами внутри. Он несколько раз вдохнул и выдохнул и, разбежавшись, одним махом перевалил через забор.

Газонная трава была мокрой – видно, не так давно поливали. «Интересно, чей это коттедж?» – мелькнула посторонняя мысль, и священник ее сразу отогнал – сосредоточиться нужно было целиком. Где-то в соседних коттеджах негромко хлопали двери и возбужденно переговаривались соседи. В этом районе отключение света – серьезное ЧП. Отец Василий стремительно прокрался к огромному, на всю стену, окну и притаился. Внутри негромко разговаривали: -…не знаю, Лось. -…ни хрена… суки… ответишь.

Тройная, наверное, рама надежно отгораживала обитателей коттеджа от случайного подслушивания. Отец Василий скользнул вдоль стены, но все окна были надежно закрыты, войти без шума было нечего и думать. Еще раз обойдя дом по периметру, он вышел к парадному входу и затаился за округлым вечнозеленым игольчатым кустом.

Охранник стоял к нему боком. Трудно было сказать, насколько он молод и крепок – в инфракрасном освещении все выглядело иначе. Вот он глянул в одну сторону, другую, полез ярко-зеленой кистью в черный карман, что-то вытащил, поднес к лицу, и тут же лицо осветилось мертвым салатным светом. Он прикуривал. «Пора!» – понял священник и, мягко ступая по мокрой земле, скользнул к нему.

Охранник даже не успел понять, что произошло, как, обездвиженный точным ударом в шею, повалился в объятия бородатого мужика в странных очках. Отец Василий стремительно оттащил его за куст и через две секунды уже входил в дверь. Подкрутил регулятор и с облегчением вздохнул – теперь все было видно превосходно. Светлые пятна лиц и рук там, за стеклом второй двери, мягкие, светлые полосы по контуру мебели и рам. Отец Василий прошел через вторые двери и огляделся. Он попал в просторный холл с высоченными потолками.

– Ты чего здесь крутишься?! – услышал он рассерженный голос. – Я тебе где сказал стоять?! Ну и иди, куда поставили!

Священник даже не сразу сообразил, что это обращаются к нему.

– Объясни ему, Барон, – устало произнес тот же человек.

От группы пятен отделилось одно, и Барон, цепляясь ногами за стулья, побрел к нему. Кое-что в слабом отсвете уличных фонарей они видели, но далеко не все. Отец Василий еще раз оглядел холл, но сообразить, где тут может быть Санька, не мог.

Барон подошел практически вплотную, и только тут разглядел, что перед ним стоит незнакомый человек. Он удивленно открыл рот и, получив моментальный удар, осел вниз.

Отец Василий помог ему тихонько приземлиться и быстрым шагом пошел вдоль стены. Пятна лиц слабо зашевелились.

– Я не понял, что это за… – И уже в следующий миг они осознали, что в доме чужак, и привстали.

Отец Василий с ходу, влет уделал ближайшего, схватил его за ворот и встряхнул.

– Где Санька? – с тихой угрозой спросил он.

– Не понял. Ты кто? – мотнул мужик головой. Он или не собирался отвечать, или был слишком ошарашен.

Отец Василий добавил ему еще и шагнул ко второму.

«Пятна» опомнились и, мешая друг другу, кинулись врассыпную. Они прекрасно услышали, что происходит. Защелкали затворы… Отец Василий успел оглядеть здесь все – Саньки не было, это точно! Но куда идти дальше, следовало решить. Сбоку хлопнула дверь, и отец Василий стремительно развернулся, отметив по ходу, что пятна рук со стволами тоже повернулись на звук.

– Чего с Бухгалтером делать? – спросил вошедший.

– Подсвети-ка зажигалкой, – потребовал из-за дивана кто-то властным, густым голосом.

Вошедший полез в карман и в следующий миг, получив кулаком в челюсть, полетел на пол, круша, судя по звуку, стеклянные столики и вазы. Но отец Василий был уже за дверью. Окно. Диван. Стул. Яркое пятно еще теплой люстры под потолком и – вот оно – белое пятно лица в углу.

– Санька?! – выдохнул он.

– Шатун?!

Отец Василий подлетел к Саньке, ощупал… руки Коробейника были заведены за спину и скручены веревкой. Пришлось повозиться. Где-то недалеко рыкнул и завелся двигатель.

И в этот момент он словно ослеп – перед глазами стояло одно сплошное светло-салатовое пятно.

– Спокойно! Руки за голову, – послышалось сзади, и священник понял, что включили свет.

Он отодвинулся от Саньки, медленно поднял руки вверх и завел их за голову.

– Тихо встал! Только тихо, а то дырку заработаешь!

Отец Василий встал на одно колено и медленно поднялся.

– Сюда повернись.

Отец Василий развернулся.

Со священника содрали очки, и он зажмурился от бьющего в глаза нестерпимо-яркого света. «Санька, чего ты ждешь?! – мысленно кричал он. – Я же тебя освободил!» Но Санька так и сидел в своем углу.

– А ну пошли! – Два мужика зажали его с двух сторон и подпихнули к выходу.

* * *

Отца Василия поставили на колени посреди холла, лицом к дивану, на котором сидели трое. В середине главный – здоровый, метра под два, мужик с чистым, правильной формы лицом. По краям – фигуры менее выдающиеся.

– Порядок, Лось, я подключил, – сказали со спины.

– Вижу. Молодец, – кивнул сидящий посередине, и отец Василий понял, что не ошибся насчет Лося, и совершенно не к месту подумал, что это, наверное, включили аварийное освещение. Недаром завелся двигатель. Священник как-то не предусмотрел, что в Вишенках в половине коттеджей стоят все эти дорогостоящие и почти ненужные в реальном постперестроечном быту игрушки, вроде дизель-генераторов и собственных газовых отопительных котлов.

– Смотри, Лось, чего на нем было, – подошел к главарю молодой, плечистый крепыш… Впрочем, они все здесь были плечистые и крепенькие ребята.

Лось повертел прибор ночного видения в руках и равнодушно отложил его в сторону.

– Этот? – спросил он кого-то, кого отец Василий не видел.

– Этот самый, – услышал священник знакомый голос из-за спины. Это был Рваный. – Сука! – не выдержал бандит.

– Это хорошо, – задумчиво произнес Лось и с внезапным интересом посмотрел на священника. – Это нам нравится.

Отец Василий не знал, почему это нравится Лосю. «Доволен, что поймал?» – подумал он.

– Я слышал, батюшка, ты код знаешь, – констатировал он, судя по тону, неопровержимый факт.

– Какой? – удивился священник.

– Только целку из себя строить не надо, – поморщился Лось. – Код, пароль компьютерный. Зря, думаешь, Рваный с Батоном за тобой по всей вашей деревне носились?

– Наверное, не зря? – пожал плечами священник.

– И за Бухгалтером ты не так просто пришел, – засмеялся Лось. – Знаешь, падло, что без него никуда.

– И что?

– Код! – заорал, вскочив с дивана, Лось. Он стремительно подошел к священнику и схватил его за бороду. – Я тебя, сука, на кусочки порежу, если будешь дурочку из себя строить!

– А кто тебе про код сказал? – стараясь держать себя в руках, поинтересовался отец Василий.

– А вот это не твое сучье дело, – презрительно скривился Лось. – Твое дело дышать в две дырочки и делать, что скажут. Усек?

– Ага, – попытался кивнуть священник, но, поскольку бороду все еще сжимал огромной цепкой лапой Лось, это получилось довольно нелепо.

Лось отпустил бороду и вернулся на диван.

– Бухгалтера тащите, – распорядился он. – Сейчас они у меня на пару петь будут.

Бойцы вышли за дверь и через несколько секунд вернулись, волоча под руки Саньку Коробейника. Они поставили его рядом со священником, а сами встали по бокам, картинно заложив руки за спины, – это отец Василий краем глаза увидел.

– Сладкая парочка, – ядовито усмехнулся Лось.

– Что за код? – повернулся к Саньке священник. – Чего они хотят?

– Пароль от счетов, – мрачно ответил Санька. – Не выпустят, пока не скажешь.

– А почему они решили, что я знаю этот долбаный пароль?

Лось даже подскочил.

– Да потому что Парфен мне лично это сказал! – заорал он. – Лично! Ты понял, гнида?!

Священник оторопел. Чего-чего, а такого говна он от Парфена не ожидал!

– Вы меня, конечно, извините, господин Лось, – как можно вежливее попросил он бандита. – Могу я узнать, что именно сказал он… ну, про меня и про этот пароль?

– Ты хочешь это знать? – изогнул бровь Лось.

– Да, – твердо сказал священник. – И, если это нетрудно, как можно точнее, – он допускал мысль, что Парфен за пару дней перед смертью как-нибудь двусмысленно пошутил. Никакое другое объяснение в голове отца Василия просто не укладывалось.

Некоторое время Лось боролся с собой – он явно не хотел опускаться до того, чтобы объясняться с тем, кто стоит перед ним на коленях, но все-таки решился.

– Парфен сказал, это знаю только я да местный поп.

– Извините, Лось, а поточнее нельзя?

– Хватит с тебя.

Отец Василий повернулся к Саньке:

– Что скажешь, Бухгалтер?

Санька вздохнул, осмотрелся так, словно видел эту комнату в первый раз, и шмыгнул разбитым носом.

– Скажу, надо ноги отсюда делать. Корову на льду помнишь?

– Ну…

– Что ну?! – свирепо посмотрел на друга Коробейник. – Что ну?! Поехали!

Это был старый их прикол, еще со спецроты. «Корову на льду» постоянно делали молодому пополнению, еще не привыкшему к тому, что ухо надо держать востро в любом месте и в любое время суток, невзирая на то, где и с кем ты находишься. И как только отец Василий услышал это бодрое и веселое «поехали», он стремительно провернулся на месте и подсек стоящего рядом с ним бугая. Второго – он знал – точно так же и в тот же самый момент подсекает Санька.

Бугаи еще не долетели до пола, а Санька и священник уже неслись к выходу. Санька с ходу ударился в дверь плечом, но дверь только задрожала. Тогда священник схватил стоящий рядом увесистый фигурный стул и саданул им о дверное стекло. Но спецстекло только спружинило.

– Пуленепробиваемое, – засмеялся Лось. – Взять их!

Отец Василий и Санька дружно развернулись, так же дружно уложили на пол следующую пару бугаев и рванули в какой-то коридор, через комнаты к окну – закрыто, ручек нет… снова через коридор…

– По ногам стреляйте! – издалека разлетелась по дому команда Лося. Раздались два характерных шлепка, а сразу за лестничным проемом возник очередной качок с коротким автоматом в руках. Санька глянул на друга и рванул по лестнице вниз.

– Куда ты?! – крикнул священник.

– Там увидишь! – отмахнулся Коробейник и, едва они оказались этажом ниже, кинулся по комнатам.

Отец Василий едва поспевал, так быстро перемещался Коробейник, но, похоже, друг не находил того, что искал.

– И что дальше?!

Рядом тренькнула о стену пуля. Санька заскользил глазами по полу, что-то обнаружил и кинулся в угол. Нагнулся… и в следующий миг отец Василий увидел, как он открывает крышку люка.

– Сюда, Шатун! – заорал Санька и сиганул вниз.

Отец Василий бросился следом. Люк, как оказалось, можно запереть изнутри – в крышку была впаяна модная петля, для которой на потолке имелся крепкий штырь.

Сразу наступила темнота и тишина. Некоторое время раздавалось напряженное Санькино сопение, а потом он победно выдохнул, и стало слышно, как он осторожно спускается по металлическим ступенькам. Отец Василий ощупал мягкое место – он, в отличие от Саньки, слетел вниз как с горки.

– Браслетами сцепил? – поинтересовался священник.

– Ага, – довольно усмехнулся Коробейник. – Как раз длины хватило.

– И что дальше?

– Передохнем.

Отец Василий медленно пошел вдоль стены, обнаружил табурет и присел. Он еще не отдышался после гонки по бесчисленным комнатам.

– А я диван нашел, – похвастал из темноты Коробейник.

– Геройский ты пацан, – поддержал друга отец Василий. – Я так понимаю, это подвал?

– Ага, – беззаботно откликнулся Коробейник.

– Замкнутое пространство?

– Не проверял.

Наверху раздался топот, затем по крышке несколько раз изо всех сил саданули – видимо, со зла.

– Стучи-стучи, – тихо засмеялся Коробейник. – Развивай мышцу.

– А не выкурят нас?

– Чем? – презрительно отозвался Санька. – И потом, мы оба им нужны живые. Я – «Бухгалтер», а у тебя код.

– Да нет у меня никакого кода, – возмутился священник.

– Старушкам своим расскажешь, – засмеялся Санька. – Парфен слов на ветер не бросал.

– Ты моих старушек лучше не трогай, – предупредил священник.

– Ладно-ладно, не злись, – сдал Санька. – Я тебя обидеть не хотел. Просто пока они со мной на полном серьезе беседовали, я и сам чуть во всю эту бредятину не поверил.

Они замолчали. Оба прекрасно понимали, что портить отношения по пустякам в такой ситуации – последнее дело. Наступила настолько полная тишина, что порой они даже слышали, как там, наверху, орет что-то нецензурное Лось.

– Что это за пароль? – спустя некоторое время спросил отец Василий.

– Я точно не знаю, – задумчиво ответил Коробейник. – Но общая идея такова, что есть счет в банке или даже в нескольких банках, начать операции с которыми можно только, если знаешь пароль.

– Неужели такое бывает? – удивился священник. – А если забыл? Или потерял?

– Понятия не имею! – засмеялся Санька. – Наверное, какие-то правила есть.

Сверху раздался скрежет – люк пытались открыть то ли ломом, то ли монтировкой. Но, судя по мату, которым сопровождались потуги, получалось хреноватенько.

Коробейник вскочил с дивана, щелкнул зажигалкой, и подвал осветился неярким желтым светом. Отец Василий автоматически постучал себя по карманам и вдруг понял, что во внутреннем так и лежит рация.

– У меня рация есть! – выдохнул он.

– Чего?!

– Рация, говорю, есть! Можно с Толяном связаться!

– А какого хрена молчишь?! – вскинулся Коробейник. – Ну-ка давай сюда!

Они вдвоем нажали кнопку вызова и стали ждать отклика.

– У меня в чемодане взял? – чтобы заполнить паузу хоть чем-нибудь, спросил Коробейник.

– Але, батюшка, это вы? Прием, – захрипел динамик.

– Толян! Ты где?! Прием!

– Да вот только что за ограду выехал. Как вы и сказали… А что? Прием.

– Не, молодец, все нормально. Подожди секунду, – отец Василий повернулся к Саньке. – Что делать-то будем? Может, все-таки ментов позвать?

– Не-е, бесполезно, – цокнул языком Санька. – Менты у них купленные.

– ФСБ? – предположил священник.

– Возможно. Только тогда уж лучше ментов.

– Это еще почему?

Наверху громко, надрывно заорали, видимо, от полного отчаяния, и начали молотить по железной крышке ломом. Отец Василий бросил рацию на колени и заткнул уши пальцами.

– Козлы! – ругнулся Санька, когда наверху поутихли. В ушах у обоих еще звенело.

– Чем тебе ФСБ не нравится? – повторил вопрос отец Василий. – По-моему, конкретные ребята.

– Слишком конкретные, – усмехнулся Коробейник. – Один раз в картотеку попал, до конца жизни будешь на крючке, – Санька тяжело вздохнул. – Тебе, Мишаня, может, и ничего, а у меня теперь бизнес. Если ты, конечно, помнишь.

– Как хочешь, – пожал плечами так, словно Санька мог его видеть, отец Василий. – Тогда я вызываю ментов. Хуже, чем есть, уж точно не будет.

Он взял рацию в руки и нажал вызов:

– Толик, ты здесь? Прием.

– Ага, здесь. Прием.

– Езжай в милицию. Скажи, что мы здесь в подвале. Только предупреди наряд, что в доме банда Лося и они вооружены. Прием.

– Уже еду.

* * *

Наверху угомонились. То ли решили подождать, то ли поехали за автогеном. Отец Василий и Санька сидели в полной тишине, время от времени выдавая те или иные идеи, но ничего реально осуществимого придумать не могли. В то, что Ковалев кинется их выручать, особой надежды не было. А самим отсюда выйти… ох-хо-хо… В любом случае следовало прорываться сквозь люк, а там, наверху, однозначно сидела парочка вооруженных бугаев с разрешением стрелять во второстепенные части тела. И это был полный шиздец.

Они просидели так часа три, когда рядом – тихо, но отчетливо прозвучал голос Лося:

– Кого там принесло?

Отец Василий и Санька подскочили.

– Что это?! – дружно выдохнули они.

– Мент пришел, – ответили Лосю. – От Коваля.

– Пусть идет подальше.

– Говорит, важно.

Санька вскочил и быстро пошел вдоль стены, пытаясь определить, откуда идет звук.

– Ладно, впусти, – лениво разрешил бандит.

– Это здесь, – тихо сказал Санька. – Вот решетка.

Отец Василий осторожно подошел и пощупал там, где должна была быть Санькина рука. И точно, под его ладонью он нащупал маленькую квадратную решетку.

– Вентиляция, что ли? – подумал он вслух. Что бы это ни было, звуки шли не из холла – вначале они не слышали ничего подобного.

Из решетки снова раздались какие-то звуки, и оба затаили дыхание.

– Чего надо? – громко и нагло спросил Лось.

– У тебя поп здесь сидит, – раздался знакомый голос, и отец Василий аж подскочил. Это был голос старшего лейтенанта Пшенкина! – Отдай его мне.

– Он мне самому нужен.

Отец Василий развернулся к Саньке:

– Ты слышал?! Менты за нами пришли!

Коробейник кинулся к лестнице наверх, некоторое время сопел и наконец откинул крышку люка.

– Не стреляйте! – жалобно попросил он. – Мы выходим!

Отец Василий, жмурясь от яркого света, последовал за Санькой и, ступенька за ступенькой, выбрался наружу. Прямо перед ними стояли два бугая с автоматами и немного изумленно косились на внезапно переменивших решение беглецов. Они и понятия не имели, что в доме появились менты – то, что было слышно в вентиляционную трубу, сюда, за множество дверей, не доходило.

– Отведите нас к Лосю, – вторил Саньке священник. – Я скажу ему код.

Бугаи удовлетворенно хмыкнули и, подталкивая их стволами в спины, повели к лестнице. «Боже, помоги!!! – взмолился священник. – Пожалуйста».

Их провели на второй этаж, и один из молодцев, для приличия постучав, толкнул дверь. Отец Василий и Санька, нахально расталкивая плечами бугаев, рванули вперед.

Лось полулежал на цветастой софе с маленькой чашечкой кофе в огромной ладони, а рядом, полуприсев на пуфик, стыдливо сдвинув коленки, сидел старший лейтенант милиции Пшенкин. Он как-то испуганно глянул в сторону пленников и сразу отвел глаза.

– Пшенкин, – обрадованно позвал отец Василий. – Вы получили мое сообщение?! Нас удерживают насильно. Выведите нас отсюда!

Пшенкин сглотнул, но к ним не повернулся.

– В общем, так, старлей, Ковалеву и передай, – лениво улыбнулся Лось. – Я за базар отвечаю, пусть и он отвечает.

– Пшенкин! – уже настойчивее напомнил о себе священник. – Вы слышали, что я сказал? Нас удерживают насильно!

Пшенкин снова сглотнул – и все! Непонятно, что произошло, но, пока Санька и священник поднимались наверх, он уже расхотел кого-либо отсюда забирать.

– Ты мой, поп, – со значением произнес Лось. – Вы оба мои. И нечего посторонних людей в наши дела впутывать. Выведите их за дверь, пусть подождут там.

– Но как же… – начал священник и понял, что его уже схватили под локотки. Похоже, предыдущий инцидент охрану ничему не научил.

Им с Санькой даже не надо было переглядываться. И так все ясно – сейчас или никогда! Священник, словно собираясь сопротивляться, легонько присел и, когда его попытались удержать, распрямился и заехал бугаю затылком в нос.

Хрустнуло сильно. Священник провернулся в моментально ослабивших хватку чужих руках, сорвал с плеча бугая автомат и добавил ему прикладом в зубы. Слева что-то похожее проделывал Санька. Лось кинулся к тумбочке, но Санька перелетел через журнальный столик и еще на лету въехал бандиту ботинком в лицо. Лось ахнул и отлетел к стене.

– Сидеть! – приставил ствол к шее Пшенкина священник, и привставший было старлей обессиленно рухнул на пуфик.

Санька уже оседлал бандита и душил его, перетянув горло выдранным с мясом телефонным шнуром. Было похоже, что у него к бандиту какие-то счеты… Лось хрипел, пытался вырваться, но хватка у Коробейника действительно оказалась мертвой.

– Я тебе говорил, что я тебя кончу?! – шипел от ненависти Коробейник. – Я тебе говорил?!

– Перестань, Санька! – встревожился священник. – Оставь его! Нам еще выбираться надо!

Но Санька не слышал. Он вообще никого и ничего не видел и не слышал, кроме лежащего под ним, бьющегося в конвульсиях Лося.

Отец Василий шарахнул Пшенкина рукоятью по голове и метнулся к Коробейнику.

– Хватит, я сказал! – заорал он и сшиб Коробейника на пол.

Лось судорожно хватал воздух.

– Не надо убивать… – уже спокойнее сказал священник и помог Саньке подняться.

Коробейник смотрел на него мутным, ничего не понимающим взглядом.

– Ладно, ты прав, – хлопнул он друга по плечу. – Пусть живет… – подошел к Лосю и, снова перевернув его на живот, тем же шнуром стянул бандиту руки за спиной и поволок его к выходу. – Мента бери… – сказал он.

Мимо охраны они прошли без проблем. Бугаи только растерянно смотрели, как их пускающего кровавые пузыри босса волокут за шею, но поделать ничего не могли – явно не хватало опыта. Наверное, они так поступали со многими, но с ними самими подобное определенно случилось впервые.

– Всем стоять! – истошно орал Санька. – Кто дернется, кишки на башку намотаю! – Что это означает, никто не знал, но звучало страшно.

Они выволокли заложников на улицу и потащили к стоящей неподалеку «Ауди» золотистого цвета.

– Твоя?! – рявкнул на Пшенкина священник, и тот испуганно замотал головой – мол, моя, берите и что хотите делайте, только в живых оставьте!

Санька заглянул в салон и, не обнаружив шофера, повернулся к другу:

– Мента – за руль! А этого я в багажник! Где ключи, сука?!

Пшенкин вытащил из кармана связку и протянул Саньке. Коробейник выхватил ключи и, в считанные секунды погрузив огромного, грузного Лося в скромный по размерам багажник, запрыгнул на заднее сиденье.

– Теперь гони!

* * *

Они начали приходить в себя, лишь отъехав от Вишенок километра на два.

– Эй, мент! – обратился к старлею пьяный от удачи Коробейник. – Тебе этот, в багажнике, нужен?!

Пшенкин изо всех сил отрицательно замотал головой.

– Зачем ты его вообще взял? – повернулся к другу священник.

– Ты что, Шатун?! Лидера всегда надо выдергивать! Они же бараны! Убери вожака – и все! Останови.

Пшенкин послушно ударил по тормозам и положил ключи в протянутую Санькину руку. Коробейник вылез и, приговаривая под нос что-то нецензурное, выволок Лося из багажника и, поддав пинка под зад, сбросил его с обочины.

– Не будем засорять мусоровозы! – немного истерично рассмеялся он, вернувшись на место. – Гони, шеф! Пятерку сверху положу, если с ветерком подвезешь!

Пшенкин завел машину, и та начала набирать скорость. А отец Василий смотрел в окно и думал. Почему Парфен сказал эту галиматью про код? С какой стати священник должен был знать хоть что-то о денежных делах преступного туза? Да, они просидели у Анзора до утра, да, выпили две бутылки, да, разругались вдрызг и кое к чему пришли. Но это же не повод втягивать его в посмертные разборки. Священник вспомнил, как умирал Парфен – ему было тяжело и бесконечно одиноко, и он так и не раскаялся ни в чем.

* * *

Пшенкин высадил их у дома священника и, бесконечно счастливый тем, что так легко отделался, газанул и исчез в темноте.

– А что, Мишаня, не пора ли нам Бухгалтера навестить? – серьезно, без тени улыбки повернулся Санька к священнику.

– Зачем?

– А затем, что само собой все это дерьмо никогда не закончится. И потом, ты еще не забыл, что у него мои деньги?

– И где ты его найдешь?

– Предоставь это мне. Ты лучше давай-ка чаю организуй.

Отец Василий поставил чайник, а Санька, выпотрошив свой чемоданчик, но ни слова не сказав другу по поводу сломанных замков, по возможности экипировался и пришел на кухню.

– Какой у нас день? – спросил он.

– Ты что, забыл? Ты меня сам сегодня с утра сопровождал. Суббота, мил друг, суббота. Впрочем, – он глянул на часы, – вот-вот начнется воскресенье.

– Это хорошо.

– Почему?

– Потому что по субботам Бухгалтер выезжает за раками.

– Ты чего, Санек?! – удивился священник. – Какие на фиг раки в октябре месяце?

– А чего? Нормальные раки. Был бы фонарик. Сам он, конечно, в воду не полезет, но там есть кому этим заняться.

Отец Василий с сомнением покачал головой. Воздух пока еще был довольно теплый, но Волга-то давно остыла.

Они быстро напились чаю с магазинными, увы, булочками, а потом Санька бодрым шагом направился к поповским «Жигулям», и отец Василий, тяжко вздохнув, последовал за ним.

* * *

Ехать пришлось далеко, аж за Кулеши. Но когда Санька показал, где сворачивать, священник все понял. Именно здесь находился бывший санаторий-профилакторий обкома профсоюзов. Огромная березовая роща и длинный чистый песчаный пляж делали это место весьма приятным для отдыха. А сейчас, в октябре, когда листва пожелтела, а воздух налился осенней хрустальной свежестью, находиться здесь и вовсе было одно удовольствие. Если Бухгалтер действительно отдыхал здесь по субботам, он определенно понимал толк в красоте.

– Куда теперь? – спросил священник, как только они проехали сквозь широко распахнутые покосившиеся ворота из металлического прута.

– От развилки налево и до конца, – со знанием дела ответил Санька. – Самый крайний корпус.

Отец Василий аккуратно повернул налево, долго, минуты три-четыре ехал сквозь белеющий стволами березовый лесок, а когда достиг крайнего корпуса, сразу увидел костер и две темные мужские фигуры рядом.

– Вот и славно! – удовлетворенно подытожил Коробейник. – Глуши тачку, пойдем знакомиться.

Они вышли и неторопливо проследовали к костру. Мужики, издали увидевшие, что у них незваные гости, напряженно молчали.

– Бог в помощь! – поприветствовал отдыхающих Коробейник. – А где Владимир Семенович?

– На реке, – настороженно ответил один. – А вы кто?

Отец Василий хотел было представиться, но вдруг осознал, что не успел переодеться, да так и ходит в бригадирской робе – и устыдился.

– А мы – хорошие знакомые Владимира Семеновича, – засмеялся Коробейник. – Приехали с новостями.

Мужик, явно хотевший возразить в том духе, что таких знакомых у Владимира Семеновича нет, услышал про новости и растерялся. Он чуял, что дело пахнет разборками, но, похоже, сообразил, что его это уже не касается.

Санька быстро зашагал в темноту, и отец Василий, едва поспевая, пошел рядом.

– Кто такой Владимир Семенович? – спросил он. – Он хоть из Усть-Кудеяра? Я его знаю?

– Конечно, знаешь, Мишаня, – уверенно ответил Санька. – А вот и он.

Бухгалтер стоял у воды, задумчиво водя по прибрежной полосе лучом от фонарика, и предавался своим нелегким бухгалтерским думам. Они подошли ближе, и Бухгалтер, то ли желая закурить, то ли почесать нос, поднес фонарик к самому лицу. Луч света дернулся и на секунду осветил его. Священник остолбенел.

– Не может быть! – прошептал он. – Не может этого быть!

Перед ним стоял сам Владимир Семенович Копылов – начальник усть-кудеярского райфинотдела!

* * *

– Ну здравствуй, Бухгалтер, – подошел к главному финансисту района Коробейник. – Как раки?

– Вы кто? – испуганно отодвинулся Копылов.

– А тебе какая разница? – рассмеялся Коробейник. – Главное, что за тобой пришли. Пока только я, а через сутки и другие заявятся.

– Я вас не знаю, – неприязненно сказал Копылов.

– Зато я тебя, сука, знаю. – Коробейник вытащил пистолет и сунул ствол оцепеневшему Владимиру Семеновичу в лицо. – Ты мне парфеновские деньги должен, так что поехали сочтемся.

Он схватил начальника райфинотдела за воротник и потащил к машине, внаглую, мимо костра.

– Что вы делаете?! – опомнился Копылов. – Отпустите меня немедленно! Коля! Что же вы стоите?! Помогите!

– Всем стоять! – повел стволом Санька. – Кто дернется, получит пулю!

Но мужики, похоже, и не собирались выставлять грудь вперед. Священник искоса глянул на них и поблагодарил небо, что так и не решился представиться пару минут назад.

Санька дотащил Копылова до машины, заставил его улечься на пол.

– Поехали! – распорядился он. – Там разберемся.

* * *

Коробейник устроил Копылову допрос на заброшенном кладбище в северной части Усть-Кудеяра и вел его по всем правилам. Трудно сказать, участвовал ли когда-нибудь в подобных мероприятиях работавший на Парфена начальник райфо, но эта любительская театрализованная постановка произвела на него колоссальное впечатление.

– Ради бога! – взмолился он. – Ну что вам от меня надо?! Я все сделаю!

– Мои деньги, – просто ответил Коробейник. – Больше ничего.

– Я не могу их вам отдать! – почти зарыдал Владимир Семенович.

– Почему? – жестко поинтересовался Санька.

– Потому что Парфен все закрыл! Он не оставил мне доступа к своим счетам! – Копылов истерически всхлипнул. – Мне уже угрожали! Меня даже ударили по лицу!

Трудно было поверить, что человек, работавший на Парфена, такой неженка, но, видно, бандит его не за крепость нервов держал.

– А у кого есть этот доступ?

– Я не знаю, – повесил голову Копылов. – Что хотите делайте, но это правда.

Санька отложил в сторону взятые для устрашения монтировку и наручники и сел рядом с утирающим слезы мужиком.

– Подожди, Саня, – подсел рядом священник. – А как он выглядит, этот пароль?

– Почем я знаю, – махнул рукой Коробейник.

– Как выглядит этот пароль? – обратился он к шмыгающему носом начальнику райфо.

– Набор цифр или букв. Что, никогда на компьютере не видели?

Отец Василий замотал головой:

– Никогда.

– Набираете слово, цифру или и то и другое и получаете доступ.

Отец Василий на секунду задумался и положил Копылову руку на плечо:

– Где это можно попробовать?

– Да где угодно. Хоть у меня из кабинета, хоть где.

– Поехали, – решительно поднялся отец Василий. – Я попытаюсь.

Коробейник вопросительно посмотрел на друга.

– Недаром же Парфен меня упомянул. Значит, в этом что-то есть.

* * *

Всю дорогу до центра Усть-Кудеяра они молчали – каждый о своем. Отец Василий еще раз осознал, ярко и точно, что никто не знает своего часа, и даже сильный, самоуверенный Парфен – не исключение. Смерть просто пришла и забрала его. Владимир Семенович отвернулся к окну и старательно, как кот лапой, стирал белым платочком остатки пережитых эмоций со своего холеного начальственного лица. А Санька… Санька просто смотрел на дорогу.

Заспанный вахтер, поднятый стуком начальственного кулака в огромное витринное стекло, был страшно напуган. Он еле отодвинул дрожащими руками засов и, заикаясь и глотая куски слов, отрапортовал, что за время его дежурства ничего не произошло, Владимсеменыч, и если что, то он всегда, Владимсеменыч…

Копылов отодвинул его рукой, взял из стола ключ от своего кабинета и повел похитителей на второй этаж. Похоже, родные стены и запах бумаги привели его в рабочее состояние.

– Ну, вот, – уже совершенно спокойно произнес он. – Милости прошу. Садитесь, пробуйте. Если сможете войти, честь вам и хвала.

– Сколько знаков в пароле? – деловито поинтересовался Санька, но Копылов только развел руками.

Отец Василий присел за клавиатуру и начал пробовать. «О чем мы тогда говорили? – подумал он. – Месть? Надо попробовать…» Набрал. Не то. «Совесть?» Нет, не совесть. «Бог? Попробуем». Конечно, нет.

Он предлагал компьютеру слово за словом, стирая одно и набирая новое, но каждый раз на мониторе появлялась табличка с малопонятными английскими словами, извещающая, что пароль набран неверно.

Санька полез в бар-холодильник и достал себе газировки, предложил Копылову, и они вместе сидели по бокам от священника, наблюдая, как он бьется над решением загадки, оставленной покойным бандитом. Но священник перепробовал все: рай и ад, исповедь и правда, жизнь и победа и еще несколько десятков выхваченных из воспоминаний о том вечере слов. «Подожди! – осенило его. – Но к чему мы пришли в конце разговора? Никто не спасется, сказал Парфен. Вот увидишь, никто… Так что это за слово?»

Он набрал «никто» – выскочила табличка. Он набрал «спасется» – тот же результат. И вдруг священник почувствовал легкое томление внутри, как предчувствие чего-то важного… и набрал слово «спасение».

Что-то моргнуло, и картинка на экране поменялась.

– Бог мой! – вскочил с кресла Копылов.

– О черт! – кинулся к монитору Санька. – Ты вошел?!

Священник кивнул, вышел из-за стула и отошел в сторонку. Спина раскалывалась. Он глянул на часы: 4.35. Они просидели здесь больше двух часов!

– Что с бабками будем делать?! – весело крикнул из-за стола Коробейник. – Слышь, Мишаня? Может, тебе на приют надо или для монастыря.

– Отдайте кесарю кесарево, – проронил отец Василий.

– Не понял.

– Владимир Семенович, – обернулся к Копылову отец Василий. – Эти деньги принадлежат нескольким десяткам предприятий – верно?

– В принципе, да.

– Вы можете разослать их туда, куда надо разослать? Прямо сейчас.

– Конечно, – громко сглотнул Копылов. – У меня давно все подготовлено.

– Сделайте это.

– Ты чего, Мишаня?! – привстал со своего места Коробейник. – Ты хоть знаешь, сколько здесь бабок?

– Не знаю и знать не хочу, – покачал головой священник. – И тебе не советую на чужое зариться. Сам знаешь, как это называется.

Копылов долго смотрел, как мается Коробейник. Санька видел перед собой деньги нескольких группировок и практически всего Усть-Кудеяра. Имея доступ и послушного, грамотного Копылова под рукой, он мог отправить их куда угодно, хоть в Антарктиду.

– Хрен с вами! – махнул рукой Санька и тяжелым взглядом посмотрел на Копылова. – Делай все, как он сказал!

Копылов кивнул и запустил какую-то бухгалтерскую программу.

– Вы правильно все решили, молодые люди, – тихо сказал он. – Очень правильно. Я сам думал над этим несколько дней, а потом понял, что хочу жить спокойно, без опасения, что однажды не проснусь, потому что мне отомстили.

Дверь с грохотом отлетела в сторону, и на пороге вырос огромный, страшный, с синяком на всю правую половину лица… Лось. Сзади, прижав автоматы к груди, подпирали босса молодые бугаи разной степени помятости.

– Вот и все, козлы вонючие! – с чувством сказал он. – Вот я вас и застукал!

– Чего тебе надо, Лось? – даже не вставая с кресла, поинтересовался Коробейник.

– То, что мне положено, – зло усмехнулся бандит.

– Ты это уже получил, – тихо проронил Санька. – Не так ли, Владимир Семенович?

– Вы, извините, кто будете? – повернулся к Лосю Копылов. – Название фирмы, номер счета, что-нибудь…

– А ты-то сам кто? – оторопел бандит.

– Я – Бухгалтер, – криво усмехнулся Владимир Семенович и щелкнул несколькими клавишами.

– Ты?!! – В глазах Лося застыло недоумение.

– Впрочем, это уже неважно, – нажал несколько клавиш подряд Владимир Семенович. – Все счета уже оплачены. Значит, и ваш также…

– Ты – Бухгалтер?! – не мог прийти в себя от изумления Лось.

Внезапно его оттолкнули, и на пороге появился… Ковалев. Он решительным шагом подошел к компьютеру и хозяйским жестом положил руку на монитор.

– Все операции по делам Парфенова Александра Ивановича замораживаются! – веско произнес он. – До выяснения всех обстоятельств. – Ковалев со значением посмотрел в глаза Копылову и с осуждением покачал головой: – Не ожидал я, Владимир Семенович, что это вы парфеновскую кассу вели. Не ожидал.

Следом за ним в кабинет уже входили, один за другим, люди в бронежилетах.

– Поздно, Павел Александрович, – тихо сказал из своего угла отец Василий. – Все операции уже завершены. Возвращайтесь домой – спать.

И тогда Лось захохотал. За ним, шмыгнув носом, всхлипнул, словно от невыразимого облегчения, Копылов. Громко засмеялся Санька. Хрюкнул бугай в дверях, сначала нерешительно, а затем все громче подключился второй бугай.

Они смеялись, понимая, что все кончилось, и больше никого не запрут в подвал и никому не поставят на живот утюг, чтобы завладеть сказочным парфеновским богатством единолично, что теперь оно разлетелось по всей России – кредиторам, партнерам, в бюджет, и вытащить эти деньги назад и положить их в свой персональный карман не удастся никому.

Ковалев удивленно посмотрел на каждого, кто стоял в этом кабинете, и тоже глупо хихикнул. Вот он, Бухгалтер, бери его. Только предъявить ему нечего – он честно исполнил свой долг и проплатил все, что был должен Парфен. Вот он, поп – растопчи его, да только и поп ко всей этой истории уже не имеет ни малейшего отношения. И все только потому, что денег, источника всей суеты последнего месяца, просто нет. Нет – и все!

Ковалев покачал головой и махнул бойцам:

– Пошли, ребята.

Бойцы дружно вышли и так же дружно затопали ногами по лестнице. Повернулся и направился к выходу Лось, и только у дверей оглянулся, выразительно посмотрел на Саньку, потрогал посиневшую щеку, усмехнулся, махнул рукой и вышел прочь.

– Не пора ли и нам? – глянул на священника Коробейник.

Отец Василий посмотрел на часы и поднялся из кресла.

– Пора, Саня, пора. У меня через час утреннее богослужение начинается.

И только «Бухгалтер» Владимир Семенович Копылов остался сидеть в своем рабочем кресле, потирая отчаянно разнывшиеся от потрясений, поседевшие за последние дни виски.

* * *

Осень легла на Усть-Кудеяр огромным золотым одеялом. Ночи стали прохладнее, а по утрам над текущей к Волге речкой Студенкой плавало рваное полотно тумана.

Совсем, казалось, недавно, на следующий день после странной гибели Парфена, Усть-Кудеяр проснулся нищим и безработным. А теперь, когда на счетах некогда принадлежавших бандиту предприятий возникли из небытия пропавшие было деньги, экономическая жизнь райцентра словно обрела второе дыхание, и маленький провинциальный городок осознал, что не все потеряно… На второй автобазе появилось топливо и возможность исполнить заказы клиентов, возобновились работы на замершей вместе с утратой оборотных средств птицефабрике, и даже в речном порту закипела деловая осмысленная суета.

Едва закончилась эта криминальная круговерть вокруг бандитских денег, священник забрал Олюшку домой, с восторженным удивлением отметив, как увеличился ее живот. Казалось бы, он и не виделся-то со своей беременной женой от силы недели две… или три? Ольга сразу же принялась наводить порядок, на кухне стало пахнуть блинами, в ванной комнате – сладковатым цветочным шампунем, а во всем доме – налаженной семейной жизнью. Огромное напряжение, в котором отец Василий жил последнее время, спало, и священник с трепетом душевным отмечал, сколь много, оказывается, значат для него эти маленькие семейные радости, о которых он и позабыл в суете и тревогах. Впрочем, забыл – не то слово; он всегда и все помнил и здорово тосковал по утраченному, просто в какой-то миг нормальное семейное счастье стало казаться ему нереальным, почти невозможным. И вот теперь все возвращалось на круги своя.

Правда, в городок нагрянули сразу несколько комиссий, и, как подозревал главврач Костя, целью большинства из них была надежда как-то поживиться на вновь обретшем цену парфеновском наследстве. Но священник предпочитал оставить домыслы сплетникам, для него даже приезд одной комиссии, а точнее, следственной группы, обернулся большой головной болью. Потому что сразу же пришлось давать показания о причинах гибели начальника СИЗО майора Тохтарова.

– Значит, вы утверждаете, что Марата Ибрагимовича убили умышленно? – сурово посмотрел на священника через стол руководитель группы, массивный мужик с обрюзгшим лицом и тяжелыми, набухшими веками.

– Я этого не утверждаю, – решительно поправил его отец Василий. – Но одно я могу сказать совершенно точно: никакой необходимости в стрельбе не было. Мы вышли безоружными, а нас буквально расстреляли!

– По вам не скажешь… – буркнул военный следователь, искоса глянув на крепкого, источающего жизненную силу священника.

– Мне повезло, сохранил господь.

– И вы по-прежнему настаиваете на том, что в СИЗО были совершены массовые убийства подследственных?! – повысил голос военный следователь.

– Я только слышал из-за двери, как часа два подряд по коридору волоком таскали что-то тяжелое, а когда мы ползли к выходу, пол был залит кровью.

– Но вы ведь не видели убитых своими глазами?! – поставил на место не в меру расфантазировавшегося попа следователь. – Да их и быть не могло. Факты говорят обратное – в СИЗО не было столько людей, сколько вы говорите!

– Кровь я не только видел. Пока мы ползли, я ею пропитался насквозь! – решительно повторил свои показания священник. – А насчет количества… Я же говорил вам: Марат Ибрагимович называл мне цифру – восемьдесят шесть человек. Я не знаю, сколько из них отпустили, а сколько… было убито, да и никто этого теперь не скажет. Ведь документы сгорели в ту же ночь, а остатки золы Ковалев распорядился вычистить.

– Да кто вам сказал, что документы хранили в кладовке?! – с болью в голосе воскликнул сидящий здесь же молодой следователь.

– Сам покойный Тохтаров.

– Легко вам «лишняк» на погибшего вешать, – покачал головой руководитель группы. – Он-то вас уже опровергнуть не может.

С ними все было ясно: смерть Тохтарова сама по себе была серьезнейшим ЧП областного масштаба. Да еще и от рук своих… И, разумеется, для комиссии было бы проще, если тогда же погиб бы и поп. Но он остался в живых и даже давал показания. И следователи вздыхали, морщились, терли подбородки руками, но поделать ничего не могли – отец Василий упрямо стоял на своем. И тогда его благодарили, отпускали домой и даже лично-с провожали до дверей, а назавтра вызывали снова, якобы уточнить детали, а на самом деле, дабы образумить несговорчивого попа и вывести из-под удара молодого перспективного начальника районного УВД.

Впрочем, в своем стремлении опорочить Ковалева священник был не одинок. Бог весть как прознавшие про визит областной комиссии родственники якобы ударившихся в бега, а фактически пропавших без вести бандитов осаждали следователей денно и нощно – и в административном корпусе следственного изолятора, где члены комиссии заняли два лучших кабинета, и в гостинице, и даже по пути на работу и с работы. Те отбивались как могли, но чувствовавшая в лице отца Василия поддержку «духовной власти» бандитская родня была настойчива и последовательна. Конечно же, священник никому «ничего такого» не советовал, да и не собирался, но и позиции своей ни от кого не скрывал.

