Макушкин Олег

Революционер

Олег Макушкин

Революционер

Уличные огни расплывчатыми пятнами проглядывали сквозь тонкую пелену моросящего дождя. Лучи от фонарей словно цветная паутина оплетали сетчатку глаза вздумавшего взглянуть наверх, в ночное небо, человека. Двое полисменов, стоявших на углу улицы, наверх не смотрели. Их внимание было приковано к неподвижному телу, которое темнело бесформенной массой на блестевшей от дождя пешеходной дорожке.

Один из полисменов, постарше и погрузнее напарника, присел, провел сканером над телом. Разочарованно цокнул языком.

– Мертв уже с полчаса. Биотоки на нуле, реанимировать бесполезно.

– Во дела! – второй задумчиво пощипал усы. – Первый жмурик за два года, что мы с тобой работаем на этом участке. И в такую ночь!

– Да ночь-то как раз подходящая. Мерзкая погодка в самый раз для убийства.

– Ты считаешь, что это мокруха? Может, все-таки суицид?

– Взгляни сюда, – первый полисмен приподнял голову лежащего человека. – Ему повернули башку на двести семьдесят градусов. Ну не сам же он это сделал?

– Слушай, закрой ему глаза, а то мне что-то не по себе. Ты провел идентификацию?

– Да. Это гражданин Френкель А. А., президент компании “Ньюлайн Фармаколоджик”.

Усатый присвистнул.

– Финансовый мир встанет на уши, когда об этом Узнают репортеры. Неужели заказное убийство?

– Я не помешаю? – раздался со стороны насмешливый голос, и полисмены резко обернулись.

Фигура, стоявшая в нескольких шагах от них, почти растворялась в темноте. Был виден только светящийся контур, обрисованный светом фонарей, отраженным от скользящих по одежде ручейков влаги. Незнакомец, высокий и крепко сложенный, носил длинный черный плащ и старомодную шляпу, поля которой, с идущей по краю бисерной ниткой капель, скрывали лицо. Полисмены подобрались.

– Что вы тут делаете? – спросил тот, что постарше. – Вы видели что-нибудь?

– Позвольте, я проверю вас, – сказал второй и вытащил сканер. – Пожалуйста, вытяните руку для идентификации.

– Хотите знать, кто его убил? – глухим голосом произнес незнакомец.

Полисмены переглянулись. Старший вдруг поймал себя на мысли, что ему не хочется разговаривать с этим подозрительным человеком посреди улицы. Он покосился на стоявшую невдалеке патрульную машину.

– И кто это сделал? Вы видели, что здесь произошло? – спросил второй полисмен.

– Это сделал я, – ответил незнакомец.

Он держал руки в карманах плаща. Старший с некоторым опозданием схватил рукоятку парализатора. Ему пришлось дернуть дважды, прежде чем он сумел вытащить оружие из кобуры.

– Стой, не двигайся! – крикнул он, облизнув пересохшие губы. “Кто знает, что там у него в кармане?” – пронеслось в голове полицейского.

– Зря, – усмехнулся человек в плаще.

Казалось, он абсолютно спокоен. Но под кожаным плащом билось сильное сердце, прогоняя насыщенную адреналином кровь ко всем клеткам тела. С каждой секундой незнакомец “горел” все сильнее, чувствуя, как набухают и дрожат мышцы, требуя команды. Оставаться неподвижным становилось физически трудно.

Второй полисмен, держа наготове шоковую дубинку, опасливо начал приближаться к человеку в плаще.

– Зря, – повторил незнакомец.

Не вынимая рук из карманов, он слегка присел и прыгнул вверх и вперед. Старший из двоих полицейских только проводил ошеломленным взглядом взлетевшую метра на два фигуру. Первый полисмен, получив удар ногой в грудь, тоже оторвался от земли, на какое-то время завис, а затем шмякнулся на мокрую мостовую. Тонко звякнуло, разбившись, стекло сканера. Второй полисмен еще долгих полсекунды бессмысленно таращился на то место, где должен был стоять человек в плаще, прежде чем удар по затылку отключил сознание стража порядка. Так и не выстреливший парализатор выпал из разжавшейся руки.

– Ребята, если у вас там все в порядке, заканчивайте смену и давайте к нам, – донесся из машины голос диспетчера. – Билл отмечает годовщину, пончиков хватит на всех. Алло, ребята?

– Пончиков! – усмехнулся человек в плаще. – Это ж надо, пончиков!

Он обвел взглядом место схватки. Размытые завесой дождя огни фонарей отражались на мостовой масляными пятнами. Влажный воздух освежал горящие от гипервентиляции легкие, водяная взвесь ложилась на кожу прохладной вуалью. “Получилось!” – прошептал незнакомец и, засунув руки в карманы, быстро зашагал прочь.

* * *

Алексей Михайлов, 27 лет, холост. Менеджер младшего звена. Среднего роста, темные волосы, большие печальные глаза. В душе немножко поэт. Любит размышлять о смысле жизни. Нерешительный и безынициативный в житейских вопросах.

Когда говорить не о чем, говорят о погоде. Если бы я конструировал роботов, первым делом научил бы их говорить о погоде. Тогда они мало чем будут отличаться от людей. Еще добавить пару-тройку фраз о биржевых курсах, ценах на туристические путевки и сезонных распродажах, да пополнить лексикон словечками спортивных фанатов, и готово дело. Переодеть человеком и выпустить в толпу. Девяносто девять из ста представителей разумной органики не распознают кремниево-металлического имитатора.

Но я не создаю роботов. А жаль. Не избежать бы мне вручения премии за оригинальность конструкторской мысли.

– Хорошая погода, не правда ли?

– Да-да, превосходная. Спасибо градоначальнику – бдит, родной, тучи разгоняет над сердцем Родины. В каком-нибудь Южно-Сибирском квартале сейчас, наверное, дождь идет, а у нас в Центрально-Европейском – полный порядок.

– А вы слышали, “тугрик” опять поднимается в цене. Вклады в евровалюте скоро совсем обесценятся.

– Меня это не слишком волнует. Я все средства вложил в акции “Хеллроуд Экспресс”. Два с половиной процента годовых, между прочим.

– Выгодное вложение. Вовремя купили, да? Сейчас-то “Хеллроуд” сильно подорожал. Кстати, где планируете отдыхать в этом году?

– На Суматре. Говорят, там построили новый гостиничный комплекс, надо опробовать. А вы?

– Гаити, как и в прошлом сезоне. Моей жене там понравилось.

– Ну, до встречи.

– Всего хорошего.

Вот это я и имею в виду. Типовой разговор начальника департамента с заместителем гендиректора. В офисе, где я сижу, подобные разговоры приходится слышать чуть не каждые десять минут. Тут либо последние мозги выветрятся через ушные раковины, либо крыша поедет со скуки. Работа не спасает, потому что делать ее можно спинным мозгом с привлечением одного мизинца.

Сижу я на этой дурацкой работе только потому, что абсолютное большинство вакансий приходятся на сферу обслуживания, маркетинга и администрирования. Техников, контролирующих механизированные линии производства, инженеров, эти линии разрабатывающих, да ученых, придумывающих новые способы похудения – малая когорта, попасть в которую, пробившись сквозь барьеры тестов и экзаменов, куда как сложнее, чем влиться в легион менеджеров. А искусством в наше время занимаются только пенсионеры – ничего нового придумать уже невозможно, осталось только пережевывать старое.

Хорошо, что уже почти шесть. Можно смело встать, послать старшего менеджера в далекие дали и покинуть опостылевший офис. До завтрашнего дня.

На контрольном пункте стоит автомат. Рядом стоит полисмен, но мог бы не стоять – автомат все делает сам. Может, это и не человек вовсе, а просто манекен? Неподвижный, окаменевший, размыкающий губы только для дежурного: “Доброе утро, будьте здоровы”. Как знать, может, у нас в управлении уже половина сотрудников – замаскированные андроиды? Уж наверное, они работают лучше людей, потому что во время рабочего дня не отвлекаются на мысли о вечернем походе в пивнушку или стриптиз-бар.

Сегодня днем позвонил друг детства Саша Темин и сказал, что у нас будет встреча одноклассников, на которую обещали прийти несколько человек, в том числе Леля Синявская. Воспоминания, воспоминания. Неужели я снова увижу Лелю?

