Анна и Сергей Литвиновы

БИОГРАФИЯ SMERTI

Глава 1

Нелли

Все кончено.

Выбрали не меня – другую. Ей теперь достанется все, а я... А я – просто лузер. Меня никогда не будут осаждать журналисты. И поклонники не станут толпиться в подъезде, и очередь за моими автографами не выстроится.

А ведь имелись все шансы, чтоб победить: острый ум, быстрая мысль, непринужденные манеры.

Но я так и осталась всего лишь подающей надежды. Первой – но на деревне. А если совсем честно, то бракованным экземпляром. Сошедшей с дистанции...

Интересно, как она выглядит, моя соперница? Наверняка: толстая, нудная, наставительная. С тяжелым, пронзительным взглядом. Почему-то еще представлялся старомодный, темно-коричневый, обязательно с шалью на плечах, костюм. И туфли с тупыми носами. На юбке – сигаретный пепел. Обо всем свое мнение, на любой случай цитата, и слова поперек не вставишь. Именно такие в нашем мире и добиваются успеха. А мы, молодые девчонки, вечно на вторых ролях. Очень нечасто нас приглашают на скромные, кабельные телеканалы. Изредка попадаем на страницы газет – не самых популярных. Блистаем на малозначительных фуршетах. А на серьезных, профессиональных мероприятиях – теряемся за спинами таких вот гранд-дам. И не обойти их, не объехать. Только если уж совсем богатого мужика снять, который на твою раскрутку миллионов не пожалеет. Но где такого найдешь, особенно в глуши?.. «Мерседес» мне предлагали, это да. Изящный, девичий, А-класса. Но что такое, по большому счету, «Мерседес»? Продай его – и всего-то на пару эфиров в прайм-тайм на центральном канале хватит.

Но, может, не все еще кончено? Ведь мой ум остался при мне. И упорство осталось. И, черт возьми, талант! Он дрожит под пальцами, вырывается из-под сомкнутых губ. Не будь его, я б наши горы по-другому видела. Не замечала бы хрусталя снегов. Не умела бы описать ропот несгибаемых сосен и паутину лыжных подъемников на вершинах.

Неужели я не найду способа, чтобы люди узнали обо мне? Ведь и не из таких ситуаций выкручивалась. Еще лет десять назад была вообще никем, у любого бомжа статус выше. Однако ничего, поднялась.

И сейчас поднимусь. Не сдаваться же!

Я хочу, хочу, хочу стать знаменитой!

И я – стану.

Даже если для этого мне придется кого-то убить.

Игорь

Он всегда был звездой. Лучшим. Не только на курсе, но и во всем институте.

А разве может быть иначе, когда в наличии быстрый ум, хороший рост, складная фигура? Лицо, правда, подкачало: глаза серые, скучные, черты мелковатые и рот безвольный. Но, во-первых, мужчина чуть симпатичней обезьяны – уже красавец. А во-вторых, в Институте европейских языков, где сплошь девчонки, любой, у кого в штанах шевелится да который не полный «ботаник», – сразу король. К тому же он всегда чувствовал, к кому надо подластиться, а на кого можно прикрикнуть. И рассуждал бойко. И всегда в нужном месте умел оказываться.

А на третьем курсе подсуетился до такой степени, что его в Париж отправили. И не просто на стажировку (хотя многие бы и этому позавидовали), а переводчиком, что куда престижней. Да еще суточные платят. В инвалюте! Плюс полезные знакомства.

Очень удачно вышло: столичный Театр драмы выезжал во Францию на гастроли. Театр известный, в труппе сплошь звезды и примы. А артисты, они ж, все знают, безъязыкие, в смысле, один русский знают, да и то фигово, зато все с гонором. Каждому подавай собственного переводчика. Но профессиональных не напасешься, и слишком дорого, а вот если студентов за копейки и бесплатную поездку набрать, то получается в самый раз.

Вот он и оказался в свои несерьезные двадцать лет – при самом Пыльцове, звезде из звезд.

Александр Пыльцов в ту пору тоже был молод, всего двадцать восемь, но уже блистал на всю страну. Хотя таланту, шептались за спиной, бог отмерил средненько, и лицо самое заурядное, совсем не Делон. Однако удалось попасть в обойму. То ли помогло, что когда-то карате занимался и теперь вполне умело махал ногами и кулаками перед камерой. То ли супруга – толстая, нескладная, зато дочка, ни много ни мало, министра – карьере способствовала. Первый же фильм, где Пыльцов сыграл главную роль, лабуда про пиратов, погони да клады, принес ему сногсшибательную популярность. Журналисты, поклонницы, народная любовь – даже мальчишки во дворах теперь «в Пыльцова» (точнее, в его киногероя) играли. И в родном театре, на волне-то кинославы, удалось вознестись. На актере теперь и «Женитьба», и «Гамлет» держались, а известный композитор писал специально под новую звезду мюзикл.

Ну, а раз звезда – девки с катушек слетают мигом. Пыльцова даже в Париже узнавали, хотя наших там в середине восьмидесятых было раз-два и обчелся. Но все равно находились – бросались, радостно хлопали глазами, молили автографы.

Часть всенародной любви доставалась переводчику. Многие девицы ему тоже глазки строили. Надеялись, наверное, что он им поможет к звезде подобраться.

А когда из Парижа вернулся, популярность в институте взлетела до небес. Он мимоходом, небрежно, фотки продемонстрировал. Вот они с Пыльцовым в ресторане – за одним столиком. А вот что-то горячо обсуждают в гримерке артиста. Или: бок о бок, за спинами маячит Эйфелева башня, идут по улице...

И даже она, скромница, однажды решилась. Явно смущаясь и трогательно краснея, спросила, не получится ли у него когда-нибудь достать ей билет в Театр драмы на спектакль с участием знаменитости. Добавила: «Только ты не волнуйся, не бесплатно, я, конечно, заплачу, сколько скажешь».

С билетами (точнее, с контрамарками, без мест) у него благодаря Пыльцову проблем действительно не было. Хорошая в те времена валюта. И столик в ресторане в обмен можно получить, и зачет – если, конечно, принимают не зажравшиеся преподы, а скромные аспиранты. Но стоит ли расходовать халяву на эту мышку?

Однако он взглянул в молящие глаза девушки – те оказались серыми, глубокими, зовущими... Мимоходом коснулся худенькой руки. Быстрым взглядом оценил ладную, непонятно зачем скрытую широченными джинсами попку. И решил: от него не убудет. Не только контрамарку подарит, но и лично выгуляет простушку в Театр драмы. Затраты, времени и денег, минимальные, а очередной ни к чему не обязывающий секс никогда не помешает.

...Как же потом, спустя годы, он проклинал тот хмурый ноябрьский день, когда надумал пригласить ее в театр!

«Ты сегодня вечером не занята?» – «Нет, конечно!» И смотрит на него, будто овца, ведомая на заклание. Такую достаточно было покатать на трамвае, а он, дурак, зачем-то целую культурную программу разработал: театр, буфет... Да и еще взялся перед ней хвост распушать – после спектакля в гримерку к Пыльцову привел. Тот (оваций и цветов хватало) пребывал в духе. Обоих обласкал: беседа почти на равных, автограф, очередная обаятельная, Пыльцову не жаль, улыбка, адресованная лично ей... Ну, а он – связующее звено. Проводник в красивую жизнь.

В общем, прилепилась наша серенькая мышка после того вечера к нему намертво. Будто ракушка-присоска. А он, нет бы отодрать и без жалости раздавить каблуком, принимал ее поклонение как должное. Когда посылал, когда снисходил. И, сам того не замечая, все приближал и приближал ее к себе.

Вот и доигрался. Они и сейчас, спустя двадцать лет, вместе. Только ситуация теперь изменилась с точностью до наоборот. Звездой стала она. А он – при ней. Никто. Тень. Ноль. И даже постаревший Пыльцов, когда приезжает к ним в особняк в гости, первым делом кидается к ней. Лебезит, целует ручки, вьется вокруг, а ему – лишь сдержанно кивает. Понимает актеришко: у кого деньги, у того и сила.

И она поклонение звезды с достоинством принимает. Куда только подевались неуверенный взгляд, тощая спинка, хрупкие плечики. После рождения сына располнела, заматерела, но лишние двадцать кэгэ сбрасывать не сочла нужным. И голос стал каким-то трубным, и манеры – будто у базарной торговки.

Однако никуда ведь от нее не денешься. Живешь вместе и ждешь – о, насмешка судьбы! – обещанного: «Покуда смерть не разлучит вас...» И терпишь ее бесконечные выходки.

Она уже давно единолично выбирала, где жить, что есть, куда ехать, кого нанимать в прислуги, на каких машинах перемещаться, к чему стремиться, как жить...

И он ей все это позволял. Терпел. Надеялся. Но и его терпение не беспредельно.

По крайней мере, последний проект супруги обречен. Уж он-то об этом позаботится...

Беркут

Одноклассница Юлька была для Миши Беркута лучшей девчонкой в мире.

И когда ее не стало, вся жизнь для него замерла.

Зеленые с искорками глаза. Точеный носик. Капризные, вызывающе пухлые губки. Ослепительно белая кожа – моду на загар Юлька игнорировала, опасалась веснушек.

Она очень боялась подурнеть, превратиться в старуху... Но Беркут не сомневался: Юлечка и в семьдесят лет будет для него самой прекрасной и самой желанной. Он даже хотел, чтобы она поскорее состарилась, потому что пока молода, слишком много охотников за ее стройными ножками, за осиной талией. За прекрасным медом волос. За нежным, будто ручеек плещет, смехом...

Юлька, богиня, обходила Мишу по всем статьям. Прелестное личико уже давно мелькало в журналах, по всему городу плакаты с ее лукавой улыбкой. Конкурсы красоты, эфиры на радио... А у Беркута всех достижений – пятерки да пояс по карате. Правда, тоже в их классе считается симпатягой, и одноклассницы на него заглядываются. Но зачем они ему? Девчонки из класса – они ж обычные, любому, кто портфель поднесет да матом не кроет, рады. Примитив, воробышки. Разве это добыча – особенно для человека с фамилией Беркут? Беркут – хищник, птица высокого полета. У такого, как он, и пара должна быть соответствующая. Юлька. Самая прекрасная девушка на планете.

А пока они просто дружили. Юля улыбалась его анекдотам, радовалась, когда он решал ей задачки, и не воспринимала его всерьез. Не понимала, глупышка, что Беркут – птица серьезная. Дальновидная и терпеливая. В засаде может до нескольких часов выжидать, а потом одним махом налететь, вонзиться в жертву когтями, схватить, унести в высь.

Он бережно, как бусинки, собирал их встречи. В понедельник присела на краешек его парты... Во вторник – вместе перекусывали в школьном буфете... В среду, после уроков, проводил ее домой... А в четверг, ура, даже вне школы виделись – Юлька согласилась, чтоб встретил после съемок, и потом целый час по набережной вместе бродили... И она все поглядывала на окрестную публику, подмечала, у кого какие бриллианты, да острым взглядом вычленяла на фланирующих дамочках «родные» Прады да Гуччи... А Беркут шел рядом и гадал: если прямо сейчас, в шестнадцать, заделать Юльке ребенка – оставит ли она его? Смирится? И если да, то не будет ли вечно упрекать, что похоронил ее молодость в ползунках да пеленках?

Не решился, конечно. Не посягнул на богиню. Только целовал. А зря. Был бы сейчас сын – такой же, как она, голубоглазый. Или девчонка – светленькая и стройная...

А так – никакого следа от Юли не осталось. И вырасти она не успела. Десять лет с ее смерти минуло, а почти никто не помнит ее. Родители умерли, подружки давно забыли. Ну, в школе фотка висит. В Интернете, если в поисковик фамилию забить, десяток старых ссылок выпрыгнет. И все. Жизнь прекрасно обходится без нее. И блистают, улыбаются, строят блестящие карьеры теперь уже совсем другие. А Юлечка так и осталась вечно молодой. Беспечно улыбается с могильного памятника. И – с множества фотографий в его квартире.

И до сих пор ждет, что за нее отомстят.

Таня Садовникова

Личная секретарша в их рекламном агентстве полагалась только генеральному директору, что было обидно.

По крайней мере, Таня Садовникова совсем бы не отказалась тоже иметь помощницу. Как удобно: можно потребовать кофе, прикрикнуть или за бумагой для принтера отправить.

«Имей совесть! – возмущалась мама. – Совсем заелась, жалуешься, что секретарши нет...»

На мамин старческий – и застойный! – взгляд, Таня была устроена в жизни – лучше некуда. Творческий директор в крупном рекламном агентстве. Своя квартира. Машина. Две шубы. Зарплата с вполне достойным количеством нулей. И – совсем уж нахальство! – даже домработница. (А иногда Татьяна поддразнивала родительницу и обещала вдобавок нанять кухарку.)

Мечта, короче, обывателя. Выедешь вечером в центр – на новенькой иномарке, на пальце ненавязчивые, но впечатляющие бриллианты, стройное тело скрыто очередной дорогой тряпкой – так и ловишь на себе завистливые взгляды.

Не объяснишь ведь завистникам, что вкалывать изо дня в день приходится только в офисе по двенадцать часов. А реально получается все двадцать четыре, потому что проблем-то из головы не выкинешь. Одновременно Таня вынуждена работать над четырьмя-пятью проектами. Для каждого нужна собственная, отличная от других, концепция. Вот и варятся идеи круглые сутки. Даже ночью, бывает, просыпаешься от того, что полезная мысль в голову пришла. И вместо того, чтоб на другой бочок перевернуться и снова «отплыть», к компьютеру бежишь – записывать, а то вдруг к утру забудется.

Но одним креативом, хотя ее должность и называется творческий директор, конечно, дело не заканчивалось. Еще ей приходится с заказчиками ругаться. Подчиненных строить. Начальство – над ней ведь и исполнительный директор, и генеральный – обхаживать... Вот и считай: удалась ли жизнь или нет. Стоят ли две шубы и пусть крутая, но взятая в кредит машина подобных лишений?

Годков-то Татьяне уже нащелкало немало. И пусть первые морщинки пока легко маскируются хорошим тональником, но тревожная тенденция налицо. Глаза становятся все более усталыми, а характер – склочным. Так скоро можно и в истеричную мымру, героиню «Служебного романа», превратиться.

Многие из ее окружения кокаин нюхают. Говорят – чтобы стресс снять. И если раньше Таня подобных слабаков просто презирала, то сейчас уже начала понимать. Хоть какая-то, пусть и порочная, у людей отдушина, иллюзия свободы и счастья. А у нее – сплошная скучная беготня. Из развлечений – редкий, раз в две недели, массаж в хорошем салоне. Или эпизодический шопинг. Да еще, если вдруг удастся в шесть вечера с работы вырваться, театральные премьеры. Но сколько раз бывало: сидишь в театре – и носом клюешь, потому что вечно не выспавшаяся. Или того хуже: бездумно смотришь на Хлестакова или Фигаро, а в голове совсем посторонние мысли вертятся. Например, как удачнее впарить потребителю очередные жвачку или шампунь...

Еще пара лет такой сумасшедшей жизни – и тоже начнешь кокаин нюхать. А еще через пять – загремишь в клинику неврозов.

Но где выход? Замужество, беременность, декретный отпуск, чем спасаются многие девчонки, точно не для нее. С тоски помрешь! Просто уволиться, пожить для себя? И осуществить детскую мечту: пойти, забавы ради, в продавщицы мороженого? Романтично, конечно, но только и жить тогда придется на зарплату продавщицы. Накоплений-то никаких, вся зарплата улетает – ипотека на квартиру, кредит на машину, плюс тряпки... Порочный круг.

Вот и сегодня: на часах уже девять вечера, а она до сих пор в офисе. Пытается понять, что плохо в сценарии ролика про йогурт, весь, как положено, кишащий полезными бактериями. Вроде и идея хорошая, и слова грамотно в предложения сцеплены, а искры нет. И откуда эту искорку добывать, когда презентация заказчику завтра с утра, а голова уже никакая, решительно непонятно.

Таня даже обрадовалась, когда у нее на столе вдруг зазвонил городской телефон. Кто бы ни был – хоть на пару минут отвлечься. Повалять дурака.

Она сняла трубку и проворковала, подражая образцовой секретарше:

– Рекламное агентство «Ясперс энд бразерс». Чем могу вам помочь?

Мужчина на другом конце провода явно был озадачен:

– Э-э... мне вообще-то нужна Татьяна Садовникова.

Действительно: ведь он звонил на рецепшн, и оттуда его переключили на Садовникову. Но вдруг еще одна секретарша нарисовалась...

Ну и пусть помучается. Мало ли, может, у них в агентстве секретарей – десяток. И Таня, не выходя из роли, потребовала:

– Как вас представить?

– Антон Шахов...

«Хм, имя мне ничего не говорит», – мелькнуло у Садовниковой.

– Личный помощник госпожи Холмогоровой, – закончил мужчина.

«А эту фамилию я где-то слышала...» – подумала Татьяна и строго произнесла в трубку:

– Минуточку, я узнаю...

А сама быстренько пощелкала кнопками компа, заскочила в «Яндекс», вихрем вбила в окошко поиска «Холмогорова». «Одна из десяти самых успешных в России бизнес-леди», – тут же откликнулся компьютер.

Что ж. От таких контактов не отказываются – даже вечером, когда голова уже не варит. И Таня, убрав из голоса бархат, вернулась на телефон:

– Да, Антон, я вас слушаю.

– Вы – Татьяна Садовникова? – уточнил мужчина.

«Неужто заподозрил, что я под секретаршу подделывалась?» – усмехнулась про себя Таня и постаралась еще больше изменить тембр голоса:

– Точно.

– Что ж, очень рад, – не стал больше цепляться собеседник. И, с места в карьер, выпалил: – Я прилетел в Москву специально, чтобы встретиться с вами. Я еще в аэропорту, самолет приземлился десять минут назад. Мы могли бы с вами вместе поужинать? В любом месте, где скажете. В половине одиннадцатого вас устроит?..

«Вот это напор! Чего ему, интересно, надо?» – удивилась Таня и сухо ответила:

– Нет. Вечер у меня занят.

Да, занят – тем, что сейчас она наконец смотается из опостылевшего офиса. Доплетется по вечным столичным пробкам домой и без сил рухнет в постель.

– Очень жаль, – искренне расстроился собеседник. – А завтра в какое время вы можете? Я подъеду куда угодно... Допустим, ланч в «Пушкине». Подойдет?

«Бальзам на душу», – порадовалась Татьяна. Обычно, когда имеешь дело с крутыми, самой приходится подстраиваться. То мчаться на встречу к семи утра, а то и вовсе лететь куда-нибудь в Анадырь.

– Подойдет, – не стала ломаться Садовникова.

– Отлично! А в котором часу? – жизнерадостно поинтересовался Шахов.

Татьяна же наконец спохватилась:

– А по какому, собственно, поводу... мы будем с вами встречаться?

И натолкнулась на значительное:

– Ну, повод, Таня... то есть, конечно, Татьяна Валерьевна... повод вам, надеюсь, очень понравится.

Холмогоровы

Станислав встретил ее, как всегда, пустым, невидящим взглядом. Стасик, ее сын... Любимое золотко, надежда, сокровище...

Его кресло стояло у окна. В распахнутые створки врывались утренние ароматы: росы, тумана, сплывающего с дальних гор, напоенной ночным дождиком земли...

«Здесь один воздух на ноги его поставит!» – в один голос кричали все врачи.

Доктора бывали в их доме охотно. Всегда (после того, как прописывали очередное снадобье) оставались на обед, прогуливались по саду, плавали в бассейне, парились в сауне, колесили на внедорожнике по горным тропам. Только Стасу от их назначений легче не становилось.

«Мы сделали все, что в человеческих силах», – оправдывались незадачливые эскулапы. А один и вовсе жестоко заявил: «Проблема в том, мамочка, что Станислав сам не хочет поправляться. И заставить его медицина не в состоянии».

Это было вдвойне несправедливо. Ведь она делала все, чтобы Стасик выздоровел. Построила ради него этот дом высоко в горах, с целебным воздухом. Теперь выбрасывает на лечение дикие деньги. А сын – просто не хочет?

Помнится, очень давно, она еще в школе училась, у нее была специальная тетрадочка. Не то чтобы дневник жизни – на подобное занудство терпения не хватало, просто записывала туда всякие свои мысли, рассказы об особо ярких событиях, интересные цитаты. И однажды внесла неизвестно откуда выхваченное: «Если мужчина готов ради женщины на все, значит, он ее любит. Если женщина готова ради мужчины на все, значит, она его родила».

Тогда, школьницей, она украсила это изречение пятью удивленными вопросительными знаками: что, мол, за ерунда? И когда произвела сына на свет, тоже долго не понимала, в чем там смысл. Она совсем молодая, а дитя вопит, денег мало, муж не помогает... Все эти каки, пеленки, постоянный, монотонный плач доставали ее конкретно. Только и искала: с кем бы малыша оставить, чтоб заняться более интересными делами. Работы с каждым годом прибавлялось, а вместе с нею и интересных поездок, встреч, авантюр. Полностью бы отдаться этому стремительному потоку – ан нет, Стасик у нее камнем на шее. То болеет, то капризничает или – вот самый кошмар! – орет ночь напролет накануне важных переговоров...

В общем, всегда считала: от детей одни проблемы. И только теперь, к сорока, по-настоящему осознала, насколько Стасик ей дорог. Просто потому, что он – ее сын.

И разве можно позволить, чтобы ее ребенок на всю жизнь остался в своей одинокой комнате, в своем вечном кресле? Он – продолжатель ее рода, наследник. Ее гены, ее кровь. Во многом – ее характер, даже более независимый. И пусть, пока он рос, ей было не до него. Зато сейчас парень повзрослел, и с ним можно общаться на равных. Советоваться. Слегка, по-матерински, кокетничать. И даже готовить сына к тому, чтобы передать дело в его руки.

Хотя однажды она подслушала, как проклятые врачи между собой говорили:

– Какой уж тут бизнес с его диагнозом...

Но сдаваться мать не собиралась – на что тогда миллионы?

Находила очередных докторов. Надеялась. И всегда, даже в самые тяжелые дни, разговаривала с сыном, будто со здоровым. С равным. Рассказывала ему новости, свежие анекдоты. Смеялась, шутила. Задавала вопросы – и сама же на них отвечала.

– Стасенька, а ведь я так и не знаю: тебе какие девушки больше нравятся – блондинки или брюнетки?

Тишина. Сын смотрит в одну точку. Она, по-прежнему бодрым тоном, продолжает:

– Будем считать, что блондинки. Вы, мужчины, на них падкие... Так вот, я одну такую на работу хочу нанять. Между прочим, очаровательная. Фигурка, глазки – конфетка!..

Молчание. Невидящий взгляд.

– Если договоримся, будет жить у нас в доме. В розовой спальне на втором этаже. В той, что вторая по коридору. Могу, если хочешь, оставить ключ. Наведаешься к ней как-нибудь вечерком!

Она улыбается. Улыбка получается жалкой.

Сын по-прежнему упорно молчит. Смотрит мимо.

– Сам знаешь: на меня угодить трудно. Свекровью я буду – не дай бог! Но у этой, даже я признаю, не только мордаха. Есть мозги, и хватка, и характер. В общем, присмотрись к ней, ладно?

Его губы дергаются в полуулыбке, совсем мимолетной. И что в ней – не прочитаешь. Брезгливость? Досада? А может быть – долгожданное прощение?

«Зря стараетесь, – говорил ей все тот же жестокий врач. – Сын вас просто не слышит».

Стас и правда будто чужой. Будто с другой планеты. Увлеченно смотрит в окно, на свежий утренний сад – словно впервые увидел и никак не может налюбоваться. Ему плевать на все ее старания. На девушку-гостью. На всю ее жизнь.

И тогда ее голос твердеет. Она касается его плеча и твердо говорит:

– Нет, Станислав. И не надейся. Все будет, как хочу я. Ты понял?

Таня

Помощник Холмогоровой Антон Шахов выглядел, на Танин взгляд, типичным провинциалом. То есть, конечно, прописка у него могла быть и столичной, но суть от этого не менялась. Все в нем было несколько с перебором – и слишком наглаженная рубашка, и чрезмерно дорогой галстук, и вызывающий блеск ботинок. А уж мобильный телефон с инкрустацией, гарнитура «хэндс-фри» в ухе и уложенные гелем волосы и вовсе не лезли ни в какие ворота.

До боли знакомый типаж, тысячу раз встречались с такими. В Москве их целый класс – неуверенных в себе и оттого хамоватых провинциалов, покорителей столицы.

На визитке господина Шахова значилось, что он – управляющий компании «Юнона».

Название Тане было знакомо. За полчаса до обеда она успела проштудировать «Яндекс» и теперь хотя бы минимальное представление о своей потенциальной заказчице имела.

Холмогорова действительно владела целой империей, а «Юноной» называлось ее самое успешное детище. Расположена компания на российском юге и включает в себя санаторий, развлекательные комплексы, рестораны, боулинг... Серьезный бизнес. Особенно сейчас, когда стало известно, что через несколько лет в тех краях Олимпиада пройдет.

«Неужели им нужна информационная поддержка на ТВ и в прессе? Ввиду грядущих Игр? – затеплилась у Садовниковой надежда. – Ох, я бы взялась!»

Таня на подобных проектах прежде не работала, но знала: присоседиться любым боком к событию подобного ранга это не просто деньги – деньжищи. Если она такой заказ в свое агентство притащит, можно смело требовать, чтоб зарплату как минимум вдвое поднимали.

Хотя, если б Холмогорова хотела нанять агентство, то вышла бы скорей на шефа, господина Маккагена. Или на любого из коммерческих директоров. Но почему-то шустрика Шахова послала именно к ней, к Татьяне. Хотя даже по тому, как звучит ее должность, ясно, что она ведает отнюдь не финансовыми, а только творческими вопросами.

Загадка. Да еще и гонец явно стремится ей пыль в глаза пустить. На обед вытащил аж в «Пушкин», на аперитив выставил коллекционного шампанского, на закуску – немалое ведерко черной икры... Купечество, да и только.

«Если верить „Яндексу“, у Холмогоровой сын имеется. Точный его возраст неизвестен, но вроде уже совершеннолетний. Может, она меня к нему в невесты определила?» – усмешливо подумалось Татьяне.

А что, вполне может быть. Сватовство нынче снова в моду входит.

Однако едва сели за стол, разговор шустрик Шахов повел совсем о другом. Чуть ли не первым вопросом задал такой:

– Татьяна, если не секрет: ваш трудовой договор с «Ясперсом» скоро истекает?

Значит, все-таки не любовь – работу хотят предложить.

Таня мимолетно задумалась. Хотя из родного рекламного агентства она могла уйти по собственному желанию когда угодно, покидать «Ясперс» в ее планы совсем не входило. Во-первых, шеф прозрачно намекнул, что не за горами очередное повышение и совсем скоро ее введут в совет директоров. А во-вторых, любому рекламисту известно: работать в западном сетевом агентстве (каковым и являлся «Ясперс») куда престижнее, нежели в самой крутой российской фирме. Может, деньги и не громадные, зато стабильно. И резюме получается золотое.

Но с ходу отшивать Шахова не стоило. «Хотя бы потому, что я черной икры уже лет десять не ела», – снова усмехнулась про себя Татьяна.

Она украсила свежевыпеченную тарталетку изящной горкой икорочки и улыбнулась собеседнику:

– А что вы хотите мне предложить?

Тот откинулся на спинку неудобного стула. Отхлебнул шампанского, понизил голос до интимного полушепота:

– О, Татьяна Валерьевна... Наше предложение – это нечто совершенно особенное. Исключительное! Невероятное!

Она еле удержалась, чтоб не поморщиться. Что за ужимки? Что за словечки из лексикона начинающего рекламного агента!

«Быстрее смести икру – и прочь», – решила девушка.

Но Шахов вдруг прекратил свой цирк. Тоже хватанул икры и сменил тон на нормальный:

– Дело в том, что хозяйка... я имею в виду Марину Евгеньевну Холмогорову... решила издать свою биографию. Хочет большую книгу сделать, страниц на двести-триста.

– Зачем? – автоматически поинтересовалась Садовникова.

– Ну, кто их, олигархов, поймет, зачем им то или другое нужно? – развел руками Шахов. – Свой кредит доверия, наверное, хочет повысить. Может, в депутаты решила пойти. А может – за Олимпиаду борется.

– Это как?

– Ну, вы же знаете: в наших краях, в Красной Долине, Олимпиада пройдет. Строительство намечается грандиозное. А подряды, сами понимаете, кому попало не отдают...

Таня очень сомневалась, что строительные подряды раздают тем, кто выпустил свою биографию, однако спорить не стала.

Антон же весьма интимно коснулся ее руки и проворковал:

– Ну, вы беретесь? – и смолк, выжидательно взглянул на нее.

– Берусь за что? – вскинула брови Татьяны.

– За работу, конечно! – Молодой человек снова вернулся к жизнерадостному тону плохого рекламного агента. – Причем за хорошо оплачиваемую! Исключительно по вашему профилю!

– Вы хотите, чтоб мое агентство организовало рекламную поддержку книги? – предположила Татьяна.

Не информационное, конечно, обеспечение Олимпийских игр, но тоже хлеб. Приволочь в агентство крупный заказ – это всегда вист. А сейчас, когда совет директоров на горизонте замаячил, – даже два виста.

– Странно, – вдруг поскучнел молодой человек. – А Марина Евгеньевна говорила, что вы умеете мыслить нестандартно... И на непредсказуемые поступки способны...

– Вы что, меня из равновесия пытаетесь вывести? – спокойно поинтересовалась Садовникова.

– А вот тут она права: держать себя в руках вы умеете, – проговорил Шахов как бы в пространство.

Таню эта игра начинала изрядно раздражать. Да и черная икра оказалась совсем не такой вкусной, как помнилось с детства.

– Ваши наблюдения, Антон, безусловно, интересны, – поморщилась она, – но, увы, я спешу.

С нее достаточно. Садовникова обернулась, высматривая официанта. Заплатить за дурацкую икру – и выкинуть странный бизнес-ланч из головы.

– Сто тысяч евро, – вдруг тихо произнес собеседник.

– Разумеется, в месяц? – усмехнулась Татьяна.

– Кто знает, – загадочно ответствовал Шахов. И вопросительно уставился на нее.

– А что делать-то надо?

Таня, смущенная огромностью суммы, несколько утратила самообладание. Сто тысяч евро, с ума сойти! Ведь сразу с кредитом за квартиру можно рассчитаться... Только вранье. Не дадут столько. Пусть она и классный специалист, но больше десяти тысяч в месяц ей не предлагали еще ни разу.

– Да разве вы не поняли, Татьяна Валерьевна? – Шахов снова перешел на интимный полушепот. – Нужно всего лишь написать Марине Евгеньевне биографию. Советую от себя лично: беритесь! Это же золотое дно!

Таня удивленно уставилась на него.

– Написать биографию? Но я-то здесь каким боком? Я рекламист, а не писатель!

– Зато вы Овен, – заговорщицки подмигнул Антон. – Причем второй декады. А Марина Евгеньевна – Лев. Идеальное сочетание. И по восточному гороскопу у вас с ней тоже полная совместимость. И даже по гороскопу друидов.

– Вы смеетесь?

Теперь Шахов своего добился – из равновесия ее вывел.

– И сакральный портрет Марина Евгеньевна на вас заказывала, – невозмутимо продолжил молодой человек. – Тоже подошли.

– Что за глупые шутки... – пробормотала Татьяна.

– Да согласен я: полная чушь, – пожал плечами собеседник. – Но раз Марина Евгеньевна верит... Хотя, конечно, она на вас гороскоп заказала только после предварительного отбора.

– И по каким же критериям... она меня отбирала? – фыркнула Садовникова.

– Ну, во-первых, по телевизору однажды ваш ролик увидела – про пиво. Что-то там на яхте, штурвал, швартовы, паруса... Он ей очень понравился.

– А он всем нравится, – улыбнулась Татьяна. И не удержалась, чтоб не похвастаться: – Редкий, кстати, случай гармонии коммерции с творчеством: и продажи выросли на сорок процентов, и на «Каннских львах» я специальный приз получила.

– Вот и Марина Евгеньевна сказала: так талантливо, что она прямо жажду почувствовала...

– А у вашей хозяйки есть вкус! – не могла не отметить Татьяна.

– Ну, и завертелась машина, – продолжил Антон. – Сначала узнали, чей сценарий, и вышли на вас. Дальше – стали проверять. Образование там, семья, привычки, достижения, промахи... И в конце концов оказалось: вы нам подходите.

– Что ж, вы проделали большую работу, – саркастически опустила уголки рта Садовникова. – А с чего вы решили, что я умею писать? Не сценарии к рекламным роликам, а художественные тексты?

– Марина Евгеньевна сказала, что талантливый человек должен быть талантливым во всем. – Антон склонил голову. В его глазах мелькнула тщательно спрятанная зависть.

– Спасибо, конечно... – пробормотала Татьяна.

– Вы согласны, – констатировал Шахов.

– Я никогда прежде не писала ничьих биографий, – задумчиво произнесла Татьяна. – Даже своей...

– Не сомневаюсь: дебют окажется удачным, – галантно сказал Антон. И нетерпеливо облизнул губы.

«А тебе явно не нравится говорить мне комплименты, льстить, уговаривать...» – подумала Татьяна. И отрезала:

– Боюсь, мне это не подходит.

– Почему? – опешил молодой человек.

– Потому что мне нравится заниматься тем, в чем я компетентна. То есть рекламой. Да и в агентстве меня все равно никто не отпустит. Даже на месяц.

Шахов мгновенно подобрался.

– Аванс – пятьдесят процентов. Половина суммы! Хоть завтра. На ваш счет. И главное: деньги в любом случае не возвращаются. Вы поняли? Даже если Марине Евгеньевне книга не понравится, эта огромная сумма все равно останется у вас. Кто еще вам такое предложит?

«Ничего себе!» – мелькнуло у Тани. Обычно-то в рекламе заказчик не больше десяти процентов невозвратного аванса платит. Садовникова заволновалась.

И не только в деньгах тут было дело. Таня презренный металл, безусловно, любила – как без того в бизнесе-то? – но еще больше она любила все неожиданное. Новое. Авантюрное. А писать биографию входящей в топ-десятку бизнесменши – чем не приключение?

Новое задание – пусть и более чем странное – Таню уже захватило. К тому же для карьеры польза имелась. Подумать только: в ее портфолио тогда не только бесконечные рекламы будут, но и литературная запись биографии. Считай, почти собственная книга! Тоже, между прочим, вист. А отпуск без сохранения содержания она в своем агентстве, конечно, выпросит...

– А где нужно будет работать? – осторожно спросила Татьяна.

– О, у Марины Евгеньевны такой особняк! – восхищенно воскликнул Шахов. – Огромный, светлый, удобный. Высоко в горах. Вы просто не представляете, какой там воздух! В небе, прямо над участком, орлы парят. И олени во двор приходят. К тому же до Сочи всего пятьдесят километров. Всегда можно съездить искупаться.

«Тоже ничего», – мелькнуло у нее.

– Значит, мы договорились, – повторил Антон.

– Ну, мне еще нужно подумать... – протянула Татьяна.

Но про себя девушка уже решила: она согласится.

Фаина

Чужой человек в доме – это всегда неудобство. С новыми горничными и то морока: размести их, накорми, вышколи. Но их хотя бы ублажать не надо: живут в каморках под самой крышей, мыться бегают в общий душ. Да и скармливать им можно любую некондицию, что в холодильнике залежалась.

Иное дело – хозяйкины гости. Тут уж Марина Евгеньевна строга. Требует, чтоб «сервис, как в пяти звездах».

Фаина Марковна, правда, и в трехзвездочном отеле сроду не бывала. Уже столько времени вообще никуда не выезжала из родных мест! Последнее путешествие состоялось лет тридцать назад – когда мужу на работе выдали две путевки в советский санаторий в Кисловодске.

Но и по «Хилтонам» болтаться необязательно, чтобы понимать: пять звезд – это когда все желания гостя исполняются. Мгновенно. А еще лучше – за секунду до того, как они появились.

Последний случай: Матвею Максимовичу, давнему хозяйкиному приятелю, срочно вертолет понадобился. Тот прилетел из столицы один из своих заводов навестить, и вдруг сель сошел, дороги расчистить не успели. А сама хозяйка – в Москве. Фаина Марковна ей, конечно, позвонила, но она только фыркнула: что я, мол, могу, находясь за полторы тысячи километров? Хочешь – Игоряшку проси (в смысле, мужа). И бросила трубку.

Ну, тут уж Фаина Марковна сама едва не рассмеялась. Игоряшка-то – за всю свою жизнь только экзистенциальную сущность находить и научился. Причем на дне стакана. Каких уж от него вертолетов добиться...

И ничего, выкрутилась: нашла геликоптер сама. Местный парашютный клуб спортивный «Ми-2» согласился в аренду сдать. Вертолетик, правда, оказался дрянной – весь трясся и вонял похлеще бензопилы «Дружба», а от летчика ощутимо перегаром потягивало. Да еще и бумагу пришлось писать от имени гостя: мол, в случае смерти претензий никому предъявлять не буду. Но Матвей Максимович все равно был доволен – все ж лучше, чем несолоно хлебавши в Москву возвращаться. Хвалил потом Фаину Марковну перед хозяйкой. А та все пыталась ее в качестве премии на Кипр отдыхать отправить. Еле удалось отбиться.

Но только Матвей-то Максимович – большой человек, в кабинет мэра дверь пинком открывает. А эта девица, Садовникова, она кто?

Хозяйка сказала только: жить у нас будет долго, приготовь розовую спальню.

Игоряшка, когда закинула удочку, скривился, словно ему позавчерашний рассольник подсунули, и объяснил: Марина Евгеньевна решила свою биографию писать. А гостья ей помогать будет, чтоб красиво получилось.

Значит, выходило, писательница. Тоже, наверное, серьезный человек. Со статусом, со своими привычками. Встречать, что ли, по полной программе? С коллекционными розами в спальне, с праздничным ужином. Может, и фейерверк понадобится?

Но Нелька, хозяйкина секретарша, сказала совсем другое. Она, конечно, в доме не особый авторитет, но говорила очень уверенно: Садовникова никакая не гостья на самом деле, и не писательница – просто ловкая выскочка.

– Обычная менеджерша. В рекламном агентстве служит, седьмая спица в колеснице. Но туда же: к чужим миллионам захотела присосаться.

Конечно, нельзя сказать, что Фаине Марковне хозяйкины финансы как свои, но за Марину Евгеньевну она – в огонь и в воду. А уж проверить, не принесет ли гостья нежданных бед, – и вовсе не сложно.

И когда горничные вылизали розовую спальню, постелили белье, вывесили в ванной перламутрового цвета (чтоб гармонировали с отделкой комнаты) полотенца и халат, она отправилась лично инспектировать их работу.

Поставила на тумбочку букет ярко-красных роз – свежесрезанных, но все-таки не коллекционных. Убедилась, что паркет под кроватью блестит столь же отчаянно, как и в видимых местах. Проверила стоки в ванной и в раковине – чтоб ни единого волоска там не оказалось.

А потом – заперла за собой дверь. Приглушила свет. Подошла к зеркалу. Сосредоточилась...

Видения, когда действительно требовалось, посещали ее без промедления.

И сейчас – тоже не подвели.

Фаина Марковна увидела в тускло освещенном зеркале размытую фигуру довольно высокой девушки. Та выглядела смазливой: светлые волосы, порочно накрашенные губешки, хлоп-хлоп глазюки... Глупая и безопасная. Можно было и вчерашними розами обойтись, они, благодаря аспирину в вазе, будто свеженькие.

Но, на всякий случай, она сосредоточилась еще больше и представила, будто рядом с девицей стоит обожаемая хозяйка. И сердце даже не дрогнуло. Никакой опасности. Права, наверно, Нелька: гостья – обычная жадная до денег «шестерка». И действительно приезжает просто писать биографию Марины Евгеньевны. Что ж, пусть пишет. Надо только серебряные ложечки из открытого буфета в гостиной куда-нибудь понадежней переместить. А на подлость посерьезней подобные девицы и не способны.

Фаина Марковна уже собралась поблагодарить высшие силы за помощь и повернуться к видению спиной – как вдруг случайно глаза встретились с глазами девицы из зеркала... И экономка отчетливо услышала ее противный, довольно писклявый голос:

– А ведь ты ее даже похоронить не сможешь.

Фаина Марковна вздрогнула, отшатнулась – а видение в зеркале тут же начало таять, рассыпалось на куски. И как ни молила высшие силы экономка, как ни пыталась вернуть отражение злосчастной девицы – ничего у нее не получилось.

Но и так ясно: речь шла о страшном.

Экономка еще долго стояла перед потухшим зеркалом в спальне. Сердце ее переполняла тревога.

Она, конечно, не имеет права идти против хозяйкиной воли. И от писательницы в доме теперь никуда не деться. Что ж: обиходим, накормим, взлелеем.

Но только глаз с девицы спускать нельзя.

Глава 2

Таня

Два часа на самолете. Почти час – на машине. И потом – еще сорок минут на смешном джипе-внедорожнике с огромными колесами. Не самый длинный путь. В Новую Зеландию, где однажды снимали ролик, добирались куда дольше.

Но едва ступила на территорию особняка Холмогоровой, сразу возникло стойкое ощущение: край света.

Хотя сам дом выглядел вполне современно. Выстроен из белого, как по сю пору модно в южных краях, кирпича. Крыша пижонская – из чистой меди, и медные же водосточные трубы. Массивная, будто в крепости, входная дверь, тройные стеклопакеты окон. Обычный новорусский понт. Прилегающая территория тоже вполне вписывалась в буржуазные стандарты: аккуратно подстриженные газоны, ухоженные деревья, потемневшая от времени (явно – искусственно состаренная) бронзовая беседка...

Безусловно, роскошное поместье. Но – видывали и побогаче.

Только одно дело построить подобный дом в ближнем Подмосковье, и совсем другое – высоко в горах. Куда даже на машине не проедешь, только на внедорожнике.

«Тут у нас больше полутора тысяч метров над уровнем моря, – важно сообщил ей шофер. – И свой собственный мир».

Страшно даже подумать, в какую сумму хозяйке обошлось строительство этого мира. Чтобы только коммуникации протянуть, наверное, миллионы вылетели.

Впрочем, ее деньги – ее дело. Таню другое беспокоило. Более-менее приличная дорога закончилась в Красной Долине, в ближайшем к особняку поселке. Там Садовникову вместе с ее дорожной сумкой пересадили из представительского «мерса» на вездеход. И едва тронулись по крутейшей горной тропинке, как Танин мобильник издал жалобный писк. Она взглянула на дисплей и прочитала: «Поиск сети...» Что за ерунда? Аппарат в роуминг, что ли, не вошел? Денег на счету достаточно. Выключила аппарат, снова включила, потрясла – по-прежнему вне зоны приема.

Шофер взглянул в ее удивленное лицо и хмыкнул:

– Не терзай технику. Мобильники здесь не берут.

– В смысле – московские? – не поняла она. – Местную симку, что ли, надо покупать?

– В смысле – никакие, – пожал плечами тот. – Только спутниковые.

Да ей же без мобильника хуже, чем без рук! И мама с отчимом будут волноваться, и на работе осталась парочка проектов, ход которых надо контролировать хотя бы по телефону...

Ничего себе, забралась в глушь! Ни нормальной дороги, ни связи. Антон-то Шахов, подлец, когда живописал яркими красками ее будущую счастливую жизнь в особняке Холмогоровой, о таком сюрпризе даже не упомянул.

Впрочем, Таня была оптимисткой и тут же постаралась себя утешить: «Зато – ближе к природе. Без телефона, без машины, но с этими, как их, орлами! Класс!»

Но хоть и глушь, а спальня, куда ее привела вежливая, вышколенная горничная, выглядела похлеще, чем в самом крутом отеле: дубовый паркет, обитые тканью стены, бархатные портьеры, пушистый ковер на полу. Антикварная (или как минимум под старину) мебель. Личная ванная комната с идеально чистой сантехникой. И если в гостиницах, даже самых дорогих, всегда можно найти изъян, какую-нибудь зеленую картину на желтых обоях, то здесь придраться оказалось не к чему. Идеальная, розовая с красным, цветовая гамма, и предусмотрены, кажется, все мелочи – вплоть до позолоченного рожка для обуви у входа в комнату. Но телефон, особо предупредила горничная, только местный.

– А если мне надо позвонить в Москву?

– Только со спутникового. Он у Марины Евгеньевны в кабинете, – вздохнула прислуга. Понизила голос и добавила: – Мне ни разу не разрешила...

Ох, интересную жизнь ведет госпожа Холмогорова!

Тане всегда нравились необычные люди, и сейчас она сгорала от нетерпения: как, интересно, работодательница выглядит вживую?

Конечно, видела немало ее фотографий в Интернете, и все они изображали очень холеную, хотя и несколько полноватую даму. Гордо вскинутая голова, всегда массивные серьги в ушах, цепкий взгляд стальных глаз, безупречный, будто художник картину писал, мэйк-ап... Единственное, к чему бы Садовникова придралась: слишком уж солидно. Старит ее подобный имидж. Хотя и морщин нет, и шея не дряблая, но выглядела Марина Евгеньевна во всем своем статусном оперении лет на пятьдесят. На самом же деле ей всего-то сорок два. Впрочем, бизнес-леди подобного ранга, наверно, и должны смотреться величаво. Чтобы все боялись...

– Ужин у нас в девять вечера, – тем временем сообщила горничная. – Столовая на первом этаже. Одеться можно неформально.

«А я формальных костюмов с собой и не брала», – хмыкнула про себя Садовникова.

Впрочем, ее зеленые бриджи и простецкая ковбойка в мелкую клетку оказались почти вечерним нарядом. Потому что хозяйка вышла к столу в спортивном костюме. Дрянном – синтетическом, с лампасами на штанах. Таня еле удержалась, чтобы рот от удивления не разинуть.

«Может, я отстала от жизни, – мелькнуло у нее, – и это какая-нибудь самая последняя модель от „Джуси Кутюр“?»

Присмотрелась повнимательней: нет, обычный китайский «Адидас». К тому же в пятнах от краски. Ну и ну! Вот тебе и бизнесменша, входящая в топ-десятку! Да еще и лицо абсолютно без макияжа, и волосы растрепаны, а под глазами тени залегли. Обычная тетка-неудачница. Подобных – уставших, неприбранных – в стране миллионы. «Раз она хочет свой кредит доверия повысить, ей нужно разок в таком виде для прессы сфотографироваться, – подумала Татьяна. – Сразу популярность взлетит до небес».

Только и выдавали бизнесменшу-миллионершу властный, холодный взгляд да крепкое, будто у прораба, рукопожатие:

– Рада, Таня, что вы приехали. Ну, к делу...

В огромной, метров шестьдесят площадью, столовой они были одни. Горничная заглянула лишь на минуту. Быстро налила вино, внесла уже наполненные тарелки и удалилась. И Холмогорова сразу начала вещать – никаких тебе якобы принятых в богатейских кругах правил, что за едой серьезные разговоры не ведутся.

Таня грустно взглянула на роскошную свиную отбивную и пышущую жаром молодую картошку. Она считала неприличным жевать и одновременно слушать хозяйку. Придется сидеть голодной – и вежливо кивать.

Сама же Холмогорова, нимало не смущаясь, заговорила с набитым ртом:

– График у меня жесткий, специального времени на книжку я себе позволить не могу. Вам придется под меня подстраиваться. Когда возникнет окно, тогда и будем работать. Хоть в два ночи, хоть в семь утра. Вас это не смущает?

Садовникова только кивнула – к ненормированному рабочему дню она привыкла. И быстрым движением отправила в рот молодую картофелинку. Постараемся прожевать незаметно...

– Работу будем строить так: я рассказываю, вы – пишете на диктофон. Потом самостоятельно обрабатываете и главу за главой скидываете на компьютер в моем кабинете. На главу – два дня. Справитесь?

Таня сделала сдержанный глоток приятного, терпкого вина и вновь склонила голову:

– Справлюсь. Только было бы разумней... Если вам предстоит длительная поездка – допустим, час туда, час назад, – берите меня с собой. Будем разговаривать в машине. Сэкономим немало времени.

– Здраво, – похвалила бизнесменша.

«А у меня хотя бы появится возможность из твоего замка вырываться», – порадовалась про себя Таня. И ловким движением ножа (к счастью, тот оказался острым) расчленила отбивную.

Дальше последовали детали. Холмогорова высказала пожелания к стилю и слогу своей автобиографии. Предупредила, что некоторые данные и фамилии придется уточнять в Интернете или даже в архивах. Тонко улыбаясь, заметила:

– Ну и, конечно, кое-что вам додумывать придется. И... приукрашивать. Вы понимаете, о чем я?

«Еще б не понимать. Напиши ты все о своем бизнесе честно – мигом налоговая заявится. Это как минимум».

– И главное... – посуровела бизнесменша. – Строгая конфиденциальность. Все свои мысли, идеи, планы – держать строго при себе. О том, чтобы с журналистами не общаться, я даже не предупреждаю, и так, надеюсь, ясно. Но – никаких разговоров обо мне ни со своими друзьями-родственниками, ни с моими. Ни, тем более, с персоналом. Одно замечание – сразу уволю.

Таня нахмурилась. Она все же не девочка! И по должности творческий директор, не привыкла к подобному тону. Но вспомнила про аванс, про пятьдесят тысяч евро, приятно отяготивших кредитную карточку, и промолчала. Лишь грустная мысль мелькнула: «А ведь я, похоже, в трусливую бюргершу превращаюсь. Еще лет пять назад ни бога, ни черта не боялась, а теперь готова за пятьдесят тысяч евро в рот смотреть да кивать».

Впрочем, сама виновата, что столько кредитов набрала. Вот теперь и приходится расплачиваться. В том числе морально.

«Ладно, привыкну, – беззаботно подумала девушка. – Не зря маман говорит, что надо мной нужна сильная рука... А если совсем уж хамить шефиня начнет – сама уволюсь. Аванс-то все равно при мне останется!»

Холмогорова же тем временем подытожила:

– Тогда мы договорились.

И, повысив голос, позвала:

– Фаина!

В столовую тут же, будто под дверью дежурила, вкатилась шустрая сухонькая особа. Лицо в морщинах, глаза вострые, руки натруженные. Похоже, экономка.

– Это Фаина Марковна, домоправительница и моя правая рука, – коротко представила Холмогорова. И велела: – Подавай десерт и приглашай остальных.

Женщина кивнула и бодро кинулась вон – исполнять. На гостью едва взглянула, но у Тани создалось ощущение, будто сканировала ее всю, а теперь будет оценивать и изучать. Подумалось с неприязнью: «Наверняка и в моих вещах станет рыться».

Пока она разглядывала домоправительницу, из-за спины горничная подкралась. Молча стянула со стола тарелку с почти нетронутым ужином. Вот тебе и роскошная жизнь: поесть с дороги – и то не получилось!

В столовую же, повинуясь приказу всесильной Холмогоровой, начали вплывать остальные.

Возглавлял процессию плохо выбритый, суетливый мужчина. Лицо блеклое, невыразительное. И взгляд забитый. Только жилетка от «Пол энд Шарк» да золотые часы на запястье принадлежность к богатому дому и выдавали.

За ним следовала черноглазая, вертлявая девица в эпатажных кожаных штанах и лакированных туфлях на шпильках. Замыкал процессию уже знакомый Тане Антон Шахов – в очередном дорогом костюме, но куда менее самоуверенный. И «хэндс-фри» из уха уже не торчал.

– Мой муж Игорь Феоктистович, – кивнула на суетливого мужчину хозяйка дома. В ее голосе прозвучало плохо скрываемое презрение. – Мой секретарь Нелли, – небрежно взмахнула рукой в сторону девицы. – Ну, и с Антоном вы уже знакомы.

«А где же сын?» – удивилась Татьяна.

Она, конечно, читала в Интернете, будто отпрыск у Холмогоровой – юноша со странностями. Ведет чрезвычайно скрытный образ жизни, из дома почти не выходит. Как ни стараются папарацци, еще ни разу нигде не подловили. Но неужели он даже питается отдельно?

Однако спрашивать не стала. Приживется здесь – сама поймет. Позже.

Горничная тем временем подала десерт. Яство, как и в случае с горячим блюдом, оказалось единственным – мороженое, украшенное взбитыми сливками и малиной.

«А ведь обычно у богатеев несколько блюд на выбор, – мелькнуло у Садовниковой. – Получается, Холмогорова экономит? Или просто считает, что все должны жрать только то, что ей самой нравится?»

Если так, то грустно. Таня ничего не имела против свиных отбивных или мороженого, но вдруг к трапезе подадут, например, ненавистные голубцы? Или самое, еще с детства, страшное – манную кашу?

Но опять паниковать не стала. Весело решила: «Ну и ладно. Буду тогда на внедорожнике вниз, в Красную Долину, гонять. За чипсами и пивом». И отдавала должное очень приличному, с восхитительным запахом свежего молока, мороженому. Но едва успела отправить в рот пару ложечек, как Холмогорова разразилась новой речью:

– А теперь, Таня, я хочу познакомить вас с нашими внутренними правилами. Первое. Отбой у нас в двадцать три ноль-ноль.

Садовникова едва не поперхнулась. А бизнесменша проигнорировала ее изумленный взгляд и продолжила:

– Ходить по особняку можно, в крайнем случае, до полуночи. Но после нуля часов и до шести утра из своей комнаты – ни ногой.

Тут уж Татьяна не удержалась. Изумленно выдохнула:

– Но почему?..

Фаина (надо же, всего лишь экономка, а сидела вместе со всеми за хозяйским столом) метнула на гостью неприязненный взгляд. А холмогоровский муж наоборот – усмехнулся. Вроде как посочувствовал.

– У меня очень чуткий сон, а в доме – хорошая слышимость, – отрезала Марина Евгеньевна. И добила: – В любом случае, наши правила не обсуждаются.

– Ладно. Значит, будем ночью спать, – беззаботно улыбнулась Татьяна, хотя на душе у нее было совсем не весело. Во-первых, противно разным дурацким порядкам подчиняться. А во-вторых – даже немного страшно становится... С чего бы такие строгости?

Наверное, и лицо у нее стало перепуганным. Потому что в разговор неожиданно вмешался хозяйкин муж. Неуверенно, будто его наказать могут, улыбнулся гостье и произнес:

– Но если вдруг ночью... вам захочется чаю или, скажем, глоток рома, вы всегда можете позвонить горничной. Вашу просьбу исполнят.

«Ой, чудеса тут у них!» – еще больше удивлялась Таня.

А бизнесменша наградила своего благоверного уничижительным взглядом и продолжила:

– Далее. Завтрак у нас в семь утра. Ланч – в полдень. Обед – в пять. И ужин, как сегодня, – в девять вечера. Присутствовать за столом обязаны все. Никакие отговорки не принимаются.

Ну и ну... Татьяна продолжала изумляться. Просто концлагерь какой-то! И что ей прикажете делать? Молчаливо все идиотские правила признать?!

– А если я не хочу есть? – поинтересовалась, не удержавшись.

– Значит, спуститесь к столу и просто посидите, – отрезала бизнесменша.

– Хотя бы соку выпьете. Или, может, салатик... – вновь попытался сгладить резкость жены супруг. И опять нарвался на презрительный взгляд стальных глаз.

– Игорь, не лезь, пожалуйста, в мои дела, – приструнила мужа Марина Евгеньевна.

И тот послушно склонил голову, уткнулся в свою тарелку. Однако Таня успела перехватить его взгляд, брошенный на жену, – далеко не любовный.

«А ведь наверняка придется писать про семью Холмогоровой. Про ее заботливых, преданных домочадцев... – мелькнуло у Татьяны. – Да уж, непростая задачка. Впрочем, потому, наверное, меня на роль биографа и пригласили. Я ведь профессионал. Из любой фигни конфетку сделаю...»

С правилами наконец было покончено. Холмогорова взялась за мороженое. Таня (у нее аппетит, наоборот, пропал) отодвинула свою тарелку. Украдкой оглядела столовую. Обстановочка не из приятных. Если не сказать – зловещая. За окном кромешная тьма, здесь, в трапезной, тоже сумрачно, углы комнаты тают во мраке. А за столом – пять человек, и все молчат. Звон ложечек и завывание ветра... У них что, так заведено? Говорит только хозяйка, а остальные – едят да слушают?

И Таня, светски улыбнувшись, произнесла:

– Хотелось бы мне знать, что здесь будет через шесть лет...

Она имела в виду, что сейчас разговор свернет на вполне актуальную тему – грядущую Олимпиаду, но, похоже, промахнулась. Потому что экономка вновь недовольно скривила губы, хозяйкин муж склонил голову еще ниже. Антон же бросил быстрый взгляд на Холмогорову. Та ответила подчиненному легким кивком. И тогда Шахов, тщательно подбирая слова, произнес:

– Я понимаю, Татьяна, вы намекаете на Олимпиаду... Но дело в том, что все строительство будет в поселке, в Красной Долине. А наши места – в запретной зоне. Здесь строить запрещено. Так что грандиозное мероприятие нас, я надеюсь, не коснется.

– У нас тут вообще заповедник, – встряла в разговор затянутая в кожу Нелли. – Горные козы вот набежали. Шустрые, но безмозглые.

И секретарша глумливо подмигнула Татьяне.

«Острит девушка, – поняла Садовникова. – Ну и пусть. Не пререкаться же с ней – на глазах у хозяйки».

Промолчала – и разговоров больше не заводила. Паинькой сидела на своем стуле. Потому что, кажется, вставать из-за стола, прежде чем это сделает хозяйка, здесь тоже запрещалось. По крайней мере, Антон уже давно покончил с мороженым, но продолжал терпеливо скоблить ложечкой по пустой тарелке.

Наконец с десертом разделалась и Холмогорова. Демонстративно взглянула на часы:

– Ого, почти десять. Я пошла спать.

И решительно встала.

– Спокойной ночи, Марина Евгеньевна! – верноподданнически проблеяла Фаина Марковна. – Ваша спальня уже проветрена, я приказала...

Хозяйка обернулась к секретарше, потребовала:

– Мой график на завтра!

Кожаная Нелли немедленно вложила ей в руку отпечатанный на принтере листок.

– Машину к восьми утра, – приказала Холмогорова уже Антону.

– Будет сделано, – браво откликнулся помощник.

– А сейчас – все отдыхаем.

Хозяйка выразительно взглянула на Татьяну, и та еле удержалась, чтобы не выкрикнуть: «Слушаюсь!» Утешила себя: «Приказ отдыхать – не самый страшный». И отправилась в спальню.