– Духовная помощь отошедшей душе крайне важна, – отвечал он на вопрос, надо ли служить заупокойную, если разбитое материнское сердце говорит, что Ванечка, или Коленька, или Петенька покинул мир живых. – И знать, что с человеком произошло на самом деле, обязательно следует…

Примерно в эти дни весь Усть-Кудеяр начал зримо разделяться на две неравные части. Меньшая, состоящая из все той же бандитской родни и наиболее продвинутых представителей местной интеллигенции, развивала мысль, что человек – неважно, бандит он или кто, – имеет право на гуманное обращение и уважение со стороны властей.

– Нельзя допускать, чтобы власть считала нас за быдло, а всякие там Ковалевы делали бы, что хотят! – говорили они. – Сегодня бандиты пострадают, а завтра и за честных граждан возьмутся!

– Правильно все Ковалев сделал! – яростно не соглашалась большая часть. – Их вообще всех перестрелять надо! Чтобы дышать было спокойнее. А то распустили сопли – Кулешова с Барышкиным жалеют! Забыли, чего они вытворяли – не хуже Парфена народ притесняли! Да Ковалеву, если хотите знать, памятник надо поставить за то, что не испугался этой сволочи!

– Это где ж вы видели такой народ, что от Кулеша с Барышом пострадал?! – язвительно парировали третьи. – Да они, если хотите знать, санитары леса! Они же только мразь эту «новорусскую» напрягали! А простому рабочему человеку от них ничего плохого не светило.

Страсти в Усть-Кудеяре кипели так яростно, словно от этого зависел уровень цен или зарплаты. Но отец Василий в дискуссии не встревал – и без того дел хватало. И лишь когда на него насела деятельная, громкоголосая баба Таня, священник не выдержал.

Баба Таня была известна в городке уже потому, что торговала всегда. В самые глухие времена баба Таня бессменно стояла на своем посту у входа на местный рынок с мешком жареных семечек. И, наверное, потому, что дело свое знала, четверо нажитых от разных мужей детей бабы Тани нужды не знали никогда. Теперь-то они выросли, а трое из четверых разлетелись по всей России – кто в Москву, кто в Питер, кто в Самару, но весь городок знал, что и выучились они, и в люди выбились только благодаря неуклонной материальной поддержке, – можно сказать, взросли на бабы-Таниных семечках.

В храм баба Таня приходила часто, но вот ни смирения, ни хотя бы почтения к происходящему в ее глазах отец Василий так и не видел. Пожилая, в общем, женщина продолжала излучать лишь неудержимый натиск и жажду победы над обстоятельствами, какого бы рода они ни были.

– Я чего хочу спросить, – наступала на священника необъятным бюстом баба Таня. – Если я харю дилеру начищу, это как, по-божески будет?

Отец Василий застыл в недоумении. Физическая расправа над человеком только за то, что он дилер, была полной дичью.

– Он же вред душе приносит! – пояснила позицию баба Таня. – Ради своих денег сколько народу уродует!

Отец Василий оторопело тряхнул головой. С формальной точки зрения, почти все мирское приносит вред душе. Но бить человека по лицу только за то, что он торгует?

– Знаете, чего я вам скажу, – придвинулась еще плотнее к священнику баба Таня. – Он свои наркотики продавать не стыдится, так чего ради я должна стесняться?! Это же Серега Путинин! Чего вы его жалеете?!

И вот тогда все стало понятно: баба Таня имела в виду одного из местных наркодилеров. Почти все они были широко известны в большой деревне под названием Усть-Кудеяр; почти всех их время от времени «забирали», и все они вскоре возвращались на волю и продолжали свой богопротивный промысел. Отец Василий прокашлялся и улыбнулся своей настойчивой, энергичной прихожанке.

– Ну, зачем же в морду? – тихо сказал он. – Можно и по-человечески для начала поговорить.

– Он по-людски не понимает! – решительно отвергла такое допущение баба Таня. – Главное, залил, гад такой, мне всю квартиру, а теперь морду свою поганую воротит, даже разговаривать не хочет!

– Чем залил? – не сразу сообразил священник. Перед глазами почему-то стояла совершенно сюрреалистическая картина: гадкий, злобный наркодилер закачивает из брандспойта в окно квартиры несчастной бабы Тани пенистую наркотическую жидкость.

– Водой, конечно! Он же, сволочь такая, прямо надо мной живет.

Все стало на свои места. Баба Таня могла еще перетерпеть вечные ночные шастания подозрительных личностей, разносившееся по всему подъезду хлопанье тяжелых железных дверей, но когда мерзавец бесстыдно залил ее потолки, терпение бабы Тани лопнуло, и теперь она жаждала возмездия. И единственное, что она хотела услышать от священника, будет ли это по-христиански, если просто начистить дилеру харю.

И здесь отец Василий допустил роковую ошибку.

– Не надо никакого насилия, Татьяна Тимофеевна, – попросил он. – Разве для этого господь наградил человека разумом? Подумайте над этим.

А через два дня весь базар обсуждал только одно событие – изуверскую расправу над Серегой Путининым. Толстенную железную дверь квартиры местного наркодилера в нескольких местах прихватили автогеном… Бедолага в это время сидел дома и прекрасно слышал шипение газа за дверями, но подумал, что это меняют соседний стояк, а когда к нему пришли за товаром и Серега попытался открыть дверь, оказалось, что он и два его кореша находятся под «домашним арестом».

Дело было в обеденный перерыв, и отлучившиеся из подъезда «на минутку» два полупьяных слесаря ЖЭКа так и не смогли потом объяснить своему начальству, ни кто это сделал, ни как они додумались бросить в подъезде драгоценные кислородные шланги без присмотра.

Когда отец Василий услышал эту новость, он схватился за голову: его предложение «подумать головой» было воспринято бабой Таней совершенно своеобразно. «Вот так они и слово божие понимают! – опечалился священник. – Написано одно, а люди совсем другое видят». А, в общем, в этой истории дух Усть-Кудеяра восторжествовал абсолютно. Поступить по закону и «вложить» недруга ментам вроде как не по-людски, а заварить ему дверь или нацарапать гвоздем на капоте дорогой иномарки нецензурное слово – это ничего, нормально.

* * *

Отец Василий как раз закончил утреннее богослужение и зашел к Тамаре Николаевне спросить насчет платежей «Теплосетям» за врезку, когда зазвонил телефон.

– Батюшка? – раздался в трубке голос Ковалева.

– Слушаю вас, Павел Александрович, – мгновенно насторожился священник. Ничего хорошего он от Ковалева не ждал.

– Нам бы с вами поговорить надо, – вздохнул в трубку Ковалев.

– Хотите разговаривать, вызывайте повесткой, – официальным тоном предложил священник.

– Не надо со мной так, отец Василий, – кисло отозвался из трубки Ковалев. – Если бы я хотел учинить вам допрос, не постеснялся бы и повестку прислать. Вы это знаете. Но я хочу просто поговорить.

– О чем? О погибшем от рук ваших людей Тохтарове?

– И о Марате Ибрагимовиче тоже, – спокойно сказал Ковалев. – Я его, кстати, очень уважал и не меньше вашего скорблю о потере. Ну так как?

– Я не вижу смысла с вами встречаться, – отрезал священник. – Ваша жизненная позиция для меня давно не секрет, моя для вас тоже тайны не представляет. Что из пустого в порожнее переливать?

– А вы не допускаете мысли, что я не все могу сказать по телефону или в присутствии посторонних людей? – не без доли раздражения спросил Ковалев. – Знаете, батюшка, вы, конечно, правы насчет жизненной позиции: я действительно не могу согласиться с тем, что вы, можно сказать, духовный лидер Усть-Кудеяра, вытворяли в городе последнее время. Но я хочу, чтобы между нами не осталось недоразумений. Неужели вы любите недоразумения?

– Нет, не люблю.

– Так давайте их вместе рассмотрим и уберем! Что вы от этого потеряете? Кроме иллюзий, конечно.

– Ладно, – решительно, только для того, чтобы избавиться от гнетущего чувства недосказанности, отрезал отец Василий. – Приходите в храм, здесь и поговорим.

Слышно было, как Ковалев тихо засмеялся.

– Ну уж нет, – сказал главный мент города. – Если не у меня, то и не у вас. Как насчет шашлычной? Недалеко от вашего дома… Там еще «ара» хозяин…

Отец Василий похолодел. Ситуация складывалась совершенно мистическая. Именно в этой шашлычной состоялся его последний разговор с Парфеном, а вскоре главный бандит города трагически погиб.

– Идет, – вздохнул он. – В шашлычной так в шашлычной.

– Тогда до вечера. В девять я вас там жду.

Священник положил трубку и тяжело опустился на стул. Он прекрасно понимал, о чем пойдет разговор. Ковалев будет просить, чтобы священник перестал давать показания против него и поверил наконец, что никто в смерти Тохтарова не повинен. И, уж конечно, Ковалев не подумает раскаяться ни в одном из своих смертных грехов, и реальный духовный результат переговоров окажется равным нулю.

Почему-то в последнее время все так и шло. Отец Василий мог иметь несколько десятков бесед в день, но каждый раз видел, что подвижки к лучшему происходят у единиц. Людей живо интересовало соблюдение формальной, обрядовой стороны церковной практики, и лишь единицы действительно шли к тому, чтобы проникнуться духом православия. Это несказанно печалило священника, но именно такова была реальная жизнь его родного Усть-Кудеяра.

Дверь заскрипела, и в проеме появилась всклокоченная голова диакона Алексия.

– Ваше благословение, можно войти?

– Входи, Алексий, – кивнул отец Василий. Такое обращение, вместо неофициального «батюшка», говорило о многом. Скорее всего диакону что-то от начальства понадобилось.

– Ваше благословение, – пригнувшись, вошел диакон. – Дозвольте мне на Покров домой съездить.

– Ты что, Алексий, как же я без тебя на Покров управлюсь? – уставился на диакона священник.

– Матушка очень просила, говорит, на Покров преставлюсь, всех наших собирает.

Отец Василий покачал головой. Матушка Алексия была женщина правильная и слов на ветер не бросала. В последние два года она все болела, но о смерти заговорила впервые что-то около месяца назад. И вот теперь – на тебе!

– А до Покрова не управишься?

– Матушка просила быть именно на Покров. Говорит, прощаться буду…

Священник недовольно вздохнул. Управиться одному, без помощника в такой праздник будет тяжеловато, а не отпусти, будет у человека душа не на месте – тоже хорошего мало. Да и выручал его диакон не раз – грех не отплатить тем же.

– Ладно, Алексий, езжай, – кивнул отец Василий. – Исключительно из уважения к твоей матушке дозволяю.

– Спаси вас господь! – совсем против правил, но совершенно искренне пожелал диакон. – Век не забуду вашей доброты!

* * *

Отцу Василию предстояло еще зайти к пожарным – они потеряли схему расположения гидрантов, и следовало занести им копию. Он взял схему, вышел во двор храма и даже зажмурился, так неожиданно ударило в глаза обычно неяркое октябрьское солнце. Священник вдруг подумал, что чем глубже он вживается в быт и нужды Усть-Кудеяра, тем чаще ему приходится решать какие-то, казалось бы, необязательные мирские проблемы и тем меньше у него остается сил на то, за чем он, собственно, и пошел учиться в семинарию. Его духовные усилия проваливались в нечто зыбкое и бесформенное и лишь с трудом находили опору в этом насквозь поглощенном мирскими заботами городке.

Последние события с парфеновским наследством и вовсе заставили его задуматься, а то ли он делает, да и способен ли он вообще не поддаваться разрушающим душу искусам. И пока ответа не было.

Отец Василий прошел мимо богато изукрашенного офиса фирмы «Круиз». Здесь, как всегда, толпились несколько мужчин. Когда пропали парфеновские оборотные средства, эта предоставляющая работу за рубежом фирма чуть не закрылась, и те из устькудеярцев, что не успели отдать деньги на будущую визу и билеты до Испании, чуть не кусали себе локти. Оно и понятно: когда в родном поселке работы практически нет, а заработки составляют от силы тридцать-пятьдесят долларов, мандариновая плантация в Испании кажется раем. Правда, сам священник считал, что нечего ездить по заграницам, когда надо налаживать жизнь здесь, дома, но эта публика к его мнению не прислушивалась.

– Здравствуйте, батюшка! – вразнобой поздоровались мужчины.

– Благослови вас господь, – ответно кивнул священник.

Вообще-то в последнее время в Усть-Кудеяре открылось аж четыре таких фирмы. Одна обещала работу исключительно девушкам и исключительно в Турции, вторая успешно вербовала местных мужиков на вахтовые работы в Тюменской области, третья отбирала народ на стройки Москвы и Московской области. Порой отец Василий весьма удивлялся – неужели в Первопрестольной так остро не хватает строителей, а в Турции работников казино и официанток, что приходится их набирать здесь, за тридевять земель? Видно, не хватает.

* * *

День оказался насыщенным. Он не только успел сходить к пожарным и в райадминистрацию, но еще и крестил двух младенцев и одного взрослого парня, судя по выгоревшим волосам, черному от нездешнего солнца лицу, чирьям на шее и тревожным, бегающим глазам только что демобилизовавшегося из какой-нибудь «горячей точки». Этой осенью дембелей в Усть-Кудеяре отец Василий еще не видел – рановато. Видимо, парень – «отличник боевой и политической», если раньше остальных отпустили.

– Крещается раб Божий… во имя Отца, аминь, и Сына, аминь, и Святого Духа, аминь! – громко провозгласил священник в третий раз, повесил парню на шею простой алюминиевый крестик и уже тише добавил: – Тебе бы грехи исповедовать да причаститься надобно.

Парень судорожно сглотнул и отвел глаза. Трудно было сказать, что привело его в стены храма – может, обет, но скорее страх. У него хватило решимости сделать первый шаг, и ко второму его следовало аккуратно, терпеливо, со всей возможной любовью подвести.

– Я тоже сразу после армии крестился, – с пониманием произнес отец Василий.

Парень удивленно уставился на бородатого, кудлатого, одетого в черное священника.

– Да-да! – улыбнулся ему священник. – После разведбата и спецназа сразу сюда.

– Почему?

– А куда еще? – посмотрел ему в глаза отец Василий. – На Доске почета уже висел, перед строем награждали, да разве это нашему брату когда-нибудь помогало?

Парень еще раз судорожно сглотнул.

– Ты приходи. Поговорим. Спросишь отца Василия, тебя всякий ко мне проведет. Договорились?

Парень нерешительно, как-то наискосок мотнул головой. «Не придет, – понял священник. – По крайней мере в ближайшие две-три недели точно не придет. Надо мне его самому найти».

В прошлый раз он опоздал. К нему так же пришел мальчишка – точно такой же, загорелый, с выцветшими голубыми глазами за белыми ресницами. Крестился, обещал прийти еще раз. А через месяц удавился в материном сарае.

Отец Василий перевел разговор на мирские темы, спросил, куда парень думает устраиваться, вслух вспомнил, что на товарном дворе, кажется, непьющий бригадир был нужен, да и зарплата там неплохая. Поинтересовался ненароком, из какого он района да чьих кровей, и отпустил, только когда увидел, что мальчишка перестал внутренне отстраняться.

А минут сорок спустя, когда священник уже начал поглядывать на часы, чтобы не пропустить назначенную Ковалевым встречу, в храме появилась девушка.

– Отец Василий? – вопросительно и как-то неуместно игриво поинтересовалась она.

– Слушаю тебя, – кивнул священник.

– Меня зовут Катя, и мне надо поскорее причастие получить, – столь же неуместно жеманничая, поставила она его в известность.

– Похвальное желание, Катерина, – улыбнулся священник. – И как срочно?

– Сегодня. У меня завтра отправка.

– Куда?

– В Турцию, на работу.

Отец Василий все понял. Это была одна из тех девушек, что, надеясь заработать большие деньги за границей, стали клиентками полубандитской фирмы «Топ-модель». Поначалу фирмачи отправили группу местных девчонок в танцевальное шоу где-то в Китае, а теперь вербовали будущих официанток в рестораны Стамбула и Анкары. Что их всех там ждет на самом деле, девочки с трудом представляли, а точнее, не представляли вообще.

– Перед причастием следует пост выдержать да грехи исповедовать, не успеешь до завтра, – усмехнулся отец Василий.

– А чего делать? – Девушка явно была растерянна.

Священник задумался. Ему категорически не нравились эти ребята из «Топ-модели», уж слишком явным сутенерством отдавали их занятия, но как это ей объяснить? Доказательств нет, да и очень уж приличные деньги они обещают.

– К сожалению, Катенька, мне надо торопиться на встречу, и это часа на полтора, не меньше, – сказал он. – Если хочешь, пошли со мной. Там как раз одна женщина работает, она про эту твою работу в Турции почти все знает. И пока я буду с человеком говорить, ты с ней побеседуешь. А потом, если захочешь, вернемся в храм, и я тебя исповедаю и причащу. Идет?

– Классно! – обрадовалась девчонка.

Отец Василий вздохнул. Он понимал, что поступает не очень хорошо, напоминая Вере о ее прежнем занятии, но кто, кроме «завязавшей» проститутки, сможет объяснить этой дуре, зачем в Стамбуле нужны молодые, практически деревенские девчонки без специального образования и каких-либо профессиональных навыков.

* * *

Они шли вдоль по тихой узенькой улочке, и девчонка все болтала и болтала.

– А чего мне здесь делать? Правильно я говорю? На птицефабрику не берут, недавно на заправке место освободилось, так они только своих ищут, чужие им не нужны.

Отец Василий внимательно слушал, там, где считал возможным, поддакивал, но больше старался молчать. Содом и Гоморра – иначе он деятельность этой фирмы обозначить не мог. И эти молоденькие девушки еще не раз проклянут день, когда в погоне за большими деньгами пересекли государственную границу Российской Федерации. Да разве объяснишь? Им уже поди все уши прожужжали, так ведь не верят.

Он с огромным облегчением прошел под огромный тент шашлычной Анзора, убедился, что Ковалев уже здесь и потягивает явно привезенное с собой импортное пивко, кивнул ему и подвел девчушку к Вере.

– Здравствуй, батюшка, – радостно улыбнулась ему Вера. – Давненько к нам не заходили, все мимо да мимо.

– Исправлюсь, – отшутился отец Василий. – У меня к тебе просьба.

– Для вас что угодно, – рассмеялась Вера и воровато оглянулась в сторону переворачивающего шашлык Анзора. – Только свежего мяса не просите, сами знаете…

– Знаю, – кивнул священник. – Нет, у меня серьезное дело. Вот Катенька на причастие пришла, а у меня с Ковалевым встреча назначена.

Вера кинула быстрый взгляд на попивающего свое пивко главного городского мента и понимающе кивнула.

– Ты не могла бы ей вкратце рассказать… ну, о работе в Турции? Ну, там… порядки, обычаи…

Вера непонимающе уставилась на священника, а потом ее глаза наполнились такой болью, что отец Василий сразу пожалел обо всем.

– Я бы тебя не просил, – чуть было не дал он попятного. – Но кто ей лучше расскажет?

– Ладно, – глухо сказала Вера. – Я, правда, там только три месяца отработала – сбежала, а вот подруги мои по полной программе – по два года в Стамбуле оттянули. Я расскажу.

Девчонка радостно взвизгнула. Отец Василий отвернулся, потом снова посмотрел на Веру, но женщина уже взяла себя в руки.

– Вы идите, – сказала она. – Вам с Ковалевым отдельный столик приготовили… там, под деревом.

Отец Василий посмотрел в сторону Ковалева. Тот уже поднялся и неторопливо шел к приготовленному столику, метрах в десяти от тента. Священник несколько раз глубоко вдохнул и неторопливо направился следом.

* * *

Эта осень была достаточно теплой, даже листва на деревьях еще не спешила расстаться с ветками, лишь кое-где устилая землю желтым, шуршащим под ногами ковром. Впрочем, теперь, к вечеру, посвежело, и отец Василий остался доволен тем, что надел под рясу теплую безрукавку.

– Садитесь, батюшка, – кивнул Ковалев и достал из стоящего под столом ящика две бутылочки пива. – Будете?

– Можно, – согласился священник и принял протянутую бутылку. Уже стемнело, но света от расположенной неподалеку шашлычной вполне хватало, чтобы видеть мимику Ковалева.

– Вот смотрю я на вас, батюшка, и думаю, – продолжил Ковалев. – Умнейший ведь мужик, все при вас, а в мире с людьми жить не умеете.

Священник наклонил голову, но возражать не стал.

– Почему вы все видите в черном свете? – патетически воздел руки главный милиционер города. – Зачем вы во всем ищете заговор или злой умысел? Почему думаете, что вокруг вас не осталось простых, порядочных людей?

– Есть и порядочные, – не согласился священник.

– Если судить по вашему поведению, – усмехнулся Ковалев, – то порядочных не осталось. Разве не ясно, что не было у моих ребят никакого намерения убить Тохтарова? Тем более что еще ничего не доказано, его могли убить и арестованные.

– Оставьте мертвых в покое, Павел Александрович, – попросил священник. – Ближе к делу.

– Вот и я о том же! – воскликнул Ковалев. – Давайте мы оба оставим мертвых в покое! Давайте! Прямо с сегодняшнего дня! Хватит сведения счетов! Хватит ковыряния в грязном белье! Хватит видеть во всем только дьявольские козни плохих ментов! Неужели мы не сможем договориться? Ведь в одном городе живем, одних и тех же людей спасаем!

Священник вздохнул. Насчет того, что они одних и тех же людей спасают, было сказано сильно.

– О чем вы хотите договориться? – спросил он милиционера.

– Да хотя бы о том, что вы не будете заниматься политической деятельностью, – Ковалев в сердцах стукнул о пластиковый стол бутылкой.

– Извините?

– Я об этом вашем комитете! Сколотили, понимаешь ли, из бандитской родни комитет и мешают работать!

– Я не создавал этого комитета, – покачал головой священник. – И не я регулирую его деятельность. А что до их требований, то я безусловно нахожу их справедливыми. Людей можно приводить в ваше ведомство только по закону, и никак иначе.

– А кто вам сказал, что было иначе?! – возмутился Ковалев. – Да я, если хотите знать, с этими козлами каждую закорючку в законе вынужден соблюдать! Иначе меня ихние адвокаты просто сожрут!

– Ну, со мной вы не шибко церемонились, – улыбнулся отец Василий. – Прицепили наручниками к батарее…

– За это я уже извинялся, – прервал его Ковалев. – Пшенкина тоже наказал. Чего вам еще надо?! На колени упасть?! Не дождетесь! Я вам не старушка набожная! Не привык, знаете ли, прогибаться… Ни перед кем!

Он залихватски опрокинул в рот бутылку, и отец Василий почувствовал, как жарко разгорелось его лицо, а кисти начали почти непроизвольно сжиматься и разжиматься.

– Ну, положим, Парфену вы в баньке спинку терли, – не удержавшись, ухмыльнулся отец Василий и тут же об этом пожалел. Не следовало использовать информацию, полученную на исповеди, – тягчайший грех! «Господи, спаси и сохрани! – мысленно взмолился он. – Господи, прости!!!»

Ковалев булькнул носом, дернулся и скрючился в три погибели под столом, надрываясь кашлем, – пиво явно двинулось не в то горло. Отец Василий поднялся со стула, обогнул столик и пару раз хлопнул Ковалева по спине. Тот еще несколько раз кашлянул и, утирая ладонью подступившие слезы, разогнулся.

– Ладно, извините, Павел Александрович, – примирительно попросил отец Василий. – Действительно, хватит нам о мертвых, давайте о живых поговорим.

Ковалев, осознав, что перед ним извинились и тем самым как бы признали свою неправоту, с облегчением достал сигарету.

– Можете мне поверить, Павел Александрович, – спокойно перехватил инициативу отец Василий. – Я не более виновен в создании этого комитета, чем вы – в смерти майора Тохтарова.

Ковалев на секунду помрачнел, но быстро взял себя в руки. С ним шли на мировую, и этого было достаточно.

– Я вас ни в чем не обвиняю, – шмыгая носом, заверил он. – Просто хочу, чтобы вы поняли – мы работаем с таким контингентом, что… в общем, не стоят они того, чтобы их защищали! Не стоят!

– Каждый имеет право на защиту, – спокойно не согласился священник. – Без исключений.

– Вы их не знаете, – решительно замотал головой Ковалев. – Они сами себя гробят. Сами, понимаете? Я не первый год в этой системе и вижу: спасать преступников – все равно что спасать наркоманов – бессмысленно и бесполезно. Их нельзя жалеть: это давно уже не люди.

«Господи боже мой! – подумал священник. – До чего же он похож на Парфена! Как он тогда кричал? "Кого вы жалеете? Наркоманов? Они давно уже трупы!" Но Ковалеву я об этом сказать не могу, раз уж обещал не трогать мертвых».

Ковалев начал монотонно то ли жаловаться на свою ментовскую судьбу, то ли оправдываться, живописуя общую картину сценками из своей нелегкой жизни, и отец Василий понял, что Павел Александрович, должно быть, еще до пива изрядно принял на грудь. Вел он себя совершенно неадекватно и явно забыл, зачем, собственно, они здесь встретились.

– Вы думаете, мне легко?! – в голос вопрошал он, открывая очередную бутылку крепкого импортного пива и тыча себя в грудь костистым кулаком. – Одни адвокаты чего стоят! Поубивал бы! Ей-богу поубивал бы!

– Не трогайте бога, – попросил отец Василий. – Лучше о своей жизни подумайте, может быть, и поймете о ней что-то важное.

– Я думаю, – кивнул Ковалев. – Я-то думаю… А вот вы… вы! Вы мне не все говорите! – он погрозил священнику пальцем. – Вы думаете, я этого, как его, Чукалина не запомнил?! Ошибаетесь! Что он делал в кабинете у Копылова? А?! Кто его выпустил из изолятора? Я спрашивал – Пшенкин не отпускал!

Отец Василий растерянно отвел глаза. К такому вопросу он готов не был. Действительно, Коробейник попался на глаза Ковалеву в кабинете Бухгалтера, причем в компании отца Василия. Как объяснить Ковалеву такое роковое совпадение, он не знал. Впрочем, там и Лось был, и два его вооруженных автоматами охранника, но у Ковалева эти мрачноватые фигуры никаких вопросов не вызывали.

– Молчите?! То-то же! Вот и я буду молчать! – Ковалев потянулся за очередной бутылкой и едва не повалился под стол. – Мы никогда с вами не договоримся, – внезапно констатировал он. – Никогда. Мы разного поля ягоды.

Наверное, он был прав. За все то время, когда они разговаривали, хотя и говорил в основном Ковалев, он ни разу не отозвался ни об одном человеке с приязнью – даже на Тохтарова под конец покатил… Похоже, что задержанные становились для него грязью под ногами в тот самый момент, как попадали в его учреждение, никаких исключений начальник всей местной милиции просто не допускал.

– Да. Мы разного поля… – словно утверждаясь в своей мысли, повторил Ковалев. – Мы никогда не договоримся.

– Попробуйте пост, – предложил священник.

– Какой пост? – не понял Ковалев. – Зачем?

– Голова свежее становится, – объяснил священник. – Это довольно просто: некоторое время не пить вот этого, – он указал на почти пустой ящик из-под пива. – Ну и никакого мяса… Уверяю, что тогда для вас многое станет более понятным.

– Может, мне еще к тебе на исповедь прийти? – с тяжелой, необъяснимой ненавистью произнес Ковалев.

– Лучше не ко мне, Павел Александрович, – покачал головой священник. – Другому вам исповедать свои грехи будет легче.

Ковалев тяжело поднялся и пошел прочь, куда-то к кустам, расстегнул брюки и вдруг оглянулся:

– Не дождешься, сука поповская! – надрывно произнес, почти прокричал он. – Пошел вон с моей территории! Чтобы я тебя больше не видел!

С Ковалевым все было ясно – надрался до потери реальности. Отец Василий пожал плечами, поднялся, прошел к шашлычной и только здесь, увидев Веру, вспомнил про девчонку.

– Прости меня, Вера, – подошел он к продавщице. – Я не понимал, что делаю.

– Все нормально, батюшка, – махнула рукой Вера. – Объяснила я ей, все рассказала, что знала: и как документы отнимают, и как ломают… и что потом сутенеры вытворяют, – она нервно вздохнула.

– А где она?

– Домой пошла. У нее ведь беда: контракт уже подписан, завтра выезжать. Откажется – неустойку будет платить в размере двойного аванса, а эта дура и аванс уже на тряпки спустила.

– Много?

– Вроде немного. Всего-то двести баксов, да только с неустойкой уже четыреста получится, а где их взять?

Отец Василий задумался. Формально от этого контракта откреститься было нетрудно. Надо еще проверить, все ли у них в порядке с лицензией. Но вот беда, на практике все наверняка пойдет по-другому, не привыкли местные жители свои права отстаивать, законов и тех не знают. Да и не судебные исполнители к девчонке придут, а простые усть-кудеярские бандиты. И защитить ее будет некому – вон он, главный «защитник», в кустах переработанное пиво сливает.

* * *

Стрелка в тот вечер к нему не подошла – страсть как не любила умная лошадка запаха спиртного. И от этого отец Василий переживал даже больше, чем от своего разлада с женой. В последние дни Ольгино настроение непредсказуемо изменялось, беременная жена то становилась непомерно плаксивой, то вспыхивала как огонь. Она и сама понимала, что все дело в таинственных гормональных переменах, но поделать с собой ничего не могла. А в этот раз у нее еще и повод был: и пришел поздно, и пивом за версту воняет.

Он по-прежнему горячо любил ее, и по ночам, когда в жене опять-таки что-то неуловимо менялось и она становилась покладистой, прижимал ее пышное тело к себе и подолгу слушал, как стучит ее сердце, – услышать его тихий мерный стук пусть не сразу, но удавалось.

И тем не менее от размолвки с лошадью он переживал больше. Может быть, потому, что жена наутро все забыла и радостно поставила перед ним тарелку с блинами и кружку с киселем? Лошадь такой возможности замириться с единственным мужчиной в доме не имела и продолжала дуться.

– Мы с тобой завтра вместе на Студенке погуляем, – пообещал он Стрелке, но кобыла только презрительно фыркнула и отошла.

– У нее, наверное, климакс, – весело прокомментировала сценку наблюдавшая за происходящим с крыльца Олюшка. – Ты не расстраивайся, иди, вечером помиритесь.

Отец Василий обернулся, помахал жене рукой и бодрым шагом направился на службу.

* * *

Суббота оказалась на редкость суматошной. Сразу после утрени к отцу Василию подошла целая делегация, и все хотели ответа, по сути, только на один вопрос: что делать с Ковалевым. Священник уже тысячу и один раз пожалел, что когда-то вообще в запале затронул эту тему, прежде всего потому, что прихожане упрямо переиначивали все, что бы он ни сказал. А главное, в их жестких, безапелляционных требованиях он слышал давно знакомые парфеновско-ковалевские нотки: «Мы – хорошие, а все остальные – сплошь козлы, не заслуживающие ни малейшего сочувствия и понимания». Народ действительно почти ничем не отличался от своих правителей, ибо по сути исповедовал те же самые мирские, столь далекие от христианских, ценности.

И совсем уж анекдотичным выглядел тот факт, что Ковалевым были недовольны все: и те, чьи дети получили по заслугам, и те, чья родня «попала» по явному недоразумению. В какой-то момент отец Василий даже подумал, а не скрывается ли за всем этим где-нибудь на самом верху районной власти некий тайный «антиковалевец», уж очень слаженными показались ему действия делегации… Но почему этот гипотетический заговорщик выбрал в качестве главного ударного орудия именно священника, так и оставалось неясным.

А к обеду пришел сожитель матери вчерашней девицы, получившей по инициативе отца Василия суровый, но правдивый «урок жизни» у бывшей путаны, а ныне расторопной, хваткой продавщицы Веры. Мужик был исполнен благодарности и раскаяния.

– У меня, бл…, и в мыслях не было, бл…, что это такое, бл…, – как заведенный твердил он. – Мне Машка говорит, ты слышал, чего Катька учудила? В Турцию, бл…, хочет поехать на заработки… А я чо? Я в этом, бл…, разве чего понимаю? А теперь контракт посмотрели вчера – и Машка, и я… а там надо неустойку платить! Бл…! А где я такие бабульки огребу? Я и получаю-то раз в десять меньше… бл…, и то не сразу, бл…! А Машка мне говорит: или бабки найдешь, или знать тебя не хочу! Во чо делает, бл…! А тут еще и Катька ревмя ревет… кричит, я в проститутки не записывалась!

Священник слушал и мерно качал головой. Он не знал, где этот мужик найдет четыреста баксов. Он не знал даже, хватит ли у него отваги пойти и просто набить морду тому, кто подсунул этот контракт дочери его женщины. Но он точно знал: еще несколько таких «прихожан», и у него закипят мозги.

Но и это было еще не все. Потому что к четырем он узнал, что двери фирмы «Топ-модель» неизвестные измазали солидолом, видимо из-за отсутствия дегтя, а к пяти ему позвонили из области и поставили в известность, что его просьба о возобновлении духовной работы в следственном изоляторе не укладывается в ведомственные инструкции МВД, а потому и не имеет шансов на удовлетворение. И это был уже полный обвал – отец Василий почему-то искренне верил, что более продвинутая в смысле демократизации «область» поддержит его гуманное начинание. Но, похоже, до смерти перепуганное кровавым усть-кудеярским побоищем областное начальство как-то связывало трагические события в изоляторе со священником и второго тура событий не желало.

Так что домой отец Василий шел настолько перегруженный эмоциями, что, когда у райбольницы к нему подошли три крепких мужика, даже не придал этому значения.

– Тормози, поп, – насмешливо распорядился один. – Базар есть.

Священник сразу услышал, как мощно застучала в висках кровь, и попытался разглядеть, с кем, собственно, «базар будет держать», но в полной темноте мог увидеть только слабые контуры фигур.

– Много на себя берешь, поп, – так же насмешливо продолжил мужик. – Наверное, в скворечню давно не получал.

– И получал, и отвечал, – в тон ему ответил священник. – А если базар ко мне имеешь, валяй, а я послушаю.

Мужик опешил.

«Не местный, – сразу понял отец Василий. – Наши меня знают!»

– Э-э, да ты, я вижу, нездешний, – еще наглее протянул отец Василий. – Ну, иди ко мне, я тебе грехи отпущу. – «Мамочки родные! – приостановился он. – Что это со мной?!»

Мужик моментально собрался, но быстро сообразил, что нападать на него первым никто не собирается, и переглянулся с дружками.

– Ты бы угомонился, поп, а то у тебя ба-альшие неприятности будут.

– От кого? От тебя, что ли?! – даже не соображая, что делает, выдал отец Василий. – Давай-давай, посмотрим, какие от тебя могут быть неприятности. Чего задумался? Покажи, чего умеешь! – Прежний Мишаня Шатун пер из него со всей своей первобытной мощью и непроходимой прямолинейной тупостью, и он уже ничего не мог с собой поделать.

Мужики слегка изменили диспозицию, и отец Василий, поддразнивая их и провоцируя на первый шаг, доверчиво вошел внутрь условного, но вполне реального треугольника. Кто-то положил ему сзади руку на плечо, и прежний многоопытный Мишаня Шатун, крепко прижав чужую ладонь своей, присел и провернулся на месте.

В полной ночной тишине кости затрещали оглушительно, почти как выстрел. Мужик ахнул. Но отец Василий этого уже не слышал; стремительная подсечка и, еще на лету, ребром ладони в нос второму, и вот он уже стоит один на один с лидером.

– Твоя очередь, шеф, – усмехнулся он в бороду. – Или ты только чужими руками мастак стрелки разводить?

Мужик растерянно молчал. Может быть, он и не был местным, но то, что все они непрофессионалы, было совершенно очевидно. У отца Василия даже промелькнула совершенно неуместная в этой ситуации мысль, что скорее всего никто из опытных парфеновских людей под ментом ходить не захотел, и Ковалеву приходится довольствоваться тем, что есть в наличии.

– Ладно, – изо всех сил пытаясь сохранить достоинство, отошел в сторону тот. – Мы с тобой еще встретимся.

– Не-а, – цокнул языком священник. – Мы с тобой закончим все наши дела немедленно.

Отец Василий сшиб мужика с ног одним ударом. В несколько приемов выдернул из его брюк ремень с узкой металлической бляхой, стянул ему ноги и, протащив к больничной ограде, подвесил вниз головой на незамысловатый железный завиток.

– Кто тебя подослал? – прямо спросил он.

– Серега, – выдавил мужик. Он был совершенно парализован страхом и даже не пытался освободиться.

– Какой Серега? – не понял священник. Он не знал никакого Сереги, хотя давно уже понял, что фамилии Ковалева от этих парней не услышит – слишком низкий уровень.

– Пуфик, – почти прошептал мужик.

– Не знаю такого, – задумчиво проронил священник. – Чего ему от меня надо?

– Он сказал… ты сказал… это… дверь ему заварить.

Отец Василий некоторое время пребывал в прострации, а потом истерически захохотал. Этих чудиков нанял мелкий наркодилер Серега Путинин по кличке Пуфик, которому баба Таня устроила «домашний арест» с неделю назад. Бог знает, каким образом он узнал о причастности священника к этой дурацкой затее, но ответный ход придумал не менее дурацкий!

– Но вы ведь не местные? – уже с интересом спросил он.

– Мы из Софиевки.

Отец Василий вздохнул и принялся снимать бедолагу с узорной решетки больничного ограждения. Ему стало стыдно. Эти мужики вовсе не заслуживали столь жестокого обхождения – обычные сельские парни. И они уж точно не были виноваты в том, что у священника выдался сегодня на редкость тяжелый день.

– Тут за оградой больница, – сказал он. – Вход вон там, метрах в пятнадцати. Дойдешь?

– Да я ничо, – старался удержаться на подгибающихся ногах мужик. – Все нормально.

– Тогда этих помоги дотащить.

Уже через пять минут он завел шатающихся, как оказалось в свете неоновых ламп, совсем еще молодых парней в травмопункт, сдал их в руки молодого врача и, немного поколебавшись, двинул в третий корпус. Возможно, Костя был еще здесь.

Холостой главврач, несмотря на позднее время, и впрямь сидел в своем роскошном кабинете и задумчиво смотрел на шахматную доску.

– Каким ветром?! – обрадовался он. – Я уж после наших последних посиделок и не чаял тебя увидеть!

– Спирт есть? – только и спросил священник.

* * *

Они просидели до двух ночи. Костя о последних местных событиях знал куда как больше, чем священник, так что нашлось о чем поговорить.

– Пойми, Мишка! – обнимал главврач священника за могучую шею. – Все твои потуги напрасны в принципе! И не расстраивайся ты из-за этого изолятора! Твои распрекрасные прихожане тебя нагло и беспардонно ис-поль-зу-ют! Ты понял? Им выгодно строить из себя христиан, потому что тогда ты, со всей своей неуемной энергией, становишься их союзником! Понял?

– Любой христианин мой союзник.

– Но они-то другие! Как ты не поймешь… Ты думаешь, кто-нибудь из них отдаст последнюю рубашку своему ближнему? А фигушки с маслом! – Главврач попытался состроить дулю, но даже эта простейшая операция у него уже не выходила. – Они все катятся вниз! И процесс не остановить. Знаешь, сколько сейчас в нашем вонючем Усть-Кудеяре передозов? Не зна-аешь. А у меня статистика. Много. Очень много. И ничего ты с этим не сделаешь, потому что не сможешь.

– Почему?

– А по кочану! Потому что такая планида! И проституток уже почти на конвейере поставляют. И работают они там за гроши, и на иглу моментально садятся. И знаешь почему? Не потому, что христианского смирения не имеют! Отнюдь! Потому что гордыни нет.

– Гордыня – тяжкий грех, – констатировал священник.

– Гордыня – спасение наше, – покачал головой Костя. – Потому что упасть еще ниже не позволяет. Что, не согласен?

Отец Василий уже и не знал, что ответить. Он чувствовал, что Костя не прав, что в само его рассуждение изначально вкралась какая-то роковая ошибка, но одурманенные спиртом мозги слушались плохо, и противопоставить он ничего не мог.

– Оставь их всех в покое. Отпевай своих старушек да крести младенцев, и огро-омную пользу принесешь! А в мирское не суйся, не твоя это вотчина, не твоя.

– Как не соваться? – горестно спросил священник. – Я – пастырь над овцами сими.

– Для них Сталин был настоящий пастырь, а ты – никто, ты – тьфу! Поп… И глас твой – глас вопиющего в пустыне!

– Верно говоришь, – печально признал священник. – Но я хочу приносить людям спасение, ибо всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь.

– Ты про геенну огненную? – весело изогнул бровь главврач. – Так этого, похоже, почти никто не минует.

– Да, – согласился отец Василий. – Господь милостив, но придет час, и он очистит гумно свое и соберет пшеницу свою в житницу, а солому сожжет огнем неугасимым.

– Эко ты задвинул! – с восхищением посмотрел на товарища Костя. – Внушаешь!

* * *

В следующие несколько дней события развивались со скоростью экспресса. Священник не знал, кто именно проболтался о недавнем ночном происшествии с ним и тремя неудачливыми налетчиками, – может быть, что-то видевшие медсестры травмопункта, а может, и сам Костя, но на отца Василия, и прежде вполне уважаемого, прихожане стали поглядывать с каким-то особым выражением.

Вскоре диакон Алексий рассказал, что в народе отца Василия считают еще и главным зачинателем вспыхнувшей очередной раз кампании по возвращению вкладов трудящихся из какой-то финансовой «пирамиды» начала девяностых, а также благословителем и непосредственным руководителем регулярного измазывания белых пластиковых дверей фирмы «Топ-модель» солидолом. А про давнюю войну между священником и Ковалевым усть-кудеярский народ даже не счел нужным говорить – об этом и так знали все, от старых до малых. Тем более что недавние переговоры в шашлычной только усилили эту уверенность – скрыть что-то в Усть-Кудеяре не было никакой возможности.

Трудно сказать, кого они в нем видели – нового благородного Айвенго или своего, насквозь понятного Добрыню Никитича, но только храм стал наполняться почти до отказа, и, как подозревал священник, вовсе не для того, чтобы исполниться благодати, а исключительно чтобы собственными глазами лицезреть необычного попа.

В результате резко возросло количество продаваемых свечей и заказанных панихид, а финансовое положение храма еще раз мощно скакнуло вверх. Но для отца Василия такая мирская слава была абсолютно нежеланной, он перестал ходить в храм и из храма пешком, а предпочитал передвигаться в автомобиле, постоянно озираясь по сторонам в поисках возможного «хвоста» или еще каких «мстителей от капитала». Ну и, естественно, вечно ждал от прихожан очередного дурацкого предложения забросать какого-нибудь «зарвавшегося буржуя» тухлыми яйцами или гнилыми помидорами.

Впрочем, причины происходящего были ему совершенно понятны: в огромной деревне под гордым названием «город Усть-Кудеяр» давно созрела революционная ситуация, и не хватало только вождя. Люди отказывались верить, что причины их бедственного положения кроются в них самих – в слабости, гордыне и отсутствии любви к ближнему. Они не понимали, что единственный путь к спасению – это смирение, вера и постоянное, неуклонное совершенствование самих себя.

Так что когда уже заплатившие по триста пятьдесят долларов задатка и обозленные долгим ожиданием виз в Испанию местные мужики избили охранника обещавшей работу фирмы «Круиз» и повышибали в офисе все стекла, отец Василий не стал дожидаться, когда ему присвоят сомнительное звание «зачинателя и благословителя», и поехал к своему духовнику, иеромонаху Григорию на исповедь.

* * *

Иеромонах Григорий не удивился его визиту совершенно.

– Наслышан, наслышан о твоих подвигах, – сокрушенно покачал он головой.