Ее я помню еще веснушчатой кнопочкой с косичками-рожками. В детстве она все порывалась зайти в туалет для мальчиков и мечтала о встрече с вампиром. Индустрия развлечений, клонируя бесконечные образы кровососов, почти обожествила лорда Дракулу, создав настоящий культ вампиризма. От неофитов не было отбоя. “Леша, давай попросим Юрку, чтобы он Нас инициировал”. – “А почему Юрку?” – “А мне кажется, что он вампир. У него в темноте глаза светятся”. – “Дурочка, это же у него светоотражающие линзы”. – “Тогда давай Димку. У него голос хриплый…”

Сейчас она вполне зрелая девушка – Сашка кинул мне по почте ее фотографию. Прямые коротко подстриженные волосы разобраны на отличающиеся длиной и цветом пряди. Под прической, переливающейся солидным бордовым и воздушным золотисто-рыжим цветами, спрятано аккуратное личико с большими детскими глазами и россыпью родинок на левой щеке. Пластической хирургией не балуется, тем более что сейчас, после того как улицы наводнили красавицы с одинаковыми лицами, вынуждая мужчин играть в десять отличий, появилась мода на отказ от пластики. Умные люди не выкидывают старые вещи, тем более собственное лицо.

Вообще-то, кроме прически, смотреть особо не на что. Готов спорить, что, если она вдруг решит перекрасить волосы, коллеги по работе ее не узнают. Наверняка покупает на черном рынке психотропные пилюли для контрабандного “Пситроника”. Это делают почти все, у кого есть деньги и желание прогнать скуку, навеянную очередной рабочей неделей. Правда, совершая этот, как им кажется, противозаконный акт, они не знают, что полиция контролирует все черные рынки и что спрос на легкие наркотики и галлюциногены заложен в правительственную экономическую программу.

Все дело в том, что общество не сжимает нас в объятьях, а держит на поводке. И немногие осмеливаются этот поводок натянуть до предела. Свобода – штука условная. Если человек полагает себя свободным – значит, так оно и есть. Если он хочет больше свободы – надо всего лишь чуть-чуть отпустить поводок. А для тех, кто слишком активен в поисках независимости, существуют электрическая дубинка, программа борьбы с преступностью и служба социального надзора, в которой работают большие мастера по искоренению преступных намерений.

Лелечка. Наверняка у нее нет детей – рождаемость в наше время сокращается прямо пропорционально продолжительности жизни. Наверняка она типичная девушка – в наш век стандартных судеб и характеров как-то теряется уникальная индивидуальность каждого из нас. А уникальна ли она? Вопрос, на который я не знаю ответа.

* * *

Прозрачная башня, сквозь стены которой видно перегородки внутри нее и лестницу, идущую по спирали вдоль стен, вкручивается штопором в небо, уступая окружающим ее подобным башням в росте, но не в желании тянуться вверх. Мегаполис напоминает густой лес – деревья-небоскребы высятся как корабельные сосны (которых не осталось ни одной на всей планете), а подлесок в виде переплетения автобанов обвивает основание огромных башен. Прозрачная, та, что ниже других – это школа.

К ней подходит специальная ветка пневморельса. Несколько раз в день живые ручейки устремляются внутрь башни, наполняют ее снизу вверх разноцветной играющей массой, на какое-то время успокаиваются, а потом выскальзывают обратно, чтобы разлиться по вагонам “железки”. Бесшумно исчезает вдали скоростной поезд, а вместо него к башне подлетает Другой, с новой порцией ребятни из другого района.

Обучение не прекращается двадцать четыре часа, чтобы не простаивало дорогостоящее псиактивное обучающее оборудование. Дешевле потратиться на транспорт, чем строить новые школы, к тому же число Учеников все время сокращается – рождаемость падает из года в год. Я думаю, когда-нибудь все придет к тому, что на Земле будет жить кучка бессмертных стариков, уставших от жизни и потерявших ее смысл, не Успев найти. Неужели это и будет вечная молодость, Которую обещали человеку хозяева рая?

…С педантичностью кассового аппарата, усмиряющего своенравную кредитную карточку, Александр Темин обзвонил всех бывших одноклассников, приглашая на школьный вечер. Из болота лени, равнодушия и зацикленности на собственных проблемах вынырнули, кроме меня и Лели, немногие, да и то лишь затем, чтобы похвастаться успехами или выставить напоказ неудачи. В середине вечера мы втроем оставили компанию и поднялись на крышу здания.

Темин пытался завязать разговор, стараясь навести нас на воспоминания о школьных годах, но получалось плохо. Хотя разговор не клеился, Леля периодически поглядывала на меня с любопытством. Мало-помалу я понял, что должен отделаться от Сашки. Когда все начали прощаться, я вызвался проводить Лелю, и мы оказались вдвоем на ночных улицах.

…Ночь сияет огнями небоскребов и вспышками рекламных экранов. Небо разрисовано надписями из светящегося газа, голограммы то возникают в воздухе, как огромные миражи, то снова исчезают. За всем этим мельтешением совсем не видно звезд – тех самых звезд, на которые испокон веку смотрят люди, оказавшись под ночным небом.

Теперь мы гуляем вдвоем с Лелей – совсем как в детстве.

– Я знаю, почему люди редко гуляют по ночам, – говорю я. – Потому что звезды спрятались под этой световой рекламой.

– Может быть, – соглашается Леля.

Черное трико, подчеркивающее почти идеальные линии тела, короткая курточка “под кожу”, сапожки. Мультицветная прическа колокольчиком, большие подкрашенные глаза, пухлые детские губы, родинки. Тысячу лет ее не видел. А ведь в школе мы были лучшими друзьями. В выпускном классе чуть было не влюбились друг в друга, но немного не повезло – из-за занятий не хватало времени на общение, а потом жизнь растащила нас в разные стороны. Один мой приятель говорил в шутку, что степень влюбленности определяется километражем совместных прогулок. Наш с Лелей показатель оказался недостаточным.

Смешно, но сейчас не так-то просто найти женщину, которая согласилась бы обременить себя семейными хлопотами и заботой о детях. Когда у всех все есть, зачем нужны дети? Вот я и не нашел до сегодняшнего дня. Может, с Лелей что-то получится? В конце концов, мы с ней были друзьями.

Хотя как может у нас что-то получиться? Я просто забыл о своем положении. Лекс-второй не позволит, чтобы со мной рядом кто-то был, ведь это поставит под угрозу наши планы. Правда, есть один вариант…

– Леля, помнишь, ты в детстве мечтала увидеть вампира?

– А, да, было дело, – кивает она.

– Одного могу показать.

Недоверчивый взгляд.

– Да ты чего, Лешка? Вампиров нет. Или ты ненастоящего имеешь в виду?

– Нет, самого что ни на есть настоящего. Ну, хочешь или нет? – настаиваю я.

Леля смотрит на меня как на человека, пытающегося продать ей сломанный пылесос по цене космического корабля.

– Лешка, я не верю. Ты ерунду какую-то говоришь… Конечно, хочу!

Так и знал. Леля остается Лелей.

– Только предупреждаю, Алексей, – Леля грозит мне пальцем. – Если ты хочешь затащить меня в постель, ничего у тебя не выйдет.

Выйдет или нет, это мы еще посмотрим. Все девчонки артачатся поначалу.

Мы идем по одному мне знакомому маршруту – маршруту, на котором почти нет камер слежения. Дойдя до тупика, я прошу Лелю подождать. Накидываю отражающий плащ, делающий меня невидимым Даже для ультравизионных приборов, и ввожу себе инъекцию. Глупость, конечно, мальчишество, но что поделать, если мне нравится Леля? Раз я не могу произвести на нее впечатление, то хоть таким способом попробую.

Раздраженно фыркает Лекс-второй, шипит сквозь зубы: “Фанфарон и дурак!” Заткнись, второй! Пока что я первый.

– Вот и я, – появляюсь из тупика, встаю перед Лелей, засунув руки в карманы плаща.

– Ну и что ты сделал? – насмешливо спрашивает она. – Клыки бутафорские нацепил?