В ее временных владениях, конечно, никто не проветривал, и в комнате оказалось душно и затхло. Кондиционер Таня включать не стала – недавно вычитала, что слишком кожу сушит. Распахнула окна, впустила в спальню горный воздух. Он оказался ледяным и каким-то липким. Да еще и непонятные твари снаружи ухали – совы, а может, и нечистая сила. В сочетании с завыванием ветра создавалось полное ощущение: ты где-то в страшнейшей глуши. И случись что – никто тебе не поможет.

«Да что здесь может случиться? – уговаривала себя Татьяна. – Трехметровый забор. Охрана. А внутри – милые, интеллигентные люди...»

Но все равно: неприятно, когда ты без машины. А Садовникова уже лет десять не расставалась с личным автомобилем... если только не считать Мальдивы... и плавание с морским чертом... и тот день, когда она бросила своего любимого незабвенного «пежика» на набережной в Южнороссийске и уплыла без него в Стамбул... а потом улетела в Париж[1]... Да и с мобильником она неразделима столько же лет. А теперь на дисплее маячит единственная жалкая черточка – то есть телефон практически вне зоны действия сети. Во попала!

А ведь все, кому она хвасталась, что уезжает в горы, сразу начинали завидовать. И рисовали ей заманчивые перспективы: духом, мол, омолодишься, и морщины разгладятся, и засыпать ночью будешь за минуту... Однако дух – по крайней мере, после первого вечера в поместье Холмогоровых – пребывал в состоянии самом угнетенном. И выглядела она, как свидетельствовало зеркало в ванной, совсем не лучшим образом. Понятно, конечно, что утомилась, но слишком уж бледная. И вокруг глаз проступили противные мелкие морщинки.

«Что у меня за жизнь... – тоскливо подумала Садовникова. – Не девочка уже – а никакой стабильности. Лечу куда-то, мчусь, участвую в непонятных проектах... За каким, извините, бесом я согласилась писать эту биографию?! Тоже мне, Жорж Санд...»

Таня всегда считала, что может справиться с любой задачей. Но сейчас, устав с дороги, да в незнакомом доме, да в окружении не самых приятных людей вдруг в своих способностях засомневалась.

Сейчас бы выйти во двор, выкурить сигаретку... Но было страшно – комендантский час ведь уже наступил. Оставалось только принять душ и завалиться в постель.

Но как ни надеялась она, что провалится в сон мгновенно, а ничего не вышло. Просто свинство: тело уставшее, мысли плавают, физиономия бледная – организм же отключаться не желает. И чем его уговаривать – непонятно. Снотворное Татьяна не жаловала, предпочитала безопасные способы, вроде мятного чая или настоя валерьянки. Но хотя в ее комнате и роскошно – а чайника нет.

Помнится, хозяйкин муж что-то про круглосуточную горничную говорил? Та якобы может в любое время суток чай подать... Действительно, что ли, позвонить? Да ну, неудобно. Подумают: не успела приехать, а уже барствует. Надо попробовать уснуть самой. Можно, например, под телевизор – благо очень удобно: огромный экран «плазмы» располагался как раз напротив постели.

Садовникова включила ящик – и сразу же нарвалась на фильм ужасов. Милейшая сцена: двое вампиров упоенно сосут кровь из шеи еще вполне живого человека. Пока Таня разбиралась с незнакомым пультом, чтобы переключиться на другой канал, ее едва не стошнило. Но на остальных каналах кабельного TV тоже ничего успокаивающего не нашлось. Сплошные драки, выстрелы, жесткая эротика. И даже на спортивном канале бои без правил.

Татьяна неинтеллигентно ругнулась и вырубила телик. И снова окунулась в зловещую, как только в горах бывает, тишину. Лишь завывание ветра да перекличка ночных птиц... Вот тебе и отдых: уже полночь, а она не спит. Нервы совсем расшатались. А теперь кажется, будто кто-то под дверью затаился. Стоит, сопит... Глюк? Нет, точно: зашуршали, удаляясь, шаги. Что за дела?!

Таня поспешно накинула халатик, отомкнула дверь и выглянула в коридор. Но успела разглядеть лишь расплывчатую, тускло освещенную лунным светом, фигуру, спешно двигавшуюся по направлению к лестнице. Кажется, то была женщина. В широком пеньюаре. И почему-то со свечой в руке – хотя с электричеством в особняке проблем не было, и выключатели во всех коридорах расположены удобно, как раз под рукой.

Таня поняла одно: по коридором бродит явно не хозяйка – фигура слишком миниатюрна. Но как же тогда быть со словами Марины Евгеньевны, что ночами по особняку разгуливать нежелательно? И любые просьбы, буде они появляются в промежуток между полуночью и шестью утра, нужно адресовать ночной горничной? Может, кстати, эта та самая ночная горничная и была? Но почему в пеньюаре? И со свечой?

У Тани даже искушение возникло: может, раз на запреты хозяйки разгуливать по ночам здесь плюют, отправиться вдогонку? Нагнать фигуру, полюбопытствовать, кто и куда отправился? А заодно – выйти во двор и отравить пресловутый горный воздух сигареткой?

Она уже почти решилась так и сделать – да из распахнутого окна вдруг донесся пронзительный, жалобный визг. И понятно вроде, что обычное на природе дело – мышка или иная мелкая тварь в когти филина попала, но Таня все равно вздрогнула. В Москве-то она совсем к иным ночным звукам привыкла. Городским. Под окнами ее квартиры то машины газовали, то подвыпившие граждане песни пели. И она еще недовольна была, хотя на самом деле куда приятнее, чем шорохи и шепоты ночного сада в горах.

Страшно здесь.

И воздух пахнет совсем не свежестью – могильной влагой.

Беркут

Даже в самом страшном сне не мог он увидеть, что Юля, его Юля, погибнет такой юной. Беркут думал, они будут вместе, проживут так хотя бы лет пятьдесят, и жил ради нее.

Хотя со стороны, конечно, выглядело глупо: с золотой медалью да светлой головой ему надо было после школы в Москву ехать. Безо всяких преподов в любой бы вуз поступил, кроме, может быть, особо блатных МГИМО или Института европейских языков. Да еще и с карате у него все шикарно шло – и побеждал, и в клубах показательно дрался. С такими успехами, говорили знающие люди, он бы не только российскую столицу мог покорить. Уже на первом курсе спокойно подал бы на штатовский грант и укатил себе в сытую, спокойную Америку. Америкашки обожают, когда и отличник, и спортсмен сможет от какого-нибудь захолустного Univercity of Montana и на интеллектуальные олимпиады ездить, и в соревнованиях побеждать.

Но Беркут поступил иначе: на институт наплевал и остался в Сочи. Можно и здесь прожить. Особенно если нужных людей знаешь да, забыв про гордыню, нос не воротишь, а смиренно просишь у них о помощи. Вот и получилось: того в ресторан сводил, другого конвертиком порадовал, третьего на свой показательный бой в ночной клуб позвал – и готово дело, собственное охранное агентство в кармане. Все чин чинарем: с офисом, секретаршей, компьютерами... А главное – с серьезными клиентами.

И пусть он пока что передвигается на скромном «Фольксвагене», а золотую цепь и вовсе не носит, считает бессмысленной тратой денег, но перспективы у его бизнеса весьма радужные. Пару удачных дел провернет – появится и «мерс», Юлькина мания, в гараже. А бриллиантики, хоть скромные, по четверти карата, он ей и сейчас уже покупает.

Только Юлечка тоже на месте не сидит – карьеру делает еще похлеще его. Все серьезней контракты, все лучше гостиницы в заграничных поездках... Правда, когда возвращается в Сочи, первым делом звонит ему, Беркуту. И бредут они вместе, как в милые школьные времена, по набережной, и девушка щебечет без умолку, и тем же острым взглядом оценивает одежки и украшения на прохожих.

Ну да, Беркут у нее всего лишь поклонник, а в официальных бойфрендах числится жутко богатый и жутко противный толстяк, но все равно, как говорится, динамика положительная. Пройдет еще пара лет, не сомневался одноклассник, и ему удастся покорить ее окончательно.

Если бы не последний их разговор...

Беркут всегда чутко, безошибочно чувствовал Юлино настроение. Когда той хотелось посмеяться – веселил анекдотами, а тянуло девушку на сентиментальность – читал Тютчева и сонеты Шекспира, благо стихов в голове еще со школы болталось немало. И терпеливо все ее жалобы выслушивал, и советы давал, коли просила.

А тут вдруг болтали-болтали, хорошо так, дружно, а Юлечка вдруг выдает:

– Ох, Миха... Ты еще такой ребенок!

Явно не в тему заявление. Но Беркут не растерялся, хмыкнул:

– Так радуйся. Молодые нынче в моде. В ночной клуб, где я дерусь, тетки косяком прут. Старые, за сорок. И немалых денег уже, кстати, предлагали, чтоб я с ними переспал.

Ожидал, что Юлечка рассмеется, начнет расспрашивать, как тетки выглядят и сколько давали денег, но она лишь поморщилась:

– Тебе бы только хохмить. Впрочем, что с тебя взять – каратист...

– Цени, глупая! Да и где ты встречала каратиста, чтоб Петрарку тебе читал?

– Надоел мне твой Петрарка, – махнула она рукой. – И вообще, твои стихи... они не от души, вот.

– Это как понять?

– Ну... какая-то струна должна в душе звенеть... понимаешь? А у тебя не звенит. Ты просто... цитируешь.

Беркут безошибочно определил: Юлька сейчас говорит с чужих слов. И потребовал:

– А ну, колись. Кто тебе про ту струну лапши навешал?

– Один человек, – загадочно вздохнула подруга. И грустно добавила: – Не то, что ты. Состоявшийся. Взрослый. Цельный.

Цельный... С ума сойти! Явно какой-то хлыщ.

Но больше Юленька, как ни пытал, не рассказала ничего. Беркут же серьезно забеспокоился. Потому что одно дело туповатый бык на «мерсе» с деньгами – он явление временное, не конкурент. И совсем другое – какой-то дедок, который разными струнами мозги ей пудрит.

– Смотри, Юлька, – на всякий случай остерег Беркут, – цельные-то только того и ждут, как бы в постель прыгнуть. А потом – ариведерчи.

– Да что б ты понимал! – разозлилась она. – У нас с ним полная гармония! А о постели и речи нет!

Ох, как грамотно ее обрабатывают...

Только бы не влюбилась! Потому что любовь, да еще ко взрослому балаболу, ее убьет. Это Беркут своим безошибочным чутьем хищника ощущал.

И не зря боялся: чутье не подвело.

Юля, его богиня, была мертва.

Таня

Уснула она в итоге только в два, когда водрузила на ухо подушку. И проснулась к семи утра, к завтраку, сильно не в духе.

За ночь комната – окна так и остались открыты – напиталась горной сыростью. Таня, пока дошлепала до ванной, успела замерзнуть до костей. Еще и горячая вода – о, приближенная к природе горская жизнь! – пошла не сразу.

Впрочем, сейчас ее раздражало буквально все: и роскошная, но совершенно чужая ванная, и собственное усталое лицо, отразившееся в намытом до блеска зеркале, а пуще всего – дурацкие правила, принятые в особняке. Кофе в комнату не подают – ладно, не баре, сами дойдем до кухни, но почему нужно обязательно являться к общему столу, да еще в несусветную рань?! С каким бы удовольствием она подремала хотя бы до десяти...

Тем более что сама хозяйка к завтраку не вышла. Зачем тогда трепаться о «незыблемости местных порядков»?

Муж к столу тоже не появился. И сын своим присутствием опять не почтил (да существует ли он вообще, этот наследник империи?!). И Антона Шахова не было. А экономка Фаина скорбно сообщила Татьяне, что на ногах уже с пяти утра и позавтракала давным-давно.

Вот и пришлось сидеть за огромным столом в компании с одной лишь хозяйкиной секретаршей, Нелли.

И та, кажется, не выспалась. По крайней мере, пребывала в самом неласковом расположении духа. Встретила Садовникову неулыбчиво, вместо приветствия буркнула что-то нечленораздельное. Уж не она ли, подумала Таня, ночью разгуливала по дому – в пеньюаре и со свечой в руке? А что, фигура вроде похожа...

И Садовникова, не чинясь, поинтересовалась:

– Нелли, это не ты сегодня ночью по особняку бродила?

Хозяйкина секретарша отреагировала странно. Для начала молча отодвинула тарелку. Сняла с колен салфетку, метнула ее на стол. И лишь потом ледяным тоном спросила:

– Вы мне задали какой-то вопрос?

Укорила, получается, что Таня к ней на «ты» обратилась. А почему, собственно, и нет? Нелли – явно ее ровесница или даже помладше. И они обе в доме Холмогоровой – наемные сотрудницы, а значит, коллеги.

– Да, Нелли. Я вас спросила, – не менее холодно ответствовала Садовникова, – не вы ли (она саркастически выделила вежливое обращение) сегодня ночью шлялись по дому?

– Не смейте разговаривать со мной в таком тоне! – взвизгнула девица.

И, громко стуча совсем неуместными в столь ранний час каблуками, выскочила из столовой.

Таня недоуменно посмотрела ей вслед. Пробормотала себе под нос:

– Что это с ней?

И вдруг услышала:

– Просто завидует.

Вскинула глаза. Холмогорова! Ишь ты! Кабаниха килограммов на сто, а в столовую совсем неслышно прокралась.

– Доброе утро, Марина Евгеньевна, – вежливо поздоровалась Садовникова. И продолжила тему: – А с чего бы Нелли мне завидовать?

– А вы коллеги, – усмехнулась Холмогорова. – Она – председатель местного клуба литераторов. Ведет литературную страничку в «Волне», нашей местной газете. Регулярно отсылает свои вирши к вам, в столицу. – Марина Евгеньевна с легким презрением улыбнулась. – Но, по-моему, их не печатают.

Таня взглянула на бизнесменшу и констатировала:

– Как я понимаю, Нелли хотела, чтобы свою биографию вы поручили писать именно ей. Верно?

– Ох, Таня... – поморщилась та. И вдруг добавила: – Если б вы только знали, как мне это надоело! Когда все от тебя чего-то хотят!

«Почаще бы сбивать с нее официальный кокон, втягивать в обычный, человеческий разговор...» – подумалось Татьяне.

И она с улыбкой предложила:

– Налить вам кофейку?

Но Холмогорова уже опять заледенела и отрезала:

– Кофе мне подаст Фаина. А вас, Татьяна, я через десять минут жду в бассейне. У меня есть полчаса. Поработаем.

Ничего себе! Тут, оказывается и бассейн имеется...

Впрочем, наемной писательнице Садовниковой поплавать не удалось. Марина Евгеньевна сильным брассом рассекала от бортика к бортику, а Таня с диктофоном в руках терпеливо ждала у кромки, пока бизнесвумен соизволит обратить на нее внимание. А мысленно насылала на свою новую работу страшнейшие проклятия.

Наконец Холмогорова, подняв целую тучу брызг, вылезла из воды. К ней тут же кинулась верная Фаина, набросила на плечи полотенце, тихо прошелестела:

– Массажист вас ждет.

Эх, ну и жизнь! Роскошный особняк, бассейн, массаж...

– Идите за мной, Таня, – между тем бросила Холмогорова.

Будто собачку позвала.

Но пришлось повиноваться. Обе вошли в примыкающую к бассейну очень светлую, с огромными окнами, комнату. Навстречу поднялся мужчина – мускулистый, подтянутый, в белоснежном халате. Холмогорова коротко кивнула ему и, абсолютно не смущаясь, сбросила на пол купальник. Таниному взору явились обвисшая грудь и неухоженный лобок.

«Эх, почему я не папарацци?! – залетела Садовниковой в голову непрошеная мысль. – Сфотографировать бы ее сейчас, эту топ-десять бизнесменшу! Больших бы денег за карточку заплатили».

Таня тактично отвела взгляд, а исполнительная, маячившая позади Фаина немедленно подхватила с пола мокрый купальник и прокаркала:

– Я прогрею халат и подам вам через тридцать минут.

– Хорошо. – Марина Евгеньевна отпустила халдейку милостивым кивком. Взгромоздилась на массажный стол и обратилась к Садовниковой:

– Ну, поехали. Начнем от печки. Я себя помню лет с трех...

* * *

Их семья считалась неблагополучной. Не до такой, конечно, степени, когда отца с матерью лишают родительских прав, а детей отправляют в детдом, но папаша всегда зашибал. Буянил. Выносил из дому все, что менялось хотя бы на треть бутылки водки. Бил мать. Выгонял на мороз дочку...

Едва Марине исполнилось семь, папашу посадили. Когда зачитали приговор и взяли его под стражу прямо в зале суда, мать зарыдала. Заплакала и сидевшая рядом маленькая Маринка.

– Что наделали, изверги! Семью разрушили! – обратился папаня к судье. – Как они теперь без меня будут?

– Как без тебя будем?! – истерически расхохоталась мать. – Да людьми себя наконец почувствуем!

Судья, растеряв всю свою беспристрастность, покачал головой. А осмелевшая мать выкрикнула:

– Чтоб ты там вообще сдох, паразит!

Марина заплакала еще горше.

Когда вернулись домой, мать немедленно взялась за уборку. Два дня вылизывала их загаженную комнату: выстирала шторы, оттерла полы, надраила окна... И пообещала дочке:

– Ох, и заживем мы с тобой, Мариночка! Ох, заживем...

Но только не очень-то получилось. Никакого образования у Марининой мамы не было, работала она в детском саду посудомойкой, получала семьдесят рублей тогдашних, застойных, денег, ну и кое-что из продуктов удавалось вынести. А с дочкой странная вещь приключилась. Пока жили с папашей, словно на пороховой бочке, ничто ее не брало. Однажды зимой в одной легкой кофточке от батяниного гнева на балконе пряталась. Другой раз он ее головой об стену приложил за то, что заревела не к месту. А уж сколько приходилось во дворе пережидать, в любую погоду, пока родитель перебесится, и не счесть. И ведь вот удивительно – даже не чихнула ни разу. А когда началась спокойная жизнь, вдруг раскисла. Чуть ветерком обдует – немедленно ОРЗ. В переполненном трамвае проедет – грипп. Искупались с подружками в речке – тем ничего, а Маринка почки застудила.

Мама только и делала, что вызывала врача и сидела с ней на больничном. А когда все же оказывалась на работе – волокла из садиковской столовой продукты в двойном размере. Ведь дочке для поправки здоровья и фрукты нужны, для витаминов, и творог, для кальция, а пуще всего, чтоб окрепнуть, – мясо...

Посудомойка, конечно, профессия дефицитная, но в конце концов даже сердобольная заведующая не выдержала – уволила. А на новую работу – не брали. Поселок-то маленький, все знали, что у Холмогоровой дочка хворая, а кому нужен сотрудник, который все время будет на больничном сидеть?

Вот мама, чтоб с голоду не опухнуть, и придумала: надо уехать в город, где их никто не знает. Маринкины доктора посоветовали на юг податься, в теплый климат. Так они оказались в Краснодарском крае, в приморском городке N. Маме удалось устроиться дворничихой. Зарплата опять копейки, зато комнату выделили – в подвальчике, рядом с подсобкой. Но туалет имелся. И даже раковина.

В городке действительно было тепло – и солнце раскаляло асфальт, и горячие ветра дули с моря. Правда, в их подвал светило сроду не заглядывало, сырость там стояла такая, что на стенах постоянно мокрицы были, с ними даже и не боролись. Маринке бы в таких условиях еще пуще разболеться, но она вдруг, опять против всякой логики, начала крепнуть. Дома только в калошах ходить можно, потому что всегда мокро, и даже двужильная мама кашлять начала, а дочке – хоть бы что. Может, конечно, потому, что в подвальчик девочка только ночевать приходила, а все остальное время болталась на улице.

Двор у них оказался изумительный. Имелись тут ветхие, но восхитительно опасные качели, пара плодоносящих шелковиц и гаражи – по их крышам было очень весело бегать или спрыгивать вниз, на кучи листьев. А дом оказался еще интереснее: девятнадцатого века, красного кирпича, в нем раньше фабрика располагалась. В те времена умели строить: подвалы, чердаки, переходы, пристройки, лесенки – только броди!

Красный, как его называли, дом был в их городке весьма популярным, не сравнить с безликими хибарами времен Хрущева и Брежнева. Потолки – под четыре метра, кухни просторные, и почти во всех квартирах по два балкона. Да и расположен в самом центре: в одну сторону – два шага до моря, а если пойти в другую – через пять минут на главной улице окажешься.

Люди жили здесь, разумеется, непростые. Не городское, конечно, начальство – у тех своя резервация была, кирпичная новостройка, в двух шагах от райкома, – но тоже народ серьезный. Главный врач городской больницы, заместитель директора универмага, преподаватели единственного в городке вуза... Ну, а больше всего семей моряков. И почти у всех, конечно, дети, так что Маринке было с кем поиграть.

Сначала, правда, отпрыски местной элиты пытались от нее, дочки дворничихи, нос воротить: живет в подвале, ходит в обносках... Но Маринку жизнь уже успела научить бороться. Бороться за все. Вот и благосклонность соседской детворы она завоевала. Кого очаровала тем, что постоянно придумывала вылазки, какие-нибудь проказы, игры. Девчонкам страшные истории про черный рояль и зловещую руку рассказывала, они это обожали. Мальчишки зауважали, потому что камни едва ли не дальше всех бросала и по деревьям лазила лихо. А кому и по шее двинула.

Скоро и компания, и закадычные подружки появились. Особенно Маринка сошлась с Инкой. Та в их дворе была богачкой из богачек. Жила с родителями в пятикомнатной квартире. И модничала жутко – джинсы у нее появились чуть не у первой, и кроссовки настоящие, и магнитофон японский, и сланцы с бисером. Впрочем, любая бы смогла пижонить, будь у нее папа капитаном дальнего плавания. Бонов, то бишь валюты, чтоб отовариваться в специальном магазине, в семье без счета.

Но Инка особо не задавалась и даже иногда завидовала кое-как одетой подруге:

– Зато ты гуляешь сколько влезет! И хлеба можешь сожрать хоть батон...

Саму Инку мало того, что школой третировали, так еще и на балет водили аж по три раза в неделю. И держали будущую Плисецкую на жестокой диете. Но танцевала она и вправду неплохо. Единственное, над чем Марина всегда смеялась: у Инки суставы хрустели. Тянет носок – раздается треск, будто его ломают. Или изображает подобие лебединого па, кистью шевельнет, а та трещит.

– Бу! Ра! Ти! Но! – подкалывала Маринка. – Деревце трескучее!

– А ты коровка! – откликалась подруга.

И обе хохотали.

Дружба у них была – не разлей вода. Вместе лазили по чердакам и подвалам, украдкой от родителей бегали на море, возились с бездомными котятами, играли в «косметический салон»... Обычные подружки, с виду ничем и не отличались, обе светленькие, шустрые. Только одна одета побогаче, другая – победней...

А на ночь Марине приходилось возвращаться в крошечную сырую дворницкую. Несмотря на лето, дрожать под ворохом одеял, разглядывать слизней – те безо всякого страха перемещались по стенам...

В эти минуты она подругу почти ненавидела. Ведь у Инки была собственная, с огромным балконом, спальня. А в ней настоящий мебельный гарнитур, и кровать, и шкаф, и диван, и стол, и комод, и кресло. Все, как у взрослых, только меньших размеров и украшено мишками-зайчиками. А на будущее лето ей родители пообещали установить диковинную штуку под названием «кондиционер» и вывезти на болгарский курорт «Златни пясци». И пусть Инка никогда своим богатством не кичилась, но все равно подружке было обидно. До такой степени, что Марина, пусть и кроха совсем, только в школу пошла, а поклялась самой себе: она, когда вырастет, тоже будет жить не хуже.

Через какое-то время не выдержала, рассказала о своих планах, на что Инка расхохоталась, словно безумная. А когда успокоилась, серьезно произнесла:

– Ничего у тебя не получится. Какое богатство? Не зря же мой папа говорит: «Дети наших начальников будут начальниками наших детей».

Вот так! Знай, Маринка, свое место...

А подруга продолжила:

– Ты сама подумай... Тебя и в институт без взятки не примут. А если даже возьмут и закончишь, то распределят куда-нибудь в Урюпинск. И карьерой твоей заниматься, ясное дело, будет некому. Откуда ж богатству взяться?

В тот день они впервые поссорились. Потому что каждая так и осталась при своем мнении. Марина не сомневалась, что через двадцать лет она станет минимум директором завода – как главная героиня фильма «Москва слезам не верит». Инка же уверяла, что подруге в лучшем случае удастся дорасти до старшего инженера. В каком-нибудь чахлом НИИ.

* * *

– Я, конечно, не знаю, где Инка сейчас, но я свое слово сдержала – карьеру сделала, – гордо закончила Холмогорова. И нетерпеливо обратилась к массажисту: – Тебе еще долго?

– Почти все, Марина Евгеньевна, – почтительно откликнулся тот.

На пороге немедленно появилась Фаина с махровым халатом в руках.

«Вот выдрессировала она их», – не без восхищения подумала Татьяна.

Холмогорова метнула быстрый взгляд на часы. Царственным жестом приняла у экономки халат, сползла с массажного стола и двинулась прочь. А Татьяна – ни дать ни взять надоедливая журналистка с диктофоном в руках – засеменила рядом.

– Про раннее детство, я считаю, достаточно, – отрубила на ходу Марина Евгеньевна. – Действуйте, Таня. Обработайте текст, скиньте на мой компьютер, а я вечером почитаю.

– Записываем все, как есть? – уточнила Садовникова. – И что отец пил, и как вы той Инке завидовали?

– Все-все. Народ должен видеть, что я не с серебряной ложкой во рту родилась. – Она усмехнулась. – Может, и Инке моя книжка на глаза попадется. Пусть знает, что папаша ее не угадал. Дочка дворничихи вполне может в люди выбиться.

Они уже вышли с территории бассейна и теперь поднимались по широкой лестнице на третий этаж, где располагалась хозяйкина спальня.

– А вы злопамятная... – позволила себе фамильярность Татьяна.

Холмогорова в ответ лишь плечом дернула:

– Иначе нельзя. Сожрут.

Царственно вплыла в свой будуар и захлопнула за собой дверь – прямо перед Таниным носом.

Просто стройбат какой-то. Сплошные унижения. То смирно стой у бассейна, жди, покуда хозяйка наплавается, то дверь перед тобой захлопывают, будто перед шелудивой собакой.

Таня побрела по дому, пытаясь развеселить самое себя. Хотелось подумать о чем-нибудь приятном. Только, увы, ничего хорошего в голову не лезло. Неприятная работа, незадавшаяся жизнь...

А когда проходила мимо гостиной, услышала женский голосок:

– Вот она меня задолбала!

Уж не про нее ли речь?

Таня замерла возле неплотно прикрытой двери, осторожно заглянула в щелку. В комнате двое. Хозяйкина секретарша Нелли раскинулась в кожаном кресле и физиономию имеет самую злющую. А подле нее Антон Шахов. Сидят оба в довольно интимной позе – Антон расположился у Нелькиных ног и обнаженные ступни ей массирует. Ничего не скажешь: рабочие отношения...

Первым порывом было ворваться в комнату и сломать незадачливой литераторше Нельке весь интим. От сего неразумного поступка Таня, конечно, удержалась. Но и от двери не отошла. Наоборот – навострила уши, затаила дыхание. И принялась слушать, как хозяйкина секретарша злобой исходит.

– Я тебе говорю, Антош: эта Татьяна – ноль полный. Мозгов никаких, а на роже сплошной ботокс!

«Вот тварь! Да в жизни я никакого ботокса не колола!» – возмутилась про себя Садовникова.

– И проститутка, пробы некуда ставить. Вон, Феоктистович – у него на таких нюх – на нее сразу стойку сделал.

«Да нужен мне сто лет ваш Феоктистович!» – продолжала негодовать Татьяна.

– А уж хозяйку-то как облизывает... Вся сладкая, прям сплошной сахарок! А сама так и вынюхивает, так и лезет везде. Поспорить могу: наверняка в какую-нибудь газетенку типа «Жизнь» желтизну сольет...

И Антон, негодяй, хоть бы словечко в защиту сказал! Наоборот: сидит, слушает, кивает. А руки его так и пляшут по Нелькиным ногам. Причем уже не только по стопам – забираются выше, нежно гладят секретаршины коленки... А та капризным тоном восклицает:

– Ой, Тош, не успокаивай меня! Все равно бесполезно! Я от одного вида этой гадины просто больной становлюсь!

Ишь ты, оскорбленный талант...

Антоша же отпустил Нелины конечности и заявляет, сочувственно так:

– Да не порти себе, Нелечка, нервы!

Девица мгновенно взвилась:

– А что я могу поделать, если она меня бесит?!

Антон же спокойно продолжил:

– И не ругайся с ней.

– Это уж мое личное дело! – в запальчивости выкрикнула та.

– Конечно, твое, – примирительно произнес Шахов. – Просто я считаю – глупо ругаться. Врага себе наживешь. И хозяйку совершенно зря злишь.

– Предлагаешь мне тоже ей задницу лизать? Как ты? – саркастически поинтересовалась Нелли.

– А что в том плохого? – пожал плечами Антон. – Куда разумнее силенок подкопить и потом незаметно ударить. Думаешь, мне эта выскочка нравится?

«Негодяи. Какие же вы негодяи!» Таня, уж на что закаленная в офисных интригах, а едва не заплакала. Хорошо, в конце коридора показалась горничная – появился повод удалиться. Чтоб никому и в голову не пришло, что писательница, московская гостья, позорно подслушивает под дверью...

Но настроение испортилось окончательно. И еще какой-то страх появился. Пусть Нелли с Антоном – не фигуры, но все равно неприятно, когда живешь, можно сказать, в стане врага.

Беркут

Юльку, его Юлечку, нашли туристы.

Их в окрестностях города шлялось без счета. Не каждому ведь по карману снимать гостиницу в Сочи и вываливать бешеные деньги за тухловатое ресторанное питание. К тому же у «дикарей» своя романтика: костры, палатки, сосновые боры, пустынные пляжи... Береговая линия на Черноморском побережье многокилометровая, по кромке прекрасные леса – места на всех хватит.

Та парочка туристов затеяла пеший поход. Натолкали в сумку-холодильник пивка с кальмарами и потопали, всего-то шесть километров от города Сочи. Шли по жаре, упарились, устали, повалились отдохнуть... И только слегка отдышавшись, увидели буквально в метре едва присыпанное песком недвижимое женское тело.

Юлечка была раздета, сарафанчик, белье и босоножки аккуратно сложены рядом, в распахнутых глазах застыл ужас, и кругом кровь... На ее теле насчитали семь ножевых ударов – два из них оказались смертельными. А на вскрытии выяснилось: она ждала ребенка, беременность десять недель.

Город гудел. Туристы-дикари дружно покидали свои палатки. Заговорили о маньяке. Молодые девчонки насмерть ссорились с матерями – те пытались запереть любимых чад по домам.

На похороны Юлии пришло больше тысячи человек. Одноклассницы выдавливали слезинки, мальчишки – поддерживали их под локоток. Юлькин менеджер в своей надгробной речи сказал, что он в модельном бизнесе уже двадцать лет, еще в советские времена работал на Зайцева, но никогда прежде не имел дело с девушкой такой красоты и такого таланта. Юлечкин официальный на тот момент поклонник (очередная пустышка с огромной печаткой и на «Мерседесе») имел бледный вид: менты пытались повесить убийство на него. Однако, шептались в толпе, не доказали. Да и Юлин ребеночек оказался от другого... От кого – так и не выяснили.

Беркута тоже таскали на допрос. Он тогда уже был у властей на заметке: блистательный ученик, золотой медалист, профессионально карате занимается, сколько раз на краевом чемпионате побеждал, а в Москву, поступать в институт, не поехал. Остался в Сочи, откупился от армии и, восемнадцатилетний сопляк, зарегистрировал на свое имя фирму – охранное агентство, в котором, к удивлению многих, сразу же появились клиенты, причем весьма серьезные. Подозрительно: мальчишка, такому, в лучшем случае, в «шестерках» ходить, а он ведет, и вполне успешно, дела с конкретными братанами... К тому же все знали, что Беркут при Юлии – самый верный рыцарь. Альбомов с ее фотографиями уже штук пять насобирал, его среди ночи разбуди, скажет, для какого журнала в ближайшие дни у девушки съемка.

Но прижать не смогли и Беркута – во-первых, алиби у него оказалось железное. И на допросе он разрыдался, как мальчишка, хоть и двухметровый шкаф, костяшки на пальцах, будто камень:

– Я за Юльку сам бы умер! На куски бы себя дал изрубить! А вы говорите: убил...

Следователь поверил. Такое, решил, не сыграешь.

А на свежей могиле, едва толпа провожающих разошлась, Миша Беркут поклялся:

– Юлечка, милая, прости, что не уберег. Но ты верь: я за тебя отомщу.

Глава 3

Валерий Петрович

Падчерица позвонила утром. Веселая, пищит восторженно, как в три годика, когда он ее впервые в зоопарк вывел:

– Представляешь, Валерочка?! Я тебе с настоящего спутникового телефона звоню! Он такой огромный, как старые мобильники были... Ой, у меня тут все классно! Роскошная комната, приятные люди, а природа просто сумасшедшая! Сегодня во двор самый настоящий орел прилетал, или гриф... В общем, здоровущая такая птица!

Голос падчерицы звучал абсолютно беззаботно – как и подобает девушке, проводящей время на роскошном курорте. И маму, Юлию Николаевну, Татьяне, безусловно, удалось бы ввести в заблуждение. Но Валерий Петрович сразу почувствовал: восторги показные. Девочка явно нервничает.

– Ты сейчас не одна? – коротко спросил он:

– Конечно! – жизнерадостно откликнулась Татьяна. И, не сбавляя бравурного тона, добавила: – Но здесь чрезвычайно приятные люди, и обстановка самая доброжелательная, и ты не волнуйся: все у меня хорошо!

Звучало настолько оптимистично, что Валерий Петрович сразу занервничал.

Таня уже давно сама себе хозяйка, занимает серьезную должность, живет в отдельной квартире, приезжает в гости на собственной машине, причем год от года автомобили становятся все роскошней. И усвоила по отношению к пенсионеру-отчиму несколько снисходительный тон, постоянно норовит подкинуть ему, старику, тысчонку-другую «на сигареты».

Только Татьяна для Валерия Петровича так и осталась ребенком. И он считал своим святым долгом оберегать ее от историй, в которые девушка постоянно влипала.

Затея с поездкой в Красную Долину полковнику запаса Ходасевичу не понравилась с самого начала. Что за блажь: брать отпуск на привычной, с хорошей зарплатой, а главное, абсолютно безопасной работе ради того, чтобы написать биографию какой-то выскочки-бизнесменши?

– Как ты не понимаешь, Валерочка? Зато я сразу с кредитом на машину рассчитаюсь! И за квартиру будь здоров сколько заплачу! – объясняла Татьяна.

Полковник в ответ лишь вздыхал. Залезть глубоко по уши в два серьезных кредита было очередной авантюрой падчерицы. Увы, девушка она совершеннолетняя, согласия опекунов в банках не потребовали. А совета Татьяна не спросила, провернула все тихонько. И пригласила маму с отчимом сразу на новоселье.

Квартира действительно оказалась роскошной. Ходасевич в подобных прежде лишь в Европе бывал. Когда доводилось общаться, по долгу службы, с тамошним истеблишментом. Кухня с огромным эркером, просторная ванная, светлый холл, уютная спальня, стильная гостиная...

– Господи, сколько же это все стоит? – ахнула мама.

– А сколько бы ни стоило... Заработаем! – бесшабашно откликнулась Татьяна.

Но полковник все-таки настоял, чтобы падчерица показала ему кредитные договоры. И, конечно, пришел в ужас: и от огромности сумм, и от величины процентов.

– Ты хоть понимаешь, что теперь на целые десять лет в кабалу попала? – упрекнул он Татьяну.

– А что было делать? – пожала плечами та. – Без процентов в долг нынче не дают, а богатого любовника у меня нет.

– И очень жаль, что нет, – припечатала Юлия Николаевна. – Давно бы, с твоими-то данными, могла завести. И каталась бы теперь, как сыр в масле.

Валерий Петрович изумленно взглянул на экс-супругу. А Таня ехидно поинтересовалась:

– И что ж ты мне все детство мозги лечила? Мол, замуж надо выходить по любви да не в деньгах счастье...

Но Юлия Николаевна в пикировку вступать не стала. Грустно склонила голову:

– Просто жаль мне тебя, Танюшка... Не девочка уже, а до сих пор бесхозная. Все сама и сама. Опереться не на кого.

– Ну ладно тебе, мам! – надменно поджала губы та. – Не бесхозная, а свободная.

Но в глазах ее, Валерий Петрович заметил, мелькнула тогда тоска...

Может, в богатом доме госпожи Холмогоровой для Татьяны как раз и найдется подходящая пара?

И полковник осторожно спросил:

– А что там у вас за люди? Есть тебе с кем провести свободное время?

– Свободного времени у меня почти нет, – слегка сбавила жизнерадостный тон Татьяна. – Только ночью, с двенадцати до шести. Тут, представляешь, в это время обязательный сон, даже из своих комнат выходить нельзя. А так я в основном занята. Мы или с Мариной Евгеньевной беседуем, или я за компьютером. Ну, может, иногда по саду прогуляюсь или в бассейне поплаваю.

Сад, бассейн, работа – все это успокаивало. Но червячок сомнения все равно точил.

...Про Марину Евгеньевну Холмогорову полковник попытался выяснить еще до Татьяниного отъезда. Тщательно изучил всю информацию, что имелась в открытом доступе. Никакого криминала не нашел (а незаконная приватизация и неуплата налогов в России преступлениями не считались). В том, что богатейка захотела собственную биографию написать, тоже ничего необычного не было. Мало ли, какие у новых русских причуды?

– А почему ты со спутникового телефона звонишь? – поинтересовался полковник у падчерицы.

– Да потому что горы тут, мобильники мертвые, – хмыкнула Таня. – Ближайший передатчик в Красной Долине, отсюда тридцать верст. Поеду вместе с Мариной Евгеньевной в долину – позвоню со своего. Но ты мне можешь сюда, на спутниковый, звонить. Запиши номер...

Что ж, можно понять и смириться.

Но едва Валерий Петрович положил трубку, сразу сердце закололо. А сердце у него – вещун. Когда с его девочкой действительно все в порядке, никогда не болит.

Полковник закурил, жадно втянул сигаретный дым. Колотье, на удивление, прошло. А он добил до фильтра любимый болгарский «Опал» – и немедленно набрал номер куратора, полковника Ибрагимова.

Ходасевич старался не расходовать хорошее отношение шефа на личные дела, но после разговора с нарочито бодрой Татьяной ничего другого просто не оставалось.

Когда коллега откликнулся хмурым «Ибрагимов слушает», Валерий Петрович попросил:

– Не в службу, а в дружбу. Проверь по нашим каналам: что там есть на одного человечка – Холмогорова Марина Евгеньевна.

Таня

Во второй раз за день Холмогорова нарисовалась совсем некстати – Таня после сытного обеда лежала в ванне. Луковый суп, морской окунь, тушенный в соусе из лаймов, и малиновое желе ее разморили – девушка задремала в пенной воде. А проснулась от невежливого, прямо в ухо, кашля. Испуганно встрепенулась, открыла глаза: Фаина, вездесущая домоправительница. Стоит, губы скорбно поджаты – вроде как возмущается, что некоторые в рабочее время в теплой водичке нежатся. А ведь Таня точно помнила: щеколду в ванной комнате она, конечно, не защелкивала, но дверь в свою комнату заперла.

– Как вы сюда попали? – буркнула она.

– У меня есть дубликаты ключей, – не смутилась экономка.

– А постучать вам в голову не пришло? – подняла бровь Татьяна.

– Я стучала, вы не откликнулись.

– Хамишь, тетя! – вырвалось у Садовниковой.

– Вы – на работе, и я – на работе, а Марина Евгеньевна велела мне срочно вас найти, – пожала плечами Фаина. Экономка взглянула на часы: – Через пять минут она ждет вас в столовой.

«А говорила, что только вечером дома появится», – пронеслось в голове у Татьяны.

Из ванны она вылезала злая, как сто чертей. Пусть и работала всю жизнь «под начальником», но с подобными самодуршами еще не сталкивалась. Понятно, конечно, что рабочий день ненормированный, в любое время могут вызвать, но хоть за полчаса-то предупредить можно!

Однако бунтовать, сочла Таня, пока рано. Проще подстроиться. Она быстро натянула джинсы, майку, кое-как пригладила мокрые волосы – и пулей ринулась в гостиную. Опоздала всего на пару минут, а Холмогорова все равно встретила ее недовольным взглядом. Гневно притопнула каблучком – на сей раз она была при параде, в костюме и на высоченных шпильках:

– У меня окно всего на полчаса, а вы заставляете себя ждать.

Извиняться Татьяна не стала, только голову опустила. Подумала: «А станет наезжать дальше – пошлю ее, и дело с концом».

Впрочем, Марина Евгеньевна тут же сменила пластинку. Безо всякого перехода произнесла:

– Скажите, у вас в гардеробе мини-юбки имеются?

– Что-о?! – опешила Татьяна.

– Вы с собой короткие юбки привезли, или надо кого-нибудь за ними в Сочи отправить? – нетерпеливо повторила бизнесменша.

– Привезла, но...

– Сегодня вечером обязательно наденьте, – приказала Холмогорова. – Ну, и остальное, все, что положено: высокие каблуки, макияж. У нас будет небольшой прием. Нужно выглядеть красиво.

Ни фига себе требования!

– Насчет приема поняла, – криво усмехнулась Татьяна. – А вот по поводу короткой юбки – не очень...

– Господи, ну что ж тут непонятного? – фыркнула бизнесменша. – Я заметила: у вас вполне приличные ноги, а вы их все время под штанами прячете.

– Разве это не мое право?

Холмогорова будто не услышала, продолжила:

– Приедет один мой старый приятель, а он до женских ножек охоч. Уж порадуйте его, будьте любезны...

Таня просто ушам своим не верила. Получается, ее не только для того, чтобы биографию писала, наняли? А за сто тысяч евро придется еще и каких-то старых козлов ублажать?

Но не зря Холмогорова – миллионерша и одна из самых успешных в стране женщин. Соображает быстро и просчитывает на пару ходов вперед. Едва Татьяна рот открыла, чтоб возмутиться, как Марина Евгеньевна произнесла:

– Ой, Танечка, только не надо делать такого лица! Вас никто в проститутки не рядит. Понадобилась бы мне продажная женщина – я ее в любой момент из Сочи вызову. И уверяю, это будет куда дешевле. По сравнению с вашим-то гонораром...

Сбавила тон до тихого, заговорщицкого. И даже на «ты» перешла:

– Сама, что ли, не знаешь: мужики – они козлы. Любят все яркое. И сиськи там, ножки... Чем из большей грязи вылез – тем большую красоту подавай. Да на халяву!

– И кому надо... показывать? – хмуро ухмыльнулась Татьяна.

– Большой человек. По моим данным, уже миллиардер, – с готовностью ответила хозяйка. – Сегодня вечером у нас в гостях будет. Убудет от тебя, что ли, если он поглазеет?

И даже не знаешь, что ответить на подобную откровенность. Скажешь: «Не убудет», – получится, пошла на поводу. А кричать, что нет, мол, назло явлюсь в джинсах, – тоже как-то глупо...

Татьяна нужных слов подобрать не сумела, промолчала. А Холмогорова продолжила:

– Значит, договорились. Тогда – давай к делу. Включай диктофон.

Садовникова исполнила приказ, а бизнесменша лукаво улыбнулась и произнесла в микрофон:

– И вот еще что... Это сейчас мой сегодняшний гость – круче не придумаешь. Самолеты, яхты, девки у него одна другой дороже. А видела бы ты его... – Холмогорова сделала секундную паузу, – тридцать два года назад. Слушай внимательно, расскажу. Пусть читатели знают, откуда миллиардеры берутся...

* * *

Когда Маринка перешла в четвертый класс, из дворницкой их с мамой поперли. На первом этаже Красного дома работал продуктовый магазин, и вот он и затребовал полуподвальчик под складские нужды. С работы, правда, маму не выгнали – наоборот, сулили зарплату прибавить, на целый червонец. Только, мол, не уходи, не оставляй двор без уборки. Однако новую квартиру предоставить не смогли.

Мама попробовала торкнуться на пару заводов-фабрик, где давали общаги, но ей везде отказали. Кому нужна сотрудница в возрасте за сорок, без образования, да еще и с ребенком? А снимать бессмысленно – за самую жалкую комнатуху просили больше половины дворницкой зарплаты. Только и оставалось, что возвращаться в родной поселок, ведь там хотя бы жилье имелось. Да и дочкины хвори чудесным образом прошли – врачи обещали, что девочка теперь в любом климате выживет.

Но Маринка уже успела полюбить городок N всеми фибрами души и умоляла мать:

– Давай останемся!

– А жить на пляже будем? – пожимала плечами та.

– Да хоть и на пляже: сейчас тепло! – запальчиво отвечала дочка.

– Не болтай, – отмахивалась мама.

Ее глаза уже шарили по скудной обстановке дворницкой: что из небольшого количества нажитого барахла оставить, а что – упаковать с собой.

– Сходи в мебельный, притащи коробок. Потихоньку собираться будем... – велела она дочери.

Маринка послушно выбежала из дворницкой. Но отправилась, конечно, не в мебельный. Хоть и мала еще, но упрямства ей не занимать. Не дождетесь, чтоб она своими руками коробки тащила, отъезду способствовала...

Вместо магазина пошла в свое любимое местечко – в парк аттракционов. В их поселке-то ничего даже близко похожего не имелось – одни примитивные малышачьи горки во дворах. А здесь – и цепочная карусель, и лопинги, и «Ромашка», и колесо обозрения... А самый писк, конечно, – аттракцион с гордым названием «Автодром». Там настоящие двухместные автомобильчики, на которых можно и разгоняться, как вихрь, и сталкиваться с другими гонщиками, и врезаться в стены.

Удовольствие дорогое – целых двадцать копеек за пять минут, но Маринка с Инкой иногда себя баловали (в основном, конечно, за Инкин счет). Причем Инна, хотя и платила за билеты, бразды правления обычно отдавала в руки подружки. Сама сидела на пассажирском сиденье и во время особо опасных виражей громко визжала.

Но сегодня Марина явилась в парк одна и на любимые машинки могла лишь глазеть – денег не имелось даже на газировку из автомата.

День был будний, и народу в парке почти не оказалось. На цепочной карусели визжали катавшиеся под присмотром мамаш совсем мелкие девчонки. Могучие качели-лопинги вкупе с «Ромашкой» стояли пустыми. Автодром же осаждала компания пацанов – довольно больших, лет по двенадцать, если не старше. Форсили по-страшному: все – с сигаретками, матерятся, харкают. Но ездили, опытным глазом определила Маринка, хреново: шуму и аварий много, служитель замонался в мегафон ругаться, а скорость черепашья, похоронные автобусы и то быстрей ездят.

Маринка стояла за ограждающей автодром решеткой, жадно следила за горе-гонщиками, а во время особо жалких виражей не могла сдержать усмешки. Один раз и просто в голос рассмеялась.

И, конечно, нарвалась. Время катания в очередной раз истекло, машинки встали, и пацаны – вместо того, чтоб взять билеты по новой, – дружной кодлой двинули к ней.

Сердце трепыхнулось: парней – четверо, она – одна. А защиты никакой – не мамашек же с малышами просить, чтоб помогли... Но взгляд постаралась изобразить самый независимый. Лучше по шее получить, чем жалобным голоском молить о пощаде.

– Эй, ты! – окликнул ее самый рослый парень. – А ну, подойди!

Кажется, все четверо ждали, что девчонка бросится наутек. Однако Марина, наоборот, сделала несколько бесстрашных шагов им навстречу. Прищурилась. Выплюнула сквозь зубы:

– Че надо?

– Еще и шипит! Гадючка! – усмехнулся пацан.

Его приятели верноподданнически заржали.

– Лучше гадючкой быть, чем ужом, – буркнула в ответ Марина.

– Чего-чего? – не понял парень.

«Дурак ты, – мелькнуло у нее. – Не спрашивать надо, а в рожу бить».

И почти совсем бесстрашно вслух произнесла:

– Да я говорю, ты на себя посмотри. Знаешь, ты кто? Вроде тоже змея, но недоделанная.

«Если ошиблась насчет него – щаз в морду даст. Сразу».

Но повезло: похоже, на благородного нарвалась. Потому что драться парень не стал, а наоборот, расплылся в улыбке и беззаботно спросил:

– А почему недоделанная?

– Да потому что уж больно хреново водишь, – отрезала она. – Тебе не на автодром надо, а в похоронный автобус!

Сказала и на всякий случай руку к голове подняла. Чтоб, если противник вмажет, хоть на лице синяков не было.

А главарь лишь беззлобно ругнулся:

– Щаз договоришься, сопля!

Но даже не замахнулся. А один из его спутников хохотнул:

– Насчет похоронного – это она в точку!

И компания вновь дружно заржала – теперь уже, к Маринкиной радости, над своим главарем.

– Вы тупычи, – весело откликнулся главный. – Похоронники, чтоб вам знать, быстрей любого таксиста носятся. Платят-то по часам! Дядь Миша один раз так гнал, что у него аж покойник из гроба вывалился.

И неожиданно протянул Маринке руку:

– Я – Матвей.

– А я – Марина. – Она вложила в рукопожатие все свои накопленные под южным солнцем силенки.

И заметила: они с Матвеем – будто из одного колхоза. Одеты одинаково, штаны у обоих от старости аж светятся, шлепки грошовые, мэйд ин фабрика «Богатырь», и руки все в царапинах, а под ногтями – устойчивый черный траур.

– Чего сама-то не катаешься? – кивнул в сторону автодрома Матвей.

– Денег нет, – пожала плечами Марина.

– А аскать слабо́? – усмехнулся он.

– Чего?

– У людей попросить.

И он писклявым голоском затянул:

– Простите, пожалуйста, вы мне не поможете? Мамка сегодня на сутках, а я ключи забыл... жрать хочется, аж живот подводит...

– И чего – дают? – заинтересовалась Марина.

– Да почти все! – заверил новый знакомый. – Особенно, если парня просишь, когда он с девчонкой. Жлобом-то показаться западло!

– Прикольно, – оценила Маринка. – Попробую.

– Пробуй, – хмыкнул Матвей. – А половину будешь мне отдавать. За идею.

И предложил:

– Хочешь пока с нами кататься? Пассажиров-то садить бесплатно можно...

Но Марина отказалась:

– Не, лучше постою. Пассажиркой мне западло.

И просияла, когда Матвей благородно протянул ей двадцать копеек на собственный билет...

Потом они все вместе пошли в кафе-мороженое, и за нее снова заплатил Матвей. А после – толпой шлялись по Набережной, и она, к одобрению компании, всего за полчаса нааскала целый рубль, который и потратили на газировку с пирожными-«языками». Когда на городок опустился вечер, Матвей распрощался со своими корешами и проводил Маринку прямо до самого дома.

– Ты классный, – сказала она на прощание. – Жаль, что мы уезжаем...

– Уезжаете? Надолго? – спросил он.

– Да вообще уезжаем. Навсегда. – Марина вздохнула. И объяснила: – Маманю с квартиры поперли.

Матвей выслушал ее рассказ. На секунду задумался, потом задал неожиданный вопрос:

– Слушай... а ты трупаков боишься?

– Не знаю, – честно ответила Маринка. – Не видела никогда. Но, говорят, у них изо рта чего-то течет. У нас во дворе, когда кого-нибудь хоронят, я всегда прячусь.

– Брехня, ничего не течет, – заверил он. И авторитетно добавил: – И вообще. Мой батя говорит, трупак – самое безопасное существо в мире. Люди куда хуже.

– А кто он, твой батя? – заинтересовалась Марина.

– Сторож. На кладбище.

– Бли-ин! – выдохнула она. И с дрожью в голосе поинтересовалась: – Ты что, на кладбище живешь?

– Между прочим, классное место, – пожал плечами Матвей. – Тихо, спокойно, море видно. И абрикосы растут. А на могилах конфет немерено, хоть карамелей, хоть шоколадных. Особенно на Пасху.

– Фу... – скривилась Марина.

– Ну, если фу – тогда и отваливай в свой поселок! – вдруг рассердился парень. – А я-то хотел...

– Что ты хотел? – уцепилась она.

– Да отец говорил, что им тетка нужна на работу. Бумажные цветы вертеть. И деньги хорошие, и жилье дают. Не фонтан, конечно, но крыша над головой будет. И летний водопровод есть. Только никто все равно не хочет. Бабы – они вроде тебя, мертвяков боятся...

Марина задумалась. Заикнись она маме про работу на кладбище, та и об стенку, сгоряча, ее приложит... Но если капать на мозги планомерно... Соблазнять то бесплатным жильем, то хорошей зарплатой...

И девочка деловито поинтересовалась:

– А у вас там на кладбище слизняки есть?

– Кто-кто?

«Хоть и парень, и старше – а соображает туговато», – оценила нового знакомого Марина.

– Ну, слизни! У нас в дворницкой они вечно по стенкам ползают.

– Да не, какие там слизни! – наконец дошло до Матвея. – Почва-то сухая, песок. Только сколопендры забредают.

Кто такие сколопендры, Марина пока не знала, но спрашивать постеснялась. Ничего. На месте разберется.

* * *

– Вот мы с Матвеем с тех лет и идем рука об руку... – задумчиво закончила свой рассказ Марина Евгеньевна.

– А сейчас он кто? – поинтересовалась Таня.

– Известный бизнесмен Матвей Максимович Алтухов, – усмехнулась бизнесменша. – Хозяин крупнейшей в крае строительной компании. Плюс сопутствующие производства: два цементных завода, деревообрабатывающий. Ну, и всякой мелочи без счета: банк, таксопарк, магазинчики...

– Поня-ятно, – озадаченно протянула Татьяна.

– Что вас смущает? – остро взглянула на нее Холмогорова.

Садовникова пожала плечами:

– Публичный человек... Захочет ли он, чтобы вы в своей биографии о нем всю правду писали? Что вырос при кладбище, как деньги у прохожих выпрашивал...

– Ой, да Матвейка любому пиару будет рад, – улыбнулась Марина Евгеньевна. – Особенно бесплатному. Редкостный, между нами говоря, жлоб... Впрочем, – она сдвинула брови и покровительственно улыбнулась, – может быть, вы и правы.

«Ох, праздник души! Похвалила свою холопку!» – саркастически подумала Татьяна.

– На всякий случай сегодня вечером спрошу. Если он вдруг решит шифроваться – без проблем, – задумчиво продолжила Холмогорова. – Просто фамилию указывать не будем. Назовем его, скажем... «Мой друг, ныне – известный олигарх». Подойдет такая формулировка?

– Формулировку я вам обеспечу, – кивнула Татьяна. А про себя подумала: «Тоже мне, шифровщица. Будто людям неизвестно, что у тебя в друзьях именно олигарх Алтухов ходит».

Но Холмогорова уже явно выкинула из головы и свою биографию, и Алтухова. Брови озабоченно сдвинуты, косится на часы:

– Все, Татьяна. До вечера. Не забудьте перебросить главы на мой компьютер.

Садовникова послушно выключила диктофон, сдержанно попрощалась с бизнесменшей. Подождала, пока замрет требовательный стук хозяйкиных каблуков, и задумчиво опустилась в глубокое кресло.

Мало ей злобной Нелли. И насквозь фальшивого Антона Шахова. И востроглазой Фаины. И никчемного хозяйкиного мужа. Теперь на сцену еще и олигарх является, охочий до женских ножек...

Убийца

Вся моя жизнь – борьба. И каждый вечер, ложась в постель, я не знаю, будет ли у меня утро. Я одинок, пыль, что поднимают прихлебатели, не в счет. Я никому не доверяю. Женщины, даже самые лучшие, даже проверенные годами, все равно предадут. Друзья – позавидуют. Только мама – ангел, но она сейчас от меня так далеко...

Мир, по Соммерсету Моэму, это театр. А мой мир – это компьютерная игра. Бродилка, в которой под любой кочкой может обнаружиться спасительный ключ. И в то же время из-за любого угла тебе могут выстрелить в спину.

Сегодня мне доложили: интересующий меня объект взялся за книгу. Будет автобиография на двести-триста страниц. Зачем? О чем? Или это лишь маска? Изящный, иезуитский способ меня уничтожить? После всего, что было?

Как я устал из года в год, изо дня в день ждать. Бояться. Вздрагивать от каждого телефонного звонка. И в какой-то момент наступила точка кипения. Я просто перестал бояться. В душе – все больше безразличия. Умру – значит, умру. И все больше злобы. И готовности наконец действовать. Сейчас я уже не сомневаюсь в том, что скоро уничтожу ее. И она даже не догадается, с какой стороны к ней подкрадется смерть. Нужно только выбрать удобный и безопасный момент.

Таня

Матвей Алтухов, бывшая шпана с кладбища, явно распрощался со своим прошлым. Нынче в нем с первого взгляда чувствовался лоск, который обеспечивается только очень большими деньгами. Нежнейший шелк небрежно повязанного галстука, ручной работы ботинки, на левом запястье – номерные часы, подарок президента России. Сразу понимаешь, что у человека – миллионы. Да и девушка его сопровождала роскошная – не чета типовым, крашенным в одинаковых блондинок хохлушкам. Миниатюрная, стройная, с огромными карими глазами и изящным ротиком, который, на удивление, извергал не традиционные глупости, а вполне конкурентоспособные фразы. Таня даже легкую зависть почувствовала. Потому что длина юбок у них с девушкой оказалась одинаковой, только ножки у новой гостьи были явно стройнее. И лицо свежей. И глаза ярче. И волосы гуще.

«Конечно, ей лет двадцать, а мне – страшно подумать сколько...» – расстроилась Татьяна. Обычно-то утешала себя тем, что подобные юные особи глупы, аки пробки, но спутница Алтухова в разговоре небрежно упомянула, что закончила high school в английском Брайдсхеде. И в России нынче лишь на каникулах, потому что обучается в School of Journalism Оксфорда.

Таня с уважением взглянула на Алтухова: даже представить жутко, в какие деньги ему обходится содержание эдакой фифы. Сам-то – с пузиком, волосы редкие, зубы явно вставные. Но ведет себя, будто абсолютный король. На свою ученую красотку почти не смотрит, все внимание на Холмогоровой сосредоточил. Расцеловал смачно, в обе щеки, дружески похлопал по необъятному бедру, и весь вечер рядом. А остальные – проводите время, как знаете.