– Грешен, – опустил голову отец Василий.

– Это уж точно, – согласился иеромонах и вздохнул. – Не думал я, что такое с тобой произойдет. Нет, – предупреждающе вздернул он ладонь, когда отец Василий хотел пояснить ситуацию. – Не надо, не оправдывайся. Я все понимаю, сам таким был… годков семьдесят тому назад. Все думал устроить царствие божие на земле. Нет, конечно, я себе в этом не признавался, но хотел. Ох как хотел!

Иеромонах холодным испытующим взглядом заглянул отцу Василию в глаза и неожиданно дружески хлопнул приунывшего священника по плечу:

– Не горюй! Пойми главное: господь сам знает, когда и чему срок. Я знаю, что ты это как бы понимаешь, но принял ли ты это всем сердцем? Смирился ли ты перед его волей до конца?

Отец Василий не знал, что ответить.

– Людям незрелым кажется, что церковь еще слаба, – печально покачал головой иеромонах. – Потому что нам еще приходится принимать награды из рук безбожных правителей и вроде бы как ограничивать свое влияние храмовой оградой и кабинетами властителей.

– Но разве это не так?! – аж подскочил отец Василий от совпадения этих слов со своими невысказанными мыслями. – И разве мы станем сильными, если не будем…

– Подожди! – жестко оборвал его иеромонах. – Я сказал: так думают люди незрелые… Они не понимают, что у церкви нет нужды в «такой» силе. Они не ведают, что для слова божьего, сотворившего этот мир, нет в нем никаких преград!

Отец Василий словно провалился в пустоту – это было чистой правдой.

– Пост и покаяние! – сурово приказал иеромонах. – Ибо сказано: «Врач! Исцели самого себя!»

* * *

Всю дорогу домой отец Василий думал только над тем, что сказал ему его духовник. И чем больше думал, тем яснее понимал, что на самом деле все это время страстно жаждал той роли, которую ему навязывали далекие от истинных христианских ценностей прихожане. Что, кого бы он из себя ни строил, в каждом его слове, в малейшем оттенке читались бунт и гордыня, и только поэтому люди стали навязывать ему эту недостойную священнослужителя роль вождя.

«Господи, спаси и сохрани! – молил он. – Господи, прости и помилуй! Господи, научи, как мне быть!»

* * *

В свой двор священник входил уже под утро с твердым решением изменить собственную жизнь, чего бы это ему ни стоило. Стрелка встретила его тревожным ржанием, и отец Василий даже подумал, а не передалось ли и ей его душевное состояние.

– Тихо, моя хорошая, – ласково улыбнулся он лошади. – Все будет хорошо, вот увидишь!

Но кобыла не успокаивалась. Она принялась метаться по двору, вставать на задние ноги, дико вращая глазами и обнажая крепкие желтые зубы. Священник встревожился и кинулся к крыльцу. Открыл дверь и сразу пробежал в спальню.

– Вы уже приехали? – потягиваясь, вставала с кровати Ольга.

– У нас все в порядке? – спросил священник.

– Если не считать, что вы вернулись в четыре утра, все нормально. Кушать хочешь?

– Подожди, Олюшка, не сейчас. У нас что-то не так – Стрелка прямо с ума сходит.

– Я же говорю, у ней климакс, – засмеялась Ольга. – Идите на кухню, я вам оладушков испекла.

Отец Василий снова выскочил во двор и быстро обошел дом по периметру. Все было тихо, и только у входа в подвал он почувствовал трудноуловимый, но очень знакомый запах. Он остановился, принюхался, но, только услышав еще и легкое шипение, вспомнил, что это такое. Пахло газом.

Отец Василий метнулся к двери подвала и понял, что замок сорван. Запах газа здесь был еще сильнее. Священник набрал в грудь воздуха, рванул дверь на себя и нырнул в кромешную подвальную темноту. Где-то здесь, слева находилась ведущая на кухню газовая труба. «Только бы Олюшка не включила свет! – подумал он. – Хоть бы успеть!»

Место повреждения он нащупал сразу и понял, насколько это серьезно – газовый вентиль был искорежен, и оттуда сифонило, как из форточки в морозную ночь. Отец Василий метнулся назад, хлопнул дверью и помчался на кухню.

– Ничего не включай! – крикнул он жене. – Газ протекает!

Священник кинулся к шкафчику и, вывернув на пол содержимое ящика для инструментов, на ощупь отыскал огромный моток новой изоленты и помчался назад в подвал.

Он обматывал место повреждения в несколько приемов: десять-пятнадцать витков – пока хватало дыхания, затем бегом на улицу и снова, набрав воздуха, в подвал – и новые десять-пятнадцать витков.

Когда все было закончено, он раскрыл оба подвальных окошка, распахнул дверь настежь и побежал звонить газовикам.

– Кошмар! – оценила уровень беды Ольга – от мужа разило за несколько метров.

* * *

Газовики приехали быстро, но находиться возле дома было практически невозможно, и Ольга вместе с мужем, прихватив из дома новую, еще не успевшую пропитаться этим жутким духом одежду, ушли аж за летнюю кухню.

– Вот и доверяй им после этого, – ругалась Ольга. – Разве трудно было все сразу сделать?

Отец Василий молчал. Он не знал, стоит ли говорить жене, что виноваты вовсе не монтажники и что газовая труба была повреждена чужими безжалостными руками. Страшно болела голова, а руки немного подрагивали от пережитого.

– Пошли-ка отсюда, – предложил он. – Здесь нам делать нечего. Лучше в бухгалтерии посидишь.

* * *

В обед отцу Василию позвонили из патриархии. Протоиерей Димитрий долго и утомительно расспрашивал священника обо всем, что происходило в последнее время в Усть-Кудеяре, и особо интересовался его, отца Василия, личным участием.

– Нас радует возросший интерес устькудеярцев к слову божию, – тихо сказал протоиерей, – но вам следует быть внимательнее к своим собственным действиям. Помните, что разрушить в сотню раз легче, чем построить. Постарайтесь не потерять то, чего уже достигли.

Отец Василий старательно заверил протоиерея, что понимает лежащую на нем ответственность, и с огромным облегчением вернул трубку на рычаги. И тут же раздался еще один звонок. На этот раз ему звонили из райадминистрации.

– Батюшка, – услышал он бодрый голос Медведева, – вы не могли бы ко мне подойти?

– А в чем дело, Николай Иванович? – насторожился священник: глава района вот так вот запросто никому не звонил.

– Жалоба на вас поступила, да не одна.

– И на что жалуются? – мрачнея, поинтересовался священник.

– А вот это уже не телефонный разговор. Приходите – и сами все увидите.

Священник схватился за голову. Беда одна не ходит – точно!

– Что случилось? – подошла к нему сзади жена, так и коротавшая время в бухгалтерии.

– Нет мне покоя, Олюшка, – улыбнулся отец Василий, а сам подумал: «Крови моей хотят, вот что случилось!»

* * *

Все оказалось именно так, как он и ожидал. Жалобы поступили от генерального директора ООО «Круиз» и президента ООО «Топ-модель». И, по утверждению жалобщиков, во всех последних беспорядках был повинен лично отец Василий, в миру Михаил Иванович Шатунов. Священник читал отпечатанные на лазерном принтере с цветными тиснеными штемпелями внизу «телеги» и ужасался – он вполне отдавал себе отчет, какова будет реакция патриархии, если вся эта грязь дойдет до суда.

– Ну-с, Михаил Иванович, – назвал его мирским именем Медведев. – Что скажете?

– Насколько мне известно, «Круиз» действительно не выполняет обещанное. По крайней мере за последние восемь месяцев никто в Испанию не уехал, а денежки взяты, – повторил он то, что когда-то слышал от главврача Кости.

– Это не имеет никакого отношения к существу жалобы, – покачал головой Медведев. – Если у кого-то есть претензии к фирме, милости просим в суд, у нас демократия… но они же стекла бьют!

– Я никого к этому не подстрекал, – ненавидя себя за то, что это говорит, выдавил отец Василий.

– Верю, – кивнул Медведев. – Но жалоба от этого в воздухе не растает, да и, как они тут пишут, – он взял очки и поднес их к глазам, – а, вот оно: «…готовы подать в суд…» Как вам это нравится?

– Никак, – честно признал священник.

– То-то и оно, – строго сказал Медведев. – Знаете, батюшка, мы с православной церковью стараемся сотрудничать. Да и патриарх ваш тоже, по всему видно, человек с понятием, но две-три таких бумаги могут очень многое в наших отношениях перечеркнуть. Как вы сами, надеюсь, понимаете, не по нашей вине.

Отец Василий снова почувствовал, как застучала в висках кровь.

– А по чьей?! – жестко перешел в наступление он. – По чьей вине занимается импортом проституток «Топ-модель»? По чьей вине сотни людей отдали деньги «Круизу» и не получили ничего, кроме обещаний? Только не надо делать вид, что вы ничего не понимаете!

– Хочу напомнить вам, что формально они ничего не нарушили, – обиделся Медведев. – Даже по налогам ни рубля долгов. Так что нечего на администрацию кивать! Мы свою работу делаем!

– Все правильно, – развел руками священник. – Главное, чтобы костюмчик сидел!

Они расстались, так ни до чего и не договорившись, совершенно измотанные напряженным, но, как оказалось, никчемным разговором. Отец Василий даже подумал, что во всем этом есть какая-то мистика, уж очень явно выпирало в последнее время желание властей с ним договориться, но по непонятным причинам это желание так и оставалось никем не реализованным. Хотя, если смотреть вглубь, не договориться они все хотят, нет… скорее уж приручить, под себя подмять. «Именно так: подмять!» – рассмеялся священник и сразу почувствовал, как ему полегчало от этого объяснения.

* * *

В этот день они с Ольгой решили домой не возвращаться. Газовики-то вентиль заменили достаточно быстро, но как они сразу предупредили, проветриваться дом будет долго – бутан вещь тяжелая, сразу из подвала не уйдет.

– Как это вас угораздило, батюшка, вентиль так изуродовать? – все допытывался бригадир.

– Не знаю, – качал головой священник. – Я бы мог на строителей подумать, но их в тот день не было. Не знаю я, кто это сделал, – и это была чистая правда.

Они с Ольгой постелили себе прямо в бухгалтерии. Нашли пару новых матрасов, отец Василий привез-таки из дома постельное белье, и сразу после вечерней службы они сели у смотрящего на запад окна, обнялись, да так и замерли.

– Давненько мы с тобой просто так не сидели, – вздохнул священник.

– Просто вы слишком давно домой так рано не возвращались, – печально отшутилась жена.

– Ты еще не жалеешь, что мы с тобой повстречались?

– Что вы, – замотала головой жена. – Я знаю, что другие живут проще, но я не встречала женщин счастливее себя.

Отец Василий крепко прижал ее к себе и подумал, что все дело в том, что она его просто любит, в том, что они… Зазвонил телефон, он неохотно приподнялся и взял трубку – в такой день, как сегодня, хороших новостей быть не могло.

– Здорово, поп! – раздался в трубке знакомый голос.

– Лось?! – Самые худшие предчувствия начали сбываться.

– Слушай меня, поп, – спокойно, немного развязно сказал бандит. – Дома лучше не ночуй.

– Это я уже понял, – усмехнулся священник, пытаясь понять, что это – угроза или… А что это может быть еще?

– И вообще, сваливать тебе надо, поп, и подальше.

– С чего бы это?

– Заказали тебя.

– Кто?! – Священник почувствовал моментально застывший в горле ком.

– Не знаю, – хмыкнул бандит. – Заказчики не представляются.

– А кому заказали? Тебе? – холодея, спросил священник.

– Если бы мне, тебя бы уже в живых не было. Это я так просто звоню – должок отдаю.

– Ну что ж, спасибо и на этом.

Похоже, Лось всерьез воспринял угрозу тогда, в коттедже, и оценил, что отец Василий не дал Коробейнику его придушить. А Санька хотел… ох как хотел!

– И это… поп, я точно не знаю, но братва говорит, ваш ментяра главный – Коваль – зуб на тебя имеет. Ты поосторожнее с этой сукой.

– Я постараюсь, – сглотнул ком священник.

– Ну, бывай.

– Бывай.

Отец Василий опустил трубку и застыл в неподвижности.

– Что случилось?! – затормошила жена. – Что произошло?!

– Ты родителей своих навестить не хочешь?

– Да что произошло, в конце концов?! – заплакала Ольга. – Вы мне объясните или нет?!

* * *

Отец Василий ничего объяснять не стал. Но наученная опытом последних месяцев Ольга и так видела, что дела плохи. Отплакавшись, она легла, и муж бережно укрыл ее отдающим то ли пропаном, то ли бутаном одеялом и, не раздеваясь, прилег рядом. Он обнял ее и вдруг подумал, что эта женщина – единственное, что по-настоящему крепко связывает его с жизнью, что он был бы готов предстать перед господом в любую секунду, если бы не тепло Олюшкиной души и если бы не новая жизнь, которую она вынашивает под своим любящим сердцем.

«Завтра же начну поститься, – решил он. – И завтра же отправлю ее к родителям». Отец Василий понимал, что отослать Ольгу к маме и папе в Зеленоград – задача не из легких, если только она сама этого не захочет, но он не мог рисковать ею. «Конечно, Лось прав. Мне и самому надо бы укрыться. Заказ – дело нешуточное, киллеры у нас условия контрактов, как правило, исполняют», – думал он и тут же себя одергивал – оставить прихожан священник уже не мог. Разумеется, подай он прошение о переводе, в патриархии пошли бы ему навстречу, особенно если рассказать о причинах этого внезапного и чрезвычайного решения, но разве он смог бы потом оправдаться перед собой? «Нет, никуда я отсюда не уеду, – с глухой тоской осознал он. – Никогда…»

Он еще долго лежал без сна, ощущая, как дышит рядом его Олюшка, и думал, думал и думал сразу обо всем. О словах иеромонаха Григория, о своей странной судьбе, о людях, которые должны были вскоре его убить. «Разве станет киллером человек, знающий, что такое счастье? – спрашивал он самого себя. – Разве может убить человек, хоть единожды испытавший настоящую любовь, хотя бы раз лежавший рядом с женщиной, вынашивающей его ребенка? Разве может родиться зло в душе, хотя бы раз ощутившей прикосновение божественной любви к себе, смертному. Но, главное, разве я, избравший этот путь, могу уклониться от исполнения господней воли – такой, какая она есть?»

* * *

Он очень плохо спал в эту ночь. Ему снились погибшие много лет назад боевые друзья Бош и Мулла, и он все спрашивал их о чем-то необычайно важном, и они отвечали, но ни что он спрашивал, ни что они ответили, отец Василий наутро не помнил. Он чувствовал себя так, словно в глаза ему сыпанули песка, и только к середине утренней службы священник вошел в свое обычное рабочее состояние и службу уже завершил как следует.

Народу в храме поутру, как всегда в последнее время, было довольно много – человек сорок. Те, что похоронили недавно своих родственников, солдатские да бандитские мамки, несколько мужиков и даже Костя. Отец Василий допустил к руке искавших благословения и направился во двор – подышать свежим утренним воздухом, а заодно и выяснить, что привело главного врача райбольницы в храм.

– Батюшка, – быстро подошел к священнику невысокий широкоплечий мужчина и по-армейски выпрямился перед ним. – Разрешите обратиться.

Отец Василий видел его где-то раньше – то ли в толпе ожидающих визы в Испанию, то ли на автобазе, но где точно, он не помнил.

– Слушаю тебя, чадо.

– Это вам, – мужчина сунул ему в руку обернутый в грубую коричневую бумагу пакет. – Посмотрите обязательно.

Священник удивленно кивнул и хотел было сразу открыть и посмотреть, что там, внутри, но его окликнули:

– Отец Василий!

Священник поискал глазами и увидел Костю, стоящего неподалеку, рядом с храмовым сторожем Николаем Петровичем.

– Сейчас иду! – отозвался священник, оглянулся, чтобы спросить мужчину, а что здесь внутри, но того и след простыл. Прихожанин словно растворился в воздухе.

Священник снова посмотрел в Костину сторону и, недовольно покачав головой, двинулся к товарищу – тот уже прикуривал.

– Так, Костя, быстро за ограду! – жестко распорядился он. – Я у тебя в больнице, между прочим, не курю! Подержите, – отец Василий сунул коричневый пакет Николаю Петровичу и потащил товарища за ворота.

– Тебе, батюшка, легче! – отбивался главврач. – Ты вообще не куришь!

– И ты бросай. Вот, вижу, в храм пришел. За это хвалю, а соску свою бросай, нечего беса тешить.

– Я слышал, у тебя неприятности… газ прорвало, – нетерпеливо прервал его главврач. – Вот, пришел убедиться, что все в порядке.

Священник вздохнул, он уже почти поверил, что Костя и впрямь образумился и решил приобщиться к тысячелетней вере своих предков.

– Как Ольга? – продолжал Костя. – Сам понимаешь, в ее положении волноваться нельзя. Где хоть она?

– В бухгалтерии отсыпается, – вздохнул священник. – Всю ночь провертелись, сам знаешь, каково на новом месте спится.

Костя хотел что-то сказать, но в этот момент за воротами показался милицейский «уазик», а за ним второй, третий.

– Ну-ка, подожди, – отстранился священник. – Это еще что за номер?

Машины по-хозяйски въехали на храмовую территорию, и священник с досадой подумал, что Николай Петрович опять оставил ворота открытыми и надо ему за это разгильдяйство всыпать! Захлопали дверцы, и по всему двору рассыпались люди в форме.

– Эй! Граждане! – закричал отец Василий. – По какому праву?! Ну-ка идите сюда!

Но милиционеры не обращали на него ровным счетом никакого внимания. Вот один, как был – в фуражке и при оружии, кинулся в храм, второй рванул на себя дверь бухгалтерии.

Отец Василий вскипел и в считанные доли секунды оказался возле нахала и выдернул его за шиворот назад – позволить мерзавцу испугать спящую Ольгу он не мог.

– Спокойно, батюшка, спокойно! – схватили его сзади. – Не дергайтесь. Где он?

– Кто?!

– А то вы не знаете? – раздался сбоку знакомый голос. «Все ясно, сам господин Ковалев пожаловали-с!» – осознал священник.

– А-а, это вы, Павел Александрович, – недобро усмехнулся он. – Когда вы нужны, вас не досвищешься, а где вас не ждут, сразу тут как тут!

– Вы мне зубы не заговаривайте! – неожиданно зло отреагировал Ковалев. – Где человек, что подходил к вам с пакетом?

«С каким пакетом?» – инстинктивно хотел «прогнать дурочку» священник, но сообразил, что лучше по-глупому не запираться, что бы там, в этом пакете, ни лежало.

– Забрал свой пакет назад и дал деру, – с ходу соврал он, чувствуя, что его только что втянули в какое-то немыслимо грязное и опасное дело.

– Так было? – обернулся к мужику в штатском Ковалев.

– Я не все видел, Павел Александрович, – начал оправдываться тот. – Видел, как подошел, а что дальше…

– Ладно, пшел вон! – оборвал его Ковалев и уставился на отца Василия тяжелым, ненавидящим взглядом. – Попал ты, батюшка, на полную катушку попал! – то ли прошипел, то ли просвистел он. – Теперь я тебе устрою веселую жизнь! Стрельцов, Полунин! Проводите святого отца в машину.

– Вы что это делаете?! – вмешался главврач. – По какому, собственно, праву?!

– А вы не стойте тут! – огрызнулся Ковалев и повернулся к кому-то из своих архаровцев: – Пашков! Что здесь посторонние делают?! Что?! Не понял?! Убрать немедленно!

К главврачу подлетели два молодца и потащили вслед за священником. Только одного в машину, а второго за ворота – подальше от места проведения следственных действий. Отец Василий судорожно оглядывался, пытаясь понять, что здесь вообще происходит, но тщетно. Кто-то из прихожан начал тихонько, себе под нос, возмущаться, но люди были скорее подавлены, чем обозлены.

Он мог бы и сопротивление оказать, и десятки прямо сейчас выходящих из храма людей подтвердили бы, что милиция сама спровоцировала его на это, но еще вчера, обдумывая слова своего наставника, он понял, что хватит потакать своим низменным инстинктам и, что если господу так угодно, пусть так оно и будет.

Отца Василия запихнули в клетку в задней части «уазика», даже не обыскав. Похоже, сержанты и так прекрасно видели, в сколь невыгодном свете выставила эта безумная ковалевская акция местные правоохранительные органы. И, едва за священником захлопнулась дверца, «уазик» хрипло заурчал и рванул с места, дабы не усугублять и без того неблаговидную ситуацию.

«Господи, вразуми его, – думал отец Василий, придерживаясь рукой за уходящую на каждой кочке металлическую стенку клетки. – Что он творит?! Зачем? Если тебя кто-то интересует, то при чем здесь я? Пакет? А что было в пакете?» Отец Василий тщательно, до мельчайших деталей, восстановил в памяти все, что произошло с ним в те роковые, как оказалось, минуты. Вот к нему подходит этот невысокий, широкоплечий мужчина с симпатичным, открытым лицом. Он сказал: «Разрешите обратиться». Да, именно так, четко, почти по-военному. И что дальше? Вот он принял из его рук пакет, не тяжелый, но и не легкий… Столько может весить бумага, например, стопка накладных или журнал складского учета. Он взял пакет в руки, и как раз в этот миг его окликнул Костя.

Отец Василий прекрасно помнил ощущение плотной коричневой низкосортной бумаги, в нее в советские времена заворачивали продукты. Тогда почти в каждом магазине, прямо в торговом зале стояла целая катушка такой бумаги. «Что там могло быть? Взрывчатка? Вряд ли. Мужчина выглядел разумным, приятным и вполне социально адаптированным – такие боевиками не становятся. Тогда что? Может быть, действительно бумаги? Например, документы». Священник не знал, что будет говорить и делать, но одно он чувствовал совершенно точно. То, что находится внутри, не должно попасть к Ковалеву – господь недаром положил пакет именно в его руки.

Машина мигом домчалась до здания УВД, но священника выводить не торопились, видимо, без прямого указания Ковалева никто начинать работу с необычным задержанным не торопился. А начальника милиции все не было. Сержант куда-то ушел, минут сорок отсутствовал, но потом все-таки вернулся в кабину, «уазик» тронулся с места и вскоре уже заезжал за глухие железные ворота управления.

Отец Василий горько усмехнулся: когда-то давно, еще «в прошлой жизни» он сам привозил за похожие ворота захваченных с боем отморозков, а вот теперь сам…

* * *

С ним обращались вежливо. Никто не пытался ни сострить в адрес «попавшего» священника, ни тем более ударить, но все это благолепие длилось только до тех пор, пока его не завели в один из многочисленных кабинетов, потому что там уже сидел Ковалев.

– Где пакет?! – с надрывом спросил начальник милиции.

– Я вернул его, – не дрогнув, полностью осознавая, что делает, соврал отец Василий.

– Не свисти! С чего бы ты его отдавал?! – заорал Ковалев.

«Ага, – понял священник. – Значит, вы его не взяли и наверняка не знаете!»

– Понимаете, Павел Александрович, – старательно изобразил на лице законопослушание отец Василий. – Я бы, может, и не отдал, но тут как раз началась эта кутерьма, и он этот пакет буквально вырвал из моих рук!

Ковалев как провалился в небытие. Он просто оцепенел, уставясь в пространство пустыми глазами, облизывая языком губы и периодически смаргивая. «Клюнул», – зафиксировал священник.

– Что там было? – повернулся к нему Ковалев.

– Я бы сказал, что бумага, – ответил отец Василий. – Судя по плотности…

– Ага, бумага, – сказал себе Ковалев и снова замер.

Отец Василий ждал. Минуту. Вторую. Третью. Наконец Ковалев посмотрел на него, и взгляд этот был так страшен, что по спине отца Василия прошел холодный вихрь, а волосы на темени приподнялись.

Такое с ним было только единожды, когда они с ребятами брали расчленителя. Они не знали точно, куда попадут, просто выехали на задание, хотя их, конечно, предупредили, что подозреваемых двое и оба они вооружены и склонны к оказанию сопротивления. Но все вышло по-иному.

Он был один, и он даже не попытался скрыться. И, когда лейтенант вышиб дверь и пятерка рассредоточилась по пропахшей чем-то невыносимо кислым квартире, этот стоял на кухне с замысловатыми щипцами в руках, а на пластиковой поверхности стола лежало то, что когда-то было женщиной.

Отец Василий, тогда еще Мишаня Шатун, влетел в кухню первым, готовым к любому, самому отчаянному сопротивлению, и первый взгляд был на человека у стола, второй на труп, но только когда он снова перевел взгляд на мужика с щипцами и увидел этот направленный сквозь него взгляд, волосы на голове встали дыбом.

Тогда Мишаня Шатун так и не понял, куда смотрит это существо, но в этих не видящих никого и ничего глазах светилась какая-то безумная, невозможная смесь презрения, жестокости и при этом – одновременно! – абсолютного торжества и высочайшего экстаза.

Теперь именно так на него смотрел Ковалев.

«Осатанел, – прозвучало в голове отца Василия, и это было именно так, в самом прямом, буквальном смысле этого страшного, древнего слова. – Господи, помоги!» – взмолился священник.

Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге появился грузный, тяжело дышащий Медведев.

– Что это ты затеял, Павел Александрович?! – грозно спросил глава райадминистрации. – Хочешь меня с областью поссорить?!

– Не мешайте работать, Николай Иванович, – проглотив слюну, начал приходить в себя Ковалев.

– Работать?!!! – заорал Медведев. – Работать, говоришь?! Да у тебя худшие показатели раскрываемости по всей области! А ты тут с попами воюешь! Вот когда мне у губернатора краснеть за тебя не придется, тогда и будешь мне лапшу на уши вешать! Ишь, работает он!

Медведев разошелся не на шутку, и чем больше он орал, тем сильнее вжимал голову в плечи Ковалев, пока окончательно не стало видно, какой же это, на самом деле, слабый человек.

– Идите, батюшка! – распорядился Медведев. – Не хочу я при вас бога гневить, да, видно, придется с такими работничками.

Отец Василий встал со стула, бросил прощальный взгляд на сгорбившегося под неукротимым медведевским напором начальника милиции и вышел за дверь.

Первый, кого отец Василий увидел, был Костя.

– Ну как, все в порядке? – с явной тревогой в голосе спросил он.

– Ты же слышал, – кивнул в сторону кабинета отец Василий.

– Да, – засмеялся Костя. – Двери здесь фанерные. Ты знаешь, я как понял, к чему дело идет, так сразу к Медведеву. Ты же знаешь, он бывает ничего мужик.

– Да, бывает и так, – легко согласился священник.

* * *

Когда отец Василий вернулся, в храме творилось нечто неописуемое. Видимо, по указанию мало того что безбожного, но еще и явно безумного, что, впрочем, почти одно и то же, Ковалева милиционеры перевернули вверх дном практически все. Ольга держалась молодцом – не хныкала и не жаловалась, но, зайдя в бухгалтерию, отец Василий сразу увидел, что и ей пришлось несладко. Милиционеры не только перепотрошили все документы, но даже распороли матрасы, словно их нельзя было просто прощупать, если они искали только пакет. Но самое страшное священника ждало в самом храме.

Отец Василий не пошел туда сразу, у него поначалу и в мыслях не было, что безбожники рискнут надругаться над православными святынями. Но он явно недооценил Ковалева. Они побывали даже за царскими вратами, в алтаре. Дарохранительница, Евангелие, лампада – все было сдвинуто со своих мест, все носило на себе прикосновение чужих, нечистых рук!

– Боже мой, боже, – попросил он. – Прости детей своих неразумных, ибо не ведают, что творят.

* * *

На то, чтобы привести все в относительный порядок, отцу Василию, диакону Алексию, бухгалтеру Тамаре Николаевне и Олюшке потребовался весь день, но даже после целого дня напряженной работы многие важные предметы и документы не были найдены. Как оказалось, Ковалев даже не пригласил понятых, хотя утром, во время этого, с позволения сказать, обыска, а по сути своей – погрома, весь храмовый двор был заполнен людьми.

«Что ж, Павел Александрович, – подумал священник. – А вот теперь "попал" ты! Господь, может быть, тебе это и простит, да и я мстить не стану, а вот патриархия. Ты еще не знаешь, во что ввязался!»

Он начал обдумывать, как должна выглядеть докладная записка в Москву, когда вдруг осознал, что занимается совершенно не тем, чем надо! Уж если что и следовало сделать, так это выяснить, куда Николай Петрович сунул полученный от священника пакет. То, что он не у Ковалева, было очевидно, а значит, или сторожку не обыскивали, или Николай Петрович на славу постарался припрятать. Священник быстро прошел в сторожку.

– А где пакет? – стараясь не выдать своего волнения, спросил он.

– У меня, – многозначительно кивнул Николай Петрович.

– Где? – не понял отец Василий.

– Щас достану, – Николай Петрович полез к себе под рубаху, затем в штаны и, пыхтя, извлек на свет божий принявший полукруглую форму его ягодицы коричневый пакет.

Отец Василий с волнением принял шершавый от оберточной бумаги и теплый от тела сторожа пакет в руки. Теперь он казался гораздо тяжелее, чем в первый раз, намного тяжелее. Священник сунул было пакет под рясу, но потом подумал, что самое лучшее место, чтобы осмотреть его содержимое, именно здесь, в сторожке. В левое окошко великолепно просматривалась единственная улочка, по которой можно было подъехать к храму на автомобиле, а в правом прекрасно была видна прихрамовая площадка и часть парадных ворот, через которые люди и приходили в храм.

Отец Василий присел на обитую дерматином кушетку, внимательно осмотрел поверхность пакета, нашел место склейки, немного подергал, но бумага рвалась, и он просто попросил у сторожа нож, аккуратно взрезал плотную бумагу и заглянул внутрь. Там лежало что-то похожее на книгу или журнал. Священник осторожно вытряхнул содержимое. Это действительно оказался журнал, стандартный канцелярский журнал. Он снова заглянул внутрь и даже потряс пакет над полом, но оттуда ничего не высыпалось.

«И все? – удивился отец Василий. – Неужели весь сыр-бор из-за этого?» Он раскрыл журнал где-то на середине и сразу же наткнулся на знакомую фамилию. «Чукалин Е., – прочитал он в столбце и дальше: – Отказ. Прочерк. Прочерк. Вопросительный знак. "Возм. побег".

Отец Василий пролистал журнал дальше и вскоре обнаружил еще одну знакомую фамилию – Колесников А., за ним – Колесников С. В столбцах напротив фамилий вместо прочерков стояли жирные, многократно обведенные плюсы, а в конце короткое лаконичное слово «поп» и восклицательный знак.

У священника перехватило дыхание. К нему в руки явно попал рабочий документ из изолятора. Трудно было сказать, кто именно его заполнял, Пшенкин или сам Ковалев. Хотя скорее Пшенкин… но, чем больше отец Василий листал потрепанную по краям канцелярскую книгу, тем жутче ему становилось, а когда он дошел до конца и посмотрел последний порядковый номер, все окончательно встало на свои места. Потому что в последней графе стояла цифра 86 – то самое число, которое назвал священнику в личном разговоре покойный майор Тохтаров. Именно столько человек, по данным майора, задержал и отправил в новый изолятор Павел Александрович Ковалев. Это была улика, и очень серьезная улика. Теперь доказать, что все пропавшие без вести и, по версии Ковалева, якобы ударившиеся в бега бандиты «пропали» прямо из изолятора, не представляло труда.

Отец Василий захлопнул журнал, торопливо сунул его обратно в пакет и задумался. Держать этот документ у себя значило подвергать свою жизнь, да и Олюшкину тоже, очень серьезной опасности. «А что я так нервничаю? – вдруг подумал он. – Если верить Лосю, так моя жизнь уже целые сутки как в опасности. Кто-то же меня заказал». Он засмеялся. Угрозы его существованию сыпались со всех сторон, и он не знал, кто, кроме господа, сможет ему помочь – такой безвыходной казалась ситуация. УВД области здесь точно не поможет – для них Ковалев пусть и не очень удачливый, но вполне перспективный работник, еще неизвестно, какие у него связи в области. «Надо ехать в Москву! – внезапно осознал он. – Ольгу к родителям в Зеленоград отправлю, а сам в МВД, там должны помочь».

Священник встал и благодарно кивнул ожидающему его реакции сторожу.

– Спасибо, Николай Петрович, – с чувством сказал он. – Выручил ты меня!

– Да что вы, батюшка! – обрадовался похвале сторож. – Вам грех не помочь. Я всегда пожалуйста. Лишь бы все было хорошо.

* * *

Отец Василий помчался в бухгалтерию, схватил календарь, бумагу и карандаш и, невпопад отвечая на Олюшкины вопросы, начал прикидывать. «Ехать лучше поездом, – соображал он. – Так, сколько у меня денег? Если выехать ночью, к завтрашней ночи будем там. А успею я к Покрову?» Теперь он остро сожалел, что разрешил диакону Алексию ехать к матери на Покров, теперь не дай бог задержаться в Москве, но, если он поторопится, то вполне успеет. Даже еще время останется. Главное – не мешкать!

– Мы уезжаем, – сказал он жене.

– Куда? – вытаращила глаза Ольга.

– В Москву. Оттуда тебя – к родителям, а я к Покрову назад.

– А как же храм? – Ольга решительно не узнавала своего мужа.

– Ничего нельзя поделать, – решительно замотал он головой. – И выезжать надо срочно!

Ольга внимательно посмотрела мужу в глаза и, кажется, поняла, что он не шутит.

– Надо из дома вещи взять, – тихо сказала она.

– Правильно, – поддержал отец Василий. – И документы, и все деньги. Кстати, сколько у нас осталось?

– Тысяч восемь, наверное, – пожала плечами Ольга. – Я не помню точно.

– Ну и отличненько, вечерню отслужу, и за дело!

* * *

Диакон Алексий так и не смог взять в толк, как это батюшка бросает своих прихожан.

– Надо, Алексий, надо, – пытался убедить его священник. – К Покрову вернусь, вот увидишь.

Но убедить Алексия получалось плохо. Диакон нуждался в объяснениях, а их не было. По сути, на него просто скинули приход, а дальше разбирайся, как умеешь.

Домой отец Василий и Ольга добрались только к одиннадцати ночи. Священник сразу кинулся собирать документы – мало ли что случится в их отсутствие, а Ольга принялась подбирать разные нужные ей на время поездки тряпки.

– Не бери ты столько! – тщетно пытался вмешаться в процесс отец Василий.

– Я лучше знаю, что мне взять, – отмахивалась жена.

– Мне второй подрясник не нужен, – секвестировал содержимое чемодана отец Василий. – Посмотри, мы такими темпами до утра не соберемся! Ты что, весь гардероб надумала взять?!

– Не весь, – качала головой Ольга, – но без этих вещей нам нельзя. Это ты сейчас говоришь, что не надо, а потом обязательно что-нибудь вылезет! Надумаешь в патриархию зайти, а не в чем. Разве так можно? Что люди подумают, если ты во всем старом заявишься?

Отец Василий застонал и пошел во двор – отдышаться. Злиться и спорить было бесполезно, но и превращать двухдневную поездку в великое переселение народов он не хотел.

Стрелка подбежала к нему, и отец Василий с тоской подумал, что вопрос, как поступить с кобылой в свете наступающей зимы, так и повис в воздухе. Ни хозяин не приехал, ни сам он сена животине не купил. Сосед, правда, подкинул немного, но именно что немного, может быть, на месяц всего-то и хватит.

Стрелка, поняв, что на этот раз сахарку для нее не вынесли, обиженно отошла в сторону. Отец Василий глянул на часы – 01.45, – вздохнул и хотел было идти дособирать вещи, когда услышал этот звук – ровное, тихое ворчание хорошего двигателя. Он бы не обратил на него никакого внимания, если бы звук не приближался. Но звук приближался, а света фар на ведущей к дому дороге отец Василий не видел.

«Кого это несет?» – успел подумать он, но тут же заметил, что у самых ворот уже стоят две огромные черные автомашины. Захлопали дверцы, в полночной тишине отчетливо послышалась негромкая команда, что-то вроде «вперед» или «пошел», и к дому священника метнулись черные тени. «О-паньки! – сообразил отец Василий. – А ведь это за мной!»

После всего, что с ним произошло, священник отнесся к ситуации так же легко, как отнесся бы, наверное, к ливню или урагану. Обычное стихийное бедствие: не хочешь вымокнуть – ищи укрытие. Он метнулся в дверь, закрылся на оба замка и кинулся в спальню, к жене.

– Олюшка, бросай все, побежали! – тихо, но внятно распорядился он и поднял трубку телефона. Аппарат, понятное дело, уже молчал – обрезали. «Быстро они работают!» – подумал священник.

– Ты сказал, побежали? Куда? – не поняла Ольга.

– За мной пришли, – сказал священник, закидывая разложенные на столе документы и деньги в кейс. Он сказал это с такой интонацией, что Ольга что-то поняла и испуганно оглянулась по сторонам, словно ожидала незваных гостей прямо здесь, в спальне.

Отец Василий досадливо крякнул, метнулся к выключателю, и через секунду весь дом охватила полная темнота. И только сквозь выходящие во двор окна в комнаты проникали слабые желтые лучи.

– Иди за мной, – прошептал он, но не выдержал, схватил жену за руку и потащил к ведущей на задний двор двери.

Он толкнул дверь, но это ни к чему не привело. Отец Василий нервно задергал ручкой, но она до конца не опускалась, и он понял, что снаружи или подперли дверь, или притянули рукоять к перилам крыльца какой-нибудь проволокой.

– Что случилось? – тоненько спросила жена.

– Через окно пойдем, – стараясь придать предательски дрогнувшему голосу уверенность, тихо ответил священник.

– Я не смогу через окно, – засомневалась жена.

– Я помогу.

Он протащил ее в зал и, немного отодвинув штору, выглянул наружу. Прямо под окном стояла темная плечистая фигура. Священник метнулся ко второму, угловому окну, и в этот момент во дворе зазвучал громкий, уверенный голос:

– Выходи, поп. Сопротивление бесполезно.

Священник выглянул в окно. Здесь, внизу, тоже уже стоял человек, и он был вооружен – через плечо висел удобный короткоствольный автомат.

– Лучше сам выходи, – повторил тот же голос. – Тогда жену твою не тронем.

– Что они говорят? – как-то беспомощно спросила Ольга. – Что значит «жену не тронем»? А кого тронем?

Где-то в спальне лопнуло стекло. «Через окна пошли!» – сообразил священник и пошарил рукой – где-то здесь стояла стопка приготовленных для стенного шкафа гладких, собственными руками отполированных брусков.

– Выходи, поп, – повторил уверенный голос во дворе, но отец Василий не слушал, он знал, что атака на дом уже началась.

Он бережно и властно усадил жену в кресло и с бруском наперевес двинулся к ведущей в спальню двери. За дверью, в полной темноте отчетливо скрипнула половица. Еще недавно, месяцев пять назад, он крепко вставил бригадиру за то, что половицы в спальне скрипят. Но теперь он точно знал, где находится противник.

Отец Василий встал сбоку двери, легонько, только чтобы почувствовать вес и остроугольную силу бруска, встряхнул его в руках и чуть присел. Дверь медленно открылась, и в тот самый миг, когда в проеме показалась темная фигура, священник стремительно ткнул торцом туда, где должен быть пах, и, тут же провернув свое оружие в руках, добавил сверху, по голове! Мужик охнул и повалился. Священник переступил через неподвижное тело и скользнул в коридор – здесь уже слышалось чье-то натужное сопение.

Второго он вышиб наружу в тот самый миг, когда тот переваливался через подоконник в спальню. Но здесь шума было больше. Получивший торцом бруска в глаз мужик заорал так пронзительно, что у священника заложило уши.

Заскрипела дверь, ведущая на задний двор, и батюшка мигом переместился ближе к ней, но высовываться не стал – вряд ли неизвестные хотели взять его живым. И лишь когда вошедший, осторожно ступая в кромешной тьме, поравнялся с отцом Василием, священник взмахнул бруском. В следующий миг тишину разорвал грохот эмалированных ведер, а в воздухе повис острый запах цемента – противник явно ввалился в кучу оставленных бригадой в коридоре строительных материалов. Кто-то распахнул дверь и рванул навстречу отцу Василию, но охнул и со всего маху упал на спину. «На бустилате поскользнулся!» – догадался священник и аккуратно добавил упавшему бруском.

Наступило затишье, но отец Василий не обманывался – время работало против него. Он обыскал упавшего мужика, вытащил из кобуры пистолет и, осторожно ступая по скользкой луже бустилата, выволок его за дверь. Затем – второго, за ним – третьего… Но в тот самый момент, когда он уже хотел захлопнуть дверь, раздался характерный щелчок, и в лицо ему ударили осколки кирпича – в него стреляли.

Священник отпрянул назад и прислушался. Во дворе быстро, возбужденно переговаривались.

– Тащи бензин!

– Зачем? Что мы его, так не возьмем?

– Тащи, я сказал! Правильно Коваль говорил, клиент сложный, уже четверых уложил! Давай, тащи канистры!

Отец Василий присвистнул, кинулся в зал, схватил в охапку притаившуюся в кресле Ольгу и поволок ее в кухню. Здесь, под лестницей, находился спуск в погреб.

– Куда вы меня тащите? – пискнула жена.

– Сейчас увидишь.

– Я не хочу в погреб! Давайте отсюда уйдем!

– Обязательно уйдем, Олюшка, обязательно! Но сейчас надо в погреб!

Он успел и закрыться изнутри, и спуститься вниз, когда через открытое окошко цокольной части дома потянуло острым запахом бензина. Отец Василий кинулся было закрывать окно, но понял, что это, в общем, бесполезно – если захотят, выбьют. А главное, здесь, в непосредственной близости от газовой разводки, они были ничуть не в меньшей опасности, чем наверху.

Где-то недалеко затрещал огонь, и священник ясно осознал, что, если он хочет спасти жену, ему придется выходить наружу.

– Сиди здесь! – приказал он, стягивая рясу. – Если меня не будет больше десяти минут или огонь перекинется внутрь, беги через это окошко. Поняла?

Ольга засопела.

– Вот и умница. Я пошел. Жди.

Священник сорвал с места и с усилием подтащил к маленькому полукруглому подвальному окошку огромный картофельный ящик, вскочил на него и, рванув на себя сразу треснувшую и осыпавшуюся кусками стекла раму, стремительно протиснулся в оконный проем.

Здесь уже полыхало вовсю, и он был виден как на ладони.

– Вот он! – заорали сбоку, и отец Василий, поднявшись с четверенек, бросился в темноту.

– Он здесь! – орали сзади. – Он здесь!

Отец Василий стремительно обогнул сарай по периметру и вышел на кричавшего сзади. Это был невысокий мужичок в стандартной черной кожаной куртке. Отец Василий обхватил его сзади за горло и, легонько придушив, отбросил с дороги. К нему уже приближались еще двое.

Эти оказались покрепче, да и подготовлены были явно лучше. Отец Василий нанес ближнему удар ногой, но тот спокойно увернулся, и уже через долю секунды уворачиваться пришлось отцу Василию. Священник сопел, кряхтел и остро осознавал, что уступает каждому из этих двоих в подготовке. «Где только вас готовили! – бурчал он себе под нос, пригибаясь и отступая. – Где только вас… На!»

Ему удалось удачно встретить ближнего ударом в лицо, но второй вытащил пистолет, и священник понял, что тот будет стрелять, – теперь никто на линии огня не стоял и «заказанного» священника собой не загораживал.

Отец Василий отпрыгнул в сторону и побежал к бандитским джипам – ему нужно было как-то отвлечь внимание от все сильнее разгорающегося дома.

– Держи его, братва! – заорали сзади. – Держи его! Уйдет!