– Нет, зачем? Клыков у меня нет. И кровь я не пью, это старомодно. И не летаю – опасно, учитывая, сколько развелось аэробайкеров. И ночного зрения у меня нет, если очки специальные не надевать.

– Тогда какой же ты вампир, в самом деле? – равнодушно пожимает плечами она.

– Смотри.

Я подпрыгиваю на месте и делаю сальто назад. Двойное. Потом сальто прогнувшись. Потом с короткой разбежки наскакиваю на стену и убегаю на пять шагов вверх – подошва ботинок у меня с вакуумными присосками, практически не проскальзывает. Оттуда, сверху, прыгаю через спину головой вниз. Леля с визгом шарахается в сторону, я же над самой землей завершаю кульбит и мягко опускаюсь на три точки опоры. Встаю, переводя дыхание и небрежно отряхивая пыль с ладоней.

По правде сказать, я ожидал, что Леля скажет что-нибудь вроде: “Спортивный гиперстимулятор, допинг, профессиональная акробатическая подготовка”, – и будет недалека от истины. Но, увидев ее округлившиеся глаза, я понимаю, что спектакль произвел впечатление. Бедная Леля! В детстве она так любила смотреть фильмы про вампиров…

– Вот это да, – шепчет опустошенно Леля. – Как же ты это… Я не понимаю…

– Я же говорил, – довольно усмехаюсь я. – Теперь веришь?

– Да, – медленно тянет Леля, потом глаза ее зажигаются азартом. – Слушай, Лешка, а я так смогу? Ты меня примешь в эту, вашу… организацию?

Что-то тревожное возникает внутри меня – наверное, это Лекс-второй навострил нос. Ему повсюду чудятся ловушки и шпионы. В любом случае никуда принять Лелю я не могу, если только к себе домой. Но любой обман она быстро раскусит.

– Извини. Это не я решаю.

– Я очень хочу, – просительно смотрит на меня Леля. – Я хочу быть как ты Кто может меня принять?

– Магистр Ордена, – я покачиваю головой. – Но даже если я устрою тебе встречу с ним, это вряд ли что-то даст. Видишь ли, мы – не клуб по интересам, не религиозная секта и не общество защиты летучих мышей.

– Я очень хочу вступить!

– Мы не принимаем кого попало. Нам нужны люди с определенным складом характера и обладающие необходимыми способностями.

– Я подойду, – говорит Леля. – Проверьте меня! Я многое умею. Я уверена, что я вам подойду!

– Хорошо, – сдаюсь я. – Устрою тебе встречу с Магистром.

В глубине души я немного побаиваюсь. Зачем я втягиваю Лелю в это дело? Ведь если она будет одной из нас, то рано или поздно станет собственностью Лекса – моего второго “эго”, которого я недолюбливаю и… боюсь.

* * *

Лекс, он же Лекс-второй, 27 лет, холост. Человек неопределенного рода занятий, возможно, ведет антиобщественную деятельность. Решительный, волевой, Целеустремленный. Убежден в правоте своих идей. Носит черный кожаный плащ и темные очки. Неразговорчив, замкнут, скрытен в проявлении эмоций.

Подходя к небоскребу, в котором находилась Штаб-квартира Магистра, Лекс запахнул воротник Плаща и сунул руки в карманы. Верхнюю половину его лица скрывали многофункциональные защитные очки, совмещенные с оптическим компьютером, вживленным в глазное дно. Помимо задач чисто практических, таких, как обработка информации, сканирование экранированных поверхностей и нейтрализация голографических декораций, по большей части рекламных, очки выполняли еще одну функцию, а именно – скрывали глаза Лекса. Не потому, что он боялся смотреть в глаза встречным людям, а потому, что люди не должны были видеть его глаз.

Лекс подошел к площадке лифта, мельком взглянул на свое отражение в зеркальной перегородке, вернее, на отражение того, что находилось у него за спиной – проверил, нет ли “следа”. Голосом скомандовал подъем. Прозрачная башня рванулась вниз, слились воедино многочисленные безликие этажи. Слегка покачнувшись в момент остановки, пневматический лифт вынес Лекса на девяносто шестой уровень.

Ступив на глянцевые плиты холла, Лекс-второй остановился на минуту. Его удивило отсутствие людей. На мгновение ему представилось, как из-за хрустальных колонн выскальзывают, двигаясь плавно и стремительно, боевики в черной одежде, как вскипает трещинами полупрозрачный пол и взлетают вверх фонтанами брызг выбитые пулями осколки стекла. Только на мгновение.

– Здравствуй, – кивнул ему широкоплечий мужчина, появившийся будто из-под земли. – Вытяни руку. Проверка.

Укол в палец крошечной иглы почти незаметен Несколько секунд требуются микросканеру, чтобы прочитать генетический шифр.

– Можешь идти. Магистр ждет, – широкоплечий пропустил его.

* * *

– Я убрал Френкеля, – говорит Лекс.

– Хорошо, – кивает Магистр. – Синдикат доволен и уже перевел деньги на наши счета. Я понимаю, тебе было нелегко на это пойти, но Френкель не только мешал Синдикату, он знал кое-что и о нашей организации, что могло поставить нас под удар. Надеюсь, ты не оставил следов?

Лекс, развалившись в кожаном кресле в помещении, служившем для членов Ордена местом отдыха, покачивает головой.

– Я знаю, ты педантичен даже в мелочах, когда речь идет о выполнении задания. Поздравляю с успехом. Но вот девушка, которую ты привел…

Магистр, седовласый человек с набрякшими веками и прорезанным морщинами лбом, задумчиво перебирает янтарные четки. Лекс молчит.

– Она достаточно искренне говорит о своих убеждениях, и она вполне нам подходит по образу мыслей. К тому же она бывшая спортсменка, с хорошей физической подготовкой. Но… – Он делает паузу. – Но я не склонен ей доверять. Мне кажется, что она что-то скрывает. Когда мы с ней беседовали по видеофону, у меня сложилось ощущение, что я наблюдаю актерскую игру. Хорошую актерскую игру.

Магистр смотрит на Лекса. Тот сохраняет невозмутимое выражение лица.

– Ты сможешь поручиться за нее? В обычное время мы бы не приняли ее без всесторонней проверки, но сейчас, когда нам нужны люди для выполнения нового задания, я готов сделать скидку на то, что она твоя знакомая. Если ты за нее поручишься.

Лекс какое-то время раздумывает, потом отрицательно качает головой.

– Вряд ли. Я ее почти не знаю. Лучше устройте ей проверку.

– Ты осторожный парень, Лекс, – улыбается Магистр – в любом случае ты и твоя подружка можете принять участие в вечеринке. Там собираются не только наши агенты, но и наемники, которые не знают о “ММ-79”. Смотрите там, не проболтайтесь!

Лекс пожимает плечами – как можно! Потом произносит:

– Насчет “ММ-79”. Вы уверены, что никому, кроме вас, не известны идентификационные коды?

– Никому. Их знаем только я и начальник лаборатории, который не покидает ее стен. Я предлагал тебе доступ, но ты отказался.

– В целях безопасности это неблагоразумно. Как полевой агент, я могу попасть в плен.

– Я тоже не застрахован. Поэтому я решил дать тебе это, – сказал Магистр, протягивая Лексу крохотное, размером с ноготь, устройство. – По правде говоря, я оттягивал этот момент, но… тебе я доверяю как сыну. Возьми.

– Это то, о чем мы говорили?

– Да. Последовательность активации – четырехзначный код. Год моего рождения. Постарайся не потерять.

– Ни в коем случае. – Лекс прикрепляет устройство к тыльной стороне ладони, и оно исчезает, сливаясь с цветом кожи.

– Кстати, давно хотел сказать: по-моему, ты увлекаешься атрибутикой.

Невозмутимо посмотрев в зеркало, Лекс улыбается. И улыбка разрушает холодную броню супермена в кожаном плаще и черных очках.

– Это маскировка, – серьезно отвечает он Магистру. – После “Матрицы-Х” половина нашего квартала так одевается. Это броско, но типично – обыватель концентрирует внимание на плаще и очках, упуская детали, отличающие меня от других.

– Пижон, – усмехается магистр. – Иди, гуляй с ребятами.