Секретаршу Нелли и шустрого Антона Шахова на прием не позвали. В гостиной присутствовали лишь сама Холмогорова, высокий гость, его забытая спутница и Татьяна. В начале вечера еще и муж Марины Евгеньевны имелся. Но, неразумный человек, начал прекрасной англичанке комплименты расточать, гладить ее по плечику, преданно заглядывать в очи. Алтухов не возражал – лишь ухмылялся в реденькие усы. Зато Холмогорова так на благоверного цыкнула, что тот мигом ретировался. Не только от прекрасной гостьи, но и вовсе из гостиной.

Вот и остались вчетвером.

Марина Евгеньевна с Матвеем Максимовичем дружески болтали. Часто, будто школьники, переходили на шепот, прикрывали рот ладонью, а потом по-детски дружно прыскали. Им вдвоем было явно хорошо, и Таня в барскую беседу тактично не лезла. Прекрасная англичанка тоже не горела желанием общаться – демонстративно глазела в англоязычный журнал. Садовниковой только и оставалось – отдать наконец должное неплохой кухне. Посмаковать выдержанное, благородного вкуса вино. И потравить себя грустными мыслями, что годы идут, а зарплата пусть и растет, но все равно никогда не позволит ей достигнуть уровня той же Холмогоровой, что ноги, сколько ни качай их в спортклубе, потихоньку расплываются, и совсем скоро уже придется менять смелое мини на длину хотя бы до колена...

Из печальных раздумий Таню выдернул резкий голос Холмогоровой:

– Татьяна! Он согласен!

Садовникова едва не поперхнулась. Смущенно пробормотала:

– Извините...

– Можете писать о моем босоногом детстве всю самую страшную правду! – улыбнулся ей Алтухов.

– А в нем действительно было что-то страшное? – подхватила нить разговора Таня.

– О, да! – немедленно откликнулся Матвей Максимович. Но обратился не к ней, а к подруге детства: – Помнишь, Мариш, про котенка?

Холмогорова фыркнула, опять прикрыла массивной ладошкой рот, а глаза засияли... Ни дать ни взять озорная школьница, только что подкинувшая в портфель учителю живую лягушку.

– Что случилось с котенком? – навострила уши Татьяна.

– О-о, кажется, он погиб, – скорбно поджала губы Холмогорова.

– Его, по-моему, об стенку приложили? – наморщил лоб Алтухов.

– Ну да, со всей дури, – кивнула Марина Евгеньевна.

И снова усмехнулась.

– Жуткая история, – хохотнул Матвей Максимович. – Ты лучше о ней не пиши. А то читатели гневными письмами завалят.

«Богатеи, большие люди – а ведут себя хуже детей, – мелькнуло у Тани. – Никогда б не подумала...»

И терпеливо повторила:

– Так что насчет котенка?

– Как это говорят? Без комментариев! – строго заявила Холмогорова. Но глаза ее улыбались.

А Алтухов метнул в девушку быстрый взгляд и галантно произнес:

– Так и быть, мадемуазель. Рассказываю. Исключительно ради вашей неземной красоты. (А у самого глаза равнодушные, так что врет все про красоту.) Мы ведь с Маришкой в детстве при кладбище жили... Она вам уже говорила? Ну и забавлялись там, как могли. Я того котенка у дороги подобрал, он такой рыжий был, с белым носом...

– Ой, Матвей! Не умеешь рассказывать – и не берись! – весело перебила Холмогорова. И продолжила: – Не в котенке дело. У нас на кладбище был ритуальный зал для прощаний. Все, как положено: для гроба – подиум, из динамиков – «Аве, Мария», для безутешных родственников – валерьянка... И как-то привозят к нам братка. – Она взглянула на Таню и уточнила: – То есть это сейчас говорят – «браток», а тогда, в восьмидесятые, их просто бандитами называли. Пристрелили, кажется, его. Или на машине разбился, уже не помню. В общем, гроб из самых дорогих, цветы сплошь розы, и провожающие все на одно лицо: бугаи с золотыми перстнями. Ну, а мы с Матвейкой пошутить решили. Пока братки на улице курили, влезли в ритуальный зал и подкинули в открытый гроб котенка. Засунули его под покрывало... – Она снова прыснула.

«Милая забава», – хмыкнула про себя Таня.

– Ну а когда провожающих пустили в зал, котенок под покрывалом зашевелился, – весело подхватил Матвей. – Если не приглядываться, похоже, что покойник руками задвигал. И братаны наши, даром, что все мужики здоровенные, в крик... – Сделав паузу, гость философски закончил: – Ну, а когда котенок наконец наружу выскочил, на нем, конечно, зло и сорвали... Погиб, бедняжка.

«Да уж... – подумала Татьяна. – Вот потому я и не миллионерша. Другой менталитет. Мне бы так шутить сроду в голову не пришло...»

Но вслух она вежливо произнесла:

– Интересная история. Но вы, Марина Евгеньевна, правы. В книге ее упоминать, конечно, не нужно...

– Да и самой книги – тоже не нужно! – неожиданно встрял Алтухов.

– Это уж я сама решу, – тут же посуровела Холмогорова.

А Таня вдруг увидела: в прежде беззаботных глазах Алтухова промелькнула откровенная злоба. Впрочем, он немедленно взял себя в руки:

– Да развлекайся, конечно, раз хочется. Еще прославишься! Улицу в твою честь назовут!

– Нет уж, спасибо, хватит с нас Шипилиной, – усмехнулась Холмогорова. И вскинула глаза на друга детства: – Кстати, слышал? Этот мальчик, Беркут, своего добился. Подписал распоряжение мэр.

– Да ты что! – удивился Алтухов. – Значит, прощай, улица Вишневая...

Что-то непонятное. Но спросить Таня не успела – Матвей Максимович небрежно взмахнул рукой:

– Да и бог с ней, с Вишневой. Какая разница, где стоят два кривых домишка? Расскажи лучше про генплан. У тебя, говорят, его копия имеется?

Холмогорова усмехнулась:

– О-о, больших денег стоило...

По лицу Алтухова вновь промелькнула тень. Он с напускной небрежностью спросил:

– И что там?

– Амбициозный проект, ничего не скажешь. Один ледовый дворец на пятьдесят тысяч зрителей чего стоит... А открытый каток? В наших-то широтах! Представляешь, сколько можно на этом подряде наварить?

– Представляю, – кивнул Алтухов. – Только кто ж такой подряд даст? Не мой, увы, уровень... Все москвичи расхватали.

«Богатые тоже плачут», – насмешливо подумала Таня.

А Холмогорова возразила другу:

– Не в уровне дело. Просто суетиться нужно было раньше. Купил бы в Красной Долине землю годика три назад, когда она за бесценок продавалась, и кто бы тебя с нее погнал? Строил бы теперь спокойно. На собственных площадях.

– Да кто ж тогда знал, что Олимпиаду России отдадут! – вздохнул Алтухов.

– Я знала, – усмехнулась Холмогорова.

А Матвей Максимович серьезно произнес:

– Вот если бы твои земли освоить, здесь, в горах... У тебя, забыл, сколько в аренде? – Он остро взглянул на Холмогорову.

– Немного, гектаров пятнадцать, – скромно ответствовала та.

«Сильно!» – поразилась про себя Татьяна.

А Марина Евгеньевна покачала головой:

– Нет, Матвей, ничего не получится. Это природный заповедник. И – мой личный санаторий. Я только тут душой отдыхаю. Так что никакого строительства здесь не будет.

– Ну, что ж тогда поделаешь... – вздохнул Алтухов. – Обойдусь без подряда. Буду скромненько своим цементом перебиваться...

– Сейчас, к Олимпиаде, стройки начнутся – минимум вдвое объем продаж увеличишь, – заверила Холмогорова.

– Да только и остается – других цементом снабжать, – буркнул Алтухов.

А Садовникова еле сдержала зевок. Утомили ее эти богачи – с их жестокими детскими забавами и многомиллионными взрослыми проблемами. Интересно, зачем Холмогорова попросила ее короткую юбку надеть? Вон, Алтухов на собственную-то писаную красавицу почти не глядит, а Тани и вовсе – будто нет... Холмогорова – вот всевидящее око! – вдруг очень в тему спросила:

– Вам надоело с нами, Татьяна?

Садовникова решила не врать, протянула:

– Ну-у, если я вам не нужна...

– Можете идти, – царственно кивнула миллионерша.

И Таня торопливо – хотя спину держать не забывала – покинула гостиную.

Едва вышла из комнаты, немедленно сбросила босоножки на шпильках. Форсить больше не перед кем, до своей спальни она дотопает босиком.

Пришла, скинула неудобный вечерний наряд, взглянула на часы: всего-то половина одиннадцатого. Сидеть в пустой комнате абсолютно не хочется, да и до комендантского часа – времени еще полно. Сходить, что ли, в кухню за яблоком? А может, поплавать в бассейне? Или просто – погулять по участку? Выкурить одинокую сигаретку в бронзовой, увитой дикой розой, беседке...

Таня на всякий случай надела купальник и вышла из спальни. Решила прогуляться по дому и поступить по настроению.

Но в кухне обнаружилась Фаина. На ее постную рожу взглянешь – никакого яблока не захочется. Бассейн тоже оказался занят – в нем дружно плескались Нелли с Антоном. Общаться ни с кем из них не хотелось, и Садовникова отправилась в сад.

...Вечер оказался чудесным. Воздух был теплым, влажным – из долины, с моря, подувал ласково ветер. В черном бархате неба сияли бесконечные звезды. На участке уютно светили фонари, мирно журчал круговой фонтанчик. Таня жадно вдохнула целебный горный воздух. Ух, сплошной озон! И такой чистый, что аж голова кружится! Не зря, наверное, считается, что он жизнь продлевает.

«Хотя, вероятно, продлевает, только если не куришь», – подумала Татьяна.

Дошла до беседки, устроилась на влажной от росы бронзовой лавочке, достала сигареты, прикурила, втянула дым... Гадость, конечно, – но как приятно! Мозги сразу будто встряхиваются!

Таня задумалась. Мысли крутились вокруг Холмогоровой и ее биографии. Садовникова никак не могла взять в толк, зачем Марине Евгеньевне понадобилось издавать собственное жизнеописание. Ведь слишком многим ее затея явно не по душе. Нелли бесится, Антон недоволен. Но те двое ладно, они плотва. Так ведь и акула, олигарх Алтухов, тоже не в восторге. Может, ему и правда плевать, что все узнают про его детство на кладбище. Черт их поймет, этих богатеев, они своим простецким происхождением, похоже, даже гордятся. Но Марина Евгеньевна ведь в своей прямой речи явно дает понять, что лидером в их паре всегда являлась она, а Матвей был кем-то вроде ее адъютанта. Этакий ее Санчо Панса. Исполнительный, но без особых мозгов. Понравится ли миллиардеру, что его выставят в подобной, подчиненной роли?

Таня вздохнула. Затушила сигарету. Участок решила не засорять – похоронила «бычок» в жирной южной земле. Высмолить вторую сразу – или сначала пройтись?

Но принять решение она не успела – у входа в беседку вдруг раздался противный металлический скрип. И чье-то покашливание.

Татьяна вздрогнула, обернулась... и ее будто ударом тока встряхнуло. На нее в упор, не сводя глаз, смотрел молодой человек.

«Красив», – быстро оценила Татьяна. Черные, как смоль, волосы. Голубые глаза. Точеный нос. Упрямый, волевой рот. Длинные пальцы артиста. Приятный рельеф мускулов под футболкой...

Только юноша сидел... в инвалидной коляске, ноги укрыты пледом.

– Здравствуйте... – пробормотала Татьяна.

Темноволосый красавец не ответил. Но взгляд не отвел – продолжал буравить ее своими огромными, голубыми глазищами.

Таня почувствовала себя неуютно.

– Вы, наверное, Станислав? – пробормотала она: – Сын Марины Евгеньевны?

Тот опять промолчал – лишь губы дернулись в еле уловимой усмешке.

«Значит, хотя бы слышит», – решила Татьяна, удивленная манерами незнакомца.

– А меня зовут Таня.

Она приблизилась к инвалидной коляске, протянула молодому человеку руку. Однако тот пожимать ее не стал. Внезапно резким движением развернул свою коляску и покатил прочь.

Таня недоуменно смотрела ему вслед, вертела в руках пачку сигарет. И лишь когда инвалид в коляске окончательно исчез в полумраке, опять закурила.

На душе вдруг стало тревожно.

Таня втянула дым – и с первой затяжкой поняла, что именно ее беспокоит. Она вспомнила: когда быстрым взглядом осматривала молодого человека – всего, от роскошных синих глаз до укрытых пледом ног, – в поле зрения попал кончик его правого ботинка. Тогда ей ничего подозрительным не показалось – ботинок и ботинок, довольно дорогой. А теперь вдруг подумала: раз человек не может ходить и передвигается на коляске, его обувь ведь должна быть чистой, верно?

Однако ботинки Станислава оказались испачканы черной южной землей.

Глава 4

Таня

Не зря Холмогорова – одна из самых успешных в России деловых дам. Она умеет заставлять других жить по своим правилам. Даже свободолюбивую Татьяну своими порядками запугала. Настолько, что сегодня Садовникова, будто бравый солдат, была полностью готова к выходу без четверти семь утра. За пятнадцать минут до официально утвержденного времени завтрака.

«А неплохой из меня получается исполнитель», – сыронизировала над собой Таня. И раз уж все равно собралась, в комнате она решила не сидеть. А то опасно – приляжешь, вроде бы на пару минуточек, и провалишься в сон.

Лучше неспешно, с достоинством, прогуляться по особняку. Понаблюдать, как другие – кто к завтраку проспал – лихорадочно мчатся в столовую. Да и любопытство разбирало. Хотелось одну гипотезу проверить: Таня почти не сомневалась, что Антон Шахов появится к столу вместе с секретаршей Нелли. Причем выйдет сладкая парочка из одной – его или ее – комнаты. Наверняка они любовники. Взглядами-то обмениваются – сладострастными. А чего стоил произведенный Антоном массаж Неллиных стоп? Да и вчера слишком уж дружно они в бассейне плескались.

«А ведь прежде подобные глупости – кто с кем спит – меня сроду не волновали. Но раньше я успешной рекламисткой была, а нынче деградировала до статуса карманной писательницы», – вновь усмехнулась над собой Садовникова.

Но чем еще заниматься в особняке, затерянном в горах, как не наблюдать за другими? Тем более, Таня не сомневалась, и за ней самой смотрят более чем внимательно.

Однако Садовникова продефилировала по коридору целых два раза, а из помещений, отведенных для персонала, никто так и не показался. Таиться же где-нибудь за портьерой, поджидая любовников, девушка сочла неразумным.

Она взглянула на часы: до завтрака по-прежнему есть время, целых восемь минут. Подняться, что ли, пока на третий этаж? Там, помимо спален хозяев и комнаты их сына, еще имелась, по словам горничных, какая-то стеклянная лестница. Вела она вроде бы прямо на крышу, в солярий, и персоналу пользоваться ей категорически не разрешали. Только гостям.

Таня, правда, до сих пор не поняла, кто она в доме Холмогоровой – гость или все-таки прислуга. Но на пресловутую лестницу решила взглянуть.

Садовникова быстро пропрыгала по ступенькам. Вступила на этаж. Воровато оглянулась. Холмогорова-то у нас особа непредсказуемая... Вдруг она все же считает ее за прислугу – и возмутится, что наемный работник осмелился вторгнуться в ее личное пространство?

Но на третьем этаже тоже было абсолютно тихо. Все спят? Или уже спустились к завтраку? Или просто какая-то особая, очень надежная, шумоизоляция на дверях?

Таня легко нашла узкую стеклянную дверь. Обнаружила за ней винтовую, круто уходящую вверх лестницу. Но выбираться на крышу не стала – до завтрака оставалось всего три минуты. Надо торопиться.

Когда она спешным шагом проходила мимо спальни Марины Евгеньевны, дверь неожиданно распахнулась. И из нее абсолютно невозмутимо выплыл вчерашний гость, Матвей Максимович, на ходу застегивая брюки.

Таня от удивления аж рот разинула. Олигарх ее тоже заметил, но абсолютно не смутился, приветствовал небрежным кивком. И крикнул в недра комнаты:

– Мариночка! Я пошел!

– Пока, лап! – прозвучал в ответ хриплый голосище Холмогоровой.

А олигарх совсем уж бесстыдно проворковал:

– Ты сегодня была неподражаема!

Последняя фраза адресовалась, кажется, не столько хозяйке, сколько Тане. Или – хозяйкиному мужу, чья комната располагалась по соседству?

«Совсем обалдели олигархи!» – мелькнуло у Садовниковой.

Она дождалась, пока Матвей Максимович повернется к ней спиной, и пулей ринулась к лестнице. Быстрее прочь, пока Марина Евгеньевна из своей комнаты не выползла.

И во время завтрака она то и дело уважительно взглядывала на Холмогорову. Действительно, молодец тетка! За сорок, и выглядит корова коровой, а молодящийся Матвей Максимович вместо того, чтобы кувыркаться в койке со своей юной, прекрасной, обученной в Оксфорде спутницей, выбрал ее. И ведь не из-за денег старается ублажить – сам миллиардер... И не смущает его ни дряблый живот Холмогоровой, ни ее попа вся в растяжках... Неужели любовь? Или все же ему что-то от Марины Евгеньевны нужно?

«Мне в ее годы точно придется жиголо покупать», – расстроилась Таня. Впрочем, тут же себя утешила. Еще чего – жиголо! Да сроду она себя что в сорок, что в пятьдесят так, как Холмогорова, не распустит. Молодняк будет за честь почитать закрутить роман с прекрасной, пусть и бальзаковского возраста, блондинкой. Но все равно плохо, что о бальзаковском возрасте уже приходится беспокоиться...

Из грустных раздумий ее выдернул, как всегда, резкий голос Холмогоровой:

– Татьяна! Мы выезжаем через десять минут.

– Куда? – Таня поперхнулась от неожиданности.

– Вниз! В город! В люди! – пропела на бодрый мотивчик Марина Евгеньевна. После жаркой ночи с любовником она явно пребывала в самом радужном настроении.

И больше никаких пояснений хозяйка давать не стала. Спасибо, Антон Шахов – он сидел по соседству – сжалился, прошептал:

– В «Юнону» едем. Это Марин-Евгеньевнин санаторий. В Большом Сочи. Там пляж прекрасный. И всякие СПА. Так что бери купальник.

Но хотя он и шептал почти неслышно, а хозяйка все же расслышала. Назидательно произнесла:

– Попрошу без дезинформации. Купаться, милый Антоша, Татьяне будет некогда.

– Вы ее, что ли, с собой на переговоры возьмете? – не растерялся заместитель.

Отвечать Шахову хозяйка не сочла нужным. Обратилась лично к Татьяне:

– Вы в журналистике когда-нибудь работали?

«Никогда не признавайся в собственной некомпетентности», – вспомнила девушка постулат успешности и осторожно произнесла:

– Приходилось...

Не стала, конечно, уточнять, что весь ее опыт исчерпывался парой статей в университетскую многотиражку.

– Вот и соберете материал для главы о моем бизнесе, – тоном главного редактора заявила Холмогорова. – Пройдетесь по санаторию, поговорите с людьми, оцените спектр услуг...

– А чего вам, жаль, что ли, если она и в СПА сходит? – не отставал Антон. – Чтобы, так сказать, на личной шкуре сервис прочувствовала!

«Навязчив. И глуп», – констатировала про себя Татьяна.

Но Холмогорова снова шустрика не оборвала, лишь с досадой поморщилась. Странно. Олигарху Матвею Максимовичу по любому поводу перечит, а какому-то мальчишке позволяет безнаказанно выделываться.

Впрочем, оборвала себя Садовникова, ее наняли не психологию разводить, а писать панегирик заказчице. Вот и нечего голову ломать.

Только устраниться от Холмогоровой с ее мужиками Тане все равно не удалось. Потому что, едва разместились на сиденьях внедорожника, хозяйка приказала:

– Включайте диктофон, работать будем. – И заявила: – Сегодня опять про Матвея буду рассказывать. Про нашу с ним, – она лукаво, беззаботной школьницей, улыбнулась, – развеселую жизнь на кладбище.

* * *

Все было хорошо – если бы только не вечный мамочкин страх. Взрослая вроде женщина. Много раз битая жизнью. И даже самого папашку не боялась осаживать, когда тот совсем уж вразнос шел и начинал за маленькой Маринкой с топором гоняться... Но вот с кладбищем у мамы никак не складывалось. Едва смеркается – двери на засов, и даже в туалет не выходит, все дела только в горшок. И во всякие глупости искренне верила. Например, в синие огоньки, те, что глухими ночами над могилами мерцают. Будто это души покойников.

Матвей сколько раз подбивал запугать мамулю еще хлеще. Обрядиться, скажем, в простыни, спрятать под балахоном свечу да побродить с завываниям и под окнами. Но Марина, хотя и сама подсмеивалась над суеверной родительницей, а Матвею сказала четко: только посмей – урою. Самого в свежую могилу закопаю...

* * *

Таня не выдержала, встряла:

– Так и сказали? Прямо этими словами?

Марина Евгеньевна небрежно взметнула унизанную перстнями руку:

– Ну да. Матвей меня всегда побаивался.

И неожиданно велела:

– Выключи диктофон.

Таня, как безропотный солдат, повиновалась. Щелкнула клавишей, замерла на своем сиденье.

Во внедорожнике их ехало четверо. Спереди – водитель. Рядом с ним – секретарша Нелли. Ну а на заднем сиденье – Марина Евгеньевна и Татьяна.

Холмогорова грубо ткнула секретаршу в плечо. Рявкнула:

– Нелли! Ты чего там кропаешь?

– Я?! Э-э... ничего, – смутилась девица.

А на коленях у той блокнот, и все пальцы в чернилах. Стишата, что ли, пописывает в местную газетку? Как ее там, «Волна», что ли.

Тон Марины Евгеньевны заледенел:

– Я. Задала. Тебе. Вопрос.

Нелли сжалась на своем сиденье, поникла головушкой. Руки ее, Таня заметила, затряслись. А чего, непонятно, впадать в такую панику? Соврала бы: график, мол, для вас составляю – и дело с концом.

Впрочем, плохо Таня знала Холмогорову. Потому что та протянула длань и властно произнесла:

– Дай сюда.

И Нелли, вместо того, чтобы возмутиться, безропотно отдала хозяйке блокнот.

– Ночи на кладбище черны и тоскливы, – с выражением зачитала Холмогорова. – Лишь один сторож бредет молчаливо...

Таня не удержалась, фыркнула. Заулыбался, увидела она в зеркале, и водитель. Нелли сидела, сжавшись в комочек и вся запунцовев. А Холмогорова презрительно произнесла:

– Ты бы хоть размер в своих виршах выдерживала.

И безжалостно метнула блокнот за борт внедорожника. Тот беспомощно шлепнулся на каменистую насыпь. Медленно, вороша за собой песчинки и мелкую гальку, покатился вниз, в расщелину.

Нелли проводила собственность тоскливым взглядом и еще ниже склонила голову. А Холмогорова как ни в чем не бывало велела:

– Продолжим, Таня.

Но прежде чем нажать на «play» и включиться в работу, Садовникова успела перехватить взгляд хозяйской секретарши. На Холмогорову та по-прежнему смотрела с обожанием. А вот Татьяну ее угольки-глаза просто испепеляли.

* * *

Из детей на кладбище были только Матвей да она. Ну и еще отпрыск могильщика Петюни, тоже Петя. Жиртрест, каких свет не видывал, – килограммов сто двадцать и ростом со здоровенного мужика. А самому всего двенадцать лет, в шестой класс ходит. Морда страшенная. Когда сторожу, Матвейкиному отцу, помогает ворота перед катафалками отпирать, народ всегда пугается. Тем более что Петюня-младший вдобавок вечно себе под нос бормочет разную хрень. Стишки. Причем из редких, древнегреческих. Овидий, Вергилий – фиг их разберет. Типа он образованный, хотя по делу и пары слов связать не может. Матвей с Мариной сколько раз пытались его в нормальную жизнь втянуть – на море там вместе, или по набережной пошариться, или цветы с могил потырить на продажу (те, у которых черенки не обрезаны), но Петюня только бычился. Они ему: «Пошли, тусанемся!» А он в ответ: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу...» С головой, короче, беда у него. Собственный папаня и тот именовал сыночка то дауном, то олигофреном.

Хотя Марина – особенно, когда Матвей не видел, – рядом с Петюней останавливалась. Не то чтобы ей его старинные стихи нравились, просто необычные люди всегда интересовали ее. А бугая Петьку еще и жаль было. Отец говорил, его в школе смертным боем бьют. Потому что он, хотя и здоровущий, а сдачи сроду не дает. Блаженный...

Но хоть и дурачок, а однажды посоветовал Марине мудро. Можно сказать, судьбу ее определил. Она тогда уже в восьмом классе училась и с нетерпением ждала, когда наконец закончится школа – учиться дальше, в девятом-десятом, не собиралась. Зачем компостировать мозги, если можно сразу после восьмого, допустим, в кулинарный? Или хоть в швейное? Пусть и не престижно – зато сама станет зарабатывать. Надо же с чего-то начинать.

А Петюня, когда она с ним однажды поздоровалась, вместо привычно непонятного бормотания вдруг выдал:

– Марина, ты знаешь, что ты – натуральная дура?

Обычная фраза, а все равно прозвучала в его устах как стихи. Девушка хихикнула:

– Это Вергилий так писал? Или Платон?

А Петюня горячо продолжил:

– У тебя ведь такие мозги! Такая память! It’s just stupid: to bury yourself at this cemetary.

И неожиданно велел:

– Повтори.

– It’s just stupid: to bury yourself at this cemetery, – послушно произнесла Марина. Слово в слово, хотя ни слова не поняла. Знала только, что язык – английский.

А Петя еще больше разгорячился:

– Да ты с такой памятью в любой институт пойти можешь! Хоть на кибернетику, хоть в иняз! Карьеру можешь сделать! Отличного мужа себе найти! А ты свою жизнь с этим дебилом гробишь!

На Маринкин взгляд, жизнь они с Матвеем совсем не гробили – просто весело проводили время. Пошляться, побазарить, побузить ведь куда веселей, чем горбатиться над учебниками. Но спорить с блаженным Марина, конечно, не стала. Хотя впервые задумалась: а вдруг из того, что она любой стих с первого раза запоминает, действительно может выйти какой-нибудь толк?

А Петюня от нее теперь не отставал. На следующий же день подкараулил, забубнил в ухо, опять не стихами, по-человечески:

– И как только у тебя по математике трояк? С твоей головой любую формулу запомнить вообще элементарно!

– Да ну и за каким фигом они мне нужны, те формулы... – пожала плечами Маринка.

А Петюня все о своем:

– Говорю же тебе: чтоб в институт поступить.

– Да не врубаюсь я, на фига мне институт?

– Тебе с точки зрения философии ответить, или лучше на твоем языке? – важно спросил Петюня.

Философию Маринка ненавидела и потому пробормотала:

– Давай на моем...

– Тогда объясняю на пальцах, – прокаркал Петюня. – Житейская мудрость гласит: после любого института люди работают легче, а получают больше, чем после швейного ПТУ.

– Ага... – фыркнула она. – Только сначала туда поступить надо, а потом пять лет на стипендию голодать.

– Будто студенты не подрабатывают, – усмехнулся убогий. – В инязе, например, с первого курса можно переводчиком устроиться. И платят – пять рублей в час.

– В час? – не поверила Марина.

– А за синхрон – семь пятьдесят, – уточнил он.

И снова Маринка задумалась. Их с Матвеем незамысловатая, бесшабашная жизнь показалась вдруг примитивной и пресной. Но ведь здесь, в N, все так живут: сначала нагуляются, потом ПТУ закончат, женятся, детей нарожают, затем, если удастся, можно купить кооператив, завести машину... С одной стороны, стабильно. А с другой – такая скукота!

– М-да, Петюня, – задумчиво произнесла она, – а ты, наверное, не такой уж и дурак...

* * *

Едва они въехали в Сочи, Холмогорова заявила:

– Все, конец работе. Я в городе все равно сосредоточиться не могу.

– Конечно, Марина Евгеньевна, – тут же пискнула Нелли. – Какая работа в этой клоаке!

И Таня – городской житель до мозга костей – сейчас была готова с обеими согласиться.

Сочи был ужасен. В машине, в прохладе кондиционера, жить, конечно, можно. Если лишь наблюдать через окошко, как пышет жаром город. Но только ступи на раскаленный асфальт – и, кажется, расплавишься вместе с ним. Даже знаменитые платаны с магнолиями не спасают – стоят себе уныло, свесили подсохшие ветки. И люди по тротуарам бредут еле-еле с постными, умученными лицами. Будто не отдыхать приехали, а отбывают нелегкую повинность. И на пляжах – некоторые из них расположены прямо вдоль автодороги – ни оживления, ни игр. Народ лежит вповалку или устало, грустным тюленем, плещется во взбаламученной воде.

Холмогорова довольно высокомерно произнесла, поглядывая на отдыхающих:

– И кому нужны такие отпуска?

Нелли возразила:

– Ничего, в сравнении с Якутском в самый раз. Хоть отогреются наконец.

– Между прочим, в Якутске летом еще жарче, чем здесь, – не удержалась от комментария Таня. – До плюс сорока пяти в тени.

– Ах, ну да, я забыла! Здесь же присутствует госпожа всезнайка! – Нелли склонила голову в насмешливом поклоне.

У Садовниковой на языке тут же завертелся ответный язвительный комментарий – по поводу Неллиных поэтических талантов. Но озвучивать его она не стала. Глупо устраивать перепалку на глазах всесильной начальницы.

Но Нелли не унималась. Состроила озабоченное лицо и произнесла:

– Впрочем, это отличительная черта рекламистов. Нахватаются всего обо всем, по верхам, – и демонстрируют якобы образованность. Не понимают, что на самом деле – несут непроходимую глупость.

«Сама ты коза!» – едва не вырвалось у Татьяны. Но она снова промолчала. Лишь вопросительно взглянула на Марину Евгеньевну – не захочет ли та вмешаться?

Но Холмогорова осаживать секретаршу не стала. Миролюбиво произнесла:

– Не обращайте, Таня, внимания. Наша графиня сегодня не в духе.

– А кто здесь графиня? – удивилась Садовникова.

– Она. Нелли Бориславская. Неужели еще не знаете?

– Не имела чести, – насмешливо произнесла Татьяна.

– Расскажи! – велела секретарше Холмогорова.

И та запальчиво произнесла:

– К вашему сведению, мой прапрадед, граф Бориславский, – культовая фигура для здешних краев. Он командовал дивизией во время русско-турецкой войны. Впоследствии принимал активное участие в освоении местных земель. В его честь, между прочим, поселок назван недалеко от Горячего Ключа.

– Вот как? Тогда извиняйте... – пробормотала Таня. Хотя ее так и подмывало сказать: графиням по статусу положено держать себя в руках.

«Мерседес» резко свернул с пыльного и шумного Курортного проспекта в проулок. Сразу будто в другом мире оказались. Никакого городского лоска – разбитая мостовая и сплошь одноэтажные дома.

«Улица Шипилиной», – прочитала Таня на табличке. И, чтобы сменить наконец тему разговора, пробормотала:

– Шипилина... Вроде знакомая фамилия...

Марина Евгеньевна усмехнулась:

– Ну еще бы!

Нелли же с готовностью кинулась объяснять:

– Так нашу знаменитость так увековечили. Ну, ту фотомодель, которую маньяк грохнул...

Холмогорова поморщилась – развязный тон подчиненной ей явно был неприятен. Пробормотала:

– Сбавь обороты, Нелли.

Графиня, однако, не унималась:

– Да меня бесит просто! Была улица с красивым именем: Вишневая. И звучало замечательно, и по сути верно – вон, во всех дворах вишневые деревья. А теперь вдруг стала улица Шипилиной. За что? За какие заслуги? Могу поспорить: те, кто тут живет, ее еще раз убить готовы. Ведь людям все документы пришлось менять! Штамп о прописке, всякие свидетельства о собственности, бумаги из БТИ...

– Нелли, – веско заговорила Холмогорова, – ты забываешь, что убийство Юли – трагедия для всего города. Ей всего восемнадцать лет было...

– Да хоть пять! – запальчиво выкрикнула секретарша. – Маньяку под нож подставиться – заслуга невеликая.

Тут уж и Садовникова не удержалась. Пробормотала:

– Да, графиня, вам бы на воды надо, нервишки лечить...

Та аж задохнулась:

– Сама ты дура!

– Все, Нелли, заткнись, – сурово велела Марина Евгеньевна.

А Таня виновато склонила голову: вот угораздило! Выбрала, называется, нейтральную тему для разговора...

«Мерседес» уже вырулил из проулков и теперь катил по довольно ухоженному проспекту. Не сравнить, конечно, с лоском главной улицы, и до моря явно не близко, но в целом достойно. Кажется, они подъезжали.

Таня издалека увидела огромную вывеску: «Оздоровительный комплекс „Юнона“. Пять звезд».

– Он что, правда сертифицирован на пять звездочек? – изумилась она.

Холмогорова хмыкнула:

– Почти.

И пояснила:

– Получить настоящую «пятерку», международную, стоит диких миллионов. И толку, главное, ноль. Только людей отпугивать – считается ведь, что в пяти звездах цены заоблачные.

– Но тогда, получается, вы... – Таня замялась, не решаясь говорить о недобросовестности такой реклама.

– Нет, – снова улыбнулась Холмогорова, – никакого обмана нет. Я лично с юристами консультировалась. Мы же не «гостиница пять звезд» написали. А оздоровительному комплексу можно самовольно хоть двадцать звездочек присвоить.

«Мерседес» въехал на парковку, смирно притормозил у блатного места. – самого ближнего к входу, но за шлагбаумом.

– А почему мы внутрь не въезжаем? – поинтересовалась Татьяна.

– Такой порядок, – пожала плечами Холмогорова. – Отдыхающие ведь прямо по дорожкам гуляют, поэтому въезд открывают только для экстренных служб. А продукты и прочее подвозят ночами. С двух до пяти утра.

По Таниному разумению, уж для хозяйки можно было сделать исключение. Тем более что термометр у входа показывал плюс тридцать три. И это в девять утра! А отдыхающих на дорожках вовсе и не видно.

Но Марина Евгеньевна уже вышла из автомобиля и зацокала каблуками по раскаленному асфальту, Тане с Нелли ничего другого не осталось, как брести за ней.

«Юнона» на первый взгляд походила на пансионат советских времен – правда, хороший, уровня четвертого управления. Дорожки идеально чистые, корпуса блещут свежей штукатуркой, аллея, что ведет к административному зданию, обрамлена пальмами. Но никакого европейского лоска – фонтаны не журчат, аниматоры не встречают.

Однако Холмогорова оглядывала свое владение с нескрываемой любовью. И на ходу бросала Татьяне:

– Вон там, левее, бассейн...

Садовникова глянула в указанном направлении.

Серый, мрачного вида корпус. На фасаде проступила влага.

– Наискосок – СПА-комплекс...

И опять: никакого сравнения с аналогичными заведениями где-нибудь на Мальдивах. Там это увитые цветами хижины, с видом на океан, а то и, для пущей романтики, без крыши. В «Юноне» же обычное в три этажа здание. Даже штор нет. Вот где, наверное, пекло!

– Вот здесь – столовая...

Тут уж от одного слова сразу тошнить начинает. И мгновенно в носу – запах ненавистной со школьных времен манной каши.

Таня, которая ожидала увидеть заведение, по меньшей мере, уровня особняка Холмогоровой, совсем скисла. Получается, ей придется писать панегирики обычному совковому санаторию... А ведь нет ничего хуже, чем восхвалять то, что тебе совсем не по душе. Проверено многократно – практически на всех рекламных заказах. Садовникова всегда тестировала тот товар, что продвигала: и йогурты, и пиво, и гели для душа, и кремы для лица... Что-то ей нравилось, что-то оставляло равнодушной. Но если крем вызывал, скажем, аллергию, а от творожка бурчало в животе, то от заказа она всеми правдами и неправдами старалась избавиться. И даже не потому, что грех впаривать доверчивым гражданам заведомое барахло. Просто реклама – искусство личное. И раз от души, вроде как от себя похвалить товар не можешь – значит, и удачной рекламы не получится.

Так и с «Юноной», санаторием якобы в пять звезд. Совок совком – а Холмогорова его, видно, своим удачным проектом считает...

Впрочем, когда вступили в прохладный холл административного корпуса, Танин скепсис несколько поутих. Все здесь дышало расслаблением и покоем: журчащий посередине просторного помещения фонтанчик, устланные мягкими коврами полы, массивные – от одного взгляда на них лень охватывала – кресла, многочисленные цветы в кашпо из бамбука... Девушки за стойкой администратора мгновенно вскочили, заулыбались, засуетились.

Холмогорова царственно ответила на их приветствия. И не без гордости сообщила Тане:

– Попали б вы сюда раньше, лет пять назад... Пара ветхих ковров; ни единого кондиционера – духотища адова; да еще и накурено. А какая у нас теперь еда...

Она щелкнула пальцами, гаркнула:

– Меню!

Девушка-администратор тут же вложила ей в руку отпечатанный на принтере листок.

– Вот, смотрите, Татьяна. Ужин: три, на выбор, салата, на горячее – рыба или мясо. И выпечка собственная.

«А на Мальдивах салатов минимум тридцать. И горячего – блюд десять. И десертов море», – вздохнула про себя Садовникова. Но спорить Таня, конечно, не стала. Сама виновата, что подрядилась заказную книгу писать. Придется хвалить, что есть...

И она спросила у хозяйки:

– Может быть, я сама по территории пройдусь? Мне так проще будет собственное мнение составить...

Только бы Холмогорова ей сопровождающего не навязала!

Но та лишь коротко велела угодливой администраторше:

– Выдайте ей форму практиканта. И план территории дайте. Работайте, Татьяна. А в час дня встречаемся здесь.

И бодрым шагом зашагала в сторону лестницы. Уже через минуту Таня натягивала на себя розовые брючки и той же расцветки блузу. «Впервые в жизни в униформу ряжусь», – подумала она. Но одежда была тщательно выстирана и отутюжена, да и ткань оказалась легкой – натуральный, неплохой выделки, лен. К тому же, едва переоделась и прицепила к лацкану бейдж с неопределенным словечком «Стажер», перед ней мгновенно растворились все двери. Свободно прошла и в спальный корпус, и в бассейн, и в тренажерный комплекс. Ходила, наблюдала, расспрашивала...

Отдыхающие особых восторгов по поводу «Юноны» не выказывали.

– В столовке не травят – уже хорошо! – жизнерадостно сообщил ей облаченный в необъятные шорты толстяк.

– Только из-за кондиционеров сюда приехала, – призналась томная, сильно за сорок, дама. – Они здесь японские, новые, а я, понимаете ли, жару совершенно не выношу...

– Кто здесь классный, так это массажисты! – поделились с Татьяной две разбитные девахи. – И Толик, и Валерик. Да и Костян тоже ничего. Му-жи-ки! А так мнут, что все косточки прямо в пыль разлетаются!

В общем, наш народ и самому скудному сервису рад.

«Ладно, Татьяна. Не суди строго! – оборвала саму себя Садовникова. – Главное, что людям нравится».

В голове у нее уже потихоньку складывался план очередной главы. Она ее стилизует под жизнерадостный репортаж советских времен: крепкий хозяйственник приходит в полностью убыточный, погибающий санаторий и неимоверным трудом, не щадя живота своего, превращает его в процветающее предприятие...

«Ну, загляну еще в столовку – и отдыхать, – решила Татьяна. – А может, рискнуть местного массажа отведать?»

Сверяясь с планом, она отправилась в санаторский общепит. Впрочем, его и без бумажки было легко найти – по запаху. Не столь тошнотному, как в школьной столовке, но все равно: аромат гречневой каши, печенки и еще чего-то кислого совсем не вдохновлял. Нет, конечно, она даже и пробовать еду не будет. Только выпьет чашку кофе, если нальют...

Садовникова бегло осмотрела обеденный зал с тщательно вытертыми, но все равно каким-то очень совковыми столиками, заглянула на кухню, где в страшной жаре суетились дородные поварихи – во вполне, впрочем, чистых одеждах. Затем выпила неплохого кофе в баре и отправилась на улицу побаловать себя сигареткой – во всех помещениях «Юноны» курить запрещалось.

В курилку отправилась служебную – на задах столовки. Скромно примостилась в уголке на лавочке, закурила. Задумалась. В голове уже вертелась первая фраза новой главы: «В жаркий июльский день люди за прохладу готовы отдать все, что угодно»...

И вдруг услышала девичий голос:

– Видела, толстуха опять по территории шлялась?

И ответ другой женщины:

– Да видела! И чего все ходит, вынюхивает, змеюка?

Таня мигом навострила уши. Про кого, интересно, столь нелицеприятно? Неужели про саму Холмогорову? А что – вполне себе толстуха. И змеюка. И ведь наверняка, раз приехала, обходит свои владения.

Разговор, между тем, продолжался. Первый голос произнес:

– И пляски эти ее – просто офигеть.

Собеседница откликнулась:

– Как не стыдно задницей вертеть? В ее-то годы, с такой фигурой...

«Ну, это уж вряд ли про Холмогорову, – усмехнулась про себя Татьяна. – Той явно не до танцев».

Садовникова закурила вторую сигарету и обратилась к девушкам, тоже одетым в униформу практиканток и тоже вышедшим покурить:

– Вы про кого?

– Да про кастеляншу нашу, – охотно откликнулась одна из них. – Странная она до невозможности!

– А что в ней странного? – деловито поинтересовалась Таня.

– Так ведь самой в гроб пора, а она все пляшет, – затараторила первая девица.

– И вообще дура, – пригвоздила вторая. И тут же радостно воскликнула: – Да ты сама посмотри!

И легонько мотнула головой вправо.

Таня осторожно обернулась. И увидела статную, величественную женщину. Та неспешно шагала по аллее. Выступала сущей павой – походка от бедра, голова царственно откинута. И девчонки-практикантки не соврали – на ходу действительно как бы пританцовывала: то одну руку взметнет, то другую. И попой виляла так лихо, что любая исполнительница танца живота отдыхает.

Таня фыркнула и миролюбиво сказала девчонкам:

– Ну и что такого? На многих курортах аниматоров даже заставляют постоянно пританцовывать. Отдыхающим нравится.

– Да уж, ей в аниматорах самое место! – парировала первая из девушек.

– У нее еще и кости трещат, – подхватила вторая. – Рукой вильнет – такой хруст стоит!

– Да ладно вам, – продолжила защищать странную тетку Татьяна, – пусть себе пляшет. Работает-то она хорошо?

Девушки наконец насторожились. Первая тревожно спросила:

– Слушай, а ты, собственно, кто?

– Я с Мариной Евгеньевной приехала, – не стала запираться Татьяна, – книгу про нее пишу. Она мне сказала «Юнону» осмотреть и свое мнение составить.

– Ой, ты тогда нас не выдавай! – засуетились девицы. – Ну, что мы тебе сказали...

– А что такого вы мне сказали? – удивилась Садовникова.

– Понимаешь, у нас в контракте записано: на рабочем месте никаких посторонних разговоров, – потупилась первая.

– Нет, сейчас побегу – и заложу, других дел у меня нет! – фыркнула Таня. И улыбнулась девчонкам: – Вы лучше скажите, отсюда до пляжа далеко?

– Не близко, – ответствовала первая.

А вторая быстро добавила:

– Но есть трансфер, маршрутка специальная. Каждый час туда-обратно народ возит. И бесплатно. Только вы так и напишите, что бесплатно и точно по расписанию...

Девчонки дружно затушили свои сигаретки и упорхнули обратно, в столовую. А Таня не спеша докурила и пошла искать пресловутый трансфер. Лучше любого массажа – съездить на пляж и искупаться.

Беркут

Он был молод, красив, богат, и никто не сомневался: Беркут забудет Юлю. Ведь даже в сентиментальном девятнадцатом веке безутешные поклонники рыдали на могилах своих возлюбленных лишь в романах. А в жизни – тосковали до сороковин и пускались на поиски новой дамы сердца.

Беркут к тому же даже Юлечкиным бойфрендом не считался. Так, одноклассник. Всего лишь один из поклонников. Давно бы мог утешиться. Тем более что рядом с ним постоянно красивые девахи вертятся. И бизнес у него специфический: сплошные переговоры в ресторанах да в ночных клубах, куда одному ходить неприлично, положено, чтобы длинноногая красотка сопровождала. Любая девчонка к нему бы прилепилась, только выбирай, и под венец бы с ним пошла, и просто вместе согласилась бы.

Даже родная мать не скрывала облегчения, что Юлии не стало. «Хоть женишься наконец на нормальной», – так и сказала.

Беркут и сам бы рад забыть. Влюбиться. Жениться... Он даже в один особо тоскливый день начал альбомы с Юлькиными фотками жечь. Но взглянул в свете пламени, в ее огромные навсегда оставшиеся молодыми глаза... и, обжигая руки, выхватил драгоценную книжицу из огня.

И на кладбище ходил, как дурак, чуть ли не каждую неделю. С цветами, с любимыми Юлечкиными розами. Сначала, конечно, банально страдал. Сидел на лавочке, курил, вспоминал Юлины взгляд и ее улыбку. Но довольно скоро острая боль притупилась. И теперь в юдоли скорби Беркут, наоборот, успокаивался. На кладбище – прохладном, с видом на море – хорошо думалось. И сколько раз получалось – шел вроде бы просто могилу навестить, а на обратном пути в голове вдруг само собой вспыхивало решение какой-нибудь проблемы (в бизнесе-то как без проблем!). Получалась зарядка для мозгов. Но людям не объяснишь, что он на кладбище просто размышлять ходит, вот и считали все, что Беркут до сих пор безутешен.

Сейчас, спустя годы, он, конечно, уже не страдал. Однако вычеркнуть Юлю из жизни никак не получалось. То на улице похожее лицо мелькнет... то в ночном клубе конкурс красоты, и он всех красоток с подиума невольно со своей несостоявшейся возлюбленной сравнивает... то «прикормленный» майор из УВД отрапортует: будто следствие в очередной, сотый уже раз вышло на след Юлиного убийцы.

И Юлиным родителям Беркут помогал – больше помочь им некому. Те, бедные, только и думали, как бы отомстить за смерть дочери, убийцу разыскать. Однако менты рыли-рыли носом землю, а в результате шиш. Куча версий и ни одного реального подозреваемого. Сначала дело приостановили, потом и вовсе закрыли... Никого гибель фотомодели Шипилиной больше не интересовала.

Юлины родители возмездия не дождались – умерли.

И только один Беркут продолжал приходить на ее могилу. И верил: когда-нибудь правда восторжествует.

Таня

На обратном пути Холмогорова была задумчива, молчалива. Сосредоточенно глядела в окошко, рта не раскрывала. Таня на рожон тоже не лезла, расслаблялась спокойненько на кожаном сиденье «Мерседеса». Захочет хозяйка начать работу – сама скажет.

Но уже и из Сочи выехали, и с шоссе на Красную Долину повернули, а шефиня все молчала. И только когда водитель выдвинулся в левый ряд и набрал приличную скорость, вдруг вскинулась:

– Три часа... а я не обедала.

– Можно остановиться в Красной Долине, – предложила Нелли. – Там, говорят, очень неплохой ресторан открылся. С живой форелью.

Но Холмогорова лишь равнодушно плечом повела, буркнула:

– Некогда.

Велела водителю:

– У ларька останови.

А когда тот затормозил, приказала:

– Сбегай, чипсов купи. Водички. «Сникерс» какой-нибудь. Ну и себе, что хочешь.

«Вот это миллионерша! – восхитилась Таня. И тут же спросила себя: – Или просто на публику работает, передо мной рисуется? Вот, мол, какая я простая да деловая: на ходу чипсы из ларька жую...»

Только, похоже, Холмогорова совсем не позировала – просто проголодалась. В мгновение уничтожила стограммовый пакетик чипсов, с завидным аппетитом стала жевать «Сникерс». А когда утолила первый голод, подмигнула Тане:

– Помнишь, когда в ларьках первые «Сникерсы» появились?

– Кажется, в начале девяностых, – наморщила лоб Садовникова.

– Чуть раньше, в восьмидесятые. Стоили они тогда бешеных денег. Я студенткой была со стипендией в сороковник и только облизывалась на них... Хотя с конфетами у меня проблем не было. Особенно на Пасху... – Марина Евгеньевна мечтательно улыбнулась. И велела Татьяне: – Включай диктофон.

* * *

Абсолютно все дети и даже иные взрослые искренне верят: души умерших спускаются на землю и навещают места своего упокоения. Ведь если приходишь на кладбище и кладешь на могилу конфетку, потом сладость обязательно исчезает. А кто ее утаскивает, если не душа? Вот народ и старался. Редкие жлобы откупались грошовыми карамельками. А нормальные люди – и «Мишек» на могилы клали, и «Белочек», и даже цельные шоколадки.

Ну а вечером, когда кладбище пустело, сладкий урожай собирали Маринка с Матвеем.

Маринкина мама по этому поводу страшно бесилась. Говорила, что грех у душ сладости отбирать. Или, еще смешней, пугала мертвецами, которые по ночам якобы из своих могил выходят. Но что грешного – собрать конфетки, которые все равно зальет дождем или растащат собаки? А насчет восставших трупаков вообще полное вранье. Матвеев папа, который кладбище уже двадцать лет сторожит, каких только историй ни рассказывал! Про то, например, как накануне чьих-нибудь похорон, когда могила уже вырыта, на кладбище преступники являются. Они закапывают своих жертвы еще ниже, а на следующий день поверх них официального покойника погребают. Все, концы в воду. И про разные драки рассказывал, и даже про клады. Но вот про то, чтоб мертвецы оживали, – никогда. На кладбище вообще любимая поговорка такая: труп – он и есть труп, а бояться живых надо. И еще: нужно высасывать с живых, со скорбящих, все, что можно. Конфетки с могил или там водка – это мелочь, забава для малолеток. А вот развести безутешных родственников на дорогущий памятник или уболтать, чтоб наняли за могилой присматривать за немалые деньги, – это высший пилотаж. А дядя Петя, отец Петюни безумного, еще дальше пошел. Иногда ночью, после дорогих похорон, могилу вскрывал и снимал с покойника золотые украшения, часы. Да и одеждой, если костюм хороший, тоже не брезговал.

«Ничего святого!» – ахала Маринкина мама. Что поделаешь: никак не могла она привыкнуть к местным нравам. И цветы бумажные ей плести не нравилось. Говорила, что противно безутешных родственников обманывать. Потому что стоили изготовленные ею цветочки немало, но раскисали от первого дождя...

А у Маринки жизнь, пусть и на кладбище, протекала весело, беззаботно. Ели они с мамой теперь сытно, спали – в сухости, безо всяких мокриц. Школа проходила на незаметные троечки. Развлечений-приключений, спасибо Матвею, всегда в избытке... Все просто, открыто, очевидно.

Кроме уродца Петьки.

Вроде бы: страшила. Отщепенец. И стихи его – на фиг ей не нужны. Только тянуло к нему Маринку. И тянуло куда сильней, чем к симпатичному весельчаку Матвею. Потому что с Матвеем только и можно, что поприкалываться да поржать. А ничего интересного он не знает. Петюня же, если что рассказывает, так завернет, что уши от напряжения аж шевелятся. И алгебру Маринке без труда объяснил, когда ей в году «пара» грозила. И английскому ее учит. Причем так хитро, что школьной училке и не снилось. Та за столько лет и смогла в нее вбить лишь «май нэйм из Марина». А с Петькой она буквально за пару месяцев болтать начала. Не очень, конечно, бойко, и периодически на родное наречие сбивается, но кладбищенский народ все равно у виска крутит. Типа, чего дурака валяете, русского языка, что ли, мало? Петюня, правда, утверждает, что он к Маринкиным успехам отношения не имеет, виной всему ее светлый ум да феноменальная память. Но без него-то она на английский с огромной колокольни плевала, а как тот взялся помогать – и в девятый класс пошла, и теперь действительно о вузе подумывает. И не о каком-нибудь, а блатном-разблатном Институте европейских языков в самой столице. Ну и подумаешь, что у нее частных преподов не будет, зато любое английское слово, хотя бы раз услышанное, в голове намертво оседает. Вот пока она в десятом классе учится, и надо вбить в башку весь словарь, хотя бы малый, и любой вступительный текст будет у нее в кармане...

– Зачем тебе этот бред? – недоумевал Матвей.

Сам он ни в какой девятый, конечно, не пошел. Поступил за разумную взятку учиться на автослесаря. Вечерами в сервисе подрабатывал. И грозился, что уже через пяток лет собственную машину купит.

– Охота тебе, Маринка, мозги сушить...

– Интересно же! – оправдывалась подруга.

– Да никогда тебе такое не было интересно! – возмущался приятель. – На машинках погонять – да, интересно. На рыбалку пойти – ты тоже всегда с удовольствием. А теперь книжки, бумажки... Всю башку тебе урод Петька засорил.

– Да тебе-то что? Урод, не урод... Что хочу – то и делаю! – злилась Маринка.

– Приложить бы его по морде, чтоб отвалил от тебя, – грозился Матвей.

А Марина насмешливо улыбалась:

– Да что его прикладывать? Его и так все, кому не лень, лупят.

И Матвей вроде бы соглашался. Обещал, что не тронет.

Но однажды – Марина тогда уже училась в десятом и вовсю готовилась к поступлению в Институт европейских языков – нескладный Петюня вдруг исчез. Навсегда.

Когда он с наступлением ночи не явился в свою сторожку на кладбище, никто даже не чухнулся. Петя часто загуливал (не в традиционном смысле, не с алкоголем) – он бродил по горам, размышлял о жизни.

Но когда уродец не явился и назавтра, и еще через день, заволновался даже равнодушный ко всему Петькин папаша. Сначала он вместе с другими мужиками искал сына по окрестным лесам-пляжам сам. А еще через пару дней скрепя сердце в ментуру пошел, заявление там оставил...

Только Петюню так и не нашли. Сколько лет уже минуло, а про него ни слуху ни духу. И могилы его нет. Жаль. Хоть он и страшный был на лицо, и дурачок, а человек светлый.

* * *

– Выключи диктофон, – велела Холмогорова.

Таня послушалась. А миллионерша неожиданно сказала водителю:

– Останови.

Едва «Мерседес» затормозил на обочине, последовал новый приказ:

– Глуши двигатель и выходи. И ты тоже, Нелли.

Оба беспрекословно повиновались. А Таня – теперь они с бизнесменшей были тет-а-тет – удивленно взглянула на хозяйку.

– Хотела тебе без свидетелей сказать, не для книжки, конечно, – медленно произнесла Холмогорова.

Таня напряглась.

А Марина Евгеньевна задумчиво продолжила:

– Меня уж сколько лет его исчезновение беспокоит. Дело-то серьезное! А я никаких мер так и не приняла... Теперь совесть мучает.

Она помолчала. Таня, в недоумении, тоже сидела тихо. Наконец Холмогорова снова заговорила:

– Сейчас уже поздно, наверное, что-то предпринимать. Но ведь так и не нашли Петюню. И могилы его не нашли.

Холмогорова взглянула на Таню. Явно ждала каких-то вопросов – но девушка молчала. И тогда хозяйка вновь заговорила сама:

– Вот я и думаю: не Матвей ли его на тот свет отправил. И похоронил где-то у нас в горах.

«О господи!» – пронеслось у Татьяны.

Миллионерша же тихо проговорила:

– Матвей еще в детстве к своей цели напролом шел. И сейчас идет.

– А какая у него тогда была цель? – осторожно спросила Садовникова.

– Ну как... – усмехнулась та. – Вырвать меня из-под Петюниного влияния любой ценой.

– Ради такого не убивают, – возразила девушка.

Холмогорова же только отмахнулась:

– Ох, Таня... Матвейка, он все может. На его совести уже душ двадцать, не меньше...

– Марина Евгеньевна, – тихо сказала Таня. – Зачем вы мне об этом говорите?

– Сама не знаю, – вздохнула та.

«Ну да, не знаешь ты!» – саркастически подумала Татьяна. И продолжила давить:

– Вы же не хотите, чтобы я ваши подозрения в книге высказала?

– Да нет, наверное... – неуверенно произнесла та. И пожаловалась: – Доказательств-то у меня никаких. Все так сложно...

«Ой, да хватит дурака валять! Сложно ей...» – усмехнулась про себя Татьяна. Насколько ей была известна технология пиара, подобным образом создаются намеренные утечки. Холмогорова явно хочет, чтобы она начала подозревать Матвея в убийстве. Зачем?

И Таня кротко произнесла вслух:

– Хорошо, Марина Евгеньевна, я буду иметь ваши подозрения в виду.

– Только никому ни слова! – строго велела Холмогорова.

«Ага, а сама, похоже, только и ждешь, чтобы я эту тему взялась разрабатывать, – не поверила Садовникова. – Не дождешься!» Матвей Максимович – совсем не дурак, чтобы убивать из ревности убогого Петюню. А если вдруг и правда убил – то уж она, Татьяна, точно никому об этом и словечка не вымолвит.

Но до чего странны отношения между олигархами! Вчера вместе ужинали, шутили, веселились. Похоже, что и сексом занимались... А сегодня Марина Евгеньевна своего друга в убийстве обвиняет. За его спиной. «Как бы мне самой не пропасть в этом логове», – мелькнула у Тани тревожная мысль.

А Холмогорова уже как ни в чем не бывало кнопками телефона щелкала. Набрала номер, приказала:

– Фаина, готовься обед подавать! Мы через час будем.

Положила трубку и весело сказала Тане:

– Мы ведь прорвемся, верно, Татьяна?

И Тане только и оставалось, что кисло кивнуть.

Глава 5

Таня

Фаина Марковна явилась в столовую между салатами и горячим.

– В чем дело? – зыркнула на экономку Холмогорова.

Та поджала губы:

– Срочная телеграмма. Для Татьяны Садовниковой. Только что привезли.

И вручила девушке заклеенный, да еще и с печатью, конверт.

Сердце противно трепыхнулось. Таня нервно разорвала бумагу, прочитала: «СКУЧАЮ СРОЧНО ПОЗВОНИ ПАПА».

На сердце отлегло. Молодец Валерочка. Явно намеренно первым словом написал «скучаю». Дал понять, что ничего серьезного. Хотя, раз просит срочно... Да и телеграммку отбил не из простых, не из тех, что на почте отправляют...