Отец Василий впрыгнул в первый же самонадеянно оставленный без охраны джип, нащупал ключ зажигания и, протаранив навороченным бампером вторую машину, рванул со двора.

«Давайте, братки, давайте! – умолял он. – Вот он я! Бери меня, если сможешь!» Каждую секунду он помнил, что в подвале пылающего дома сидит его беременная жена, и это почти лишало священника разума.

– Гнида! – заорали сзади. – Уходит!

Захлопали выстрелы, и отец Василий на секунду удивился – стрелять по своей машине… это… как-то… Он не додумал эту мысль, потому что слева уже показался темный проем оврага, и священник, резко вывернув руль, ухнул на огромной, тяжелой машине с дороги вниз и повел ее сквозь камыш, почти физически ощущая, как все сильнее и сильнее погружаются колеса в топкую, холодную грязь. «Готово!» – понял он, когда машина метров через тридцать беспрерывного спуска заелозила на месте – джип сидел на днище.

Отец Василий с усилием распахнул дверцу и, хлюпая по грязи и раздвигая высокий, выше человеческого роста, камыш руками, кинулся назад к дому. Пока они разберутся, что почем, он уже все сделает!

Где-то сзади орали и матерились, но он упрямо прорывался вперед и вверх, пока не выскочил из болота на задах соседского, тоже недостроенного коттеджа. На его собственный дом страшно было смотреть – он полыхал так, что вокруг стало светло, как днем. «Господи, помилуй! – взмолился он. – Только не Олюшка! Боже мой, помоги!»

Отец Василий с удесятеренной силой рванул вперед, пересек задний двор, преодолевая невыносимый жар, метнулся к подвальному окошку и нырнул в него головой.

– Ольга! – заорал он. – Олюшка! Где ты?!

Ответа не было. Только трещали за его спиной осыпающиеся с крыши уголья и дымящиеся обломки досок.

– Ольга! Оленька-а-а!!!

– Я здесь, батюшка! – задергали его сзади, и отец Василий с усилием вывернулся назад.

Ольга стояла над ним на четвереньках и, прикрывая голову от падающих углей черным пластиковым кейсом с документами, изо всех сил хлопала мужа по уже начавшему тлеть подряснику.

– Ты выбралась?! – обрадовался священник.

– Побежали, батюшка! – схватила его за ворот Ольга. – Побежали скорее отсюда!

Он зарычал, вскочил, схватил жену в охапку и потащил ее прочь от чуть не ставшего для них обоих крематорием родного дома.

* * *

Когда они добежали до речки Студенки, отец Василий понял, что теперь все в порядке и можно обдумать положение. Здесь, в зарослях ивняка, их бы не смог найти даже местный.

– Так, – решительно забрал он у Ольги кейс. – Документы взяла, умница.

– У меня там все сгорело, – всхлипнула начавшая отходить жена и вдруг зарыдала в голос. – Я простыни новые… в прошлую субботу купила!

Священник прижал ее к груди и молча погладил по голове.

– Ничего, Олюшка. Главное, что живы остались, а простыни новые купим. Я тебе обещаю. Ничего, моя умница, ничего…

* * *

Отец Василий не стал терять время попусту, и едва жена немного успокоилась, взял ее под руку и повел вдоль Студенки к плотине. Там, перейдя за дорогу, вывел на маленькую улочку, ведущую в самый, наверное, глухой район городка. Где-то здесь и жил водитель грузовика Толян, и он мог помочь священнику.

Отец Василий довольно быстро нашел нужный дом, но стучать в невысокую дверь в глухом заборе пришлось долго и настойчиво. Толян собаки не держал, но соседские псы службу несли исправно, и было похоже, что, пока священник достучался, проснулась вся округа.

– Кто там? – раздался наконец из-за высокого забора знакомый хрипловатый голос.

– Это я, Толик, открой, – отозвался священник.

– Батюшка?

Толик открыл как был – в трусах, и священник, пропустив жену вперед, зашел следом.

– Матушка Ольга? И вы?! – вытаращил глаза Толян. – Господи! Что стряслось?!

– Зарево видишь? – показал кивком головы на север отец Василий.

– И чего? – вгляделся Толян, инстинктивно пытаясь прикрыть трусы какой-то прихваченной здесь же во дворе рогожей.

– Погорельцы мы теперь, Толик, погорельцы. В дом-то пустишь?

– Ой, заходите, конечно, о чем разговор, – Толик подвинулся, пропуская нежданных гостей в дом. – Сейчас я только свет включу. Вот беда-то какая! Пожарных вызвали?

– Не до пожарных нам, Толик.

– Что – опять?! – как вкопанный замер Толян.

– Точно.

– И что теперь?

– Нам нужно на станцию. И лучше на соседнюю. Здесь будут искать.

– Понял. Вы проходите, а я пойду переоденусь.

Толик провел их в маленькую, пропитанную запахом перегоревшей угольной золы и сырой мешковины кухоньку, а сам быстро прошел в соседнюю комнату. Ольга огляделась и присела на невысокий, ободранный табурет.

– И что нам теперь делать? – посмотрела она мужу в глаза.

– Все, как и планировали, – сглотнул священник. – Я – в Москву, а ты пока к родителям.

– А как же наш дом?

– А-а! – махнул рукой отец Василий. – Не думай об этом. Главное – отсюда вырваться.

– Как же мне об этом не думать? – горестно вздохнула жена. – Столько строили… – В ее глазах снова заблестели слезы.

Священник вздохнул. Ему нечего было сказать своей Олюшке. Вот уже пятый месяц подряд на них сыпятся всякие неприятности, и вместо нормальной человеческой жизни получается черт знает что!

– Готово, – вышел в кухню Толян. – Поехали.

* * *

Толян отвез их на своем «зилке» аж за две станции от Усть-Кудеяра, сам сходил в кассу маленького деревянного вокзала, вернулся, отдал билеты, а потом, через два часа ожидания, провел до вагона и стоял до тех пор, пока поезд не тронулся и не начал набирать скорость. Отец Василий смотрел сквозь занавеску купе, как он стоит, попыхивая сигаретой и время от времени оглядываясь по сторонам, и думал, что только на таких людях и держится все хорошее и надежное в этом мире и очень жаль, что Анатолий так и не решился заглянуть в себя поглубже и осознать, что и он достоин божественной любви господа.

Мерно застучали по стыкам колеса, уплыли в темноту огни, зашла забрать билеты и выдать белье проводница. И все это выглядело, звучало и пахло до странности мирно и противоестественно спокойно.

Пока их в купе было только двое – спи не хочу, но когда они разобрали постели и легли на влажные казенные простыни, Ольга привстала и оперлась спиной о стенку.

– А когда мы вернемся, все будет нормально? – прямо спросила она.

Это был крайне неприятный для священника вопрос. Ведь правда в том, что он и сам задавал себе этот же вопрос, но ответа так и не находил.

– Что значит нормально? – вопросом на вопрос ответил он. – Дом заново отстраивать все равно придется.

– Я вас не об этом спросила, – мотнула головой жена. – Вы сами знаете, о чем я.

– Надо сделать так, чтоб было нормально, – вздохнул он.

– А вы сможете?

– Я постараюсь.

Они еще долго не спали, и Ольга вдруг стала рассказывать о том дне, когда она впервые увидела Усть-Кудеяр. Тогда он показался ей таким тихим, таким солнечным и безмятежным, что она даже испугалась. Чего именно, Ольга сформулировать не могла. Может быть, того, что в таком захолустном городке быстро обленится, растолстеет или что им даже не к кому будет пойти в гости. Но испуг был, хотя теперь отец Василий все и даже Ольгин страх объяснял себе иначе. Жена определенно предчувствовала, что им предстоят нелегкие испытания, просто у нее не было оснований прямо заявить об этом. Теперь таких оснований с избытком, но предчувствия такого рода котируются невысоко – кому нужен состоявшийся прогноз?

* * *

Отец Василий спал плохо. Ему снилось что-то жуткое, он вскакивал и садился в постели, ожидая, когда сердце перестанет колотиться в ребра. Но вспомнить, что ему только что приснилось, священник не мог, и от этого становилось еще жутче.

Выспаться так и не удалось. «Будильник» внутри сработал одновременно у обоих, и священник и его жена уже в пять утра осознали, что пора подниматься, потому что толку от такого сна никакого.

Мимо мелькали станции, грязные разбитые дороги и стаи густо обсевших провода галок, в купе остро пахло железом и пылью – никогда прежде отец Василий не чувствовал себя таким никчемным и бесполезным. Может быть, потому, что дело его жизни осталось там, в маленьком приволжском городке. Его ли это стезя – битвы с беспредельщиками и рывок в Москву за правдой.

К обеду в купе подселили пьяненького мужика, и настроение упало еще ниже, потому что мужик, разглядев, кто перед ним сидит, принялся разглагольствовать на, как ему казалось, религиозные темы, втягивая священника в пьяную, бесконечную дискуссию ни о чем.

– Я чего говорю, святой отец, – нудил он. – Если бы про Христа не написали, кто бы о нем знал? Значит, вся сила в грамоте? Ведь так? А наука бога отрицает.

Это было невыносимо.

Ольга некоторое время смотрела, как мучается ее муж, потом все-таки вмешалась и постепенно переключила мужика на себя, да так, что в конце концов мужик признал и недостаточность научных знаний, и непостигаемость Вселенной, а затем и значение веры в человеческой жизни.

В конце концов мужик сошел, но отец Василий напрасно рассчитывал, что все на этом закончится, и чем ближе они подъезжали к Москве, тем сильнее сжимался внутри его тяжелый, горячий комок.

Перед самым вокзалом отец Василий вытащил из кейса заветный журнал с компроматом и сунул его за пояс – так ему казалось надежнее, но даже это не помогло, и он начал делить документы и деньги, чтобы – не дай бог, конечно, – случись какой-нибудь казус, Ольга не осталась без ничего.

– Вот тебе шесть тысяч, – настойчиво втискивал он ей стопку пятисоток. – Я возьму две. Если ко мне подойдут или еще чего произойдет, просто отходи в сторону. Мне так будет проще. Поняла?

Ольга кивала, рассовывала по карманам и потайным местам деньги и документы, но было видно – слушала вполуха.

– О чем ты думаешь?! – рассердился наконец священник.

– Как же мы без дома? – покачала головой жена. – Не хочу я к родителям, я в своем доме жить хочу.

* * *

Они вышли на Казанском вокзале. Отец Василий стремительно тащил жену вперед – первым в его планах значилось посещение МВД, был там надежный человек… из прошлого. Но уже на стоянке такси священник вдруг остро почувствовал, что за ними наблюдают. Он, как бы осматриваясь по сторонам, огляделся и сразу понял, что не ошибся. Сзади стояли двое, а справа – еще один подозрительный тип, слишком уж быстро отводящий глаза в сторону. Отец Василий на некоторое время застыл в нерешительности, снова скосил глаза и сразу увидел, что к ним приближаются. Подъехало такси, но священник, едва глянув на водителя, понял, что сюда он не сядет.

– Садитесь, – бодро пригласил таксист.

– Пошли, – дернул жену за руку священник и потащил ее к другой машине. Водитель, поняв, что эта парочка выбрала его, выскочил и распахнул дверцу.

– Милости просим.

Первый таксист некоторое время соображал, но быстро опомнился и направился вслед за несостоявшимися клиентами.

– Эй, братишка! – крикнул он своему коллеге. – Здесь очередь!

Но ни таксист, ни клиенты его не слушали. Отец Василий усадил жену на заднее сиденье, сам ввалился на переднее и нетерпеливо скомандовал:

– Давай прямо!

– А куда вы едете? – поинтересовался водитель.

– Потом скажу. Сейчас давай прямо.

– Как скажете! – засмеялся таксист. – Деньги ваши.

Некоторое время они ехали прямо, но буквально через три-четыре минуты священник обнаружил «хвост» – в следовавшем за ними неприметном «жигуленке» сидели те самые мужики, что наблюдали за ним на вокзале. «Этого еще не хватало! – подумал он. – И что с вами делать?»

Ответ последовал незамедлительно и помимо его воли. Впереди, прямо перед ними начала притормаживать белая «волжанка», сзади подпирал «жигуленок», а вбок уйти было сложно – машины по второй полосе шли сплошным потоком.

– Мать вашу! – заорал водитель, отчаянно засигналил и вывернул влево. – Во, барбос! Не умеешь ездить, не садись!

Ему каким-то чудом удалось избежать столкновения с «волжанкой», втиснуться в поток и выскочить на соседнюю полосу, но «Волга» тут же начала набирать скорость и пытаться встроиться в ряд впереди такси.

– Ну, козел! – заорал водитель. – Ну, козлина!

Отец Василий судорожно соображал. Им определенно готовили небольшую аварию, так, чтобы создать повод вытащить пассажиров из машины. Он молча вынул из-за пазухи бумажник и выложил пять или шесть сотенных купюр на приборную панель.

– Уходи от них, друг, им авария нужна, – сказал он.

– Зачем? – не понял водитель.

– Страховку хотят получить, – криво усмехнулся священник. – Ты же дистанции не соблюдаешь.

– Какая, на хрен, дистанция! – начал водитель, но кинул взгляд на деньги, потом на священника, затем оглянулся назад на Ольгу и что-то понял. – Я вообще-то в такие дела не лезу, – начал он.

– Поздно, друг, – покачал головой отец Василий. – Уходи от них, я сказал.

– Ла-адно, – нерешительно произнес водитель и уже злее добавил: – Ты ж меня, гад, подставил!

Священник возражать не стал, тем более что водитель бить свою машину явно не хотел и уже начал бороться за существование. Он стремительно развернулся на первом же перекрестке, нырнул в какой-то проезд, проскочил по двору высокого, сталинской постройки здания и, выехав на соседнюю улицу, резко затормозил, собрал деньги с приборной панели и сунул их священнику.

– Давайте отсюда! – коротко распорядился он.

Отец Василий взял деньги и, не теряя времени, вытащил Ольгу из машины. Начал было голосовать, но то ли здесь нельзя было останавливаться, то ли водители торопились, но никто из них даже не притормозил.

Прошло несколько минут, и вдруг стоящая рядом Ольга дернула его за рукав.

– Смотрите, опять они! – громко прошептала она.

Отец Василий вгляделся. Действительно, на той стороне дороги притормаживали знакомые «Жигули» с теми самыми тремя мужиками с вокзала.

– Пошли! – схватил он жену за рукав и потащил ее туда же, откуда они выехали пять-шесть минут назад.

Они пересекли квартал, но теперь священнику везде чудились преследователи. Он внимательно и настороженно вглядывался в лица прохожих, старался запомнить расцветки и номера шныряющих по кварталу автомобилей, но людей и машин было так много, что он даже растерялся. Отец Василий давно уже не был в Москве, он отвык от того, что на каждом подъезде стоит кодовый замок, а люди проходят мимо, не только не здороваясь, но даже не обращая ни на кого внимания. Здесь все было по-другому.

Когда они вышли на перпендикулярную улицу, священник подумал было, что все закончилось – уж очень легко удалось им остановить машину, да и проехали первые несколько кварталов без проблем. Но тут Ольга тревожно затеребила мужа за рукав, и священник, оглянувшись, понял, что ничего еще не закончилось. Позади аккуратно шла уже знакомая «волжанка».

– Что будем делать? – еле слышно спросила Ольга.

– Давай-ка к станции метро, и побыстрее, – распорядился отец Василий, и водитель послушно повернул на втором перекрестке и прибавил ходу.

* * *

Они несколько раз пересаживались из поезда в поезд, переходили на Кольцевую и с Кольцевой, но лишь когда выбрались из-под земли в знакомом священнику районе и около часа проплутали по дворам девятиэтажек, отец Василий успокоился. Теперь он был уверен, что «хвоста» за ними нет.

Но тут планы его кардинально изменились. Он не знал, кто именно следил за ними, но нельзя было исключать, что эти люди работали на далекого, глубоко провинциального Ковалева. У него вполне могли быть в Москве связи. В конце концов, и проституток в центральные районы из Усть-Кудеяра поставляли, да и старые, еще парфеновские дела, которые наверняка прибрал к своим рукам Ковалев, оставались. В этой ситуации отец Василий рисковать не мог, да и не хотел.

– Съездим-ка мы сначала в Зеленоград, – сказал он жене. – Мне здесь одному будет проще, да и за тебя спокойнее.

Ольга хотела возразить, но, приглядевшись к мужу, смолчала, и часа через три они уже выходили из автобуса в Зеленограде.

* * *

Сказать, что ее родители удивились, было мало. Сказать, что обрадовались – тоже. Тем более что Ольгина беременность была, что называется, налицо. Будущие бабушка и дедушка ходили вокруг дочери периодически сужающимися кругами, стараясь прикоснуться, погладить, обнять. И отец Василий чувствовал себя среди всей этой семейной идиллии настолько лишним, что единственным его желанием было принять душ и умчаться куда подальше.

– Я знаю одну женщину, – щебетала Олина мама Маргарита Николаевна. – Так хорошо высчитывать умеет! Прям точно говорит, кто будет – мальчик или девочка.

– Как у тебя с питанием? – не замечая сидящего здесь же мужа, вопрошал Олин папа Игорь Олегович. – Может, вам денег подкинуть?

Эта семья не была богатой, какие там могут быть оклады у завлаба и старшего научного, особенно в наше время, но желание помочь дочери хоть чем-нибудь было слишком сильным.

Лишь к вечеру, когда первые эмоции улеглись, разговор пошел не только о ней и ее будущем ребенке, но и о нем. Игорь Олегович, аккуратно подбирая слова, расспрашивал зятя о работе, но ему с его строго научным мышлением было сложно привыкнуть к мысли, что главный человек в жизни его дочери живет не Познанием, но Верой. Маргарита Николаевна готовила пирог и в мужской разговор не встревала, а вот Ольга слушала во все уши, порой не умея выбрать, кого следует кинуться защищать – отца или мужа.

На самом деле этот выбор стоял перед ней с первого дня знакомства с будущим священником, а тогда еще семинаристом старших курсов Михаилом Шатуновым. Она-то знала, что, в отличие от нее и матери, отец никогда не согласится со своей зависимостью от кого бы то ни было – хоть и от господа бога. Слишком сильно в нем было мужское начало. И, наверное, будь Миша послабее, еще неизвестно, как сложились бы их отношения. Однако внутренней крепости Михаилу тоже было не занимать, так что папа после двух-трех пробных «уколов» отступил, признав безусловное право зятя определять дальнейшую Ольгину жизнь.

Им постелили в большой комнате на диване, но отец Василий, промаявшись без сна до трех утра, все-таки поднялся и, коротко переговорив с Ольгой на кухне, легко перекусил и начал собираться.

– Куда же вы, Миша? – вышла из спальни, встревоженно кутаясь в халат, Маргарита Николаевна.

– К сожалению, дела, – ответил зять.

– Посреди ночи?! – охнула теща. – Отоспитесь лучше с дороги, а с утра можно и дела свои делать. Оленька, хоть ты своему мужу скажи.

Но Ольга стояла, прислонившись щекой к дверному косяку прихожей, и молчала.

* * *

Только сев на электричку, отец Василий ощутил себя сильным, уверенным и свободным. Но рисковать впустую он не хотел, теперь он понимал, как неосторожно поступил, приехав прямо на Казанский. По-хорошему следовало сойти за одну-две станции до Москвы и добираться в столицу на попутке. Да и переодеться не мешало бы – он в своей рясе выделялся из толпы, как самолет посреди автострады. На этот раз он поступит по-другому.

Отец Василий сошел с электрички за три остановки до Ленинградского вокзала, здесь же взял такси и назвал адрес патриархии – единственного места, где ему ничего не грозило, а могли и помочь. Едва ступив на знакомую мостовую, он понял, что уже находится в безопасности, – выделить его среди снующих туда-сюда крупных бородатых мужчин в черном для любого чужака было практически непосильной задачей.

Священник долго искал нужный ему кабинет, но, когда вошел, сердце его запрыгало от радости – прямо перед ним стоял Колька, ныне отец Виталий!

– А Сенцову так и скажи, – громыхал бесподобным бархатным баритоном Колька. – В патриархии думают иначе.

– Ну, здравствуй, отец Виталий, – улыбнулся отец Василий.

– Мишаня? – остолбенел Колька. – Ты?!

* * *

Колька сразу же потащил его во двор, опасливо поглядывая по сторонам, и лишь спустя полчаса, прогулявшись под синим московским небом, немного успокоился и снова стал самим собой. Они долго делились воспоминаниями, причем верный себе Колька настолько точно пародировал участников оставшихся в их общем далеком прошлом событий, что отец Василий захлебывался хохотом и чувствовал себя так, словно скинул с плеч добрый десяток лет.

– У тебя ксерокс есть? – поинтересовался он, когда эмоции перестали хлестать через край.

– Конечно. Цветной, как полагается. Если тебе чего переснять надо, никаких проблем.

– Надо, Коля, ох как надо, – вздохнул отец Василий. – Неприятности у меня.

– Этого следовало ожидать, – с пониманием кивнул Колька. – С местной властью ссориться нельзя – сам знаешь, власть, она от бога дадена.

– Нам в наказание, – неудачно пошутил отец Василий.

– Нам в поучение, – поправил его Колька.

– И еще… – отец Василий напрягся. – Оригинал-то я заберу, а вот копию мне бы в надежном месте сохранить. У тебя можно?

Колька почти не артачился. Он всегда умел четко проводить ясную линию между тем, что хочется ему, и тем, что необходимо другим, и уже этим выгодно отличался от остальных сокурсников – в чужие дела не лез, но, если нужно, помогал. Поэтому он просто провел отца Василия в свой кабинет, и за обеденный перерыв они целиком отксерили всю ковалевскую канцелярскую книгу, с немыслимым в Усть-Кудеяре, почти типографским, качеством.

Колька вообще держался молодцом и только под конец не выдержал и спросил:

– На кого же ты приход оставил?

– На диакона, – честно ответил отец Василий.

– Стуканет, – осуждающе покачал головой Колька. – Помяни мое слово, Мишаня. Обязательно стуканет!

– Не должен, – возразил отец Василий. – Ему ведь тоже на Покров надобно к матушке в деревню съездить.

Колька зажмурился от притворного ужаса. Такого разгильдяйства он, сидя здесь, в самом сердце русской православной церкви, и представить себе не мог.

* * *

Поначалу отец Василий хотел ехать прямо в МВД. Но, посидев и послушав насквозь пропитанного информацией о столичных интригах товарища, решение переменил. Не всегда прямая дорога самая короткая, иногда лучше зайти с «черного хода». И, похоже, в его случае дело обстояло именно так.

Он позвонил своему прежнему начальнику, неплохо проявившему себя как руководитель самых различных спецподразделений и потому поднявшемуся в минувшее смутное время достаточно высоко. Понятно, что, когда появился специфический спрос на подобного рода специалистов, Дмитрий Александрович со свойственной ему тщательностью рассмотрел новые возможности, вежливо отклонил предложения из МВД и ФСБ и устроился в нешумную, но, как говорят, весьма результативную контору. Теперь он, внимательно выслушав бывшего подчиненного, объяснил, как найти его офис, и предложил подойти чуть позже, часам к восьми вечера.

– Для тебя это не в тягость, сумеешь к восьми? – вежливо поинтересовался он. – Пропуск я закажу.

Священник посмотрел на часы и, прикинув, что осталось ждать от силы часа четыре плюс час на дорогу, согласился.

* * *

Отец Василий покинул патриархию в 18.30. Ковалевский журнал был плотно притянут к животу широким кожаным ремнем и скрыт черной просторной рясой. Выйдя из метро, священник оказался в совершенно незнакомом ему районе, хаотично застроенном новыми домами вперемешку с высокооконными, с колоннами и пилястрами, «сталинками». Где-то здесь и находилась контора Дмитрия Александровича.

Отец Василий, как и было ему сказано, миновал четыре новостройки, пересек находящийся справа квартал наискосок и, уже подходя к нужному месту, заметил, что за ним наблюдают. Двое мужчин курили возле телефонной будки, тактично посматривая на священника, но никаких телодвижений не совершали. «Дмитрия Александровича люди, – подумал священник. – Точно его. Контора серьезная».

Он прошел мимо наблюдателей, нырнул в длинный проходной двор и пошел вдоль обшарпанных стен. Эти дома явно шли под снос, самое бандитское место, но священника это только радовало. По крайней мере лишних людей не окажется – или враг, или друг.

Едва он пересек последний из описанных Дмитрием Александровичем дворов, из черного проема подъезда вышел невысокий крепкий человек и направился прямо навстречу священнику. Он выглядел таким собранным, таким некрикливо точным в своих движениях, что отец Василий почувствовал – это свой. Надо не один час провести в спортзале, чтобы в движениях появилась эта собранность и эта точность. Никто из вальяжных, развязных братков не мог иметь этой экономной точности походки.

Отец Василий невольно улыбнулся, и в следующий миг крепыш вытащил из-под куртки пистолет с длинным цилиндрическим глушителем и выстрелил в священника – один раз, второй, третий.

Звука почти не было слышно, но отца Василия откинуло к стене так, словно он получил под дых бревном. У священника поплыло в глазах, и он понял, что уже лежит на боку, а крепыш стоит над ним и готовится сделать последний, контрольный, выстрел.

Он ударил крепыша ногой, как лежал, снизу. Отец Василий даже не был уверен, что попадет – ни ног, ни рук он в этот миг не чувствовал. Древний, как созданный господом богом мир, инстинкт самосохранения сделал все за него.

Крепыш исчез из поля зрения, отец Василий тяжело перевернулся на живот и, поднявшись на четвереньки, пополз прочь через пропитанный запахом извести и цемента строительный мусор, пластиковые бутылки и битое стекло.

* * *

Только через бесконечно долгие пятнадцать или двадцать метров отец Василий отважился остановиться и, задрав рясу, вытащить пробитый в трех местах журнал. Все три пули были здесь. Они застряли в последней, ближайшей к телу обложке, лишь слегка надорвав ее. Если бы не снижающий выходную скорость пули глушитель, священник был бы уже трупом. А так на голом животе лишь отчетливо багровели три округлых кровоподтека.

Где-то за стенкой послышался топот, и отец Василий вскочил, сунул журнал на прежнее место и побежал прочь.

– Слева обходи! – услышал он четкое распоряжение, на бегу осмотрелся, но никого не увидел.

Священник резко прибавил ходу, и, наверное, только поэтому стрелявший промахнулся. Отец Василий заметил боковым зрением мелькнувшую темную фигуру, но отсечь своей жертве путь к бегству человек уже опоздал.

Никогда в жизни отец Василий так не бегал! В один прием он перемахивал через груды гнилых досок и каким-то шестым чувством находил единственно возможный проход среди хаотически расположенных завалов из битого красного кирпича и пластов отвалившейся штукатурки. Его то нагоняли, то теряли из виду; один раз он услышал за спиной выстрелы.

Когда священник пересек весь квартал с его заваленными мусором незнакомыми дворами и пустыми, уже подготовленными к строительству площадками, сердце совсем зашкаливало. Он вылетел на дорогу, боковым зрением отметил, как несется ему наперерез белый автомобиль обтекаемой формы, но контора Дмитрия Александровича была уже вот она, совсем рядом, и едва стало ясно, что он успевает, автомобиль резко развернулся и через доли секунды скрылся за поворотом – с этой «фирмой» киллеры были явно знакомы и встречаться с ее работниками не хотели.

Он остановился лишь тогда, когда протянул документы молодому охраннику.

– Михаил Иванович Шатунов? – переспросил парень, похоже, ничуть не удивившись запыхавшемуся, испачканному в мелу и пакле священнику. – Проходите, вас ждут. Кабинет номер сто четыре.

«Ну и слава богу! – мысленно сказал священник. – Не все же мне обломы. Видит бог, я заслужил того, чтобы меня хоть где-то ждали нормальные люди!»

* * *

Дмитрий Александрович сразу все понял.

– Не ранены? – быстро поинтересовался он и, получив отрицательный ответ, предложил на выбор щетку, чтобы почистить рясу, или кресло, чтобы сразу приступить к делу. Священник выбрал кресло.

Он начал рассказывать все и с самого начала. Старый опытный спецназовец не пытался ни прервать, ни поправить. И только когда отец Василий упомянул фамилии Копылова и Ковалева, глаза Дмитрия Александровича засверкали живым, острым интересом. Он вставал, прохаживался по кабинету, снова садился и слушал, слушал и слушал.

– Вот этот журнал, – вытащил из-под рясы главную, немного растрепанную улику отец Василий и положил ее на стол.

– Вы снимали копию? – сразу понял Дмитрий Александрович, едва лишь кинул взгляд на вскрытый корешок и криво закрепленные скобы.

Отец Василий кивнул.

– Правильно сделали, – похвалил его Дмитрий Александрович. – Не дойди вы сегодня до меня, и Ковалев остался бы безнаказанным.

– Меня не это беспокоит, – покачал головой священник и пояснил: – Не безнаказанность его.

– А что тогда? – удивился Дмитрий Александрович.

– Понимаете, когда человека приходится наказывать, это всегда слишком поздно, – попытался объяснить свою позицию отец Василий. – Важно остановить человека до того, как он успеет натворить непоправимых вещей.

– Но с Ковалевым ведь так не получилось? – приподнял бровь Дмитрий Александрович.

– А Ковалева важно просто остановить. И это главное.

– Вы сможете пожить в Москве некоторое время? – поинтересовался Дмитрий Александрович, с интересом листая журнал. – Возможно, понадобятся ваши показания.

– Знаете, я не против дачи показаний, – вздохнул священник. – Но у меня прихожане. Вы должны понять. И потом, я дал обещание и к Покрову обязательно должен вернуться.

– Но ведь до Покрова еще три дня? – проявил осведомленность бывший командир спецназа.

– Боюсь, что уже два, – посмотрел на часы отец Василий. – Так что, извините. Что смог, я сделал.

– Огромное вам спасибо, – с чувством поблагодарил священника Дмитрий Александрович. – Огромное…

* * *

Священника по его просьбе отвезли в служебном «Форде» на одну из отдаленных от Москвы железнодорожных станций, и до тех пор, пока отец Василий не поднялся в вагон и не занял свое купе, а поезд не тронулся и не набрал скорость, четыре крепко сбитых бойца контролировали весь небольшой, засыпанный крупным щебнем, станционный перрон.

Он смотрел в вагонное окно и видел, как бегут мимо фонари, как возникают словно из небытия и снова пропадают звенящие, как на пожаре, переезды, как все дальше и дальше уносится прочь от него столь притягательная и опасная одновременно Первопрестольная.

Он твердо знал, что испытания еще не закончились. На то, чтобы прижать Ковалеву хвост, понадобится время. Даже опытный в таких делах Дмитрий Александрович не всесилен, и не сам он будет решать судьбу милиционера-оборотня, нет. Будет череда встреч и договоренностей, будут консультации и опасения, в конце которых решение созреет, и огромная машина МВД начнет свое медленное вращение, порой позволяя уходить от наказания самым расторопным бандитам и ломая хребты нерасторопным, пусть даже их вина и меньше. Таковы законы этой жизни, и именно поэтому таковы законы этой системы.

То, что Ольга теперь живет у родителей, а не с ним, ничуть не смущало и не пугало отца Василия. В конце концов, так надо, да и сколько можно дрожать, что вот еще один опасный судьбоносный поворот, и маленькая жизнь, набирающая силы под Олюшкиным сердцем, решит, что с нее хватит, и лучше уж не появляться на свет, чем жить в таком мире. Этого отец Василий допустить не мог, он готов был перенести что угодно, лишь бы никогда его посвященная господу жизнь не ставила перед ним таких проблем.

Он лежал и думал об Ольге, о себе, о Дмитрии Александровиче и, как ни странно, о Ковалеве. Он не желал ему зла, но искренне считал, что, пока главный милиционер не решится оставить грехи, не только его жизнь, но и будущее его бессмертной, нетленной души в серьезной опасности. Но как докричаться до Павла Александровича, священник не знал.

* * *

Дверь купе задергали, и священник проснулся.

– Откройте, транспортная милиция, – донеслось снаружи.

Отец Василий привстал и опустил защелку. Дверь со скрежетом открылась, и на пороге выросли две рослые фигуры в форме.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровался один. – Старший лейтенант Сергеев. Предъявите, пожалуйста, ваши документы.

Отец Василий полез за пазуху и вытащил паспорт. Милиционер взял документ в руки, тщательно сверил фотографию на соответствие внешности, внимательно прочитал вписанный в штамп о прописке текст и переглянулся со своим напарником.

– Что везем? – поинтересовался тот.

– Да, в общем, уже ничего, – с облегчением улыбнулся ему священник.

– Предъявите ваш багаж, пожалуйста, – попросил милиционер.

– Я же вам сказал, нет у меня багажа, – еще раз улыбнулся отец Василий. – Мне до дому-то полсуток ехать осталось, так зачем же мне багаж?

Милиционеры еще раз переглянулись, и старший лейтенант положил паспорт священника в нагрудный карман.

– Пройдемте с нами, – предложил он.

– Зачем? – насторожился отец Василий. Он был уверен, что его приключения закончились как раз в тот момент, когда киллеры увидели, что он входит в «контору» Дмитрия Александровича. Если они, конечно, не полные придурки. Да и предположить, что к розыскам беглого попа подключили транспортную милицию, было бы уже слишком. Явный перебор.

– Это не займет много времени, – уклончиво ответил офицер.

Священник вздохнул и подчинился.

Они пошли вдоль вагона, и отец Василий отметил, что в то время, как офицер шел впереди него, его напарник пристроился сзади. Это ему не нравилось, хотя он и понимал, что таковы требования служебной «техники безопасности», и, вези он наркотики или оружие… Но он был чист.

Его провели в здание вокзала, свернули направо, и вскоре священник сидел за столом небольшого, скупо обставленного кабинета: стол, три стула, телефон, карта на стене, сейф.

Дверь открылась, и на пороге появился рослый капитан.

– Этот? – спросил его «транспортник».

– Этот, – кивнул милиционер. – Спасибо, Вадим.

– Тогда забирай, – хмыкнул «транспортник».

– Подождите! Что значит забирай?! – возмутился отец Василий. – У меня поезд вот-вот отойдет!

– Никуда ваш поезд не денется, Михаил Иванович, – улыбнулся «гость». – Ответите на наши вопросы – и езжайте себе на здоровье. Я вас лично в вагон посажу, в мягкий.

«Транспортники» заржали. Видимо, у них с «мягким вагоном» ассоциировалось что-то свое, о чем не говорят вслух, тем более при задержанных.

* * *

Трое милиционеров провели священника по служебному коридору и, аккуратно страхуя со всех сторон, усадили в клетку в задней части «уазика». «Опять! – горестно вздохнул отец Василий. – Как вы меня все достали!» Он уже не знал, смеяться ему или плакать над этой длинной чередой сплошных недоразумений.

Машина бодро рванула с места, и священник уперся руками в стенки, чтобы не так кидало на кочках. Объяснений тому, что его задержали, было немного, и наиболее вероятным казалось то, что Ковалев не прислушался к мнению главы администрации Усть-Кудеярского района и объявил-таки отца Василия в розыск. В перспективе это грозило Павлу Александровичу огромными неприятностями. Ясно как день, что ни «область», ни собственное милицейское начальство таких закидонов Ковалеву не простит. Никто не захочет ссориться с патриархией.

Правда, оставалась возможность и для худшего варианта. Например, если черт дернет Ковалева подсунуть в храм пистолет, пару гранат или, к примеру, с полкило анаши. Тогда неприятности грозят и священнику. Впрочем, доказать, что нечто противозаконное принадлежит именно отцу Василию, крайне сложно – отпечатков своих он ни на чем предосудительном не оставлял, а с поличным его никто не брал. И все равно такой расклад был намного хуже. Отец Василий чувствовал, что в патриархии порядком устали ждать из Усть-Кудеяра очередной порции плохих вестей и в подобном случае могли отреагировать неадекватно… или адекватно? Священник понял, что запутался. Наверное, он и сам не стал бы верить человеку, пришедшему служить богу, а теперь мечущемуся между бандитами и ментами.

Машину начало трясти, и отец Василий выглянул в зарешеченное окошко. Они ехали по какой-то окраине, мимо темных от старости и пятнистых от сырости домов. Видимо, здание районного отделения УВД, как это бывает в крупных городах, находилось где-то на выселках. «Постой! – подумал он. – При чем здесь крупные города? Станция-то мизерная!» И от этой мысли по спине пробежал неприятный холодок.

«Уазик» вырвался на асфальт, резко прибавил ходу, и отец Василий увидел, что теперь по бокам дороги сплошняком пошли густые заросли то ли вяза, то ли американского клена. Здесь недавно выпал снег, по крайней мере на недоступных солнцу откосах белели обширные пятна. Но чего здесь определенно не было, так это отделения милиции.

«Неужели в другой город везут? – подумал он. – Да вряд ли. С чего бы это транспортная милиция иногородней помогала? Своим-то – одно дело, под одним начальством ходят, но чтобы сдать задержанного чужим?» Он про такое никогда не слышал.

* * *

Машина свернула на проселок, и через пятнадцать минут прыганья по замерзшим колдобинам «УАЗ» встал в какой-то ложбине, а милиционеры захлопали дверцами и вышли.

– Давай, дорогой, выходи! – засмеялся один, и отец Василий аккуратно спрыгнул на покрытую инеем траву.

По небу медленно плыли темные снеговые тучи, а иней простирался по всему дну и южной стороне ложбины. Где-то неподалеку надрывно кричали вороны, а в самом конце ложбины угадывался темный, видимо, хвойный лесок.

– Пошли! – властно распорядился угристый, уже начавший седеть милиционер.

Отец Василий распрямил плечи и потянулся. В морозном воздухе отчетливо слышался запах реки или, может быть, пруда. Еще в машине священник ясно осознал, что ничего хорошего его не ждет. Но странное безразличие к собственной судьбе охватило его. То ли потому, что, отдав главную улику в нужные руки, он уже не чувствовал себя по-настоящему уязвимым, то ли просто потому, что устал. Смертельно устал, в самом прямом смысле этого слова.

– Серый, ты намордник-то взял? – спросил кто-то за его спиной.

– А то! – засмеялся молодой парень и помотал в воздухе какой-то сумкой. – Лишь бы не обблевался, как тот, в прошлый раз.

Милиционеры засмеялись.

– Хватит ржать! – оборвал седой. – Работать начинайте.

Отец Василий глянул в небо и почему-то подумал, что теперь ему точно не выбраться, но никаких эмоций по этому поводу не испытал, так, словно его это и не касалось.

– Давай, поп, – распорядился молодой милиционер. Кажется, его назвали «Серый». – Становись в позицию.

Отец Василий недоуменно посмотрел на парня.

– На колени, я сказал! – с неудовольствием рявкнул Серый, подскочил и подбил священника под ноги.

Отец Василий неловко повалился на бок, но его подхватили и поставили, как и требовал Серый, на колени.

– Браслеты! – потребовал Серый, и заведенные за спину кисти священника охватили жесткие металлические полукольца наручников.

Отец Василий поморщился. В голове пронеслась невнятная мысль, какое-то сожаление.

– Доставай! – распорядился Серый, и второй расстегнул зеленую матерчатую сумку и достал армейский противогаз. Что-то об этом отец Василий слышал.

Противогаз быстро натянули ему на голову, и, когда он вдохнул, точнее, попытался вдохнуть, резиновая маска плотно притянулась к лицу – впускающий воздух клапан был закрыт. Он выдохнул, и часть воздуха со свистом вышла из-под резины. Некоторое время он просто ждал, но желание вдохнуть полной грудью, сначала неясное, необязательное, постоянно росло, и наступил миг, когда он понял, что, если не вдохнет, с легкими случится что-то непоправимое!

– Пошло дело! – засмеялись рядом.

Священник задергался всем телом, пытаясь избавиться от этого тягостного состояния, но оно росло и росло, заполняя мерзкой тянущей болью жаждущие воздуха легкие. Он рванулся к земле, чтобы, зацепившись за нее, содрать с себя это, но парни держали его слишком крепко.

– Не хватит? – громко спросил кто-то над самым ухом.

«Хватит! Хватит!» – хотел заорать священник, но орать было нечем – весь воздух давно уже вышел, просочившись наружу между кожей головы и резиной, а вдохнуть его назад уже не получалось, маска лишь еще плотнее прилипала к лицу.

И лишь через целую вечность непереносимых мучений, когда сознание начало отступать шумными, горячими волнами, кто-то что-то крикнул, и маска слетела с лица.

Воздух входил в слипшиеся легкие с надрывным свистом.

– Нормально, – прокомментировали сбоку. – Дозрел.

По примятой бороде отца Василия беспрерывно текли слюни, а в глазах плавали болезненные синие круги.

– Ну что, поп, говорить будем? – наклонился над ним седой.

– Что вы… хотите знать?..

– Где бумаги?

– Какие?

– Не придуривайся. Сам знаешь, какие. Где бумаги, которые тебе Фрол передал?

Отец Василий и не знал, что того мужика звали Фролом.

– Отдал я их, – обессиленно признался он.

– То, что ты отдал, мы знаем! – оборвал его седой. – Где остальное?

– Больше ничего не было, – сказал отец Василий и повис на руках палачей.

– Не свисти.

Священник вдруг подумал, что они могут иметь в виду те ксерокопии, что он оставил у Кольки. Но откуда им об этом знать? Об этом никому не известно. Даже Дмитрий Александрович не знает, где именно он оставил копию!

– Я второй раз свои вопросы не повторяю, – сообщил ему седой и привстал. – Серый! Серый, бля! Где тебя носит?! Продолжай!

Снова подошел Серый, и, как только отец Василий попытался крикнуть, что скажет, где бумаги, что с него хватит, ему снова натянули плотную резиновую маску противогаза.

На этот раз все наступило раньше и длилось дольше. Священник давно уже переступил порог крайнего ужаса и отчаяния, а это все длилось и длилось.

Когда именно с него сорвали маску, отец Василий не помнил – он пропустил этот миг и начал осознавать себя уже лежа на сырой, холодной траве.

– Гля, как ему захорошело! – весело смеялся кто-то неразличимый. Почерневшее небо не позволяло увидеть, кто.

– Понравилось, наверное! – задорно поддержал его знакомый голос. Кажется, это был Серый.

– Я еще раз тебя спрашиваю, – навис над священником седой. – Где бумаги?

Отец Василий пытался собрать свою волю в кулак, но сознание плавало, и ему даже не удавалось сфокусировать зрение.

– Где бумаги?! – заорал седой. – Где они?! Колись, падла!!!

Отец Василий попытался спросить или сказать, но язык не слушался.

– В намордник его! – зарычал седой и вскочил. – Держи его там, пока не поумнеет! Понял?!

Серый что-то промямлил в ответ, но отцу Василию было не до того, на него снова напяливали тугую резиновую маску.

* * *

Он давно уже не помнил, сколько раз это повторилось. И почти каждый раз, когда ему снова удавалось вдохнуть кислорода, он был готов рассказать все, что знал! Но сознание постоянно уплывало, и священнику было даже трудно понять, о чем именно его спрашивают, чего от него хотят.

И только когда седой, озверевший от молчания стоящего на коленях придурка в рясе, начал бить его ногами, священник вспомнил, что им нужны ковалевские бумаги. Но в этот момент ему было все равно. Смерть уже стояла рядом и просто ждала подходящего момента, чтобы перерезать соединяющую душу с телом бесплотную, но теперь ясно ощущавшуюся священником пуповину.

– Он ничего не скажет, – произнес кто-то.

– Должен сказать! – возразили рядом.

– Не-е, не скажет, кончать его надо, вот что.

Над головой священника обиженно засопели.

– А вдруг он не все отдал? – Похоже, лежащего ничком священника за живого не держали.