* * *

Тихон Шелестов, 27 лет, холост. Высокий, крепкого телосложения, серые глаза, русые волосы, нос лодочкой и угреватая кожа. Внешне крайне флегматичный человек, в душе революционер и идейный борец. Человеческую жизнь, свою в том числе, ценит мало.

Шелестов, которого товарищи называют Тихий Шелест, считается другом Лекса. Но мне он кажется странным и подозрительным типом. Даже не знаю, что в нем неправильного – то ли его абсолютная невозмутимость, сопряженная с мрачным чувством юмора, то ли временами проявляющаяся фанатичная приверженность делу Ордена. Так или иначе, его внутренний мир гораздо богаче, чем может показаться на первый взгляд. И не всякому добропорядочному человеку понравится знакомство с этим внутренним миром.

Шелест смотрит на людей с некоторым сочувствием и снисходительностью, отчасти объясняющимися несколькими годами работы в морге. Тот, кто видел многих своих знакомых на анатомическом столе, хорошо понимает, что все человеческие проблемы и переживания обращаются в ничто после остановки сердца. Чего будут стоить волнения клерка, боящегося опоздать на работу и получить выговор от начальства, когда он, перебегая улицу, попадет под машину? Особенно для водителя машины, который с ужасом будет смотреть на вмятину на новеньком кузове?

Шелестов знает людей изнутри и снаружи и не считает нужным скрывать свое пренебрежение большинством из них. Как ни странно, у этого циника еще водятся друзья, и я принадлежу к их числу.

До встречи с Шелестом у меня был друг по имени Клермон. Парень, которому всегда и всего было мало. Он постоянно втягивал меня в разного рода приключения. То мы ввязывались в уличную драку из-за какой-то посторонней девки и ночь проводили в полицейском управлении, подсчитывая синяки и ссадины, а утром, в ожидании первого поезда “железки”, ежились от холодного рассвета и соревновались, чтобы согреться, в перечислении марок вин.

То он зачитывался Камю и Сартром и начинал пичкать меня непонятной философией, а то бросал все книги в угол и заявлял, что надо часами смотреть на “Черный квадрат”, чтобы понять, в чем тайна бытия. То он забирался без страховки по стене небоскреба, а потом прыгал вниз с комочком шелка за спиной, и я сидел у его кровати, слушая, как он, весь в гипсе, расписывает, как это чудесно – почувствовать себя птицей. Да много чего было, и мне всегда при наших встречах становилось немного грустно оттого, что я не понимал, чего же он ищет, и немного страшно, потому что я боялся за него.

Он погиб во время драки, но не на улице, а в спортивном зале, где проходили тренировки в секции единоборств. Какой-то ублюдок, которого он вызвал на бой, сломал ему шею, но, несмотря на массу свидетелей, это было расценено как несчастный случай. Я заходил в этот зал – у меня сложилось впечатление, что там тренируются фанатики и психопаты, организовавшие какой-то бойцовский клуб.

Я поклялся привлечь к ответственности если не того человека, который убил Клермона, так хотя бы руководителя этого “клуба”. Но ничего не вышло, и мысль о том, что я недостаточно старался, предав тем самым память друга, отравляет мне жизнь до сих пор. И самое главное, что делает все воспоминания о Клермоне просто мучительными, – я не понимаю, зачем ему был нужен этот злосчастный поединок и во имя чего он погиб.

Я тяжело переживал его смерть, и именно тогда оформилась основная мысль, приведшая меня впоследствии в Орден. Если большинство людей, живя в современных квартирах и пользуясь всеми удобствами цивилизованной жизни, остаются жителями пещерного века – глупыми, недалекими, эгоистичными, а лучшие люди вроде Клермона не могут себя найти и бессмысленно погибают, – значит, со всем человечеством что-то не так. И кто-то должен все изменить. Уж не знаю, сам ли я пришел к этим идеям, или меня подтолкнул Шелест, с которым я как раз в то время познакомился. Теперь это уже неважно.

* * *

Когда уличная вечеринка, освещенная кострами, разожженными в железных бочках, пропитанная запахами бензина и сгоревших шин, украшенная потасовкой с какой-то местной бандой, разгульными песнями и несколькими ящиками пива, часть которого просто разбили о подходящие для этого головы, близилась к завершению, я пробрался к Шелесту, давно и прочно завладевшему вниманием Лели, и мы покинули место действия – пустырь в неблагополучном районе Центрально-Европейского квартала. Ушли по-английски.

– Я не понимаю, для чего понадобилось устраивать все это безобразие, – говорю я, шагая по рытвинам заброшенного пустыря.

– Для ребят разгрузка, – отвечает Шелест. – Им полезно почувствовать себя среди толпы и снять напряжение.

– Незамысловатый, я тебе скажу, способ разгрузки – выпивка и мордобой.

– Не хуже любого другого, – ухмыляется мой приятель. – Тем более освященный традицией.

– А что, тут все были ваши ребята? – спрашивает Леля.

– Наших, из Ордена, здесь было немного – человек пятнадцать, – отвечает Тихон. – Большинство остальных – это наемники, джентльмены удачи, которые нам помогают кое в чем, но в курс дела их обычно не посвящают.

– Глупый вопрос, наверное, но я все-таки спрошу, – говорит Леля. – Я так поняла, что вы все-таки не вампиры?

– Догадливая, – смеется Шелестов.

– Но тогда кто вы? И откуда такие возможности… необыкновенные?

– Мы – тайное общество, цели и задачи которого ты узнаешь, когда вступишь, – говорю я. – Тогда и ты получишь такие же возможности. Можешь, если хочешь, воображать себя вампиршей – если это не Пойдет во вред делу.

– А когда я вступлю? – спрашивает она.

– Это решит Магистр, – уклончиво отвечаю я.

Спустя полсотни шагов (все это время мы идем по каким-то буеракам почти в полной темноте – за пустырем тянется полоса территории, предназначенной для строительства новых зданий) Леля начинает беспокоиться.

– А куда это мы идем?

– В метро, – ухмыляется Шелест.

– Что это такое?

– Подземная линия сообщения, – объясняю я. – До того, как стали строить монорельсовые скоростные трассы на поверхности, люди пользовались подземкой. Но туннели было трудно ремонтировать, к тому же их переоборудование для нового типа транспорта оказалось слишком дорогим. Тогда подземные линии были заброшены, часть из них использовали под склады и для разных нужд, многие просто законсервировали. У нас на одной из станций что-то типа временной базы. Вообще-то там скапливаются низшие элементы общества, с которыми непросто найти общий язык.

– Вот оно как… – задумчиво произносит Леля. – Слушайте, мальчики, а где тут может быть туалет?

– А вон за той грудой щебня, – указывает Шелест.

Леля, уходя, боязливо оглядывается на нас.

– Если со мной там что-то случится, я вам крикну, – предупреждает она.

– Ну что, Шелест? Понравилась тебе девочка? – спрашиваю я.

– Да как тебе сказать… Я понимаю, почему шеф колеблется. В голове у нее какие-то игрушки, сказки про упырей и все такое. Мишура и обертки от конфет. Настоящих убеждений нет. Я лично не вижу ни протеста, ни неудовлетворенности жизнью, ни бегства от общества.

– Убеждения мы ей дадим, если она нам подойдет. Ты же сам говорил – человеческая душа как благодатная почва, в которой могут прорасти любые семена. Главное – это создать нужные условия. Да и потом, сколько можно комплектовать наши ряды маргиналами и отщепенцами? Неужели полноценные люди не могут разделять наших убеждений? Шелестов криво улыбается.

– Тебе прочесть проповедь? – вкрадчиво спрашивает он.

– Не надо, – отвечаю я с усмешкой. – Полноценные люди, составляющие основу современного общества, вообще не способны иметь самостоятельных убеждений. Их кредо – благополучие той серой массы, к которой они принадлежат. Их цели – навязанное обществом стремление к материальному достатку и личному счастью. Я правильно цитирую Тихона Шелестова?