Таня с интересом разглядывала плотный конверт, роскошную бумагу, солидный лейбл экспресс-почты. Недешевое удовольствие. Впрочем, обычные телеграммы сюда, наверное, и не доставляют. Вряд ли в распоряжении почты есть внедорожники...

– Что-то случилось? – равнодушно поинтересовалась Марина Евгеньевна.

Татьяна изобразила крайнюю озабоченность:

– Отец просит позвонить. Срочно.

– Хорошо. После обеда вместе сходим в мой кабинет и позвоним, – кивнула Холмогорова, затем приказала Фаине: – Пусть подают горячее.

А Таня отодвинула тарелку с недоеденным салатом и задумалась. Спасибо, конечно, за слово «скучаю» – можно спокойно дождаться конца обеда и не нервничать – но вряд ли отчиму (Валерочке, Толстяку, любимому больше родного отца человеку) захотелось просто поболтать. Такие люди, как он, никогда не отбивают телеграммы от скуки.

И она тут же укорила себя: ведь была сегодня в городе, в большой жизни, где никаких проблем с сотовой связью. Когда оказалась на пляже, и на работу позвонила, и паре подружек, а ни отчиму, ни маме не удосужилась. Просто не хотелось на их заботливые вопросы отвечать. А Валерочка, бедняга, наверняка за свою супертелеграмму не меньше пятисот рублей из скудной пенсии отвалил.

«Вот и заводи после этого детей. Одно разорение», – сделала неожиданный вираж мысль, и Таня против воли улыбнулась.

– Ты чего веселишься? – Антон Шахов, сидевший рядом, интимно склонился к ее уху.

– Да так... – неопределенно, тоже шепотом ответила Таня. – Про отцов и детей подумала...

И тут же почувствовала: сейчас ее испепелят.

Зря Антон шепчет. И руку на ее плечо тоже положил зря. Потому что два глаза-уголька сидящей напротив Нелли сверлили, прожигали, уничтожали. «Да не нужен мне твой Антон!» – едва не вырвалось у Татьяны. Впрочем, оправдываться перед Нелли бесполезно. Они уже все равно враги. Особенно после сегодняшнего инцидента, когда Холмогорова при Садовниковой жестко говорила с секретаршей.

– А кто у тебя отец? – не отставал Антон.

И по-прежнему, дурачок, говорит не в голос, а шепчет. Уже и Марина Евгеньевна недовольно морщится.

– Полковник СВР, – ответила Таня в полный голос. – Ты разве не знаешь? Сам же говорил, что меня проверяли.

– Ну, ведь не я лично проверял, – слегка стушевался Шахов.

И умолк. Зато Нелли, змея подколодная, вроде бы себе под нос, но вполне слышно буркнула:

– А-а, вся семья сексотов...

Таня промолчала. Что, право, за мелкие, недостойные, комариные укусы... Как бы эта особа еще каблуки у ее туфель не подпилила. Или кнопок ей в постель не насовала.

Да уж, жизнь в роскошном особняке оказалась вовсе не такой легкой и беззаботной, как представлялась ей среди московской суеты и пробок. Может, в Красной Долине себе жилье подыскать? Ну и пусть что аренду платить, а сюда, на работу, добираться на внедорожнике, зато сама по себе и со змеюкой за одним столом сидеть не придется. Хотя Марина Евгеньевна наверняка воспротивится. Она ж часто сама не знает, в какое время ей Татьяна понадобится. Да и кайфа – еще на одну прислужницу покрикивать – себя лишать не захочет. Вон как царственно заявила:

– Татьяна, пошли. Позвонишь – и за дело возьмемся. У меня есть минут сорок.

И, не оглядываясь, двинула к кабинету. Похоже, собирается присутствовать при разговоре. Плохо.

Набрав номер отчима, Таня обменялась с толстяком приветствиями и сразу предупредила:

– Вот как только Марина Евгеньевна смогла – сразу звоню.

Отчим понял:

– Она нас слушает?

– Да.

– Тогда постарайся на то, что я тебе скажу, никак не реагировать. Впрочем, телефонные разговоры наверняка тоже пишутся... – задумчиво произнес полковник.

– Возможно, – согласилась падчерица.

– Ладно, ничего не поделаешь. Слушай внимательно, – строго велел отчим. – Я по своим каналам пробил твою заказчицу...

Таня напряглась. Мембрана у спутникового телефона сильная – вдруг Холмогорова разберет, что Валерий говорит? Но та стояла в стороне, у окна. Всем своим видом выражала нетерпение и, кажется, к разговору не прислушивалась.

– Она, похоже, чиста. Ну, насколько могут быть чисты деляги ее полета.

Таня против воли улыбнулась: отчим в своем репертуаре. Не чинится. Интеллигентного слова «бизнесмен» от него не дождешься.

– Но. Два года назад в ее особняке произошел несчастный случай, который очень сильно смахивает на убийство.

Садовникова едва удержалась, чтоб не ахнуть. Но лишь крепче вцепилась в трубку.

– Погибла горничная. Кира Буренко, украинка, двадцати четырех лет. Два удара тупым тяжелым предметом по голове. Но хозяева утверждали, будто девушка сама неловко упала, ударилась о камин. Скажи что-нибудь, не молчи.

– Молодец, Валерочка... – автоматически пробормотала Татьяна.

– Помимо смертельной травмы, на ее теле обнаружены следы побоев. Давних. Уже поджившие синяки, кровоподтеки, гематомы.

– А... – Татьяна хотела было задать вопрос, возникший после этого сообщения, и еле успела захлопнуть рот, чтобы не выговорить совсем не уместное в разговоре с любящим родственником слово «изнасилование».

Но полковник догадался, что именно она хотела спросить. Произнес:

– Нет, изнасилована она не была. Слушай дальше. В Красной Долине по факту ее гибели, разумеется, завели уголовное дело. На место выезжала опергруппа, проводились следственные действия. Однако так и остановились на первоначальной версии: несчастный случай. И более того – в официальных архивах упоминание о деле вовсе отсутствует.

– То есть как? – не удержалась Татьяна от восклицания.

– Очень просто. Отправь я обычным порядком запрос в милицию – мне бы ответили, что ничего подобного не случалось. Думаю, твоя хозяйка обо всем позаботилась. В общем, Татьяна, – без перехода закончил отчим, – вернуться в Москву я тебя не прошу, потому что ты все равно не послушаешься, но, пожалуйста, будь крайне осторожной. Скажи что-нибудь.

Вовремя попросил, потому что Холмогорова уже поглядывала на Татьяну подозрительно – чего, мол, только слушаешь, а сама разговоров не ведешь?

И девушка беспечно защебетала о погоде, море, солнце и двадцатиметровом бассейне, прилегающем к особняку. А когда поток ее красноречия иссяк, Валерий Петрович продолжил рассказ о своих изысканиях:

– Мне удалось выяснить вот что. На момент гибели горничной в особняке присутствовали сама Холмогорова, ее муж, ее сын, ее заместитель, которого зовут Антон Шахов, секретарша Нелли Бориславская и экономка – Фаина Карякина.

«Все те же лица», – мелькнуло у Тани.

– Присутствовала и прислуга – трое горничных, кухарка, садовник и водитель. Но их Холмогорова вскоре после инцидента уволила.

«Или сами ушли, – подумала Садовникова. – Не захотели жить в доме, где человек погиб».

Но отчим снова будто бы прочел ее мысли:

– Подчеркиваю: она их именно уволила. Каждому выплатила по семь окладов с единственным условием: немедленно уехать и никогда больше не появляться ни в Сочи, ни тем более в Красной Долине. Возражать никто не стал. Они все приезжие – молдаване, украинцы – и приказ Холмогоровой исполнили беспрекословно.

– Интересные делишки... – пробормотала Таня и тут же поймала настороженный взгляд Марины Евгеньевны, а потому быстренько добавила: – У вас там, в Москве. А я здесь, знаешь, как отдыхаю от пробок, от вечной столичной суеты!

Холмогорова выразительно постучала по циферблату наручных часов – простецкого, без особых наворотов, «Лонжина», – и Таня торопливо произнесла:

– Ну все, Валерочка. Спасибо, что позвонил. Мне идти надо...

– Иди, – вздохнул отчим. – Только обдумай, что я тебе рассказал. И еще. Комендантский час – в полночь отбой и до шести утра из своих комнат ни шагу – Холмогорова ввела всего два года назад. А точнее – через месяц после смерти горничной.

– Откуда ты знаешь? – вырвалось у Татьяны.

– На некоторые вопросы я тебе ответить, к сожалению, не могу, – посуровел полковник. И попросил: – Береги себя, Танюшка.

В трубке запели короткие гудки.

А Марина Евгеньевна ворчливо произнесла:

– Ну ты болтушка! Диктофон у тебя с собой? Давай начинать.

* * *

Мама решила не ждать, пока решится вопрос с институтом.

Едва Марина отгуляла выпускной бал в школе и взяла билет на Москву, родительница тут же огорошила: сообщила, что немедленно покидает городок N. Она даже контейнер заказывать не стала – решила оставить нехитрую нажитую меблишку в кладбищенской сторожке.

– Да чего ты, мам, спешишь? – возмущалась Маринка. – Зачем прямо сейчас-то уезжать? Я наверняка через неделю вернусь – завалю первый же экзамен. И куда мне деваться?!

Но мама была непоколебима:

– Вот и приедешь в поселок. Домой.

– Да что там делать? Здесь хотя бы море! И тепло! – уговаривала Марина. А про себя добавила: «И Матвей. И тусовки».

– Нет, доча, и не проси, – покачала головой мама. И жалобно добавила: – Ты вот в Москву уедешь, а я как? Да я тут без тебя ни ночи не выдержу! Со страха помру!..

Что поделаешь – так и не привыкла к соседям-покойникам...

«Значит, придется поступать», – стиснула зубы Марина.

Потому что жизнь вместе с мамой в поселке абсолютно исключалась. Две тысячи душ населения и развлечений никаких – она с тоски там сдохнет в первый же месяц! А возвращаться на кладбище и жить одной тоже совсем не хотелось. Хотя никогда и не верила Маринка в оживших мертвецов, а все равно понимала: без мамы ей будет страшновато. Матвей, правда, давно намекает, мол, пора им объединиться (не замуж зовет, а просто так), но... Нужен ли он ей? Красив, конечно, и весел, и денежки уже кое-какие на своем сервисе начал зарабатывать... Однако только раз заберешься под его крылышко, потом ведь не отпустит, Маринка нюхом чуяла. И тем же звериным чутьем понимала, что в мире полно других, еще более красивых, веселых и богатых мужчин.

«Передо мной весь мир, а я с Матвеем останусь? В каком-то жалком городишке N? Нет, фигу! Нужно столицу покорять!»

...Впрочем, едва вышла с вокзала в громадной, исходящей жаром, Москве, едва увидела сияющие витрины, забитые машинами улицы, шикарно одетых прохожих – уверенности в своих силах у нее существенно поубавилось. А уж когда явилась на респектабельную Пречистенку, где располагался Институт европейских языков, – и вовсе скисла. Ни фига себе здесь абитуриенты: каждый второй на собственном автомобиле подваливает! А уж одеты – все до единого! – только в фирменные шмотки. И держатся так, что не подступишься.

Красотка-третьекурсница, принимавшая у Марины документы, оглядела ее простецкие брючки, сшитые мамой, и презрительно сморщила носик:

– И откуда же вы, милочка, прибыли?

«Милочка»... Подумать только! Девочка ведь всего на пару лет старше!

Марина невежливо ткнула в свое заявление:

– Там все написано. Из города N.

– Ах, из хорода N... – спародировала ее южный акцент столичная штучка. И выстрелила в Маринку английской фразой.

Та опешила. Не из-за английского, естественно, а потому, что ни слова из ее фразы не поняла. Как три года назад, когда неизвестно где сгинувший Петюня попросил повторить первое в ее жизни предложение на иностранном языке.

Сотрудница приемной комиссии насмешливо глянула и хмыкнула:

– Что ж, желаю вам на экзаменах большой удачи!

И небрежно швырнула Маринкино заявление в стопку других. Их там, заметила девушка, скопилось уже не меньше сотни. И это только за один день!

– Слушай, а ты не можешь повторить то, что по-английски сказала? – попросила Маринка. – Только чуть помедленнее.

– Думаешь, поможет? – снова фыркнула та.

Но смилостивилась. Повторила. И на сей раз Марина разобрала – сотрудница приемной комиссии всего лишь поинтересовалась, нравится ли ей погода в нынешнем июле.

– I’d rather like it... – пробормотала абитуриентка Холмогорова.

А столичная штучка закатилась веселым смехом:

– Отлично, со второго раза дошло! – И со знанием дела добавила: – Только на экзаменах – такой самолет не полетит, сразу вынесут! Да и акцент у тебя, я скажу...

Девушка вдруг задумалась, потянулась за ее документами:

– Может, лучше в педик попробуешь?

– Куда?! – изумилась Маринка.

– Да ты, что ли, совсем девственница? – хихикнула собеседница. – В педагогический. Там тоже факультет иностранных языков есть.

– В школе преподавать? Не хочу, – отрезала абитуриентка.

– И с чего бы столько крутизны? – холодно вопросила институтская дива. – К нам все равно не поступишь. – А затем, понизив голос, добавила: – Даже если б и язык лучше знала – кому ты здесь нужна, из своего N?

Девушка повернулась к Марине спиной, а та – упрямо подумала: «Не дождешься, мымра!»

Из помещения, где работала приемная комиссия, она вышла с гордо поднятыми плечами. Но едва оказалась в уютном институтском дворике, тут же сникла. Печально закурила свои крутые для городка N, но смешные в столице болгарские «Родопи». Взглянула на венчающий входную дверь стенд: уже сегодня, за десять дней до начала вступительных экзаменов, конкурс составлял семь человек на место. Что же ей делать?!

...К одиноко стоящей девушке подскочил проворный, чуть старше ее, молодой человек. Деловито поинтересовался:

– Абитура?

– Абитура, – вздохнула она.

– Преподы не нужны? Отсюда, с иняза...

– И почем? – заинтересовалась Марина.

Юноша ответил.

– Ох, ни фига себе! – выдохнула она.

Калькулятор, который благодаря Петюне она обнаружила в своей голове, послушно выдал: всех ее сбережений, с коими явилась в столицу, хватит ровно на четыре академических часа. А ведь еще надо где-то кости кинуть – общежитие абитуриентам престижный Институт европейских языков не предоставлял...

– Ясно. Ты у нас рабочий класс, – деловито резюмировал молодой человек. И отошел.

– Подожди! – кинулась следом Марина.

– Что еще? Скидок для малообеспеченных у меня нет, – насупился парень.

– А нельзя у тебя... – лихорадочно соображала она, – просто кассеты купить?

– Какие еще кассеты?

– Ну, с уроками английского. Только чтоб обязательно носители языка говорили.

– О, нэйтив-спикеры – это страшный дефицит, – со знанием дела произнес тот. – А Бонк не нужен?

– На хрена мне твой Бонк? – возмутилась Маринка. – Училась уже по нему. И теперь меня не понимает никто!

Парень усмехнулся:

– Ну, ладно, попробую достать. Но сама понимаешь: дешево не получится.

– За любые деньги! – безрассудно отозвалась Маринка.

А про себя прикидывала: словарный запас у нее есть, грамматику она знает. Если в течение десяти дней слушать кассеты и днем и ночью да повторять все фразы за диктором, ее акцент должен исправиться...

Деловитый юноша смотрел насмешливо:

– Хочешь честно? Зря деньги выбросишь. Все равно тебе сюда не поступить.

Опять двадцать пять! И Марина покорно спросила:

– Почему?

– Понтово тут слишком. Некоторые детишки по пять лет в Англии с родаками-дипломатами живут, и то их на устном срезают – если заплатили мало. А ты за десять дней собралась произношение поставить? И за экзамены наверняка башлять нечем. Ну ты даешь...

Маринка вдруг разозлилась. Да что они, сговорились все – ее опускать?! И она выпалила, зловеще оскаливаясь:

– Значит, плохо детишки учились. Там, в Англии. Я, между прочим, весь англо-русский словарь наизусть знаю! Хоть и жила не в Лондоне, а здесь, в ЭсЭсЭсЭр. Да еще и при кладбище.

– Да, на кладбище народ работает богатый, – спокойно согласился юноша. – Значит, тем более знать должна, какая здесь такса. Ты в приемную комиссию ключи от машины – а они тебе студенческий билет. И кассеты с нэйтив-спикерами здесь совершенно ни при чем.

– А я все равно поступлю! Безо всякой машины! – упрямо отрезала Маринка.

Но молодого коммерсанта разговор уже явно утомил.

– Надейся, конечно, раз дура, – буркнул он. И перешел к делу: – Кассеты тебе в сотку обойдутся. Если устраивает, то вечером сюда приходи, к семи. Принесу.

Таня

Татьяна сама себе удивлялась. Смешно сказать: она, будто последняя стажерка, работой увлеклась! Слушает Холмогорову, делает в блокноте заметки, на ходу прикидывает, как лучше рассказ Марины Евгеньевны подать. Харизматичная тетка! Стерва, деспот, но до чего обаятельная! И рассказывает как-то хитро – сразу ей сочувствовать начинаешь. Вполне возможно, что у книги воспоминаний будут неплохие продажи...

Таня даже расстроилась, когда пришлось прерваться и выключить диктофон, – в дверь кабинета постучали. Холмогорова, которой, видно, тоже не хотелось останавливать собственный поток красноречия, недовольно спросила:

– Кто там еще?

Дверь аккуратно отворилась, и на пороге показалась Фаина. Почему-то вся в черном, хотя обычно в белоснежной униформе расхаживает.

– Марина Евгеньевна! – с укором произнесла она.

– Чего тебе? – буркнула миллионерша.

– Вы забыли! – закручинилась экономка.

– Ах, ну да... – слегка стушевалась хозяйка.

И поднялась с дивана. Лицо выглядело раздосадованным – уходить она явно не хотела. Однако приказывать экономке, чтобы та пришла попозже, Марина Евгеньевна не стала. С чего бы такая покорность? Опять загадки...

– Я свободна? – кротко поинтересовалась Татьяна.

Холмогорова метнула на нее быстрый взгляд и вдруг рыкнула:

– Нет. Пойдешь с нами.

– Ма-арина Евгеньевна! – выдохнула экономка. – Зачем она нам?

– Да брось, – дернула плечом миллионерша, – ничего страшного.

– Но я против, чтобы она шла! Это наше личное дело! – продолжала упорствовать та. – Только ваше – и мое.

– Ерунда. Ей тоже будет полезно, – кивнула на Татьяну Холмогорова. И безапелляционным тоном добавила: – Я так хочу.

Спорить далее Фаина не стала. Проворчала под нос:

– Что ж, воля ваша. Но за результат я тогда не отвечаю.

– Не трясись. Все получится, – подбодрила хозяйка.

И обе деловитой походкой двинули прочь из кабинета. Таня, заинтригованная, поспешила за ними.

Женщины молча поднялись на третий этаж. Проследовали до стеклянной двери, ведущей на крышу. По узенькой лестнице взобрались наверх, в солярий. Но не остановились и там – Марина Евгеньевна стремительно пересекла просторное светлое помещение и распахнула еще одну дверь. Гостеприимно пригласила:

– Прошу!

Таня изумленно вступила в крошечную пыльную комнатуху. Какая-то каморка – площадью метров в шесть квадратных и без единого окошка. Да еще, по контрасту с роскошным особняком все здесь было какое-то... ободранное – небрежно поклеенные обои в мещанский цветочек местами вздулись, а кое-где и вовсе свисают клочьями, стол, перегородивший почти всю комнату, колченогий. И даже электричества нет – только ржавый подсвечник с наполовину оплывшей свечой.

Стульев в каморке оказалось всего два. Пока Фаина чиркала спичкой и зажигала свечу, Холмогорова приказала Тане:

– Стань вон туда, в угол. И не мешай.

Ничего себе хамство! Садовникова, наивная, полагала, что второе сидячее место ей предложат, но у экономки статус, получается, выше. Да еще Фаина, коза старая, держится здесь с таким достоинством... Похоже, пыльная комнатушка – исключительно ее территория.

Домоправительница разместилась на одном из стульев – причем выбрала более удобный, с мягким седалищем! – и выложила на стол колоду карт.

«Неужели гадать будут?!» – изумленно взглянула на Холмогорову Татьяна. Но та ее будто и не замечала. Сидела вся какая-то отрешенная, голову откинула назад, глаза полуприкрыты... А Фаина, между тем, перемешала колоду и начала раскладывать карты. Те, заметила Таня, были самые обычные, каким в «дурака» играют, от шестерки до туза. Но только ничего похожего на стандартное гадание, когда в центр кладут даму или короля, а вокруг порциями выкладывают «что на сердце» и «что будет». Экономка же просто помещала карты в рядок, одну за одной. Внимательно их рассматривала. Качала головой и молчала. А Марина Евгеньевна смотрела на нее со все нарастающим напряжением.

«Теперь верю, что она и меня по гороскопу выбирала, – насмешливо подумала Садовникова. – Безумная баба!»

И вдруг услышала голос экономки:

– Напротив. Безумен тот, кто не признает очевидного.

Таня вздрогнула. Фаина, что ли, мысли читать умеет? И быстро произнесла про себя: «Квадратный корень из 169 равен тринадцати». А эту мысль, интересно, экономка прочтет?..

Но та снова углубилась в карты. Разложила все. Пару минут поизучала. И наконец начала вещать:

– Ничего особо страшного я сегодня не вижу. Обычные недоброжелатели, неприятный разговор по ранней дорожке, пустые хлопоты днем. И опять пиковый король со своим интересом. Неравнодушен он к вам, только стесняется подойти...

– Ну, это, наверное, Сашка Пыльцов! – дернула плечом Холмогорова.

Таня еле удержалась, чтобы не фыркнуть. Когда они в школе с девчонками гаданием баловались, и то интересней придумывали. А Холмогорова, наивная, глаз с экономки не сводит и даже сережку нервно покручивает. Ну и чудеса!

– Единственное, что... – задумчиво продолжила Фаина. – Вот эта фигурка меня несколько беспокоит...

Она продемонстрировала Марине Евгеньевне пиковую даму.

«Да, пиковая дама означает тайное недоброжелательство...» – снова усмехнулась (конечно, про себя) Татьяна.

– А кто она? – нервно поинтересовалась Холмогорова.

Похоже, хозяйка не прикидывалась – действительно волновалась.

– Она из прошлого, очень давнего, – тихо заговорила экономка. – Вы сейчас не ведете с ней никаких дел. И не общаетесь, потому что эта женщина вам абсолютно не ровня. Но почему же она совсем рядом?

Экономка задумалась.

– Что значит «рядом»? – поторопила миллионерша.

– Вы с ней видитесь, – пробормотала Фаина. – Достаточно часто. Здороваетесь. И не подозреваете, что на душе у нее – чернота. Она затевает... – экономка продемонстрировала сразу две карты пиковой масти, девятку и туза, – что-то очень нехорошее... И если не помешать ей, случится катастрофа.

«Сто процентов, та недоброжелательница – Нелли. Пишет, наверное, втихаря свою собственную антибиографию нашей хозяйки. И назовет ее «Целлюлит госпожи Холмогоровой», – весело подумала Татьяна и не удержалась от усмешки.

А Фаина вдруг метнула на нее острый взгляд и будто выплюнула:

– И ваша гостья, кстати, с этой дамой пик знакома.

Таня едва не поперхнулась. А Холмогорова немедленно обернулась к ней:

– Кто она? Говори.

– Кого вы имеете в виду? – усмехнулась Таня.

– Ее! – Марина Евгеньевна схватила черную карту, продемонстрировала девушке.

Обычная дама пик из дешевой колоды, с невероятной прической и пустыми глазами. Они что, это все серьезно?

– Ну, она такая вся стр-рашная... На душе у нее черно... а сидит она в темной-темной комнате... – снова улыбнулась Садовникова. И предположила: – Может, в подвале?

Ситуация ее забавляла.

А Холмогорова грозно сдвинула брови и безо всякого интеллигентного «вы» пригрозила:

– Зря ты упрямишься.

– Послушайте! – возмутилась Татьяна. – У нас здесь что, средние века? Допрос в подвалах святой инквизиции?

– Я просто думала, ты на моей стороне играешь, – холодно пожала плечами Марина Евгеньевна и отвернулась.

– Да не знаю я никакой дамы пик! – уже совершенно искренне взмолилась Татьяна.

А Холмогорова предположила:

– Может, это одна из горничных? Та, новенькая? Чернявая такая?

Фаина еще раз осмотрела разбросанные по столу карты и серьезно сказала:

– Нет. Она не здесь, не в доме. Но то, что она на вас работает, – наверняка.

Тут уж и Холмогорова начала злиться. Буркнула:

– Ну, на меня, допустим, пять тысяч человек работает...

А экономка обиженно поджала губы:

– Простите уж великодушно. Ее паспортные данные я предоставить не могу.

– Ладно, не заводись, – проворчала Холмогорова. – Спасибо и на том.

Встала из-за стола. Словно собачонке, велела Татьяне:

– Пошли.

Но отправилась не вниз, не на жилые этажи, а в солярий. Это было огромное пронизанное солнечными лучами помещение. Вдоль стеклянных стен весело топорщили ветви ухоженные пальмочки, а на обычной стене развешано множество фотографий. На всех – исключительно Марина Евгеньевна. На горных лыжах... За рулем «Ламборджини»... За штурвалом яхты... Или под ручку, в обнимку, просто рядом с известными людьми. Таня многих из них узнала: вот губернатор края... а тут скандально известный депутат Госдумы... а вон артист Пыльцов нежно поддерживает Холмогорову за талию.

«Прям домовая церковь, – раздраженно подумала Таня. – А вместо икон – любимая хозяйка».

Холмогорова деловито прошла к окну и рухнула в мягкое, разлапистое кресло. Кресло оказалось в помещении единственным.

Тане разместилась на неудобным стульчике и подумала: «А если они сюда с мужем приходят? Холмогорова, получается, в кресле, а он сидит у ее ног?!» Хотя, наверное, они вместе никуда и не ходят. Игорь Феоктистович вообще зашуганный, из своей комнаты почти не выползает. Таня в особняке уже третий день, а встречала его от силы раза три – за общим столом. И то он почти всегда молчал, виновато клонил головенку. Непонятная семейка...

И тут Холмогорова, очень в тему, спросила – осторожно так, вкрадчиво:

– Вам, наверное, в моей жизни многое кажется странным?

Ломаться Таня не стала. Кивнула:

– Многое.

– Гадание, например... – подсказала Марина Евгеньевна.

– В том числе и гадание, – пожала плечами Таня. – Никогда бы не подумала, что такая женщина, как вы, может верить в чертовщину.

– А я по магическим салонам и не хожу, – в свою очередь пожала плечами Холмогорова. – Но у Фаины Марковны действительно дар. Она меня уже десятки раз вытягивала из самых серьезных ситуаций.

– То даму пик увидит, то трефового туза? – усмехнулась Таня.

Марина Евгеньевна проигнорировала насмешку, задумчиво произнесла:

– Сейчас подумаю, о чем рассказать можно, для книги... Диктофон у вас с собой?

– Диктофон-то с собой, – кивнула Татьяна, – но вы уверены, что в автобиографии стоит писать о гаданиях?

– А почему бы нет? – вновь пожала плечами Холмогорова. – Это моя жизнь.

– Читатели могут не понять, – осторожно заметила Садовникова.

– А по-моему, наоборот, поймут, – отрезала миллионерша. – За свою меня примут. Не знаете, что ли: у нас в стране к гадалкам каждый второй ходит.

– Воля ваша... – пробормотала Татьяна.

И вдруг Холмогорова просияла:

– Вот что расскажу! Как я «Песочного дракона» покупала! Это мой ресторан в двадцати километрах от Сочи... Местечко – залюбуешься! Расположен в лесу, и прямо на территории водопад красивейший. Вокруг него столики, а между ними каналы, как в Венеции, в них – стерлядь с форелью. И трасса Москва – Сочи совсем рядом. Я давно к тому ресторану присматривалась. Владел им Резо, местный королек. И вся его родня многочисленная там работала – кто официантами, кто поварами. – Холмогорова хмыкнула. – Сациви, конечно, готовили изумительное, но сервис никуда не годился. Да и клиенты в основном джигиты. Кумы да сваты. И всех, по их горским законам, бесплатно накормить надо. А обычные люди в «Дракон» не ходили: сама понимаешь, восточная музыка, всякая там лезгинка – на любителя... Резо надоело постоянно работать в убыток, и надумал он ресторан продавать. А я – тут как тут – предложила ему нормальные деньги. Поторговались, вроде обо всем договорились, готовим бумаги, я уже дизайнерам аванс проплатила, и вдруг Резо заявляет: деньги давай наличными. Мол, ему так удобней. Каменный век!

– А большая была сумма? – заинтересовалась Татьяна.

– Да не помню уже. Пара миллионов, кажется... – небрежно обронила Холмогорова. И продолжила: – Ну, наличными, значит, наличными. Озадачила я свой банк, собрали они мне чемодан «зеленых», и тут Фаина мне говорит: «Не вези ему эти деньги!» Я, ясное дело, в шоке: «То есть как – не везти? Мы ведь уже договорились!» А она все свое: «Чернота у него на душе. Не состоится сделка». Ну, я на одни ее слова полагаться, конечно, не стала, однако Аркадия Васильевича, моего зама по безопасности, озадачила. Стал он по своим каналам выяснять – и действительно оказалось: в моем банке кто-то из многочисленных кумов Резо работает. Вот и задумали они комбинацию: инкассаторов с моими миллионами по пути в «Дракон» перехватить. Все разом захотели: и деньги хапнуть, и ресторан за собой оставить. Понимали: потеряй я эти деньги, других двух свободных миллионов не найду... Ну, а я ведь тоже не лыком шита! – Холмогорова надменно улыбнулась. – Чемоданчик в назначенный день отправила, только вместо инкассаторов его ребята из УБОПа сопровождали. В общем, нападавших из клана Резо положили – двоих пристрелили, остальных закрыли. Ресторан моим стал. Даже дешевле получилось. Резо, когда узнал, что двоим его племянникам пожизненное грозит, куда сговорчивее стал. А ты говоришь: чертовщина...

– Все равно я в магию не верю. Не могут карты ни о чем предупреждать! У любого волшебства есть рациональное объяснение, – твердо произнесла Татьяна. Лукаво улыбнулась: – Может, ваша Фаина – тоже из клана Резо? Но решила на вашу сторону перейти?

– Нет, на грузинку она не тянет. И фамилия у нее – Карякина, – хмыкнула в ответ Марина Евгеньевна. – К тому же история с «Драконом» – просто случай. Один из многих. Фаина ведь меня и от других бед спасала. Говорю тебе: дар у нее. Бесценный дар.

– Ну, не знаю... – задумчиво протянула Татьяна.

– А тебе и не надо знать, – посуровела Марина Евгеньевна. И припечатала: – Твое дело – выполнять мою волю. Я хочу, чтоб ты Фаину в моей книге поблагодарила. За все. Ясно?

– Ясно, – потупила взор Садовникова.

Проклятые миллионеры! Строят, строят из себя своих в доску да сладеньких, но попробуй им поперек слово сказать...

Холмогорова вперила в Таню взгляд холодных глаз:

– Еще вопросы будут?

Вопросов у Татьяны накопилось с десяток. Только ни один не задашь. Глупо спрашивать: чем вам, Марина Евгеньевна, муж не угодил? Или: давно ли вы спите с Матвеем Максимовичем? А можно поинтересоваться насчет несчастного случая в особняке: скажите, Марина Евгеньевна, кто из вас убил ту несчастную горничную? Ваш супруг? Сын? Заместитель? Экономка? Секретарша? Или – вы сами? А что, на Салтычиху вполне тянете...

Но хозяйка все равно ведь правды не скажет – только разозлится. Потому девушка задала самый из своих вопросов невинный:

– Скажите, Марина Евгеньевна, почему ваш сын никогда к общему столу не выходит?

– Потому что он не может ходить, – отрезала Холмогорова. – У него ДЦП. Детский церебральный паралич. Но об этом упоминать в книге мы не будем.

– Он с палочкой ходит или вообще не может? – не сдавалась Таня.

Холмогорова судорожно сглотнула, глаза метнули молнии. Кажется, собиралась ее послать. Однако взяла себя в руки. Тихо произнесла:

– Раньше немного пытался. А два года назад, после одного инцидента...

Миллионерша осеклась. Хмуро закончила:

– В общем, сейчас – нет. Не ходит. Постоянно в кресле.

Как она сказала – «два года назад, после одного инцидента»? У Тани в голове мигом всплыл сегодняшний разговор с отчимом. Горничную в доме Холмогоровых ведь убили именно два года назад. Нет ли здесь связи?

Садовниковой стало страшно.

Холмогорова же, не ведая о Таниных тревогах, встала. Снова перешла на холодное, отстраненное «вы», произнесла.

– Все, Татьяна, идите. Работайте над текстом – и не забудьте сбросить на мой компьютер готовые главы. А я после ужина почитаю.

– Как вы пожелаете, – смиренно произнесла крепостная писательница.

И послушно отправилась в свою комнату. За работу, правда, взялась не сразу, пару часов собиралась с силами. Сначала повалялась в ванне с пеной. Потом вздремнула на безразмерной кровати. Пощелкала каналами телевизора. Расправилась с двумя огромными яблоками, загодя изъятыми с хозяйской кухни. Включила компьютер лишь за час до ужина.

И сразу поняла: ее ноутбук открывали.

Никаких шпионских штучек вроде специально вложенного в клавиатуру волоска в Танином лэп-топе, конечно, не имелось. Все куда тривиальнее. С месяц назад стал заедать дисковод. Сам диск вставляется легко, а вот вынуть его – извините. Не открывается, и все! По-хорошему, конечно, надо было на сервис ехать, но находится тот на другом конце Москвы, и чинили бы ноутбук минимум неделю. А дефект не смертельный. Вот Садовникова и приспособилась: стала открывать дисковод при помощи разогнутой скрепки. Подцепишь в определенном месте – и распахивается за милую душу.

Но тот, кто посягнул на ее компьютер, этой хитрости не знал. И сейчас, едва она раскрыла лэп-топ, дисковод противно хлюпнул и выдвинулся сам. А когда Таня попыталась закрыть, у нее ничего не получилось – щелкает, но не запирается. Видно, с силой дергали, поэтому, что называется, с мясом вырвали...

Таня лихорадочно включила комп, начала быстро просматривать файлы. Нет, все на месте. И давние записи по рекламным роликам, и последние наметки по холмогоровской книжке. Но только у кого-то теперь есть копии. Потому что все содержимое ее компа вполне помещается на единственном CD-диске. Который только что вставляли в ее дисковод.

...В оставшееся до ужина время Таня, конечно, не работала. Для начала – напрягла мозги, вспомнила университетский еще курс компьютерной грамотности и оснастила свои документы двойным кордоном паролей. И почему только ей в голову не пришло сделать это раньше?! А потом она просто валялась на кровати. Думала. Анализировала. Сопоставляла. И пришла к выводу: прав оказался отчим, она снова влипла в историю. Или, по крайней мере, влипает.

Таинственная гибель горничной. Якобы парализованный хозяйкин сын (в испачканных-то ботинках!). Кипящая ненавистью Нелли. Насквозь лживый Антон Шахов. Странные порядки особняка – с обязательным отбоем в полночь. Да еще и взлом ее компьютера. Здесь явно становится опасно. Стоит ли рисковать – пусть даже за сто тысяч евро?

Любой нормальный человек точно бы уехал. Но Садовникова, и не без оснований, считала себя авантюристкой. Потому подумала: удрать она всегда успеет. Но, может быть, прежде попробовать во всем разобраться?

Глава 6

Таня

К ужину Татьяна спустилась в наирешительном настроении. Прежде всего, решила она, нужно поговорить с Холмогоровой. Поговорить жестко, без пиетета. Задать все интересующие вопросы. И никакой больше интеллигентщины – мол, неудобно... Вон она, как дурочка, стеснялась, а они в это время в ее компьютер лазили. А если начнет хозяйка юлить – тогда и пригрозить можно.

Однако боевой настрой пропал втуне. Холмогорова к ужину не явилась.

– Она с Нелли и Антоном в Сочи уехала, – проинформировала Фаина.

Вот самодурша! Зачем тогда было требовать, чтобы Таня ей к вечеру новые главы скинула?

– Что-то случилось?

– Понятия не имею, – пожала плечами Фаина. И хмуро поинтересовалась: – Подавать вам салат?

Таня кивнула и печально устроилась за огромным столом. Половина лампочек в люстре была притушена, обеденный зал утопал в полумраке. За окнами подвывал ветер. Даже не верилось, что всего в полусотне километров отсюда кипит-гремит жизнь большого курорта... И девушке до дрожи кончиков пальцев тоже захотелось оказаться в ярком, шумном, беспечном городе, где шумит море, а из прибрежных ресторанчиков рвется разноголосица музыки.

– Добрый вечер! – вдруг раздалось за спиной.

Таня вздрогнула, нервно обернулась: всего лишь холмогоровский муж. Подошел к столу, широко улыбается, объятия раскинул. При Марине Евгеньевне всегда был – сама кротость, а сейчас весь расхристанный, глаза сальные. И говорит весьма развязно:

– Дозвольте, моя красавица, ручку поцеловать.

Ах, так мы кокетничаем... Только этого ей не хватало!

Таня сделала вид, что просьбы не поняла, – потянулась к центру стола за хлебом.

– Да не бойся ты! – интимно склонился к ней хозяйкин супруг. И понизил голос до полушепота: – Кобра все равно уехала.

Боже! Да он, кажется, пьян! Еще хлеще! Надо сбежать в свою комнату и запереться на все засовы...

Но Фаина уже поставила перед ней салат. Выглядел он аппетитно: нежные тельца креветок, аккуратные колесики кальмаров, свежие дольки лимона. Таня с удовольствием вдохнула аромат подливы – кажется, в ней присутствовали руккола и базилик. Интересное сочетание. И что, из-за пьяноватого мужичка оставлять яство нетронутым?

– Добрый вечер, Игорь Феоктистович, – церемонно поздоровалась Татьяна.

И уткнулась в свою тарелку. Но Холмогоров не отставал:

– Вина? Водки? Коньяку?

Фаина, болтавшаяся где-то на обочине стола, неодобрительно крякнула.

– Нет, спасибо, – отказалась Татьяна, подумав: «Будет приставать – точно, уйду».

Но тот приставать не стал. Начальственным баском велел экономке:

– Фаина! Коньячку мне из бара принеси!

– И не подумаю, – прошипела та.

– Ах ты старая кошелка! – беззлобно ругнулся Холмогоров.

Затем он извлек из внутреннего кармана фляжку, обтянутую клетчатой тканью, и хлебнул прямо из горлышка. Доложил Татьяне:

– Не «Х.О.», конечно, но горло дерет будь здоров.

Нужно все-таки, наверное, бежать. Таня грустно взглянула на едва тронутый салат. Хотя, с другой стороны... Ведь она все равно хотела потребовать объяснений от Холмогоровой. Но раз той нет, может, попробовать разговорить ее мужа? Не зря утверждают: пьяный мужик – легкая добыча. А пьяный неудачник – вдвойне ценный информатор.

И она широко улыбнулась мужчине:

– Пожалуй, я передумала. Наливайте мне ваш «Х.О.».

– О-о, прекрасная дама! – просиял тот.

А Таня окинула его быстрым внимательным взглядом. И так не красавец, а сейчас вообще выглядит кошмарно. Глаза налиты кровью, волосы встрепаны, руки подрагивают. Тоже мне, муж миллионерши...

Рюмок или коньячных бокалов на стол здесь не подавали, и хозяйкин муж щедро плеснул ей спиртное прямо в стакан, поверх недопитой минералки. Таня храбро хватанула напитка – редкостная дрянь. И не водка, и не коньяк – какая-то непонятная самогонка. Девушка закашлялась, а Холмогоров просветил:

– Это абхазцы гонят. Букета никакого, но как цепляет!

– Цепляет, – весело кивнула Татьяна.

И храбро выдержала укоряющий Фаинин взгляд. Точно теперь наябедничает хозяйке, будто Таня ее мужа соблазняла.

А Игорь Феоктистович пробурчал (язык его уже изрядно заплетался):

– Ф-фаина, х-хватит тут шпионить! Пш-шла вон!

Женщина метнула на хозяйкиного мужа испепеляющий взгляд.

– Пш-ла, пш-ла! – продолжал куражиться тот.

«Я бы на ее месте в морду ему засветила», – мелькнуло у Тани.

Но экономка лишь процедила:

– Горячее будет через десять минут.

Вышла и от души шваркнула дверью столовой. А Холмогоров царственно развалился на стуле и посетовал Татьяне:

– Грымза, но ведь не уволишь! Весь дом на ней держится.

«Можно подумать, ты решаешь – кого увольнять, кого оставлять», – насмешливо подумала Садовникова. Но подыграла Холмогорову:

– С прислугой вообще одна морока. Любая мелкая сошка себя ровней мнит...

Тот охотно подхватил:

– И не говори! Фаину ведь буквально из грязи вытащили, из полного дерьма! Видела б ты ее лет десять назад: колхоз, деревня Поганкино! А отмыли, приодели, пригрели – вишь, какой павой выступать стала!

«Ох, как сейчас Фаину корежит! – хмыкнула про себя Татьяна. – Наверняка ведь под дверью подслушивает. Но на прислугу разговор свернул очень кстати».

И она осторожно спросила:

– А сколько у вас тут народу работает? Я в горничных, честно говоря, уже запуталась...

– Наташка, Ленка, Милка, – начал загибать пальцы Холмогоров. – Еще новенькая, узбечка. Зухра, что ли... И повариха, Катерина Степановна. Это сколько получается? – Мужчина в задумчивости наморщил лоб.

– Пятеро, – подсказала Таня.

– Точно, пятеро! – просиял Игорь Феоктистович. И предложил: – Давай выпьем.

Таня храбро подставила стакан под новую порцию адского напитка. Чокнулась с Холмогоровым. Пока тот пил, незаметно выплеснула свою дозу в недоеденный салат. Жаль, конечно, портить вкусное блюдо, но сохранить светлую голову важней. И продолжила допрос:

– И все живут здесь?

– Кто? – непонимающе уставился на нее Холмогоров.

– Ну, прислуга.

– А где им еще жить-то? Метро к нам пока не подтянули! – хохотнул Игорь Феоктистович. И пьяно поинтересовался: – Да что тебе до прислуги? Ты мне лучше про себя расскажи. Кто такая. Откуда. Чем хороша. Что в постели умеешь.

Бедная Марина Евгеньевна! Хорошего себе муженька выбрала, ничего не скажешь...

А Холмогоров снова потянулся за своей флягой. Голова трясется, по подбородку ниточка слюны стекает. Еще одна порция – и, глядишь, свалится.

– Не страшно им здесь жить-то? – заторопилась Таня со своим расспросами.

Собеседник вскинул на нее недоуменный взгляд:

– Кому?

– Горничным, – терпеливо пояснила Садовникова.

– Вот дались они тебе! – удивился хозяйкин супруг. Но все же ответил: – Да они за счастье почитают у нас работать. – И надменно прибавил: – После их-то хибарок в Хохляндии... А у нас тут сервис! Белье в стиральных машинах стирают! И в бассейн их пускаем, если праздники.

Татьяна же продолжила гнуть свое:

– А я бы на их месте боялась. После того, как та девушка погибла...

Снова удивленный взгляд:

– К-какая девушка?

– Ну, горничная. Два года назад. – Таня остро взглянула на Холмогорова.

Тот замер. Фляжка в руке дрогнула. Кадык нервно дернулся.

– Откуда ты знаешь? – пробормотал он.

Таня неопределенно пожала плечами.

А Игорь Феоктистович вдруг зло выплюнул:

– Говорил я этой козе: знают двое – знает каждая свинья! И чего было огород городить? Все равно ведь не утаишь! Но ее ж не переспорить...

«Это он, наверное, про Холмогорову», – догадалась Татьяна. И кротко произнесла:

– А кто ее убил, так и не узнали?

– Слушай, ты! – Глаза хозяина полыхнули злобой. – Заруби себе на носу раз и навсегда! Здесь, в моем доме, никто... никого... никогда не убивал!

«А дом разве ваш?» – так и вертелось на языке у Татьяны. Но она решила не затевать глупую перепалку. Сделала новый выпад:

– Может, и не убивали. А кто ее тогда бил? Причем регулярно. Говорят, все тело в синяках было...

Дверь, ведущая в столовую, скрипнула. Фаина явно подслушивала и, похоже, забыла об осторожности.

Игорь Феоктистович устало откинулся на стуле. Его фляжка жалобно звякнула и опрокинулась на бок. По белоснежной скатерти поплыло ядовито-желтое пятно.

– Ох, девочка... – тоскливо произнес он. – Если б ты знала, насколько здесь все непросто...

– Так кто ее бил? – не отставала Таня.

– Да сама она нарвалась... – вздохнул мужчина.

Таня обратилась в слух. Но тут вмешалась Фаина – широко распахнула дверь и громко объявила с порога:

– Горячее!

Горничная (Наташка? Ленка? Милка? Или Зухра?) внесла поднос с рыбой. Кажется, это была форель. Политая симпатичной бело-голубой подливой. Самое оно – под самопальный-то абхазский коньяк. Таня с интересом взглянула на блюдо. Не удалось полакомиться салатом – может, хотя бы форелью получится? А Холмогоров пробормотал:

– Ф-фаина, я есть не буду. Убери.

И неловко – по всему столу приборы зазвенели – поднялся.

– Правильно, Игорь Феоктистович. Пойдите проспитесь, – с тихой угрозой напутствовала экономка.

А когда тот, пошатываясь и виляя, покинул столовую, обернулась к Татьяне и произнесла:

– Не вздумай Марине Евгеньевне говорить.

– О чем?

– О том, что он пил. – Экономка вздохнула. – Она каждый раз из-за этого плачет...

«Вот уж не думаю!» – усмехнулась про себя Таня и отщипнула вилкой кусочек рыбины, отметив:

– Неплохая форель.

– Марина Евгеньевна такой воз тянет – пятерым мужикам не под силу, – печально произнесла Фаина. – А он... вместо помощи... – Женщина горько вздохнула и жалобно взглянула на Татьяну: – Пожалуйста!

«А мне-то казалось, что наоборот, сама заложит, как Холмогоров меня местным коньяком поил!» – подумала девушка и кивнула.

– Ладно, не скажу.

Кинула в рот новый кусочек и небрежно бросила:

– Подумаешь – выпил, не выпил... А я решила, вы просите про горничную не говорить.

И снова наткнулась на деланое недоумение – экономка очень старательно изображала его:

– Какую горничную?

– Ну, ту самую, – терпеливо повторила Таня, – Киру Буренко, которая два года назад в вашем доме погибла. Тоже будете врать, что не было такого?

– Не буду, – буркнула Фаина. – Потому что скрывать тут нечего. Обычный несчастный случай. Упала, ударилась головой о камин...

– Да неужели? – скептически подняла бровь Татьяна. – А чего ж тогда уголовное дело завели?

– Как завели – так и закрыли, – отрезала экономка. – Игорь Феоктистович тебе правду сказал: в нашем доме – не убивают.

– Придется тогда Марину Евгеньевну спросить... – задумчиво произнесла Татьяна.

– Ох, господи... Да спрашивай! – выплюнула экономка.

– А может, сами расскажете? – вкрадчиво произнесла Татьяна.

– Слушай, чего ты везде лезешь, вынюхиваешь? – возмутилась экономка.

– Я лезу? Это, наоборот, ты везде лезешь! Под дверью подслушиваешь, в комнату мою вламываешься! И в компьютере моем ты рылась! – вспылила в ответ Татьяна и пристально взглянула на Фаину.

– Я?! – округлила глаза экономка. – В компьютере?! Ты пьяная, что ли? Я и включить-то его не сумею!

– А кто тогда? У кого есть ключи от моей комнаты?

Но отвечать Фаина не стала. Понизила голос и назидательно произнесла:

– Компьютер твой мне без надобности, я и так про тебя все знаю. Подумай об этом на досуге.

И с достоинством покинула столовую. А Таня осталась сидеть над своей форелью. Рыба по-прежнему выглядела аппетитно, но девушка уже поняла: после всех разборок она вряд ли сможет проглотить хотя бы кусочек.

Таня провела скверную ночь, но решила: отступать она не станет. Не удалось Холмогорову вечером отловить – поговорит с хозяйкой утром. Да еще и на хамку Фаину ей нажалуется.

Однако и утром ничего не получилось. Марина Евгеньевна вышла к завтраку черней тучи. Таню бы не смутило ее плохое настроение, но она вгляделась в лицо хозяйки и с изумлением увидела: глаза-то у той заплаканы. Поразительная картина для жесткой, деловой женщины. Неужели Фаина не наврала? И Холмогорова действительно расстроена из-за того, что муж вчера набрался? Да нет, не может быть. Женщинам ее типа на мужей плевать. Особенно – на никчемных.

И Таня тихонько спросила Антона Шахова, которой снова занял место с ней рядом:

– Что случилось?

– Да ведь август сейчас, – вздохнул тот. – Жара, грязь. Народу полно...

Встретил непонимающий Танин взгляд и добавил:

– Мы чего в Сочи-то ездили... В «Юноне» опять кишечная инфекция. Десять человек уже в изоляторе, двоих в инфекционную больницу забрали... Хрен знает, откуда взялась. А отвечать нам. Марина Евгеньевна очень переживает.

– Жаль.

– Да не просто жаль – катастрофа! Народ психует. Просят деньги за путевки вернуть. А один хам компенсацию за моральный ущерб требует. Пять тысяч долларов! Совсем офигел. Вот мы вчера и ездили, разбирались.

– А инфекция опасная? – Таня на всякий случай отодвинулась от Шахова подальше.

– Ерунда, – пожал плечами тот. – Температура да понос. За три дня проходит. Но дело не в том...

Он метнул опасливый взгляд на Холмогорову. Хозяйка сидела с напряженным лицом, задумчиво прихлебывала кофе и к их шепоту явно не прислушивалась.

– У нас ведь в прошлом году СЭС тоже инфекцию находила... Ну какая-то сволочь журналистам и стуканула, что в санатории отдыхающие болеют второй год подряд. А вчера статья в городской газетке появилась. Заголовок – зашибись: «Источник заразы – санаторий „Юнона“. Представляешь?! Мы, конечно, на журналюг в суд подадим. – Он вздохнул. – И дело выиграем. Но только что с того? Мэру уже доложили. А он любого скандала, как огня, боится. Особенно сейчас, когда наш курорт вовсю пиарят. Олимпиада же на носу... Вот и думаем: как бы он весь наш бизнес не прикрыл. И „Юнону“, и „Песочный дракон“, и другие кабаки. Вполне может – на всякий случай, типа, чтобы инфекцию остановить. Мэр наш все может.

Холмогорова вдруг вынырнула из своего забытья. Большим глотком покончила с кофе, выпалила:

– Татьяна! Поедешь с нами. Выезжаем через десять минут.

– Хорошо, Марина Евгеньевна, – послушно кивнула Садовникова.

Как ни хотелось ей поговорить с хозяйкой немедленно, но устраивать разборку сейчас, когда на той лица нет, просто бессмысленно.

– А куда едем-то? – прошептала Таня Антону.

– По всем нашим точкам, – тоже еле слышно просветил Шахов. – Сначала в «Песочный дракон», потом еще в два кабака. Мэр не сегодня-завтра комиссию туда пришлет. Вот Марина Евгеньевна и решила прежде лично всем вставить. Чтоб там полная чистота была! Ни одна СЭС чтобы не подкопалась. Ну, и заодно, наверное, хочет тебе свои владения показать...

Показать – это ладно. А «вставлять», на Танин взгляд, уже поздно. И глупо. Хоть и далека она от медицины, но понимала: разнос подчиненных дезинфекцией не является. Кстати, интересно, эта железная женщина по дороге будет опять книгу надиктовывать?

Но нет.

Едва сели в вездеход, Холмогорова произнесла:

– Мы поработаем... но позже. Ладно?

Тане в ее голосе едва ли не слезы почудились.

– Конечно, Марина Евгеньевна, – мягко ответила девушка.

Неужели из-за эпидемии бизнес-леди так расстроилась? Или все-таки из-за мужа?

Путь вниз, в большой мир, проходил в мрачном молчании. Нелли на своем переднем сиденье что-то царапала в блокнотике – новом, только что начатом. Антон щелкал клавишами лэп-топа. Таня с интересом разглядывала подступающие вплотную к дороге скалы и непонятно как удерживающиеся на них деревья. А Марина Евгеньевна неожиданно извлекла из сумки пачку сигарет – дешевых, российского производства – и закурила. Редкостная вонища! Валерочкин «Опал» и то лучше пахнет.

– Гадит мне, дрянь... – расслышала слова Холмогоровой Татьяна.

Девушка в изумлении взглянула на хозяйку. А Марина Евгеньевна вдруг посмотрела на нее и строго спросила:

– Ну что, Татьяна? Не догадалась ты, кто она?

Неужели речь о пресловутой даме пик? Вот бред!

– О ком вы? – Таня притворилась удивленной.

– О той женщине. Про которую Фаина сказала, что ты ее знаешь, – терпеливо пояснила хозяйка.

– Да я, честно говоря, и не думала... – пробормотала Садовникова. И подпустила шпильку: – Я вообще из вашего окружения только с одной Нелли знакома. Может, это она вам гадит?

– Что ты сказала? – задохнулась от негодования Нелли.

– Молчи! – оборвала ее Холмогорова. И вновь обратилась к Садовниковой: – Зря ты не веришь. Еще убедишься, что Фаина права.

Отвернулась от Татьяны и вновь предалась своим грустным мыслям. А Садовникова шепнула Шахову:

– Фаина правда, что ли, экстрасенс великий?

– Да нет, конечно, – тихонько ответствовал тот. И совсем уж понизил голос: – Но у всех женщин, сама знаешь, свои причуды...

А Тане всегда казалось: такие, как Холмогорова, права на причуды просто не имеют. Но мозг против воли заработал. Если сама Холмогорова настолько искренне верит, может, у нее есть на то основания? Вдруг Фаина в самом деле какой-то супермедиум? И она, Таня, действительно знает врага Холмогоровой?

Садовникова обожала обедать вне дома, и в каких только ресторанах за свою жизнь она не побывала. Доводилось и на мостах пищу вкушать, и на крышах, и на миллиардерской яхте. Но вот на водопаде – еще ни разу.

Холмогорова не обманула: «Песочный дракон» расположен в исключительно живописном уголке. Мощный, метров в десять вышиной, грозно рокочущий водопад – и прямо у его подножия расставлены столики. А меж ними извивается чистейший рукотворный канал, в котором резвятся юркие стерляди и жирные форели.

На удивление, шикарный ресторан оказался пуст, стайка накрахмаленных официанток откровенно скучала. Время, конечно, раннее, всего девять утра, но разве людям не нужно где-то завтракать? И разве Черноморское побережье не заполнено курортниками, готовыми ездить на экскурсии, куда угодно, в любое время?

«Да будь я в таком месте хозяйкой, у меня б тут было не протолкнуться! – подумала Таня. – В любое время суток!»

Шум водопада звучал могучей рок-музыкой, а прохладный, напоенный влагой воздух пьянил.

– Тут еще и кухня обалденная! – сообщил Антон Шахов.

Нелли неожиданно нацепила на личико маску капризной девочки и заныла:

– Ма-арина Евгеньевна! А давайте по хачапурику...

– Имей совесть! Мы же недавно позавтракали, – покачала головой Холмогорова.

Однако секретарша продолжала соблазняюще ворковать:

– А как же баклажанчик с орехами?.. И лобио не попробуем?

– Нелли, замолчи! – нахмурилась хозяйка.

– Шашлычком-то как пахнет... И еще бы грибочков на тандыре, да с сырком горяченьким...

– Сейчас уволю! – пригрозила Холмогорова.

А Нелли широко улыбнулась.

«Не первый раз, наверное, этот спектакль здесь разыгрывают», – поняла Таня.

Официанты уже суетились, спешно накрывали самый лучший, ближе всех к водопаду, стол.

– Ладно. Перекусим. Только очень быстро! – с показной неохотой заявила Холмогорова. И приказала официантке: – Зураба сюда позови.

Зурабом звали повара – роскошного, под два метра ростом, грузина. Белоснежный колпак выгодно оттенял смуглое лицо, огромные ручищи удивляли аккуратным маникюром.

– Мариночка моя дорогая Евгеньевна! – заулыбался он Холмогоровой. И, нарочито утрируя акцент, запричитал: – Эх, знал би, что приедешь, лично би барашка для тэбя зарэзал!

Холмогоровой явно нравились и беготня официантов, и шумная радость повара.

«Мелко как-то. И грустно. Вокруг хозяйки все носятся, а ресторан – пустует», – снова подумала Таня.

Пока Марина Евгеньевна ворковала с красавцем Зурабом, Таня взяла с барной стойки меню. Открыла, просмотрела и едва не ахнула. Ничего себе цены! Уж она-то со своей зарплатой могла позволить себе любое, даже самое дорогое, местечко – но тут... Просто глупо: кто же станет выкладывать за чашечку кофе больше двадцати долларов? Даже в пафосном Куршевеле и то меньше просят! Понятно, конечно, что здесь и за водопад платишь, и за целую свору халдеев, и за маникюр роскошного повара. Да и деньги в Сочи считать не принято. Но даже самый транжиристый транжира наверняка сообразит, что лучше пять раз пообедать где-нибудь на набережной, чем однажды у водопада.

– Классный ассортимент, правда? – подошел к ней Антон Шахов. И сообщил: – Одно меню – на сорок страниц!

– Классный-то он классный, – пожала плечами Садовникова, – только дорого очень...

– Ну, за эксклюзив заплатить не жаль, – ответил тем же жестом молодой человек. – Уверяю тебя: многие платят.

– О чем вы? – неожиданно вмешалась в их разговор Холмогорова.

– Да мне показалось, что цены уж очень высокие, – не стала притворяться Татьяна.

– Ценами у нас Антон заведует, – пояснила плечами бизнес-леди. – Ему видней.

А Шахов укоризненно взглянул на Татьяну и горячо произнес:

– Вот посмотрите, Марина Евгеньевна, мы уже через год окупимся! Гарантирую вам!

«Может, я чего-то не понимаю, но лично я подобное местечко за месяц бы окупила. Резким снижением цен и увеличением числа клиентов», – подумала про себя Татьяна. Но продолжать спор она не стала. Нелли на нее уже волком смотрит – не хватает еще с Антоном в открытую поссориться.