«Списали», – подумал он.

Послышался звук двигателя, и отец Василий подумал, что если его прямо сейчас не переедут, значит повезут дальше, а он очень, очень устал.

– Лось?! – удивленно воскликнул Серый.

– Не может быть! – выдохнул седой. – Чего ему надо?!

– Совсем оборзел! Я говорил, его сразу надо было кончать! – возбужденно пискнул кто-то, кого отец Василий не видел.

«А при чем здесь Лось? – промелькнула причудливой формы странная мысль. – Он же был в Усть-Кудеяре. Но он не наш, не кудеярский».

Захлопали дверцы.

– Все, граждане оперативники! – рявкнули неподалеку. – Лапы вверх! Кто дернется, пожалеет!

– Ты что, совсем оборзел, Лосяра?! – с вызовом спросил седой.

Отец Василий поднял голову. Возле огромной черной машины, вплотную приткнувшейся к милицейскому «УАЗу», стояли несколько человек в спортивных костюмах и с короткоствольными автоматами в руках. А чуть сбоку и впрямь стоял сам Лось!

– Я сказал вам, лапы вверх! – крикнул он. – Третий раз повторять не буду! Быстро!

Милиционеры переглянулись и медленно подняли руки.

– Всем сесть! – скомандовал Лось. – Я сказал, всем сесть!

Милиционеры послушно попадали на землю.

– Бочок, тащи сюда священника, – уже спокойнее распорядился бандит, к отцу Василию подбежали, разомкнули наручники и потащили к джипу.

«Что он здесь делает? – не мог понять отец Василий. – И не за мной ли он пришел? А как узнал, что я здесь? Или это случайность?»

– Чего они от тебя хотели? – поинтересовался Лось.

– Компромат на Ковалева, – сглотнул священник.

– Отдал?

– Не им.

– Это хорошо, – бандит прошелся взад-вперед и снова остановился возле отца Василия. – Поквитаться не хочешь?

Священник отрицательно мотнул головой.

– Ну, как знаешь, – усмехнулся Лось. – А то им недолго… осталось. Мог бы расспросить граждан оперативников, отчего они такие оперативные заделались. Неужто не хочешь?

Отец Василий хотел было отказаться, но подумал, что это неплохая мысль. Вот только что он здесь все-таки делает? И почему его заинтересовала судьба какого-то попа?

– Я добро помню, – словно отвечая на его вопрос, тихо произнес Лось. – Не то что эти козлы! – Он снова повернулся к сидящим на вытоптанной, примороженной траве милиционерам. – А я ведь тебя, Серый, шесть лет с руки кормил! Не забыл? Я тебя спрашиваю!

– Не забыл, – уныло отозвался Серый.

– А ты меня сдал!

Серый угнетенно молчал.

– А с тобой, гражданин начальник, у меня вообще особый разговор, – подошел к седому Лось. – Чего рожу воротишь? – И вдруг взорвался и пнул седого в бок. – Ты кого, гнида, из себя строишь?!

Здесь явно происходили какие-то свои разборки по старым счетам. Отец Василий усиленно массировал кисти и время от времени вращал головой. Когда его били ногами, в шее что-то хрустнуло, и он пытался понять, насколько это серьезно.

– Слушай, поп, – повернулся к нему Лось. – Я с этими козлами сейчас разбираться буду. Если чего надо, скажи. Я из них все вытащу!

Кто-то истошно закричал. Отец Василий вгляделся. Там, в копошащейся куче тел, кого били, а кому уже натягивали только что снятый со священника противогаз. И снова раздался жуткий, нечеловеческий крик.

– Заткните его! – с неудовольствием крикнул через плечо Лось и снова повернулся к отцу Василию. – Ну что, поп, надумал?

– Нет! – замотал головой из стороны в сторону священник и вдруг задумался – в этом предложении был смысл. – А кто меня «заказал», узнать можно?

– Правильно мыслишь, – кивнул бандит. – Такие вещи знать надо!

Он отошел, вполголоса переговорил со своими и снова вернулся, но отец Василий уже пожалел о своей просьбе – очень уж безжалостно обращались эти твари с живыми людьми.

– Хватит, Лось, – попросил он. – Хватит. Я уже ничего от них не хочу! Отпусти их!

– Невозможно, – цокнул языком бандит. – Они не только тебе должны.

– Так тоже нельзя! – убежденно сказал священник. – Нельзя опускаться до их уровня.

– Это тебе нельзя, – с какой-то странной улыбкой ответил бандит. – А мне – ничего, нормально. Самое то.

– Лось, – подошел к своему главарю один из палачей. – Седой говорит, попа Ершов заказал.

«Быстро же он раскололся!» – с облегчением вздохнул священник. По крайней мере, больше из-за него никого пытать не будут.

– А-а, Ершо-ов, – протяжно произнес Лось. – Вот видишь, поп, у тебя да у меня одни и те же враги.

– Нет у меня врагов, – покачал головой священник. – Заблудшие, несчастные души есть, а врагов нет.

– Тебе виднее, – усмехнулся Лось. – Как хочешь, так и думай, – и неожиданно предложил: – А хочешь познакомиться с ним поближе?

– С Ершовым?

– С ним, родимым.

– А кто он?

Лось опять усмехнулся, криво и недобро, но промолчал.

– Слышь, Лось, – напомнил о себе подошедший бандит. – А насчет тебя они все в отказную кинулись.

– Ну еще бы! – приподнялся Лось. – Знают, суки, чем это для них пахнет! Ладно, пошли, я сам с ними поговорю.

Они двинулись к месту допроса. Отец Василий тяжело поднялся и двинулся вслед.

– Не надо, Лось, – тихо попросил он. – Оставь их в покое.

Бандит резко развернулся и схватил священника за грудки.

– А меня кто в покое оставит?! – злобно прошипел он. – Я не беспредельщик, но, когда моих людей убивают, я этого не прощаю! – И, внезапно ослабив хватку, со странным выражением лица добавил: – Мне, может, и жить осталось всего ничего, и я уж постараюсь…

Он не договорил. Бросил священника, быстро направился к месту «допроса» и вдруг снова остановился и повернулся к отцу Василию.

– Ты хотел знать, кто такой Ершов?

Священник после некоторой паузы кивнул.

– Начальник отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, вот кто. Главный мой подельник… был.

– А зачем ему моя смерть? – тихо спросил священник.

– Я не знаю, – пожал плечами Лось. – Он за деньги работает. Ему тоже заказал тебя кто-то, наверное.

Священник задумался. Выстраивалась какая-то странная, дикая своей непомерной длиной цепь: транспортная милиция, затем эти… Но за ними, оказывается стоит Ершов, а за Ершовым еще кто-то. Он не представлял себе, сколько нужно заплатить, чтобы все это пришло в движение и его сняли прямо с поезда и притащили сюда. Он не верил, что все это мог затеять Ковалев – руки коротки, нет такой власти и денег у начальника милиции заштатного городка! А других врагов у отца Василия вроде бы нет.

Лось переговорил со своими «работниками», спросил о чем-то у окровавленного, поминутно теряющего сознание седого, подозвал двоих своих и направился к машине.

– Поехали! – кивнул он отцу Василию. – Познакомишься с Ершовым, я как раз к нему еду.

– А они? – посмотрел на избитых милиционеров священник.

– Это не твоя забота, поп, – покачал головой Лось. – Они знали, на что подписываются, когда бабки мои брали.

* * *

Отец Василий сел в машину к Лосю, а двое бойцов, которых взял с собой главный местный бандит, повели второй джип. Некоторое время священник оглядывался, пытаясь предугадать судьбу оставленных на примятой траве милиционеров, но вскоре ложбина исчезла из виду, а они выехали на трассу.

– Что, менты покоя не дают? – серьезно поинтересовался Лось.

– Да, – честно признался священник. – Все-таки они люди, божьи создания.

– Все мы люди, – спокойно парировал бандит и достал сигарету. – Ты, поп, я вижу, слишком всерьез к своей профессии относишься.

– А как же иначе? – развел руками отец Василий. – Кем бы я был, если бы прихожанам говорил одно, а делал другое?

– Нормальным человеком, – серьезно ответил бандит. – Как все.

– Ты сам-то веришь в то, что говоришь? – спросил священник. – Сам ты так поступаешь?

– Я не нормальный, – затянулся сигаретным дымом Лось. – Мне нужно все и сразу. – И ада не боишься?

– Нет никакого ада, – криво усмехнулся Лось. – Сказки это для слабаков. А я сильный. Я все себе делаю сам.

– Ты и волоса на своей голове седым не сделаешь, – цокнул священник. – Я уж не говорю про последний час. Разве можешь ты управлять своим рождением или смертью?

– Рождением – нет, а смерть моя не за горами. Сегодня же и преставлюсь.

Отец Василий оторопел. Бандит сказал это с такой глубокой уверенностью, словно и впрямь знал час погибели своего тела и даже управлял им.

– Богохульствуешь, – укоризненно покачал он головой.

– Нет. Просто знаю, – бандит снова затянулся и с силой загасил окурок в пепельнице. – Охота на меня уже объявлена, легавые рвутся в бой, а я им сегодня еще и повод дам.

– Зачем? – похолодел священник. Повод в такой ситуации означал одно: Лось хочет совершить еще одно, судя по тону, наверняка неординарное преступление.

– Я же тебе сказал, поп, что в своей жизни все делаю сам. И уж тем более свою смерть. Будь спок, я уйду красиво!

Священник даже поежился, такой непомерной, такой ледяной гордыней повеяло от бандита.

– Ты не бойся! – почувствовав настроение священника, засмеялся Лось. – Невиновные не пострадают! Но кое-кому придется язычок развязать! А то они все такие чистенькие! На конференциях выступают! Подрастающее поколение учат! А сами… – Лось махнул рукой. – А-а! Мусор он и есть мусор!

– Я думаю, ты не прав, – твердо возразил священник. – Я в этой системе очень многих знаю – честные, порядочные люди, ты всех по Ковалеву не равняй!

– Просто, поп, ты их жизнь с одной стороны видишь, а я с другой, – сказал бандит. – И твоя сторона светлая, а моя… вся остальная. Но кто на мою сторону не заглядывал, не имеет права сказать, что знает жизнь и людей. Ты не видел, поп, как они грабят, убивают и насилуют, а я видел – сам с ними вместе это делал, на пару. Так что ты, поп, за свою половину жизни отвечай, а я за свою отвечу.

Отец Василий прочистил горло. Конечно же, он видел ту, обратную сторону жизни, от этого и ушел в церковь.

– Знаешь, в чем ты не прав, Лось? – тихо спросил он.

– В чем?

– Ты знаешь, что в людях есть и светлая сторона, но тебе удобнее о ней не помнить. Так тебе проще. Потому что тогда ты сам не выглядишь таким… тем… – он не знал, как это сказать помягче.

– Договаривай, поп, договаривай, – усмехнулся Лось.

– Таким подонком, – выдохнул трудное слово отец Василий.

– Наверное, – неожиданно легко согласился Лось. – Но таким уж меня создал твой бог.

Отец Василий хотел возразить, но Лось резко вывернул руль, и они въехали в тихую, зеленую улочку, застроенную аккуратными коттеджами, один другого краше, и священник понял – приехали!

* * *

Бойцы быстро вышли из машины, один деловито зацепил длинным металлическим крюком гроздь проводов, тянущуюся из-за железного забора к ближайшему столбу, и рванул ее вниз. «Сигнализация и телефон!» – догадался священник. Второй боец сбил милицейской дубинкой камеру наблюдения над дверями, перемахнул через забор, и через считанные секунды они вместе со своим предводителем входили во двор. Священник нерешительно вышел из машины, он не знал, как поступить правильно.

– Чего ждешь?! – выглянул из-за железной двери Лось. – Самое интересное пропустишь!

Отец Василий вздохнул и вошел следом.

Бойцы знали, что делают. Священник даже подумал, что они уже были здесь, и не раз – уж очень уверенно парни держались. Один разбил стекло и сунул руку сквозь прутья обнажившейся решетки, и вскоре все трое пропали внутри.

– Коля! – раздался истошный женский крик. – Коля-а!!!

Священник кинулся в дом.

Один из бандитов сидел сверху на уложенной лицом вниз женщине и деловито застегивал на заведенных за спину кистях «браслеты», а второй уже тащил из выходящей в просторный холл комнаты упирающегося немолодого мужчину в халате.

– Привет, Ерш! – весело поздоровался Лось. – Долго же ты от меня бегал!

– Зачем ты пришел? – с надрывом спросил мужчина.

– Не за чем, а за кем, – поправил его Лось. – За тобой, гнида, за тобой.

– Что тебе надо?!

– Кровушки твоей испить хочу напоследок, – криво усмехнулся Лось. – Не возражаешь?

– Тебе сваливать надо, а не права качать, – сглотнул мужчина.

– Ты за кого меня держишь? – снова усмехнулся Лось. – Я здесь пока самый главный, и мне сваливать незачем. Это тебе надо было сваливать, когда ты меня сдал!

– Я тебя не сдавал!

– Ага! – зло рассмеялся Лось. – Они сами приехали, сами портреты мои по всей губернии понаклеили, а ты, значит, целочка?

Мужчина молчал.

– Хватит, Ерш, – покачал головой из стороны в сторону Лось. – Не строй из себя невинность. Пора получить по счетам. Кабан, тащи сюда девчонку.

– Она из школы еще не пришла, – заволновался хозяин дома.

– Ну и ладненько, – улыбнулся Лось. – Вот Кабан сейчас и проверит.

Священник напрягся, а через несколько секунд, когда Кабан втащил в холл девочку лет пятнадцати, почувствовал, как его лицо наливается кровью.

– Не волнуйся, поп, – дал знать, что следит за ним, Лось. – Это не твое дело. Хотя можешь поучаствовать.

Ершов поискал глазами и, обнаружив стоящего в тени за дверью священника, на секунду замер и даже перестал упираться – определенно знал, кто этот человек в рясе.

– Ты не на него, ты на меня смотри! – крикнул Ершову Лось. – Я – твоя проблема!

– Я тебя не сдавал, – покачал головой Ершов.

– Да ну?! А вот мы сейчас и проверим, – стукнул кулаком о кулак Лось. – И начнем с твоих баб.

– Не надо, Лось! – взмолился Ершов. – Они здесь ни при чем!

– Не суетись, Ерш, – спокойно посоветовал Лось. – Умел нагадить, умей и ответить.

Отец Василий мысленно просчитывал ситуацию. Убивать он никого не хотел, но как вытащить отсюда женщину и девчонку и не иметь проблем, не представлял.

– Начинай, Кабан, – распорядился Лось.

Кабан подтащил девчонку ближе и повалил рядом с матерью. «Все! – понял отец Василий. – Пора!» Он медленно подошел к Кабану, взял его одной рукой за ворот, второй – за штаны и, приподняв, бережно оттащил в сторону. Опустил на пол и повернулся к Лосю.

– Господь все видит, – укоризненно произнес он. – Хватит зла…

Лось недоуменно замер. Он помнил, как решительно может действовать поп – видел в Усть-Кудеяре, но он и предположить не мог, что этот бородатый мерин посмеет вмешаться в его дела здесь, на его собственной территории.

– Я тебе жизнь спас, если ты не забыл, конечно, – напомнил священник. – Не трогай женщин.

– Я с тобой расплатился, – дыша гневом, парировал бандит. – И ты мне дорогу не заступай.

– Я тебе еще и деньги вернул, – не отступал священник. – Отпусти их.

Лось проглотил слюну. Это была чистая правда. Если бы не этот поп, не видать ему украденных Парфеном денег никогда. Но сегодня для Лося деньги уже ничего не значили, он знал, что умрет, и хотел умереть красиво.

– Кабан, успокой попа! – приказал он поднявшемуся с колен бойцу.

Уже поднявшийся с пола Кабан нанес мгновенный удар, но священник мягко ушел и, поднырнув под руку противника, вывернул ее назад и резко нажал на бандитский локоть. Раздался хруст. Он прозвучал так громко, что, казалось, отдался эхом от высокого потолка. Кабан взвыл и повалился на колени.

– Отпусти их, Лось, – отчетливо произнес отец Василий. – За самого не прошу, а женщину и девочку отпусти.

Лося передернуло – он не привык оставаться битым. Но Кабан стоял на коленях, а второй боец держал женщину. Лось вытащил пистолет и направил его на священника, но отец Василий уже видел, что стрелять он не хочет. Просто ему отчаянно хочется сохранить лицо.

– Не надо, Лось, – искренне попросил он. – Хочешь, чтобы все было красиво, так и поступай красиво! Когда, если не сейчас?

Лось задумался. Священник был прав.

– Забирай и уходи! – мотнул он головой.

– Папа! – заорала девчонка. – Не надо!

– Забери их, поп! – прорычал Ершов. – Забери и уходи! Быстрее!!!

– Папа! – кричала девчонка. – Па!..

– Прощай, доча! – прорыдал внезапно потерявший все свое самообладание Ершов.

* * *

Отец Василий вывел освобожденных пленниц за железный забор, и их тут же приняли сильные руки парней в камуфляже.

– Капитан! Трое заложников у нас! – яростно прошептал кто-то рядом.

– Начинай! – так же яростно прошептал кто-то в ответ.

Пятнистые фигуры одна за другой начали исчезать за железными дверями забора. Священника взяли под локоть и заботливо повели в сторону, вслед за женщинами.

– Кто вы? – внимательно посмотрел на него человек в штатском.

– Священник усть-кудеярский, – еще не до конца веря в происходящее, ответил отец Василий.

– А что у Николая Ефимыча делали?

– В гостях был, – дернул кадыком священник.

– Ершов еще жив?

– Был жив.

– Леха! – заорали за забором. – Отсекай!

– Ладно, посидите пока в машине, – штатский отвлекся. Там, в коттедже явно происходило что-то важное.

Отец Василий огляделся. Женщине делали укол в сгиб локтя, а девочку прижал к своей широкой груди милицейский полковник.

– Ничего, Анечка, ничего, все обойдется, – гладил он ее по волосам.

Хлопнул одиночный выстрел, и тишина тут же взорвалась автоматными очередями.

– Шурка, прикрой! – истошно заорали там, за забором.

– Козлы! Ну, иди сюда! Кто еще хочет?!!! Получи!

Снова протрещал автомат, и крики стихли. Отец Василий отошел за милицейский «уазик». Операция по освобождению Ершова явно завершалась, и развязка наступала быстро и неуклонно.

Некоторое время священник еще в нерешительности топтался на месте, но когда из дома вытащили окровавленные тела бандитов, а в дверях появился взъерошенный, с выпадающей из трясущихся пальцев сигаретой Ершов, священник бросил последний взгляд на застывшее белое лицо Лося и пошел прочь. Здесь ему делать было нечего.

* * *

Священник сел на 16-й автобус и поехал сквозь маленький провинциальный городок, осмысливая все, что увидел и услышал, но получалось неважно – перед глазами постоянно маячил мертвый Лось.

Ему не удалось умереть красиво, хотя что имел в виду под этим словом бандит, священник не знал. Лось не успел поквитаться с Ершовым – очень уж слаженно и профессионально сработали милиционеры.

«Вот так, – подумал отец Василий. – Человек предполагает, но только бог располагает события в одному ему известном порядке».

Он доехал до вокзала и только тут сообразил, что так и не получил всех нужных ему ответов. В том, что Николай Ефимович Ершов не сам решил с ним расправиться, священник не сомневался. Над ним должен быть еще кто-то, но кто?.. Отец Василий в нерешительности постоял у касс, но, когда его очередь подошла, так и не взял билет.

– Вам куда, батюшка? – спросила кассирша.

– Мне надо назад, – покачал головой священник и стремительно направился к автобусной остановке.

* * *

В обратную сторону 16-й автобус ехал совсем по другой дороге. По крайней мере, священник совершенно не узнавал мест, по которым ехал. И только добравшись до конечной остановки и дождавшись, когда автобус тронется в обратный путь, отец Василий начал узнавать пусть не конкретные места, но хотя бы район, в котором стоял коттедж Ершова.

С неба неслышно повалил мягкий, пушистый снег, а на городок навалились сумерки. Отец Василий почти наугад вышел из автобуса и побрел по обсаженной вязами дороге, пытаясь угадать нужный поворот. Он понимал, что, скрывшись, поступил абсолютно разумно – у таких, как Ершов, руки длинные, но он не знал, правильно ли делает, что возвращается. Однако иного способа положить всему этому беспределу конец он не видел.

Лишь третья улочка показалась ему знакомой, и, пройдя по ней метров двадцать, он заметил вдалеке островерхую крышу. «Здесь!» – понял священник и сбавил ход.

Ни милицейских машин, ни самих милиционеров уже не было видно. И в какой-то момент отец Василий даже испугался, подумав, что Ершов мог и уехать, скажем, в управление. Священник бросил быстрый взгляд на оборванные бандитами провода, которые так и свисали со столба, и, тихонько толкнув дверь, вошел во двор.

Здесь стояла мертвая, нежилая тишина. Лишь тускло блестели под ногами осколки стекла да чернели прикрытые снегом стреляные гильзы.

Отец Василий поднялся на высокое крыльцо, потрогал дверную ручку, и эта дверь тоже поддалась. «Уехал!» – тоскливо подумал священник.

– Кто там? – раздался под высоким потолком холла недовольный мужской голос.

Отец Василий закрутил головой, пытаясь определить, откуда говорят.

– Дверь закрывайте! И так дует! – это точно был голос Ершова.

Он аккуратно прикрыл дверь и двинулся на звук, пока не остановился на пороге небольшой, безвкусно обитой темными деревянными панелями комнаты. Ершов сидел за столом, боком к нему, и подливал в рюмку из темной, высокой бутылки.

– Что там еще стряслось?! – с явным неудовольствием повернул он голову и остолбенел.

– У вас переливается, – тихо сказал священник.

– Чего?

– Переливается у вас, – показал головой на рюмку отец Василий. – Через край.

Ершов проследил за его взглядом и, спохватившись, поставил бутылку на стол. В воздухе повисла пауза.

– Зачем вы пришли? – сразу охрипшим голосом спросил Ершов.

– Вопросы задать, Николай Ефимович, – ответил священник. – Вы разрешите, я присяду?

– Садитесь.

Священник подошел к столу, пододвинул резное кресло и сел напротив Ершова. Глаза милицейского чина были неспокойны и быстро бегали из стороны в сторону.

– О чем вы хотите спросить?

– Кто вам меня заказал, Николай Ефимович?

Ершов усмехнулся и, видно было, взял себя в руки. Он неторопливо опрокинул содержимое рюмки в рот, выдохнул и откинулся в кресле, сложив руки на груди.

– А вы кто такой будете? – поинтересовался он. – Я вас прежде у нас не видел.

– Не надо притворяться, Николай Ефимович, – покачал головой священник. – Вы прекрасно знаете, кто я.

– Да с чего вы взяли?

– Подчиненные ваши сказали.

– Кто? – уголки рта Ершова презрительно искривились.

– Те люди, которых потом допрашивали бойцы Лося.

– Где они? – подскочил в кресле Ершов.

– Там же, где они допрашивали и меня.

Ершов схватил телефонную трубку, поднес ее к уху, но, сообразив, что провода оборваны, раздраженно бросил ее на рычаги и, привстав, потянулся к тумбочке. Отец Василий мигом оказался на той стороне стола и мягко приостановил движение милицейского чина.

– Что вы себе позволяете?! – подскочил Ершов, еще не понимая, что с головой себя выдал.

– Не торопитесь, Николай Ефимович, – улыбнулся священник. – Сначала давайте поговорим.

– Не о чем нам с вами говорить! – прошел к шкафу Ершов и, отворив створку, достал теплую камуфлированную куртку.

– Я вас отсюда не выпущу, – покачал головой священник.

– Не понял?

– А чего тут понимать? Пока вы все не расскажете, я вас не выпущу, – повторил отец Василий.

– Попробуйте, – с вызовом кивнул Ершов и двинулся к двери.

Священник мягко поймал его за рукав, привстал, перехватил за локоть и, упреждая удар, переместился за спину Ершова и завел руку противника за спину.

– Вам лучше сесть, Николай Ефимович, – посоветовал он. – Тогда и неприятностей будет меньше.

– Что вы… себе позволяете?! – силясь вырваться, запыхтел Ершов. – Немедленно отпустите!

– Успокоетесь, выпущу, – пообещал священник.

Ершов еще несколько раз дернулся, но понял, что не на того напал, и расслабился.

– Ладно, хватит, – сказал он. – Задавайте свои вопросы.

– Вот это другой разговор, – улыбнулся отец Василий и повел Ершова к креслу. – Садитесь.

Но едва он выпустил Ершова, крепкий, тяжелый мужик развернулся и наотмашь ударил священника по лицу.

Если бы отец Василий не успел отклониться, Ершов сломал бы ему нос. Но удар прошел вскользь. В мгновение ока священник повалил Ершова на пол и, завернув ему руку за спину, уселся сверху.

– Зачем вы так, Николай Ефимович? – с укоризной спросил он. – Неужели мы не можем поговорить, как культурные люди?

Ершов молчал.

Отец Василий поискал глазами, но ничего, чем можно было бы зафиксировать буйного милицейского чина, не обнаружил. Оставалось только сидеть на его спине.

– Кто вам меня заказал, Николай Ефимович? – снова спросил он. – Вы лучше скажите. Сами знаете, как смягчает наказание добровольное признание вины.

– С-сука! – просипел придавленный к полу Ершов. – Тебе это даром не пройдет!

– А вы мне не угрожайте, Николай Ефимович, – засмеялся священник. – Знаете, сколько раз мне уже угрожали? О-о! Очень много. И ничего – живой и здоровый, как видите.

Он уговаривал Ершова расколоться долго – часа полтора. Сначала Николай Ефимович лишь гнусно матерился и угрожал. Но время шло, и Ершов начал понимать, что священник готов просидеть так на нем очень и очень долго.

– Отпусти меня, – стал просить он. – У меня радикулит, а здесь дует!

– Все в ваших руках, Николай Ефимович. Назовете имя, и я вас отпущу.

– Ладно, – наконец прохрипел Ершов. – Но только тебе это не поможет!

– Почему? – удивился отец Василий.

– Потому что тебя мне заказали из Москвы. Сам Петровский. Ты понял?

Отец Василий и понятия не имел, кто такой Петровский, но на всякий случай кивнул.

– И теперь, когда ты это знаешь, ты труп! – выдохнул Ершов. – Заруби себе это на носу!

– А из какого управления этот Петровский? – попросил уточнить священник.

* * *

Минут через пятнадцать он знал все. Или почти все. Смертельно уставший Ершов сломался. Он назвал и управление, и должность, и даже послужной список человека, повинного в том, что священника «заказали».

Отец Василий слушал и не мог поверить. У него и в мыслях не было, что им заинтересуются столь значительные фигуры. Но он тут же себя одергивал и продолжал запоминать, потому что прекрасно понимал: не ковалевского уровня это дело.

Когда вопросы кончились, отец Василий молча подтащил почти не упирающегося Ершова к шкафу, нашел пару брючных ремней и стянул того по рукам и ногам.

– Ты обещал меня отпустить! – обеспокоенно напомнил Ершов.

– Опасно тебя сейчас отпускать, – вздохнул священник. – И потом, ты извини, но я послушал-послушал и понял, что мне без тебя никуда!

Ершов что-то недовольно проворчал, но поделать ничего не мог.

Отец Василий тщательно обыскал кабинет и вскоре нашел в тумбочке то, что искал – сотовый телефон. Мобильник – чем еще объяснить столь быстрое и своевременное появление в доме ОМОНа? Священник набрал московский номер Дмитрия Александровича и слово в слово повторил ему все, что услышал от Ершова.

– Значит, Петровский? – задумчиво произнес Дмитрий Александрович.

– Получается, что так.

– Знал я, что он на руку нечист, но чтобы настолько… Вы-то сами, Михаил Иванович, что думаете делать?

– Я пока не решил, – покачал головой так, словно его могли видеть, отец Василий.

– Ладно, – вздохнул Дмитрий Александрович. – И на том спасибо.

Некоторое время священник просто сидел и думал. Он понимал, что формально сделал все, что мог. Но он понимал и другое. В таком деле формальностями не отделаешься. Петровский наверняка отопрется, а единственный свидетель – вот он, лежит со стянутыми конечностями у него в ногах.

– Слышь, Николай Ефимович, – спросил отец Василий. – У тебя машина рядом?

– Да, – выдохнул Ершов. – Здесь, в гараже.

– Неплохо, – священник сунул сотовый за пазуху. – А ключики где?

* * *

Спустя четверть часа отец Василий уже выезжал на ведущую в сторону Москвы трассу. Новенький ершовский «Форд» бежал быстро и легко, и если бы не продолжающий падать на дорогу снежок, вполне возможно было выжать из этой чудо-машины и сто, а то и сто двадцать. А в багажнике, заботливо завернутый в снятые с кресел меховые накидки, лежал, смиренно ожидая своей дальнейшей участи, хозяин машины – майор милиции Николай Ефимович Ершов.

Отец Василий не был на сто процентов уверен, что поступает правильно – не его это дело доставлять людей в Москву в руки правосудия, но что-то изнутри подсказывало, что, если он сам не доведет дело до конца, оно может не закончиться никогда.

Мимо проносились торопливые такие же крутые иномарки, сзади оставались отечественные «копейки» и «девятки», и отец Василий чувствовал невыразимое и необъяснимое никакой логикой облегчение – словно лопнул много дней созревавший нарыв. И лишь у самой Москвы, когда впереди замаячили фигуры вооруженных короткоствольными автоматами дорожных патрульных, его сердце начало стучать чуть чаще.

«Помоги мне, господи», – мысленно попросил священник.

– Что случилось, командир?! – высунулся он из окошка.

– Ваши документы, – спокойно потребовал патрульный.

Священник вздохнул и протянул паспорт и права.

– А на машину где? – наклонил голову патрульный.

«Холодно ему, наверное, так стоять!» – пронеслась в голове священника совершенно ненужная в такой ситуации мысль.

– Сейчас поищу, – он наклонился к «бардачку», открыл, порылся, но ничего похожего на техпаспорт не обнаружил.

– Выйдите из машины, – распорядился патрульный.

Священник скосил глаза. Подчиняясь жесту патрульного, к ним от высокой двухэтажной будки торопились еще два гаишника.

– Откройте багажник.

Отец Василий снова глубоко вздохнул и направился к багажнику, а через несколько секунд перед глазами изумленных гаишников предстал связанный по рукам и ногам крупный мужчина в милицейской форме.

– Руки на капот! – жестко распорядился патрульный, и отец Василий почувствовал, как в ребра ему уткнулся жесткий автоматный ствол.

Ершов, осознав, что спасен, принялся материться на чем свет стоит, то рассыпаясь в благодарностях милиционерам, то обещая поиметь священника в самые замысловатые части тела.

– Это опасный преступник, сержант, – предупредил патрульного священник. – Не вздумайте развязывать.

– Не понял?

– Позвоните в Москву Свиридову или Бестемьянову, там все скажут, – пояснил священник.

– А кто это такие? – усмехнулся патрульный.

– Если не знаете, звоните на коммутатор, там скажут. У меня в кармане сотовый, можете с него.

– Не слушайте вы его! – орал счастливый Ершов. – И развяжите меня в конце концов!

– Не вздумайте! – покачал головой священник. – Пока не позвоните в МВД и не свяжетесь с этими людьми, даже и не думайте.

Патрульные с сомнением переглянулись. Ситуация была пренеприятная.

– Развяжите меня! – орал Ершов. – Кому сказал! Сержант, сука! Куда ты смотришь?! На меня смотри, салабон! Быстро развязали!..

Патрульные еще раз переглянулись.

– Я пойду позвоню, – наконец решился старший.

– Куда ты пошел, сержант?! – заорал Ершов. – Куда ты, сука, пошел?! Я тебя землю жрать заставлю! Ты у меня кровью блевать будешь!!! – Николай Ефимович, пока лежал в багажнике, определенно потерял чувство реальности.

Сержанта не было долго, слишком долго. У священника даже начали мерзнуть руки, лежащие на холодном металле капота. Наконец сержант вышел и почти бегом подбежал к задержанным.

– Вас к телефону! – сказал он отцу Василию.

«Слава богу!» – подумал священник, с облегчением осознав, что автоматный ствол более не сверлит ему ребра.

Он прошел вслед за сержантом в будку и принял тяжелую черную телефонную трубку:

– Слушаю.

– Какого хрена ты там самодеятельностью занялся?! – прорычал Дмитрий Александрович.

– Я просто подумал…

– Не надо тебе думать, Мишаня! Не надо! Я за тебя думаю! У меня и так неприятностей полно, а тут еще и ты фортеля выкидываешь!

Он сказал это таким тоном, что у священника упало сердце.

– Что стряслось, Дмитрий Александрович?

Некоторое время в трубку тяжело сопели, и наконец отец Василий услышал то, чего никак не ожидал:

– Петровский застрелился.

– Как?!

– Не телефонный это разговор.

– А все-таки?

– Из пистолета, вот как! – раздраженно откликнулся Дмитрий Александрович. – И журнал твой пропал!

У отца Василия пробежал по спине неприятный холодок.

– Но почему?! – спросил он. – Как он мог пропасть? Я ведь его лично в руки вам отдал!

– Потому что я его Петровскому передал. Понял? Положено так! Потому что это – его работа!

Это был полный кошмар! Судя по всему, Дмитрий Александрович отдал ковалевский журнал как раз тому человеку, которому его отдавать категорически не следовало! Теперь – ни журнала, ни «заказчика»!

– Не расстраивайтесь, – тихо сказал отец Василий. Он просто не знал, что еще можно сказать в такой дурацкой ситуации.

– Ладно, – вздохнул Дмитрий Александрович. – Что там у тебя случилось? Рассказывай.

– Я Ершова к вам везу, – проглотил комок в горле отец Василий. – Он во всем признался. Все-таки лучше, чем ничего.

– Мне сказали, ты его в багажник запер.

– А куда еще?

– Ладно, дай мне офицера.

* * *

Как бы Дмитрий Александрович ни орал, он, похоже, был рад, что единственный живой свидетель и соучастник последних событий пусть и в багажнике, но движется в Москву. Так что после недолгих переговоров ничего не понимающего, возмущенно орущего Николая Ефимовича снова загрузили в багажник. Отец Василий смотрел, какая неловкость застыла на лицах молоденьких патрульных, и прекрасно понимал, что они сейчас переживают. Грузить в багажник милицейского майора им еще не приходилось.

Больше ничего необычного с отцом Василием не произошло. Разве что, едва он подъехал к Москве, разом, как по команде, прекратился снег, а дороги стали черными и мокрыми. Он спокойно проехал по МКАД до нужного шоссе, свернул и уже под утро, часа в четыре, сдавал Николая Ефимовича из рук в руки Дмитрию Александровичу.

– Все-таки ты, Мишаня, везучий, – улыбнулся на прощание тот.

– Да-а, бог пока хранит, – согласно кивнул священник.

– У тебя ведь копия журнала была? – тихо напомнил Дмитрий Александрович.

– Была, – пожал плечами отец Василий.

– И что?

– Честно говоря, Дмитрий Александрович, я и не знаю, стоит ли теперь ее вытаскивать на свет божий, – с горечью сказал священник. – Один труп уже есть, да и оригинал пропал. А многого ли эта копия сама по себе стоит?

– Пожалуй, ты прав, – кивнул Дмитрий Александрович. – Теперь домой?

– Домой. Мне к Покрову надо успеть.

– Тогда подожди минутку, я тебе свою машину дам.

* * *

Священника отвезли на вокзал в бронированном фургоне с круглыми бойницами – только чтобы просунуть ствол. А меньше чем через сутки он уже выходил из автобуса на автостанции Усть-Кудеяра.

Он чувствовал странное облегчение, так, словно сбросил с плеч пару мешков с мукой. Нет, отец Василий не строил иллюзий, он прекрасно понимал, что, пока следователи не пройдут всю цепочку – от Ершова до самого конца, – ничего не закончится, но он больше не мог, не хотел, у него просто не получалось думать обо всем этом кошмаре.

Была половина пятого утра, и именно сегодня предстоял великий христианский праздник – Покров Пресвятой Богородицы. Вот уже более тысячи лет назад во Влахернском храме, еще при константинопольском императоре Льве Премудром, блаженному Андрею и его ученику святому Епифанию было видение Пресвятой Богородицы со святыми и ангелами, стоящей на воздухе и простирающей Покров над молящимся народом. И вот уже более тысячи лет православная церковь отмечает это замечательное, глубочайшее по своему смыслу и значению событие.

Отец Василий вдохнул прохладный усть-кудеярский воздух и понял, что нигде более он не будет себя чувствовать дома, и нигде более он не будет столь необходим людям, как здесь. Он истово перекрестился и бодрым, пружинящим шагом тронулся в сторону церкви.

Сначала он шел, но потом почти побежал, предвкушая тот невообразимо сладостный миг, когда окажется под куполом вверенного ему господом храма. Он уже чувствовал, как радостно отзовутся родные шершавые стены на прикосновение его ладони и как запоет тогда его истосковавшаяся по своей истинной цели душа. Но только увидев знакомые золотые купола, упирающиеся в темно-фиолетовое осеннее небо, он до конца осознал, как же исстрадалась его душа вдалеке от всей этой благодати!

– Господи, батюшка! – заплакал встретивший его у ворот церковный сторож Николай Петрович. – А мы уже и не чаяли вас увидеть!

– Господь с тобою! – перекрестил его священник и не выдержал – обнял.

– А тут чего только про вас не говорят! – сокрушенно запричитал сторож. – И что вас эти «испанцы» убили, и что на вас бандитов наслали. Особенно после этого пожара!

– Какие «испанцы»? – удивился священник.

– Ну как же! Жулики эти, что работу обещали в Испании. Помните?

– И что?

– Нету их! Слиняли! Поняли, что народ им этого не простит, да и слиняли! Вместе с деньгами! Правильно вы нас, темных, предупреждали!

Отец Василий в упор не помнил, чтобы он кого-нибудь о чем-нибудь предупреждал, но да бог с ними со всеми.

Из храма вышел озабоченный, хмурый диакон Алексий. Но, едва увидев священника, он расцвел, как майский полевой цветочек.

– Батюшка?! Вернулись?!

– Бог сподобил! – радостно откликнулся священник – он и не представлял себе, что будет так счастлив снова увидеть эти милые, светлые от своей внутренней силы и чистоты лица! – Как я тебе и обещал, точно в день Покрова. Можешь ехать к своей матушке!

– Бог вас наградит! – припал к его руке диакон.

– Как здесь у нас? – живо поинтересовался священник. – А то я в этой Москве и забыл, что такое обычная человеческая жизнь!

– Ой! – всплеснул руками диакон. – У нас столько всего! Столько всего! Ну пойдемте, пойдемте, я вам все расскажу.

* * *

События, потрясшие городок после исчезновения священника, и впрямь были экстраординарны. Во-первых, как рассказал уже отцу Василию сторож Николай Петрович, растворились во влажном приволжском воздухе хозяева фирмы, обещавшей местным мужикам работу на испанских мандариновых плантациях – растворились вместе с деньгами и обещаниями. Прошел, правда, слушок, что одним из соучредителей фирмы является оставшийся в городе младший брат начальника местной милиции Ковалева – Артем. Но, будучи вызванным к самому Медведеву, Артем Ковалев рассказал, что он уже давно высказывал своим партнерам справедливые претензии, а буквально за пару дней до их исчезновения в качестве протеста вышел из числа соучредителей, и оный юридический факт документально зафиксирован в Усть-Кудеярской государственной нотариальной конторе. Так что с него и взятки гладки.

Вторым крупным событием стало официальное закрытие местного филиала фирмы «Топ-модель». То ли сказались жалобы населения, то ли сам Медведев решил, что хватит с него скандалов, да только закрылась торгующая «живым товаром» фирма тихо и быстро, словно и не было таковой под усть-кудеярским небом.

Отец Василий слушал и не верил своим ушам. Никогда прежде захолустные, глубоко провинциальные местные жители не проявляли столько бдительности и активности, а главное, впервые за много лет власть не смогла закрыть своих привычных ко всему, бесстыжих глаз на явный беспредел!

Но главной местной новостью было одновременное исчезновение самого отца Василия и двух ментов. И вот по этому поводу в народе ходили самые невероятные слухи!

Некоторые считали, что менты вместе со священником и его молодой женой погибли в том страшном пожаре, уничтожившем поповский дом. Другие склонялись к мысли, что эти события не связаны, а менты просто сдернули куда подальше – уж очень много несмываемой грязи обнаружилось в последнее время в местных правоохранительных органах. Третьи просто разводили руками, не в силах обнаружить в этом странном совпадении хоть какую-то логику.

– Вот такие у нас дела, – глубоко вздохнул завершивший рассказ диакон. – А что у вас? Как супруга? – В глазах диакона появилось, да так и застыло напряжение.

– Не беспокойся ни за что, Алексий, – улыбнулся ему священник. – С Ольгой все в порядке. Просто езжай к своей матушке в деревню и ни о чем таком не думай. Сколько у нас времени до начала?

Алексий глянул на свои действительно хорошие швейцарские часы. Он, простая душа, всегда искренне радовался малейшей возможности продемонстрировать практически единственное свое сокровище.

– Тридцать пять минут.

– Вот и хорошо. Приготовь мне все, что надо, а я съезжу ненадолго в одно место.

Алексий хотел было спросить, уж не свой ли сгоревший дом хочет посмотреть священник, но вовремя осекся и прикусил язык. Все-таки такое горе.

* * *

Отец Василий на удивление легко завел свой старенький «жигуль» и уже минут через шесть-семь подъезжал к тому, что когда-то было его домом.

Крыша обвалилась вся. Стекла вылетели, а уцелевшие осколки оплавились от страшного жара. Стены были черны от копоти, а земля вокруг дома – усыпана серой золой.

Сгорело почти все: дом, сарай, и даже краска на цистерне облезла под напором огненных языков. Священник устало присел на капот. Он почувствовал, как огромная часть его жизни – а именно та, в которой он был молод и полон прожектов и, чего там скрывать, достаточно честолюбивых планов, сгорела вместе с этим домом. Она ушла, и ушла безвозвратно, оставив от себя лишь легкое облако светлой грусти по невозможному. И как же далеко был он – сегодняшний – от себя самого, но вчерашнего, молодого, энергичного, неостановимого.

Но не все было так уж однозначно. Удивительно, но факт, наполовину деревянная летняя кухня стояла так, словно и не было никакого пожара.

Отец Василий обошел ее со всех сторон и не переставал дивиться – до летней кухни от дома было гораздо ближе, чем до сарая, и тем не менее она уцелела! То ли ветер в последний момент подул в другую сторону, то ли вмешалось всемогущее божие провидение, но уже не однажды спасшая его и его жену летняя кухня стояла, сверкая свежим золотистым деревом, так, словно ее стены только что покинула бригада веселых мастеровитых плотников!

Священник вдруг засмеялся. Из-за угла летней кухни на него смотрела невероятно хитрая лошадиная морда.

– Стрелка! – потрясенно позвал он. – Ты здесь?! Ну, иди ко мне, моя девочка! Иди ко мне!

Кобыла осторожно вышла из-за угла и, медленно ступая, аккуратно пошла по направлению к своему другу. Она изрядно похудела, но была все та же, умная и, невзирая на годы, невероятно грациозная.

– Стрелушка моя! – гладил ее священник, чувствуя, как катятся по щекам в бороду горячие соленые слезы. – Девочка моя ненаглядная!

Жизнь снова расцветала своими яркими красками.

* * *

Весть о том, что священник оказался жив, облетела Усть-Кудеяр в считанные часы, и уже к обеду в храме было не протолкнуться. Никогда еще новый храм не видел в своих стенах столько народу!