– Почти. Только не навязанное, а усиленное. В каждом человеке заложена склонность к сытой и спокойной жизни, которая берет свое начало в доисторические времена, когда борьба за существование и поиск пищи были нашими основными занятиями. Но времена изменились, а человек – нет. Как кошка или собака, которой для счастья достаточно сытно поесть и поспать на солнышке, так и они купаются в благах и работают на общество, чтобы побольше этих самых благ купить. Как будто получение удовольствия есть высший смысл жизни.

– Гедонизм.

– Да. Живи для себя, говорят они. Ну и живут, как мотыльки-однодневки. Лучшее, что может сделать такой вот изнеженный бюргер, так это обеспечить своих детей, чтобы они имели шанс что-то изменить. Но он их еще и воспитывает в духе своих мещанских ценностей.

– Но ведь не каждый готов положить жизнь за идею, как мы с тобой, – возражаю я.

– А тогда пусть не мешает тем, кто готов, – сухо отвечает Шелест. – Не клеймит общественным мнением как преступников и не науськивает спецслужбы на наш след. Мы ведь с ним боремся – с этим маленьким человеком, который не хочет видеть ничего дальше своей уютной норки. Человечество рвется в космос, а ему бы только заполучить унитаз с подогревом, и ничто другое его не волнует!

– Да уж, – усмехаюсь я. – Тебе бы на площадях выступать. Ты прирожденный оратор, к тому же человек идеологически подкованный, не то что я.

– Твоя главная проблема, Лекс, это твое раздвоение. Тебе давно пора в пользу целостности личности расстаться с одной из своих ипостасей. Как бы это не сказалось на твоей эффективности.

– Посмотрим, – я ухожу от ответа. – Ты меня не первый год знаешь, надеюсь, просечешь вовремя, когда я начну сваливаться с катушек?

– Просеку. Кстати, шеф дал тебе эту штуку, о которой мы говорили?

– Да.

Мы молчим какое-то время.

– Сейчас главное – это новый заказ Синдиката, – говорит Шелест. – Если мы это сделаем, то будут деньги, чтобы в “ММ-79” закончили работу.

– Знаешь, мне немного не по себе, – жалуюсь я. – Когда мы все это начинали, как-то не верилось, что у нас получится, что спустя всего несколько лет мы будем стоять на пороге революции…

– Боишься? – усмехается Тихон. В темноте сверкают его зубы.

– Пожалуй, – соглашаюсь я. – Мне страшно, что назад пути не будет, если вдруг что-то пойдет не так.

– Назад пути никогда нет. Мы сражаемся за то, чтобы у человечества было будущее, или ты забыл?

Из темноты появляется Леля, возвестив о своем приближении шорохом гравия под ногами.

– Ну что, пошли?

Ночь уже уступает свои права рассвету, возвращая проглоченные контуры домов, обступивших пустырь. Но в предрассветных сумерках контуры эти кажутся лишь небрежными карандашными набросками, проступающими на серой бумаге плохого качества. Добравшись до конца пустыря, мы находим известный нам с Шелестом люк, открывающий вертикальную шахту, и по железным скобам спускаемся в темноту многометрового колодца. Я лезу первым, включив инфравизионный режим своих очков. Спрыгнув на дно колодца, помогаю Леле.

– Нам туда, – Шелест освещает карманным фонариком дорогу.

Мы идем по старому туннелю вслед за скачущим белым пятном фонарика, идем вдоль оплетенных кабелями проводки стен, переступая через проржавевшие рельсы. Спустя несколько минут луч фонаря тонет в темноте большого помещения, лишь мельком высветив какой-то мусор на платформе заброшенной станции.

– Пришли, – говорит Шелест.

* * *

Александр Темин сидел на складном стульчике в машине радиосвязи, замаскированной под фургончик телефонной компании. Сидевший рядом радист что-то постоянно бормотал в приемник, какие-то люди периодически заходили, передавая радисту листочки бумаги. Наблюдавший за Теминым охранник невозмутимо жевал резинку.

Появился немолодой мужчина, судя по осанке и выражению лица – начальник. Темин вскинулся ему навстречу, но охранник ухватил Александра за плечо.

– Что здесь происходит? Почему меня задержали? – несколько раздраженно спросил Темин.

Начальник поднял руку, остановив его. Охранник пододвинул второй стул.

– Прошу прощения, гражданин Темин, но мы задержали вас для вашей же безопасности. Вы находились на территории, на которой будет проводиться спецоперация. Позвольте представиться. Меня зовут Джек Томсон, я из Бюро Расследований Северо-Американского квартала. Совместно со спецслужбами вашего квартала мы проводим операцию по ликвидации экстремистской группировки.

– Какой группировки?

– Вы что-нибудь слышали о так называемом Ордене Геновоинов? Это организация преступного толка, которая специализируется на выполнении заказов по ликвидации людей и промышленному шпионажу для криминальных группировок. Для увеличения возможностей своих агентов они используют биологически активные препараты, разработка и применение которых на Земле запрещены Всемирным Советом Безопасности.

– Биологически активные?

– Препараты, изменяющие генетический код и перестраивающие человеческий организм. На данный момент нам известно, что они используют препарат “икс-9”, меняющий состав крови и структуру мышечных тканей с целью увеличения их эффективности. Возможно, они используют добавки, ускоряющие прохождение нервных импульсов в тканях, а также подавляющие страх и тормозящие болевые центры.

– Откуда же они взяли такие вещества? – спросил Темин.

Томсон замялся.

– Прототипы “икс-9” были украдены ими из секретной правительственной лаборатории, – неохотно признал он. – Да, правительство занималось разработкой этих веществ в военных целях, но программа была ограниченной. А у этих людей есть своя собственная лаборатория, надежно замаскированная, где они производят разработку новых веществ, способных в корне перестроить организм человека, а также повлиять на его психологический портрет. Удаляя гены, которые отвечают за проявление чувств, таких, как сострадание, любовь, радость, они хотят создать безжалостных бойцов-террористов.

Темин медленно кивнул.

– Мы вышли на след этой организации и готовы нанести удар, – сказал Томсон. – Но сначала я хочу побеседовать с вами. Мне известно, что вы вступали в контакт с некоторыми из членов Ордена. Надеюсь, вы не откажетесь сотрудничать с нами, господин Темин?

* * *

Сквозь прозрачные стены в комнату вливался бледный свет, идущий с белого, как глаз рыбы, неба. Девяносто шестой этаж был хорош тем, что в окна попадало достаточно света; гостиная комната находилась в торце здания, и свет проходил через нее насквозь, вливаясь сквозь одну стеклянную стену и вытекая через другую. Магистр сидел в мягком кресле, прикрыв веки и поглаживая подушку, ворс которой отчасти походил на кошачий мех. Жаль, нельзя погладить настоящую кошку, домашняя зверушка – последняя отрада старику. Но с его режимом кота держать тяжело.

Вот сейчас отдых до вечера, а дальше снова переезд на новую квартиру. Там пройдет следующая ночь, а завтракать он будет уже в третьем месте. Такой образ жизни позволяет избежать проверок личности, которым регулярно подвергаются постоянные квартиранты. Личность Магистра засвечена в полицейских базах данных, ему попадать на идентификацию никак нельзя.

Эпикур, начальник охраны Магистра, медленно закатывал рукав рубашки. На его каменнолобом широком лице от рождения не водилось никаких выражений, кроме угрюмой озабоченности. Радоваться жизни он не умел и не хотел. Главной целью его существования было умереть, исполняя свой долг, и в том, что этот долг – защищать Магистра, был повинен простой случай. Однажды парень оказался в трудной ситуации – лежал в уличной канаве, корчась от судорог, вызванных ломкой, да еще с продырявленным боком – кто-то из прохожих сердобольно обменял бумажник Эпикура на удар шилом.

А мимо шел Магистр со своими людьми. И помог парню выкарабкаться. Эпикуру было абсолютно все равно, кто его спас, он твердо знал только одно: ничего дороже своей жизни он отдать в обмен все равно не может. И хотя эта самая жизнь после встречи с Магистром стала немного радостнее и, соответственно, ценнее, Эпикур был готов расстаться с ней в любой момент. Ни дорогие лекарства, ни выращенная на стероидах гора мышц не спасали от жестоких болей в изувеченном неизлечимой болезнью костяке.