– Прошу, гости дорогие, за стол! – позвал Зураб.

Накрыто было, если считать по меню, минимум на несколько тысяч долларов. И баклажаны, и хитро фаршированные перцы, и гурийская капуста, и разная зелень, другие овощи, и запотевшие бутылки нарзана, и хачапури в форме изящных лодочек...

Таня с удовольствием взялась за дегустацию местных блюд. Прочие тоже не отставали. Антон навалил себе целый холм лобио. Нелли коршуном налетела на сациви, Холмогорова – на хачапури (с ее-то проблемной фигурой это же просто безумие!). А пуще всего на местные яства налегал Зураб, из чего девушка сделала вывод, что работает он добросовестно, в собственноручно приготовленные блюда не плюет.

Лекцию Холмогоровой про грядущую проверку из СЭС и предупреждение «чтоб на кухне чистота была идеальная» грузин выслушал со скептическим выражением лица. Пожал плечами, ответил:

– Милая моя Мариночка Евгеньевна! Ты же знаешь: я для других, как для себя готовлю. Ни единой мухи на кухне, руки намываю по сорок раз в день, все овощи в трех водах ополаскиваю. А кишечная инфекция – она ведь не из кухни. Она в море живет. Водоросли гниют – инфекция появляется, люди болеют.

Тани в мозгу вдруг щелкнула, запульсировала, задрожала какая-то мысль. Очень простая, очевидная...

А грузин продолжал монолог:

– Я, моя дорогая Марина Евгеньевна, за свою жизнь, наверное, миллион людей накормил. И все довольны были, все говорили: как ты, Зураб, готовишь, так ни один человек в мире не готовит...

Холмогорова дружески хлопнула его по плечу:

– Ладно, не обижайся. Просто не подведи, когда к тебе комиссия нагрянет. Понимаешь, о чем я?

– Не сомневайся, – заверил повар. – И накормлю, и напою, как родственников дорогих, как друзей лучших...

Вот оно. Друзей лучших.

Садовникова наконец уловила беглянку-мысль и просветленно взглянула на Холмогорову.

– Ты чего, Татьяна? – оторвалась от очередной лепешки та.

И Садовникова, уговаривая себя: «Да нет, я ошибаюсь, это полный бред», – поспешно пробормотала:

– Нет, ничего, Марина Евгеньевна.

Нужно сначала все проверить – и только потом обвинять...

К четырем дня Таня абсолютно вымоталась. А уж сколько килограммов прибавила – вообще страшно представить.

Она, в составе свиты Холмогоровой, посетила еще два ресторана. Оба оказались дорогими, элегантными, со вкусной едой. И располагались изумительно: первый – прямо на пирсе, уходящем далеко в море. Второй – на списанной, навеки пришвартованной к берегу шхуне. Только посетителей ни в одном из мест почти не наблюдалось. Зато их делегацию встречали по-королевски: усаживали в лучшем месте и, не слушая никаких возражений, накрывали роскошный стол. Кормежка везде оказывалась изысканной. «Будь я в составе комиссии – на меня бы такая еда подействовала», – сыто думала Таня.

Холмогорова, уж на что самоуверенная особа, однако то и дело поглядывала на Таню. И каждый раз спрашивала:

– Ну, как вам это место?

Таня хвалила. Потому что действительно вкусно. И мило. И красиво.

– Вот и напиши в книге, – кивала Марина Евгеньевна. – Так, чтоб читатель слюной изошел.

Холмогорова, похоже, в своих ресторанах бывала не часто и сейчас искренне наслаждалась – и их шикарным расположением, и отличной едой. А управлял заведениями, поняла Таня, Антон Шахов. Кое в чем он действительно преуспел. И кухня – пальчики оближешь, и кишечной инфекции здесь точно не найдут, зря Марина Евгеньевна боится. Ну а что цены запредельные... Может быть, так и надо? Зато всякая шваль не забредет. А миллионерам, наверное, все равно, сто долларов за обед заплатить или тысячу.

«Всегда бы у меня такая работа была!.. – весело думала Таня. – Езди себе в навороченном „Мерседесе“ да инспектируй дорогущую кухню...»

Но после третьей за день ресторанной трапезы Холмогорова сдалась. Взглянула на часы, буркнула:

– Все, баста. А то я в мэрию не успею. Нелли, ты поедешь со мной.

Антону же приказала:

– Тебе боулинг остается. Съезди сам. Предупреди их насчет комиссии. Что говорить, понял?

– Еще лучше вас предупрежу, не дурак, – важно ответствовал Шахов.

Татьяне же в очередной раз показалось: как раз дурак. Напыщенный и самовлюбленный. Как Марина Евгеньевна его только терпит?

– А мне куда? – поинтересовалась Татьяна.

Холмогорова пожала плечами:

– Съезди в наш боулинг. Ты ведь его еще не видела.

О нет, только не это! Ведь и там наверняка придется есть!

И, едва «Мерседес» унес Холмогорову прочь, Таня вкрадчиво спросила Шахова:

– Слушай. Ты не станешь возражать, если я... по собственной программе?

– Да нет, конечно, – пожал плечами тот. Однако, не удержавшись, поинтересовался: – А что у тебя за дела?

– Абсолютно никаких дел, – усмехнулась Садовникова. И заговорщицки пояснила: – Просто до пляжа хочу наконец добраться.

– И ты глубоко, прямо-таки железобетонно права! – вздохнул Шахов. – Езжай, конечно. Подбросить тебя?

И он замахал рукой, подзывая такси.

Вызывать подозрения не хотелось, и потому Таня позволила Антону довезти ее до пляжа. Ленивой походкой курортницы вышла из машины. И даже спустилась с набережной, направилась к воде. Денек опять выдался жаркий, и искупаться хотелось смертельно. Но Таня взглянула на часы – они показывали половину пятого – и от сего благостного намерения отказалась.

Версия, озарившая ее в «Песочном драконе», продолжала пульсировать в голове. Если не проверить ее сейчас, иного удобного случая может и не представиться. Таня лишь грустно взглянула на спокойное, пряно пахнущее солью и йодом море. Утешила себя тем, что сейчас, к концу дня, да прямо в городе вода наверняка грязнее не придумаешь. И покинула пляж.

Остановила такси и велела водителю отвезти ее в санаторий «Юнона». Будем надеяться, что тамошний отдел кадров работает хотя бы до пяти.

Имя госпожи Холмогоровой открывало любые запоры. И обитую ветхим дерматином дверь в отдел кадров тоже распахнуло без труда.

Кадровичка – сутулая средних лет дама – уже собиралась домой. Она недовольно взглянула на Татьяну и буркнула:

– До конца моего рабочего дня четыре минуты.

Таня лучезарно улыбнулась в ответ:

– Я к вам по поручению Марины Евгеньевны. Она просила меня кое-что уточнить. Для своей книги.

И хмурая дама мгновенно преобразилась:

– Да вы что?! От самой Холмогоровой? Неужели Марина Евгеньевна книгу пишет?! Как замечательно! Я уверена, ей есть что всем нам рассказать!

Таня оборвала поток ее красноречия:

– Мне нужна информация о вашей кастелянше.

– Как вы сказали?

– Кастелянша. Такая... очень полная женщина. Она еще все время пританцовывает... – объяснила Таня, чувствовуя себя, признаться, ужасно глупо.

Кадровичка глазами захлопала:

– А с какой стати она? Не понимаю.

Ох, только бы не взялась Холмогоровой звонить, не подумала бы уточнять, действительно ли та посылала в отдел кадров девицу с непонятными расспросами...

И Таня, сохраняя вид неприступного достоинства, произнесла:

– Ну, знаете ли... С какой стати – это только Марине Евгеньевне ведомо. А наше с вами дело – выполнять, что она просит.

Только бы не переборщить! Но, похоже, на кадровиков один строгий тон и действует. Потому что дама услужливо произнесла:

– Да-да, вы, безусловно, правы. Что конкретно вас интересует?

Таня решила не мелочиться:

– В первую очередь – ее личное дело. А дальше посмотрим.

И кадровичка покорно выложила на стол тощенькую серую папочку.

Таня нетерпеливо прочитала надпись на обложке: Сумарокова Инесса Константиновна. С именем – в точку. И год рождения – приблизительно соответствует. Только что дальше?

А кадровичка смотрела вопросительно.

– Вот что... – важно произнесла Татьяна. – Мне нужна ее биография. Имеется она в деле?

– Конечно, все, как положено, – нервно кивнула дама.

Таня распахнула дело, быстро отыскала нужную бумажку, пробежала глазами первые строчки: «Я, Сумарокова Инесса Константиновна, родилась в 1965 году в городе Новосибирске, где до семнадцати лет и проживала. В 1983 году поступила в Московский пищевой институт...»

А вот это – совсем не в кассу. Хотя не исключено, что кастелянша специально свою биографию подкорректировала. Если у нее, конечно, имелись основания так делать. Но в любом случае, делиться своей версией с Холмогоровой теперь придется. И к разговору нужно как можно лучше подготовиться.

Таня взмахнула листком с автобиографией кастелянши.

– Мне нужно снять с нее копию.

Только бы кадровичка не заортачилась: мол, не положено...

Но та лишь услужливо произнесла:

– Ксерокс – в кабинете директора. Я могу сходить.

Ага. И тут же начнет с секретаршей трепаться...

– Не надо, – отказалась Татьяна. – Я сама.

И, пока кадровичка не передумала, поспешила к выходу. У нее появилось сильное искушение не связываться ни с какими ксероксами, а просто прихватить автобиографию с собой. Но потом решила: слишком уж нагло, наверняка разговоры пойдут. И Холмогоровой на нее, уж точно, нажалуются.

Пришлось тащиться в кабинет директора. Только бы тот не сбежал, ведь времени – уже начало шестого, а народ тут, на юге, работой себя не утруждает.

Но повезло: кабинет оказался открытым. И никакая секретарша в предбаннике уже не дежурила. Да она и не нужна, с ксероксом Татьяна могла управиться сама. Она смело подошла к мощному, сто копий в минуту, аппарату. Нашла кнопку включения. Посмотрела, есть ли в лотке бумага.

Но едва вложила в него автобиографию кастелянши, как по коридору загрохотали шаги. Таня, повинуясь инстинкту, быстро отступила от ксерокса к окну, схоронилась за занавеской. И через секунду дверь в предбанник растворилась.

– Еще раз извини, Антон, – услышала Татьяна незнакомый мужской голос. – Я погорячился.

Ему ответил второй, молодой и развязный:

– Так ты себя в руках держи, Палыч!

А вот второй голос Таня прекрасно знала. Он, без сомнения, принадлежал Антону Шахову. Интересно... Тот ведь вроде в боулинг собирался, а вовсе не в «Юнону».

– Вот, за этот месяц, – тем временем произнес, по всей видимости, хозяин кабинета.

Садовникова услышала шорох. Похоже, он что-то Антону передал. Затем с надеждой спросил:

– Ну, мы договорились?

– Не знаю пока. Подумаю, – важно откликнулся Антон. – Все, Палыч, бывай.

И Таня услышала, как хлопнула дверь.

А второй голос – тот, который незнакомый, – вполголоса произнес:

– Чтоб ты сдох, говнюк!

Похоже, это он про Антона. Хм, очень любезно.

Шаги... Ой-ой, совсем рядом! А если мужчина решит подойти к окну?!

Но снова хлопнула дверь – директор прошел в кабинет.

Бежать, срочно бежать!

Только ведь в ксероксе все еще лежит биография кастелянши...

Таня быстро нажала на «старт». Аппарат противно загудел. Сейчас хозяин кабинета услышит и, конечно, заинтересуется, кто тут работает на его ксероксе...

Она выхватила из лотка копию. Вынула оригинал. И деловой походкой двинула прочь. Сиди, Палыч, или как там тебя, в своем кабинете!

И ей повезло – дверь в начальственные владения оставалась закрытой. Теперь добежать до отдела кадров, отдать автобиографию кастелянши и прочь, прочь...

Но едва Таня растворила дверь в коридор, как услышала:

– Ну, как? Понравилось тебе на пляже?

Она вскинула глаза.

Перед ней стоял Антон Шахов.

Глава 7

Таня

– Привет, Антон! – небрежно поздоровалась Татьяна.

Как ни старалась говорить беспечно, а голос дрогнул.

– Чертовски интересная встреча... – зловеще произнес Шахов. – Что, интересно, ты здесь делаешь?

Но Танин первый мандраж уже прошел. Подумаешь, провинциальный выскочка! Еще смеет грозить! К тому же бояться ей нечего.

– Да ничего особенного, – пожала плечами Таня. – Кое-что выясняю.

– Ты ведь не была ни на каком пляже, – продолжал давить молодой человек. – Ты приехала прямо сюда.

– Твое-то какое дело? – с легким вызовом спросила Садовникова.

– Самое прямое! – возмутился Антон. – Я – управляющий «Юноны». И имею право знать, какого черта ты здесь рыщешь.

Таня не выдержала – усмехнулась:

– Извини, Антоша, но отчитываться в своих действиях я буду только перед Мариной Евгеньевной. Перед нашей с тобой хозяйкой. Но никак не перед тобой.

Давно замечено: с наглыми провинциалами нужно бороться их же оружием – хамством. А начнешь интеллигентно сюсюкать – мигом на шею сядут.

И тут, будто по заказу, у Шахова запел мобильник. Он метнул быстрый взор на определитель и поспешно ответил в трубку:

– Да, Марина Евгеньевна?

Слышимость была прекрасной, и Таня без труда расслышала в телефонной трубке могучий рык Холмогоровой:

– Где тебя носит?

Девушка насмешливо взглянула на Антона.

А Шахов пролепетал:

– Я еще в боулинге...

– Все заканчивай и быстро дуй к морвокзалу, – раздался в трубке приказ начальницы.

И Холмогорова оборвала связь. А Таня – она уже окончательно оправилась от шока – усмехнулась:

– И как там, Антоша, в боулинге? Много страйков удалось выбить?

– Ладно, – буркнул Шахов, – так и быть. Перемирие.

– На каких условиях? – деловито спросила Садовникова.

– На очень простых, – отрубил Шахов. – Я тебя... больше ни о чем не спрашиваю. И ты тоже молчи, что меня здесь видела. Годится?

– А может, мне невыгодно молчать... – капризно протянула Татьяна.

– Слушай, ты чего хочешь?

– Да вот вопрос у меня возник... – Она с вызовом взглянула на Шахова. – По поводу конвертика, который тебе директор передал... Что в нем, а, Антоша?

– Ничего особенного. Рабочая документация.

Таня расхохоталась:

– Я тебе поверю. Но только если ты – при мне! – эту рабочую документацию Марине Евгеньевне предъявишь.

– Таня, скажи конкретно: что тебе нужно? Денег? – побагровел Шахов.

– Можно подумать, у тебя деньги есть, – усмехнулась девушка.

– Слава богу, не нищий, – надменно откликнулся Антон.

«И снова дурак, – сама для себя отметила Таня. – Нашел, когда своими доходами кичиться...»

– Не нужны мне твои деньги. Лучше скажи, только честно, зачем ты сюда приехал?

Голос ее, произносивший последние фразы, затвердел. И увидела: в глазах молодого человека заметалось сомнение. Явно придумывает, как бы половчее соврать.

«А не ты ли, Антоша, – мелькнуло у нее, – та самая пиковая карта, из-за которой у Холмогоровой неприятности? Не обязательно же враг должен именно женщиной быть».

Но вступать в противостояние с Шаховым не стоило ни в коем случае. Особенно сейчас. И Таня примирительно произнесла:

– Ладно, Антон. Мы вообще-то оба неправы. Марина Евгеньевна нас в боулинг послала, а мы по своим делам разбрелись. – Она подмигнула ему и добавила: – И на такси тебе вдвойне потратиться пришлось. Хотя могли бы вместе до «Юноны» доехать...

– Видишь ли, в чем дело, Таня... – осторожно заговорил наконец Шахов. – У меня нет никаких секретов. Я все тебе объясню. Просто я как мужчина и как доверенное лицо по мере сил стараюсь Марину Евгеньевну оберегать. А здесь, в «Юноне», в связи с эпидемией такое творится... Вот мне и приходится принимать некоторые решения за ее спиной. Просто чтобы не взваливать на нее лишний груз...

«Да ладно заливать-то!» – не поверила ни одному его слову Таня. Но понимающе кивнула:

– Конечно, Антон, конечно. Я тебе верю, и молчу, аки рыба. Только ты мне, пока будем ехать, про ваш боулинг расскажи. Чтобы я впросак не попала, если Холмогорова спросит...

Но Марина Евгеньевна ни о чем спрашивать не стала. Встретила их улыбкой, глаза ее сияли. Едва Таня с Антоном сели в хозяйский «мерс», весело велела водителю:

– Ну, вся команда в сборе. Теперь на старт, внимание, марш – и плевать на новые штрафы!

А едва мощная машина рванула с места, сообщила Антону:

– Слава богу, кажется, пронесло!

– Как же вам удалось, Марина Евгеньевна? – подобострастно поинтересовался заместитель.

– Да повезло просто, – усмехнулась бизнес-леди. И объяснила: – Кишечная палочка восторжествовала. Весь город подкосила! Инфекционные отделения в больницах переполнены, уже и в коридорах некуда класть, больных вертолетами в Краснодар отправляют. Сегодня в городе эпидемию объявили.

– Ура! – невпопад выкрикнул Антон.

А Холмогорова триумфально закончила:

– Так что на сем скорбном фоне мои десять заболевших – абсолютная ерунда.

– Класс! – выдохнул Шахов.

А Таня подумала: «Ничего себе класс! Люди отдыхать приехали, а вместо этого – в инфекционной больнице лежат».

Холмогорова же продолжала:

– И уж на что мэр меня не жалует, а снизошел. Даже извинился. Признал: наши несколько больных на фоне общей статистики – абсолютная мелочь. И столовая «Юноны» здесь ни при чем. Мы просто под горячую руку попали, из-за публикации в местной газетенке. Придушить бы ту гадину, что про наш санаторий журналистам настучала...

– Но кто это мог сделать? – пробормотал Антон.

– Вот и выясни! – жестко велела Холмогорова. – И накажи.

– Все исполню, – заверил Шахов.

У Тани же возникла мысль: «Уж не моя ли кастелянша Инночка здесь постаралась?» Но сейчас делиться своими подозрениями с Холмогоровой девушка не стала. Она поговорит с ней потом. Когда рядом не будет ни Антона, ни водителя, ни Нелли. Тем более что повеселевшая начальница уже скомандовала:

– Доставай диктофон, Татьяна, работать будем! И так сегодня почти весь день просачковали!

* * *

После городка N, после кладбища, продуваемого всеми ветрами, Москва казалась раем. Теплым, красивым, надежным.

Марина много раз видела по телевизору Кремль. Слышала, что в столице во всех квартирах имеются горячая вода и телефон, а вместо автобусов можно ехать в любую точку города на метро. А еще Петюня – он же все знал! – рассказывал, будто в Москве безо всяких проблем можно колбасу купить, даже полукопченую. И кур. А бананы, редчайшее для городка N лакомство, имеются почти что в каждом магазине.

И Петька не наврал. Жизнь в столице шла действительно совсем на другом уровне. Только она, Маринка, до этого уровня недотягивала.

Недотягивать. Проклятое слово! Оно в их институте было очень модным.

«Ты, Холмогорова, не тянешь». Так ей преподавательница английского на одном из первых семинаров заявила. И еще, тоже при всех, сказала: «На вступительных экзаменах твой цирк еще мог иметь место. Но в вузе – ты меня извини!»

...В институт Марина действительно попала чудом.

На первом, самом важном, экзамене – английском устном – комиссия слушала, как она читает экзаменационный текст, ровно пять минут. А потом проклятые преподы переглянулись и попросили остановиться. И самый седой, видно, председатель комиссии, вкрадчиво произнес:

– Э-э... деточка... позвольте, а где вы всему этому научились?

Маринку бросило в краску. Она пробормотала:

– What do you mean?

– Что... что вы сказали? – продолжал пытать председатель. – Вот прямо сейчас?

Он обращался к ней по-русски – хотя все, кто выходил из аудитории раньше, утверждали: на родной язык комиссия переходит лишь в самых крайних случаях. А у Марины тот самый крайний случай, кажется, с первых же минут начался.

Но девушка решила не сдаваться.

– I mean, what’s the matter? – повысила голос она.

И с вызовом взглянула на членов комиссии.

Но ее будто и не замечали.

– Чрезвычайно интересный акцент. Похоже на австралийский. Мельбурн? – задумчиво произнес один из профессоров.

А другая вершительница судеб, бабка-грымза с реденьким седым пучком, насмешливо откликнулась:

– Да какой там Мельбурн? Урюпинск!

«И какого дьявола я круглые сутки те проклятые кассеты гоняла...» – мелькнуло у Маринки.

Базовый курс английского языка девушка купила за огромные, по ее меркам, деньги и, как ей казалось, вполне переняла акцент дикторов. А бабка-профессорша сидит с таким видом, будто пришла в морг за покойником, а ей его без макияжа выдали. И говорит презрительно:

– Все, милочка. Вы свободны. Можете идти.

Ясно. Выгоняют.

И Маринка тоже перешла на русский:

– А что вы мне поставите?

– Отметки мы объявим сегодня же. После того, как все пройдут, – опустил глаза самый главный.

Значит, «пару». Возвращайся, колхозница, на свое кладбище и о шикарной Москве даже думать не смей.

И Маринка взмолилась:

– Но я ведь даже текст не дочитала! И топик у меня замечательный – «Моя любимая книга». Я столько всего рассказать могу!

– Вы, безусловно, можете, – подняла блеклую бровь профессорша. И ехидно закончила: – Только мы вас, к сожалению, не понимаем.

«Значит, сами хреновые англичане», – едва не вырвалось у девушки. Но она сдержалась и смиренно произнесла:

– А разве я виновата, что у нас в N не было ни единой английской спецшколы? И курсы – только вечерние, занятия в десять вечера заканчивались. Как же потом ночью до кладбища добираться?!

– Ночью? На кладбище? Это что-то из Байрона... – сострил председатель комиссии.

– Я просто жила при кладбище, – пожала плечами Маринка. – Моя мама бумажные цветы там вертела.

– Как романтично! – закатила глаза седовласая мадам. И потребовала: – Идите. Вы свободны.

Но девушка будто не слышала ее. Заговорила горячо, громко, на щеках румянец, голос от волнения с хрипотцой:

– Да, у меня не было репетиторов. И акцент у меня ужасный. Я разве спорю? Но зато я Марка Твена в оригинале читала. И Мэри Шелли. И Конан Дойла. И даже Маргарет Митчелл. У нас городок портовый, иностранные книжки можно было достать...

– Ну так почитайте еще, – снисходительно молвила тетка-профессор. – И над произношением как следует поработайте. А через годик приходите опять...

Нет, она все равно не сдастся! И Марина потребовала:

– Ну, и пусть я непонятно говорю. Зато возьмите хоть того же Шекспира. Гамлета, например. Вот скажите любой акт, любую картину – и я вам в два счета процитирую!

– Вы нас задерживаете, – ледяным тоном заявила седоволосая.

Но председатель комиссии – ура! – взглянул на Марину с интересом. И попросил:

– Ладно давайте, скажем... акт второй, сцена первая...

И Марина, буквально лишь на секунду задумавшись, затараторила:

– Elsinore. A room in the house of Polonius. Enter Polonius and Reynaldo.

Polonius: Give him this money and these notes, Reynaldo.

Reynaldo: I will, my lord.

Polonius: You shall do marvell’s wisely, good Reynaldo, before You visit him, to make inquire of his behavior .

А что, Шекспир хоть и писал на устаревшем языке, а учится легко.

– Действительно интересный акцент... – задумчиво произнес председатель комиссии.

– О боже! – вновь закатила глаза вредная тетка. – Да классик, наверное, в гробу переворачивается!

А самый главный деловито спросил абитуриентку:

– Кого еще можете?

Вредина снова встряла:

– Да вы не видите, что ли? Она просто тупо повторяет! Похоже, даже смысла не понимает!

Марина с ненавистью взглянула на бабку. Буркнула:

– Все я понимаю.

И обращалась теперь исключительно к председателю комиссии:

– Ну, Тома Сойера я почти наизусть знаю. И Купера. И Драйзера «Американскую трагедию» два раза в оригинале прочла, какие-то куски тоже запомнились...

– А Диккенса? – поинтересовался председатель.

– Да запросто! – лихо ответила Маринка.

И забарабанила из «Оливера Твиста»...

В общем, когда наконец ее выставили из аудитории, она едва дошла на дрожащих ногах до туалета. Закрылась в кабинке и рыдала от напряжения, от обиды, от усталости почти два часа. Никак не могла остановиться. Кто-то даже медсестру позвал, и та металась под запертой дверью, грозилась, если девушка ей не откроет, вызвать «Скорую». Психиатрическую.

Но Марина отперла дверь лишь тогда, когда поток слез окончательно иссяк. Пробормотала медсестре, что у нее все в порядке и она извиняется. А потом отправилась смотреть оценки. И увидела напротив своей фамилии вполне конкурентоспособную четверку.

А дальше удалось и с сочинением проскочить, и по обществоведению кое-как выплыла... В общем, к дикому восторгу мамы и немалому удивлению Матвея, девочка с кладбища осела в Москве. Да еще и в самом Институте европейских языков.

Но только оказалось, что поступить – еще далеко не все. Потому что отсев в первом семестре пророчили страшнейший. Многие, с «вечерки», готовы были все отдать, лишь бы на дневное перевестись. Вот им места и освобождали. Пересдать можно было любые предметы, кроме специальности – английского.

А как раз с английским у Марины не шло. Ее феноменальной памятью в институте восхищались лишь на первом семинаре, потом же – стали требовать, как со всех. Как с выпускников спецшкол, не раз бывавших за границей. На их фоне студентка,приехавшая из провинциального N, конечно, выглядела полным ничтожеством.

Преподавательницу абсолютно не интересовали цитаты из классиков, без счета сидящие в Маринкиной голове. Она полагала, что главное в языке – классический оксфордский акцент. А еще требовала безукоризненной грамматики. И сложнейшее согласование времен, говорила, у образованного человека должно отскакивать от зубов...

А у Маринки и с акцентом беда, и с грамматикой неважно. Основные правила, конечно, знала, но в нюансы не вникала. Петюня ей всегда говорил, что если смысл в книге понимаешь, то никакие согласования времен зубрить не нужно. Девушка их и не учила. Только вредная преподша теперь чуть не на каждом семинаре объявляла, что Холмогорова – первейший кандидат на отчисление. Одногруппники тоже сволочи. Вот в N, когда учителя в Маринкиной школе кого-нибудь выпереть грозились, народ всегда вокруг несчастного сплачивался. Поддерживал, подсказывал, хотя бы утешал. А тут сокурсники утешать даже не думали. Дождешься от них – сплошь успешные москвичи, только одна девочка из Красноярска, да и то дочка тамошнего секретаря райкома... Блатные! Все держались вместе, то в «Оладьи» идут, то в «Север», то на сейшен, то в дом отдыха едут... А она – единственная в группе отщепенка. Чахлый кладбищенский цветок...

Да и в общаге у Марины друзей не нашлось. Ее поселили в одной комнате с тремя студентками из Сомали – те учились на отделении РКИ. Нормальные, конечно, девчонки, хоть и негритянки, только попахивало от них как-то... И супы вечно варили вонючие.

Вот и получилось: Москва огромная, но Марина в ней совсем одна. И хоть лежит в кармане студенческий билет престижного вуза, а счастьем не пахнет. Никакой Кремль не нужен, никакой Арбат, если ты бредешь по нему одинешенька, да еще в худой куртешке... Поневоле тысячу раз задумаешься, что лучше: быть первой на деревне или последней-распоследней в городе...

Ну правда, что у нее за жизнь! Днями она в институте, в библиотеке или в лингафонном кабинете над своим произношением бьется – занятие нужное, но, безусловно, тоскливое. А вечерами хоть волком вой. На тусовки девочку с кладбища не зовут. Шляться по кафе одной скучно, да и денег не напасешься. Единственная Маринкина отдушина: иногда выбиралась в кино. Прежде, в N, по киношкам они с Матвеем особо не расхаживали. Хватало других занятий. Да и кинотеатры в их городке не вдохновляли: вечно духотища, от проектора такой треск, что часто не разберешь, что актеры говорят. А здесь, в столице, один кинотеатр «Октябрь» чего стоил! Светлый, просторный, весь в мраморе. И буфет обалденный. Маринка обожала: подкопить и побаловать себя бутербродом с белоснежной осетриной. И настоящего, сваренного на песке, кофе заказать...

И никто, ни в буфете, ни в зрительном зале, не смотрел на нее свысока. Не смеялся над ее акцентом. Не подкалывал: вот, мол, провинциалка с кладбища... А уж когда фильм начинался – она и вовсе «уплывала». Особенно если море показывали. Или про любовь. Все красивые, яркие и (это словечко тоже очень любили у них в институте) беспроблемные.

Особенно задел ее фильм «Последняя любовь пирата». Ох, какие в нем приключения! И драки! И любовь! И музыка! И актеры! И абсолютно никакой идеологии. Добро – побеждает, любовь торжествует, злые пираты – наказаны. А лента-то наша, советская. Даже странно, что такое кино, без единого коммунистического наставления, снять разрешили.

Маринка на тех пиратов раз двадцать ходила. Сначала в «Октябрь», «Россию» и «Зарядье». Потом фильм стали показывать в кинотеатрах на окраине, вроде «Варшавы» или «Киргизии» – девушка ездила и туда. Не сдалась, даже когда «Пираты» окончательно сошли с больших экранов. Покупала газету «Досуг в Москве» и каждый раз радовалась, когда выясняла: на этой неделе опять показывают любимый фильм. Ну и пусть придется тащиться в крошечную киношку под странным названием «Березка». Зато она снова увидит море. И беспечное солнце. И большую любовь. И любимых актеров. И особенно – его.

Маринка прежде никогда не влюблялась в экранных звезд, а девочки в ее классе – по кому только не сохли. И от Боярского балдели, и от Смехова, и даже от англичанина Майкла Прайда – тот Робин Гуда играл. А Марина всегда над ними посмеивалась. Что за чушь: сходить с ума от какого-то смазливого актера! Да и самое главное в другом – она с детства считала, что мечта должна быть такой, что ее потрогать можно. Красивую куклу – бери, держи в руках. И студенческий билет – тоже. А что актеры? Они где-то далеко и на влюбленных в них дур с высокой колокольни плевали...

Но тут, в Москве, то ли от одиночества, то ли от постоянного стресса Марина тоже дала слабину. Даже самой себе не признавалась, но факт оставался фактом: на «Пиратов» она ходила во многом ради единственного человека. Звали его Александром Пыльцовым, и играл он в фильме одну из главных ролей – капитана советского судна. Того самого, что взяли на абордаж джентльмены удачи. Боже, что за глаза у него – проникновенные, любящие, теплые! А фигура – сплошь мускулы! Матвей сколько ни старался накачаться, а даже близко на Пыльцова не походил. А как лихо, когда дело доходило до драки, он раскидывал пиратов! А как нежно целовал свою мымру – на корме, под мягкими лучами заходящего солнца...

И здесь, в Москве, актеры совсем не были такими недоступными, какими представлялись из города N. Маринка без труда разузнала: Пыльцов живет совсем недалеко от ее института, на улице Еланского. А работает еще ближе – в Театре драмы на Малой Дмитровке. И увидеть его вблизи совсем не проблема. Подъезжай или домой, к подъезду, часов в двенадцать дня, или после спектакля к служебному входу театра. Подойти близко, правда, не удастся, потому что в обоих местах дежурят толпы таких же, как она, восторженных девчонок. Толкаться вместе с ними Маринка считала ниже своего достоинства, но знаменитую улыбку актера и с двадцати метров можно разглядеть. Ну, а коснуться... может быть, когда-нибудь... Тем более что имелся у Марины план – подобраться к артисту с помощью Игорька Холмогорова.

Игорек Холмогоров учился на третьем курсе их института и уже ездил вместе с Театром драмы на гастроли в Париж. Лично при Пыльцове состоял переводчиком. И выпивали, рассказывал, вместе, и по кабакам ходили, и фотографий у него полно, где они с артистом то в обнимку напротив Эйфелевой башни, то за одним столиком в ресторане.

А что Игорек? Обычный парень. Такой же, как она, провинциал. Довольно дохлый, черты лица мелкие, глазки крошечные. Матвей в сравнении с ним – писаный красавец. Правда, гонору у Игорька куда больше, чем у Марины, и даже, наверное, чем у Матвея. Вечно рассекает по институтскому коридору словно министр. И просто обожает, когда вокруг него девчонки соберутся и с открытыми ртами его байки слушают. А байки, прямо скажем, довольно фиговые. Не чета тем, какими ее Петюня потчевал...

Но, как ни смешон Игорек, а теперь Марина прочно прилепилась к его свите. Не ради него самого, конечно. А чтобы с его помощью «на Пыльцова» попасть. В Театр драмы билет ведь не купишь. Даже если займешь очередь в кассу с ночи, не факт, что достанется. А у Игорька всегда контрамарки есть. Да и еще, он хвастался, доступ в пыльцовскую гримерку. Артист, рассказывал Игорь, после спектакля всегда в хорошем настроении пребывает. И если приходишь к нему с девчонкой, Пыльцов всегда и расцелует ее, и автографов даст хоть десяток. Вот Маринка и надеялась: вдруг ей доведется оказаться рядом с восхитительным актером? Хоть на минутку...

А ее мечты, она знала, всегда сбывались.

Таня

Обратно, к себе в горы, они прибыли в половине девятого.

На особняк наступал вечер. Тени становились жестче и четче, воздух холодел словно бы на глазах. И если в летней Москве сумерки длились почти до полуночи, то здесь они были куда стремительней и черней. Только что сверкало-старалось яркое южное солнце – а через мгновения видна лишь его половинка. Без нескольких минут девять, Таня заметила, светило окончательно скатывалось за гору... а еще через четверть часа, как раз к середине ужина, двор погружался во мрак.

Едва вышли из внедорожника, Таня легонько коснулась руки Холмогоровой:

– Марина Евгеньевна...

– Слушаю тебя, – рубанула хозяйка.

А Нелли с Антоном в сторону дома не спешат. Стоят рядом, ушки на макушке.

Садовникова понизила голос:

– Мне надо с вами поговорить.

Холмогорова смягчать тембр не стала. В полную силу рявкнула:

– О чем?

Ну, не хочешь секрета – не надо. И Таня, более не стараясь понизить тон, заявила:

– Похоже, я вашу даму пик вычислила...

Хозяйка совсем не удивилась. Кивнула:

– А я и не сомневалась, что вычислишь. Ты девочка умная. Пошли.

И широким мужским шагом двинулась к дому. Таня засеменила за ней. Но едва женщины взошли на крыльцо, Холмогорова вдруг метнула быстрый взор на часы. Пробормотала:

– Ох, башка дурья! Забыла...

И велела Татьяне:

– У меня тут дело одно... Ты пока отдыхай, а после ужина – сразу в мой кабинет.

И решительно пошагала на хозяйский третий этаж. А Таня совсем несолидно показала ей вслед язык. Ух, и надоела же эта командирша! То идем, то не идем...

В свою комнату Садовникова решила не подниматься. Куда приятней будет проводить уходящий день в саду.

Она с наслаждением втянула носом влажный от вечерней росы воздух. Попыталась вычленить из него отдельные ароматы. Немножечко пахнет розами, и горной речкой, и никогда не тающими снегами. Прямо чувствуется, как из организма московский смог улетает. Таня подышала еще, и еще. Сначала носом. Потом перешла на технику йогов: вдыхала воздух одной ноздрей и выдыхала через другую. Йога на природе – совсем не то, что в спортклубе, в компании напыщенных фифочек. Там приходится постоянно собственное отражение в зеркале контролировать, чтобы попа не отклячивалась или спина не сутулилась. Охота была, чтоб девки над тобой хихикали... В общем, там сплошные суетные мысли.

А здесь, в горах, действительно можно «просветлиться». По крайней мере, земные проблемы – всякие дамы пик вкупе с кознями Антона Шахова – стали казаться глупыми и мелкими. Таня дышала – глубоко, сладко – и думала: «Что наша жизнь? Пыль, мгновение... Вот горы, и шум бурной речки, и величественный ропот ветра в кронах вековых сосен – это вечно. А вся людская беготня, грызня, заботы – такая, в общем-то, ерунда... Как ни крутись, а всей мудрости мира не познаешь. И счастья, вселенского, чтоб охватило, заполнило тебя до самого донышка, в жизни не встретить. И идеала – настоящего, совершенного – не найти...»

Таня прекратила оздоровительное дыхание и грустно опустилась на пропитанную росой траву. Вот перед ней дом – роскошный, многомиллионный, настоящая воплощенная мечта. Но разве люди, живущие в нем, счастливы? Вот она сама – красивая, умная и даже вполне молодая. Но разве у нее легко на душе? Сейчас, наедине с горами и безжалостными сумерками, девушка особенно остро чувствовала свое одиночество. Ведь ей уже, страшно подумать, совсем не двадцать. Половина жизни, считай, прожита. Ну, даже если треть – все равно пора подводить какие-то итоги. Только чего она достигла? Квартира, машина – смешно. Пыль это, а не итог. Пыль на ветру. А все остальное... Друзья – разбрелись. Любви – нет. И умри она прямо сейчас, никто, кроме мамы с отчимом, о ней и не заплачет.

«Встретить бы... его, – мечтательно подумала Таня. – Прекрасного. Понимающего. Синеглазого. Сильного...»

Хоть и не девчонка, а до сих пор мечты о принце остались. Пусть и понимала умом, что принцев на свете нет. Если встретишь доброго – он обязательно окажется нищим. Богатый – самодуром. А синеглазый красавец – парализованным...

Дурацкая медитация у нее получилась. Стремилась к просветлению, а на душе, наоборот, совсем стало гадко.

И Таня, дабы вернуть гармонию, попыталась встать в позу дерева – асану из йоги, когда, неудобно водрузив стопу одной ноги на внутреннюю поверхность бедра другой, стоишь с молитвенно сложенными руками. Получилось не очень хорошо – равновесие удержать не удалось, и вместо положенных трех минут Таня уже через несколько секунд свалилась на землю.

Поднялась на ноги. Оглянулась по сторонам – ее позора, к счастью, никто не видел. И встала в асану попроще. Она называлась «треугольник»: ноги чуть шире плеч, наклоняешься вправо, правой же рукой берешься за правую щиколотку, левую вскидываешь вверх.

Но едва склонилась к земле – щеку чем-то ожгло. Будто мимо нее чайник, исходящий паром, пронесли. Совсем не больно, но «треугольник» нарушился, и правая рука вместо щиколотки ткнулась в землю.

– Что за черт! – возмутилась Таня.

Вскочила, изумленно огляделась... и увидела: совсем близко, метрах в десяти от нее, метнулась какая-то тень. А потом: удар, адская боль, провал... Горы завертелись, вечные снега ожгли холодом, мягкий вечерний сумрак стремительно обратился в ночь. Таня, будто со стороны, увидела собственное лицо – оно было в крови. А еще рядом оказались чьи-то смутно знакомые, безумно прекрасные синие глаза. Они смотрели на нее яростно и беспомощно. А потом – все. Стало черно и абсолютно тихо.

– Таня... Таня... Таня... – монотонно повторяли над ухом.

Голос был незнакомым, женским. А ей так хотелось, чтобы рядом был любимый отчим. Валерочка...

Девушка застонала. И снова:

– Таня... Таня... Откройте, пожалуйста, глаза...

Вежливые. Обращаются на «вы». Но к чему вежливость, когда ты умираешь?

– Пш-шли вон! – простонала Татьяна.

И почему-то вспомнилось: ей девять лет, и она только что принесла домой морскую свинку. Смешную, белую, в рыжих пятнах, с мокреньким красным носом. Мама совсем не обрадовалась, а Валерий Петрович, наоборот, поддержал. И философски заметил, что иные дочки приводят домой еще кого похуже, чем крыса.

– Ва-ле-роч-ка... – прошептала Садовникова.

Все бы отдала – лишь бы любимый отчим оказался рядом.

Она сделала над собой нечеловеческое усилие – и распахнула глаза.

Комната. Ее же собственная – здесь, в особняке Холмогоровой. Она, разметавшись, лежит на постели. А пообочь, с дружно встревоженными лицами, выстроились Марина Евгеньевна, ее тень Фаина и незнакомая женщина с уставшим, строгим лицом. В белом халате. Докторша?

– Что со мной? – с трудом вымолвила Татьяна.

– Очнулась... – облегченно выдохнула Холмогорова.

– А я вам что говорила? – ворчливо произнесла та, что докторша. – Развели панику. Из-за царапины.

Царапины?

Таня попробовала пошевелить руками-ногами. Бесполезно. Не слушаются. И потом, она ясно помнила звук выстрела. И свист пули. И кровь на своем лице.

Девушка в панике взглянула на женщину в белом халате, пробормотала:

– Я не могу пошевелиться!

И увидела: лицо Холмогоровой тревожно сморщилось. А Фаина – та, наоборот, презрительно буркнула:

– Ох, и любишь ты себя, деточка...

Докторша же наклонилась к ней и раздельно произнесла:

– Девушка. С вами. Действительно. Ничего. Страшного. Вот.

Она резким движением схватила Танину руку и прижала ее к Таниному же плечу:

– Попробуйте сами. Просто кожа содрана. И... – врачиха прижала кисть девушки к ее голове, – небольшая шишка. Все. Я даже не говорю, что заживет до свадьбы. Потому что все заживет в ближайшие несколько дней.

Противная тетка. Злая.

Таня устало прикрыла глаза и выдохнула:

– Я хочу, чтобы приехал Валерочка. И еще хочу в больницу. В настоящую, не здесь...

– Девушка! – В голосе докторши зазвучало нескрываемое раздражение. – Я же говорю: с вами все в порядке! Вас ни одна больница не примет. Потому что вы здоровы.

А Фаина и вовсе пробормотала:

– Пригласили... на свою голову...

И тут вступила Холмогорова. Для начала цыкнула на обеих дам:

– Выйдите!

Те беспрекословно повиновались.

А потом присела на край Таниной кровати и спокойно произнесла:

– Таня, если ты хочешь – твой отчим прилетит. Хоть сегодня. Я обещаю.

И на душе у Садовниковой сразу полегчало. Да и ногами – вот он, психологический фактор! – наконец удалось пошевелить.

Таня попыталась приподняться на подушках – тоже получилось. Ура!

А Марина Евгеньевна спокойно продолжила:

– Если ты хочешь в больницу – тоже без проблем. Но советую тебе подождать хотя бы до утра. Сама понимаешь: ночью ехать на вездеходе по горам опасно.

– Хорошо, тогда поедем утром, – упрямо повторила Татьяна.

– Ладно, – пожала плечами миллионерша. – Будь готова к шести часам. В больницу я позвоню. Все.

Она поднялась.

Ничего себе: все!

И Таня гневно выпалила:

– А хотя бы извиниться вы передо мной не хотите?

– А за что мне перед тобой извиняться, Таня? – спокойно поинтересовалась Марина Евгеньевна.

Нет, ну совсем работодательница офигела!

– Да вообще-то я к вам книгу писать приехала, а меня чуть не убили! – запальчиво выкрикнула Садовникова. – В вашем прекрасном, безопасном, хорошо охраняемом особняке!

И тут Холмогорова расхохоталась.

Таня в изумлении смотрела на хозяйку дома, а та смеялась все громче и громче. У нее истерика, что ли? Вон уже и слезы на глазах выступили...

– Ты это... называешь... убить? – наконец проговорила Марина Евгеньевна.

– Что здесь смешного? – обиделась Татьяна.

– А ты знаешь, что в тебя стреляли из охотничьего ружья? Да еще и дробью? – спросила миллионерша.

Перестала смеяться и серьезно закончила:

– Поэтому решительно ничего тебе, Татьяна, не угрожало. Да еще, хоть и палили метров с пятнадцати, умудрились промазать, всего-то плечо тебе поцарапало. А потом Стасик подоспел, спугнул... Непрофессиональное и глупое покушение.

– Спасибо, утешили, – ледяным тоном произнесла Таня. И решительно добавила: – Всего доброго. В шесть утра я уеду.

– Не держу, – пожала плечами Холмогорова. Не удержалась, прибавила: – Жаль, что ты такая трусиха.

– Ну, знаете ли! – возмутилась Татьяна. – Я лучше рекламой займусь. Так спокойнее.

Холмогорова будто не расслышала. Небрежно добавила:

– Но имей в виду: если вдруг захочешь остаться, тогда вот... – Она продемонстрировала Садовниковой банковский чек. – Компенсация за причиненные неудобства.

Таня с интересом взглянула на бумажку. Первая цифра пятерка, а дальше несколько нулей. Но сколько именно – разглядеть в полумраке спальни не получалось.

– Пятьдесят тысяч евро, – озвучила цифру Холмогорова. – Дополнительно к твоему гонорару.

Таня еле удержалась, чтоб не присвистнуть. Пробормотала:

– Купить меня хотите?

Миллионерша не смутилась:

– Да.

– И что я за эти пятьдесят тысяч должна сделать?

– Ничего особенного. Остаться здесь и закончить книгу. Ну и, конечно, о сегодняшней стрельбе ни слова никому. Даже отчиму. Мне такой пиар не нужен. Мы договорились?

– Нет, – пожала плечами Татьяна. – Моя жизнь стоит дороже.

– Как в том анекдоте... – усмехнулась Марина Евгеньевна. – «Вот видите, королева... вы уже торгуетесь!»

– Я не собираюсь набивать себе цену, – возразила Таня. – Я просто не хочу оставаться там, где меня пытаются убить. Это понятно?

– Интересно, кому ты насолила, Танечка? – задумчиво произнесла Холмогорова. – Неужели самой не хочется узнать? Сбежишь, как трусливый заяц, и даже не выяснишь, кто твой враг?

– У меня врагов нет, – отрезала Таня. – Я полагаю, меня ваши враги убить пытались.

Марина Евгеньевна будто не расслышала. Продолжила подначивать:

– Я здесь десять лет живу – и ни единого, слава богу, покушения. А ты не успела появиться – и уже проблемы создаешь. Всем.

– Больше создавать не буду, – твердо заявила Татьяна. – Потерпите еще часик. До рассвета.

– Да я-то потерплю, – презрительно кивнула миллионерша. – Только прежде... Ты ведь, кажется, обещала что-то про моих врагов рассказать? Забыла? Мозги от страха отшибло?

– Напрасно вы меня провоцируете, – покачала головой Татьяна. И спокойно продолжала: – Раз обещала – значит, расскажу. Во-первых, ваш верный заместитель Антон Шахов. Я полагаю, он вас обманывает. Проворачивает за вашей спиной собственные делишки. Ворует ваши деньги.

– Доказательства? – деловито спросила миллионерша.

И Таня начала говорить. О том, что ресторанами Шахов управляет в убыток – потому что ни одно заведение не будет прибыльным, если держать в нем запредельные цены. О давешней встрече с Антоном в «Юноне», где директор санатория передал Шахову нечто в конверте, похоже, деньги...

– А вы с ним носитесь. Возразить ему боитесь! – горячо закончила девушка и с вызовом взглянула на Холмогорову. – Хотя он – всего лишь мелкий жулик!

Хозяйка совсем не выглядела удивленной. Она встала. Прошлась по комнате. Снова опустилась на край ее постели. Задумчиво произнесла:

– А вот Антон тебя всегда хвалит...

Садовникова только плечом дернула.

– Таня, а тебе не приходило в голову, что я делаю это специально?..

– В смысле? – опешила Садовникова.

– Специально делаю вид, будто ничего не замечаю, – терпеливо продолжила миллионерша. – Все я вижу. И про подвиги Антона знаю. Просто не трогаю его... до поры. Жду, пока он окончательно запутается. И припечатаю его тогда сразу за все. По полной программе. Ты удовлетворена?

– Ах, вот как... – разочарованно протянула Татьяна.

А Холмогорова весело спросила:

– Это все о моих врагах?

– Нет, – качнула головой Садовникова. Уверенности в ее голосе поубавилось.

– Сейчас ты, наверное, про моего мужа расскажешь, как он меня ненавидит, – усмехнулась бизнесменша. – Или какую-нибудь гадость про Нелли – она тоже непростой человек. Да и Фаина сложная, многозначная фигура... – Глаза Марины Евгеньевны улыбались.

Она встала, отошла к окну.

Таня чувствовала себя круглой дурой, но все же упрямо произнесла:

– Еще могу про пиковую даму рассказать. Сами просили.

– Рассказывай, – усмехнулась работодательница.

– Помните, вы упоминали про подружку вашего детства? Про девочку из богатой семьи, в городке N? Вы с ней больше всех во дворе дружили, ее звали Инной.

– А Инка-то здесь каким боком? – удивилась Холмогорова.

– Вы знаете, что с ней стало? Где она сейчас? Чем занимается? – продолжала пытать Татьяна.

– Понятия не имею, – пожала плечами бизнесменша.

– А какая у Инны фамилия?

– Ох... – задумалась миллионерша, – Столярова, кажется. Но ты можешь объяснить...

– Могу, – кивнула Татьяна. – Дело в том, что в вашей «Юноне» работает некая Инесса Сумарокова. Год рождения – 1965-й. Как у вас.

– И что с того?

– Она, кажется, та Инка и есть.

– Почему ты так решила?

– Во-первых, она все время пританцовывает, а вы говорили, что та Инна серьезно танцами занималась. Во-вторых – очень толстая. То же и вы говорили – у той с самого детства склонность к полноте была. И еще – у нее суставы хрустят, как у подружки из вашего детства.

Таня говорила и по-прежнему чувствовала себя круглой дурой. Но Холмогорова, к счастью, не смеялась. Смотрела заинтересованно.

– Ну-ну, и что дальше?

– Так вот, я узнала, что Инесса постоянно по территории «Юноны» крутится и везде свой нос сует. Хотя по должности она – кастелянша, должна на своем складе, или, как он называется, сидеть. А тут как раз кишечная инфекция в вашем санатории началась, вот я и подумала: вдруг это она заразы в общий котел подсыпала... – Таня совсем понизила голос.

– Ты предпринимала какие-то действия? – строго спросила Холмогорова.

– Да, – виновато кивнула Татьяна. – Вчера ездила в «Юнону», смотрела в отделе кадров автобиографию Сумароковой. Там, правда, написано, что она из Новосибирска...

– А со мной ты прежде поговорить не могла? – упрекнула Марина Евгеньевна.

– Да я думала... вы меня на смех поднимите... Вот и хотела прежде хоть какие-нибудь доказательства раздобыть...

– Я никогда не смеюсь над теми, кто пытается мне помочь, – серьезно произнесла Холмогорова.

Она снова присела на краешек Таниной постели. Пару минут сидела молча – размышляла. Потом осторожно произнесла:

– Суставы, танцы – это все ерунда, конечно. Ничего не доказывает. Однако через несколько часов после визита в «Юнону» тебя попытались убить... Убить неумело, глупо – но все же вот они, гильзы...

Миллионерша снова погрузилась в раздумья. Пробормотала:

– Нет, сомнительно. Сумарокову я, естественно, проверю, но вряд ли она – та самая Инка. Да если вдруг и она – за что ей мне мстить?

– За то, что вы миллионерша, а она кастелянша, – пожала плечами Таня. – Хотя в ее мечтах все получалось ровно наоборот.

– Женский роман! – фыркнула Холмогорова. – Несерьезно.

– Можно подумать, в пиковых дам верить серьезно, – панибратски отрезала Таня.

Ей вдруг стало легко, весело. И Марина Евгеньевна показалась нормальной, милой теткой. И уезжать совсем расхотелось. Подумаешь: в нее стреляли. Не попали ведь...

А Холмогорова быстро перевела разговор:

– Уже светает. Так вызывать тебе внедорожник?

Таня вскинула голову. В окно рвались первые лучи солнца. Воздух дышал терпкой горной прохладой. Царапину на плече даже не щипало. А на тумбочке подле кровати валялся чек. Который одним махом гасил львиную долю ипотечного кредита...

Она взглянула на хозяйку и произнесла:

– Нет, спасибо. Мне уже легче, я останусь. По крайней мере, до тех пор, пока вы с Инессой не разберетесь.

И на душе потеплело, когда поняла: Марина Евгеньевна рада ее решению.

Глава 8

Таня

Тане снилось: ее испепеляет взор синих глаз. Огромных, страдающих... На нее, во сне, смотрел Стасик. Несчастный сын Холмогоровой. Колясочник. Одинокий, никчемный. Татьяна всегда стеснялась инвалидов. Ей было неудобно, что она – молодая и сильная, а они – непоправимо больны. Но сейчас вместо привычной неловкости на душе было тревожно. И еще почему-то хотелось: прижать это лицо с глазами цвета южного моря к своим губам... Ничего сексуального! Просто пожалеть. Поддержать.

Таня вздрогнула и проснулась. И увидела: сквозь незадернутые портьеры в спальню виден кусочек ярко-голубого неба. А на его фоне, контрастом, бледное лицо. И те же синие глаза, которые только что преследовали ее во сне.

Стасик. Его инвалидная коляска стоит вплотную к ее постели.

– Что... что ты тут делаешь? – хрипло пробормотала Татьяна.

И инстинктивно отодвинулась от него. В самый дальний уголок кровати.

А он, как всегда, молчал. Лишь смотрел – своим странным синим взором. Взглядом человека, не принадлежащего к миру нормальных...

Ну, знаете ли! Хотя Таня всегда старалась не обижать убогих, но этот перешел всякие границы. «Пошел вон!» – едва не вырвалось у нее. Это что же получается – у Стасика есть ключи от ее комнаты?!

– Как ты сюда попал? – строго спросила Татьяна. – У тебя есть ключ? Просто кивни, если «да».

Но тот, видно, совсем дурачок: даже не шевельнулся.

Девушка мельком взглянула на часы: одиннадцать утра. Холмогорова – ввиду Таниного ранения – милостиво позволила ей пропустить завтрак. И даже, если гостья пожелает, пообедать в спальне. Садовникова, дурочка, еще обрадовалась: хоть подобие частной жизни... И, едва хозяйка покинула ее комнату, провалилась в глубокий сон.

Только пока она расслаблялась, в ее спальню незваным гостем инвалид Стасик пожаловал. А она спит всегда голышом. И извращенец в коляске на нее, спящую, наверняка глазел и слюни пускал... Вот ведь гадство!

Выгнать его самой? Или бежать за Холмогоровой? В любом случае придется выбираться из постели, и убогому Стасику достанется лакомое зрелище – ее обнаженного стройного тела.

Проклятое семейство! Таня решительным жестом взялась за покрывало и вдруг услышала:

– Я отвернусь.

Голос глухой, неуверенный – будто человек год не разговаривал. Но не заикается. И не шепелявит.

Она в изумлении взглянула на молодого человека – и снова натянула покрывало до подбородка. А тот виновато опустил глаза и пробормотал:

– Я не должен был... Я виноват... Но дверь была не заперта, и я подумал... – Снова наградил ее восхитительным синим всполохом своих глаз и закончил: – Просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

– Ты... ты можешь говорить? – пробормотала Татьяна.

Вопрос получился идиотским. Лицо Стаса болезненно дернулось. Но он взял себя в руки и небрежно ответствовал:

– Могу. По-русски, по-английски, по-немецки. Еще – хинди и немного японский. Какой язык ты предпочитаешь?

– Извини, – тихо произнесла Таня.

– Нечего извиняться, – пожал плечами он. – Вы ж, нормальные, – горестно выделил он последнее слово, – как считаете? Раз инвалид, ходить не может – значит, обязательно и на голову повернутый. – Стас горько усмехнулся. – К тому же я действительно болен. Мне даже пенсия по инвалидности полагается.

Таня опустила глаза.

До чего странно... Инвалидов полагается жалеть. С ними все разговаривают мягко, но несколько свысока. Но Стас – какой-то нетипичный инвалид. Странные фантазии вдруг приходят в голову: как он вдруг встает из своего кресла, сжимает ее в объятиях...

«Таня, ты извращенка! – оборвала себя Садовникова. – К тому же Стасу лет двадцать с мелочью, а в мои годы с такими мальчишками просто стыдно. Да и какие могут быть объятия у человека, который передвигается в инвалидной коляске?»

Девушка украдкой взглянула на его руки. Выглядят вполне здоровыми, под рукавами футболки проступают бицепсы.

А Стасик виновато произнес:

– Мама говорит, я тебя спас... Это не так, конечно... Я просто был в саду, смотрел на закат. А потом тебя увидел. Ты была очень грустной и даже, кажется, плакала. А потом стала асаны делать... Из шивананды-йоги, да?

– Понятия не имею. – Тане вдруг стало весело. – Я йог начинающий. Сходила на пару занятий, что запомнила, иногда пытаюсь повторить.

– А я серьезно занимался. Кундалини, хатхой... И сам, по пособиям, и инструкторов мама привозила. Все думал, ходить научусь по-человечески. – Он вздохнул.

И снова у Тани вырвалось дурацкое:

– А ты что, совсем не можешь?

И снова он не подал виду, что вопрос ему тяжек. Лишь усмехнулся:

– Нормально – не могу. Только изображаю. Слышала, песня есть такая? «Ковыляй потихонечку...» У меня одна нога короче другой, поэтому по-человечески не получается, как ни старайся, – жестко закончил он.

Таня остро взглянула на парня:

– Но встать и идти сам ты можешь.

– Могу, – кивнул Стас. – Но зачем?

– Хотя бы затем, чтобы мать порадовалась, – пожала плечами Таня. – Она, по-моему, очень страдает из-за того, что ты в инвалидном кресле...

Синие глаза внезапно налились гневом:

– Ой, только не надо! Мать пожалела... Да ей абсолютно на меня наплевать, ей только бизнес интересен! Я ей только мешаю. Она, если б ты знала... она...

Таня обратилась в слух. Но Стасик внезапно умолк, и давить на него девушка не стала. Тихо произнесла:

– Я вообще-то давно хотела с тобой познакомиться. Еще тогда, в саду. А ты не стал со мной разговаривать.

– Не хотел. Тогда.

– А что сейчас изменилось?

Парень широко улыбнулся:

– Присмотрелся к тебе. И понял, что ты добрая. И красивая...

– А как ты присматривался? – усмехнулась Татьяна. – Подглядывал?

Он не смутился:

– Мне подглядывать проще. По крайней мере, никто не жалеет.

– А чего тебя жалеть? – улыбнулась девушка. – Молодой, красивый, богатый. Пять языков знаешь. По вечерам гуляешь в прекрасном личном саду... – И резко перевела разговор: – Ты видел, кто в меня стрелял?