Но и это еще не все. В коротких перерывах между службами люди подходили к священнику и спрашивали, чем они могут помочь, предлагали кто краску, кто оставшийся еще от социализма ящик гвоздей, кто несколько досок. Все они искренне торопились высказать своему священнику то уважение, которое он, по их мнению, заслуживал, и отцу Василию ничего не оставалось, как благодарить людей за готовность помочь, а господа – за эту удивительную, необъяснимую трансформацию сознания его прихожан.

Но когда тем же вечером, приехав домой со взятым в храмовой кладовой матрасом, комплектом постельного белья и купленным в хозмаге мылом, зубной щеткой и целым ворохом таких же мелких, но необходимых мелочей, отец Василий увидел на крыльце уцелевшей летней кухни ящик с гвоздями, а рядом с крыльцом несколько банок краски и аккуратно увязанную стопку сосновых досок… он прослезился. Его любимые, порой склочные и вздорные, но чаще все-таки щедрые и отзывчивые земляки снова проявили себя со своей лучшей стороны и делом подтвердили свои слова.

* * *

В следующие пару дней во дворе отца Василия творилось настоящее светопреставление. Вместе со своими ухарями прибыл бригадир строителей Петрович и бесплатно принялся разбирать пожарище. Правда, отец Василий поначалу подумал, что таким образом бригадир как бы застолбил себе изрядный объем работ на следующее лето, но, увидев энтузиазм, с которым работают ребята, сразу же устыдился своих недостойных мыслей.

В качестве подсобной рабочей силы прислали свою молодежь и соседи.

– Потом и мы подойдем, – говорили священнику мужики. – А пока пусть пацаны наши в хорошем деле поучаствуют – все лучше, чем на улицах балду гонять!

Отец Василий не возражал. И вообще ему все больше и больше нравился этот так и не вытравленный до конца общинный, деревенский по своей сути дух родного городка. Он смотрел на земляков и не узнавал их – и не потому, что они так уж сильно изменились, нет, изменился он сам, так, словно у него наконец-то открылись глаза. Вот в таком настроении он и повстречался с Павлом Александровичем Ковалевым.

Главный милиционер города подошел к нему сам в длинном, освещенном тусклым зимним солнцем коридоре райадминистрации.

– Ну, здравствуйте, батюшка, – недобро усмехнулся он. – Что это вы от меня бегаете?

– Я бегаю? – искренне удивился отец Василий.

– А как мне еще назвать ваше исчезновение? Просто погулять пошли? – с издевкой поинтересовался Ковалев.

– Как хотите, так и называйте, Павел Александрович, – улыбнулся священник. – Меня это мало заботит. И потом, если вы еще не забыли, конечно, я вам ни-че-го не должен.

– Так-то оно так, – Ковалев определенно вспомнил, какими словами крыл его глава райадминистрации Медведев за неумные следственно-оперативные акции в отношении православной церкви. – Вот только… – он едва заметно смешался.

– Что «только»? – спокойно пошел на обострение темы священник. – Почему вы замолчали?

– Не думайте, что я, убоявшись наших бюрократических слоев, спущу вам явное нарушение закона, – жестко завершил Ковалев.

– Я вас об этом и не просил, – напомнил священник. – Но прежде чем искать в моем глазу соломинку, вытащи, дорогой товарищ Ковалев, из своего глаза бревно.

Милиционер заиграл желваками.

– Берегись, поп! – с ненавистью выдавил он. – Мои враги обычно кончают плохо!

– Не в этом дело, – покачал головой священник. – Те люди из изолятора не были твоими врагами, но ты их убил. Просто за то, что они не признали твоей власти. Так что не в людях дело, все твои беды в тебе, и только в тебе! Именно ты несешь в себе зло, и пока это так, именно твоя душа в опасности.

– Не тебе за моей душой следить, поп! – вышел из себя Ковалев. – Не тебе! – он даже не пытался опровергнуть слова священника о невинно убиенных бандитах.

– А кому же еще? – спросил священник. – Скажи – кому? Или не надо, не говори, просто подумай. Просто подумай, куда ты идешь? И зачем это тебе?.. Неужели хоть что-нибудь в этом мире может дать столько же, сколько чистая совесть?

Ковалев нервно дернул губами, хотел что-то сказать, но не смог и, махнув рукой, развернулся и пошел прочь. А отец Василий смотрел вслед и понимал, что никогда прежде он не был так спокоен внутри и никогда прежде он не был настолько готов к этой встрече. «Спасибо тебе, господи! – тихо произнес он. – За все спасибо!»

* * *

Тем же вечером в храме появился Сергей Иванович. Он подошел к священнику и, не зная, куда деть свои коричневые от вечного труда на дачном участке руки, молча остановился напротив.

– Вы что-то хотели спросить, Сергей Иванович? – как можно доброжелательнее поинтересовался священник. Никогда еще он не видел старого, давно вышедшего на пенсию участкового в храме, и вот – на тебе!

– Я… это… панихиду хотел заказать, – хрипло произнес старик, теребя коричневыми пальцами седые виски. – Можно?

– Конечно, можно, Сергей Иванович, – еще мягче улыбнулся отец Василий. – А разве у вас кто-то умер?

Сергей Иванович замялся, было отчетливо видно, как труден ему этот разговор.

– Пойдемте в бухгалтерию, я вас чаем угощу, – улыбнулся старику священник. – И если вы захотите что-нибудь мне рассказать, там нам точно никто не помешает.

Старый участковый, коммунист со стажем, с шумом выдохнул воздух. Ему определенно трудно было даже от одной мысли, что его увидят в одной компании с попом. Поэтому говорить где-нибудь в бухгалтерии было намного проще. По крайней мере, бояться, что его застукает кто-нибудь из бывших сослуживцев, не приходилось.

Мужики по возможности незаметно прошли в храмовую бухгалтерию, но, даже когда священник усадил Сергея Ивановича за стол и налил ему крепкого, ароматного чаю, разговор не клеился. И только спустя долгие четыре или пять минут разговора ни о чем пенсионер отважился и протянул священнику сложенный вчетверо листок из местной газеты.

– Вот, батюшка, я по ним панихиду хочу заказать.

Отец Василий вгляделся: с газетного листа в рубрике «Найти человека» на него смотрели два молодых парня в милицейской форме, и один из них был тот самый, что отдал ему компромат на Ковалева! Священник почувствовал, как по его спине прошел холодок.

– Я знаю, что вы думаете, – уныло сказал в нос Сергей Иванович. – Мол, наследили менты, а теперь вот сдернуть решили, в бега податься.

– Что вы, Сергей Иванович! – решительно возразил священник.

– Да я вас не виню, – словно и не услышал возражения пенсионер. – Весь Усть-Кудеяр так считает.

– Я так не считаю! – снова возразил отец Василий.

Сергей Иванович благодарно взглянул на собеседника и ткнул черным от земли и солнца пальцем как раз в того парня, что подходил тогда к священнику.

– Я с его отцом тридцать лет вместе прослужил, – сказал он и сцепил пальцы рук. – Вот так мы вместе были всю жизнь! И Ваську с малолетства знаю, можно сказать, он у меня на руках вырос.

Отец Василий с готовностью кивнул. Он видел, как нелегко дается старику этот рассказ, и он знал, как нечасто открываются такие люди посторонним.

– Не мог Васька ничего плохого сделать, – покачал пенсионер головой. – Не такой он человек, чтобы совесть свою пачкать!

«Я знаю! – хотелось закричать отцу Василию. – Я все понимаю!» Но он не рискнул.

– Некоторые думают, что менты все продажные, – монотонно проговаривал трудно выходящие из горла слова старик. – А никто не понимает, что мы такие же люди. И подонки среди нас есть, и… – он сглотнул слюну, – и герои. А Васька, он был хороший.

– Вы думаете, его уже нет среди живых? – спросил священник.

– Конечно. Был бы жив, обязательно матери весточку бы прислал. Он у нее один остался.

Священник крякнул. Он понимал, что старик скорее всего прав, он ведь и сам еле вырвался из цепких лап, а этот Васька был куда как ближе к тайне ковалевского журнала и, вероятно, сам же его и похитил.

– За всю свою жизнь я только один раз нарушил закон, – тихо сказал бывший участковый.

Отец Василий насторожился. Похоже, рассказ о погибшем сыне друга постепенно превращался в исповедь.

– За всю свою жизнь только один раз, – повторил старик. – Когда Ваську за хулиганку загребли.

Священник почесал затылок. Светлого образа невинноубиенного героя из Васьки уже не получалось.

– Отмазал я его тогда – взял грех на душу. А потом посадил перед собой, вот так, как с вами сидим, и говорю: «Васька, гад! Что ж ты делаешь?! Ты же память отца позоришь!» А он мне: «Я все уже понял, дядя Сережа. Чем хотите поклянусь, больше такого не повторится!» Поверил я ему и правильно сделал. Хорошим человеком Васька вырос, достойным.

Отец Василий слушал, затаив дыхание – никогда он не думал, что этот молчаливый, суровый старик способен на такую откровенность, и, слава тебе, господи, ошибался.

Сергей Иванович ушел только через два часа, когда полностью выговорился. Священник сидел за столом Тамары Николаевны – опустошенный, обессиленный, но, как ни странно, легкий и безмятежный. Потому что сегодня произошло одно из тех событий, ради которых и стоит служить в храме, ради которых только и стоит жить.

Пронзительно зазвонил телефон, и священник встрепенулся:

– Але?

– Привет, Мишаня! – прогремел в трубке до боли знакомый голос.

– Санька?! – Отец Василий не мог поверить своим ушам – звонил Коробейник! Честно говоря, он, грешным делом, подумал, что Санька снова исчезнет на несколько лет.

– Угадал! Поздравляю! Как дела, бородатый?

– Да нормально вроде, – смутился отец Василий. Он не до конца понял, отчего такая заинтересованность – чрезмерная забота о близких не входила в число основных Санькиных добродетелей, хотя, учитывая недавние события…

– Я сегодня буду проездом у вас. Встретишь?

– Какие базары, Санек! – расцвел священник. – Когда?

– Через часик. Я с автовокзала звоню.

– Конечно, встречу! – не мог унять буйного приступа радости отец Василий. – Прямо на нашей автостанции!

– Не надо. Жди меня в шашлычной. Ну, вашей, там, где Вера работает.

Отец Василий засмеялся. Острый Санькин глаз все успел отметить, даже эту яркую, неординарную женщину.

– Лады, – кивнул он. – Через час в шашлычной. Он почти бегом завершил все свои дела, покидал так и непросмотренные сегодня бухгалтерские бумаги в стол и помчался к шашлычной – ноги несли его сами.

– Что стряслось, батюшка?! – прокричал ему вслед храмовый сторож.

– Друг приехал! – колыхнув рясой, подпрыгнул на бегу отец Василий. – Встречать бегу-у!

* * *

В шашлычной он был уже через пятнадцать минут. Крепко пожал руку Анзору, от души расцеловал Верку и, не в силах удержать свое великолепное настроение в твердо очерченном русле, даже подсел к шоферам, ввязавшись в спор по поводу странного финансового парадокса, когда доллар стоит на месте, а цены растут.

– Нет, вы нам, батюшка, скажите, это инфляция или как? – напирал на священника толстый Толянов друг.

– Кто его знает, – искренне признавался отец Василий. – Но, по-моему, раз цены растут, значит, это инфляция.

– А почему тогда доллар на месте стоит? – снова возвращались в заколдованный круг шофера, и священник не знал, что ответить.

Они возвращались к этой теме снова и снова, но никто так и не дал ни одного более-менее приемлемого объяснения главному финансовому парадоксу современности.

Мимо почти проскочила потрепанная «газелька», но, проехав пару десятков метров, резко развернулась и припарковалась недалеко от навеса. Обрадованный новому клиенту Анзор кинулся в подсобку за очередной порцией заветрившегося мяса, и даже Вера приосанилась и потрогала стоящие перед ней пивные бутылки. Шофера, конечно, позволить себе этого не могли, но вот пассажиры вполне.

– Эй, ара! Пиво есть?! – вывалилась из «газельки» уже изрядно поддатая команда.

Священник саркастически хмыкнул. Было очевидно, что этим ребятам на сегодня явно хватит.

– Смотри-ка, и поп здесь, – издевательски прокомментировал ситуацию кто-то из толпы.

Шофера, как по команде, смолкли. Такого неуважения к отцу Василию в Усть-Кудеяре никто себе не позволял.

– Тоже сушняк давит! – загоготали в ответ, и сидевший напротив священника Толян угрожающе засопел.

Отец Василий немного развернулся – так, чтобы видеть, кто что говорит. Если не слишком поздно, это иногда отрезвляет. Но, кажется, было все-таки поздно, потому что уже через несколько секунд дружного гогота попу предложили раскошелиться на похмел честной компании.

Отец Василий поднялся из-за стола и тут же услышал, как загрохотали сзади него дружно отодвигаемые шоферами стулья – они его один на один с этой дикой шоблой оставлять не собирались.

– Ты, главное, не споткнись! – заржал кто-то из толпы. – Мы подождем.

– Ты, недомерок, сам не споткнись, – напряженно предупредил шутника Толян. – А то пропашешь носом до самой Студенки!

Что такое Студенка, приезжие не знали, но вызов приняли.

– Это кто там такой борзый?! – вышел вперед «недомерок». Он и впрямь не вышел ростом, но разворот плеч внушал если не страх, то уважение точно!

Толян, неторопливо раздвигая стулья в стороны, двинулся навстречу. «Ах как нехорошо выходит! – сокрушался отец Василий. – Ах как нехорошо».

– Хватит! – решительно выступил он вперед. – Уезжайте-ка вы лучше, ребята, по-хорошему.

«Недомерок» мягко двинулся вперед, и уже в следующий миг отец Василий осознал, что летит, ломая пластиковые столы, куда-то по направлению к Веркиному киоску. Он вскочил, огляделся и понял, что теперь уже ничего не остановить. Шофера махались с непрошеными гостями всерьез.

– А-а! Сука! – орал Толян, размахивая бог весть где раздобытой монтировкой.

– Я тебя научу! – методично бил «недомерок» под дых кого-то из местных. А там, дальше вообще была полная свалка!

Священник схватил «недомерка» за ворот и отшвырнул в сторону, прикрылся от удара рукой, сделал подсечку, ткнул кого-то в разъяренное лицо, саданул еще одного по шее, пригнулся и провел удар в печень, потом еще раз.

Трещали столы и стулья, где-то рядом отчаянно защищал свое имущество Анзор, грохнула о чью-то голову пивная бутылка. Но священник уже видел: если бы не он, шоферов давно бы смяли и отбросили в сторону – ребята махались первоклассно! Но было что-то еще… что-то необъяснимое.

«Что за чертовщина! – сопел отец Василий под нос. – Что за чертовщина?!» Но ответа не было. Потому что менее всего эта схватка походила на пьяную драку.

Он не сразу понял, в чем дело, да и не до того ему было! Но все-таки до него дошло – парни не были пьяны. Ни от одного не пахло даже лимонадом. И, более того, как только он вернул себе способность четко соображать, то сразу понял, что главной их целью с самого начала оставался именно он! Именно его они старательно отсекали от остальных, и именно на него были направлены отборные силы «гостей».

Кто-то уже махнул над его головой увесистым арматурным прутом, кто-то щелкнул выкидным лезвием, и лишь кровью, потом и соплями вдолбленная в него много лет назад наука рукопашного боя позволяла еще держаться.

Мимо, отчаянно сигналя, прогудел огромный автобус, и отец Василий подумал, что, должно быть, именно на нем едет к нему в гости веселый и неутомимый Санька Коробейник.

– Кончай его, Мася! – заорали сбоку. – Что ты возишься?!

Отец Василий очередной раз извернулся самым немыслимым образом и пропустил нападавшего мимо себя. «Господи, да что же это такое?! Да сколько же можно?!» – пыхтел он, но ни конца ни края пока не видел – противники оказались тренированными, здоровыми парнями.

Где-то вдалеке заскрипели тормоза, захлопали дверцы, но священнику было не до того – бой занимал его целиком.

– Отойдите! – раздался рядом раздраженный голос.

Священник распрямился и вдруг осознал, что никто больше на него не нападает, и, хотя изрядно избитые шофера отступили, все его противники стоят напротив и не предпринимают более ничего. Совсем ничего.

– Хватит! – жестко распорядился «недомерок» и вытащил из-за пазухи просторной куртки пистолет.

Раздался низкий протяжный гул. Священник не стал поворачивать головы, напротив, он внимательно отслеживал, не отвлекутся ли его противники. Тогда можно было сигануть в кусты. Мелькнула массивная черная тень, и, чуть не сбив крутых гостей, огромный «КрАЗ» подбил «газельку» под аккуратный, женственный задок и скинул в кювет.

Отскочившие под защиту навеса шашлычной «гости» зачарованно смотрели, как, теряя стекла, летит их транспортное средство вниз, в камыши.

– Гад! – опомнился первым худой, нескладный мужик, видно, водитель «газельки». – Сволочь!

«КрАЗ» подал назад и, нагло заняв половину дороги, развернулся и, взревев мотором, решительно двинулся в сторону шашлычной. «Во дает!» – с благодарностью подумал священник. «Гости» мигом забыли и про него, и про свою искореженную машину и бросились врассыпную.

– Ты чью машину ув-водуешь?! – выполз из-под пластиковых обломков один из шоферов. – А ну тов-вмози!

«КрАЗ», как будто услышав хозяина, мягко затормозил. Дверь огромной машины отворилась, и на асфальт мягко спрыгнул Коробейник.

– Блин, Мишаня! – засмеялся он. – Ты не можешь, чтобы в историю не попасть!

– Сволочь! – кинулся к нему водитель.

– Остынь, – мягко увернулся от удара Коробейник. – Ничего твоей лайбе не сделалось.

– Ты что, из автобуса увидел? – спросил отец Василий.

– Точно! – засмеялся Коробейник, продолжая отбиваться от кочетом наседающего на него хозяина «КрАЗа». – Если бы водила не струхнул, я бы сразу выскочил. А так… Да отойди ты, ради бога!.. Только у поворота и затормозил!

Внизу, в кювете что-то жалобно задребезжало, и помятая «газелька», с трудом выбравшись на трассу, чухнула прочь.

– Чего они от тебя хотели? – прижав к груди голову водителя, молотящего его кулаками, спросил Коробейник.

– Ой, не знаю, Санек! – вздохнул священник. – Кажется, крови моей.

– Это у нас любят, – улыбнулся Коробейник. – Хлебом не корми, только дай на человека наехать!

– Нет, это серьезнее, – покачал головой отец Василий.

– Неужели снова? – внимательно посмотрел другу в глаза Санька.

Священник не успел ответить. Истошно вопя и переливаясь огнями, как новогодняя елка, к шашлычной подъехала милицейская машина. Из нее выкатился толстенький сержант дорожно-патрульной службы, сразу же кинувшийся к водителю «КрАЗа».

– Это что мне здесь за маневры, твою мать?! – по-хозяйски заорал он.

– Ты бы, сержант, на пару минут раньше появился, – усмехнулся Коробейник, – и сам бы все понял.

– А ты что за хрен? – удивился патрульный.

– Он мою машину угнал! – как-то неуверенно начал хозяин «КрАЗа».

– Да мы с ним перетрем! – широко улыбнулся милиционеру Санька и приобнял водителя. – Давай-ка, друг, лучше отойдем. Сколько тебе надо? Штука?! Ну, ты совсем офигел!!! Ладно-ладно, я ничего – будет тебе штука. Прямо сейчас?!

* * *

Только минут через тридцать-сорок все стало помаленьку приходить в норму. Первым слинял гаишник, сразу понявший, что здесь дело темное и лучше не соваться, тем более что водитель угнанного «КрАЗа» и угонщик вроде бы как договорились. Про разбитую «газельку» он даже и не заикался, хотя стеклянные осколки и шматки белой краски усыпали трассу, как снег.

Затем помаленьку пришли в себя мужики, и первое, что они сделали, так это затребовали у Анзора ящик водки и что-нибудь занюхать.

А вот на бедного шашлычника было жалко смотреть. Отец Василий даже не знал, плакать ему или смеяться, уж очень картинно причитал «рыцарь шампура» над своей покореженной «мебелью».

– Ладно, Анзор, хватит, – похлопал он шашлычника по плечу. – Главное, что сам цел. Может быть, я тебе что-нибудь оплачу?

Анзор бросил на него гордый взгляд, и отец Василий понял: дело не в нем, да и не в деньгах. Просто мебель жалко. Впрочем, здесь отца Василия никто и не винил. Мужики понимали – это жизнь, и, не попадись на глаза этим вахлакам священник, жертвой стал бы кто-нибудь другой. Может быть, даже один из них.

Некоторое время Коробейник все это терпел, а потом обнял отца Василия за шею, пригнул его голову и яростно зашептал:

– Слушай, Мишаня, давай-ка с тобой водочки возьмем, да на Волгу!

– Ты же проездом здесь! – внезапно вспомнил священник.

– Да хрен с ними, с этими делами! – махнул рукой Санька. – Когда я тебя еще увижу?!

Священник закивал. Коробейник был абсолютно прав – жизнь может просто не предоставить им такого шанса. Тем более такая в прямом и переносном смысле напряженная.

Санька взял у Анзора водку, сырое мясо и шампуры и, невзирая на яростное сопротивление отца Василия, загрузил все это в поповские «Жигули».

– А кто машину поведет?! – задавал резонный вопрос священник.

– Я, – уверенно ответствовал Коробейник. – Ты же знаешь, я за рулем как бог – хоть пьяный, хоть трезвый.

Священник вздыхал. Это была чистая правда, и все равно ему не нравилась идея ехать на его единственной машине жрать водку.

– Не боись! – смеялся Коробейник. – Все будет тики-так! Да расслабься ты! Испортила, блин, тебя твоя работа.

* * *

Они проехали вверх по течению до островов, стали на прикол в маленькой березовой рощице, набрали сушняка и вскоре уже сидели у костра.

Здесь, в Усть-Кудеяре, снег еще не падал, но воздух уже был пронизан приятной морозной свежестью. Ночь давно вступила в свои права, но облаков не было, и луна ярко освещала лучами и волжские воды, и лица друзей.

– Гля, как здорово! – восхищенно смотрел на великую русскую реку Санька. – Завидую я тебе, Мишаня! В такой красоте живешь!

– Я и сам себе порой завидую! – смеялся в ответ расслабившийся наконец-то священник.

Они выпили по сто, затем еще раз по сто, затем еще… и, надо сказать, давно уже отец Василий не ощущал себя таким умиротворенным. Шашлычок оказался не так уж и плох – для «своих» Анзор мясо выбрать умел, но постепенно места для шашлыка уже не осталось, и только водочка каким-то чудом беспрепятственно находила в их животах свое место.

Но чем дальше, тем серьезнее становился их разговор.

– Значит, не унимается Ковалев? – гневно дышал Коробейник.

– Не унимается, – печально подтверждал поп.

– Я тебе охрану пришлю! – обещал Коробейник. – Сам от дел оторваться не могу – бизнес есть бизнес, но охрану обязательно пришлю! И не куксись! Вот увидишь, все будет нормалек!

– Я не из-за этого печалюсь, – ронял в бороду скупую мужскую слезу священник. – Я из-за Олюшки печалюсь. Как там она?

Коробейник понимающе вздыхал и хлопал своей широкой твердой ладонью по такой же широкой и твердой поповской шее.

– Вот увидишь, братишка, мы их всех раком поставим! И будешь ты со своей Олюшкой жить припеваючи.

То, что происходило дальше, отец Василий запомнил кусками. Он совершенно точно знал, что за руль сел Коробейник, потому что, когда их остановил патрульный из ДПС, на три буквы патрульного послал именно Санька. Дальше, кажется, была погоня, и Коробейник естественно сделал их всех. Причем деталей священник не помнил, но, кажется, именно тогда ему стало плохо, и он щедро, от всей своей широкой души обблевал шедшую на обгон милицейскую машину. Потом был какой-то овраг, затем – двор собственного сгоревшего дома, и отец Василий приставал к Стрелке, требуя, чтобы кобыла подала голос или хотя бы исполнила команду «апорт». По крайней мере наутро ему перед Стрелкой было невероятно стыдно.

* * *

Их разбудил телефонный звонок. Отец Василий глянул на часы и ужаснулся – 10.30!

– Але?

– А почему ты не в храме? – послышался далекий Ольгин голос.

– Олюшка! – радостно выдохнул священник и поморщился – голова просто разламывалась.

– С тобой все в порядке? Не заболел?

– Нет, – поспешил успокоить супругу отец Василий. – Просто ко мне Санька приехал.

– Передай ему привет от меня, – с облегчением сказала жена. – И будьте там с ним поосторожнее.

– А что такое? – оторопел священник. В какой-то миг ему показалось, что Ольга что-то знает об их ночных похождениях.

– Мне сон плохой приснился, – вздохнула Ольга. – Действительно плохой. Я даже подумала, а не уехать ли нам. С тобой все в порядке?

– Все нормально, Олюшка, – глотнул пересохшим горлом отец Василий. – Не беспокойся. Ты-то как?

– А что мне сделается? – вздохнула Ольга. – Ем да сплю.

– Вот и правильно, – умилился священник. – Вот и умница.

– Чего ж хорошего? Уже пятнадцать килограмм набрала – увидишь, не узнаешь. Страх какая толстая стала!

– Ничего, тебе можно.

Они болтали и болтали – так, ни о чем, просто чтобы слышать друг друга. Уже поднялся и прошатался к цистерне с водой Коробейник, уже поставил и заварил Санька крепкого чаю, и только когда электронные часы на столе показали ровно одиннадцать, Олюшка вздохнула и закруглилась.

– Все нормально? – поинтересовался Коробейник.

Отец Василий молча кивнул.

* * *

Коробейник уехал только к вечеру. А на следующий день в обед к отцу Василию с выпученными от ужаса глазами прибежал диакон Алексий.

– Батюшка! Вы почитайте, что эти безбожники пишут!

Священник принял из рук диакона местную газету и вчитался. В немаленькой по размерам заметке без подписи автор с чувством описывал трудные будни дорожно-патрульной службы, а в конце статьи делал прозрачный намек на некоего духовного лидера, ездящего на машине в пьяном виде и оказывающего сопротивление властям. Священник покачал головой. В Усть-Кудеяре только одного человека считали духовным лидером – его самого.

– Обязательно подайте на них в суд! – горячо посоветовал диакон.

– Не за что, – покачал головой отец Василий. – Они же мое имя не указали.

– Все равно ведь все на вас подумают!

– И главное, Алексий, все это, увы, правда.

Диакон чуть не подавился:

– Ка-ак?!

Впрочем, в своем искреннем возмущении произволом газетчиков Алексий был не одинок. До самого вечера прихожане пользовались малейшей возможностью посочувствовать священнику и посоветовать подать в суд, «показать им, где раки зимуют» и «насыпать перцу на хвост». И отец Василий, пытавшийся поначалу объяснить своим союзникам, что не во всем газетчики не правы, вскоре убедился, что его просто не слышат. Сознание верующего люда отказывалось принимать ту простую идею, что и пастырь их, почти святой человек, порой может ошибаться.

А вечером отцу Василию позвонил сам Медведев.

– Читали? – угрюмо поинтересовался глава района.

– Читал, – спокойно подтвердил священник.

– И что скажете?

– Это почти правда.

– Вы хоть отдаете себе отчет, что делаете?! – заорал в трубку Медведев. – Я его, понимаешь ли, от Ковалева покрываю, а он дебоширит!

– Держите себя в руках, Николай Иванович, – вежливо посоветовал священник. – Все не так трагично, – он и впрямь не видел большой беды в том, что Коробейник послал на три буквы патрульного, – в ту ночь ДПС это заслужила, по крайней мере, то, как трусливо они закрыли глаза на бандитский налет на шашлычную, забыть было сложно.

– Что значит – держите себя в руках?! – взорвался Медведев. – Вы хоть понимаете, что говорите?! Развели тут мне, понимаешь ли, оппозицию, дебоширят в пьяном виде, а я, значит, себя в руках держать должен! Завтра в район губернатор приезжает! Будет с народом встречаться! А вы мне такой подарок подкинули!

– Надо же, губернатор… – из вежливости поддакнул отец Василий. На самом деле ему было совершенно непонятно, с чего это Медведев так озабочен, как будет выглядеть православная церковь перед губернатором. Наверное, по партийной привычке.

– Да, губернатор! И вы, между прочим, тоже приглашены!

Священник вздохнул. Он терпеть не мог все эти до предела забюрократизированные «встречи губернатора с народом» – такой мертвечиной от них веяло. Но раз приглашают, придется идти.

* * *

Свидание власти и народа оказалось еще прозаичнее, чем предполагалось. Губернатор быстренько произнес пламенную речь в конференц-зале районной администрации – кое-кого ругнул, кое-кого похвалил и стремительно упылил в поездку по совхозам – своими глазами убедиться, что урожая действительно не было.

Отец Василий поднялся со стула и двинулся к выходу, остро сожалея, что вообще пришел сюда. У него и в храме дел хватало. Но у самых дверей он встретился глазами с Ковалевым и приостановился.

– Что, батюшка, снова закон нарушаем? – недоброжелательно поинтересовался Ковалев.

– Уж чья бы корова мычала… – парировал священник.

– А кому, как не мне, за вами, нарушителями, присматривать? – усмехнулся Ковалев и, сделав приглашающий знак рукой, отошел к огромному окну.

Священник хмыкнул и пошел вслед.

– А я ведь тебя посажу, поп, – недобро покачал головой Ковалев.

– Вот только своей судьбы вы этим не измените, Павел Александрович, – посмотрел ему прямо в глаза священник. – Не я вас в этот угол загнал, а вы сами…

Ковалев заиграл желваками.

– И не надо мне угрожать, – спокойно продолжил священник. – Уверяю вас, все судьбы уже прописаны там, наверху, – и ваша, и моя.

– И ты думаешь, тебя ждет что-нибудь хорошее?! – язвительно откликнулся Ковалев.

– Я не знаю точно, но скорее всего да.

– Ты что же думаешь, попик! – внезапно вышел из себя Ковалев. – Повесил дело на Дмитрия Александровича, и дело с концом?! И уже в безопасности?!

Внутри у священника все оборвалось. Тайна его московского визита в спецслужбы перестала быть тайной, и это могло означать что угодно!

– Все мы под богом ходим, – неуверенно улыбнулся он. Кто может знать, в безопасности ли он? Священник не представлял, кто мог стукануть Ковалеву, но теперь исчезновение журнала с компроматом обретало несколько иной смысл.

– Я тебя зарою, поп! – яростно прошипел священнику Ковалев. – Помяни мое слово, я тебя закопаю!

– Все в руках божьих, – проглотил слюну отец Василий, развернулся и пошел прочь.

* * *

В том, что кто-то из конторы Дмитрия Александровича продался Ковалеву или тем, кто за ним стоит, формально не было ничего удивительного – время такое. И все равно, это был серьезный удар. «Надо сообщить в Москву!» – подумал отец Василий и ускорил шаг.

Дойдя до храма, он сразу кинулся в бухгалтерию, отправил Тамару Николаевну в магазин за чаем, кефиром, ну, и чем-нибудь еще на обед и сразу сел звонить.

– Дмитрий Александрович?

– Да, это я, Михаил.

– Дмитрий Александрович, как у нас дела?

В трубке на некоторое время воцарилось молчание.

– Неважно наши дела, – наконец откликнулся Дмитрий Александрович.

– А что случилось? – постарался сохранить душевное равновесие священник.

– Ершов повесился.

Внутри у отца Василия все оборвалось. Это было уже второе самоубийство человека, причастного к делу Ковалева.

– Как повесился?! Где?!

– Я и сам не могу понять как, – печально признался Дмитрий Александрович. – Кто-то ему в камеру шнур передал.

Священник не мог поверить собственным ушам. Он встречался с подобным, правда, очень давно, но чтобы повесился человек, дело которого ведет контора Дмитрия Александровича? Это уже что-то неординарное.

– Тогда и я скажу, – выдохнул он. – Ковалев знает, что я был у вас.

– Неудивительно, – после очередной длительной паузы откликнулся Дмитрий Александрович.

– Как это неудивительно?! – возмутился священник. – Что вы такое говорите?!

– Ох, Мишаня, – вздохнул Дмитрий Александрович. – Я уже ничему не удивляюсь.

Больше говорить было не о чем. Отец Василий медленно положил трубку и обхватил голову руками. У него больше ничего не осталось, разве что… Он встрепенулся – у него еще оставалась одна копия ковалевского журнала, правда, далеко, в Москве.

Он снова набрал московский код, а затем и Колькин служебный номер.

– Мне отца Виталия, – сказал он, когда в патриархии подняли трубку.

– Минуточку подождите, – откликнулся высокий мальчишеский голос. – Я вас соединю.

– Да, слушаю.

– Коля?

– Мишаня?! – изумился Колька. – Подожди, я перейду к другому телефону.

Некоторое время отец Василий ждал, но потом в трубке снова щелкнуло, и Колька почти без перехода начал его крыть на чем свет стоит.

– Ты что там вытворяешь, Мишка?! Ты в своем уме?!

– А что такое?

– Да отдаешь ли ты себе отчет, что висишь на волоске?! Если бы не слово старца Григория, быть тебе расстригой! Я знаю, что говорю!

– Ты толком объяснить можешь? – оборвал его отец Василий.

– Телега на тебя пришла – страниц на десять.

– Откуда?

– Из области.

Отец Василий задумался. Если это дело рук все того же Ковалева, то он поступил правильно – к пожеланиям областного начальства в патриархии относятся куда как внимательнее, чем районного. Видимо, нашел начальник милиции подходец к губернским структурам.

– И что, это так серьезно?

– Да куда уж серьезнее, – недовольно вздохнул Колька. – До патриарха, сам понимаешь, эта бумага не дошла, но тут и без него есть кому «вашим благословением» заняться, тем более что у тебя это не первый случай. Или я ошибся?

Колька не ошибся. Только за последние три месяца отцу Василию уже пришлось принимать у себя двух ревизоров, и, хотя отзывы о его трудах были достаточно благоприятны, еще одна «телега» в патриархию отнюдь не укрепляла позиций священника в глазах начальства. Но, с другой стороны, разве это было сейчас главным и разве для этого он позвонил?

– Слушай, Коля, – перевел он разговор в другое русло. – Мои бумаги еще у тебя?

В трубке послышался вздох, и у отца Василия сразу пересохло в горле – что-то было не так.

– Коля-а, – позвал он. – Где мои бумаги?

– Я тебе их выслал, – буркнул товарищ.

– Как так выслал? – не понял священник. – Зачем?

– Я устал от твоих закидонов, – сердито ответил Колька. – Извини, но я действительно устал.

– Когда ты их выслал? – холодея, спросил отец Василий.

– На той неделе. В пятницу.

– Почтой?!

– Почтой.

Отец Василий прикинул. Сегодня вторник. Суббота и воскресенье не в счет. Так что опасная бандероль уже на подходе. То, что Колька так поступил, было ужасно: почта – не сейф, но дело сделано, и назад не воротишь.

– До свидания, Коля. – Священник бросил трубку, больше ему говорить с Колькой было не о чем.

Он вскочил и заходил по комнате. Если журнал попадет в ковалевские руки, это будет означать его полную от священника независимость и вообще – полную независимость. Никто и никогда не докажет, что на посту начальника районной милиции находится преступник.

«Может быть, в ФСБ обратиться?» – мелькнула вялая мысль, но он тут же ее отбросил. Вряд ли они чем-нибудь ему помогут. Тем более что опыт общения с этой публикой у него был, и единственное суждение, которое он о них вынес, было нелицеприятным – здешняя госбезопасность была такой же провинциальной и такой же продажной, как и все остальные госструктуры – не лучше, не хуже, а именно такой же.

Скрипнула дверь, и на пороге бухгалтерии появилась Тамара Николаевна.

– Кефира не было, батюшка, – тяжело дыша, сказала она. – Но я взяла йогурт. Будете йогурт?

– Что? – с трудом вернулся в реальность отец Василий.

– Кефира, говорю, не было, пришлось йогурт взять, – думая, что он не расслышал, уже громче повторила главбухша.

– Это хорошо, – растерянно кивнул отец Василий. – Очень хорошо.

* * *

До конца дня священник дважды сходил на почту, но здесь ни на его домашний адрес, ни в адрес храма ничего не поступало. Тогда, чтобы занять свой раскаленный мозг хоть чем-нибудь, отец Василий сходил и договорился о покупке овса и сена для Стрелки, посетил бригадира строителей Петровича и даже подумал, не посидеть ли ему вечерок с Костей. Но пить не хотелось, а просидеть вечер с главврачом и не надраться дармовым медицинским спиртом было почти невозможно.

Только поздней ночью, когда отец Василий возвращался по темной узенькой улочке домой, ему немного полегчало. «В конце концов, ничего пока не случилось, – думал он. – Да и, похоже, уже не случится. Ну, не получу я эту копию журнала назад, и что? Ну, попадет он в руки Ковалеву. Разве станут мои с ним отношения хуже или лучше? Конечно же, нет! Хуже все равно некуда, а улучшить его отношение ко мне вряд ли вообще когда-нибудь удастся. Здесь, хоть на голову становись, ничего не исправишь!»

Он и не заметил, как дошел до дома, прикрикнул на сразу забегавшую вокруг него кругами Стрелку и подумал, что кобыла в последнее время сама не своя, и, может быть, правильнее было бы не покупать ей пропитание на зиму, а отправить к хозяину. Он прошел мимо цистерны и в тот самый миг, когда осознал, что Стрелка беспокоится не напрасно, получил страшный удар по голове и потерял сознание.

* * *

Очнулся он от острого желания распрямить ноги, но что-то мешало это проделать. Попытался встать, но стукнулся головой о что-то твердое и упал. «Что со мной? – подумал он. – Где я?» Очень болела голова. Священник потрогал темечко и понял, что волосы густо пропитаны чем-то липким и горячим. «Кровь! Откуда?»

И тогда он вспомнил. Нет, он по-прежнему не знал, что конкретно с ним произошло, но беспокойно мечущаяся по двору Стрелка и собственная догадка, что во дворе есть чужие, всплыла в памяти четко и ясно.

– Чужие… – сказал он вслух и поразился своему слабому, сиплому голосу.

Отец Василий снова попытался распрямить ноги, и ему снова это не удалось. Ощущение было такое, словно его засунули в маленький детский гробик и бросили в воду. «Но почему в воду? – скользнула вялая мысль. – Я утонул?» Ответа не было, и только волны качали его маленький гробик, обещая скорую встречу с Господином Всего.

Отец Василий начал ощупывать руками стены гроба, но ни шелка, ни бархата, ни даже простых сосновых неоструганных досок не обнаружил, да и форма «гроба» оказалась какой-то странной, непривычной. Остро не хватало воздуха, и его грудь судорожно вздымалась, а легкие работали, как кузнечные мехи, чтобы обеспечить организм хотя бы минимальным количеством кислорода.

«Гроб» снова качнуло, и он услышал невнятный, но очень хорошо знакомый звук. Кроме того, и пахло здесь чем-то знакомым, очень хорошо знакомым. «Ветошь! – вспомнил он. – Это пропитанная солидолом ветошь!» Он еще раз попытался распрямиться, снова уперся в стенки и наконец-то понял, где находится. Это был автомобильный багажник!

Некоторое время отец Василий привыкал к этой мысли, а потом начал судорожно шарить по полу в поисках каких-нибудь инструментов – воздуха уже не хватало. «Господи! Хоть что-нибудь! – жадно хватая непригодный к дыханию воздух, молил он. – Хоть что-нибудь железное!»

Священнику повезло – он обнаружил закатившуюся под резиновый коврик отвертку и принялся ковырять замок изнутри. Замок не поддавался. От напряжения кровь пошла обильнее, и отец Василий оставался в сознании лишь чрезвычайным напряжением воли. Но даже самая железная воля не могла обеспечить его кислородом, и наступил момент, когда священник потерял над собой всякий контроль.

– Откройте! – замолотил он отверткой в крышку багажника. – Господом нашим умоляю, откройте-е!!!

Он молотил и молотил отверткой по гладкой поверхности крышки, пока однажды ее жало не провалилось и не застряло в металле. Священник стремительно задергал отвертку, наконец выдернул ее и припал ртом к пробитому отверстию.

Оно, это отверстие, было слишком маленьким, и только после двух или трех минут беспрерывного всасывания холодного свежего воздуха отец Василий почувствовал, что сознание уже не уходит, а он медленно, очень медленно, снова становится самим собой.

Машину затрясло на кочках. «Свернули на проселок!» – понял священник. Отчаянно болела беспрерывно напряженная шея, а в пробитой ударом голове появилась острая пульсирующая боль. Но это все-таки была жизнь, он перестал быть животным, готовым отречься от самого святого, лишь бы глотнуть немного воздуха!

Некоторое время машину трясло, а потом отца Василия отбросило в сторону, и звук двигателя смолк. Священник напряженно ждал. Он понимал, что главное сейчас – быстро оценить обстановку и навязать «им» свою линию развития событий. Насколько они к этому готовы, он не знал, как не знал ни того, кто они такие, ни в какой степени вооружены. Впрочем, выбора у отца Василия не было.

Раздались мягкие шаги. Человек подошел, остановился у багажника и – священник это отчетливо слышал – матюгнулся.

– Сука! Он мне багажник пробил!

– Не говори ерунды, – одернул человека второй. – Как он мог?

– Сам посмотри! Вот гнида! Ну, я его урою!

– Не мельтеши, – попробовал урезонить товарища второй. – Мы не за этим его взяли.

Первый снова ругнулся и принялся вставлять ключ в замочную скважину. Отец Василий до боли в пальцах сжал отвертку и приготовился.

Багажник распахнули, и священник увидел в кромешной ночной тьме склонившиеся над ним две мужские фигуры. Он резко поднялся и кинулся на ближнего.

– Ах ты, гад! – отскочил мужик. – Вали его, Васек!!!

Отец Василий одним прыжком сиганул было из багажника, но зацепился подолом рясы и рухнул на землю.

– Сука! – охнул мужик и навалился сверху.

Священник вывернулся и ударил головой во вражеское лицо. Мужик снова охнул, теперь от боли, и отвалил в сторону.

– Мочи его! – заорал он. – Мочи!

Священник вскочил на ноги и еле увернулся от просвистевшего в паре сантиметров от лица прута… или дубинки? Его схватили за ноги и принялись валить на землю. Отец Василий с трудом выдернул одну ногу и бросился в сторону, волоча за собой вцепившегося в него, аки клещ, мужчину.

– Мочи его, Васек! – почти рыдал мужик. – Мочи-и!!!

Что-то свистнуло, и у священника потемнело в глазах. Он пошатнулся, но сумел удержаться на ногах и с утроенной энергией рванул прочь. Но над головой снова раздался характерный свист, и отец Василий понял, что валится наземь.

* * *

Его били долго и со вкусом. Порой сознание отца Василия становилось достаточно ясным, а между ударами появлялась едва заметная, но достаточная пауза, чтобы попытаться встать и хотя бы ответить ударом на удар, но его тут же опять сбивали, и все начиналось сначала.

Один из мужиков определенно хотел покончить с ним как можно быстрее, но второй, дико расстроенный своим исковерканным багажником, постоянно вмешивался и продолжал истязать священника, мстя за свою поруганную собственность.

– Гнида! – орал он. – Козел душной! Сука! – и бил, бил, бил…

Отец Василий уже с трудом понимал, что происходит. Он поднимался и падал, снова поднимался и снова падал, отползал, закрывался руками, умолял, но все было бесполезно. В какой-то миг его ударили так сильно, что он кубарем покатился вперед – настолько быстро, что даже подумал: это конец.