Стоя на лестничной площадке перед входом в квартиру, Эпикур бесстрастно разглядывал свои вены, в которые он когда-то колол “винт” и прочую дрянь. Он готовился ввести себе в кровь “икс-9” – предыдущая инъекция была несколько дней назад и действие препарата стало ослабевать по мере того, как обновлялись клетки тела. Неожиданно раздался вызов мобильной связи. Эпикур быстро переложил ампулу в левую руку и указательным пальцем правой коснулся виска, где был закреплен передатчик “пчела”.

– Это Леон. Лифты заблокированы, не могу ни одного вызвать. У вас там авария, что ли?

Леон находился в холле здания. Он вернулся после проверки квартиры, на которую Магистр должен был переехать вечером. Эпикур положил ампулу в карман и достал из-под куртки пистолет. Дважды щелкнул пальцем по “пчеле”, заговорил рокочущим басом, одновременно закрывая за собой массивную дверь, представлявшую серьезную проблему для любого медвежатника:

– Нексус, Митрич, Октава, всем – красный код! Митрич, обеспечь отход через вентиляцию. Леон, действуешь по обстоятельствам. Постараешься прикрыть нас на улице, если сумеем выйти. Нексус, включай помехи, Октава…

Волна ультразвука лавиной воющих камней обрушилась на головы людей на девяносто пятом этаже. На мгновение Эпикур замер, сжимая руками разрывающуюся голову, затем сработал автоматический глушитель волн, и люди, сжавшиеся по разным углам квартиры, вскинулись навстречу опасности.

Митрич одним ударом выбил люк вентиляционной шахты, ведущей вниз, и выстрелом из пневмопушки вогнал в стенку шахты крюк для альпинистского троса. Нексус, стоявший посреди гостиной, ударил себя по пряжке пояса, и спрятанный в ремне со стороны спины магнит подбросил его к металлической люстре на потолке, где он повис живой турельной установкой – с автоматами в обеих руках. Октава, меланхоличная девушка, которую могли зажечь только звуки электронной гитары или схватка со спецназом, выволокла из комнаты кресло вместе с Магистром, успев при этом опустить на глаза мультивизионные очки. Такие же очки были и у остальных боевиков, опередивших на несколько секунд в своих приготовлениях группу захвата. Штурмовики еще только спускались черными пауками вдоль внешней стены небоскреба, вытравливая тросы, а бойцы Ордена уже заняли огневые позиции.

Эпикур помчался в гостиную, чувствуя, как разогревается на ходу тело, как закипает от адреналина кровь, как натягиваются струны нервов, звенящей дрожью передавая импульсы скручивающимся в жгуты мышцам. В ушах зазвучала музыка боя, тяжелый клокочущий драйв пронизывал человека от затылка до ступней.

Вот равномерный и стремительный ритм бьющегося сердца, глухая, но мощная барабанная дробь которого держит на себе всю звуковую надстройку. Вот трескучие одиночные удары литавр – это шорох шагов по ворсистому ковру; шагов, или, скорее, прыжков, разделенных несколькими метрами каждый. Вот гитарные аккорды, как хрустальный перезвон пиршественных кубков – это брызгами стекла разлетаются окна. Вот завизжали волынки – это пули дырявят воздух, а вот звон колокольчиков – это сталкиваются друг с другом гильзы, веером летящие из-под затворов.

Одним длинным прыжком преодолев почти всю Комнату, вытянувшись в полете, как тигр на китайских занавесках, Эпикур врезался в одного из штурмовиков, уже мертвым телом висящего на тросе, и вместе с ним вылетел в пространство за стеной. Открылись далеко внизу огни полицейских машин и донесся пронзительный вой сирен, но Эпикур вниз не смотрел, поливая очередями спины висящих в оконных проемах людей. То же самое делал Нексус изнутри комнаты. Взрыва шоковых гранат, которые кинули внутрь оперативники, бойцы Ордена почти не заметили – очки со встроенными поляризаторами лишь на мгновение потеряли прозрачность, экранируя световую волну, а глушители звука защитили ушные раковины от волны ударной.

Описав дугу снаружи небоскреба, Эпикур отпустил трос и влетел обратно в комнату; колобком прокатился по усыпанному гильзами и битым стеклом ковру и замер возле стены, перехватив оружие. Первая группа была уничтожена – в окнах висели, покачиваясь на тросах, шесть трупов, похожие на марионеток в кукольном театре. Со стороны прихожей раздался звук взрыва – другая группа пробовала на прочность дверь. “Пчела” донесла голос Леона:

– Работаю на первом этаже. Снаружи полно полицейских, я включил все аварийные системы, какие мог, так что внутрь здания они пока не войдут, но и нам будет выйти проблематично. Надеюсь, у вас есть запасные варианты?

– Есть, – ответил Эпикур. – Митрич, уходите с Магистром на минус первый, дальше по канализации.

– Понял. Нам нужно минуты две. Обеспечьте прикрытие.

– Нексус, Октава, как дела? – спросил Эпикур.

– У меня в норме, – раздался голос девушки. Для нее, как и для Эпикура, звучала боевая музыка, чуть приглушенная в минуту затишья, – рокот барабанов, рев труб, стон и плач любимой гитары.

– Есть попадания, – хрипло ответил Нексус.

Эпикур заметил, что с пояса Нексуса падают, темными точками пронизывая дымящийся пылью воздух, капли крови. Внезапно они замедлили свое движение, тягуче расплавляясь в тонкие нити, соединяющие верх и низ комнаты. Время застыло, даже пульсация сердца на мгновение прервалась – чтобы ударить по венам с новой силой сгустками крови, когда в оконные проемы скользнули гибкие тени.

Эти бойцы были лишены защитного снаряжения и сверхточных компьютеров, управляющих интеллектуальными прицелами автоматов. Их оружие стреляло быстрее и точнее любого другого, их силуэты, двигаясь в танце смерти, скользили вдоль стен размазанными контурами – так цветные пятна на глазной радужке перемещаются быстрее, чем человек успевает перевести взгляд. Эпикур мог лишь чувствовать на таком уровне, на котором они действовали.

Он успел выкатиться из комнаты в коридор, ведущий в прихожую, отметив краем глаза, как безжизненно повис тряпичной куклой Нексус, и почувствовав, как впиваются в спину злыми шершнями пули – много пуль. Одна ударила в поясницу, и ноги тут же ослабли и споткнулись о безжизненное тело лежащей ничком Октавы. Опершись на руки, Эпикур перебросил через девушку свой корпус и, упав на спину, успел выпустить вдоль пола, ставшего для него потолком, смертоносную очередь в штурмовика, вползавшего на корточках в коридор поверх выбитой взрывом двери. И еще успел услышать, как Митрич крикнул: “Ушли!”, и поднять себя рывком, схватившись за драпировку стены, прежде чем очередь из тяжелого пулемета перерубила его надвое.

За мгновение до смерти Эпикур, может быть, впервые в жизни улыбнулся: он умер, выполняя свой долг.

* * *

Вход в вестибюль бывшей станции метро был заделан массивными каменными плитами. Шелест зажег большую лампу “холодного свечения”, и мертвенно-бледный свет залил все вокруг, замазав стены мелом, потрескавшийся потолок – побелкой, а пол, усыпанный битой плиткой, и без того казался будто покрытым пеплом. Лица людей стали похожи на восковые маски, одежда – на погребальные саваны. Даже голоса зазвучали как-то отдаленно, будто доносясь из другого мира. “Призраки из будущего бродят по обломкам минувшего, – подумал Лекс. – Обломки и блуждающие тени – вот и весь наш мир”.

– Это и есть ваше убежище? – спросила Леля.

– Нет еще, – ответил Шелестов. – Подождем здесь. Я дал знать ребятам, они там подготовятся к нашему визиту.

Лекс понял – что-то не так. Повисла тишина. Трое стояли, глядя друг на друга. Толчки сердца, казалось, отражались воздушной волной от глухих стен и низкого потолка, ударяя в уши пульсацией кровяного давления.

– Всем бойцам! Красный код! Повторяю, красный код! Немедленно покинуть квартал, повторяю, немедленно… – взвыл передатчик – “пчела” на виске Лекса. Он сжал в кулак руку, чувствуя, как натягивается кожа на костяшках пальцев. Взглянул на Лелю.