– Я видел, откуда стреляли, – вздохнул Стас. – Метров с пятнадцати, из-за тополей. Гильзы нашли, они валялись там же. Но мать сказала, что обязательно охранников еще раз туда пошлет. Чтобы те все как следует осмотрели.

«Ага, – мелькнуло у Тани, – а сообщить в милицию Марине Евгеньевне и в голову не пришло. Ну, да, конечно, за что мне пятьдесят тысяч евро платить, как не за молчание?»

Но Стасик может оказаться кладезем информации. Если, конечно, его не спугнуть...

И Таня осторожно заговорила:

– Слушай, Стас... Бог с ним, с покушением. Все ведь со мной в порядке. Может, действительно, какой-то охотник сумасшедший...

– У нас в горах много дураков бродит, – согласился тот.

«Ага, дурак с гор проник в частный сад. Так я и поверила!» – не согласилась Таня. Но она хотела спросить о другом.

– У вас в доме, говорят, два года назад горничная погибла...

– Да, – не стал запираться парень, – Кирка. Кира Буренко.

Синие глаза смотрят беспечно – будто они о погоде разговаривают. И Таня тоже постаралась выдержать небрежный тон:

– А что с ней случилось?

– Мыла пол. Упала. Ударилась виском о камин, – заученно произнес Стасик.

Крепко же их всех Марина Евгеньевна натаскала!

– А уголовное дело тогда почему завели?

– А что, было уголовное дело? – вскинул свои глазищи инвалид. Совсем по-мальчишески шмыгнул носом и прибавил: – Я даже вообще про это не знал. Маман меня от травмирующих факторов оберегает.

– И еще, говорят, тело горничной было все в синяках, – не сдавалась Таня. – Похоже, девушку кто-то бил. Постоянно.

Она не сводила со Стасика глаз и увидела: в его прежде беспечном лице что-то дернулось. Но вслух он твердо произнес:

– И про это я тоже совсем не знаю...

Посмотрел на нее в упор и с интересом спросил:

– А что, мама собирается про тот случай в своей книге писать?

«Интересные формулировки у богатых: убийство у них называется «случаем»!» – саркастически подумала Таня и саркастически же ответила:

– Нет. О случае она писать не собирается. Я для себя интересуюсь.

– А зачем тебе? Про него уже и не помнит никто!

– Просто жаль девчонку, – вздохнула Татьяна. – Молодая ведь была, всего двадцать четыре года.

– Ну, что поделаешь... – равнодушно произнес Стас.

И синие глаза сразу перестали казаться горными озерами. И объятий его расхотелось. Черствые они, богатеи-то.

А он еще и пошутил вдобавок:

– Может, ты думаешь, в нашем доме ее призрак поселился?

– В призраков я не верю, – покачала головой Татьяна. – Просто мне некомфортно, когда я чего-то не понимаю. Может, поможешь разобраться?

– Ну, могу, конечно, предположить... – задумчиво произнес молодой человек. – Может, Фаина ее била? Она могла, стопроцентно. Жутко невыдержанная. Знаешь, как бесится, если где-то пыль не протерли!

– Ага. И стреляла в меня тоже Фаина, – усмехнулась Татьяна. Похоже, парень над ней просто издевается.

– Нет, стрелять она вряд ли могла, да и от оружейного сейфа ключи только у мамы... – совершенно серьезно откликнулся юноша. И вдруг произнес странное: – Маман сегодня сказала, что ты с этой книгой кому-то дорогу переходишь.

– Я?!

– И еще она сказала, я слово в слово подслушал: «Матвей думает, я про это напишу. Что ж, пусть думает. Больше будет бояться».

– Интересно...

– Только я тебе ничего не говорил! – быстро произнес молодой человек.

И в тот момент в ее комнату вихрем ворвалась Холмогорова. Удивленно взглянула на сына:

– Ой, Стасик! Что ты здесь делаешь?

Впрочем, ответа ждать не стала. Без перехода выпалила:

– Таня! Пошли быстрей! Давай, чтоб через пять минут была в солярии!

– Мама! Мы вообще-то с Таней разговариваем! – с укором воскликнул Стас.

– Меня это не интересует. Татьяна сейчас на работе, – отрезала Марина Евгеньевна. Стремительно выскочила из комнаты. И, уже из коридора, примирительно крикнула: – Я через час уеду – и болтайте тогда, сколько влезет.

– Вот так всегда... – горько произнес Станислав. – Она спешит, у нее – есть час. А другие ее не интересуют. Понадобился – немедленно к ноге, исполнять! Надоел? Пошел вон! – Он взглянул на нее своими огромными глазищами и тоном требовательного ребенка попросил: – Не ходи. Давай еще поговорим.

– Не могу, – виновато вздохнула Таня. – У нас с твоей мамой договор: работаем в любое время, когда она может. – И попросила: – Извини, Стас... Выйди, пожалуйста. Мне одеться надо. Давай действительно потом поболтаем.

Парень послушно развернул свое кресло. Но уже на пороге притормозил и с неожиданной злобой выдохнул:

– Она всегда мне все портит! – И нервно обхватил тонкими пальцами голову.

– Ну ничего же не случилось, Стас! Давай через час в столовой встретимся, – примирительно предложила Таня.

Но он будто не слышал. Распахнул сильным рывком дверь. По коридору зашелестели колеса его инвалидной коляски. И Таня услышала, как любящий сын пробормотал: «Чтоб ты сдохла, гадина!»

Или ей показалось?

Едва Татьяна вошла в солярий, Холмогорова покинула хозяйское кресло и кинулась ей навстречу:

– Проходи, Танечка, садись!

«Медведь в лесу сдох – хозяйка приветствует своего смерда вставанием!» – мелькнуло у Садовниковой.

И правда, что с Мариной Евгеньевной стряслось? Улыбается, да еще и к бару подошла, сама над бутылками колдует...

– Коньячку? – спросила миллионерша. – За твое счастливое спасение...

Таня с опаской взглянула на содержимое бара. Будем надеяться, что абхазского суррогата, коим давеча поил ее муж Холмогоровой, здесь не окажется. Осторожно поинтересовалась:

– А мы работаем – или пьем?

– Мы пьем – и работаем! – весело откликнулась миллионерша.

Плеснула в два бокала вполне безопасного, на Танин взгляд, «Мартеля Х.О.» и провозгласила:

– Причем пьем, Татьяна, исключительно за тебя! За твою недюжинную, прямо-таки фантастическую интуицию!

Холмогорова махом выплеснула в себя добрых семьдесят граммов коньяка. А закусывать не стала. Плюхнулась в свое кресло и триумфально произнесла:

– Угадала ты с Инессой!

– Да вы что? – опешила Татьяна. – Неужели та самая, из вашего детства?

– Ну, на сто процентов я не уверена, – слегка сбавила бравурный тон Холмогорова. – Фотография, сама понимаешь, ни о чем не говорит – сколько лет прошло. Но мои люди сегодня ее комнату осмотрели. И нашли там много чего интересного.

Таня обратилась в слух.

А Марина Евгеньевна с некоторым разочарованием продолжила:

– Ничего такого, правда, с чем бы можно было в милицию идти, не нашлось. Но зачем, спрашивается, скромной кастелянше толстенный талмуд об истории и происхождении ядов? Или визитная карточка ведущего сотрудника НИИ эпидемиологии? Я консультировалась: в лаборатории этого НИИ имеются штаммы всех известных кишечных инфекций. Полагаю, договориться и приобрести их вполне возможно... А дальше все достаточно просто – мимо общего котла пройти и незаметно подбросить. Одного грамма на всю «Юнону» хватит.

– А что сама Инесса говорит? – поинтересовалась Татьяна.

– Увы... – развела руками Холмогорова. – Ее найти не могут. На работу сегодня не вышла, в комнате со вчерашней ночи не появлялась. Пронюхала, похоже, что ее обнаружили.

– Ну, визитная карточка ничего не доказывает, – пробормотала Таня. – Да и талмуд о ядах тоже.

– Согласна. Но я ее фотографию Фаине показала, и та говорит, что у этой Инессы энергетика страшнейшая. И в ауре сплошная чернота. В «Юноне» она в любом случае больше не работает. Я уже приказ подписала.

Садовникова изумленно взглянула на хозяйку:

– Вы серьезно?

– Абсолютно, – отрезала та.

– А если Инесса ни в чем не виновата? – продолжила гнуть свое Таня. – Вдруг она в самом деле родилась и выросла в Новосибирске, а вас никогда в жизни не видела? И никаких штаммов не приобретала? А вы ее ни за что уволите... И в вещах ее рылись...

– Значит, ей не повезло, – хмыкнула Холмогорова. И лукаво взглянула на свою личную писательницу: – А ведь именно ты Инессу под проверку подвела...

Таня сердито сжала губы и резко перевела разговор:

– Скажите, Марина Евгеньевна, сколько вашему сыну лет?

– Двадцать два, – пожала плечами та. И снова усмехнулась: – Ты для него несколько старовата.

– Я и не претендую, – с достоинством ответила Садовникова.

– О чем вы, кстати, столь мило беседовали? – мимоходом поинтересовалась хозяйка.

Таня смело взглянула ей в лицо:

– Да так... Я его про Киру расспрашивала. Про ту горничную, что у вас в доме погибла.

Хозяйку вопрос не смутил – Таню встретила очередная веселая улыбка:

– А, ты все о ней! Я уже в курсе, что ты интересуешься. Что, будешь и меня пытать? Велкам. Только ничего нового я тебе не скажу. Кира действительно ударилась виском о камин. – Миллионерша с вызовом взглянула на подчиненную.

– А...

– Знаю-знаю, – перебила Холмогорова, – следующим вопросом будет: откуда у нее на теле взялись синяки?

Она легко подняла из глубокого кресла массивное тело. Снова подошла к бару, плеснула себе еще добрых сто граммов... Татьяне выпить больше не предлагала. В два глотка осушила рюмку и небрежно произнесла:

– Била ее я.

– Что-о? – изумленно выдохнула Садовникова.

Холмогорова дурашливо, будто клоун на цирковой арене, поклонилась. С напускным покаянием произнесла:

– Вот такая я самодурка. Люблю, когда люди работают добросовестно. А Кирка страшная лоботряска была. Кругом бардак, пыль! Да и вечно нос свой совала, куда не просят. Вот и получала за это. От меня лично. Еще вопросы будут?

– Нет... – растерянно пробормотала Татьяна.

А Марина Евгеньевна как ни в чем не бывало произнесла:

– Ну а теперь, когда мы всех разоблачили, давай наконец работать.

Отставила пустую рюмку и приказала:

– Включай диктофон.

* * *

Саша поцеловал ей руку!!!

Это нереально, это фантастика, просто с ума сойти! Великий актер улыбнулся ей. И ласково коснулся плеча. И заглянул в глаза. А потом склонил голову, и его губы коснулись ее руки! Руки девушки, которая ходит в жутких, купленных – о, позор! – в «Детском мире», джинсах! Девушки с непонятного пегого цвета волосами... Девушки с неухоженным, на лбу вечные прыщики, лицом...

Она всегда считала себя самой последней в этом пестром, ярком столичном мире. Но сегодня ее руку поцеловал не кто-нибудь – Пыльцов!

Получилось все, на удивление, до обыденного просто.

После первой пары к ней вдруг подошел Игорек. Буднично, словно тетрадку с лекциями просил, произнес:

– Ты сегодня вечером не занята?

Сердце екнуло от предвкушения чего-то хорошего, и у Марины вырвалось:

– Нет, конечно!

Игорь самодовольно улыбнулся и продолжил:

– Тогда в Театр драмы со мной пойдешь. Мне Сашка на сегодня две контрамарки дал...

Марина даже не сразу поняла, что небрежным именем «Сашка» он назвал ее бога. Ослепительного и недосягаемого Пыльцова.

– Ты не шутишь? – растерянно пробормотала она.

А Игорек небрежно хмыкнул:

– Хочешь совет, Марина Батьковна? Избавляйся ты от своей провинциальности! А то как последняя клуша, ей-богу, закудахтала... Подумаешь, позвали тебя в театр. Кивни с достоинством и небрежно согласись.

Вот излагает! Будто сам не провинциал!

Маринка немедленно сбежала с занятий. Помчалась в общагу. Долго героически намывалась в холодной и грязной душевой комнате. Лежала с маской из сметаны и меда на лице – считалось, сей состав выводит прыщи. Пыталась что-то сделать с волосами. И даже – хотя прежде никогда до подобного не унижалась – попробовала выпросить у соседки по комнате, негритянки Сюзанны, настоящие, made in U.S.A., джинсы.

Но когда встретились без пятнадцати семь с Игорьком, все равно ощущала себя нескладной, не уверенной в себе провинциалкой. А он еще и сказал, вместо приветствия:

– Привет, Крысятина!

Тут даже она, последняя в городе, возмутилась:

– Слушай! Ты выражения-то выбирай!

Игорек только плечами пожал:

– А че такого? Крыска – животное симпатичное. Хозяйственная, добрая, аккуратная. Типа тебя.

...Потом был театр – теплый, душистый, светлый. Саша Пыльцов на сцене объяснялся в любви, страдал, восхищался, плакал, ненавидел и умирал. Марина, на приставном стульчике в шестом ряду партера, сидела не дыша. Игорек – он расположился сзади, на таком же приставном стульчике в седьмом ряду – по-хозяйски клал ладони ей на плечи. Рядом с Маринкой, на настоящих креслах, вкушали зрелище две дамы. Ухоженные, с одинаково приглаженными волосами, важные – истинные москвички. Они с неудовольствием взирали на Маринку и оборачивались, чтобы шикнуть на Игоря. А сами болтали без умолку – комментировали спектакль, зрителей, люстру, погоду, желтоватую буфетную белорыбицу... Хоть и шепотом говорили, а мешало ужасно. Но сделать им замечание Марина, конечно, не решилась. Не выдержала только к концу первого акта.

Тогда первая из дам снисходительно произнесла:

– А Пыльцов-то недотягивает. В сравнении с Караченцовым – щенок.

– Ох, не говори! – подхватила вторая. – Мелковат. Сам по себе, может, и неплох, но рядом с грандами совсем теряется.

– Слушайте, вы! – вспылила Маринка. – Задолбали: весь спектакль трепались! Тоже мне, интеллигентки!

Сказала – и голову в плечи втянула. Не сомневалась: сейчас дамы настоящий скандал устроят. И не посмотрят, что на сцене спектакль продолжается. Но те, на удивление, тут же умолкли. А Игорюня со своего седьмого ряда восторженно прошептал:

– А ты ничего себе крыска! Зубастенькая!

Дальше действо смотрели в тишине. А после представления, когда отгремела обычная для Театра драмы овация и толпа зрителей заструилась в гардероб, Игорь небрежно произнес:

– Ашланг, как всегда. Пойдем, что ли, Сашку поздравим?

– Аншлаг, – тихо поправила его Маринка.

– Ох ты, правильная наша! Зато ашланг – красивше! – хмыкнул спутник.

И важно бросил облаченной в театральную униформу старушке, стоявшей у служебного входа:

– Мы к Пыльцову.

Старушку Марина знала. Встречала несколько раз, когда караулила у служебного входа театра. Та выходила вместе с Пыльцовым из дверей, помогала артисту усесться в машину. И кричала замерзшим поклонницам, дежурящим у входа:

– Прочь, прочь отсюда! Дайте пройти человеку!

Но сейчас церберша любезно кивнула им с Игорем. И сообщила:

– Саша у себя.

И вот последний бастион – обитая жалким дерматином дверь с табличкой «ПЫЛЬЦОВ А.А.». А за ней – сам артист. Который, оказалось, вовсе и не сверхчеловек. И рост у него, при ближайшем рассмотрении, самый средний. И ногти, как у всех мужчин, обрезаны небрежно. От него даже пахло, изумилась Маринка, обычно: сигаретами, туалетной водой «О’жен» и немножко потом. Одни глаза жили царственной, мощной, отличной от унылого мира жизнью.

– Привет, Игорек! – небрежно приветствовал Пыльцов ее спутника.

Кивнул на Маринку:

– Очередная прекрасная дама?

И даже целых пару секунд смотрел на нее в упор. А потом небрежно приложился к ручке и снисходительно предложил:

– Автограф?

– Да... если можно... – пролепетала девушка.

– Мышонка Мариной зовут. Фанатеет от тебя капитально, – представил ее Игорек.

А Пыльцов уже размашисто корябал на обороте собственной фотографии: «Милой Мариночке от любящего Саши». Протянул карточку, тепло улыбнулся:

– Пойдет такая надпись?

– Под подушкой будет держать, – ответил за нее Игорек.

А Марина еле сдерживала слезы. Из-за того, что он, такой недосягаемый и прекрасный, совсем рядом с ней. И потому, что теплая надпись про любящего Сашу, конечно, ничего не значит. Сейчас она особенно остро понимала, сколь глубока пропасть между ним, первым в стране красавцем, и нею, нескладной, в советских джинсах, провинциальной девчонкой...

Фотографию с автографом, как и пророчил циничный Игорь, Маринка действительно держала под подушкой. Но к служебному входу театра или к подъезду актера больше не ходила. Разве можно ей мешаться с рядовыми поклонницами? Ведь теперь, после особенных слов Пыльцова, она стала в какой-то степени избранной.

А потом наступили летние каникулы.

Марина сдала сессию со странным результатом: по всем предметам пятерки и только по специальности, по английскому, – трояк. Но и то хорошо, что не пара, что преподша смилостивилась и даже в конце семестра снисходительно похвалила:

– Вы молодец, Марина. Не сдались. Приняли challenge.

– А я никогда не сдаюсь, – усмехнулась девушка. И заверила: – На втором курсе буду за пятерку бороться.

– Не исключаю, что у вас это получится. – Преподавательница взглянула на нее с некоторым даже уважением.

Ничего себе заявление! У них в группе даже у Майка, который всю сознательную жизнь в Лондоне прожил, и то четверка.

И Маринка, окрыленная, отправилась домой. Часы считала, когда наконец окажется на своей территории. Где все вокруг свои и не надо отвечать ни на какие челлендж’и.

Но только и дома счастья не получилось.

В поселке, куда перебралась мама, Марина выдержала лишь неделю. Тоска смертная. Пыльно, тихо, в магазине одни и те же никому не нужные ботинки с тупыми носами. Девчонки-ровесницы все, как одна, озабочены поиском мужа. Родительница целыми днями на здоровье жалуется и чиновников из областного ВТЭКа клянет, за то, что инвалидность ей не дали...

Но когда Марина сбежала в N, тоже лучше не стало. Удивительное дело: из столицы родной городок казался... этаким оазисом в пустыне. Сколько раз, когда ворочалась ночами на жесткой общежитской койке, представляла: вот она идет по центральной, вымощенной цветной плиткой улице... Вот лакомится мороженым в маленьком, с видом на море, кафе... Вот ныряет в воду с самого высокого мостика на городском пляже... И всегда, едва вспоминала о лучшем на земле месте, на сердце сразу тепло становилось.

Ну да, из Москвы городок виделся ладным, спокойным, красивым. Но когда приехала, вдруг впервые в жизни разглядела то, на что раньше не обращала внимания. До чего же облуплены здесь дома... И люди одеваются неряшливо и немодно... И разговоры у них – просто смех и слезы: куры, детские ясли, гастроли заштатного столичного, в Москве в него и не ходит никто, театрика... А элементарные вещи, к которым она уже успела привыкнуть в Москве, местных жителей в тупик ставят. Марина забыла, что существуют люди, которые «Мастера и Маргариту» не читали. И простейших электронных часов никогда в руках не держали. И про то, что знаменитый Пыльцов в Театре драмы играет, не знают...

Даже Матвей, любимый товарищ детских лет, со своими вечными выдумками и анекдотами, показался примитивным и пресным. Шуточки у него – уровня грузчиков винно-водочного магазина, а байки только для дебилов годятся. Да Матвейка и вечно занят теперь – на своем жалком автосервисе карьеру делает, возвращается домой лишь к ночи...

А бывшие одноклассники на нее волком смотрели. Потому что Москву покорять чуть ли не весь класс отправился, а уж несколько отличников-медалистов и вовсе не сомневались, что перед ними двери любых МГУ да МГИМО сами отворятся. Только почти все вернулись с позором. А она, безотцовщина с пропиской на кладбище, поступила аж в Институт европейских языков!

Лучше быть одной, решила Маринка, чем терпеть косые взоры да выслушивать завистливые вопросы. И почти ни с кем в те каникулы не общалась. Если хотелось на пляж – ездила не на городской, где полно знакомых, а на дикий. Пройтись по набережной или даже зайти в кафе предпочитала в одиночку.

«Странная у меня жизнь, – иногда думала Марина. – Я в Москве вроде все время на людях, а по сути – одна. Думала, здесь наобщаюсь. А получилось, что и тут – сама по себе. Ни любви тебе, ни дружбы. И даже поговорить не с кем».

Как-то, когда сидела в почти пустой по жаркому полуденному времени кафешке, вообще решила, что с ума от одиночества сходит. Потому что вдруг увидела – на грязный, истертый десятками тысяч ног, пол ступил он. Александр Пыльцов. Глаза закрыты темными очками, лицо почти спрятано под бейсболкой. Но разве можно не узнать эту царственную, с гордо откинутой назад головой, походку? Не вспомнить его руки – мускулистые, с небрежно обрезанными ногтями?

Александр на секунду застыл на пороге. Брезгливо повел носом – пахло в кафе действительно не очень. Но все же вошел внутрь. Сел через два столика от нее. И Маринке вдруг пришла в голову безумная мысль: он приехал, пришел за ней! Ведь написал же тогда на фотографии: «Милой Мариночке от любящего Саши...»

Она вскочила, подбежала к столику, выдохнула:

– Саша! Здравствуйте!

И на душе сразу стало горько, когда увидела, как его лицо скривилось от неудовольствия.

– Я вас не знаю, – бросил он.

– Я Марина, – растерянно пролепетала она. – Мы к вам в гримерку однажды с Игорем приходили... С Холмогоровым...

Говорила – и сама понимала, насколько нелепо звучат ее слова.

– Послушайте, вы! Марина, Карина, Ирина, как вас там, без разницы! Неужели не понятно? Я в отпуске и хочу побыть сам с собой! Хотя бы на отдыхе! – неожиданно вспылил актер. – Вы можете мне это позволить?!

– Да... конечно, извините, – пробормотала она.

Бросилась к выходу из кафе.

И еще стыдней получилось, когда вслед за ней устремился неряшливый официант.

– Эй, ты! – заорал. – Куда?! А платить?!

Маринка сунула ему три рубля – в пять раз дороже, чем стоила злосчастная чашка кофе. Сдачи ждать не стала. Выбежала на улицу. Брела по ней, размазывала по лицу слезы.

Вот и верь после этого в любовь. Отпихнули ногой, как паршивую собачонку...

Таня

Михаил Булгаков учил, что своих героев надо любить, и Таня считала: писатель глубоко прав. Но у нее, тоже писателя, полюбить Холмогорову, своего героя, никак не получалось. Вместо любви она жестоко Марине Евгеньевне завидовала. Нет, не ее миллионам, охранникам, «Мерседесу» и роскошному особняку. И не внешности, конечно, – смешно завидовать тетке за сорок с рыхлой фигурой и дряблой кожей, на которую уже не действуют никакие массажи. Да и муж у Марины Евгеньевны жалкий, и с сыном, мягко скажем, у нее не задалось. И врагов у нее полно... Обидно другое. Им обеим когда-то было по семнадцать лет. И они обе поступили в престижные вузы. Только на том сходство и закончилось. Таня, москвичка, жила в собственной квартире. Мама, а пуще – отчим никогда не отказывали ей в деньгах на карманные расходы. Всякие абсолютно необходимые студентке вещи вроде джинсов или приличной косметики, пусть и с боем, но у родителей она выбивала. А Холмогорова начинала свою взрослую жизнь в чужом, равнодушном городе. В облупленной комнатке общаги. Без поддержки, без родных. Да еще и выживать ей приходилось на одну стипендию...

И вот теперь они обе – взрослые, состоявшиеся дамы. Только некогда несчастная провинциалка Холмогорова входит в десятку самых успешных бизнесменов России, а некогда блестящая студентка Садовникова подвизается у нее в карманных писателях... Есть от чего расстроиться.

...Сегодня, когда закончили работать, Марина Евгеньевна не терпящим возражений тоном велела:

– Жди дома, я подъеду к семи.

К ноге, послушная собачка! И ведь зубы не оскалишь после второго-то чека, после пятидесяти тысяч за молчание и беспокойство...

А Холмогорова, хозяйка, властительница, совсем обнаглела. Окончательно перешла на «ты» и обращалась к ней совсем уж бесцеремонно:

– Только смотри мне: в кровати не валяться, себя не жалеть. Ничего страшного с тобой не случилось. А не увижу к вечеру готовой главы – штраф выкачу.

Вот так. Дала указания личной писательнице; приняла из рук горничной роскошный, безупречно наглаженный жакет белого льна; погрузилась в сопровождении свиты из неизменных Нелли с Антоном во внедорожник и отбыла в большую жизнь. А Таня верной приживалкой осталась в особняке.

И тоже решила не теряться. Жалеть себя и валяться в кровати она, конечно, не будет. Но и работать на Холмогорову в настоящий момент совсем не хотелось.

Таня переоделась в купальник и отправилась в хозяйский бассейн. Давно пора насладиться этакой красотой! Целых две двадцатиметровые дорожки, чистейшая голубая вода, белоснежный кафель, ухоженные пальмы в кадушках, солнце, бьющее сквозь стеклянную крышу... И всем великолепием пользуется она одна. Разве сравнишь это помещение со спортивным клубом? Пусть там бассейн и больше (не две дорожки, а пять), но народу – человек двадцать плещется. И хлоркой воняет. И музыка вечно играет самая ненавистная – шансон вперемешку с хип-хопом. А тут Таня тихонько Вивальди включила, дверь за собой заперла и – наслаждайся себе...

«Надо будет еще и в сауну сходить, – разохотилась Садовникова. – А потом – в джакузи поваляться...»

Обидно, конечно, что сии райские блага принадлежат не ей – но хотя бы попользоваться, пока есть возможность...

Таня плавала и плавала, изо всех сил заставляя себя отрешиться от проблем. Как их на йоге учили? Представь, что лежишь на траве, смотришь в небо и повторяй: «Я – это не мои мысли. Мои мысли – это облака...»

Только абстрагироваться никак не получалось.

В конце концов, в нее ведь вчера стреляли! Пусть несерьезно, как говорит Марина Евгеньевна, но все равно, расслабиться после такого сложно.

Тем паче, что когда шла в бассейн, к ней подошел один из охранников. Строго поинтересовался:

– Татьяна Валерьевна, вы куда направляетесь?

Спасибо, хозяйские халдеи хоть по имени-отчеству к ней обращаются.

– Плавать, – пожала плечами Садовникова.

– Ну, это можно, – важно кивнул тот.

– А что, я должна спрашивать у вас разрешения? – подняла бровь Татьяна.

– Вы должны ставить меня в известность, – парировал парень. – Потому что Марина Евгеньевна приказала: мы должны знать обо всех ваших перемещениях. Для вашей же собственной безопасности.

Возразить было нечего. Но до чего же неприятно, когда за тобой присматривают!

Таня быстрым брассом рассекала нежную гладь воды. От бортика к бортику, пятьдесят метров, сто, триста, пятьсот... И все время, как ни взглядывала случайно на огромные окна, видела снаружи, в саду, фигуру охранника.

Работал парень добросовестно: глаз с бассейна не сводил. И пойди пойми: то ли охраняет, то ли подсматривает.

А когда вылезла из воды и устроилась отдохнуть в шезлонге, под одной из раскидистых пальм, охранник и вовсе к окну приклеился. Тоже мне, телохранитель... Явно ведь просто глазеет (благо есть на что поглазеть).

Таня не удержалась: показала надоедале язык. Отвернулась. И вдруг услышала (окна-то открыты) хрип рации. А потом – недоуменный возглас:

– Что-о?

Обернулась: охранник с самым озабоченным лицом приклеился к своей уоки-токи. И на глазах бледнел.

Таня обратилась в слух. Но бодигард лишь коротко рявкнул:

– Мы немедленно выезжаем.

И, не удостоив Садовникову даже мимолетным взглядом, сорвался с места.

– Славу богу, свалил... – облегченно пробормотала Татьяна.

Хотя даже немного обидно стало: пара слов по рации, и ее безопасность больше никого не волнует.

Она решила снова прыгнуть в бассейн, проплыть еще метров триста-четыреста, но увидела: в сад вдруг выбежала Фаина. Ни грана обычной сдержанности – мчит, не разбирая дороги, по направлению к главным воротам. И по лицу слезы размазывает.

Ну, после подобного зрелища – уж совсем не до купания.

Таня, более не заботясь о возможных зрителях, расстегнула мокрый купальник. Бросила его прямо на пол. Мгновенно оделась. И тоже поспешила через сад к главным воротам.

Здесь уже ревел двигателем внедорожник – не тот, что увез днем Холмогорову со свитой, а другой. На заднем сиденье устроилась заплаканная Фаина, рядом разместились двое охранников. Место спереди пустовало.

Таня подлетела к Фаине, выпалила:

– Что случилось?

Та вскинула на нее опухшие, зареванные глаза:

– С Мариной Евгеньевной беда...

– Мадам! Мы уезжаем. Или туда – или сюда! – рявкнул на Татьяну водитель.

Она поспешно прыгнула на переднее место. Внедорожник начал тяжело подавать назад, запахло соляркой. А Фаина на заднем сиденье забормотала:

– Мариночка... Зайка, солнышко... Пожалуйста, держись...

– Что случилось? – обратилась Таня уже к охраннику – тому самому, что надоедал ей подле бассейна.

– «Мерседес» Марины Евгеньевны в аварию попал. По пути в Красную Долину.

– Серьезную?

Охранник опасливо взглянул на Фаину и понизил голос до шепота:

– Сказали, выживших нет.

Глава 9

Таня

«Пробка» выглядела безнадежно: машины стояли на многие километры.

– И ведь хрен объедешь... – ворчал водитель.

Объехать действительно невозможно – встречной полосы на дороге просто не было. Трасса шла в единственный ряд. Справа располагалась высоченная скала, слева зиял глубочайший обрыв, и где-то далеко внизу пенилась быстрая горная речка. А для того чтоб разъехаться с противоположным потоком, каждые пятьсот метров имелись специальные площадки.

Таня, несмотря на свою любовь к экстриму, впервые в жизни радовалась, что едет по жуткой дороге не сама, а с водителем. Погонять на опасной трассе она бы не отказалась, но разъезжаться со встречными... пятиться задним ходом до площадки, ежесекундно рискуя свалиться в обрыв! Нет, такое не для нее. Женщинам – даже самым смелым – фигурное вождение дается тяжело. А сейчас даже не поймешь, как разъезжаться: в одну сторону машин двести скопилось, во встречном направлении – явно не меньше. Никакие площадки не помогут.

В «мерсе» угрюмо молчали. А о чем говорить, если ехали, судя по всему, за телом хозяйки? Водитель, мрачней тучи, безнадежно вглядывался в намертво застывший поток. Рядом скорбно оцепенел охранник. Фаина, вся в слезах, съежилась на заднем сиденье.

– Встали наглухо, – обреченно пробормотал шофер.

– И какая, на хрен, Олимпиада с такими-то дорогами?! – на секунду вынырнул из горестного забытья охранник.

Фаина промолчала.

А Таня, ни к кому вроде не обращаясь, пробормотала:

– Я выгляну? Посмотрю?

Ей никто не ответил.

Водитель, охранник, Фаина – все трое поглядывали на нее с явным недоумением. Похоже, не понимали, зачем она увязалась с ними и какое вообще имеет отношение к их горю и к их жизни.

«Да на вас-то мне плевать, – мелькнуло у Тани, – а вот Холмогорову жаль...»

И сама себе удивилась: неужели у нее наконец получилось – полюбить свою героиню? Но ей действительно хотелось, чтобы произошла ошибка. Чтобы в аварию попал совсем другой «Мерседес», и Холмогорова оказалась жива-здорова. Пусть она даже рявкнет: «Ты почему, Татьяна, не за компьютером?!»

Садовникова выбралась из машины. Убедилась: поток не движется. Многие водители и пассажиры уже из своего транспорта повылезали – собираются по нескольку человек, покуривают, обсуждают.

Проходя мимо одной группки, услышала:

– У меня у мало́го по бегу второй разряд. Он быстро сгоняет. Хоть бы знать, насколько застряли...

И увидела, как гонец – парнишка лет пятнадцати – поспешил к началу пробки.

Действительно: неприятно стоять, ждать неизвестно чего...

Ее спутники – похоже, демонстративно – смотрели в сторону, и девушка даже предупреждать их не стала, что уходит. Двинулась вперед мимо разгоряченных водителей и кипящих двигателями машин. Удивительный здесь народ: почти у всех зажигание осталось включено. Ладно иномарки с кондиционерами, но в «Жигулях»-то зачем?

Хотя ее модные босоножки от «Поллини» к подобным марш-броскам оказались плохо приспособлены, до центра «пробки» девушка добралась почти одновременно с шустрым пацаном. Метров за триста увидела: узкую дорогу перегородил огромный, с высоченной стрелой, кран. Рядом – пара милицейских машин. Несколько мужчин в униформе спасателей. Взволнованная толпа зевак. Возле «Скорой помощи» равнодушно курят двое в синей униформе.

Таня прибавила шагу. Будто кино, довольно страшное: почти отвесно уходит в небо скала... далеко внизу, на дне пропасти, деловито звенит речушка. И в ней – несолидным черным пятнышком – беспомощно раскинул колеса черный «Мерседес»...

«Высота – метров сто, – быстро прикинула Татьяна. – Улететь вниз, да еще на скорости... Тут вообще без вариантов...» А может, это другой «Мерседес»? Не тот, в котором ехала Марина Евгеньевна?

– Куда, куда? Дальше нельзя! – рявкнул на нее потный милицейский сержант.

Огороженный лентой участок дороги. Черный след шин – обрывающийся у края. Покореженное деревце. Сломанное бетонное ограждение...

– Мне можно, – отмахнулась от милиционера Татьяна.

– С чего бы? – похотливые глазки стрельнули в декольте сарафанчика.

– Я – секретарь Марины Евгеньевны Холмогоровой, – с нажимом произнесла Татьяна.

Встретила непонимающий взгляд сержанта и добавила:

– Это она в том «Мерседесе» ехала...

– Я должен проверить ваши документы, – хмуро потребовал тот.

Вот дуболом! Можно подумать, он знает, как в действительности зовут секретаря погибшей.

– Пожалуйста, – протянула Таня свои водительские права.

– Ладно, – буркнул сержант и неохотно приподнял ленточку заграждения, – проходи.

И Таня краем глаза подметила: оставшиеся за оцеплением зеваки смотрят на нее с нескрываемой завистью.

Она подошла к краю обрыва, снова глянула вниз. Речушка шипела, будто возмущаясь, что путь ей преградил «Мерседес». Высота пугала. Вроде бы: жалкие сто метров для парашютистки ничто, а голова закружилась. Да еще и трясти начало. Таня попыталась унять дрожь, обхватила плечи руками, только не помогло. Еще и губы к тому же предательски заплясали.

– Дамочка, только не надо тут истерик! – строго велел милицейский.

– Я... Нет, я в порядке, – попыталась уверить девушка.

А сержант деловито велел:

– Ну, раз в порядке, тогда стой тут и жди.

– Так нечего, по-моему, ждать... – пробормотала Садовникова.

– Как нечего? – удивился милиционер. – Сейчас машину поднимем. Опознаешь тех, кто внутри.

Таня думала, что ждать придется долго. Она успела заметить: тут, на юге, работают обстоятельно, неспешно. А что люди в пробке томятся – всем наплевать. Впрочем, сейчас как раз чем дольше, тем лучше. Потому что Марина Евгеньевна для нее жива – пока она не увидела ее навеки застывшее лицо...

Но сегодня – будто назло! – все проделали оперативно. Сначала двое спасателей ловко и быстро, будто в фильме «Скалолаз», спустились в пропасть. Осмотрели машину. Что-то показали руками тем, кто остался наверху.

«Один, один...» – зашелестели рядом голоса.

К Тане подошел тот же сержантик. Строго спросил:

– Сколько человек находилось в машине?

– Должно быть четверо. Сама Марина Евгеньевна, ее помощница и зам, – пробормотала Татьяна. – Ну и водитель.

Снова суета, непонятный, будто в передаче для немых, обмен жестами со спасателями.

– Один человек. Женщина. Примерно сорок пять лет.

Она. Холмогорова. Но где же остальные?

– Готовьте кран. Можно поднимать... – последовала команда.

Еще четверть часа – и «Мерседес» уже стоял на дороге.

Таня готовилась к жуткому, хуже чем в фильме ужасов, потому что реальному, зрелищу. Кровь, покореженный металл, перекошенное в смертельной гримасе лицо... Но Марина Евгеньевна ее пощадила. Да, машина разбита. Весь бок всмятку, на месте фар и габаритных огней зияют осколками дыры, окна выбиты. Но тело внутри – с двух сторон зажатое сработавшими подушками – почти не пострадало.

Татьяна одной из первых увидела знакомый высокий лоб... спокойно прикрытые, будто женщина прикорнула после массажа, глаза... и даже нижняя губа властно оттопырена, как у живой... Сейчас проснется и начнет, как привыкла, приказывать, возмущаться, распекать. Хотя нет. Не начнет. Слишком неестественно вывернута рука. И вдоль крыльев носа уже проступила безнадежная синева...

– Она? – впился взглядом милиционер.

Таня всхлипнула:

– Да.

– А где тогда остальные? – зашелестело в толпе.

– Не знаю... – пробормотала Садовникова.

И тут раздалось истошное:

– Танька!

Девушка вздрогнула, обернулась.

За оцеплением, в первом ряду любопытных, стоял Антон Шахов. На его плече висла Нелли. Оба выглядели бледными – но совершенно здоровыми.

– Она сама нам сказала... – виновато, уже в десятый, наверное, раз повторял Антон, – сама Марина Евгеньевна... Сколько, говорит, можно по углам обжиматься...

Осиротевшие служащие миллионерши Холмогоровой возвращались домой.

Все те же лица: водитель, охранник, Фаина, Таня. И внезапно воскресшие Антон с Нелли. Впрочем, как оказалось, те и не умирали.

– Мы все дела к двум часам переделали, – лепетал Антон, – ну и решили в «Юноне» пообедать. Марина Евгеньевна такая веселая была... Когда ели салат, ей кто-то позвонил. Чего-то, видно, хорошее сказал – она прямо расцвела. Попросила вдруг шампанского, представляете? А потом на нас смотрит и говорит: «Ну, что, голубки? Сколько еще будете тянуть?» Мы ей: «О чем вы, Марина Евгеньевна?» А она: «Можно подумать, я не знаю про вашу любовь-морковь!» Мы говорим: «Да мы вроде и не скрываем». И она вдруг: «А жениться не собираетесь?» Я ей: «Собираемся, да все не до того. Это ж свадьба, костюм, тусовка...» И Нелька мне вторит... Ну, а Марина Евгеньевна: «Нет, ребятки, так дело не пойдет. В моем доме никакого блуда!» Хохочет и хватает телефон, набирает номер. Мы только потом поняли, что в загс звонит, у нее ведь везде знакомые... Быстро поговорила и велит: «Вот прямо сейчас и идите. Оставите заявы. А в ближайшую субботу вас распишут». Нелька пищит: «Ой, а у меня с собой и паспорта нет!» А Марина Евгеньевна ей: «Ерунда. Раз я за тебя попросила – и без паспорта заявление примут».

Антон виновато вскинул глаза и закончил:

– С ней ведь не поспоришь... Вот мы и поехали в загс...

И тихо добавил:

– Только Марина Евгеньевна сказала, что ждать она нас не будет. Велела обратно на такси добираться...

Все промолчали.

– Если бы мы только знали... – потерянно произнесла Нелли.

Снова молчание. И, после паузы, полный ненависти голос Фаины:

– Лучше б вы... оба... в той машине были! Так нет же, живые, здоровые!

Антон побледнел еще больше. Нелли всхлипнула. И уже до самой Красной Долины в машине не раздалось ни звука.

Смерть Холмогоровой выбила Таню из колеи. Хотя вставать к обязательному, в семь утра, завтраку больше не требовалось, она все равно проснулась в шесть тридцать. За окном – пусть и лето в разгаре – чернота. Солнце из-за высоких гор вставать не спешит. В комнате приятно, прохладно, в доме тихо, спать бы да спать. Но сколько ни вертелась Татьяна на огромной кровати, как ни устраивалась поудобнее, а заснуть больше не удалось. Только закрывала глаза – перед мысленным взором лицо Марины Евгеньевны вставало... Казалось бы: ей-то что переживать? Знакомы ведь всего несколько дней, и самодуршей покойная была, каких свет не видывал, аж пару раз самой ее убить хотелось. А теперь вдруг – жаль. Никому не дай Бог такой смерти: в яркий летний день, в паре десятков километров от теплого моря, в шикарной машине... И никакие миллионы не спасли, и никакие личные бассейны больше не понадобятся. Авария, нелепая гибель. И главное: с каждым может случиться. До чего жестокая штука – жизнь!

«Остаться на похороны – или уехать прямо сегодня?» – ломала голову Татьяна.

С одной стороны, сбежать немедленно после гибели хозяйки неприлично. От нее, наверное, ждут скорбного лица, неизбежных сочувственных слов, сдержанного прощального букета. Но с другой стороны: она ведь здесь чужачка. Для всех. Нелли ее на дух не переносит, Антон – особенно после ссоры в «Юноне» – тоже смотрит косо. И Фаина злится, что Таня над ее пиковыми дамами посмеялась.

С хозяином дома, правда, вместе выпивали. А сын хозяина – без приглашения вламывался в ее комнату.

Значит, тем более надо бежать!

И едва приняла решение, Татьяне сразу стало легче. Бодро выскочила из постели. Накрывать кровать не стала – водрузила дорожную сумку прямо на белье. Какой смысл застилать покрывало? Ей здесь все равно больше спать не придется.

Таня быстро кидала в сумку вещи. Она уедет на первом же внедорожнике, идущем в Красную Долину. В Москву, в чад, в пробки, в суматошную офисную работу. Жаль, конечно, что толком оздоровиться в местных горах ей так и не удалось, – но, с другой стороны, оказалось, что в многомиллионной столице жить спокойнее.

В дверь постучали, когда Садовникова запихивала в сумку последние мелочи: губную помаду, расческу, ни разу не раскрытый (все дела, дела!) женский журнал.

– Да? – весело откликнулась Таня.

Но тут же вспомнила о произошедшей трагедии, стерла улыбку с губ. И распахнула дверь с подобающим – унылым и напряженным – выражением лица.

Всего лишь горничная. Вежливо клонит голову:

– Татьяна Валерьевна! Вас Игорь Феоктистович просит. Он в своем кабинете.

– А где его кабинет? – усмехнулась девушка.

Хозяйкиному мужу вроде раньше только спальня полагалась. Таня в ней, разумеется, никогда не бывала. И сейчас идти туда не хотелось тем более.

– Ну, это он так сказал: позови ее в мой кабинет, – смутилась горничная. – А на самом деле он в кабинете Марины Евгеньевны сидит. На втором этаже.

Уже захватил, значит, владения супруги. Быстро!

Может, послать его? Лично ей, например, видеться с новоявленным помещиком совсем не хочется. Но попрощаться-то надо. И спросить, каким образом она может внедорожник вызвать.

– Ладно, сейчас подойду, – кивнула Татьяна.

Быстро пригладила перед зеркалом волосы. Никакого, конечно, макияжа. И платье самое скромное – почти в пол, с глухим воротом. Со свежеиспеченным вдовцом, инстинктивно чувствовала Таня, нужно держать ухо востро.

Игорь Феоктистович встретил ее сущим барином. Восседал, разумеется, за хозяйкиным дубовым столом, в ее кожаном кресле. По левую руку спутниковый телефон, по правую – включенный лэп-топ. Ни дать ни взять – вершитель судеб. И тон сухой, властный, хотя прежде всегда вкрадчиво говорил, осторожно, будто постоянно извинялся.

– Присаживайтесь, Татьяна, – важно приказал Холмогоров. Девушка еле удержалась, чтоб не расхохотаться. Лжедмитрий! Натуральный самозванец! Как хорошо, что она сейчас уедет и больше никогда его не увидит. Но расстаться, конечно, надо друзьями.

Садовникова покорно опустилась в кресло для посетителей и пробормотала положенные случаю сочувственные слова:

– Игорь Феоктистович, мне так жаль...

– Ой, только не надо этого! – резко оборвал он. – Чего тебе ее жалеть? Кто она тебе? Мать? Лучшая подруга?

Таня решила не обижаться. Все-таки человек только вчера жену потерял. Скорбит. И примирительно произнесла:

– Не подруга, конечно, но я успела в чем-то понять ее. И начала уважать.

– Ну, допустим, понять ее даже я не мог... – будто про себя, пробормотал Игорь Феоктистович. – Впрочем, речь сейчас не обо мне.

Он пристально взглянул на Татьяну и потребовал:

– И какие у вас теперь планы?

– А какие у меня могут быть планы? – пожала плечами девушка. – На похороны, если вы не возражаете, я не останусь. Вещи уже собраны, на первый же внедорожник – и в Москву.

– Значит, в Москву... – задумчиво повторил Холмогоров.

И Тане показалось: Игорь Феоктистович сам ужасно хотел бы вместо неизбежных грядущих в ближайшие дни скорбных мероприятий тоже сесть в самолет и через пару часов оказаться на другом конце света – в беспечной и шумной столице.

«Как я его понимаю!» – мелькнуло у девушки. Она, по счастью, за всю свою жизнь ничьих похорон еще не организовывала, но представляла, что радости в том мало.

Но, оказалось, думал хозяин совсем о другом. Потому что вдруг вскинул на нее холодный взор и саркастически произнес:

– А как же договор?

Таня опешила:

– Какой договор?

– Да вот... – Игорь Феоктистович с удовольствием продемонстрировал ей несколько скрепленных степлером листков. – Договор подряда от двадцать восьмого июля сего года. Подписан, с одной стороны, Эм Е Холмогоровой, с другой – Тэ Вэ Садовниковой.

Таню бросило в краску.

– А что... что не так с договором? – пролепетала она.

– Как что? – надменно вскинул брови начинающий хозяин. – Пункт девять-два. Могу, если вы забыли, зачитать. «Стороны соглашаются с тем, что в случае отказа автора завершить работу над рукописью, заказчик вправе требовать от автора возврата части аванса, ранее полученного автором за произведение, составляющей девяносто пять процентов, на основании письменного требования заказчика, содержащего указание на сумму, подлежащую возврату...» Как быть с этим, а, Татьяна?

Холмогоров, похоже, наслаждался. А Татьяна кляла себя последними словами.

Точно такой же договор лежал на самом дне ее дорожной сумки. Еще в Москве его подсунул ей на подпись Антоша Шахов. Уже когда и аванс перечислили, и билет на самолет Татьяне купили, и сумка была собрана. Молодой человек сначала пытался, чтобы Садовникова договор, не читая, подмахнула, уверял: «Ничего не значит. Обычная бумажка...» Таня, закаленная в офисных боях, все же прочла. И пришла в ужас. Потому что в первой редакции документа имелись и неустойка (ввиду творческой неудачи автора) – в размере ста процентов от полученного аванса; и пени (два процента от суммы в день) за просрочку предоставления заказчику готовой рукописи...

На дурачка расчет.

И тогда Таня твердо сказала Шахову:

– Нет. Эту филькину грамоту я подписывать не буду. А аванс вам обратно перечислю. Говорите, какие реквизиты счета Холмогоровой...

И как ни лепетал Антоша, что договоры подряда все одинаковые, стояла на своем. Покуда не вычеркнули и про неустойку, и про пени. А вот пресловутый пункт девять-два Таня отстоять не смогла. Убедил ее Антон, что в нем ничего страшного: «Вы ведь, Танечка, ответственный человек. От работы отказываться не станете, рукопись, я уверен, закончите. Так чего вам бояться?»

Кто ж знал, что она действительно не закончит рукопись – ввиду смерти заказчицы!

Ну и что теперь делать? Аванс-то уже давно потрачен. Таня еще перед отъездом все пятьдесят тысяч евро в банк перечислила. В счет погашения ипотечного кредита. А теперь сорок пять тысяч из них Холмогоров требует вернуть. М-да... Все вроде предусмотрела, прежде чем договор подписать. Кроме того, что заказчик погибнет. Впрочем, надо взять себя в руки.

И Татьяна спокойно поинтересовалась:

– А разве данные обстоятельства... я имею в виду гибель заказчика... не относятся к форс-мажору?

– Увы, для вас – нет, – усмехнулся Игорь Феоктистович. – Я уже консультировался с юристами. В случае смерти заказчика все права и обязанности по данному договору переходят к его наследникам. То есть ко мне. – И он широко, совсем не в соответствии с моментом, улыбнулся.

– Марина Евгеньевна все завещала вам? – вырвалось у Татьяны.

Впрочем, и так ясно, кому. Лжедмитрий восседал за столом с такой довольной рожей...

Игорь Феоктистович даже отвечать ей не стал. Задумчиво, будто в пространство, произнес:

– Кстати... Марина Евгеньевна вам, кажется, вчера некий чек вручила? За ваши якобы хлопоты. Если не ошибаюсь, речь шла еще о пятидесяти тысячах евро?

«Не ошибаешься, скотина!» – выругалась про себя Таня.

– Так вот... если вас, конечно, это интересует... – он явно получал удовольствие от ее волнения, – оплату чека я приостановил.

– С какой стати? – возмутилась Садовникова.

– Да не заработали вы пока таких денег! – Он с вызовом взглянул ей в лицо. – На мой, разумеется, взгляд.

– Послушайте... – тихо заговорила девушка. – Чего вы хотите?

– Ничего особенного, – пожал плечами собеседник. И фальшивым тоном закончил: – Кроме соблюдения законности. Марина Евгеньевна наняла вас для выполнения некой работы. Однако вы от исполнения ваших обязанностей по договору пытаетесь уклониться. Хотите, чтобы я на вас в суд подал?

– Да ради бога! – возмутилась девушка. – Просто непонятно: кому теперь та книжка нужна?

Получилось не очень вежливо, но Игорь Феоктистович укорять не стал. Назидательно произнес:

– Мне нужна. Стасику. Фаине. Неллечке... Всем, кто Марину Евгеньевну знал и любил... Я уже прочел ваши наметки, – он кивнул в сторону включенного компьютера. – На мой вкус, получается неплохо. Нужно будет только акценты несколько по-другому расставить...

«Ага, убрать провинциала Игоряшу, – мелькнуло у Татьяны. – Превратить его из надоедалы и неудачника во вдохновителя и соратника...»

Она уже вполне владела собой. Возмущаться дальше было бессмысленно. Холмогоров – в своем праве. Марина Евгеньевна и Антон Шахов ведь только пообещали ей, на словах уверили, что, в случае чего, аванс можно будет не возвращать. И она, наивная, непредусмотрительная, им поверила... Но раз в договоре написано по-другому – значит, надо притвориться, что ты смирилась.

– А кто мне теперь все рассказывать будет? – буркнула Татьяна.

– Многое могу я, – важно произнес Холмогоров. – Я ведь Мариночке самый близкий человек. А чего я не знаю, ее друзья дополнят. На похороны их много съедется. Я вам укажу, с кем можно поговорить.

Игорь Феоктистович встал. Поднялась и Татьяна. Он протянул ей руку:

– Что ж. Будем сотрудничать, Татьяна Валерьевна.

Ничего не оставалось, как вложить свою кисть в его.

Мягкая, влажная, безвольная рука. До чего разительный контраст с сухим и сильным рукопожатием Марины Евгеньевны!

Одна радость – на прощание Холмогоров сказал:

– Ну а тот чек, что вам Марина Евгеньевна вчера дала, вы не выбрасывайте. Возможно, я вам его оплачу. Со временем. Если, конечно, вы меня злить не будете.

И покровительственно – чертов барин! – улыбнулся.

Таня вышла из хозяйкиного кабинета мрачнее тучи. Все сожаление о смерти Холмогоровой, всю скорбь – как рукой сняло. Осталась одна злость: на них всех. На буржуев. На бездушных людей, которые считают, что не-богачи должны выполнять абсолютно все их желания... Но она и сама хороша: подписала невесть что. Поверила болтовне Шахова о «типовом договоре». Пятьдесят тысяч евро глаза застили. Вот теперь придется расплачиваться.

«Все равно: они меня не заставят! Что-нибудь придумаю!» – пыталась успокоить себя Татьяна. Только что придумаешь? Конечно, хотелось бы благородно швырнуть в ноги Игорю Феоктистовичу проклятый аванс и забыть злосчастную семейку, как страшный сон. Но только нет у нее сорока пяти тысяч. Не продавать же машину только для того, чтобы собственную гордость потешить!

Да и, с другой стороны, просто обидно. Сколько времени она здесь потратила, да и нервов изрядно, и вдруг – вернуться в столицу ни с чем. Без денег и без книги в своем портфолио...

Но безвыходных положений не бывает. Может, хорошего юриста найти? Пусть доказывает, что договор кабальный и аванс в любом случае должен остаться ей! Надо вернуться в комнату и все еще раз обдумать.

Таня решительно направилась в свою спальню. Но добраться до нее не успела – путь ей преградила инвалидная коляска.

Стасик. Еще один буржуй. Холеные, длинные пальцы, безбрежная синева глаз, бархатный голос:

– Таня... Есть минутка?

– Что тебе? – невежливо буркнула она.

Получилось грубо, и Стасик сразу понурился. Потерянно пролепетал:

– Ладно, если ты занята...

Но Татьяне тут же стало стыдно – все-таки парень вчера мать потерял.

Она виновато улыбнулась:

– Извини, Стас. Просто настроение по нулям.

– Из-за мамы?

«Да что мне до твоей мамы!» – едва не вырвалось у нее. Но вслух, конечно, произнесла традиционное:

– Мне очень жаль...

– Ничего тебе на самом деле не жаль. – Он внимательно взглянул ей в глаза. И горько добавил: – Да и никому не жаль! Может, только Фаине...

– А тебе? – Таня волей-неволей начала втягиваться в бессмысленный разговор.

– Ну-у... – протянул юноша. – Ты хочешь, чтобы я тебе соврал? Или желаешь услышать правду?

– Лучше правду, – усмехнулась она.

– А правда в том, что у меня мамы и раньше особо не было, – отрезал инвалид. – Я ее от силы раз в неделю видел. На часок. А теперь – не буду видеть никогда. Разница, конечно, есть, но не принципиальная.

– Все ты врешь, – вздохнула Татьяна.

– Конечно, вру, – легко согласился молодой человек.

Печально улыбнулся. Тонкие пальцы вдруг откинули плед... Под ним обнаружились обтянутые джинсами колени, а на них – крошечный букетик: розочка на коротком черенке, а вокруг нее декоративные листочки какого-то неизвестного Тане растения. Смешно. Такой подарок только куколке Барби сгодится. Но все искупали его глаза – одновременно грустные, виноватые и вожделеющие...

– Это тебе. – Стас протянул ей букет.

И Таня, вместо того, чтобы рассмеяться, тихо пробормотала:

– Спасибо.

– Пойдем в гостиную, поговорим. Пожалуйста! – попросил юноша.

«Ох, только тебя мне не хватало! Но теперь, после букетика, и не пошлешь...» – мысленно вздохнула Татьяна, а вслух неохотно пробормотала:

– Ладно. Пойдем.

– Ты чем-то расстроена, – упрямо повторил младший Холмогоров, едва добрались до гостиной и Таня опустилась на диван. – Но не тем, что мама погибла. Не обманывай меня, ладно?

– Хорошо, не буду обманывать, – пожала плечами Таня. А чего действительно ей притворяться? – Меня твой отец взбесил.

– А что он сделал? – встрепенулся молодой человек.

– Потребовал, чтобы я все равно книжку заканчивала. Или вернула аванс, – честно сообщила Таня.

Лицо Стасика разгладилось. Он кивнул:

– Я знаю.

– Знаешь?

– Ну да. – И парень с обезоруживающей простотой добавил: – Это я его попросил.

– Ты? Зачем?!

– Как зачем? Чтобы ты осталась. Чтобы видеть тебя. Каждый день. Если ты, конечно, захочешь...

– Ах, вот как! – Таня на миг утратила самообладание. – Значит, ты попросил! Твоя работа! Ну, спасибо!

– Пожалуйста, – пожал плечами Стас. – Не понимаю, чего ты злишься.

– Не понимаешь?! Да твой отец... он меня шантажировал! Угрожал! Говорил, что в суд подаст, если я книжку не закончу. Или если деньги не верну. А у меня их нет уже, тех денег!

И снова – беззаботный, удивленный взгляд:

– Ну а что ему оставалось делать? Как бы он тебя иначе уговорил?

Воистину: здесь, в горах, странный мир. Впрочем, такой, как Стасик, и в обычном мире выглядел бы странным.

– А просто меня попросить – тебе в голову не приходило?

– А ты бы согласилась?

– Возможно, – соврала Таня.

– Хорошо, – покорно кивнул ее собеседник. – Вот я тебя и прошу. Я хочу, чтобы ты осталась. И чтобы книжка была закончена. – Он печально взглянул на нее и добавил: – Я ведь тоже многое смогу рассказать. Я себя – и маму – с трех лет помню.

«Вы меня просто в угол загнали. Оба. Ты и твой папа, – раздраженно подумала Таня. – Ладно, придется оставаться. Ничего не поделаешь. Но черта с два я буду под вашу дудку плясать!»

И она строго произнесла:

– Хорошо. Я останусь и книгу допишу. Но только единственное условие...

– Еще денег? – перебил он.

Появилось, конечно, искушение сказать «да», но Таня его подавила. Гордо отрезала:

– Да подавись ты своими деньгами! Условие совсем другое. Не ты мне будешь рассказывать, что захочешь, а я – тебе вопросы задавать. Годится?

Парень просиял:

– Все, что прикажете, моя леди!

– Тогда вопрос первый, – не растерялась Татьяна. – Тебе правда плевать, что мама погибла, или ты придуриваешься? Как все подростки?

Спросила и ожидала – сейчас инвалид наверняка возмутится. Начнет доказывать, что взрослый. Мол, ему целых двадцать два года...