Но даже когда его сумасшедшее вращение остановилось, это еще не было завершением жизненного пути – просто закончился склон, и священник ощутил, что лицо погрузилось в холодную воду, а руки по локти утопают в скользком холодном иле. Отец Василий, по-крокодильи изгибаясь всем телом, пополз вперед, желая только одного: чтобы весь этот ужас кончился как можно быстрее.

– Держи его! – заорали сзади, и почти сразу раздались выстрелы. Один, второй, третий…

– Отойди! Ты мне мешаешь! – крикнул второй, но все происходило слишком быстро, и мужики просто не успевали договориться.

Захлюпала вода, его даже схватили за ногу, но удержать священника мужики уже не успевали – он скорее собственными зубами отгрыз бы себе конечности, чем позволил себя удержать. Отец Василий нырнул, проплыл два или три метра, набрал воздуха и снова нырнул.

Вода оказалась ледяной, и это сразу привело его в чувство. Он мощно и стремительно разгребал руками, стараясь отплыть как можно дальше в черную и безмолвную бездну ночи.

Отец Василий вынырнул только тогда, когда уткнулся лицом в коренья и понял, что дальше плыть просто некуда. Он медленно всплыл и огляделся. С одной стороны к воде вплотную подступали заросли краснотала, а с другой – в невообразимой дали виднелся подсвеченный молодым месяцем контур берега и легковой машины на нем.

Он глотнул холодной, пахнущей водорослями и разлагающейся рыбой речной воды, содрал рясу и подрясник, скинул туфли и поплыл вдоль зарослей вперед, прочь от этого страшного места.

* * *

Отец Василий плыл через Волгу от острова к острову, огибая их там, где тальник наглухо перекрывал выход на берег, и переползая там, где заросли сменялись идеально ровными песчаными пляжами. Отчаянно болела ступня, на глазах пухла, кажется, перебитая рука, из разбитого носа постоянно текла кровь, а веки словно затекали, теряя чувствительность и сужая обзор до мизерной, расплывчатой полоски.

С короткими остановками он проплыл, пожалуй, километра полтора, но даже когда осознал, что выбрался на берег, легче не стало. Подтягивая больную ногу и буквально раздвигая непослушные веки пальцами, он добирался к давно уже замеченным желтым огням незнакомого поселка до самого рассвета.

Истошно лаяли псы, удивленно смотрели на бредущего в одних подштанниках человека редкие селяне, но ни один не рвался ему помочь, то ли принимая за пьяного, то ли просто опасаясь этого окровавленного, заросшего черным вьющимся волосом крепкого мужика.

Он так и не нашел ни медпункта, ни здания поселковой администрации, когда он признал, что более идти не в состоянии и ввалился в первый попавшийся на глаза двор.

– Друг! – прохрипел отец Василий небритому, худому, как оглобля, испуганному мужику. – Мне нужен врач! – и рухнул наземь возле жаждущей порвать его на клочки овчарки.

* * *

Единственную на весь поселок молоденькую медичку нашли только через час или даже позже. По крайней мере, когда она склонилась над нежданным пациентом, солнце стояло достаточно высоко. Отец Василий позволил себя осмотреть, но, увидев полное замешательство врачихи, попросил доставить его в Усть-Кудеяр, в районную больницу.

– Лучше сразу к Косте, – еле слышно просипел он. – Это главврач, он меня знает, – и потерял сознание.

Потом его долго везли в райцентр, причем выпрошенный у местного участкового битый-перебитый старый личный «еразик» постоянно глох или начинал скрежетать внутренностями столь гнусно, словно под брюхом у него были привязаны консервные банки. А потом была реанимация, и Костя орал на медсестер, требуя от них то ли дополнительной скорости в работе, то ли абсолютного подчинения.

Отец Василий то проваливался в небытие, то снова начинал видеть рефлектор над собой, а то и начинал долгие, неожиданно интересные переговоры с Бошем и Муллой.

Что интересно, Бош так и остался в своей закапанной кровью камуфляжке – таким, каким и видел его Мишаня тогда, в последний раз, а вот Мулла, под стать своей кличке, зачем-то обрядился в странной формы чалму, стеганый халат и поясной платок.

– Ты чего так обрядился?! – засмеялся отец Василий.

– Я на тебя посмотрю, святой отец, когда ты к нам попадешь! – ощерил ровные белые зубы покойный ефрейтор Иса Муллаев. – Вот тогда и посмеемся!

– Я в другое место попаду, – покачал головой отец Василий. – Разве ты не знаешь?

– Это ты сейчас так думаешь, – спокойно возразил Мулла.

– Ты с ним лучше не спорь, – махнул рукой Бош и выдернул из-под мышки одну из убивших его заточек. – Он у нас в большом авторитете, и не подойди.

Священник удивился. Он просто не представлял ситуации, чтобы простоватый, недалекий Мулла мог быть у кого-то в таком авторитете, да так, что и не подойди!

– Как вы здесь, ребята? – спросил он. – Не обижают вас?

– Да кто нас обидит? – усмехнулся Бош. – Кто мы такие, чтобы нас обижать? Это тебя ждет…

Мулла резко вмешался и зажал Бошу рот своей узкой смуглой ладонью.

– Не слушай его, – попросил он священника. – Вот увидишь, ты попадешь, куда надо! Вот увидишь!

– А куда я попаду? – спросил отец Василий, но друзья смутились и медленно растаяли в воздухе – наверное, от стыда.

– Будешь дергаться, никуда не попадешь, – склонился над ним Костя. – Лежи смирно, я сказал! А то прикажу тебя ремнями притянуть – будешь знать!

Отец Василий с некоторым изумлением огляделся по сторонам: высокие потолки, идеально ровные белые стены, телевизор напротив.

– О-о! Глазки открыл! – обрадовался Костя. – Вот молодец! А то я думал, так и буду до конца дней с тобой одни монологи произносить!

Священник улыбнулся. Он очень был рад снова увидеть над собой умную, но порядком пропитую физиономию друга.

* * *

Как узнал чуть позже отец Василий, повозиться с ним пришлось изрядно. Сломанный нос, вмятая надбровная дуга, сломанная в двух местах левая рука, вывихнутые пальцы на правой, перебитое сухожилие ступни – это был далеко не полный перечень того, с чем пришлось столкнуться врачам, а точнее, Косте. Друг не собирался уступать его никому, и только сухожилие доверил зашить своему лучшему хирургу, молодому пареньку по имени Борис.

Без сознания священник провалялся ни много ни мало – восемь деньков. За это время опухоль с одного глаза немного сошла, и он хотя бы нормально видел. Но по личным Костиным прогнозам, валяться отцу Василию в постельке предстояло долго – еще недели две, не меньше. Да и потом ни о каких резких телодвижениях не могло быть и речи – передвигаться следовало с максимальной осторожностью, и лучше, если в инвалидной коляске.

Отец Василий слушал всю эту галиматью со спартанской крепостью духа и думал, что если он и впрямь именно так начнет свою новую жизнь, значит, он постарел.

Но все оказалось не так плохо. Уже тем же вечером медсестра торжественно вкатила в палату длинную медицинскую койку на колесиках, только вместо больного на койке лежала длинная отполированная доска, уставленная массой маленьких блюдечек. Священник оторопело наблюдал, как медленно двигается по направлению к нему эта странная медико-гастрономическая композиция, и, только увидев появившегося вслед за медсестрой Костю, понял, что и зачем. Потому что в руках у главврача был привычный, много видевший на своем веку резной хрустальный графинчик с означенной жидкостью внутри.

– С возвращением тебя, Мишка! – с чувством произнес Костя. – Это черт знает что, но я так рад тебя видеть!

– Взаимно, – вздохнул отец Василий. – Взаимно, Константин.

Костя закрыл за сестричкой дверь и взял с импровизированного стола одно из блюдец и зачерпнул из него увесистой десертной ложкой.

– Вот икорки тебе красной взял.

– Вот еще, – смутился священник, искоса глянув на свои загипсованные руки. – Зачем?

– Брось! Неужели ты думаешь, главный врач такой классной больницы без левых доходов живет? Давай, открывай ротик.

– Грех-то какой, – пробормотал отец Василий и с трудом приоткрыл разбитый рот – если честно, икры хотелось до изнеможения!

Когда они пропустили по третьей, отец Василий осмелел и попросил приподнять себя повыше, а после шестой он уже вовсю размахивал загипсованными руками и рассказывал, как важно донести смысл слова божьего, его глубинный смысл до широких народных масс.

И только в самом конце, уже в первом часу ночи, когда Костя собрался уходить и почти дошел до дверей палаты, внезапно обернулся:

– Я заявление в ментовке оставил, по всем правилам.

– Зачем? – изумился отец Василий.

– Я главный врач, я обязан. И кроме того, ты еще и мой друг. Понимаешь, Миша, нельзя им оставлять ни малейшего шанса, и, если Ковалев хочет прикрыться своими правилами, я буду действовать по его правилам! Надо заявление, значит, будет ему заявление! Надо показания дать, значит, буду давать! Но главное, я не позволю им замазать это дело так, словно ничего и не было, как бы они этого ни хотели!

Священник вздохнул. В чем-то Костя был прав.

* * *

Уже через пару дней к отцу Василию начали допускать посетителей, и, если бы священник ел все, что приносили ему прихожане, к моменту выхода из больницы у него не осталось бы другой судьбы, как начать строить карьеру борца сумо.

– Кушайте, батюшка, кушайте, – уговаривала отца Василия очередная старушка. – Вот яички свежие, сегодняшние, а вот пирожки.

Священник искренне благословлял старушку, но есть более не мог, а потому весь второй этаж третьего больничного корпуса перестал питаться постной пшенкой и бессовестно обжирался поповской снедью. И не было дня, чтобы принесенного не хватило на всех.

И, конечно же, очередное нападение на священника горячо обсуждалось.

– Злыдни! – комментировали прихожане. – Мало им того, что дом батюшкин сожгли, так теперь и самого извести надумали!

– Еще бы! – поддерживали их другие. – Не нравится нашей власти правда! Вот и бесятся, как ненормальные!

И все это стремительно обрастало новыми легендами и толкованиями, отчего и без того героический образ отца Василия быстро и необратимо приобретал все характерные черты борца за правду и чуть ли не великомученика за веру.

Поначалу священник пытался как-то бороться, но, увы, что бы он ни предпринял, все имело обратный эффект. По крайней мере, его отказ от навязываемой роли начал трактоваться как невероятная, поистине святая скромность, а тщетные попытки избавиться от невероятного количества приносимой еды путем раздачи менее почитаемым в народе больничным пациентам как почти нечеловеческая щедрость души – о том, что одному, пусть даже и крупному, человеку все это невозможно съесть просто физически, народ даже не задумывался.

Но самым любопытным, что отметил в себе священник, было постепенное врастание в предлагаемую роль. Он больше не стеснялся с царственным величием принимать приносимые дары и не пытался оделять соседей по этажу тайком, ибо все тайное здесь, в Усть-Кудеяре, все равно становилось явным, причем настолько стремительно, что никакого смысла прятать свои благодеяния просто не было.

В такой атмосфере и посетил отца Василия старший следователь районной прокуратуры капитан Пшенкин. Бог весть когда, а главное, за что он успел получить четвертую звездочку, но факт оставался фактом.

Пшенкин вальяжно расселся на любезно предоставленном ему жестком больничном стуле и, окинув оценивающим взглядом окружающее священника съестное изобилие, ядовито усмехнулся.

– Не забывают вас, Михаил Иванович, – проронил он.

– А как же, люди ценят человеческое отношение к себе, – в тон ему ответил священник.

– Что ж, не всем в славе купаться, – с деланым равнодушием констатировал следователь. – Кому-то надо и грязь человеческую разгребать. Так вы говорите, что напали на вас? Интересно, за что?

– А разве зло всегда ищет себе мотивировку? – вопросом на вопрос ответил священник. – С иных достаточно того, что они просто ненавидят всех остальных.

– Оставьте эту демагогию своим старушкам, – презрительно скривился Пшенкин. – Сколько работаю, всегда мотив нахожу.

– Даст бог, и в этом найдете, – спокойно поддержал его священник.

Пшенкин как-то странно глянул на отца Василия, достал бланки и начал снятие показаний. Он двигался точно по порядку, но священника не оставляло ощущение, что все его ответы были давно и точно предугаданы, так, словно Пшенкин прекрасно знал все, что происходило в ту страшную ночь, и теперь только выполнял неприятную, никому не нужную, но, увы, затребованную начальством процедуру. Он детально выспрашивал обо всем, что делал задолго перед тем и сразу после того священник, быстренько пробегал по приметам преступников и месту совершения преступления, с явным удовлетворением отмечал, что точно указать ни приметы, ни место отец Василий не в состоянии.

Еще долго, после того как Пшенкин ушел, отец Василий перебирал в памяти эпизоды снятия показаний и приходил к выводу, что формально Пшенкина упрекнуть не в чем. Но легче от этого не становилось.

* * *

Надвинулась очередная тихая, пахнущая хлоркой и нашатырем, больничная ночь. Зашел и с полчасика поболтал со своим главным пациентом Костя, пришла подоткнуть одеяло пожилая, заботливая, насквозь деревенская медсестра тетя Глаша, и священник, сунув ежевечерний градусник под мышку, остался один на один со своими мыслями.

Честно говоря, в последнее время он отчаянно боялся уснуть. Потому что, как только он себе это позволял, приходили погибшие много лет назад Бош и Мулла и заводили свои долгие странные разговоры. Но и это было еще ничего. Потому что, если они отчего-то не появлялись, отец Василий уходил еще дальше и снова становился отчаянным парнем, веселым и беззаботным в своей слепоте спецназовцем по кличке Шатун. И это был полный кошмар, потому что тогда он снова и снова несся сквозь изрубленные, смятые ряды восставших зэков и крушил их ломом справа налево, наслаждаясь криками боли и хрустом позвонков!

И единственное, что еще внушало ему надежду на духовное исцеление, так это то, что, когда он все-таки заносил свое страшное тяжелое оружие над тем вжавшимся в угол мальчишкой, кто-то властно останавливал его руку. И тогда он просыпался от собственного крика и начинал истово креститься, вымаливая у господа прощения за содеянное, пусть даже и во сне.

«Господи, – спрашивал и спрашивал он. – Неужели я нуждаюсь и в этом испытании?» И сам же себе отвечал: «Видимо, нуждаюсь, если до сих пор не смог выдернуться из жуткого капкана противоестественного для любого православного священника конфликта с властью – пусть даже насквозь преступной и продажной!»

Он долго ворочался, старательно зажмуривая глаза, но сон все не шел. Он принялся считать белых слонов, затем белых тигров, а потом почему-то белых милиционеров, и в тот самый миг, когда последний, сотый по счету белый милиционер остановился прямо напротив, понял – он не один!

Сон сдуло, как ураганом. Священник резко открыл глаза и увидел в дверях высокую фигуру в коротком, явно не по размеру подобранном белом халате.

– Кто тут? – выдохнул он.

Фигура вздрогнула, некоторое время, словно колеблясь, постояла без движения и внезапно быстро двинулась к нему. «Главное, не делать резких движений!» – вспомнил отец Василий дружеский совет главврача и тихо, истерически засмеялся. Фигура изумленно притормозила.

– Иди отсюда, братишка! – давясь сумасшедшим, невротическим хохотом, посоветовал священник.

Фигура испуганно огляделась по сторонам, явно ища кого-нибудь, кому мог быть адресован этот идиотский и абсолютно неуместный смех.

«Я вам живым не дамся!» – твердо решил отец Василий, напрочь отринул страх что-нибудь себе повредить и вскочил с постели.

Фигура кинулась к нему, но уже через миг, получив сокрушительный удар гипсом в челюсть, отлетела в угол.

– Что, бандюга, не нравится?! – демонически захохотал священник.

Мужик, а это явно был мужик, немного поворочался, но сумел подняться и, шатаясь, как пьяное привидение, растопырив руки, двинулся в сторону отца Василия. Священник глубоко вдохнул и, провернувшись на месте, влет уделал упрямого недоумка загипсованной ногой в пах.

– Е-е-е!!! – заорал мужик и скрючился в три погибели.

– Сюда! – крикнул священник. – Ко мне! Убивают!

В коридоре послышался топот. Зажегся свет, и отец Василий охнул: на полу корчился огромный небритый детина с совершенно зверским выражением лица – если, конечно, это можно было назвать лицом.

«Господи, благодарю!» – возликовал священник. Страшно было подумать, на что способна такая горилла, случись ей дорваться до человеческой крови.

– Господи! – взвыла медсестра. – Ванюша! Ванечка мо-о-ой!

Отец Василий удивленно уставился на рухнувшую на колени над поверженным священникоубийцей тетю Глашу. Он ничего не мог понять!

– Ва-анечка-а-а!!! – выла медсестра. – Что с тобо-о-ой?!

– Ы-ы-ы-ы!!! – вторил ей «Ванечка», судорожно вцепившийся в свое размозженное поповским гипсом хозяйство.

В палату вбежали санитарка и два ходячих радикулитчика, подняли незадачливого агрессора с пола и потащили прочь – видимо, показывать дежурному хирургу Боре. И лишь через пару часов не находящий себе места от неизвестности священник узнал всю страшную правду.

Ваня оказался свежепринятым на работу в качестве санитара племянником тети Глаши. Здоровенный, не очень удачливый в личной жизни мужик настолько устал от безысходности крепостного сельского быта, что с радостью сбежал в райцентр и пошел работать в больницу на четыреста рублей, надеясь, впрочем, подрабатывать плотником – это он умел.

В ту ночь Ваню послали забрать у отца Василия градусник. Это было его первое дежурство.

* * *

Услышавший наутро эту историю главврач упал физиономией на широкую грудь священника и рыдал с четверть часа. В пересказе отца Василия ночное приключение и впрямь впечатляло. И лишь отсмеявшись, Костя всерьез подумал о возможности организовать охрану своего друга.

– Ты извини, – глупо подхихикивая, сказал он, – что я об этом сразу не подумал. Хи-хи…

– Ничего смешного, – сердито оборвал Костю отец Василий. – Когда в полной темноте появился этот громила, я думал, штаны придется стирать.

– Он еще не знал, где выключа-ча-атель! – снова зашелся смехом главврач. – Он же на… на… на новенько-го!

* * *

Отца Василия хватило еще на восемь дней. Более выносить постельный режим он не мог. Фактически единственное полезное дело, которое он сумел сделать за этот безумно длинный срок, так это замириться с Ваней, который и впрямь оказался хорошим и на удивление нежным мужиком. Правда, Ваня категорически отказывался заходить к нему в палату в ночную смену, но днем, предварительно убедившись, что священник не спит, охотно приходил поболтать.

Костя еще пытался уговорить товарища задержаться хотя бы на полторы недели, но отец Василий был непреклонен.

– Что мне здесь делать? – с тоской вопрошал он. – Ты сам подумай…

– У тебя еще кости срастаться четырнадцать дней должны! – морщился главврач. – Обе руки в гипсе! Как ты собираешься на костыли вставать?!

– А что? Пальцы у меня в норме – уже одна рука есть, нога тоже целая почти.

Костя возмущенно пыхтел, но он и сам видел, что удержать настырного попа нет никакой возможности.

– Ладно! Хрен с тобой! – махнул он в конце концов рукой. – Но смотри, если будут осложнения, у меня даже не появляйся!

– Даже если захочу с тобой спирту дерябнуть? – делал хитрые глаза священник, наблюдая, как борются в Косте чувство долга и желание рассмеяться.

* * *

Отца Василия привезли прямо в храм – ежедневно добираться домой и из дома он пока был не в состоянии. Здесь выяснилось, что ему дважды звонила Ольга, причем, судя по тому, что рассказала главбухша Тамара Николаевна, жене снова приснился нехороший сон. Сначала старая женщина отпиралась, как партизан, а потом не выдержала и рассказала все, как есть, лишь с огромным трудом отговорив Ольгу возвращаться в Усть-Кудеяр.

– Жалеет она вас, батюшка, скучает, – сочувственно вздыхала Тамара Николаевна, и священник даже не знал, ругать ему бухгалтершу за ее бабскую болтливость или нет.

Ему довольно быстро сняли гипс с вывихнутых пальцев правой руки, хотя, если честно, пальцы слушались плохо и побаливали, но службу справлять священник все-таки мог и поэтому восторженно кинулся исполнять свой долг.

У прихожан, понятное дело, случился новый прилив религиозного энтузиазма, и вскоре дошло до того, что посмотреть на загипсованного, стоявшего на костылях священника приезжали даже из областного центра.

В один из таких дней в храме и появился старый участковый Сергей Иванович. Отец Василий, еще за секунду до появления старика и в мыслях не державший ничего подобного, вдруг почувствовал легкое жжение под ложечкой и, едва дождавшись конца службы, потащил старого милиционера в бухгалтерию.

– У вас машина есть? – сразу приступил он к делу.

– Ну… – осторожно подтвердил Сергей Иванович.

– Давайте со мной в одно место съездим!

– А что случилось? – старик был явно озадачен.

– Честно говоря, хочу я это место осмотреть. Ну, там, где меня били. Конечно, я его точно не помню, но найти надеюсь.

Сергей Иванович дернул кадыком и как-то сразу посветлел – идея определенно ему нравилась, видно, взыграло и в нем ретивое.

– Можно! – энергично кивнул старик. – Когда поедем?

– Сегодня же! – обрадовался священник. – Пока еще солнце не зашло.

* * *

Священник так и не смог потом объяснить, как он во всем своем гипсе сумел забраться в старый, покрытый крутой серебристой краской «Запорожец» пенсионера.

– Послушайте, Сергей Иванович, – пробило вдруг его старое воспоминание. – А вы в похоронах Парфена не участвовали?

– Нет! – сурово отрезал бывший участковый.

– А ну-ка нажмите сигнал!

– Зачем?

– Нажмите, нажмите!

Сергей Иванович пожал плечами и тронул клаксон. «Я – Кукарач-ча! Я – Кукарач-ча! А я ч-черный таракан!» – раздался над храмовым двором жизнеутверждающий латиноамериканский мотив. Точно такой, как тогда, когда на похоронах Парфена братва перекрыла главную транспортную артерию города.

– А ведь это вы, Сергей Иванович, на парфеновских похоронах отличились! – засмеялся отец Василий.

– Надо же, запомнили, – усмехнулся Сергей Иванович. – Было дело, сигналил я. Мы в больницу торопились, супругу прихватило, а они всю дорогу своими лимузинами перегородили. Ну я и не удержался!

– И правильно сделали! – заключил священник.

* * *

Они выехали за город, и отец Василий, расстелив на коленях карту, принялся вычислять.

– Та-ак… привезли меня из Максимовки. Это вот здесь. А я выплыл туда с этого берега. Но, правда, я еще до Максимовки шел будь здоров, пусть даже и хромая. Давайте-ка попробуем подъехать вот сюда.

– Сюда так сюда, – соглашался пенсионер. – Хотя, если честно, никакой дороги я здесь не вижу.

– Там грунтовка была – это я прекрасно помню.

– Что ж, поищем грунтовку, – кивал бывший участковый.

Далеко позади осталась когда-то громыхавшая механизмами усть-кудеярская промзона, затем огромная, сверкающая битым стеклом свалка, затем поля совхоза «Красный комбайнер». Не так давно священника везли этими дорогами, однако, находясь в багажнике, он только и запомнил, что вонь пропитанной солидолом ветоши. Но по мере того как они наматывали километр за километром, в нем поселялась странная, ничем не оправданная уверенность, что они найдут это место, обязательно найдут!

И действительно они увидели этот съезд, круто спускавшийся вдоль зарослей искореженного жарой вяза.

– Здесь! – глотнул священник, ощутив, как моментально подобралось у него все внутри.

Сергей Иванович осторожно повел своего железного друга вниз и, немного зацепив днищем за выступ внутри колеи, аккуратно съехал на укатанную полосу грунтовки.

– Однако! – недовольно проворчал пенсионер.

– Они здесь тоже дном зацепили! – торжествующе заявил священник.

«Запорожец» бодро побежал к Волге, и уже минут через десять они оказались в небольшой, поросшей сухим камышом ложбинке. Честно говоря, никакого камыша священник не помнил, но тогда стояла глухая ночь, и он, одурманенный побоями и недостатком кислорода, запросто мог его не заметить.

– Приехали, – прокомментировал Сергей Иванович и заглушил двигатель. – Давайте посмотрим.

Священник молча кивнул и, цепляясь гипсом то за кресло, то за дверь, с трудом выбрался из машины. Встал на костыли и осторожно двинулся по ложбине.

Несмотря на то что стоял уже конец октября, трава была еще практически зеленой. Сергей Иванович сделал несколько шагов и наклонился.

– Кровь, – тихо сказал он. – Смотрите, батюшка, это кровь.

Отец Василий доковылял на костылях до участкового и всмотрелся. На траве и впрямь виднелись неясные темные пятна. Утверждать, что это именно кровь, он бы не отважился, но Сергею Ивановичу было виднее.

– А вот еще, – прошел вперед старик. – И вот.

Священник следовал за ним, не в силах поверить, что все это вытекло из него.

– Но это не ваша кровь, – распрямился старик. – Ей гораздо больше двух недель.

– А чья? – задал дурацкий вопрос священник.

Бывший участковый вздохнул и прошел дальше. Они проследовали почти к самой реке, когда Сергей Иванович вдруг решительно раздвинул сухой, несколько примятый камыш и снова наклонился.

– Смотрите, – прошептал он.

Священник вгляделся и почувствовал, как волоски на его спине поднялись дыбом. Две широкие полосы камыша резко выделялись по цвету от остальной поросли. Они были желтее. И форма этих полос в точности соответствовала примерным размерам человеческой могилы.

– Господи, спаси и сохрани, – прошептал он.

Сергей Иванович упал на колени и начал судорожно ощупывать землю на границе смены цветов. Еще не понимая, что он делает, отец Василий медленно опустился рядом и, отложив костыли в стороны, стал наблюдать.

– Вот оно! – выдохнул старик и поддел землю ладонью.

Ровно обрезанный квадратный кусок дерна приподнялся вместе с растущим на нем камышом. Сергей Иванович напрягся и сдвинул дерн в сторону. Затем коричневой, жесткой, как дерево, ладонью сгреб мягкую черную землю в сторону и охнул. Отец Василий придвинулся ближе. Из земли торчал острый носок туфли.

– Господи, помилуй! Господи, помилуй! – горячо зашептал священник.

Сергей Иванович сдвинул следующий пласт дерна, затем еще один и еще, продвигаясь к предполагаемой голове трупа, и вдруг заплакал:

– Васька! Бог мой! Это же Васька!

Отец Василий, цепляясь гипсом за землю, подполз на коленях поближе к старику и почувствовал, как ему перехватило горло. Из-под комьев земли виднелась часть форменной милицейской куртки с капитанским погоном на плече.

* * *

Они вдвоем оттащили в сторону еще несколько квадратов поросшего невысоким камышом дерна и осторожно освободили от земли головы трупов. Сомнений не оставалось, это были пропавшие около трех недель назад милиционеры – Васька, оставивший священнику журнал с компроматом на Ковалева, и его товарищ, мужик чуть постарше и покрупнее. Тлен уже затронул их лица, сказывались и перенесенные при жизни побои, но оба милиционера были абсолютно узнаваемы.

Сергей Иванович отошел к «Запорожцу» и сел у колеса, а отец Василий тяжело поднялся на костыли и пошел к берегу. Теперь он был абсолютно уверен, что именно в этом месте выгрузили из багажника и его. Есть такая специфическая особенность у некоторых серийных убийц – отвозить жертвы для скорых похорон в полюбившиеся места. Он встал над полого сбегавшим к реке берегом и вгляделся. Так и есть – у самой воды береговая полоска ила была вытоптана и смята – именно здесь отец Василий сражался за жизнь со схватившим его за ногу преследователем, а там, дальше, виднелся первый островок, до которого он доплыл – маленький, густо поросший красноталом.

В общем-то, теперь у отца Василия не оставалось никаких сомнений, что и его, и этих двух ребят в погонах заказал один и тот же человек – Павел Александрович Ковалев. Но он не знал, стоит ли говорить об этом Сергею Ивановичу, потому что, сказав «а», он должен был произнести и «б», а именно объяснить, что именно из-за журнала с компроматом все и произошло. «Слаб человек, – думал священник. – Не ровен час, проговорится мой Сергей Иванович, и что тогда?» Он понимал, что Ковалев скорее всего знает, что когда-то журнал находился в руках у священника, но поднимать эту историю из небытия, пока не пришла по почте эта чертова копия, было неосторожно.

Священник провернулся на костылях и, осторожно ступая на твердую землю здоровой ногой, побрел к машине.

– Что делать будем, Сергей Иванович? – прямо спросил он старика.

– В милицию надо идти, – отстраненно уронил пенсионер.

– Что-то вы с неохотой это говорите, – отметил священник.

Сергей Иванович печально покачал головой. Трудно было сказать, что творится сейчас в его поседевшей на службе голове, но отец Василий прекрасно видел, что старик не хочет идти к Ковалеву или кто там будет этим заниматься.

– Не с руки мне это делать, – словно отвечая на мысли священника, вздохнул бывший участковый.

– Почему? – задал дурацкий вопрос отец Василий.

Старик резко помрачнел и не ответил.

«Что-то такое и ты про Ковалева знаешь! – подумал священник. – Точно ведь знаешь».

– В принципе, я и сам в милицию могу сходить, – мягко предложил он. – Совсем ведь необязательно и вам туда тащиться.

Сергей Иванович быстро глянул в сторону священника, и в его глазах читалась такая боль, что отец Василий опешил. Конечно же, бывший участковый кое-что знал. И конечно же, он боялся – именно потому, что кое-что знал. – Вы правы, батюшка, – не глядя священнику в глаза, произнес бывший участковый.

* * *

Обратно в «Запорожец» отец Василий забирался, наверное, с четверть часа. Сергей Иванович помогал, как мог, но для крупного, загипсованного священника это все равно было почти подвигом. Наконец они тронулись, и отец Василий, прижав костыли к груди, смотрел в окно на октябрьский пейзаж и думал.

Ковалев и его верная рука Пшенкин не смогли отвертеться даже от расследования обстоятельств нападения на священника. Теперь их положение стало еще сложнее. Два милицейских трупа для такого маленького городка, как Усть-Кудеяр, – это уже слишком. Трудно спрогнозировать, как они отреагируют, но очевидно, что милицейская общественность области такого беспредела не потерпит. А вот чем это обернется?

Понятно, что Ковалев не станет вешать убийство на себя. Понятно, что попытается выкрутиться – надо признать, раньше это ему удавалось. Взять хотя бы то же массовое убийство арестантов в следственном изоляторе – никто даже не попытался сделать пробы с пола и стен и отправить их на экспертизу в область, чтобы выяснить точно, кровь скольких людей пролилась. Потому что никто, кроме священника, так вопрос не ставил. А мало ли что взбредет в голову вздорному попу, одержимому манией величия и преследования одновременно?

– Приехали, – проронил Сергей Иванович. Священник очнулся и понял, что они уже стоят в храмовом дворе, сразу за шлагбаумом. – Вы только не говорите, что я там был, хорошо?

– Мы же договорились, – укоризненно покачал головой отец Василий и, не выдержав умоляющего стариковского взгляда, все-таки добавил: – Разумеется, не скажу!

Он с огромным трудом, с помощью Николая Петровича и диакона Алексия выбрался из машины, но отдохнуть с дороги ему не удалось.

– Вам из патриархии звонили! – захлебываясь от ужаса и восторга одновременно, выпалил Алексий. – Сказали, чтоб вы перезвонили, как только объявитесь! Номер я записал.

– Не говорили, зачем?

– Не-а, – замотал головой Алексий и с чувством добавил: – Вы что, это же патриархия!..

Отец Василий проковылял в бухгалтерию, выпроводил Тамару Николаевну погулять и набрал записанный Алексием номер. И, следует сказать, долго пребывать в неведении ему не пришлось.

– Что это вы за цирк там устроили, Михаил Иванович? – сразу обрушился на него один из бесчисленных патриарших клерков, явно из новеньких. То, что это – мелкий чиновник, да еще и без опыта, отец Василий понял сразу.

– А что такое? – спросил священник.

– Нам жалуются, что вы в гипсе и, уж извините, я цитирую: «с синей от перепоя рожей» на службы ходите! И что посмотреть на эту непристойность со всей области едут!

– Это не с перепоя, – поправил собеседника отец Василий.

– То есть?

– Рожа синяя не с перепоя.

– А с чего же еще? – Клерк на том конце провода, видимо, и представить себе не мог, чтобы рожа была синей не от водки.

– От побоев, – спокойно объяснил священник. – Заявление я в милиции оставил, можете сделать запрос, а отчет я и сам пришлю.

– Уж пожалуйста! – ядовито сказали на том конце провода. – Постарайтесь. И больше в храме в таком виде появляться не смейте! Вы не в балагане работаете!

– А это уж, извините, мне решать, – вежливо поставил собеседника на место отец Василий.

Не то чтобы он хотел с кем-нибудь поссориться, пусть даже и с рядовым клерком в рясе, нет. Просто в последнее время ему пришлось пережить столько всего, что мелкий патриарший чиновник со своими неумными претензиями на значимость оказался действительно последней каплей. «Когда-нибудь я об этом пожалею!» – остро осознал отец Василий и бросил трубку. Ему надо было спешить в милицию давать очередные показания.

* * *

До УВД было совсем недалеко, и отец Василий предпочел отправиться пешком. «Сопляк! – ворчал он. – Тебя бы на мое место!» Священник не ожидал, что простой телефонный разговор настолько выведет его из себя.

Его вдруг поразила мысль, что в этот момент он больше думал об этом дурацком разговоре, чем о двух невинно убиенных служителях закона. Это было тем более неприятно, что один из убитых, передав священнику журнал, фактически разделил с ним свою судьбу.

– Все! Хватит! – вслух оборвал себя отец Василий и застучал по асфальту костылями, изгоняя из себя страхи, сомнения и недовольство. У него была задача, и он обязался довести ее до логического конца!

Он стремительно дошел до управления, решительно поднялся по ступенькам, абсолютно игнорируя «прилавок» для посетителей, оттер постового загипсованной рукой и, пройдя в приоткрытую дверь, грозно навис над дежурным.

– У меня заявление, – сказал он.

– Выйдите, пожалуйста, – указал ему на дверь молоденький лейтенант.

– У меня заявление, – повторил священник, – по поводу убитых три недели назад ваших сослуживцев.

– Чего?! – брови лейтенанта взлетели вверх.

– Я нашел их трупы километрах в двадцати от города. Могу показать.

– Не понял, – послышался из дверей голос постового. – Это вы про Синицына и Бахтина?

– Верно, – кивнул священник.

– Так ч-что ж-же в-вы стоите?! – побелел и начал заикаться дежурный. – Быстро к Ковалеву!

– Я хочу оставить официальное заявление, – жестко повторил священник.

– Вы что?! – с ужасом, словно и не услышав его, выдохнул лейтенант. – Это же такое!.. Такое!.. – у него действительно не хватало слов.

– Вы – дежурный? – еще жестче спросил отец Василий.

– Ну… – тревожно признал лейтенант.

– И вы отказываетесь принять мое заявление?

– Не-ет, – смущенно протянул парнишка.

– Тогда фиксируйте.

* * *

С этой минуты все покатилось само собой, и пока дежурный стремительно фиксировал заявление священника, постовой позвонил Ковалеву, и отца Василия потащили по этажам.

Понятное дело, первым был Ковалев. И, понятное дело, что вторым стал Пшенкин. Но весть уже пошла, нет, помчалась гулять по этажам, и, когда священника выводили в коридор, чтобы провести в другое здание, на лестничных площадках, совершенно игнорируя предупреждающие надписи, вовсю курили и яростно спорили о своем самые разные милиционеры – от рядовых до капитанов. И лишь когда появлялся отец Василий, все разом смолкали и напряженно смотрели ему куда-то в область груди, то ли на большой серебряный крест, то ли просто опасаясь посмотреть в глаза.

Пшенкин уже понял, что допустил ошибку, когда вывел священника на люди, но дело было сделано, и во внутреннем дворе примчавшиеся со своих постов милиционеры вгорячах даже начали нарушать служебные инструкции.

– Где вы их нашли, батюшка?! – крикнул кто-то.

– Выше по течению, километрах в двадцати! – ответил священник.

– Они утонули?

– Нет. Их убили.

– Прекратите базар! – яростно прошипел на священника Пшенкин.

– Пшенкин, когда вы поедете на место?! – громко спросил третий, седой мужик в майорских погонах.

Пшенкин затравленно оглянулся. У него, похоже, были совершенно другие инструкции.

– Сегодня, – выдавил он сквозь зубы.

– А кто дело ведет?

Старшего следователя спасло только то, что они пришли. Пшенкин стремительно пропихнул священника в дверь и, отбиваясь от неуместных вопросов, потащил отца Василия вперед, в тот самый кабинет, из которого еще совсем недавно вытаскивал священника глава района Медведев. Он с видимым облегчением захлопнул дверь и указал отцу Василию на стул.

– Садитесь.

Священник с готовностью сел, ожидая начала формальной части снятия показаний, но ничего не происходило, и только когда минут через двадцать в дверях показался взмыленный Ковалев и, властно махнув рукой, потащил за собой и Пшенкина, и отца Василия, священник понял, что никакого снятия показаний на этом этапе и не предполагалось.

Как ни старался Ковалев, незамеченными им уехать не удалось.

– Павел Александрович! – взволнованно приставали к своему непосредственному начальству старшие офицеры. – Это правда?

– Я еще не знаю! – затравленно отмахивался Ковалев.

– Разрешите с вами, – просили милиционеры.

– После… все после, – делал глотательные движения их начальник.

«Не готов ты к этому оказался, не готов», – язвительно думал священник.

Они стремительно загрузились в ковалевский «мерс» и рванули вперед, в мгновение ока оставляя за собой проспекты и переулки, свалки и перелески и не более чем через четверть часа уже стояли над разрытыми Сергеем Ивановичем и отцом Василием могилами.

– Вы ничего не трогали? – мрачно поинтересовался Ковалев.

– Нет, – с легкой душой ответил священник. – Ничего.

– Ладно, – махнул рукой Ковалев и повернулся к Пшенкину. – Что делать, знаешь, давай приступай!

Он хотел добавить еще что-то, но осекся и странно посмотрел вверх. Отец Василий проследил за его взглядом: неподалеку на взгорке, сняв головные уборы, стояли человек шесть-восемь милиционеров. Ковалев обреченно вздохнул и пошел к машине.

* * *

На протяжении следующих двух суток за отцом Василием приезжали четыре раза. И каждая последующая «встреча» с капитаном Пшенкиным протекала все более сюрреалистично.

– А вам не кажется, что именно Синицын и Бахтин были те двое, что избили вас? – как бы между прочим интересовался Пшенкин.

– Нет, не кажется! – решительно отрезал священник.

– Но ведь по приметам они, кажется, совпадают. Телосложением, например, – подталкивал его к очевидной мысли Пшенкин.

– У нас половина мужского населения Усть-Кудеяра обладают таким телосложением, – возражал священник.

– А вы подумайте… подумайте, – не сдавался Пшенкин.

Отец Василий отрицательно мотал головой, чтобы менее чем через сутки отвечать на еще более идиотский вопрос.

– Может быть, они пытались вас избить, и вы, сопротивляясь, нечаянно задели кого-то из них в жизненно важные органы?

Священник медленно зверел. Дело, которое методично выстраивал Пшенкин, было шито белыми нитками. Старшему следователю определенно был нужен «козел отпущения». И похоже, что священник в этом качестве подходил ему лучше всех. Отец Василий прекрасно понимал, как хорошо им всем станет, если окажется, что убийца милиционеров одновременно и главный возмутитель спокойствия. Как счастлив будет капитан Пшенкин получить отца Василия в свое полное распоряжение и начать полномасштабные следственные действия в своем квадратном бетонном кабинете с батареей отопления, железным сейфом прямо за головой допрашиваемого и вбитым под самым потолком толстым крюком для подвешивания плаща в дождливую погоду.

«Бог мой! А ведь я боюсь! – дошло вдруг до священника, и он быстро перекрестился. – Так ведь и сломаться можно! А мне этого никак нельзя. Никак».

Он с горечью осознавал, что единственный источник его страхов – его собственное маловерие! Ибо только маловерный думает, что может что-либо изменить в своей судьбе, и только маловерный считает, что испытание может идти не только от бога, но и от людей.

Дошло до того, что отцу Василию позвонила Ольга и заявила, что немедленно выезжает домой, потому что сны, которые ей снятся каждую ночь, просто сводят ее с ума.

– Не вздумай! – решительно и даже грубо запретил священник. – И в мыслях не держи!

– Может быть, у тебя появилась другая женщина?! – разрыдалась в трубку Олюшка. – Так бы и сказа-а-ал!

Священник вздохнул и начал ее утешать, на ходу изобретая жуткую галиматью, по причине которой именно сейчас Олюшке нечего бояться и не стоит ехать в Усть-Кудеяр. Не объяснять же ей, в самом деле, что на него пытаются повесить убийство двух найденных им милиционеров, тут же предлагая в качестве оправдания самозащиту от зверского избиения.

* * *

Костя, когда отец Василий подробно рассказал ему, что на него вешают, чуть не свалился со стула.

– Они что – совсем офигели?! – выдавил он. – Там же областная экспертиза работала! Доказано, что дата смерти совпадает с датой исчезновения! То есть более трех недель назад! И твой Пшенкин прекрасно это знает!

– И что?

– Но на тебя же напали всего ничего! Десяти дней не прошло!

– Тринадцать, – хмуро поправил товарища священник.

– Тем более…

– Понимаешь, Костя, им просто надо это дело на кого-нибудь повесить, и я фигура вполне подходящая.

Костя растерянно замолчал, а потом поднялся, подошел к огромному окну своего кабинета, что-то недолго обдумывал и снова повернулся к священнику.

– Давай-ка, Миша, я тебя в больничку спрячу, – со вздохом предложил он. – С твоими ранами да переломами тебя никто раньше чем через месяц и тронуть не посмеет, вот увидишь, я в карточке такого понапишу!

– Спасибо, друг, – улыбнулся отец Василий. – Но я этого не хочу, понимаешь? Не буду я ни от кого прятаться – ни сейчас, ни потом!

Далекий, прежний, почти изжитый им из себя спецназовец Мишаня Шатун прекрасно понимал, что все это ребячество не слишком умно, и уж если ментовская машина заработала, кто-нибудь в нее обязательно попадет. Правый или виноватый – это уже второй вопрос. Правоохранительная машина постоянно требовала свежей крови – просто чтобы не заржаветь, и, естественно, она ее получала. Получит и на этот раз.

Но новый человек в нем, давно посвятивший свою новую жизнь донесению слова божьего до людей, уже не соглашался с этим. Отец Василий понимал, что может проиграть, но он не собирался кормить это чудовище своим страхом, он отказывался признавать его права на то главное, что в нем есть, – данную господом драгоценную бессмертную душу.

Он попрощался с Костей, вышел в больничный двор, глянул на часы и понял, что давно пора идти домой, но тут же осознал, что ему этого ужасно не хочется. И тогда он повернулся на костылях на сто восемьдесят градусов и поковылял в сторону храма – главного его спасения.

Он медленно подошел ко въезду и залюбовался тем, как сияют отраженным светом звезд золоченые купола, какой чистой белой громадой возносятся над грязью и убожеством бытия эти стены, какой благостью веет от этих точеных форм.

– Батюшка! – позвали его.

Священник вздрогнул. Из-за шлагбаума на него смотрел Николай Петрович.

– Батюшка! – громким шепотом повторил сторож, чувствуя, что помешал. – Простите меня, дурака старого.

– За что? – улыбнулся священник.