– Мой позывной в контртеррористической группе – Элай, – сказала она. – Ты прокололся на ликвидации Френкеля, Лекс. В том районе есть химический комбинат, который вырабатывает редкое сырье. Его составные части всегда присутствуют в осадках. На твоем плаще, который ты выкинул в мусоросборник уже в своем квартале, присутствовал полный состав этих компонентов. Полицейские ищейки взяли твой след до самой квартиры. Мы могли тебя повязать сразу же, но нам был нужен Магистр и, по возможности, вся группировка. Для этого я вышла на Темина, и он организовал встречу в школе. А дальше ты сам все сделал, я только поддакивала – мол, хочу вступить и все такое. Сейчас всех ваших уже взяли, остались вы двое и те, кто в убежище. Если откроете вход в убежище, мы оформим вам явку с повинной. Сопротивляться бесполезно, в метро уже находятся наши люди, и через минуту они будут здесь.

– Леля, это нечестно с твоей стороны, – сказал Лекс. – Грязная игра. Мы же друзья детства! Если бы на твоем месте была любая другая девушка, я бы не повелся на эту уловку.

– Честная игра! – фыркнула она. – Вы, ребята, вне закона, и против вас разрешены любые приемы. Я делаю свою работу, за которую мне, между прочим, неплохо платят. А ты, Лекс, просто сентиментальный дурак. Все, игры окончены. И не вздумайте хвататься за пушки!

– Это почему же? – с нехорошей усмешкой произнес Шелест, медленно занимая позицию в одной из вершин треугольника, образованного тремя людьми.

– Потому что ваш “икс-9” – это вчерашний день, – холодно улыбнулась Элай, стягивая с бритой головы двухцветный парик.

Лампе “холодного свечения” вздумалось устроить светомузыку – она замигала частым моргающим светом, как тень от бегущего за окном монорельса частокола фонарных столбов. А музыкальное сопровождение зазвучало в ушах Лекса одновременно с тем, как начал действовать “икс-9”, который включился на запах адреналина, будто гончий пес, и теперь вовсю кипятил кровь. И как побочное действие препарата (так это объяснял себе Лекс, не беря в расчет собственное увлечение электронной музыкой), завибрировал на слуховом нерве динамичным ритмом жесткий металл, вкупе с освещением создавая иллюзию дискотеки. Только танцы предстояли жестокие.

– Начали! – Шелестов прыгнул вперед, а Лекс назад, выхватывая из-под плаща пистолет. Время замедлилось, а электронный ритм зазвучал в висках бойцов с оглушительной силой, сопровождая каждый удар пульсирующего в груди сердца. Элай метнулась вперед, уходя от захвата Тихона, и выбила у Лекса пистолет ребром ладони. Кулак ее второй руки прошел в Миллиметрах от лица Лекса – тому чудом удалось увернуться, и он понял, что намного проигрывает ей в скорости.

Лекс попытался схватить ее за плечи, ударить коленом в живот, а головой в лицо, но Элай, действуя в бешеном темпе, ушла от всех его атак, попутно раздробив ему переносицу внутренним ребром ладони и подбив колено боковым ударом стопы. Лекс попытался разорвать контакт с ней, отпрыгнув назад, но она догнала его в прыжке, ударила носком ноги в диафрагму, лишив дыхания, коленом другой ноги в грудь, а ладонью перебила ключицу. Падая на спину с сидящей на груди амазонкой, Лекс понял, что сейчас она раздавит ему ребра и у него разорвутся внутренности. Он согнулся и ударил коленями Элай в спину, перебросив ее через себя, а сам упал на загривок.

Шелест в это время добежал до стены, где секундой раньше стояла Элай, оттолкнулся от гранитной плиты и вышел ногами вверх, прогибаясь назад и доставая из-за пояса полицейский парализатор. На остановку пришлось бы потратить больше времени, – продолжая бежать чуть ли не по потолку, он начал стрелять, но Элай с поразительной скоростью перемещалась по дуге, уходя с линии прицела, и заряды станнера шершавым ионным ветром щекотали потрескавшийся камень стен. Мерцавшая лампа превращала картину в ирреалистичную кинопленку, состоящую из череды кадров, ломавшей движения участников на отдельные позы, зафиксированные вспышками.

Упершись рукой в пол, Шелест почти сумел завершить кульбит, когда на него налетела Элай. Она немного промахнулась, но все равно успела вогнать два кулака ему в бок, а коленом вломить в пах. Шелест ушел от последнего удара, подставив бедро, но Элай, затормозив так, что ее каблуки процарапали борозды на пыльном полу, добавила еще удар ногой в грудь, который отшвырнул Шелеста прямо на груду хлама, где стояла химическая лампа. Свет погас, бросив участников боя в темноту.

Алексей уже стоял на ногах и поспешно опустил на глаза очки. Очень вовремя, чтобы увидеть, как падает Шелестов и как Элай изготовляется для новой атаки. Черное трико, огромные темные глаза, гладкая кожа головы – она не то что на женщину, на человека походила мало. “Андроид. Наверное, она андроид”, – подумал Лекс; ему хотелось так считать, но он понимал, что эта догадка неверна.

– Беги, Тихон! – закричал Лекс, бросаясь вперед.

Он успел провести серию ударов, не достигших цели, прежде чем обтянутое черной тканью колено врезалось ему в лицо. Падая в очередной раз на пол, Лекс успел подумать, что на этот раз ему вряд ли дадут подняться. И мысль вызвала у него сожаление – ему не хотелось умереть в бою, не доведя до конца дело Ордена.

* * *

Я очнулся в небольшой комнате, судя по интерьеру, тюремной камере. Вскоре меня отвели на допрос в другую комнату, лишенную окон, с матовыми стенами, очевидно, прозрачными с одной стороны. Я сел за стол, огляделся, прикинул, сколько может быть времени. Потом подумал о судьбе Шелеста и других ребят из Ордена. Мысли были безрадостными. Я нащупал на руке маленькую пластинку, которую дал мне Магистр – пульт дистанционного управления. В этот момент в комнату зашел Темин.

– Сашка? – я удивился, но быстро вспомнил, что говорила Леля. – Значит, ты тоже участвовал в операции?

– Я здесь ни при чем, – хмуро ответил Темин. – Я ни о чем не знал до последнего момента. Но я могу помочь тебе. Леша, ты понимаешь, насколько серьезно твое положение? Тебя может спасти только одно – если ты обо всем расскажешь.

– О чем же? – спросил я.

– Ну, например, о вашем проекте “ММ-79”. О том, на что вы использовали деньги Синдиката. О целях, какие ставил перед собой этот ваш Орден.

– Так вам известно о “ММ-79”? – задумчиво протянул я. – И кто же вам об этом сказал? Магистр? Или вы не смогли его взять?

– Сотрудники Бюро Расследований взяли всех ваших, Магистра в том числе, – сухо ответил Темин. – И службисты, хочу заметить, просто рвутся с тобой побеседовать. Они дали мне шанс уговорить тебя по-хорошему. Так что лучше не осложняй свое положение и расскажи, где находится ваша лаборатория.

– По-хорошему, говоришь? – усмехнулся я. – Пусть бы уж лучше сразу тащили сюда свои наркотики и гипноизлучатели. Только это бесполезно. Самого главного – кодов доступа к “ММ-79” – я не знаю. И никто не знает.

Я незаметно набрал код активации на пластинке, прикрепленной к руке. Они должны были меня обыскать. Скорее всего, я нахожусь в следственном изоляторе какого-нибудь полицейского управления. В изоляторе спецслужб все было бы намного строже. Пришла запоздалая мысль: ведь я не увижу больше Магистра. С другой стороны, я бы все равно его больше не увидел. А вдруг меня обманывают, и он остался на свободе? Тогда эта штука не сработает – у нее небольшая дальность действия. Хорошо бы это было так.

– Послушай, Саша, объясни мне, как могло получиться, что Леля оказалась специальным агентом? Ты знал об этом? Только скажи честно, в память о нашей былой дружбе, которую ты ценишь куда больше, чем я.

Темин смотрел на меня с нескрываемым раздражением.