Но Стас ничего доказывать не стал. Задумчиво заговорил:

– Понимаешь, Таня... Я ведь действительно себя с раннего детства помню. И знаешь, что самое яркое в памяти осталось?.. Я всегда с нянями сидел. Или с бабушками. Или с отцом. А чтоб с мамой, да еще вдвоем – такого почти никогда не бывало. Всегда я слышал: она на работе... на встрече... на переговорах... Как же я ненавидел эти «переговоры»! Что значит слово, тогда не знал. Считал – какие-то воры. Очень злые. Которые маму от меня утаскивают. Но иногда все же она со мной оставалась. Ох, как я тогда был счастлив! Мне хотелось отдать ей все! Самые лучшие свои машинки. Всю, целиком, железную дорогу. Любого из мишек... Мне хотелось читать с ней. Играть. Рисовать. А она, она... – Стасик вздохнул. – Нет, мама никогда меня не обижала. Не кричала, не била. Но я видел: ей со мной скучно. Я несу ей машину, прошу: «Мама, давай, поиграем!» А она: «Хорошо, Стас, но... Подожди!» И утыкается в очередной договор. Или просто в газету. А я тоже с характером, тереблю ее: «Нет, прямо сейчас поиграем!» И тогда она сдается. Катает со мной эти машинки, но, чувствую, с каждой минутой все больше и больше злится... Неинтересно ей. Так и ждет: пока наконец ее няня сменит. Как же мне было горько, когда я понимал, что ей не нужен...

Он виновато взглянул на Татьяну и попросил:

– Только ты про это в книжке, разумеется, не пиши.

– Хорошо, – пообещала. И настойчиво повторила: – Значит, ты ее любил?

– Я ее ненавидел, – с готовностью откликнулся молодой человек.

Таня изменилась в лице, а Стас – с удовольствием прибавил:

– Ты бы тоже ненавидела. Если б собственная мать тебя стеснялась.

– Стеснялась?

– Ну да. Она же вся из себя – абсолютный лидер. Безупречная. Богатая, успешная, знаменитая. Народные артисты в друзьях (это я про дядю Сашу Пыльцова), в знакомых – сплошь олигархи, мэр побаивается... У нее и сын должен быть безупречным. – Стаса передернуло. – Весь такой идеальный – матросский костюмчик от «Валентино», стрижка от Зверева, французская гувернантка, тайская горничная, с трех лет горные лыжи... А я ей такую подлянку кинул – инвалид, одна нога короче другой. Да она спала и видела: как бы меня куда подальше засунуть. Чтоб ее не позорил.

– Никогда не поверю! – твердо произнесла Татьяна.

– Нет, в интернат, конечно, она меня не сдавала, – с готовностью согласился Стас, – но никуда с собой не брала. И не гордилась мной, уж точно.

– Любая мать гордится своим ребенком, – возразила Садовникова.

– Откуда ты знаешь? У тебя что, есть дети? – поинтересовался юноша.

– Нет.

– А ты их хочешь?

– Ну... Хочу, наверное.

– Тогда не дай тебе бог такого, как я, – серьезно произнес Холмогоров-младший.

– Да что за чушь ты несешь! – возмутилась Садовникова. – Я тебе уже говорила: ты абсолютно нормальный. Красив, как Аполлон. Умный, богатый...

– Говори, говори... Не останавливайся... – попросил парень. И, без перехода, произнес: – И раз уж ты у нас остаешься, я хотел рассказать тебе одну вещь. Только, конечно, тоже не для книги. – Он глубоко вздохнул и будто в омут кинулся: – Это ведь я тогда... Кирку... ну, ту нашу горничную...

– Что-о? – опешила Татьяна.

– Это я ее уничтожил, – твердо произнес юноша.

Стас

Очередной его доктор явно стажировался в Германии. В каком-нибудь Бухенвальде. Или Равенсбрюке. Или просто в войсках СС. Редкостный садист! Пальцы стальные, морда свирепая. Даже голос – и тот визжит, будто циркулярная пила. Хотя на визитной карточке написано, что он доктор наук, имеет свой медцентр и кучу всяких регалий. Принимает только у себя. А чтоб его сюда, в Красную Долину, затащить, мама сказала, ей пришлось целое состояние выложить.

Стасик сначала пытался его игнорировать. Потом – мечтал отравить. Затем – едва завидев, начинал плакать. Попытался сымитировать эпилептический припадок. Жаловался отцу, устраивал истерики матери... Но только садист все равно своего добился: из инвалидного кресла Станислав встал. И начал ходить – сначала по стенке, потом в ходунках, потом с палочкой...

Мать была счастлива. Сам Стасик тоже кайфовал, хотя вида и не показывал. Поди плохо получить свободу передвижения?! Теперь куда угодно можно забраться. В любой, даже самый заросший, уголок сада. И на крышу – с нее, мать говорила, видны сумасшедшей красоты горные закаты. Стас даже на пляже наконец побывал – не на обычном, конечно, а у маминого приятеля, у которого особняк прямо на берегу моря.

В общем, началась новая жизнь. А ее апофеозом стала она. Новая горничная. Кирка. Красивая, стройная и восхитительно глупенькая. Убирала у него в комнате и трещала без умолку. С таким смешным акцентом, что он половины из ее слов не понимал. Но только слушать ее певучую, задорную речь все равно было чертовски приятно...

И очень кстати, что он из кресла выбрался. Можно было к Кирке на кухню прийти. Или позвать ее в сад. Или даже помочь ей натирать столовое серебро... Ну, и сексом заняться, конечно. Кирочка сразу дала понять: она не против. Вот только ей очень хочется такое колечко, как у Марины Евгеньевны... И такой же, как у нее, газовый шарфик.

По магазинам Стас водить ее, разумеется, не мог, но по каталогам заказывал все, что девчонка просила. А мать только смеялась, когда он ей счета подсовывал. И без звука оплачивала.

Но однажды случилась беда.

Стасик без предупреждения пошел к Кирочке в комнату. И еще из коридора услышал, что там небольшая вечеринка. В приоткрытую дверь видно – на кровати, на стульях разместились пятеро. Две горничных, трое охранников. Все принаряженные, уже подвыпившие.

Вламываться в комнату Стас не стал – притаился за дверью. Признаться, заинтересовался: а с какой это стати его Кирочка самым наглым образом с охранником кадрится?! Но уличил подругу не в неверности, а в гораздо худшем. Вдруг услышал, как одна из горничных попросила:

– Кирка, Кирка! Покажи еще, как барчук ходит!

И та с готовностью полусогнула ноги, скрючила спину, зашаркала по полу. А вся честная компания начала заливисто хохотать.

Стаса в глазах потемнело. Распахнул дверь, ворвался в комнату, кинулся на предательницу... Растаскивать их не стали. Он остановился сам – когда Кирка, уже без сознания, лежала на полу.

Только тогда Стасик понял, что он наделал. Немедленно отправился к матери, рассказал ей все.

Марина Евгеньевна нотаций читать не стала. Спокойно сказала: «Я разберусь!» Но не очень-то получилось.

Кирка, едва пришла в себя, уселась на внедорожник и отправилась в Красную Долину. Зафиксировала в тамошнем медпункте побои. И выдвинула Стасу и его маме абсолютно сумасшедшее требование: «Или платите миллион долларов, или я заявление в милицию подаю».

– Ты дура и хамка! – вспылил Стас.

А мать лишь усмехнулась:

– Ничего. Заплатим.

– Когда? – просияла Кирочка.

– Через недельку, – пожала плечами Холмогорова. – Деньги-то немалые, в один день не соберешь.

Лицо ее было решительным и недобрым, но Кира в предвкушении ослепительного богатства выражения его не заметила. Надменно проквакала:

– Хорошо. Неделю я вам даю. Но не больше!

– Гарантирую, ровно через семь дней, – кивнула Марина Евгеньевна.

Кирочка все это время порхала, будто на крыльях, Стас же не выходил из своей комнаты и принимал антидепрессанты.

А за день до дня «Х» горничную нашли в гостиной. Возле камина. С проломленной головой.

Таня

Она слушала рассказ молодого человека не шелохнувшись.

– Ну а потом, конечно, полный кошмар начался. – Стас вздохнул, нервно облизал губы. – Маму выдернули с важных переговоров, у отца – гипертонический криз, Фаина в свой курятник умчалась: смотреть, что ей карты по этому поводу скажут...

«Да уж... Не смерть кошмар, а то, что такая суета поднялась», – мелькнуло у Татьяны.

А парень продолжал:

– Аркадий Васильевич, мамин зам по безопасности, выдвинул идею: делу хода не давать, а Кирку, как стемнеет, похоронить где-нибудь в горах. Авось никто не хватится. Но мать сказала: нет, полная глупость. И сама вызвала ментов. Приехала целая толпа, все обнюхали, обыскали. Завели уголовное дело. Маман куда-то ездила, с кем-то договаривалась, платила, наверное... В итоге все спустили на тормозах. Причина смерти – несчастный случай. А тех, недельной давности, синяков, что я Кирке наставил, и вовсе будто не было. В общем, ура-ура... – Стас вздохнул.

– Подожди, – задумчиво произнесла Таня, – а убил-то ее кто?

– Я думаю, мама, – вздохнул инвалид. – Не сама, конечно, наняла кого-то. Такая услуга, я читал, недорого стоит. Особенно если убивать не олигарха, а какую-то хохлушку.

Таню передернуло от его спокойного тона и равнодушных слов. А Стас ничего не заметил и упоенно продолжал:

– И вот за это матери огромное спасибо. Миллион, конечно, не деньги...

Садовникова изумленно взглянула ему в лицо – не шутит ли? Нет. Похоже, юный Холмогоров говорил совершенно серьезно. Щеки пылают, глаза горят...

– Заплатить, конечно, было бы проще. Но мать меня поняла. Поняла! Тут не откупаться, а именно убрать девчонку было надо, потому что Кирка свою собачью смерть заслужила.

– Вот уж не думаю... – пробормотала Таня.

Но Стас ее будто не слышал, говорил горячо, взволнованно:

– Хоть и говорят: о мертвых ничего, кроме хорошего, а я Кирку до сих пор ненавижу. Я ведь только из-за нее больше из коляски не встаю. Принципиально. Не хочу, чтобы всякая шваль надо мной потешалась.

– Ты – не встаешь, а она – в могиле лежит, – тихо произнесла Таня. – У нее ведь тоже семья, наверное, была. Мать, отец...

А Стас неожиданно усмехнулся:

– Ты права, была. Только знаешь... Они, ее семья, даже рады.

– Ты с ума сошел? – вырвалось у Татьяны.

– Ничуть, – отрезал собеседник. – Они сейчас в таком шоколаде живут! Особняк кирпичный отгрохали, два джипа купили. – И объяснил: – Я мать попросил, чтоб им денег послала. Не миллион, конечно, но тысяч сто. Для Хохляндии немало. Мамашка Киркина даже письмо мне прислала. Называла благодетелем и обещала, что всю жизнь за меня будет бога молить. Вот так.

Парень с вызовом взглянул на Садовникову. В его ясных глазах отражалось высокое, ослепительно синее небо. И – ни капли раскаяния.

– Я ведь верил ей, Таня, – почти шепотом добавил Стас. – А она меня предала. И после этого ты считаешь преступником меня?

Странная логика! Но спорить Татьяна не стала. Лишь пробормотала:

– Ох, Стас... Не мне тебя судить.

– Вот и не суди. – В его голосе зазвучали властные нотки. Впрочем, он тут же сменил барский тон на мягкий, просительный: – Просто останься... Здесь, в доме... – И совсем шепотом закончил: – Со мной...

– Можно подумать, у меня есть другие варианты, – буркнула Татьяна.

Лицо его просветлело. А в голове девушки пронеслось: «Думаешь, всех купил? Кирину семью – да. Меня – не получится». Но вслух она этого, разумеется, не сказала.

Глава 10

Таня

Деваться отсюда ей было действительно некуда. Хотя что может быть хуже, чем находиться в доме, в котором поселилась смерть?

Здесь, на юге, к трауру относились серьезно: зеркала – под покровом черных платков. Повсюду – фотографии Марины Евгеньевны, щедро снабженные черным крепом. Да еще во всех мыслимых и немыслимых местах рюмок наставили, укрыли их кусочками хлеба.

Мрак и тоска – особенно если лично ты большой горести не испытываешь. Да и с какой стати Татьяне скорбеть, если даже муж погибшей откровенно доволен. А безутешный сын рассказывает ей о старых обидах на мать и дарит цветы. Хоть бы до похорон подождал, прежде чем начинать кадриться!

Но, видно, так у богатеев принято. Антураж печальный, а по сути – всем по фигу. Одна только Фаина, похоже, и переживала.

Выглядела экономка ужасно: черное платье, голова увенчана траурным платком. Под глазами темные тени, губы сжаты в скорбную нитку.

И за обедом, едва все уселись за стол, сразу начала печальную речь:

– Похороны послезавтра. К полудню нужно будет подъехать в Сочи, в траурный зал...

– Фаина, – перебил ее вдовец, – давай поговорим о чем-нибудь другом.

Игорь Феоктистович, в отличие от экономки, смотрелся вполне огурчиком. Румяный, глаза блестят. Явно спал без кошмаров. Или просто уже успел принять на грудь?

Фаина наградила его презрительным взглядом и продолжила:

– Я составляю список приглашенных на похороны. В нем друзья Марины Евгеньевны, ее партнеры по бизнесу, все, кто был ей близок. Может быть, у кого-то из вас будут... свои, дополнительные кандидатуры?

Она внимательно оглядела присутствующих.

Народа на обед собралось немало. На своих обычных местах сидели Антон Шахов, Нелли, Татьяна. Холмогоров-старший, не чинясь, поместился во главе стола, на месте Марины Евгеньевны. Рядом с ним восседал Матвей Максимович Алтухов. Этого приглашать не надо было – сам прилетел, еще вчера вечером. Немедленно, едва узнал о трагедии.

– Особого сервиса гостям не обещаю, но три комнаты пока свободны. И двое водителей. Они встретят, если надо, в аэропорту, – сообщила экономка. И подбодрила: – Не стесняйтесь, Мариночке... – тут она смешалась, всхлипнула, но быстро взяла себя в руки: – Марине Евгеньевне будет приятно, что ее много людей провожает.

«А по-моему, ей уже плевать», – тихо бормотнул сидевший рядом с Таней Антон.

«Может, Валеру пригласить? – возникла у Садовниковой шальная мысль. – А что? Посмотрел бы на местное бытие... горным воздухом подышал».

Впрочем, она тут же остановила себя. Позвать отчима в чужой особняк, да на похороны хозяйки – это уже перебор.

Остальные тоже молчали. Один Холмогоров буркнул:

– Ты Пыльцова не забыла?

– Я никого не забываю, – поджала губы экономка.

«Видно, тот самый артист. Интересно будет познакомиться», – подумала Таня.

– Тогда с моей стороны больше никого, – важно кивнул Игорь Феоктистович.

А Матвей Максимович вдруг произнес:

– Водки всем.

И говорил вроде тихо, и ни к кому конкретно не обращался, однако Фаина подхватилась, мигнула, махнула – и водка немедленно появилась. Даже рюмки оказались, как положено, заледенелые – будто специально его приказа в холодильнике ждали...

– Я хочу выпить за Марину Евгеньевну, – просто сказал Матвей Максимович. – И не говорите мне, что не положено, что нельзя чокаться и прочую белиберду. Я еще раз скажу: давайте выпьем за Мариночку. Я верю, что она жива... – Его глаза увлажнились, и он тихо закончил: – Потому что когда я пойму, что ее больше нет, вместе с нею умрет и частичка моей души.

– По-э-эт... – фыркнула со своего места Нелли еле слышно, но весьма пренебрежительно.

А Таню речь Матвея Максимовича, наоборот, задела за живое. Едва сама не заплакала. Или это водка подействовала?

Антон тоже понурился, а Холмогоров вдруг довольно невпопад брякнул:

– Зато хоть отдохнет. Там, на небесах. А то мчалась вечно, всегда спешила...

– Потому что стремилась успеть. За нас за всех, – внушительно произнес Матвей Максимович. – Как там классик писал? «И жить торопится, и чувствовать спешит...» Все. Давайте закусывать.

Отставил пустую рюмку и склонился над горячим – отбивные, несмотря на гибель хозяйки, выглядели и пахли вполне аппетитно.

И снова все последовали его примеру – зазвенели вилками, зашуршали салфетками. Будто молчаливо признали: власть в доме сменилась. И теперь командовать здесь будет отнюдь не супруг погибшей, а вот этот сдержанный, с ледяным взглядом человек. Сын кладбищенского сторожа в ослепительной пятисотдолларовой рубашке.

Едва с отбивными было покончено, Матвей Максимович спросил:

– Игорь Феоктистович, обойдетесь без десерта?

– А что такое? – вскинул козлиную бородку вдовец.

– Мне нужно с вами поговорить.

И Холмогоров мигом вскочил из-за стола, суетливо закивал:

– Да-да, конечно, обойдусь. Пойдемте...

Будто и не наследник. Не миллионер. А по-прежнему зависимый и всеми презираемый приживал в доме.

Только мужчины удалились, Таня словно между делом шепнула Антону:

– Слушай, а завещание у Марины Евгеньевны имелось?

– Тоже наследства ждешь? – саркастически поинтересовалась расслышавшая адресованный не ей вопрос Нелли.

– Нет. Просто интересуюсь. – Таня пожала плечами.

– Могу порадовать: тебе она ничего не оставила! – не отставала секретарша.

Вот надоела! И Садовникова не выдержала, буркнула:

– Можно подумать, тебе оставила.

– Да, оставила. Так, мелочь, конечно, – хмыкнула та. – Пару миллиончиков завещала. Баксов, естественно. И Тошке – сто тысяч. В масштабах вселенной ерунда, но на хорошую тачку хватит.

– Поздравляю, – холодно улыбнулась Татьяна. И снова обратилась к Антону: – Завещание уже огласили?

– Еще вчера, – кивнул тот.

Значит, Нелька не врет. Действительно одним махом обратилась из секретарши в миллионершу. Вот же повезло «поэтессе»!

А Антон продолжил:

– Дом, машины и все бабло – Стасику. Там миллионов тридцать, кажется, на круг. Нельке два зелененьких, за верную и безупречную работу. – В его голосе прозвучала неприкрытая зависть. – Мне копейки... Ну а весь бизнес, рестораны, «Юнону» – любимому супругу.

– Да ладно! – опешила Татьяна. – Это ж миллиарды!

– Миллиарды не миллиарды, но если все продать, лимонов на сто обогатишься. – Антон вздохнул. – К тому же и покупатель уже имеется вполне достойный: вон как Матвей Максимович засуетился.

– Ничего себе, повезло муженьку! – пробормотала Садовникова.

– А я считаю, тут другая формулировка нужна, – тонко усмехнулся Антон. – Не просто повезло, а каждый – сам кузнец своей удачи.

– Что ты имеешь в виду? – насторожилась Татьяна.

– Да только то, что Марина Евгеньевна давно собиралась завещание изменить, но все руки не доходили. И тут очень кстати авария случилась...

– Полную чушь несешь! – оборвала его Нелли. – Ничего она не собиралась менять!

– Но я-то знаю! – стоял на своем Шахов.

– Ничего ты не знаешь! – продолжала кипятиться секретарша. – Да и вообще: как речь о деньгах, у тебя сразу крышу срывает!

А Таня подумала: «Что-то, ребята, не очень вы похожи на счастливых жениха и невесту...» Сбросила с колен салфетку и встала из-за стола. Абсолютно не хотелось и дальше присутствовать при ссоре. Но пока шла к выходу, успела услышать, как Антон зло сказал:

– Сама ты, Нелька, больная на всю голову.

Ничего себе общаются люди! Которые только что заявление в загс подали!

Кстати, правда подали? «Интересно... менты проверяли? – мелькнуло у Татьяны. – Наверное, нет. Да и с какой стати? Обычная авария. Марина Евгеньевна сама себя погубила...»

И Тане стало совсем грустно. Пусть Холмогорова ей никто, но она успела уже проникнуться к ней чем-то вроде уважения, в чем-то ее понять. Все-таки человек, начав с полного нуля, мощную империю создал. Бизнесменша сама говорила: на нее пять тысяч человек работает. А умерла – и никто, кроме верной Фаины, по ней даже не заплакал. И еще Алтухов, кажется, переживает. А всем остальным – плевать.

Никого из местной публики видеть не хотелось, и Таня сразу из столовой отправилась в сад.

Охранники ее больше не сопровождали. Да и вообще, про покушение на нее никто больше и не вспоминал. Таня в свете последних событий тоже о нем подзабыла. Действительно, какая мелочь: два выстрела из охотничьего ружья. Полное дилетантство. Прав, наверное, был Стасик, когда про сумасшедшего охотника говорил. Но все же по саду Татьяна прогуливалась с опаской. Внимательно поглядывала: не шевельнется ли деревце, не дрогнет ли куст.

Однако сад, утомленный послеполуденным зноем, вел себя абсолютно спокойно. Вековые тополя лениво помахивали ветвями; приклонившись к земле, дремала трава. И Таня тоже расслабилась, пробралась в заросли фенхеля. Сегодня никакой йоги, хочется просто поваляться, бездумно поглазеть в высоченное, с одинокими облачками небо...

Кажется, она задремала, потому что мужской голос ворвался в ухо внезапно – будто машина на полной скорости из-за поворота вылетела.

– Пока все по плану, – услышала Таня.

Вздрогнула, подскочила, увидела: Матвей Максимович деловито вышагивает по дорожке, разговаривая по здоровущему, явно спутниковому, телефону.

– Плевать на Маринку, – вновь донеслось до Татьяны. – Ты, главное, документы мне подготовь.

И тут Матвей Максимович ее увидел. Мигом оборвал разговор: «Извини, Игнат. Я тебе перезвоню». Довольно беспечным тоном поинтересовался:

– Подслушиваем?

– Дремлем, – пожала плечами Татьяна. – Вы сами ко мне подошли.

Странно, но ее совсем не пугал большой человек Матвей Максимович Алтухов. Подумаешь, фигура! Цементный король. Родился при кладбище. И даже живет не в столице, а где-то здесь, на юге.

– Однако замаскировались вы хорошо, – хмыкнул мужчина.

А Таня весьма нахально поинтересовалась:

– Все-таки никак не пойму. Марина Евгеньевна – частичка вашей души, или вам на нее плевать?

– Послушайте, Таня... – Матвей Максимович легко опустился рядом, задницей прямо в фенхель.

Очень с его стороны беспечно. Она-то грошовые шорты зазеленила, но собеседник, на минуточку, от «Бриони» одет.

– Могу я узнать, что вас здесь держит? – не отставал Алтухов. – Почему вы еще не отбыли к себе, в Москву?

– А Игорь Феоктистович вам разве не сказал? Они с сыном заставляют меня книгу заканчивать.

– Какую? – удивился магнат.

– Да всю ту же, – вздохнула девушка, – биографию Марины Евгеньевны.

– Но кому она теперь нужна? – вскинул бровь Алтухов.

– Тоже не понимаю, но баре требуют, а я человек подневольный. Я ведь договор подписала, и у них, у наследников, по нему все права...

– Ясно, – протянул Матвей Максимович. И задумчиво добавил: – Вижу по вашей опечаленной мордочке, что договор тот вам поперек горла.

Таня проглотила «мордочку» и грустно кивнула:

– Поперек. Только как аванс возвращать? Я его уже потратила...

– И большой аванс? – глянул искоса собеседник.

– Сорок пять тысяч евро, – снова вздохнула девушка.

А про себя начала молить: «Ну, предложи мне их, предложи! Ведь ты тоже не хочешь этой книги, я чувствую, знаю!»

Однако Матвей Максимович все так же задумчиво произнес:

– Хотя, возможно, Холмогоровы и правы. Надо увековечить память, пусть все узнают о бесконечно светлом человеке и прочее бла-бла-бла...

«Ах, черт! Срывается цементный магнат с крючка, срывается!» – огорчилась Таня и нарочно небрежно произнесла:

– Кстати... Не хотелось бы полностью раскрывать авторский замысел, но вы в книге, выглядите, мягко говоря, не самым привлекательным персонажем.

Алтухов беспечно развел руками:

– А чего еще ждать от Маринки? Всегда была злюкой.

– Да и история с Петюней вас, прямо скажем, не украшает... – вкрадчиво дополнила девушка.

Собеседник недоумевающе уставился на нее:

– С каким еще Петюней?

– Хорошо играете, Матвей Максимович, – улыбнулась Таня. – Неужели забыли? Напомню. С тем парнем, который когда-то Марину Евгеньевну у вас отбил...

– О господи! – Он хлопнул себя по лбу. – Ты про урода толстого? Действительно, его Петькой звали. Но это ж когда было! И Маринка хороша: нашла, о ком вспомнить!

Но Тане показалось, магнат занервничал. Зачем-то губу облизнул, и зрачки, пусть на сотую долю секунды, метнулись к переносице – верный признак, что человек врет.

– Мне, кстати, очень бы хотелось Петюню найти, – обронила Садовникова.

– Зачем?

– Для полноты картины. Расспросить его, какой Марина Евгеньевна была в детстве... Раньше-то она все мне рассказывала, а теперь придется с ее друзьями беседовать.

– Не найдете вы Петра, – отрезал Матвей Максимович.

– Почему?

– А он пропал без вести, еще когда мы детьми были. Лет двадцать пять назад.

– Как пропал? – простодушно поинтересовалась Таня.

– Ну как люди исчезают? У нас, в N, часто тонули. А потом, если месяца через два тело выловят, его и опознать невозможно.

«А Марина Евгеньевна говорила мне, что именно вы Петюню убили», – едва не брякнула Таня. Но, конечно, удержалась. Вместо этого произнесла:

– И все-таки я попробую поискать.

– Дадите заявку в программу «Жди меня»? – задал издевательский вопрос Алтухов.

– Зачем? – пожала плечами она. – У меня и другие возможности есть. Посерьезней.

Про Танины возможности Матвей Максимович расспрашивать не стал. Лишь хмыкнул:

– Похвальное рвение. Сорок пять тысяч евро для вас, наверное, большие деньги.

– А для вас? – дерзко вскинула глаза Татьяна.

Но магнат в полемику ввязываться не стал, лишь плечом дернул.

– Что ж. Работайте. Ищите. – И ледяным тоном добавил: – Только мои разговоры подслушивать больше не надо. Договорились?

Легко поднялся с травы и двинулся прочь. И надо – вот чудеса! – пятую точку, оказывается, не зазеленил. Может, дорогущая ткань специальным составом пропитана? Чтобы к ней грязь не приставала?

Таня тоже встала с травы. Ей, в отличие от Матвея Максимовича, не повезло: все шорты были в зеленых разводах. А когда попыталась отчистить зелень, только хуже получилось. Вот так всегда: миллионерам – все блага мира, простым людям – сплошные неприятности...

Нигде нет ей покоя. Даже в саду.

Девушка подошла к дому, но на порог подняться не успела – ей навстречу вылетела Фаина. По-прежнему в черном, но мировой скорби в глазах поубавилось.

– Где вы ходите? – экономика с ходу напустилась на Татьяну.

– А я что, обязана перед вами отчитываться? – возмутилась Садовникова.

– Я вас уже полчаса ищу.

– Да хоть час!

– В следующий раз берите с собой рацию, – потребовала Фаина.

– Еще чего! – бормотнула Таня и хмуро спросила: – Что вы хотели?

– Не здесь. Поднимемся в кабинет.

– Куда?!

– В кабинет Марины Евгеньевны, – повторила экономка.

Таня не удержалась – хмыкнула.

– Я сказала что-то смешное? – поджала губы Фаина.

– С утра в кабинете Марины Евгеньевны меня ее муж – пардон, вдовец – принимал. Теперь вы туда зовете. Быстро вы все там освоились!

– Просто это единственное место в доме, где полная звукоизоляция. И «жучков» однозначно нет, – не смутилась экономка.

– Вы хотите поведать мне секрет, как готовить овощное рагу? – подняла бровь Садовникова.

– Будь моя воля, я бы с вами вообще ни о чем не разговаривала, – в сердцах откликнулась Фаина. – Но Аркадий Васильевич хочет...

Имя-отчество казалось смутно знакомым.

– Кто это – Аркадий Васильевич? – буркнула Таня.

– Разве не знаете? Это заместитель Марины Евгеньевны по безопасности.

А, кажется, Стасик что-то рассказывал... Охранник, короче. Ох, и не любила Татьяна их породу!

– Мне с ним разговаривать не о чем, – отрезала она.

– Есть новости, – понизила голос экономка. – О том, как погибла Марина Евгеньевна.

– Не поняла...

– Не здесь, – твердо повторила домоправительница. – Пойдемте в кабинет.

И Таня, заинтригованная, двинулась за ней.

Женщины поднялись на второй этаж. Фаина широко растворила перед Татьяной дверь, а затем, вместо того чтобы ретироваться, тоже проскользнула внутрь. Скромно устроилась в уголке дивана.

– Здравствуйте, Татьяна Валерьевна!

Навстречу Садовниковой уже спешил Аркадий Васильевич. Он оказался полноватым, с залысинами. Обращала на себя внимание твидовая жилетка. На доктора Айболита он походил. Или на Винни-Пуха. А вот на начальника службы безопасности никак не тянул. Одна улыбочка – лживая и почему-то виноватая – чего стоила...

Несолидный дядечка просиял нездоровыми зубами в сторону Татьяны, а потом вдруг ласково обратился к экономке:

– Садись поближе, Фаиночка. Без тебя мы никак.

Еще интересней. Фаина, что ли, как экстрасенс в службе безопасности подрабатывает?

Экономка послушно пересела в одно из глубоких кресел. Величаво откинулась на спинку. Настоящая, в своем черном-то одеянии, статуя командора! Вполне гармонирует со строгой обстановкой кабинета. Не то что Аркадий Васильевич в своей жилетке...

– Прошу, девочки, чувствуйте себя, как дома. Чайку? Кофейку? Или минералочки? Денек-то сегодня жаркий... – лебезил перед обеими он.

– А можно побыстрей к делу? – поморщилась Татьяна.

– Побыстрей у нас с вами, Танечка, не получится, – вздохнул неприятный тип.

Откинулся в кресле (в кресле Марины Евгеньевны!) и прямо как два буравчика вонзил в нее заплывшие глазки. Пугает, что ли?

– У вас ко мне имеются претензии? – поторопила девушка.

– Как вам сказать... – загадочно произнес толстячок.

Смешно слушать. Слизняк какой-то, а не охранник. Таня расслабленно откинулась в кресле. И вдруг услышала:

– Это ты ее предупредила?

Таня аж поперхнулась:

– Кого?

– Инессу.

Татьяна в первый момент даже не поняла, о ком речь. Лишь спустя пару секунд ее осенило: разговор идет о давешней толстухе из санатория. О «танцующей» кастелянше. О даме пик, Инессе... как ее там... кажется, Сумароковой.

А толстячок очень шустро выпрыгнул из-за хозяйского стола – и навис над ее плечом. Зашелестел прямо в ухо:

– Это ты дала ей уйти? Ты ведь знала, что мы ее ищем!

– Послушайте... – возмутилась Татьяна.

– Нет, ты сама послушай, – перебил ее Аркадий Васильевич. – Мы тоже сначала думали, что твои изыскания – полный бред. И Инесса никакого отношения к трагедии не имеет. Но сейчас ситуация изменилась... Кардинально.

Он сделал зловещую паузу и закончил:

– Никакой случайной аварии на самом деле не было. Марину Евгеньевну убили.

– Как?.. – выдохнула Садовникова.

– А вот так. Сегодня я результаты вскрытия узнал. У нее в крови – сильнейшее психотропное. В огромной дозе. И приняла она его примерно за два часа до смерти. Скорее всего, за обедом. Понимаешь замысел? На нашей дороге, на серпантине, после такого – ни малейшего шанса.

– Не может быть... – пробормотала Таня. Впрочем, первый шок уже прошел, и она твердым голосом добавила: – Но при чем здесь Инесса?

– Марина Евгеньевна в тот день была в «Юноне», – терпеливо пояснял мужичонка, – и обедала в общей столовой... Видишь связь?

– Вы имеете в виду... – растерянно произнесла Таня, – что отраву ей... Инесса подсыпала?

– Вот именно, – кивнул толстяк.

Таня не удержалась – фыркнула.

– Послушайте, Аркадий Васильевич. Даже если допустить, что ваша версия верна... У вас с логикой – есть такая наука – как обстоит? Я вам Инессу подарила. Вычислила ее и подала на блюдечке. Зачем же мне ее предупреждать?

И краем глаза увидела: Фаина согласно кивнула.

– Да и как бы я могла? – продолжила Садовникова, вдохновленная ее поддержкой. – Я все последние дни находилась в особняке. Мобильники здесь не работают, а в кабинет, чтобы со спутникового позвонить, я не заходила.

– Это может кто-нибудь подтвердить?

– Ну... – Таня задумалась.

– Да не она это, Аркаш, – вдруг встряла Фаина. – Я тебе сразу сказала.

И толстячок послушно умолк. Да уж... «Я бы такого зама по безопасности давно с волчьим билетом уволила», – мелькнуло у Татьяны.

Не зря Марина Евгеньевна была сильной личностью. Сильные – они обожают приваживать сирых да убогих. Одна нервная Нелли, непризнанная литераторша, чего стоила. Да и Антон, мелкий жулик, тоже хорош. А про охранника Аркадия Васильевича и говорить нечего. Только Фаина – пусть и грымза, но хотя бы с мозгами.

И Таня обратилась непосредственно к экономке:

– Фаина Марковна! Скажите мне: я угадала?

– Мы с вами, Татьяна, еще не закончили, – перебил Аркадий Васильевич.

– Подожди, Аркаш, – устало попросила Фаина. И глухо переспросила Таню: – Что ты имеешь в виду?

– Насчет дамы пик – я угадала? Это она? Та самая Инесса? Вы тоже считаете: она убила Марину Евгеньевну?

– Ох, Таня... – вздохнула экономка, и в ее тоне впервые прозвучали человеческие нотки. – Откуда ж мне знать! Если бы я все в точности видела... Но карты, талант мой, – они ведь только силуэт выдают. Абрис. Намек. – Женщина снова вздохнула. – Я лишь уловила: рядом с Мариночкой чернота. Беспросветная. Ну и остерегала ее, как могла. И вас всех предупредила. Но это единственное, что я могла сделать.

Фаина метнула неприязненный взгляд в сторону жалкого шефа по безопасности и закончила:

– Люди должны работать. Хотя бы зарплату свою отрабатывать. А с высших сил ответа не потребуешь.

– Но... Минуточку! – покачала головой Таня. – Давайте все-таки разберемся с дамой пик. Та, которую вы во время гадания увидели... Вы сказали, что эта мадам в бизнесе Марине Евгеньевне мешает. Или убить она тоже могла?

– Повторюсь, Таня: высшие силы подвергнуть допросу невозможно. Я просто чувствовала, что Марине Евгеньевне грозит серьезная опасность. Надеялась, только по работе. И, как могла, пыталась спасти...

– Ну тогда не будем сейчас о высших силах, ладно? – Таня вошла в азарт. – Скажите мне просто, что вы сами думаете. Как здравомыслящий человек, не как колдунья. Вы знали, кто такая Инесса?

– Конечно, знала, – кивнула Фаина. – Подруга детства. Девочка из богатой семьи, перед которой все пути были открыты. Да только почему-то не сложилось у нее.

– А могла она из-за этого убить, как вы считаете?

Фаина задумалась. Неуверенно произнесла:

– Возможно...

– Убить – только потому, что сама кастелянша, а подруга стала миллионершей? – усмехнулась Садовникова.

– По крайней мере, я Инессу понимаю: очень обидно, когда остаешься ни с чем, а подружка, которую подкармливала когда-то, обходит тебя по всем статьям.

– Все же я лично думаю: убийца не она, – покачала головой Таня.

– Почему? – вскинула очи Фаина.

– Да потому, что она – мелочь. Плотва. Малек. А малек на большое дело никогда не пойдет, струсит. Вы не сравнивайте: одно дело – стукануть журналистам про кишечную инфекцию, но совсем другое – подсыпать отраву. Считай, убить. Да как вы себе это вообще представляете? Вы когда-нибудь в столовой «Юноны» бывали? Там же все на виду – огромный зал, официантки. У Марины Евгеньевны наверняка свой стол, и обслуживали ее по высшему разряду. Каким образом Инесса могла к ней подобраться? Будь она поваром или хотя бы работай в столовой – еще может быть. А она ведь кастелянша. Станет у котлов крутиться – сразу попадет под подозрение. К тому же Марина Евгеньевна мне говорила, как раз в тот день, когда... – Татьяна замялась.

– Продолжай, – спокойно попросила Фаина.

Как дошло до дела, домоправительница вполне справлялась со своей скорбью. И Таня горячо проговорила:

– Холмогорова начала проверять Инессу еще накануне ночью. Кастелянша к тому времени уже исчезла – в своей комнате не ночевала, на работе утром не появилась. Как она могла вдруг в столовой очутиться и тем более отраву подсыпать, если ее уже повсюду искали?

– Здраво рассуждаете, – вдруг встрял в разговор Аркадий Васильевич. – Молодец. Вам бы следователем работать.

Таня комплимента не приняла. Ледяным тоном отрезала:

– Вы десять минут назад утверждали, что я убийцу покрываю.

– Отрабатывал все возможные версии, – ухмыльнулся колобок.

А Фаина с виноватыми нотками в голосе добавила:

– Но ведь Инессу действительно не могут найти. С чего ей исчезать?

– Мало ли с чего... – пожала плечами Таня.

– Мы у нее самой спросим. Когда найдем, – заверил Аркадий Васильевич. И обратился уже к Фаине: – Не волнуйся, из Сочи ей не выбраться. Никуда кастелянша не денется.

– Гораздо разумней было бы... – начала Таня. И осеклась.

– Было бы что? – остро взглянула на нее Фаина.

Садовникова хотела сказать: «Проверить тех, кто обедал вместе с Мариной Евгеньевной».

Но встретила взгляд охранника Аркадия Васильевича – и промолчала. Полный дурак. Все ищет, кто бы ему правильный путь подсказал. А с какой стати ему помогать? Вот если раскрыть убийство самой...

Пусть она и дилетантка, но картинка вырисовывалась довольно складная. За одним столом с Мариной Евгеньевной в тот день сидели Нелли и Антон. И любому из них никто не мешал незаметно подсыпать хозяйке яд. Тем более что добавляется мутная история с загсом. Сладкая парочка, конечно, утверждает, будто Холмогорова сама их отправила заявление подавать. Но подтвердить этого никто не может.

А если все наоборот: не она их в загс послала, а они ее попросили протекцию составить? Мол, если самим заявление подавать – регистрацию только через месяц назначат, а мы хотим побыстрей... И Марина Евгеньевна ничего не заподозрила, согласилась помочь. А им нужно было не в загс попасть вне очереди, а просто, не вызывая подозрений, из ее машины сбежать.

Хорошо, рассуждаем дальше. Как отравили – ясно. Как на законных основаниях покинули ее автомобиль – тоже. Но по-прежнему непонятно, что заставило Холмогорову сесть за руль. И откуда Антон с Нелли – если они, конечно, отравители – знали, что хозяйка именно в тот день поведет машину сама? Она ведь почти всегда с шофером ездила...

Интересно, а доза психотропного, сама по себе, была смертельной или нет? Надо было у Аркадия Васильевича спросить. Но, похоже, нет. Он ведь как сказал: «На наших дорогах – верная погибель...» Значит, будь за рулем водитель, ничего б с Холмогоровой не случилось. Просто вернулась бы с тяжелой головой, завалилась спать, а утром проснулась здоровенькой.

И другая странность: менты, которые дело ведут, они что, совсем дураки? Раз стало известно про психотропное в крови Холмогоровой, ежу понятно: в первую руку надо проверять тех, кто вместе с ней обедал. То есть Антона и Нелли. И волочь их в кутузку. Однако эта парочка прекрасно себя чувствует. Ходят с важными лицами, планируют, как распорядиться наследством. Значит, менты их не подозревают.

Может быть, ей, Татьяне, имеет смысл сладкую парочку сдать? Да еще и про возможные мотивы милицейским подсказать? По крайней мере, с Антоном все ясно: он Марину Евгеньевну обкрадывал, и та об этом знала. Значит, в любой момент могла раздавить его, как мокрицу. И он почел за благо от хозяйки избавиться... А что, серьезный мотив.

Впрочем, идти в милицию, продолжала рассуждать Татьяна, да еще в местную, совсем не хочется. Да и закладывать – даже тех, кто тебе неприятен, – претит. К тому же на многие вопросы ответов просто нет. А узнать их хочется. Очень.

И Таня, повинуясь первому порыву, решительно отправилась на второй этаж, где располагались гостевые спальни. Без стука распахнула дверь в комнату Шахова. Ну и плевать, если застанет парочку за утехами...

Однако Антон оказался в комнате один. Валялся на кровати одетый, в ботинках, все покрывало уже в песке. Волосы всклокочены, глаза красные. Спал, что ли? Или тоже бухает – как хозяин-барин?

Увидел ее, всполошился:

– Что случилось, Танюшка?

«Танюшка»... Ничего себе, наглость! Так ее только отчим называет.

И Садовникова, не чинясь, бухнула:

– У меня к тебе единственный вопрос. Это ты подсыпал Холмогоровой яд?

Как надо допрашивать, представление она имела весьма смутное, но интуитивно догадывалась: немаловажно – ошеломить.

Антон захлопал глазами. Пробормотал:

– Откуда ты знаешь?

Тут уж сама Таня опешила. Что, считать его слова признанием?

Впрочем, Шахов вовсе не выглядел перепуганным. Сел на кровати. Пригладил волосы. Усмехнулся. Спокойно произнес:

– Обвинение твое звучит, безусловно, грозно. Только в курсе ли ты, Танюшка, из чего состоял в тот день обед Холмогоровой?

Садовникова промолчала. И Антон триумфально продолжил:

– Я тебе расскажу. Листья салата. Отбивная – без гарнира и даже без панировки. И минеральная вода. Возникает резонный вопрос: куда сыпать психотропное? В минеральную воду, разумеется, скажешь ты... – Он насмешливо посмотрел на Татьяну и закончил: – И будешь неправа. Потому что в столовке за обедом случился небольшой инцидент – и тому была масса свидетелей. Минералку Марине Евгеньевне принесли неоткрытую. Это ж столовая, не ресторан, особого сервиса нет. И она вызвала официантку, вкрутила той мозги: подавать воду всегда нужно открытой. А потом – открыла бутылку сама. Демонстративно. И сама перелила воду в стакан. Ну, и потом мы еще шампанское пили. Оно тоже, ясное дело, в запечатанной бутылке было. В него как-то сложно что-то подсыпать... В милиции со мной, знаешь ли, согласились.

Явно не врет. Да и смысла врать ему нет. И Таня, уже совсем без прежнего запала, произнесла:

– А загс? Почему вы туда именно в тот день отправились?

– В том все и дело! – с жаром откликнулся Антон. – Я ж тоже не дурак, понимаю: загс-то очень кстати для меня с Нелькой оказался. Но клянусь тебе – и официантки из столовой притом мои слова подтвердили – Марина Евгеньевна сама хотела от нас избавиться. Шоферу просто сказала: ты сегодня больше не нужен. Ну а мы-то не шоферы, я ее зам, Нелька – секретарша... Вот Холмогорова и устроила цирк, чтобы нас куда-нибудь отправить. Почему вы не женитесь, говорит, хватит тянуть, езжайте в загс прямо сейчас, а я все организую... Мы, честно говоря, от ее напора даже опешили. Мне еще тогда показалось: ей зачем-то понадобилось одной остаться. А начался цирк сразу после телефонного звонка. Знаешь, откуда звонили? С телефона-автомата! По нынешним временам редкость, значит, действительно что-то важное. И строго конфиденциальное. Вот она нас и выгнала. Поэтому, Танечка, – Антон триумфально взглянул на нее, – я чист, аки ангел. По крайней мере, у милиции ко мне претензий нет.

Садовникова взглянула в его лоснящуюся, довольную рожу. Тихо произнесла:

– Но ты ведь обкрадывал Марину Евгеньевну.

Ждала, что Шахов начнет оправдываться, однако тот лишь плечом дернул:

– А что оставалось делать? С такой-то зарплатой... Она мне тыщу баксов платила, если ты не в курсе. Это что – деньги? Да и потом, скажешь тоже: обкрадывал... Все управляющие ведут двойную бухгалтерию. Когда от многого берут немножко, это не воровство, а честная дележка.

– Она, между прочим, знала, что ты у нее воруешь. И собиралась с волчьим билетом тебя выгнать, – спокойно произнесла Татьяна.

И наконец пробила его хладнокровную защиту – в глазах Шахова мелькнуло смятение. Девушка усмехнулась, добавила:

– Об этом ты тоже в милиции рассказал?

Антон молчал.

– И еще... – в азарте продолжила Садовникова. – Вы ведь из Сочи в тот день на такси ехали. Уткнулись в «пробку». Оставили машину и отправились к месту аварии пешком. Сам говорил: пару километров на своих двоих отмахали. Зачем?

– А чего было у моря погоды ждать? – пробормотал Антон. – Все равно ведь явно встали глухо. Могли проторчать хоть час, хоть три. Вот я и предложил Нельке: пойдем лучше пешком. Заодно посмотрим, что там случилось.

– Все у тебя, Тоша, так складненько получается... Всему объяснения находятся... – пробормотала Садовникова.

– Да потому, Тань, – фамильярно улыбнулся Шахов, – что я, аки слеза, чист. Подумаешь, пару десятков тысчонок себе откатил... – И серьезно добавил: – Ты лучше к мужу ее присмотрись, к несчастному вдовцу. Вот уж кому смерть Марины Евгеньевны выгодна – какие миллионы захапал!

...И ведь не исключено, что Шахов прав.

Игорь Феоктистович со смертью супруги явно воспрянул. Развернул плечи, выпрямил прежде согбенную спину. Раньше целыми днями просиживал в своей комнате и к общему столу спускался от силы раз в день, а нынче...

Постоянно курсирует по всему дому. Покрикивает на горничных, раздает указания охранникам. И улыбается! Выражение лица постоянно довольное. Не очень-то уместно, жену даже не похоронили еще.

Таня старалась держаться от вдовца подальше, но ведь целыми днями в своей спальне торчать не станешь. Хотя бы потому, что Фаина предупредила: «Еду в комнаты никому подавать не будут, не до того сейчас». А на горном воздухе аппетит разыгрывается, будь здоров.

И, ближе к вечеру – пришла на кухню за яблоком – немедленно столкнулась с Игорем Феоктистовичем. Хрустит мюслями, рожа требовательная:

– О, Татьяна! Вы мне как раз и нужны. Пойдемте, посидим в солярии.

– Зачем? – недовольно буркнула она. Очень ей не хотелось с ним на пару в солярии рассиживать.

– Как зачем? – надменно вскинул подбородок вдовец. – А книга?! У меня как раз есть полчаса свободного времени.

Знакомая формулировка – Марина Евгеньевна теми же словами призывала Таню на работу. Но насколько гармоничней сия фраза звучала в ее устах! Только что было делать?

– Хорошо, – кивнула Татьяна, – сейчас за диктофоном схожу.

А про себя добавила: и буду искать его долго-долго. А потом еще полчаса менять батарейки...

Но не вышло.

– Зачем самой-то ноги топтать? – пожал плечами Игорь Феоктистович.

И, будто в дурном фильме из дворянской жизни, хлопнул в ладоши, позвал:

– Эй, как тебя там... Зухра! Подойди!

Горничная послушно явилась.

– Подай из комнаты писательницы диктофон, – велел вдовец. – А потом минералки в солярий принеси. Только обязательно холодной! И лимончик к ней нарежь. Отдельно подашь лед в ведерке и мяты несколько веточек. Все поняла? Давай, шевелись!

Девушка метнула на хозяина возмущенный взгляд. Да уж... На что Холмогорова была резкой и властной, но со слугами в подобном тоне никогда не разговаривала. А вдовец новоиспеченный, похоже, наслаждается – что может прикрикнуть, унизить... Воистину: чем ниже статус, тем больше гонору.

Интересно, что Холмогоров станет рассказывать о жене? Наверняка сплошные гадости. Но не будет же Садовникова – за деньги Марины Евгеньевны – писать о ней плохо! А написать хорошо – тоже, получается, не выход. Теперь ведь Игорь Феоктистович ее работу будет принимать. Потребует переписывать. Абсолютно непонятно, как выкручиваться...

Едва поднялись в солярий, Холмогоров развалился в кресле (прежде в нем сидела Марина Евгеньевна) и небрежно произнес:

– Ну, Таня, приступим. Что тебе сказать? Жена моя, конечно, сучкой была первостатейной...

– Как вам не стыдно! – не выдержала Садовникова.

Холмогоров не смутился. Спокойно продолжил:

– Но голова у нее, надо отдать ей должное, варила. И хватка у супруги была – почище, чем у бульдога. Вот пусть люди все и узнают: про беспринципную стерву. Но стерву – умную. Включай диктофон...

Игорь

На третьем курсе они поженились. Как сплошь и рядом бывало в студенческих семьях – «по залету». Шел 1985 год, к власти пришел новый, молодой генсек, и в воздухе уже что-то такое носилось. Группа «Ария» пела про металл, светлый металл, Виктор Салтыков надрывался про «Островок», в Москву, за конфетами и колбасой, стекалось полстраны. Ребенок обоим, и Марине, и Игорю, был совсем не нужен, но получилось, как с миллионом молодых семей: пока поняли, что случилось... пока очухались – уже срок восемнадцать недель, за аборт даже совсем левые гинекологи не берутся. Да и Маринка уверяла: мы, мол, малыша будем по-современному воспитывать. Чтоб он нашей карьере не мешал. Как на Западе – когда дети везде и всюду с родителями перемещаются. И никаких капризов, никаких тасканий на ручках, укачиваний, колыбельных и нюней. А не захочет себя нормально вести, пусть покричит полчасика – и сам тогда успокоится.

– Все равно от ребенка одна морока, – не соглашался Игорь.

– Зато, пока молодые, отмучаемся. И потом все ведь так живут! – пожимала плечами Марина.

Действительно, студенческих семей в их институте образовалось уже изрядно. И дети во многих были. Причем на первый взгляд особо они действительно родителям не досаждали. Ползали себе по общежитским коридорам...

Роды у Маринки были тяжелые. Стасик родился слабенький, и диагноз ДЦП сразу поставили. Врачи, правда, заверяли: если будет хороший уход, и питание правильное, и гимнастика, то есть шанс, что к школьному возрасту все у парня наладится. Но пока – одна сплошная беда. Грудь ребенок брал вяло, приходилось молоко сцеживать и из бутылки кормить. Нормально спать по ночам младенец тоже не желал, вопил ужасно... Да еще, как назло, оба родителя без стипендии остались. А бабушки с обеих сторон подарили им по жалкому стольнику и от дальнейшего участия в судьбе внука устранились. Вот и получилось: прежде, хоть и не жировали, но и в кино выбирались, и в кафе, и мясцо иногда покупали, и спали, сколько влезет. А как родился ребенок – не жизнь, а сплошной ад. Марине с Игорем удалось зацепиться за Москву, но ютились они, все втроем, в съемной комнатке. Она сидела с ребенком, он трудился на госпредприятии за гроши. Маленький Стасик ходил плохо, подволакивал ножку.

Жили настолько бедно, что и словами не описать. Чтобы прокормиться, Игорь толкался в очередях, скупал блоками сигареты «Ява» и «Космос», а после со щадящей наценкой толкал среди соседей и коллег. Но все равно не хватало. То за массаж ребенку плати, то за лекарства, то за соки... А Маринка, которая прежде кроткой была, ничего не требовала, теперь постоянно зудела: ты – отец, а деньги в семью не приносишь. Заработай, достань, дай... А где их взять – особенно чтобы хватало?! Точила его почище циркулярной пилы. А потом вдруг работу предложили самой Марине, и оба поняли: это шанс.

Работа показалась манной небесной: выгуливать по Москве американца, переводить, сопровождать на экскурсиях. Ну, и подумаешь, что у Марины ребенок маленький – посидеть с ним соседку упросили, за символическую плату.

Тот американец, Берт его звали, личностью был колоритной. Лет пятидесяти, с окладистой, под Льва Толстого, бородой. Школьный учитель. Страстный фанат всего русского: «Подмосковные вечера», Достоевский, гречневая каша, естественно, водка. И при том на русском языке – ни слова. Ясное дело, тысячи раз во всех инстанциях проверен-перепроверен – иначе бы визу в СССР не получил, и советскую студентку к нему бы не подпустили.

Впрочем, платил экономный американец сущие копейки – пять долларов в день, что составляло по официальному курсу чуть больше трех рублей, а по неофициальному – пятнадцать. Не всякий студент – особенно избалованный, из Института европейских языков, – согласится. Но для Маринки в ее аховом положении Бертовы деньги были весьма кстати. К тому же тот всегда обедом с ресторане накормит, а еще жвачку иногда дарил, которую потом толкануть было можно. Да и не только ведь в деньгах дело. Скучно целыми днями торчать дома с ребенком и слушать, как тот бесконечно хнычет...

Вот и закрутилось у Маринки: целыми днями таскала Берта по экскурсиям. Маршруты продумывала сама, благо Москву успела изучить. То по булгаковским местам его водила, то показывала Замоскворечье, травила байки про столичных купцов, то вместе объезжали абсолютно все имеющиеся в городе памятники Пушкину. Да и педагогический дар у нее обнаружился: когда Берт в Москву прилетел, у него даже вместо «спасибо» ужасная каша получалась, а уже через пару недель он мог самостоятельно себе пива купить. И через пару месяцев, Маринка грозилась, сможет «Курочку Рябу» в оригинале прочитать.

– Целыми днями с этим жлобом носишься, – упрекал жену Игорь. – Ребенок уже и забыл, как ты выглядишь...

– Зато деньги в семью приношу, – возражала Маринка. – И на мое питание мы не тратимся, меня Берт кормит.

– На гостиницу и на билет твой форин деньги нашел, а переводчику платить нормально не может! – возмущался муж.

– Да ладно тебе, Игоряш, – ластилась Маринка. – Он пять лет мечтал в СССР приехать, на поездку по копейке, то есть по центу собирал. Какие там у него заработки – учитель в государственной школе.

– Да врет он тебе все! В Штатах любой учитель в долларах купается! – не соглашался Игорь.

– Ну, если врет – пусть ему будет стыдно, – пожимала плечами Маринка. И загадочно заверяла: – Он нам еще пригодится...

– Какой с этого козла может быть толк?

– Не знаю пока. Но чувствую.

И ведь не обмануло ее предчувствие.

Потому что второй раз в их жизни Берт нарисовался уже в девяносто втором. Страна к тому времени изменилась кардинально. Какой там невинный «Островок», какой Цой – отовсюду горланили свой «Wind of change»[3] «Скорпы».

И действительно: перемены произошли такие, что дух захватывало. Совок развалился, а что будет дальше – никто не знал.

Марина же занималась, на его вкус, абсолютной ерундой: после работы, вместо того чтобы сидеть с ребенком, пропадала в Библиотеке иностранной литературы и пачками изучала только-только появившееся там издания: книги по маркетингу, экономике, какому-то мерчандайзингу...

– Ерундой занимаешься, – упрекал Игорь. – Ну сама подумай: зачем в нашем совке мерчандайзинг?!

И снова она загадочно отвечала:

– Пригодится.

Игорь уже не разубеждал. За годы безденежья, постоянной борьбы за выживание их отношения (никогда не бывшие особенно страстными) окончательно поблекли. Они даже не воевали, не ссорились, не швыряли друг в друга тарелками – просто жили бок о бок, но равнодушно, словно соседи.

И тут как раз на их горизонте вновь появился американский учитель Берт. За два прошедших года постарел, борода стала еще окладистей и гуще. Они с Мариной встретились, как старые друзья: так горячо обнимались, что у Игоря даже нехорошее предчувствие шевельнулось – а не любовь ли тут? Впрочем, он немедленно себя одернул: какая может быть любовь в его-то пятьдесят лет?! Да если вдруг и любовь – Маринка с ее закидонами раздражала мужа все больше и больше. Может, со своим Бертом в Америку укатит?

На сей раз никаких прогулок по Москве американец не требовал – сразу заявил, что приехал по делу. О деталях Маринка не распространялась, но Игорь краем уха слышал: один вроде бы Бертов приятель, страшнейший миллионер, хочет в экономику новой России пару миллионов долларов вложить. Уже смешно: чтоб кто-то... в нашу страну безумную... деньги вкладывал...

Но Маринка за Бертово задание – найти американскому миллионеру возможность инвестиции – взялась горячо. Игорь сначала думал: действительно подбирает какой-нибудь убыточный заводик или магазин. Но, как оказалось, он плохо себе представлял масштабы нахальства супруги. Потому что Марина, как он вскоре выяснил, планировала получить гипотетические миллионы... сама. И, с помощью старого приятеля Матвея, открыть на них сеть недорогих ресторанов.

Полное безумие!

– Ты понимаешь, что тебя просто убьют? – вопил Игорь. – Не видишь разве, что в стране творится? За бутылку водки расстреливают! А тут – миллионы... Да ты их и получить не успеешь! Только слух о таких деньжищах пройдет – нас всех поубивают. И тебя, и меня. И сына.

Но супруга только отмахивалась:

– Не причитай. Все будет ништяк.

– Да и нет никаких миллионов, – убеждал муж, – врет все твой Берт. А если и есть – никто их не даст тебе. Молодой девчонке, без имени, без опыта, без связей.

– А, брось! – усмехалась Маринка. – На Западе наоборот: ответственные посты – и деньги тоже – предпочитают раздавать молодым. Считается, что у них мозги более подвижные, голова лучше соображает.

Но, конечно, дело было не только в мозгах. В один прекрасный день в Россию пожаловал тот пресловутый миллионер. Выглядел он жалко – колченогий дяденька с бесцветными глазами и реденькими соломенного цвета волосами. Одет в простейшие, не самые чистые, джинсы и в бесплатную футболку с рекламой магазина здорового питания. Только ботинки – дорогие, ручной работы – его богатство и выдавали.

Предъявить миллионера жена отказалась – Игорь его случайно увидел. И сразу понял: между ним и Мариной что-то есть. Слишком уж жаркими обмениваются взглядами, слишком часто, будто бы ненароком, касаются друг друга...

– Вы с ним любовники, – констатировал муж.

– Брось, – отмахивалась она. – Мы просто обоюдно сильно увлечены. Бизнесом.

Чуть позже, когда колченогий лично участвовал в подборе помещения для ресторана, в его намерениях уже нельзя было не усомниться.

– Под какой процент он тебе эти миллионы дает? – поинтересовался однажды Игорь.