– Вам на прошлой неделе почта из Москвы пришла, а я так и забыл вам ее передать.

Сердце священника подпрыгнуло и со всего маху ухнуло вниз.

* * *

Это был тот самый пакет. Прямо в сторожке отец Василий единственной относительно здоровой трясущейся рукой вскрыл плотную коричневую бумагу и вытащил стопку до боли знакомых листков – ксерокопию того самого ковалевского журнала. Он счастливо крякнул, сунул листы обратно в пакет, а пакет за пазуху и, подхватив полы рясы, кинулся в храм.

– Чего важное, что ли?! – крикнул вслед сторож.

– Ага! – не оборачиваясь, ответил священник и принялся открывать храмовую дверь.

В храме он сразу же кинулся в алтарную часть, поискал глазами и стремительно сунул пакет за икону Божьей Матери. Отошел, пригляделся, поправил икону, снова отошел и пригляделся – дело было сделано. Он не знал, когда воспользуется этими документами и воспользуется ли вообще, но одно понимал точно: и в этом проявилось провидение господне, как и во всем! И ничто не напрасно!

* * *

Шли часы. Часы складывались в дни, и с каждым новым днем события развивались все стремительнее. Отец Василий почти физически ощущал, как затягивается вокруг его шеи подлая, убийственная петля. Его, словно жертвенного агнца, методично и целенаправленно готовили к закланию.

Сначала Пшенкин отвез его в прокуратуру и взял со священника подписку о невыезде.

– Не беспокойтесь. Это всего лишь формальность, – мягко заверил он отца Василия.

Вот только торжествующие глаза старшего следователя говорили совсем другое.

Возле храма и сгоревшего дома священника сутками стояли подозрительные машины и бродили молодые люди в штатском. А допросы становились все жестче и конкретнее.

Пшенкина интересовало многое. Он раскопал, что погибшие молодые милиционеры Бахтин и Синицын участвовали в оцеплении, когда ОМОН приступом брал захваченный бунтовщиками следственный изолятор, и моментально сделал вывод, что обстрелянный в ту ночь священник «мог» иметь на них за это зуб.

Он методично опрашивал всех, кто хоть как-нибудь был причастен к делам священника, и старательно искал недовольных. Правда, пока таковых оказалось немного, например, посланный на три буквы патрульный ДПС, но Пшенкина устроило и это, и он уже развил целую теорию о психической несдержанности священника, которая могла привести к трагическому исходу.

Он изъял и отправил на экспертизу в область ту самую рясу, в которую был одет священник, когда раскапывал трупы милиционеров, в надежде, что там обнаружатся ворсинки с кителей погибших и частицы их крови. Совершенно естественно, что они там в незначительном количестве обнаружились, и Пшенкин сразу же начал опираться на данные экспертизы, чтобы превратить их в еще одну косвенную улику, ибо в свете этой экспертизы священник мог входить в соприкосновение с убитыми и гораздо раньше, в день убийства.

Вся логика следствия опиралась на одно незыблемое допущение: милиционеров «мог» убить священник, и ничто не могло отвратить прокуратуру от этого порочного, но весьма соблазнительного подхода.

Но самое паскудное – по Усть-Кудеяру поползли слухи. То говорили, что менты нашли у попа в доме тот самый топор, которым он зарубил обоих лейтенантов, то утверждали, что на самом деле священник давно во всем сознался, и пока его не арестовали только потому, что менты не могут договориться с патриархией.

Отец Василий понимал, кто распространяет эти слухи, но поделать ничего не мог. И, что особенно печалило священника, даже его лучшие друзья, хотя и относились к этим слухам по-разному, в принципе допускали мысль, что он «мог» убить.

– Я вас не виню, батюшка, – качала головой Вера. – У меня у самой был период в жизни, когда я могла убить. И, поверьте, убила бы, безо всяких сожалений.

– Давай-ка я тебя в областную психушку на обследование пристрою, – предлагал Костя. – У меня там однокашник работает, сделаем тебе справочку – ни один мент ничего не сумеет против тебя выставить. Правда, с годик потом полежать в больничке придется. А ты как думал?!

– Не тушуйтесь, батюшка, – вздыхал сторож Николай Петрович. – И в зоне люди живут. А простит ли бог, разве скажешь? Только он это и знает.

Даже диакон Алексий и участковый Сергей Иванович стали смотреть на него как-то иначе. Знал Ковалев, что делает, когда запускал эти подлые слухи в народ… знал.

Только милиционеры, зачастившие в храм после той страшной находки, не строили из себя бог весть кого. Знали менты, кто есть кто в этом мире, и потому безо всяких сомнений и косых, убегающих в сторону взглядов один за другим заказывали панихиды по своим погибшим товарищам. И это, пожалуй, было единственное светлое пятно во всей этой непристойной истории. И отец Василий честно, с полной самоотдачей читал тропари и ектении, иерейские молитвы и отпуст.

* * *

Страшное произошло ранним ноябрьским утром. На Усть-Кудеяр наконец-то посыпался первый, робкий снежок, и грязные узкие улочки городка за несколько часов стали белыми и чистыми. Ночевавший по своему новому распорядку в храмовой бухгалтерии отец Василий вышел на костылях во двор и замер. У сторожки, что-то выспрашивая у сторожа Николая Петровича, стояли два бородатых мужика в рясах.

«Господи, помилуй! – взмолился священник. – Никак, гости из области!» Но все оказалось еще серьезнее. Потому что «гости» приехали из самой Москвы, из патриархии.

– Бог в помощь, ваше благословение, – подошли к священнику «гости». – Вот, ознакомьтесь, это наши командировочные удостоверения, а вот и распоряжение патриарха.

Отец Василий поднес бумаги к глазам. Буквы прыгали, не давая себя прочитать, но постепенно сложились в слова, слова в строчки, а строчки в жуткое по своему смыслу предложение: «от служения отстранить до выяснения всех обстоятельств».

– Что это? – сразу охрипшим голосом спросил священник.

– Вы же только что прочитали, – удивились «гости», хотя нет, какие там гости – теперь хозяева. – Вас временно отстранили от служения в усть-кудеярском храме Николая Чудотворца.

– Временно? – переспросил священник. Он знал, как долго тянутся всякие там временные решения.

– Временно, – подтвердил более взрослый посланец патриарха. – Вот отец Николай, – он указал на своего молодого спутника, – возьмет на себя всю храмовую работу. Давайте-ка лучше сразу в бухгалтерию пройдем, нам придется ваши дела принимать.

Священник вгляделся в отца Николая. Преемник и впрямь был совсем еще салажонок. Большие круглые глаза, слабо вьющаяся козлиная бородка и жиденькие усики, высокий белый лоб и прыщи – таким и был новый божий служитель.

«Господи! – вздохнул отец Василий, глядя на своего преемника. – И как же ему будет трудно!» В этот момент он еще не успел подумать о себе, о том, чем будет заниматься он сам, если молоденький попик займет его место в храме.

Он провел представителей в бухгалтерию, но в бумаги зарылся лишь старший; юный отец Николай сразу же попросил показать ему храм, с тем, чтобы он успел подготовиться к утреннему богослужению. И только тогда до отца Василия дошло, что он теряет!

* * *

Эти дни оказались невероятно трудны. Каждый час отцу Василию приходилось напоминать себе, что уныние – один из самых тяжких грехов и он не должен так легко сдаваться. Оказавшись без любимого дела, он лишь с огромным трудом находил малюсенькие крупицы смысла в ставшей серой и обыденной жизни. Священник сходил к Косте, потребовал снять с него гипс и принялся часами разрабатывать свежесросшиеся конечности. Он вытащил из-за иконы Божьей Матери и перепрятал в свою летнюю кухню копию журнала с компроматом. Он принялся считать часы от допроса до допроса и каждого очередного вызова к Пшенкину ожидал с нетерпеливой тоской.

Теперь он особенно ясно осознал, как же ему не хватает рядом с собой главной родной души – Олюшки, и только ласковая кобыла Стрелка немного скрашивала его унылое, лишенное тепла и смысла существование.

Он почти привык к тому, что чуть поодаль от его ворот вечно стоит потрепанный, явно ментовский «жигуль», хотя с радостью принимал негодование по этому поводу своих немногих гостей. Их, тех, кто не бросил его в трудный час опалы, действительно осталось совсем немного: Костя, сторож Николай Петрович да бывшая проститутка, а ныне продавщица и официантка придорожной шашлычной Вера.

И вот в один из бесконечно одиноких, печальных вечеров кто-то негромко постучал в его окно. Сидевший за книжкой священник встал, пересек летнюю кухню и молча, даже не спрашивая, кто пришел, отворил дверь.

– Батюшка! – влетела перепуганная, запыхавшаяся Вера. – Срочно убегайте!

– Куда? – не сообразил священник.

– Подальше отсюда! – Вера захлопнула за собой дверь и прижалась к ней спиной. – Ко мне сейчас мент подошел, говорит, вам меру пресечения изменили.

– Ну и что?

– Как что? – изумилась Вера. – Неужели вам нравится в кутузке сидеть?

Отец Василий крякнул и потер лоб. В кутузку ему не хотелось. Потому что первое, о чем он подумал, был тот страшный, вбитый под самым потолком крюк в кабинете старшего следователя Пшенкина – в том, что капитан ждет не дождется, когда подвесит на нем строптивого священника, сомневаться не приходилось.

– А это точно? – спросил отец Василий.

– Он ко мне подошел так и говорит: «Беги быстрее к батюшке, скажи, что за ним вот-вот приедут. Пусть уходит!» Я спросила, с чего это, а он и говорит: «Ему меру пресечения изменили».

«А что, если это провокация?» – подумал священник, но тут же отбросил эту мысль. В тот самый миг, когда Ковалев методично повел его к судебной расправе, надобность во всякой уголовщине автоматически отпала. Теперь пожаров, налетов и покушений можно было не опасаться – делать из отца Василия пострадавшего и вызывать к нему сочувствие широких верующих и неверующих масс Ковалеву стало ни к чему.

– Что вы думаете?! – надрывно зашептала Вера. – Бегите к чертовой матери! Думаете, они вас пощадят?!

– Не чертыхайся, – попросил поп и сел за стол. Принять решение так быстро у него не получалось.

Было очевидно, что до тех пор, пока не произошло чуда, ничто хорошее отца Василия впереди не ждет. Вели его на заклание терпеливо и методично. Но чудо происходить не торопилось. Священник призвал на помощь всю силу своего ума и весь свой жизненный опыт, но даже после длительного поиска никакого оптимистичного выхода не увидел – одни капканы. Сбежит он или нет, по сути ничего не меняло. И так, и так он оставался подозреваемым номер один, и так и так его ждали железный крюк в пшенкинском кабинете, следственный изолятор и суд. Но если он сбежит и ему хоть немного повезет, он доберется до Москвы, и расклад снова изменится – и не в пользу Ковалева.

– Да, – решительно кивнул он. – Я ухожу!

Он достал и быстро надел мирскую одежду, вытащил и засунул за пояс заветный журнал, забрал из шкатулки всю свою наличность и выглянул в окно. Там, на въезде с трассы виднелись два желтых пятна фар. И они приближались.

– Так, Вера, пошли, – забеспокоился он. – Здесь больше делать нечего.

Они выскочили на улицу и нырнули в тень соседского дома. Отсюда было прекрасно видно, что машина едет именно к священнику, и это – ментовской «уазик».

– Все, Вера, я пошел, – прошептал отец Василий и двинулся к забору.

– Храни вас господь! – всхлипнула вслед Вера.

– Спасибо на добром слове, Верушка, – обернулся он.

На заднем дворе священник на секунду приостановился, оглянулся на летнюю кухню, ставшую последним его прибежищем, кинул взгляд на Стрелку и вдруг подумал, что кобыла снова может помочь. Понятно, что далеко он без седла не уедет, но отец Василий знал и другое. Как только Ковалеву станет известно, что священник сбежал, милицейские ориентировки уйдут на каждую железнодорожную станцию, а на Стрелке отец Василий вполне сможет за пару дней пересечь границы губернии по любому бездорожью. И это уже совсем другой разговор, потому что искать его будут в первую очередь на транспортных артериях.

– Стрелушка моя! – подозвал он кобылу, и Стрелка радостно двинулась ему навстречу. – Помоги, родная.

Стрелка не возражала, и вскоре священник сидел верхом. Он легонько хлопнул ее по крупу, и кобыла неторопливо двинулась привычным маршрутом к речке Студенке, аккуратно выбирая дорогу и время от времени кося на своего двуногого бородатого друга.

Там, сзади, уже хлопали двери и слышались тревожные крики оставшихся ни с чем милиционеров, но священник знал, что, как только он спустится с косогора к речке, увидеть его станет просто невозможно. С черного ночного ноябрьского неба летели огромные хлопья мягкого, пушистого снега, мерно хлюпала под лошадиными копытами остывшая, но так и не смерзшаяся земля, и священник неожиданно почувствовал себя сбежавшим с уроков учеником. Ощущение оказалось настолько приятным, что он тихо засмеялся. Впервые за последние три недели он снова стал сам решать, что будет делать.

* * *

Всю ночь он ехал через заснеженные, порой даже не убранные колхозные поля, старательно огибая светящиеся окнами поселки, и думал. Состояние настоящего бегства от властей он переживал впервые, и это навевало не самые лучшие воспоминания.

Когда-то на таких же заснеженных, но только подмосковных полях они, как зайцев, загоняли трех подонков. Собственно, погоня началась гораздо раньше, с полуразрушенной совхозной МТС, но взять отморозков сразу не удалось – те оперативно воспользовались «дырой» в поверхностно разработанном плане операции и скрылись на крутом, сверкающем никелем джипе. Так что пришлось догонять.

Парни тогда здорово разозлились. Все знали, что бензина в омоновском транспорте немного, а дозаправиться будет просто негде и нечем. Но и никакого другого варианта, кроме изматывающей погони, у них не оставалось.

В тот раз омоновцам неслыханно повезло – в джипе бензин кончился раньше, и бандиты разбежались по окрестностям, прячась в ложбинках и редких, голых по зимнему времени лесополосах. Самого первого взяли на удивление быстро и легко. А вот за двумя другими пришлось погоняться. Но даже тогда, когда их окружили со всех сторон, бандиты и не подумали сдаться – отстреливались до последнего патрона. Понятно, что в результате один получил очередь из «АКСа» в живот и быстро, прямо на месте скончался, а второму перебило ноги на уровне колен – точное место Шатун определить затруднялся, жгуты накладывал Женька Байстрюк.

Уже потом, когда парни везли всю троицу назад, в город, отец Василий, а тогда еще просто Мишаня Шатунов, подсел к этому перебитому.

– Ну, и чего ты бежал? – спросил он. – Знал же, что все равно поймаем.

– Ты там не был, – пересохшими губами прошептал отморозок. – Я лучше еще один час на воле с перебитыми ногами проживу, чем сразу туда.

– Дурак! – самодовольно констатировал тогда Мишаня. – Все одно твое место в зоне. Или ты еще не понял?

– Это ты ничего не понял, мусор, – мотнул головой бандюга и отключился.

Теперь отец Василий понимал его намного лучше. Он даже подумал, что в этом есть что-то роковое. Когда-то гнал беглецов, а теперь и сам стал одним из них. Но он быстро отогнал эту лишнюю мысль – она заслоняла главное: понимание того, что воля сама по себе есть невероятная драгоценность.

Под утро навалилась усталость. Болела еще не разработанная до конца рука, ныли недавно сросшиеся связки на ноге, но остановиться было негде – в селах он не рисковал, а уснуть в чистом поле было просто невозможно. Время от времени он слезал со старой кобылы и шел рядом или садился на прихваченную с собой сумку с продуктами – просто чтобы дать отдохнуть Стрелке. Но к середине следующей ночи он понял, что больше просто не может.

Отец Василий направил Стрелку к ближайшим огням и вскоре подъехал к довольно приличному степному городку. Вокруг возвышались дома, и он, заросший, с дикими, запавшими от усталости глазами, да еще верхом на пожилой кобыле выглядел здесь странновато. «Ладно, хоть не в рясе, – устало улыбнулся сам себе священник. – Однако место приискать надо».

Он пустил Стрелку в объезд, надеясь отыскать где-нибудь на окраине частный сектор, где можно без контактов с властью снять жилье и где он со своей лошадью не будет вызывать пристального внимания… Но никакой окраины не находил. Он ехал и ехал, но везде видел одно и то же: ровные, как по линейке выстроенные ряды пятиэтажек – самое ярчайшее, пожалуй, воплощение хрущевского социализма.

Только к утру, смертельно усталый, он выехал к промзоне и уже здесь, возле какой-то автобазы обнаружил несколько обшарпанных двухэтажек и с десяток старых строительных вагончиков. Если не затеряться, то хотя бы остановиться здесь можно. Было еще слишком рано, и людей просто не было видно. Поэтому священник подъехал к проходной автобазы, слез со Стрелки и постучал в закопченное окошко.

– Эй, друг! Можно тебя на минутку?

Дверь проходной распахнулась, и на пороге показался заспанный мордатый охранник.

– Чего тебе?

– Здесь где-нибудь комнату или вагончик снять можно?

– Ну, можно, – охранник выглядел недовольным. – Тебе на сколько надо?

– На недельку, – соврал священник, понимая, что на сутки никто ничего не сдаст.

– Пошли со мной, – охранник закрыл дверь на замок и двинулся в сторону вагончиков. – Вот, – сказал он, подойдя к одному. – Отопление от котельной, плиту не включать, лампочку я завтра принесу. Вот ключ, потом отдашь мне. С тебя пятьсот рублей.

Все произошло сказочно быстро. В вагончике стояли хорошо оструганные двухэтажные нары, лежал скатанный матрас и набитая поролоном подушка и стояли два ведра – для воды и для мусора. Священник быстро сбегал на колонку и напоил Стрелку, привязал ее к дверной ручке найденной неподалеку гнилой веревкой, а потом раскатал матрас, кинул подушку и провалился в сон, как в яму – ни образов, ни звуков.

* * *

– Тихо ты, чучело! – яростно зашептали где-то рядом.

Отец Василий перевернулся на другой бок, но понял, что уже не спит. Стрелка за окном недовольно заржала, он слез с нар и потянулся. Заткнутый за пояс журнал с компроматом чуть не проскользнул в штаны, и священник, рассмеявшись, зафиксировал его на своем месте.

– Фоменко, ты к окну, – тихо распорядились снаружи.

Отец Василий моментально собрался в комок и кинулся к стене – ни из окна не увидать, ни из двери… если откроют. Дверь скрипнула и отворилась, а в щель осторожно просунулась чья-то голова. Священник ждал. Пока дергаться было преждевременно.

– Здесь никого нет, – удивленно констатировала голова.

– Я говорю, он здесь, – уверенно забубнили снаружи, и отец Василий покачал головой – это был голос сдавшего ему вагончик охранника.

Голова просунулась дальше, и священник отчетливо разглядел камуфляжную куртку и погоны на плечах. «Этого еще не хватало!» – с тоской подумал он. Вступать в конфликт с властью было абсолютно не с руки.

Милиционер окончательно осмелел и вошел в вагончик целиком. Отец Василий дождался, когда он повернет к нему лицо, и нанес быстрый удар в подбородок. Милиционер мотнул головой и повалился назад. «Молодой совсем!» – почему-то подумал священник и выскочил в дверь.

В глазах вспыхнул режущий свет, небо качнулось и тут же сменилось черной раскисшей землей вперемешку с подтаявшим снегом.

– От меня еще никто не уходил! – засмеялись там, наверху голосом сдавшего его охранника.

Отец Василий уперся руками в грязь и с трудом поднял голову. Тошнило.

– Лихо ты его уделал, Пугач! – восторженно сказали рядом. – А где Шурик? И успокойте вы эту лошадь!

Священник сумел сесть. Голова гудела, а перед глазами плавали разноцветные круги. Мимо протащили вырубленного в вагончике милиционера, кто-то походя двинул сидящего в прострации отца Василия по затылку, где-то рядом гулко загоготали. «Неужели все?» – подумал священник. Верить в это не хотелось.

Его подняли, поставили на ноги и довольно грубо привели в чувство.

– Сюда смотри, тварь! Документы где?!

Стоящий прямо перед ним человек в форме полез к отцу Василию за пазуху. Священник, отпихнув его руку, вырвался и, шатаясь, побежал вперед – мимо забора и каких-то цистерн. Он не хотел туда…

– Держи его, Пугач! – заорали сзади, и прямо перед лицом священника снова оказался сдавший его охранник. Он по-боксерски держал руки прямо перед собой и ждал, когда отец Василий подойдет.

Священник отчаянно не хотел драться. Мысль о том, что придется трясти головой, причиняла боль уже сама по себе.

– Иди сюда! – приглашал охранник. – Ну?!

– Дай ему, Пугач! – натравливали сбоку. – Дай!

Охранник сделал ложный выпад, но отец Василий его маневр легко раскусил и встретил прямым ударом в зубы. Охранник отлетел в сторону, но на ногах устоял. Рядом уже собирались зрители, и даже пришедший в себя молоденький милиционер, кажется, Шурик, был здесь же и тоже подзуживал.

Отец Василий огляделся. Они находились на территории базы. Округлая площадка и машины, автоцистерны и прицепы вокруг. Уйти было можно.

– Давай, Пугач, сделай его! – заорали рядом, почти над ухом.

Охранник кинулся, но священник пропустил его мимо себя и легонько добавил сзади. «Пугач» пролетел мимо и позорно ткнулся носом в мокрый асфальт. И тогда отца Василия ударили сзади, и он понял, что самое время «делать ноги»!

Он быстро огляделся и, как был, босой, без куртки кинулся в узкий проход между ровными рядами стоящих кабина к кабине «КамАЗов».

– Шурка, уйдет! – крикнули сзади, и священник прибавил ходу. – Держи его! Ну, куда ты попер?! Справа обходи!

«Видно, ориентировка уже дошла!» – автоматически подумал он, перепрыгивая через мотки проволоки и пролезая в щели между гаражами. В этом не было ничего удивительного, с момента бегства священника из Усть-Кудеяра прошло уже более полутора суток, а за границы губернии он так и не выбрался. Где-то позади снова заорали – надрывно, протяжно, но тратить время на то, чтобы оглянуться, он уже не мог.

Отец Василий перемахнул через невысокий бетонный забор и оказался на большой детской площадке со сломанными железными качелями и целым зоопарком когда-то окрашенных масляной краской, а ныне облезлых и унылых бетонных зверей. Прямо за площадкой высились однообразные ряды все тех же пятиэтажек.

Он побежал вперед и понял, что спрятаться здесь будет просто негде, огляделся и, недолго думая, скользнул в исходящий вонючим паром канализационный люк.

Здесь было душно и сыро. Чавкала под босыми ступнями горячая трясина иловых отложений, а выложенные кирпичом округлые стены при малейшем прикосновении осыпались трухлявой глиняной крошкой. Отец Василий ощупал стены чуть ниже и понял, что не ошибся – в обе стороны тянулись обрамленные бетонными коробами теплотрассы.

Лезть туда не хотелось. Он прекрасно помнил, как в точно такой же теплотрассе помер, наглотавшись метана и сероводорода, бежавший от ОМОНа неудачливый грабитель. Повторять эту печальную судьбу не хотелось. «Но есть ли у меня выбор?» – подумал священник, прислушался к раздающимся наверху крикам, встал на четвереньки, аккуратно поставил локти, а затем и колени на две параллельные трубы и пополз вперед.

Уже через десяток метров отцу Василию стало ясно, как же он переоценил свои силы. Перетерпеть вонь еще удавалось, но кислорода отчаянно не хватало, и он хватал ртом затхлый пар, как выброшенная на берег большая бородатая рыба.

Теплотрассу сляпали кое-как, и он то полз по колючей стекловате, то по голой раскаленной поверхности трубы.

– Мама родная! – шептал он. – Да когда ж это кончится?!

В двух местах он ткнулся лбом во что-то металлическое, сильно ткнулся, до звона в ушах, и когда все-таки добрался до конца длинного тоннеля, то чувствовал себя почти трупом.

Он вывалился наружу в какое-то сумеречное помещение и сразу почувствовал невероятное облегчение. Да, здесь немного пахло фекалиями и прелыми тряпками, но это уже была жизнь! Священник встал на ноги и, оглядевшись, понял, что находится в подвале жилого дома. Где-то неподалеку шумела вода, а через узенькие проемы подвальных окошек пробивался рассеянный утренний свет.

– Спасибо тебе, господи! – искренне поблагодарил он Создателя и кинулся на поиски какой-нибудь воды – покрытые слоем стекловаты руки и ноги чесались нестерпимо.

– Ты чего сюда приперся?! – послышался сзади недовольный хриплый голос. Отец Василий вздрогнул и по-волчьи, всем телом, развернулся. – Это мое место!

Священник вгляделся. Прямо перед ним на покрытой слоем гофрокартона лежанке сидела изможденная женщина с пропитым лицом, явно бичиха со стажем.

– Шурик! Его здесь нет! – заорали далеко на улице.

– От ментов прячешься? – уже мягче спросила бичиха.

– Угу, – кивнул священник.

– Тогда сиди спокойно, ключ у меня, сюда никто не зайдет.

Священнику искренне хотелось в это поверить.

– А где здесь можно отмыться? – с надеждой спросил он – тело чесалось неимоверно.

– Пошли, – кивнула бичиха.

* * *

Ему несказанно повезло. Погоня прошла мимо, никто в подвал и носа не сунул. Своя логика в этом была – везде на подвальных дверях были замки, а о том, что в подвал можно попасть иным путем, никто по запарке и не подумал.

Бичиха оказалась разумной, бережливой и по-своему достаточно состоятельной женщиной. Сообразив, что незваный гость попал сюда случайно и на отапливаемую «жилплощадь» не претендует, она моментально подобрела и подыскала ему старые, потрепанные ботинки на огромных протекторах и почти новую мужскую куртку с большим масляным пятном на спине. И это было куда как лучше, чем ничего.

– Чего натворил? – как бы невзначай поинтересовалась женщина, когда примерка благополучно завершилась.

– Дело мне шьют, – честно признался отец Василий и вспомнил, сколько раз он слышал нечто подобное от самых натуральных отморозков.

– А ты, значит, невиновен? – язвительно усмехнулась женщина.

– Абсолютно, – решительно замотал головой священник.

– Странно, – вслух заметила женщина. – Бичуешь недавно, а зарос, как поп. Из художников, что ли?

– Почти, – объясняться не хотелось.

– Ладно, не хочешь – не говори. Я тебя все равно не сдам. Ты только не задерживайся. Мне неприятностей с ментами не надо.

– Ночью уйду, – пообещал поп. – Здесь хоть железная дорога есть? – и вдруг понял, что все деньги остались в куртке, а куртка – в вагончике, вместе с документами.

– А у тебя что, деньги есть? – как услышала его мысли бичиха.

– Нет. Но мне в Москву надо.

– Не езди туда, – замотала головой женщина. – Менты там – звери! Загребут сразу. Хорошо еще, если чеченцам не продадут.

– Мне очень надо, – убито покачал головой священник.

Женщина вздохнула и принялась копаться в картонном ящике за спиной.

– На, – протянула она продолговатый предмет, и это оказался старый бритвенный станок. – Чего смотришь? Брейся. Или ты думаешь, что такой заросший дальше Казанского вокзала по Москве пройдешь?

Отец Василий растерянно взял в руки станок и невесело усмехнулся: «Вот я и почти расстрига!» Но женщина была права: в сочетании с промасленной курткой и потрепанной обувью он будет производить на милицию вполне определенное впечатление, да и приметы в ориентировках есть. Он вздохнул и, морщась, принялся сбривать тупым лезвием богатую растительность.

Когда он завершил и глянул на свое отражение в протянутый бичихой обломок зеркала, то опешил. На него смотрел испуганный немолодой мужчина с резкими чертами лица и двумя глубокими ссадинами на лбу. «Напрасно брился! – вздохнул отец Василий. – Что так, что иначе, а видок у меня не приведи господи!»

– Теперь другой разговор! – похвалила его женщина. – Мужик как мужик! А то зарос до самых ушей.

Священник всласть выспался на любезно предоставленной женщиной «кровати», а к ночи, как и обещал, покинул свое временное прибежище и, старательно осматриваясь по сторонам, добрался до вокзала.

* * *

Ни на первый, ни на второй поезд до Москвы ему попасть не удалось – проводники были злы и внимательны. Так что пришлось отходить в сторону от перрона и еще несколько часов прятаться за невысокой водонапорной башней. Но к утру отец Василий все-таки смог обмануть бдительность молодой, не вполне трезвой проводницы и юркнуть вместе с провожающими в сухое тепло вагона.

Он старательно прятался то в туалете, то в тамбуре, затем, когда появились ревизоры, начал переходить из вагона в вагон, впервые за много лет чувствуя себя по-настоящему униженным. Потому что впервые за много лет он сознательно обманывал и людей, и государство.

Лишь в Москве угрызения совести отступили на второй план – теперь он боролся за выживание. Отцу Василию снова повезло, ему удалось выпросить у группы молодых людей немного денег на метро, и поэтому лишь последние шесть или восемь километров он шел пешком. И когда далеко впереди показались знакомые полуразрушенные стены знакомого квартала, он почувствовал невыразимое облегчение – контора Дмитрия Александровича была совсем рядом!

– Подойдите, пожалуйста, – вежливо, но жестко распорядились сзади, и священник затравленно оглянулся. На него немигающим взглядом удава смотрел человек в милицейской форме.

Священник заметался. «В Москву ориентировки вряд ли дошли, – стремительно соображал он. – Просто по времени Ковалев не успел бы!» Но сейчас, когда отец Василий находился буквально в сотне шагов от спасительного офиса, рисковать всей своей судьбой он просто не имел права. Священник развернулся и стремительно кинулся к развалинам.

– Стой! – жестко крикнули сзади. – Стоять!

Взревел мотор, но отец Василий мчался и мчался вперед, чувствуя, что теперь скорее умрет, чем остановится. Он щучкой нырнул в разбитый оконный проем, отодрался от каких-то гвоздей, пробежал над провалившимся полом по оставленному строителями бревну, выскочил во внутренний двор и зайцем поскакал от дома к дому, не позволяя настигнуть себя милицейской машине.

Сзади включили сирену, но звук так и остался где-то вдалеке – настолько он лидировал. «Ну и правильно, что не стал подходить!» – похвалил себя священник и выскочил на открытое место. Контора Дмитрия Александровича была вот она – рукой подать. Но справа, отчаянно подвывая и переливаясь разноцветными огнями, стремительно приближалась обогнувшая квартал по периметру милицейская машина.

Никогда еще он так не бегал. Победа была буквально вырвана из-под носа настигающих его милиционеров.

– Я Шатунов! – крикнул он в лицо охраннику, ворвавшись в офис. – Мне срочно к Дмитрию Александровичу! Срочно, я сказал!

* * *

В кабинете Дмитрия Александровича были тихо, прохладно и немного официально. Отец Василий сидел в глубоком кресле у стены и наблюдал за своим бывшим начальником, задумчиво листающим страницы доставленной священником копии страшного документа. Ему было хорошо.

– Все это прекрасно, Миша, ты неплохо поработал, – внезапно вздохнул Дмитрий Александрович. – Но ты, наверное, и сам понимаешь, что нет трупа, нет и убийства. Это золотое правило, и нарушить его просто невозможно.

Священник кивнул.

– А учитывая тот авторитет, которым пользуется в последнее время Павел Александрович у губернатора, эта копия и вообще почти ничего не стоит.

Отец Василий насторожился.

– Мне сейчас трудно, да и почти невозможно… не моя это функция, дать экспертную оценку ситуации в целом, – отвернулся к окну Дмитрий Александрович. – Но пойми меня правильно, ты в общероссийском розыске, и уже есть свидетельские показания и очень серьезные улики.

Священник почувствовал, как моментально взмокла его спина, а по лбу покатились крупные градины пота.

– В общем, извини, но я вынужден тебя этапировать обратно в Усть-Кудеяр, к месту ведения следствия.

– Как этапировать?! – проглотил слюну священник.

– Очень просто. Согласно основополагающим документам МВД, – уже жестче произнес Дмитрий Александрович. – Ты не мальчик, сам в нашей системе служил, и должен понять, что иначе я поступить не могу.

Это была чистая правда. И это был полный, абсолютный провал. Это было предательство.

– А копию твою я куда следует передам.

«Чтобы и она исчезла?!» – захотелось крикнуть священнику. Но он удержался. Все было кончено.

* * *

Что бы там ни говорил Дмитрий Александрович, никакого «правильного» этапирования не было. Отца Василия, в миру Михаила Ивановича Шатунова, просто засунули в бронированный фургон и уже через четыре часа передали из рук в руки торжествующему Пшенкину. Ковалев, похоже, строил из себя незаинтересованное лицо и при передаче не присутствовал.

Пшенкин его даже не допрашивал. Он просто бегал из кабинета в кабинет, торжествующе хлопая дверями, а отец Василий ждал, сидя на привинченном к полу табурете в том самом кабинете с огромным сейфом прямо за затылком и вбитым под самым потолком хищным железным крюком.

Впрочем, ему объявили изменение меры пресечения, но ближе к ночи сияющий Пшенкин сказал, что, исходя из принципов гуманизма и уважения к православной конфессии – ей-богу, он так и сказал! – арестовывать отца Василия не будут.

– Как это? – не понял священник.

– Будете сидеть дома, – усмехнулся Пшенкин. – Так сказать, под домашним арестом.

Отец Василий такой странной «меры пресечения» не знал, но подумал, что это, видимо, вмешалась патриархия, не желающая вот так вот запросто отдавать своих людей в грязные руки палачей. Научены в тридцать седьмом.

Его привезли прямо в летнюю кухню, и отец Василий ничуть не удивился, увидев у крыльца молодого священника отца Николая.

– Будьте здоровы, ваше благословение, – приветствовал коллегу отец Николай. – Вы позволите мне войти?

– Конечно, – устало кивнул священник и повернулся к сопровождающему его милиционеру. – А вы что собираетесь делать?

– Мне поручено охранять вас, – немного волнуясь, ответил парнишка.

– Тогда и вы проходите, – пригласил отец Василий. – Не на улице же вас держать.

* * *

Он поставил чайник на плиту, отмылся у цистерны, а потом заварил свежего чаю и пригласил обоих парнишек за стол.

– Садитесь, ребята. Жаль, пряников нет, но чай у меня хороший, матушка покойная, царствие ей небесное, заваривать научила.

Милиционер дернул кадыком, а отец Николай понимающе кивнул.

Было довольно прохладно – летняя кухня никогда не была подключена к системе отопления, да и сгорел красивый импортный газовый котел еще тогда, в пожаре. Они пили чай, согревая руки и настывшие внутренности, и отец Василий как никогда остро ощущал всечеловеческое единство. Ведь не вина этих людей, что предназначенный им господом путь пролегает в собственных координатах и так странно и противоречиво пересекается с его жизненным путем.

– Вы, отец Василий, пока не беспокойтесь, – косо глянув на молодого милиционера, начал молодой отец Николай. – Пока все улики не собраны, а суд не состоялся, патриархия вас в обиду не даст.

– И слава господу, – тихо отозвался отец Василий.

– Конечно, не обошлось без заступничества, – воодушевился отец Николай. – Старец Григорий за вас поручился, и еще нашлись люди.

«Неужели Колька рискнул?» – подумал отец Василий.

– По крайней мере никакого ареста в ближайшие дни не ждите, – завершил отец Николай. – Сидите, отдыхайте, – молодой поп привстал со стула и вдруг вспомнил: – Да, я там в храме два обогревателя видел. Так я распоряжусь, чтобы Алексий вам их занес.

– Храни тебя господь, – ласково улыбнулся отец Василий. Ему все больше нравился этот незаносчивый, разумненький молодой священник.

– Сегодня же и распоряжусь, – у самого выхода пообещал отец Николай.

* * *

В ту ночь никто, конечно, обогреватели не принес. Отец Василий устроил себе лежанку, навалил сверху несколько одеял, попробовал предложить часть одеял и милиционеру, но парнишка смущенно отказался и всю ночь мерз, сидя за обеденным столом.

Зато на следующий день началось настоящее паломничество. Вера и Анзор, Костя и Толян, совершенно незнакомые милиционеры и, напротив, отлично знакомые старушки приходили поддержать дух опального священника.

– Крепитесь, батюшка! – трясли ему руку мужчины.

– Господь вас не оставит! – уверенно обещали старушки.

Верить в это очень хотелось.

А к обеду произошло сразу два знаменательных события. И, когда дверь широко распахнулась, а на пороге появилась Ольга, отец Василий даже не смог тронуться с места от потрясения – только слезы катились по его щекам в уже начавшую отрастать щетину.

– Господи, Михаил Иванович, что с вами? – прижала к лицу руки Ольга.

– Теперь все нормально, – плакал отец Василий.

Она была здесь, а значит, ничего плохого случиться уже не может.

Ольга не подходила к мужу до тех пор, пока милиционер не застеснялся и не вышел «покурить», – только после этого упала ему на грудь.

– Бесчувственный вы человек! – корила она его. – Я там извелась вся в одиночестве! Все думаю, как вы здесь! Хотя бы звонили почаще.

– Я, кажется, звонил, – пытался вспомнить отец Василий, остро ощущая, как слабы, как маловажны любые слова по сравнению с тем, что он чувствует!

– Стрелка и та счастливее меня! – всхлипнула Ольга. – Небось каждый день вас видела!

– Потерял я Стрелку, – повинился отец Василий.

– Ну да, – всхлипнула Ольга. – Как же! Ее потеряешь! Во дворе ваша любимая Стрелка – сено кушает!

Отец Василий вздрогнул и вдруг ясно осознал, что все закончилось: господь больше не испытывает своего верного раба, господь убедился в том, что он будет терпеть до последнего, умрет, если понадобится, но не отступит от однажды избранного пути! Что бы там ни изобретали всякие Ковалевы да Пшенкины!

* * *

Его взяли в восемь вечера этого же дня. Из въехавшего во двор «автозака» выбрались четыре милиционера, и охранник отца Василия непроизвольно напрягся, а Олюшка, напротив, безвольно опустила плечи.

– Все будет хорошо, – обнял ее отец Василий. – Вот увидишь, господь не допустит.

– Я так устала, – снова заплакала Ольга.

Вошедший офицер сунул священнику бумагу с предписанием об изменении меры пресечения, а проследовавшие за ним молодцы завернули отцу Василию руки за спину и волоком потащили к машине.

– Вот увидишь, Оленька! – выворачиваясь в руках конвоя, крикнул священник. – Все будет хорошо-о!

Его затолкали в клетку, и машина тронулась, качаясь на ухабах разбитой осенней дороги.

* * *

Когда священника ввели в кабинет Ковалева, там сидела целая комиссия, а сбоку, у окна стоял сам Николай Иванович Медведев. Глава района бросил на отца Василия косой взгляд и снова отвернулся, а Ковалев загадочно улыбнулся и указал рукой на одинокий стул в торце стола.

– Садитесь, Михаил Иванович, – официально пригласил он.

Священник кивнул и присел на краешек стула.

– Ну, что ж, – оглядел сидящих офицеров Ковалев. – Начнем, товарищи.

Никто не возражал, и только Медведев недовольно засопел.

Некоторое время Ковалев зачитывал общие фразы, но чем дальше он читал, тем более безнадежная ситуация прорисовывалась. В частности, свидетели показали, что незадолго до убийства милиционеров священника Михаила Ивановича Шатунова видели в обществе убитых, причем они ссорились, и гражданин Шатунов угрожал милиционерам физической расправой.

– Смотри, Паша, – недовольно покачал головой развернувшийся лицом к действу Медведев. – Они у тебя на суде-то не откажутся?

– Не откажутся, – коротко ответил Ковалев.

Кроме того, экспертизой были сопоставлены частички биологического происхождения, обнаруженные на рясе священника и снятые с мундиров убитых. По своей структуре частички совпадают.

Далее шли цитаты из протоколов допросов и заключений экспертов, а в конце делался однозначный вывод: необходимые доказательства собраны, дело можно передавать в суд.

Наступила мертвая тишина. Все сидящие в кабинете облеченные немалой властью люди прекрасно понимали, какой мощи идеологическую бомбу приготовил Ковалев. Было отчетливо видно, как не хотят они, чтобы этот заряд сработал. Но крыть было нечем – Пшенкин постарался на славу.

– У вас есть что сказать? – не называя священника по имени, обратился к нему глава района.

«Как последнее слово!» – подумал священник и отрицательно покачал головой.

– Пустите меня, я сказал! – закричали в коридоре, да так громко, что даже люди, сидящие за двойными дверями, вздрогнули.

– Пустите! – Дверь распахнулась, и в кабинет ввалился седой, коричневый от солнца бывший участковый Сергей Иванович.

– Что, подонки?! – закричал он. – Гробите невинного человека?!

«Комиссия» заволновалась.

– Выйдите, Сергей Иванович! – жестко приказал Ковалев. – Вас не приглашали!

– А к тебе, падаль, у меня особый разговор! – глаза в глаза Ковалеву выпалил пенсионер.

– Что вы себе позволяете?! – возмутился Медведев. – Немедленно покиньте помещение!

– Нашли мы твоих покойничков! – не обращая внимания на Медведева и по-прежнему не отводя глаз от милицейского начальника, сказал старик. – Всех твоих якобы сбежавших.

Ковалев дернул кадыком и оперся о стол.

– Николай Иванович! – обратился к главе района пенсионер. – Помните это дело об убийстве задержанных в СИЗО? Недоказанное такое дельце.

– Ну, помню, – сосредоточился Медведев. – И что?

– Нашли их рыбаки! Всех нашли! В Волге. С железяками на ногах, – он снова повернулся к Ковалеву. – Все, Паша! Теперь ты влетел по-настоящему! Всех на попа не повесишь! И Ваську, тобой, а не им, – ткнул он пальцем в священника, – убитого, я тебе никогда не прощу! Гнить тебе на зоне до конца дней!

Теперь все смотрели на Ковалева. А он, будто слепой, ничего и никого перед собой не видя, сомнамбулически двигался к двери.

– Простите меня, батюшка! – обратился к отцу Василию бывший участковый. – Я ведь об этом уже месяц как знал. Боялся, старый дурак! Если бы не вы!.. – Он заплакал. – Спасибо вам, батюшка! Хоть на старости лет совесть будет чис…

Хлопнул выстрел, и все разом обернулись. – Ковалев! – охнул Медведев и первый кинулся к дверям.

* * *

Так оно и было. Подававший большие надежды начальник районной милиции Павел Александрович Ковалев сидел в кабинете напротив, за столом своего заместителя, и на полированной деревянной панели за его спиной медленно расплывалось огромное ало-желтое пятно.

Отец Василий молча смотрел на бездыханное тело.

– Прими, господи, душу раба твоего… Прими, господи, души невинно им убиенных…

– Так, Аркадий Николаевич, – повернулся к заместителю Ковалева глава района. – Кто у нас теперь начальник? Ты?

Заместитель молча кивнул.

– Тогда вперед. Действуй, – он повернулся к священнику. – Пойдемте отсюда, Михаил Иванович. Кажется, дело закончено.

Отец Василий глянул на нового начальника милиции, затем на Сергея Ивановича и вдруг вспомнил, как кто-то сказал ему, что, мол, «свято место» пусто не бывает – в том смысле, что на место одного подонка обязательно придет другой. Тогда он это решительно отверг, но теперь вдруг понял первичный, буквальный смысл старинного выражения и принял его. Свято место действительно не бывает пусто, потому что на место одного хорошего человека по каким-то необъяснимым причинам обязательно приходит другой – даже если это невыгодно, даже если это смертельно опасно… и только этим и движется божий мир.

Content

Михаил Серегин
Крестом и стволом