– Я так в тебе разочаровался, Лешка! А Леля… Нет я не знал, это и для меня было неожиданностью. Но знаешь, что я тебе хочу сказать? Ей совершенно наплевать на всех, и на нас с тобой в том числе. Ей за работу хорошо заплатили, и теперь она уехала куда-то в тропики – тратить деньги на красивую жизнь.

– Вот в этом-то и дело, Саша, – вздохнул я. – Какого человека ни возьми, кому ни глянь в душу, везде одно и то же – эгоизм и равнодушие. Они думают только о себе. Они лелеют свои пороки – глупость, жадность, властолюбие. Они не желают меняться.

– Не все такие, – возразил Темин.

– Не все, но большинство. Проблема в том, что человек просто не готов к тем благам, которые дает ему цивилизация. Он не хочет становиться лучше, потому что у него и так все есть. А без прогресса человеческой личности невозможен прогресс общества, прогресс человечества в целом.

– Ты хорошо говоришь, – покачал головой Темин. – Только дело сейчас не в этом. А в том, что вы с товарищами убивали людей, совершали преступления, использовали запрещенные биологические препараты. Вы преступники!

– Мы революционеры, и я тебе пытаюсь это объяснить. Если человек не хочет меняться, надо заставить его это сделать. Иначе нас ждет остановка, тупик в развитии. А остановка – это смерть. Мы как жадные тараканы, доедаем последние крошки своей родной планеты. Когда мы поймем, что человек должен отдавать больше, чем берет? Если мы не хотим, чтобы наша цивилизация обратилась в прах, исчерпав природные ресурсы, мы должны подумать о будущем. А ты представляешь человека будущего, пронзающего пространство и время на космических кораблях, разгадывающего тайны Вселенной, создающего цивилизацию галактического масштаба и при этом наделенного душой человека сегодняшнего, обремененной мелочными амбициями, себялюбивыми устремлениями, алчностью и корыстолюбием? Я – нет, потому что этого не будет. Наша цивилизация раньше погибнет, Разложившись изнутри, сгниет и рухнет в бездну анархии и нового варварства. Я не хочу, чтобы это произошло, потому что я верю в человеческие возможности. Мы научились менять себя, перестраивать свою генетическую структуру – так почему бы нам не воспользоваться этим, не создать нового, идеального человека? Не вытравить из его души все мелкое, низкое, грязное, оставив место только для высоких чувств и устремлений и положив тем самым новый виток человеческой истории, дав начало новому виду – Человек Совершенный? Тем более что это единственный способ преодолеть застой, в котором оказалось наше общество.

– Единственный или нет – это еще неизвестно. Тем более что не все считают, что сегодняшняя стадия развития – это застой, – возразил Темин. – Но даже если так, кто дал вам право убивать людей?

– Никто, – согласился я. – Но нам нужны были деньги, а их мы могли получить только у криминального Синдиката за выполнение специальных заданий. Ведь мы стали преступниками уже за одно то, что использовали генетические препараты. Да, быть может, правы будут те, кто назовут нас кровавыми чудовищами. Но мы готовы умереть ради того, чтобы создать новую совершенную породу людей.

– Вы-то готовы, потому что вы фанатики, – мрачно возразил Темин. – Но ты понимаешь, что будет, если разрешить генетические опыты? Ведь это значит выпустить джинна из бутылки. Кто-то захочет создать идеального человека, а кто-то – машину для убийства. Вы представляете, в какой хаос повергнете весь мир? Мне страшно даже представить это.

– Из хаоса родилась когда-то Земля, – сказал я. – Рано или поздно человек должен прийти к тому, чтобы изменить себя – это закон эволюции. Раньше этими законами управляла природа. Но мы уже стоим над природой – значит, мы сами должны управлять собственной эволюцией. И если человек не готов к этому сейчас, то он никогда не будет готов. Потому что современное общество не хочет, чтобы он менялся. А наш Орден даст людям препарат, с помощью которого они смогут самостоятельно перестроить свой генетический код. Это как конструктор. И пусть каждый решает сам, кем он хочет быть. Те, кто не готов, просто ничего не сделают, оставят все как есть. И вымрут, как динозавры, когда Человек Совершенный станет господствующим видом.

– Утопия, – усмехнулся Темин. – Даже если ваш “ММ-79” сделает этот препарат, вы не сможете изготовить его в достаточном количестве.

– А вот это мы посмотрим, – сказал я. В комнату вошел Томсон.

– Ничего мы смотреть не будем, – зло бросил он. – Только что во время допроса погиб ваш Магистр. У него под кожей головы оказалась вшита взрывчатка, и заряд превратил его мозг в кровавую кашу. Это ваших рук дело?

Я пожал плечами.

– Проклятые фанатики! Ничего, мы еще доберемся до этого вашего “ММ-79”! А с вами разговор будет очень длинный. Не надейтесь, что вам удастся так же легко отделаться, как вашему Магистру. Обыскать его!

В комнату ворвались трое людей в полицейской форме и схватили меня. Темин оказался зажат в стороне. Пока меня обыскивали, в комнату зашел еще один человек. Он тоже был одет, как полицейский, но когда я посмотрел на его лицо, я чуть не рассмеялся от радости. Это был Шелест.

Пшик! – и Джексон сполз на пол, схватившись рукой за грудь. Пшик-пшик-пшик! – трое полицейских неуклюже развалились на полу возле меня. Шелест держал в руке пистолет с глушителем и подмигивал мне. Я поднял запястья, демонстрируя наручники. Пшик! – и я свободен.

Темин молча смотрел, как мы уходим.

– Я боюсь, – сказал он мне в спину. – Боюсь, что выйдет по-вашему.

– Я тоже вначале боялся, – ответил я. – Перемены всегда страшат.

* * *

Хитиново-черный, как панцирь жужелицы, остов Штурмового вертолета лежал среди обломков бетонных Плит на окраине недостроенной взлетной полосы. Где-то позади, среди плотного строя стальных башен города курились дымы от попаданий ракет – угнав боевой вертолет, Шелест успел израсходовать почти все боеприпасы и продемонстрировать, что не зря учился пилотажу на компьютерном симуляторе.

Шелест и Лекс стояли возле сбитого вертолета. Вдалеке стонали полицейские сирены, трещали винтами геликоптеры, торопливо рассаживались по машинам оперативники из группы захвата. Бессолнечное осеннее небо дышало моросью мелкого дождя, и земля, взрыхленная сломанными лопастями, быстро обращалась в грязь.

– Я убил Магистра, – сказал Лекс.

– Ты сделал для него единственное, что мог сделать, – ответил Шелест. – Он уже был мертв с того момента, как попал в руки к ним. Если бы они раскололи его и получили коды “ММ-79”, все наше дело пошло бы прахом. А теперь у нас есть шанс довести борьбу до конца. Идем, Лекс-второй. Мы должны торопиться, до ближайшего входа в подземку совсем не близко, а уйти от ищеек мы сможем только там, в подземном лабиринте. Идем.

– Я не второй, – задумчиво ответил Лекс. – Теперь я – первый. Того, другого, больше нет. Как и любой обычный человек, он испугался борьбы и предпочел сдаться. И знаешь, что означает эта моя победа над самим собой? Что мы с тобой тоже победим в нашей борьбе. Потому что человек только тогда становится человеком, когда стремится к идеалам, а без этого он – просто животное, не заслуживающее уважения. Мы правы, и остальные это поймут рано или поздно. Идем. Нам еще надо многое сделать, но одно я знаю точно – мир уже никогда не станет прежним. Благодаря нам и таким, как мы. И однажды человечество – новое человечество – скажет нам спасибо.

– Мы за спасибо не работаем, – криво улыбнулся Шелест.

– Верно, – задумчиво произнес Лекс. – Я согласен на памятник. Посмертно, разумеется.

Они оба сдержанно рассмеялись, как люди, знающие цену своей жизни и готовые эту цену заплатить. Если понадобится, то заплатить за весь мир.

– Да, кстати, – сказал Лекс. – Для конспирации нам нужно сменить имена. У меня есть знакомый, который сделает новые документы. Не возражаешь против того, чтобы называть меня Мирославом? Мирослав Меченов. По-моему, звучит неплохо.

Content

Макушкин Олег Революционер

Олег Макушкин Революционер