И ужаснулся, когда узнал: под пятьдесят процентов годовых.

– Не бери! – увещевал муж. – Это ведь кабала!

Но Марина не слушала. Уверяла:

– Никакой кабалы. За пару лет рассчитаюсь.

– Да ничего ты не рассчитаешься! Ты ведь никто! И звать тебя никак! И поддержки никакой нет! И ресторан твой в первую же неделю отберут! Или сожгут!

– Не сожгут. Я кому надо платить буду, – усмехалась она.

И через год уже покупала в настоящем валютном магазине шикарное вечернее платье – чтобы блистать в нем на открытии своего кабака...

В общем, опять она оказалась права. И с того дня их пути окончательно разошлись...

Глава 11

Таня

Игорь Феоктистович оборвал свой рассказ внезапно. Вдруг схватился за голову, простонал:

– Не могу, не могу больше! Ведь умерла, а все равно: давит!

Выхватил из кармана серебряный колокольчик, бешено им затряс.

В солярий тут же вбежала горничная, та же Зухра:

– Да, Игорь Феоктистович?

Новоявленный барин коротко велел:

– Коньяку.

А едва прислужница удалилась – устало откинулся в кресле. Пробормотал:

– Нет, все! Не будем о ней. Пусть в аду горит.

– Хорошо, давайте не будем, – с готовностью откликнулась Таня. И вкрадчиво добавила: – Может, ну ее вообще, эту книгу, а?

Игорь Феоктистович задумался. Татьяна затаила дыхание... Но Холмогоров произнес:

– Нет уж. Раз взялись – значит, надо заканчивать. Я, к счастью, не единственный источник...

Он задумался, понурил голову. Несчастный. Уязвимый. Страдающий. И у Тани вдруг вырвалось:

– Скажите, вы любили Марину?

– Любил, не любил – какая теперь разница? – вздохнул вдовец.

– Пожалуйста, ответьте, – попросила девушка. – Это не для книжки. Я просто сама понять хочу...

– Да, – задумчиво произнес Холмогоров, – наверное, я ее любил... Когда-то давно. Пока она была юной, провинциальной, беззащитной девчонкой. Из нее могла получиться хорошая жена – если бы все шло, как прежде, если бы наша страна оставалась все тем же совком. Но жизнь повернулась совсем по-другому, Маринка в свой бизнес влезла... – Он остро взглянул на Татьяну. – Она была готова ради него на все. На измену, предательство. А я так не умею. Не могу все на деньги мерить...

«Красивые слова, – мелькнуло у Татьяны. – А на самом деле она просто была удачлива в бизнесе, а ты – нет. И наверняка ей дико завидовал».

Явилась Зухра с коньяком. Игорь Феоктистович нетвердой рукой плеснул себе добрых граммов сто. Татьяне не предложил. Махом выпил. Закусывать не стал. Тяжело поднялся из кресла, бросил Садовниковой:

– Пошли.

– Куда?

– В кабинет. В Маринкины бумаги тебя запущу. В какие можно, конечно.

И двинул прочь из солярия. Таня поплелась за ним.

Дверь в кабинет оказалась приоткрыта.

– Инте-ересно... – зловеще пробормотал Феоктистович. Коршуном ринулся к двери, но окончательно распахивать ее не стал – прильнул ухом к щелке. Таня, заинтригованная, встала рядом.

Из кабинета донесся голос Фаины:

– Ты идиот! Я ведь просила тебя!

Похоже, она говорила по хозяйскому «спутнику». Ох, загадочную жизнь ведут некоторые мирные экономки!

Тане жутко хотелось услышать продолжение ее разговора, но Игорь Феоктистович решил по-своему: резко распахнул дверь. «Ну и глупо», – мелькнуло у Садовниковой.

– Что ты здесь делаешь, Фаина? – пророкотал хозяин.

Та, естественно, немедленно бросила трубку. Но оправдываться не стала. С достоинством вскинула подбородок:

– Вы разве не видели? Я говорила по телефону.

– С кем? – продолжил допрос Холмогоров.

– А это, извините, вас не касается, – последовал ответ.

– Послушай, Фаина, – насупился мужчина, – по-моему, ты забываешься. Вспомни, кто здесь хозяин.

И тут же нарвался. Потому что домработница лишь усмехнулась – и без малейшей боязни произнесла:

– Хозяйкой, Игорь Феоктистович, здесь Марина Евгеньевна была. А вы – при ней довесок.

– Уволю! – пригрозил «довесок».

– Сама уйду – сразу после похорон, – отрезала женщина. И царственно выплыла из кабинета.

– Ладно, – пробормотал вдовец, – я тебе устрою райскую жизнь! Ни в один приличный дом не возьмут! – И обратился к Садовниковой: – Теперь с тобой. Вот тут, смотри, – он выдвинул один из ящиков, – Маринкины дневники. Она их не часто вела, по записи в неделю, но все же... Посмотри, вдруг что найдешь для книги. Здесь, – Холмогоров открыл другой ящик, – наши семейные фотографии. Забирай все в свою комнату. Посмотришь, потом обратно отдашь. Только ничего не потеряй.

– Будет исполнено, – кивнула Таня.

И увидела: лицо Игоря Феоктистовича просияло. Он искренне радовался, что хоть кто-то слушается.

Таня занесла документы в свою комнату и во второй раз отправилась в кухню. Нужно взять наконец яблоко. И еще хорошо бы в холодильнике сыра набрать. И колбаски. И йогуртов. Оттащить съестное в спальню и устроить там собственный ужин. Безо всех этих рож! Без властной Фаины. Без жалкого Игоря Феоктистовича. Без сладкой парочки – Нелли с Антоном. И, конечно, без странного, слегка сумасшедшего в своих откровениях, Стасика.

Девушка взглянула на часы: восемь вечера. В кухне сейчас наверняка идет подготовка к ужину. Вряд ли там кто-то посторонний болтается...

Но Таня ошиблась – никаких соблазнительных запахов в кухне не вилось. И никого из персонала там не было. У рабочего стола находился один-единственный человек – хозяйский сын Стас Холмогоров.

Только он ли это?! Кислотная, будто на дискотеку парень собрался, майка. Стройные ноги в джинсах. Кроссовки. И никакой инвалидной коляски. Вполне уверенно стоит на своих ногах, деловито кромсает ножом ананас.

– Ста-ас... – выдохнула Таня. И глупо прибавила: – Это ты?

Да с чего она взяла, что тот сумасшедший? Шикарный парень. Красивый. Мускулистый. Да еще и жутко богатый.

Юноша довольно ухмыльнулся:

– Он самый. Что, не ожидала?

Он вполне уверенно подошел к ней. Правую ногу, правда, чуть подволакивал, но хромота в глаза совсем не бросалась. И вообще: давненько она не встречала таких красавцев! Легкий загар. Сильные руки. Небрежная стильная стрижка. Ну, а огромные синие глаза – нечто абсолютно невозможное!

– Совершенно не понимаю, зачем тебе понадобился маскарад с инвалидной коляской... – пробормотала Татьяна.

Стас не смутился:

– Я же тебе сказал. Боялся, что ты надо мной смеяться начнешь. Но теперь понял: не будешь. Вот и встал. – Он кивнул на рабочий стол. – Захотел фруктовый салат сделать. Для тебя. Ананасы, киви, манго, кумкват. Любишь такой?

– Ты умеешь готовить? – поразилась она.

– Не умею. – Он откинул со лба прядь волос. – Но для тебя – решил научиться.

– А где повар и прочие? – поинтересовалась Татьяна.

– Я их выгнал. Закончу – скажу, чтоб возвращались.

Хорошенькая ситуация: люди обязаны приготовить ужин, но не могут – потому что их хозяин выгнал. Конечно, Стасик теперь мультимиллионер, может себе позволить любые выходки...

– Ну, что? – Он заглянул ей в глаза. – Попробуешь мое произведение искусства?

– С удовольствием, – улыбнулась Татьяна. И призналась: – Только я сюда за более серьезной едой пришла. Хотела у себя в комнате поужинать.

– Что, надоело смотреть на наш зоопарк? – усмехнулся парень.

– Еще как! – не стала притворяться девушка.

– А у меня к тебе, кстати, встречное предложение. – Стасик осторожно коснулся ее руки. – Хочешь со мной в Красную Долину съездить?

– Когда?

– Да хоть сейчас. Там и поужинаем.

– Так темно же! Марина Евгеньевна говорила...

– Да фигня! И в темноте на внедорожнике можно, – перебил он. – У него знаешь, какие фары мощнейшие?

«А как же мой одинокий ужин? Безо всех этих рож?» – мелькнуло у нее.

Впрочем, лицо Стасика назвать рожей никак нельзя было. Таня, за свои тридцать с хвостиком, подобных красавцев ни разу не встречала. К тому же быстро соображала она, от поездки с ним и явная польза будет. В Красной Долине ведь мобильная связь работает, а ей давно хотелось позвонить наконец отчиму. Поговорить с Валерочкой без свидетелей, а не с хозяйского «спутника».

– А кто будет за рулем? – осторожно спросила Таня.

– Могу, конечно, я. Но тогда точно, как в сказке, будет: и умерли в один день... – Стасик пожал плечами. – Какая разница – Васька или Мишка. Не помню, кто там сегодня при внедорожнике дежурит.

До чего неприятны эти барские интонации! Хотя, надо признать, командовать у Стасика получается значительно лучше, чем у его нескладного папаши.

– А отпустят нас? – продолжала сомневаться девушка.

– А кто нам может запретить? – вновь усмехнулся парень. И презрительно добавил: – Не папаня же!

Татьяна еще раз глянула в его огромные, слегка тревожные глазищи. Многообещающая программа: ночь, лето, горы, внедорожник, крики ночных птиц... И еще одна шальная мысль в голову взошла: вдруг Стасик ее поцелует...

Впрочем, сие мечтание Таня тут же отогнала. Какие могут быть поцелуи, когда послезавтра Марину Евгеньевну хоронят... Татьяну все больше занимало: кто помог Холмогоровой умереть? И она уже прикидывала, какие вопросы задать отчиму, чтобы тот помог ей разобраться.

«Представляю, какой тираж будет у книжки, – вдруг мелькнуло у личной писательницы Холмогоровых, – если я в ней не только биографию Марины Евгеньевны изложу, но и изобличу ее убийцу!»

Только пока никаких дельных версий у нее не было. Может, Валерочка на мысль натолкнет – с его-то огромным опытом оперативной работы...

И Таня решительно кивнула:

– Поехали, Стасик.

Ослепительно улыбнулась и добавила:

– С тобой – хоть на край света.

Стасик все организовал: на въезде в Красную Долину их уже ждал «Мерседес».

– И ресторан заказан, самый лучший в поселке, – гордо сообщил Холмогоров-младший.

Таня (ей его хлопоты были и смешны, и приятны) с энтузиазмом произнесла:

– Замечательно, Стас. Только мне позвонить надо. Подождешь?

И, не дожидаясь, пока молодой человек начнет возражать, выпрыгнула из внедорожника. Отошла метров на двести, устроилась на очень кстати оказавшейся там лавочке. Мобильник – ура! – был в зоне приема, и Садовникова поспешно отщелкала номер отчима.

Валерий Петрович ответил с первого же гудка. Явно обрадовался:

– Танюшка! Наконец-то! Ну, как у тебя дела?

– Ох, Валерочка... – вздохнула она. И немедленно огорошила: – Дела ужасные. Слушай внимательно, а то времени мало.

И рассказала – про смерть Марины Евгеньевны; про то, что умереть миллионерше помогли; про начальника охраны с безумными подозрениями в ее адрес...

Полковник отреагировал предсказуемо:

– Немедленно возвращайся домой.

– Да не могу я! – досадливо откликнулась Таня.

Признаваться, что влипла с договором, ей очень не хотелось, но что делать.

– Пока книжку не закончу, не смогу уехать, – пробормотала девушка. – Иначе аванс возвращать придется. А я его... ну, ты знаешь.

– Ох, Таня, Таня... – застонал толстяк. – Да черт с ним, с авансом! Ты понимаешь, что сильно рискуешь? Головой!

– Да ладно тебе, не причитай, – нарочито бодрым тоном ответила она. – Все безопасно. Ко мне ни у кого претензий нет. Работаю, как и раньше.

– Хорошо, – мгновенно откликнулся отчим. – Тогда пообещай: ты будешь заниматься исключительно книгой. Одной ею. Больше никуда не полезешь. А то я тебя знаю...

– Ладно, не полезу, – вздохнула Таня. И в принципе она не обманывала. Просто не стала рассказывать полковнику, что вычисление убийцы по ее плану – тоже часть книги. – Я вообще сейчас о другом. Скажи, если человек почти тридцать лет назад без вести пропал, о нем узнать уже невозможно?

– Смотря, что за человек, – осторожно заметил Валерий Петрович.

Таня и рассказала про Матвея Максимовича Алтухова, соратника и друга Холмогоровой. Об их общем детстве. О кладбище, о Петюне, о том, что Петюня таинственным образом исчез. И что Марина Евгеньевна вдруг сейчас, двадцать семь лет спустя, обвиняла в его гибели Матвея Максимовича. Обвинила нарочито, напоказ, явно не по делу.

– Вот и любопытно мне стало: куда этот Петя исчез? Может, он жив? А если нет, то как умер? – закончила она.

– А даже если Матвей Максимович его убил? – хмыкнул отчим. – Срок давности все равно давно истек.

– Да я просто понять хочу. Для себя. В свете сложившихся обстоятельств. Что за человек Алтухов, например? Способен ли он на убийство?

– Знаешь, Танюшка, какая мне поговорка на ум приходит? – небрежно произнес отчим.

– Знаю, – откликнулась она. – Всяк сверчок знай свой шесток. То есть хочешь сказать: пиши свою книжку, а в расследование не лезь.

– Нет, я имел в виду другую: «Лес рубят – щепки летят». А если ты вдруг права? Если убийца – действительно Алтухов? Ведь раз человек решился Холмогорову убить – миллиардершу, имеющую собственную службу охраны, – то твоя драгоценная жизнь его точно не смутит.

– Ну, коли ты пословицами заговорил, тогда... тогда вспомни еще одну: «Волков бояться, в лес не ходить»! – парировала падчерица. – На самом деле, тут и без Матвея Максимовича кандидатов на роль злодея полно. Муж, к примеру, Игорь Холмогоров. Он все капиталы жены унаследовал. И весь бизнес тоже – Матвей Максимович им только управляет. Или, скажем, заместитель Холмогоровой, Антон Шахов. Чем не кандидат? Я точно знаю: он Марину Евгеньевну обкрадывал. Более того – она была в курсе. Сама мне сказала, что собирается его за руку схватить.

– Таня, Таня... – вздохнул полковник. – И ты еще говоришь, что ни во что не лезешь?!

– Не могу же я совсем устраниться, – пробурчала та в ответ.

– Ты, наверное, и убийство горничной пытаешься расследовать, – неожиданно сменил тему отчим. – Я угадал?

– Да что там расследовать... – усмехнулась Садовникова. – Я все уже узнала. Горничная Кира грозилась на Стасика, сына хозяйки, в суд подать, за то, что парень ее избил. Миллион отступных требовала. Ну, тогда Марина Евгеньевна организовала, чтоб горничную грохнули, а потом дело замяла. Представила все так, что девушка якобы головой о камин ударилась.

– И кто тебе это рассказал? – настороженно поинтересовался отчим.

– Сам Стасик и рассказал. – Таня со своей лавочки улыбнулась молодому человеку, терпеливо поджидавшему ее у «Мерседеса».

– С чего бы такая откровенность?

– А он в меня, кажется, влюбился. – Таня послала Холмогорову-младшему воздушный поцелуй.

– Очень сомнительно, – отрезал отчим.

– Ты сомневаешься, что в меня можно влюбиться?! – возмутилась Татьяна.

– Я сомневаюсь, что Марина Евгеньевна стала бы заказывать убийство горничной. Зачем? Откупиться – проще, чем убить.

– Горничная оскорбила Стасика. Сын пожаловался матери, и...

– Таня, Таня! – перебил Валерий Петрович. – Ты сама понимаешь, что говоришь? Сын попросил Холмогорову убить горничную, и та послушно исполнила его волю?

Таня не могла не признать: доводы отчима резонны.

– Но кто же тогда убил? – растерянно спросила она.

– А вот это профессионалы должны выяснять, а уж никак не ты, – заявил полковник. И решительно предложил: – Давай сделаем так. У меня кое-какие сбережения есть. И у мамы твоей, насколько я знаю, тоже. И у тебя самой наверняка что-то осталось. Скинемся, вернем аванс – и возвращайся домой.

– Вот еще! – возмутилась Таня. – У меня, между прочим, уже четыре главы готовы. Получится, я бесплатно работала?!

– Я уже понял, Татьяна: на собственную жизнь тебе плевать, – вновь посуровел отчим.

– Ой, Валерочка, ты прямо как мама стал. Паникер, – протянула падчерица... И капризным тоном добавила: – Чем причитать, лучше бы помог мне. Про Петюню, во-первых, узнай. Может, еще чего полезного сможешь – по твоим бесценным каналам. И вообще: все обдумай. – И подольстилась: – Одна голова хороша, а две, особенно если одна из них с твоими мозгами, куда лучше.

Стасик уже не притопывал, на часы не поглядывал – неотрывно смотрел на Татьяну, и в глазах его светилась мольба.

– Ну все, толстячок, – заспешила закончить разговор Татьяна. Неловко соврала: – У телефона батарейка садится.

– Знаешь что, Таня, – твердо произнес отчим, – я прилечу к тебе. Завтра. Первым же рейсом.

Только этого не хватало!

– Что ты, Валерочка! Нельзя! Послезавтра ведь похороны. Полно народу съедется. Тебе и остановиться будет негде. Да и неудобно: чужая семья, а ты им кто?

Солнце уже скатилось за гору, и в наступившем сумраке фигура Стаса смотрелась работой Микеланджело.

– Не волнуйся, толстячок! Все у меня будет шикарно. Ну, ладно, чао, мамуле привет... – весело произнесла Таня, нажала на «отбой» и, будто ее магнитом тянули, пошла на блеск невозможно синих глаз.

Какое-то наваждение, ей-богу! Впрочем, она ведь не замуж за парня собралась. Просто поужинать за одним столиком с красивым и богатым мужчиной...

Хм, романтический вечер на следующий день после смерти матери. Если задуматься, очень странно. Как ни старался Стас казаться веселым и беззаботным, а нет-нет, да проскальзывала печаль в его взгляде. Нервный глоток вина... Задрожавшая в руках салфетка...

Но в остальном он оказался великолепен. Какая там хромота, какой ДЦП! Все присутствовавшие в ресторане дамы Татьяну завистливейшими взглядами пожирали. Потому что ни у кого, даже у самых юных-прекрасных, не было спутника со столь синими глазами. Такого же мускулистого, загорелого, стильно одетого. Да и платиновая кредитная карточка кое-что значила, и пучеглазый представительский «Мерседес», караулящий их у входа...

Стасик кутил капитально. Едва переступили порог ресторана, вручил метрдотелю купюру в сто евро. Столько же досталось и официанту. Халдеи впечатлились. Забегали, будто им горчицы в ботинки насыпали. «Какую вам будет угодно музыку? Повар лично подойдет, чтобы порекомендовать лучшие блюда...»

Таня, конечно, ухмылялась про себя купеческому размаху Стасика, а все равно ей было приятно. Давненько перед ней столь эффектно перья не распушали. Нет, некоторые ее прежние поклонники тоже сорили деньгами, но богатые люди – закон жизни! – далеко не самые молодые. С мудрой морщиной между бровей – это как минимум. А тут ее спутник – прекрасный, влюбленный, внимательный и юный, да еще и мультимиллионер!

И она охотно приняла игру. Капризно тыкала пальчиком в самые дорогие блюда, глуповато, в стиле классических блондинок, улыбалась в ответ на его комплименты, послушно смеялась анекдотам (сразу видно, что мальчик домашний, неиспорченный – все про Штирлица ей рассказывал, да про Вовочку).

Никаких разговоров, проливающих свет на гибель Марины Евгеньевны, вести не хотелось. Вообще ничего серьезного: только терпкое вино, нежный аромат козьего сыра, упоительная синева Стасиковых глаз...

И только когда, уже в кромешной тьме, двинулись обратно, Таня не удержалась. Тихо произнесла:

– Стас... Ты сегодня такой веселый был...

– Таня, понимаешь... – смутился он. – Я... я как будто перерождаюсь, когда ты рядом. Вот. Будешь смеяться?

– Не буду, – покачала головой она. – Я о другом. Все-таки у тебя только что мать погибла, а ты гуляешь и веселишься.

– Снова ты об этом! – раздраженно произнес парень. И беспомощно добавил: – Я так старался забыть... И почти забыл.

– Я бы не смогла такое забыть, – пожала плечами Таня. – Даже и пытаться бы не стала.

– Ты – женщина. А я – мужчина. – Стасик усмехнулся. – Мать всегда меня учила: мужик обязан быть сильным. Говорила: капитаны не плачут. – И горько добавил: – Хочешь, расскажу, почему именно капитаны?

– Конечно, расскажи, – поспешно кивнула Таня.

Незаметно пошарила рукой в сумочке и включила диктофон...

Стас

ДЦП – диагноз тухлый. Если б я с ним в детдом попал – от больных детей ведь часто родители отказываются – жил бы, как растение. Не ходил бы, не говорил. Да и если б не в детдом – государственная, бесплатная, медицина с этой болезнью плохо справляется. Что могут предложить? Устаревшие лекарства, ЛФК да массаж в поликлинике... Так называемое поддерживающее лечение. А по жизни: сидел бы на инвалидности, без образования, безо всяких перспектив.

Но моя маманя молодец, конечно. Никогда со мной не сюсюкала. И возиться особо не возилась – сказок не читала, почти никогда не играла. Но на то, чтобы вылечить меня, отдавала все силы. Мне с ней только и пообщаться удавалось, когда она меня к очередному врачу везла. Сама, за рулем. Обычно-то я был с нянями или с отцом, но если к доктору – тут маман всегда брала дело в свои руки. Говорила, что медицина – наука сомнительная, над ней контроль нужен еще строже, чем над бизнесом.

И постоянно мне мозги компостировала, чтоб себя не жалел. Не сдавался. Все время повторяла: «Один раз слабину дашь – и все, проиграл». Заставляла на позитив настраиваться. Один раз, помню, принесла большой лист ватмана. В центре наклеила мою фотографию, а вокруг, сказала, я должен нарисовать свои мечты. Все-все! Мне тогда лет двенадцать было, и я уже, конечно, прекрасно понимал, что не такой, как другие. Инвалид. И сколько бы маманя миллионов ни потратила, нормальным все равно не стану... Ну, я и нарисовал, чтоб ее позлить, вещи, которые мне однозначно недоступны. Я – альпинист. Я – с парашютом. Я – с аквалангом... Думал, она расстроится, как увидит. А мама наоборот – похвалила. Молодец, говорит, правильные цели перед собой ставишь. Хотя какой там альпинизм? Я же тогда в коляске передвигался.

Ну и однажды – это было в девяносто шестом году – мама вдруг приезжает домой часов в шесть вечера. Для нее уникально рано – ведь бизнес уже шел по-серьезному, круглые сутки в делах. Так вот, приезжает и говорит мне загадочно: «Ложись, Стасик, сегодня пораньше, потому что завтра мы в пять утра выезжаем». Я, конечно, пристал к ней: «Куда?» А она улыбается: «Мечту твою исполнять». Ну, я разволновался, а мне ж нервничать нельзя. И получилось: всю ночь не спал, с утра капризничаю, голова болит. Медсестра – а она у нас тогда постоянно жила – мне давление померила и запаниковала: сто сорок, для ребенка – экстремально повышенное. Бежит к маме, говорит, мол, надо в «Скорую» звонить. А маман ей: «Никаких „Скорых“. Мы со Стасиком уезжаем». «Куда ему ехать? – паникует медичка. – В постель, и врача вызывать!» Но мама на своем стоит: «У нас встреча назначена, и отменить ее невозможно. Дай ему лекарство какое-нибудь, что там детям можно, и все». Медсестра орет, что нельзя ребенка губить, а мамуля злится: «Выхода нет. Если не сегодня, больше никогда не получится».

И настояла, конечно, на своем: сбили мне давление. Да я и сам постарался взять себя в руки. И повезла меня мама – ни много ни мало! – на спортивный аэродром. Тут, недалеко от Сочи, в маленьком поселке. Приезжаем: еще только рассвело, народу никого, но один самолетик уже двигатель прогревает. А ко мне сразу мужик подваливает, огромный такой. Строго спрашивает: «Это ты, что ли, парашютист?» Я вообще офигел, конечно. А маман за меня отвечает: «Он, он». «Тогда слушай внимательно, – говорит мужик, – проводить инструктаж буду». И начинает рассказывать, как из самолета выпрыгивать, как себя в воздухе вести, как приземляться... Я сначала подумал: они прикалываются. Но, с другой стороны: самолетик-то гудит. И маманя, я успел заметить, инструктору изрядную пачку баксов в руки... Неужели, правда, хотят, чтоб я с парашютом прыгал?! Тут я дико трусить начал и даже, кажется, разревелся, но маманя утешает, мол, я не один буду, а с инструктором, тот меня к своему животу пристегнет. И выпрыгивать, открывать парашют, приземляться он будет, конечно, сам, а я у него типа довесок. Но все равно, конечно, запрещено – и детям прыгать, а уж инвалидам, как я, – тем более. Но мать – она такая, любое «нельзя» пробьет...

Ох, до чего мне страшно было! Высота четыре километра, одного свободного падения – целая минута. И дальше еще под парашютом... А мама почувствовала, что я дрейфлю, и все повторяла: «Смотри, Стасик, не опозорь меня!» Ну, а я ей: «Тебе легко говорить: не опозорь! Сама-то небось не решишься!» А у нее вдруг глаза как полыхнут: «Кто не решится? Я не решусь?!» И к инструктору: «Организуешь?» Тот ей: «Да не вопрос. Оплачивайте еще один взлет – я и с вами прыгну». А мама плечами пожимает: «Зачем ты-то мне нужен? Сама справлюсь». – «Вы, что ли, раньше прыгали?» – удивляется инструктор. А она: «Подумаешь, дурное дело нехитрое».

И уговорила, конечно. Правда, парашют ей мужик дал смешной. Огромный, на всю спину, и на животе еще запаска. Называется, сказал, «дуб» – за неповоротливость, зато риска практически никакого.

И прыгнули мы, оба прыгнули. Я в самолете боялся ужасно: все-таки еще мальчишка, да и диагноз серьезный, привык, что меня холят-оберегают. А тут – четыре тысячи метров, холодина, скоростища... Если б не мама рядом – точно бы отказался. Но как перед ней опозоришься? Она со мной на одном борту летела. И выпрыгнула прежде меня. С тысячи метров. На «дубе», да еще если в первый раз, выше, оказывается, просто нельзя. Никогда не забуду ее лица: я ведь видел, как она боится. У нее в глазах панический был страх, дикий. А губы – улыбались. И анекдоты она травила все десять минут, пока мы взлетали...

Эта авантюра здорово нас сплотила. Я мамулю просто боготворить начал, в рот ей заглядывал, молился на нее... Но только дальше пошло, как обычно. Я просыпаюсь – ее уже дома нет. И вечером – жду, жду маму, над книжками носом клюю, но сон все равно смаривает. И только глубокой ночью, уже в забытьи, чувствую, как она меня целует.

А у такой любви перспектив, конечно, нет. И постепенно я от мамани отвык. И, от обиды, что она снова меня забросила, стал себя вести, как дебил полный. Когда мама изредка дома оказывалась, специально ее изводил. Конкретного инвалида из себя строил. Падал нарочно – словно меня ноги не держат. Истерики закатывал – такие, что все считали, будто у меня с головой проблемы. Учиться не хотел – тоже назло. Маман мне каких только учителей не нанимала! По иностранному – настоящую англичанку, да не простую, а с дипломом Принстона. По музыке – профессора консерватории, какого-то там лауреата. А для гимнастики – настоящего йога из Индии выписала. Но я их всех тиранил. Что-то вроде хобби: до слез довести. Всех до единого. Даже бесстрастного йога.

Хотя даже обидно было: учителя хорошие, рассказывали интересно. Иногда забывался, слушал их, на вопросы отвечал. Но потом вспоминал, что все они – враги, что мама ими от меня откупается, и снова начинал: швырял учебники, падал на пол, кричал...

Тогда маманя другой метод придумала.

Однажды в субботу, когда ей об очередных моих подвигах доложили, ругаться не стала. А велела мне в ее кабинет подняться. И спрашивает:

– Ты, когда вырастешь, кем хочешь быть?

Я буркнул:

– Никем.

Она настаивать не стала, только плечами пожала:

– Не выбрал, значит, еще профессию. Тогда скажи: ты хочешь руководить или подчиняться?

Я на своем стою:

– Без разницы.

Маман усмехается:

– Не скажи! Руководить – значительно лучше, чем подчиняться.

И приказывает:

– Собирайся. Давно хотела тебе свою работу показать.

А я ее побольнее уколоть хочу:

– Да? Чтоб я тебя опозорил?

Она только плечами пожимает:

– Переживу.

И повезла меня по своим ресторанам. «Песочного дракона» тогда еще не было, но «Каравелла» уже открылась. И еще один работал, самый старый: «Американская мечта». И боулинг только начал раскручиваться, первый, кстати, в этих краях...

Нас везде принимают, как королей. Даже ко мне, сопляку, только на «вы», да не хотите ли, да не изволите... Подарки дарят, каждый понравиться хочет. Я, конечно, в полном восторге. А мама все с тем же вопросом пристает:

– Ну, решил, что лучше? Руководить – или подчиняться?

Тут уж я сказал уверенно:

– Руководить, конечно!

Тогда она мне:

– А чтобы руководить – надо учиться. Без хорошего образования людьми командовать не поставят. А ты, говнюк, что делаешь?

Так и сказала: «говнюк».

Тут я задумался. Говорю ей:

– А я ведь специально все делаю. Потому что ты меня не любишь. Дома совсем не бываешь.

Мама только вздыхает:

– Стасик, заинька! А как же иначе? Один ресторан, другой, боулинг, остальные мои предприятия – их ведь контролировать надо. Кто за меня-то это сделает?!

– Лучше, чем контролировать, дома бы сидела, – бурчу я. – И пусть твои рестораны прогорают.

А она будто не слышит, продолжает:

– Но руководящая должность – не только работа. Раз много работаешь – значит, и позволить себе можешь многое. – И, без перехода: – Хочешь, мы с тобой завтра на яхте пойдем?

А у меня как раз самый возраст – тринадцать лет, я Жюлем Верном бредил. Глаза сразу загорелись:

– Какое водоизмещение? Сколько мачт? А капитан будет?

Она хохочет:

– Про водоизмещение ничего не знаю, про мачты тоже. Я ведь женщина, а тетки в яхтах не понимают. Мне просто предложили ее купить. Цена подходящая, завтра приглашают опробовать. Вот и дашь мне совет, покупать ее или нет. Ты – мужчина. Посмотришь, чего эта посудина стоит.

И на следующий день – я его надолго запомнил, 31 августа 1998 года, – мы с маман отправились на яхту. Оказалось, что пойдем в море. С ума сойти – сами, без капитана, вообще без экипажа!

– Как? – перепугался я. – Кто управлять будет?

А мама строго сказала:

– Ты мужик или кто? Разберешься. Да и я тебе помогу.

И улыбается:

– В конце концов, еды на борту полно. Если что, хоть месяц продержимся.

Отшвартоваться от пирса оказалось делом не самым хитрым. Идти, при попутном ветре, в море – вообще легче легкого. Насчет обратного пути мама тоже заверила: ничего, мол, страшного, если на ту же пристань не сможем вернуться. Навигатор благо есть, и спутниковый телефон – тоже. Всегда можно или в другом месте пришвартоваться, или спасательный катер вызвать.

– Поэтому, Стасик, просто наслаждайся! – велела она.

И я, конечно, кайфовал. Сам за штурвалом. Паруса трепещут. Море слегка волнуется. Чайки над кормой вьются.

Мать, я понял, в яхтах все же разбиралась – по крайней мере, советы мне давала дельные. И когда я захотел остановиться у дикого пляжа, сказала, что без проблем.

– А если на мель сядем? – засомневался я.

– Но ты же мой капитан! – возмутилась она. – Вперед, без страха и упрека!

И, незаметно и умело, помогла мне подойти почти к самому берегу. Мы бросили якорь.

– Пообедаем здесь – или на пляже? – спросила мама.

Я, гордый, что смог поставить яхту на рейд у берега (хотя, на самом деле, без маминых подсказок давно бы сидел на мели), предложил перенести провизию на пляж.

– Будет сделано, капитан! – отрапортовала мама.

И уже через четверть часа мы с ней закатили на берегу настоящий пир. Помню, и лобстеры имелись, и семужка, и соки, и домашнее печенье...

А когда обед был закончен, маман, будто бы между делом, сказала:

– Обычному человеку... инженеру, скажем, или учителю... нужно целый год работать, чтобы один сегодняшний день прожить, как мы.

– Да ладно! – не поверил я.

– Аренда яхты такого класса стоит несколько тысяч долларов, – пожимает плечами мамуля. И снова усмехается: – Поэтому еще раз подумай, что лучше: руководить, сутками посвящая себя делу, или подчиняться – и всю жизнь на хлебе-воде сидеть.

Я был почти готов с ней согласиться. Но все-таки окончательно убедила меня не она. В тот день еще один забавный эпизод приключился.

Когда мы уже собирались обратно на яхту и маманя, любуясь закатом, курила тонкую дамскую сигаретку, я вдруг увидел: по пляжу идет мужик. Ну, мужик и мужик, места хоть и дикие, а туристы куда только не забираются. Я на него и внимания не обратил. А маманя, вдруг вижу, вся напряглась. Испугалась, что ли? Я ей и говорю:

– Не бойся, мама! Сама говорила: я – твой капитан. Я тебя защищу.

А она, раздосадовано:

– Не в этом дело...

Мужик тем временем уже в пятидесяти метрах от нее оказывается, и маман вдруг к нему кидается. А тот от нее отстраняется брезгливо:

– Женщина! Я вас не знаю!

А маманя брови нахмурила и заявляет:

– Ты, Саша, мог такое пятнадцать лет назад говорить, когда я сопливой девчонкой была. А сейчас меня не признавать тебе невыгодно.

Тут и я его узнал: Александр Пыльцов, известный актер. Его фильм «Последняя любовь пирата», хоть и старый, а абсолютно клевый. И вообще он мужик оказался нормальный. Много раз потом у нас в гостях бывал. А тогда мама с ним, как с холопом...

– Так и быть, Сашка, – говорит свысока, – извинения приняты. Можешь идти, куда шел.

И он послушно поковылял дальше – будто побитая собака. День жаркий, футболка потная, кроссовки разбиты... А мы с маман на яхту вернулись. И мимо него царственно проплыли. И она ему небрежно ручкой помахала – вся из себя красивая, воздушная...

– Зачем ты с ним так? – спросил я у матери.

И она мне рассказала, как однажды, когда она совсем девчонкой была, так же его случайно встретила. Кинулась к нему, а тот ее послал.

– Вот сегодня, – улыбнулась, – наконец отомстила.

Ни фига себе, подумал тогда я, что деньги могут сделать! Ты становишься круче, чем любой известный актер! Тут и решил: не буду больше дурить. Права мама: лучше нормально работать. И руководить.

– И, конечно, всегда, в любых обстоятельствах, оставаться мужчиной, – добавил молодой человек.

Стас, закончив рассказ и вынырнув уже из воспоминаний, внимательно взглянул в глаза Татьяне. Затем крепко взял девушку за руку. И наконец сделал то, чего она давно ждала: впился губами в ее губы.

Глава 12

Таня

Любовь, не любовь, а Стасиково поклонение было приятным. И его поцелуи оказались вполне на уровне – совсем не скажешь, что домашний мальчик. И его миллионы тоже душу грели. Будь она акулой, сцапала бы Стаса – и под венец. Тот бы пошел. Молодой, наивный...

Но только нужен ли ей богатый, но совершенно неприспособленный к жизни наследник? Ведь с ним нянчиться придется, с вечным ребенком. Пестовать его, оберегать, холить. Выслушивать, беречь, постоянно бояться, как бы ненароком не обидеть... Однако Таня до сих пор надеялась встретить человека, который будет, наоборот, опекать и баловать ее.

Только остались ли на земле мужчины, способные на это? Сколько еще можно ждать принца? Будешь искать мистера Совершенство – мамино пророчество сбудется (родительница вечно пугала, что чересчур разборчивая Татьяна останется в старых девах).

Впрочем, оборвала рефлексии Садовникова, пока о любви думать и рано, и неприлично. Завтра похороны.

Таня, уставшая после вчерашней поездки, сладко проспала до одиннадцати и теперь с удовольствием валялась в кровати. Жаль, конечно, погибшую во цвете лет Марину Евгеньевну, но есть в ее гибели и плюсы: не надо к обязательному раннему завтраку мчаться.

А может, удастся кофе в постель заполучить? Фаина, правда, грозилась, что до похорон никому в комнату подавать не будут...

Но Таня все равно набрала 111 – телефон домашнего сервиса. Важным голосом потребовала кофе, копченой колбасы, круассанов. И, о чудо, приказ был исполнен – уже через десять минут в ее дверь стучалась горничная Зухра.

Таня приняла у нее поднос, сунула сто рублей (девушка, видно, непривычная к чаевым, просияла), сказала:

– За хлеб спасибо. А как насчет зрелищ?

– Чего? – непонимающе захлопала глазами служанка.

– Ну, что у нас происходит?

– Суматоха. – Горничная вздохнула. – Народ уже на похороны начал съезжаться, внедорожник туда-сюда гоняет, Фаина Марковна нервничает, что дурдом. Сказала, на обед сосиски будут.

– А чего хозяева?

– Игорь Феоктистович с утра в кабинете сидит, и Матвей Максимович с ним. А Станислав Игоревич в Красную Долину уехал.

– Стасик? В Красную Долину? – удивилась Татьяна.

– Ну да. Фаина Марковна еще возмущалась, что он внедорожник зря занимает, а Станислав Игоревич сказал, что у него дела куда важней, чем ее мышиная возня. – Девушка прыснула.

«Куда, интересно, его понесло?» – подумала Таня и важно сказала:

– Хорошо, Зухра. Если спросят меня, говорите, что я весь день буду в комнате с документами работать. Может, только к обеду выйду. Соскучилась я по сосискам...

– Да не, насчет сосисок неправда! – всплеснула руками горничная. – Фаина грозит просто. А на самом деле свиные отбивные со шпинатом и сельдереем будут.

Тогда тем более надо выйти, решила Татьяна. А пока истинной барынькой, в постели, расправилась с колбасой и круассанами. Запила кофейком. И в кровати же лежа, взялась за дневники Марины Евгеньевны.

Дневниками в полном смысле слова их можно было назвать с большой натяжкой – обычные ежедневники, с обычными же для деловой женщины пометками: «10.00 – мэрия. 12.30 – совещание с замами. 15.00 – Аркадий Васильевич. 16.30 – „Каравелла“... Изредка появлялись: „21.00 – придет парикмахер“ или „20.00 – преферанс с М. и А. Плюс 340 вистов“. И, еще реже, совсем не относящиеся к делу замечания:

– 5 марта. Чудеса: снегопад. Антон пошутил: снега, сказал, насыпало по самые яйца. Нелли в ответ расхохоталась: низко же, говорит, у тебя яйца!

– 26 июля. Кухарка заболела, Фаина готовила сама. Подала на ужин нечто странное: бананы по-мексикански. Обернула кусочки бананов ломтиками бекона и пожарила. Вкусно.

– 17 декабря. Закончили с арендными делами, ездила смотреть свою землю – наконец, на правах хозяйки. Изумительно! Своя река есть. Вековых сосен не сосчитать. Сапсана видели... И тишина, слышно, как с деревьев снег осыпается. Антон говорит, что на таких площадях можно выстроить целый город. Молодой еще, глупый. Не понимает, что покой всего дороже.

– 2 февраля. Стасик переписывается по Интернету с девушкой. Увидела сегодня ее фотографию: само совершенство. Локоны, глазки, фигурка. И до боли напоминает какую-то голливудскую старлетку... Бедный мальчик. Как объяснить, что его просто разыгрывают?..

Таня вздохнула. Отложила дневники Холмогоровой.

Мысли опять прыгнули на Стаса. Невозможно синие глаза, их вчерашний поцелуй... «И на банковском счету миллионы долларов, – настойчиво бормотал в ухо внутренний бесенок. – Тоже немаловажно». В общем, хоть и преддверие похорон, а выкинуть из головы любовь не получалось.

Таня понимала: Стас от нее без ума. Влюблен со всем пылом юности. Может, прочь их, глупые сомнения? Действительно, надо хватать, и под венец? А не задастся семейная жизнь – всегда ведь развестись можно. И на вполне законных основаниях отхватить немалую толику холмогоровских миллионов...

«Фу! – осадила себя Татьяна. – Всегда ведь прежде декларировала, что деньги надо собственным умом зарабатывать. А сейчас, как проститутка, ей-богу...»

И еще одна вещь смущала...

Девушка выбралась из кровати, подошла к окну. Вспомнила слова Холмогорова-младшего, что-то вроде: «Я любил Киру. Больше жизни любил. А она – надо мной смеялась... Я просто ничего не мог с собой поделать».

А не врешь ли ты, Стасик? Не наговариваешь ли на мать, которая якобы организовала, по твоей просьбе, убийство горничной? Насчет убийства – похоже на правду. Только не сам ли ты Киру и убил, потому что она над тобой посмеялась?

Таня вздохнула. Взглянула на часы: почти три. Работа в голову все равно не идет, с любовью – тоже полная путаница. Может, действительно сходить пообедать?

Она быстро сбегала в душ. Оделась. Краситься не стала и явилась в столовую точно к началу обеда.

За столом сидело немало народу: Игорь Феоктистович, Нелли, Антон, Матвей Максимович и еще пятеро незнакомых – трое мужчин и две женщины. Все – из породы типичных бизнесменов. Явно не проститься с Холмогоровой приехали, а свои дела во время похорон порешать.

– Здравствуйте, – ни к кому конкретно не обращаясь, произнесла Татьяна.

– Привет... звезда полей, – саркастически приветствовала ее Нелли.

Матвей Максимович оказался повежливей:

– Добрый день, Танечка.

Только глаза – злые, будто у кобры.

Остальные промолчали.

В столовую влетела Фаина, виновато пробормотала:

– Прошу прощения... Гостей много, обед чуть-чуть задерживается...

Замотанная, на лбу капельки пота, руки на ходу о передник вытирает.

– Помочь? – вырвалось у Татьяны.

– Помоги, – благодарно улыбнулась Фаина.

А Нелли ядовито выплюнула:

– И все унитазы в доме не забудь перемыть.

Вот чертова графиня! Но... «Не ругайся с тем, кого презираешь». Так когда-то учил ее Валерочка, и Таня просто не обратила на слова секретарши внимания. Пусть позлится из-за того, что ее яд никакого действия не оказывает.

Таня быстро, в несколько ходок, обеспечила всех присутствующих тарелками. Нарезала хлеб, помогла горничной разлить по бокалам минералку. И наконец с наслаждением налетела на отбивную.

Но едва успела проглотить пару кусочков, в столовую вновь явилась Фаина Марковна. Прямым ходом направилась к Садовниковой, ей протянула запечатанный конверт:

– Тебе телеграмма, Танечка.

«Танечка»! Просто поверить невозможно!

Садовникова нетерпеливо разорвала конверт, пробежала глазами листок: «Настоящая фамилия Нелли Бориславской – Куваева. Отец умер от острого алкогольного отравления, мать постоянно проживает в психоневрологическом интернате. В 1999 году Холмогорова взяла ее из детского дома и оформила над ней опекунство. Судьбу Петра выясняю. Валера».

Вот молодец отчим!

Татьяна вновь и вновь перечитывала текст. Да, с Валерочкой не пропадешь. Поругается, пошумит – но потом все равно реально поможет.

Впрочем, телеграмма телеграммой, а обед обедом...

Карманов в Танином летнем наряде не было, и девушка положила телеграмму под тарелку с отбивной. Отрезала еще один восхитительно пахнущий кусочек – и в этот момент в столовую ворвался Стас. Именно ворвался – стремительно, о его диагнозе и не вспомнишь.

Вихрем кинулся к ней, схватил за руку:

– Пошли! Быстрей!

Глаза сияют, губы в нетерпении подрагивают.

– Что случилось?

– Увидишь! Побежали!

– Но я...

– Танюша, пожалуйста! Я для тебя такой офигительный сюрприз приготовил! Скорее в сад!

И она поддалась его напору, поднялась из-за стола.

И только когда рука об руку бежали по аллее, вспомнила, что Валерочкина телеграмма так и осталась лежать на столе.

Впрочем, Стаса уже было не остановить.

Он привел ее в самый дальний уголок сада. Садовник явно захаживал сюда нечасто: здесь буйствовали заросли фенхеля, грозно щетинилась крапива. Сейчас среди травы высились какие-то коробки – довольно большие, яркие. Что внутри – непонятно, логотипы заклеены скотчем. Коробок Таня насчитала целых пять штук. И еще заметила: емкости соединены между собой еле видными на фоне зелени веревками. Будто бикфордов шнур...

– Ну, не догадалась? – Стасик еле сдерживал торжество.

– Пока нет, – пожала плечами Татьяна. И ослепительно улыбнулась: – Но умираю от любопытства!

– Положено, правда, на крыльце, у входа в дом... но я решил, что здесь – будет романтичней, – пробормотал парень.

Протянул ей зеленый шнурок. Велел:

– Дергай.

– Мы взорвемся и умрем в один день? – пошутила Садовникова.

Шутки шутками, а от этого юноши чего угодно можно ожидать.

– Мы с тобой обязательно умрем в один день, – серьезно ответил он. – Но только не сегодня, а лет, скажем, через семьдесят. – И повторил: – Дергай!

Таня послушалась. Рванула шнурок... и в глазах у нее помутилось. Все коробки разом распахнулись, и из каждой в бездонное синее небо выпорхнули не меньше сотни прекрасных бабочек. Фиолетовых, малиновых, лимонных. Однотонных, пестрых, с разводами. Иные взлетали неспешно, другие торопливо хлопали крылышками, касались их щек, запутывались в волосах.

– Боже, какая красота... – прошептала Татьяна.

– Тебе нравится! – возликовал Стас.

На глаза, против воли, навернулись слезы. Девушка благодарно взглянула на младшего Холмогорова:

– Спасибо тебе. Я в жизни ничего подобного не видела.

Часть бабочек уже разлетелась по саду, но многие все еще оставались неподалеку. Садились им на руки, приземлялись на редкие, уцелевшие посреди сорняков, цветы...

А Стасик уверенно, хозяином, взял Татьяну за руку и твердо произнес:

– И вот так теперь будет всегда.

– Как – «так»? – улыбнулась она.

– Я всегда – слышишь, всегда! – буду тебя радовать. Цветами, бабочками, если захочешь – бриллиантами. Или тебе больше нравятся спортивные автомобили? Мне почему-то кажется, что тебе по душе будет «БМВ».

– Ох, Стас...

А он заглянул ей в глаза и продолжил:

– Таня, когда ты такая, как сейчас, ты такая прекрасная!

– А что со мною – сейчас?

– Ну... ты беззаботная. И счастливая. И в глазах у тебя – только бабочки.

– А что у меня в глазах обычно?

Он на мгновение задумался:

– Ну... ум... но, вдобавок, напряженность. Настороженность. Мысли о хлебе насущном. – Парень с легким высокомерием улыбнулся и добавил: – Впрочем, от этих забот я тебя избавлю.

Татьяна смотрела на него – такого юного, радостного, азартного, – и на сердце у нее было одновременно и тревожно, и радостно.

– Таня, – тихо произнес молодой человек, – ты выйдешь за меня замуж?

И сердце трепыхнулось. Не так уж часто ей – при всей ее шикарной внешности – приходилось слышать подобные слова.

Таня пробормотала:

– Стас... Тебе двадцать два. А мне...

– Я догадываюсь, что несколько больше. Совсем чуть-чуть, – с улыбкой перебил он. – Но что тебя смущает? Очень, на самом деле, в духе времени. Сейчас модно за совсем молодых замуж выходить. Всему меня заодно научишь! А то я живу в глуши, анахоретом...

«Может, прочь сомнения – и сказать ему „да“? – мелькнула шальная мысль. – Что я действительно дурака валяю? Красив, богат, особняк в горах...»

Но она промолчала.

– Таня, пожалуйста!

Стас преданно заглянул ей в глаза. Счастливый, беззаботный, влюбленный. Похоже, он просто не понимает, что сыну накануне похорон матери не положено дарить возлюбленной фейерверк из бабочек. И делать ей предложение. Ладно, у Стаса с Мариной Евгеньевной особой близости не было, но все же необходимо соблюдать хотя бы минимальные приличия...

Да и вчерашние слова отчима про гибель горничной у Тани никак не выходили из головы. Слишком уж безапелляционно Валера сказал: Марине Евгеньевне бессмысленно было убивать Киру. Действительно: куда проще заплатить. Но вот если убийство совершил тот, кто ей дорог, она вполне могла прикрыть его...

Стас в нетерпении коснулся щеки:

– Таня! Ну, скажи «да»!

Сейчас он ее поцелует... Подхватит на руки... Закружит – а вокруг них продолжат свое порхание прекрасные бабочки...

– Стас, – тихо произнесла Таня. – Я почти согласна...

Парень просиял.

А она упрямо добавила:

– Почти. Только скажи...

– Подожди, – перебил молодой человек, – я сейчас угадаю. Тебя, наверное, брачный контракт волнует?

– Да плевать на контракт! – возмутилась Татьяна. Все-таки Стасик явно считает ее хищницей. – У меня своих денег достаточно. – Девушка внимательно заглянула ему в глаза: – Я о другом. Скажи правду: ведь не ты убил ту горничную, Киру...

Ему достаточно было только плечами пожать. Произнести: «Конечно, нет». И вся их жизнь – с этой минуты общая – могла бы пойти по-другому.

Однако Таня вдруг увидела, как Стасик бледнеет... глаза, только что восторженные, яркие, тухнут... руки бессильно падают вдоль тела...

– Стас! – в ужасе выдохнула она.

Но все уже было кончено.

Юноша в гневе сжал кулаки, выкрикнул:

– Ах, вот оно что! Я-то, дурак, пляшу вокруг тебя, бабочек этих дурацких покупаю, планы строю! А тебя только волнует, кто убил! Неужели это так важно?

– Конечно, важно, – кивнула Татьяна.

– Да если я и убил, то что теперь? Что я после этого, не человек? Я же пытался тебе объяснить, какой тварью была Кирка! – Он с вызовом взглянул на нее.

– Если ты убийца, я не хочу иметь с тобой ничего общего, – твердо произнесла Садовникова.

– Да не убивал я ее! Не убивал! – выкрикнул Стас. И тоскливо добавил: – А я-то думал, ты меня понимаешь...

Он досадливо смахнул с волос бабочку. Ссутулил плечи. И двинулся прочь.

Таня смотрела, как он уходит, и чувствовала, как ее сердце разрывается на миллионы кусочков. Ей безумно хотелось догнать его, извиниться, броситься в его объятия...

Но она увидела, с какой яростью Стасик пнул оказавшуюся на пути коробку, – и окликать его не стала.

Все-таки любовь накануне похорон априори не может быть счастливой...

Весь остаток дня Таня неосознанно искала общества Стаса. Бродила по саду. Заглядывала в кухню. Грызла яблоко в гостиной. Спускалась к бассейну. Нарядилась и вышла к ужину...

В доме уже было полно гостей, с ней постоянно кто-то здоровался, Нелли отпускала уже привычные едкие замечания, Фаина в очередной раз удивила – назвала «лапочкой». Но Стаса Таня так и не встретила. А идти к нему в комнату сочла неразумным. И недостойным.

Сразу после ужина, в половине десятого, она вернулась к себе. Чем заняться, не знала, но была уверена: бессонница промучает ее как минимум до трех ночи.

Однако совершенно неожиданно, еще и десяти не было, вдруг стали закрываться глаза. С чего, интересно, если она сегодня прекрасно выспалась? Не устаешь поражаться собственному организму. Раньше в шесть утра вставала и спокойно могла проболтаться минимум до полуночи, а сегодня – проснулась в одиннадцать, и в детское время опять в постель тянет.

Впрочем, может, и хорошо? Завтра похороны Марины Евгеньевны, день тяжелый. Нужно как следует выспаться.

И Таня даже душ не стала принимать, а одежду – в духе обитательницы роскошного особняка – швырнула прямо на пол. Рухнула в постель и, уже засыпая, вдруг вспомнила: у чая, который она пила за ужином, был странноватый вкус...

Убийца

Эта девица сломала мне все. Все мои планы. Все мое благополучие. Да что там: всю жизнь испортила. В страшном сне невозможно представить: погибнуть от руки блондинки! Бестолковой, как им всем и положено. И что самое обидное, и для нее, и для меня: крошка сама не ведает, что творит. Действует – и разит – вслепую.

Был шанс, что девица проскочит мимо. Обойдет острый угол, не поймет, не почувствует. Но сейчас уже очевидно: она подобралась близко, опасно близко. Я не позволю ей изуродовать мою жизнь. Любой, кто переходит мне дорогу, бывает наказан. Спросите хотя бы у Марины Евгеньевны Холмогоровой. Никакие миллионы не помогают, ни связи, ни собственная служба охраны. Сейчас небось корчится в аду и локти кусает. И – как любая сильная личность – тянет за собой в могилу своих сатрапов. Потому что, по большому счету, несчастная блондинка, эта Садовникова, здесь абсолютно ни при чем. Просто оказалась не в том месте и не в тот час.

Однако ничего не поделаешь.

Часы Татьяны сочтены.

Таня

Проснулась она около полуночи с чувством, что умирает. Все тело в холодном поту, зубы стучат, голова взрывается болью. Потянулась к выключателю – зажечь прикроватную лампу, но даже не смогла голову приподнять. Затылок тянул обратно в постель. Что происходит?

Таня без сил закрыла глаза... Комната тут же закружилась, закачалась, еще пару секунд – и наступит спасительное забытье. И девушка уже почти отдалась в его ласковые, обволакивающие волны, как вдруг остатки разума взбунтовались. В голове огненными буквами вспыхнуло: «Сейчас уснешь – больше не проснешься!» Ни одна болезнь, да еще в ее достаточно молодом возрасте, столь стремительно не начинается. Значит, она не больна. Значит, это яд. Возможно, тот самый, что сгубил Марину Евгеньевну. И она, выходит, тоже умрет? Нет, нет! Ни за что!

Таня стиснула зубы и вновь распахнула глаза. Боже, почему их так режет? А голова будто бы наполнена раскаленными каменьями. Упасть обратно на подушки? Сдаться? Но остатки разума вопили: яд ей могли подсыпать только за ужином. То есть больше двух часов назад. Однако она до сих пор жива. Значит, шансы у нее есть.

Татьяна нечеловеческим усилием заставила себя сесть на кровати. Стены комнаты задрожали, закачались... Есть единственный способ. Не факт, что поможет, но попробовать нужно. Только бы добраться до ванной...

Как ни тяжко было, как ни жаль самое себя – но она выдержала. В желудке теперь абсолютная пустота. Яд, если он был, изгнан. Неизвестно, правда, сколько его уже успело в кровь всосаться, но оставалось надеяться, что немного – потому что чувствовала себя она теперь гораздо лучше. Да, слабость страшнейшая, и голова по-прежнему раскалывается, но хотя бы комната больше не кружится. И тошнота прошла. А в мозгу, очень четкая и ясная вертится мысль: МЕНЯ ПЫТАЛИСЬ УБИТЬ. Не сделай она над собой усилие, не встань – наверное, уже бы с ангелами здоровалась...

Таня едва не застонала. От жалости к себе. От обиды. И еще – от злости. Что переоценила свои силы, что попала впросак. И что отчим опять оказался прав. А она-то думала, толстяк просто пугает, когда говорит, что оставаться в особняке опасно. Ничего себе, едва на тот свет не отправилась... Ну все, все, дождется утра – и прочь отсюда! Вроде как вместе со всеми отправится на похороны, а на самом деле – в аэропорт. И пусть аванс через суд с нее взыскивают.

По всем статьям идеальный, очень разумный план. Только в голове бьется насмешливое: «Кто-то тут, кажется, собирался не просто биографию закончить, но и убийцу, в качестве кульминации, изобличить. А вместо этого решил прикарманить чужие деньги и сбежать...»

– Да не буду я ни в чем разбираться! Я жить хочу! – попыталась возразить Татьяна.

– Что ж, беги, беги, – продолжал насмешничать внутренний голос. – Тебя хотели выжить – и выжили. Попользовались – и выбросили, как рваную тряпку.

– Никто меня не выбросил. Я, слава богу, жива и просто не хочу больше здесь оставаться. Ни секунды!

А ее второе «я» возражало:

– Сильные люди вообще-то мстят. А слабаки – те, конечно, убегают.

– Но я даже понятия не имею, кому мне мстить! – взмолилась Татьяна.

И тут же осеклась – догадаться нетрудно. Весь вечер за ужином подле нее Нелли крутилась. И сидела рядом – хотя обычно устраивалась в другом конце стола. И разговорчивая такая была – все про столичную жизнь расспрашивала, да про любимые книги, да про модельеров, которые нравятся, хотя что ей до Таниных пристрастий...

– И сработано мелко, – поддакнул внутренний голос. – Как раз в духе Нелли. Она и не планировала тебя убивать – иначе доза была бы другой. Хотела только поиздеваться. И напугать. Что ж, у нее получилось.

Но в таком случае... Конечно, она уедет. Но прежде...

Джинсы и темная футболка – экипировка в самый раз. И еще мокасины. Все лучше, чем босиком или в босоножках. Никакого, конечно, оружия – во-первых, просто взять неоткуда. А во-вторых, когда ненависть кипит в каждой клеточке тела, вполне можно обойтись и без него.

Таня взглянула на часы: начало второго. Голова уже ясная, и ноги почти не дрожат. Что ж, будем надеяться, что Нелли на ночь не запирается. Да если дверь даже и заперта, у нее сейчас достанет сил, чтобы смести любые преграды.

Нелли зашевелилась, открыла глаза, беспомощно помотала головой.

Таня, стоя у окна, бросила на нее оценивающий взгляд. Эффектно. Избивала человека она впервые, но получилось вполне профессионально – нос расквашен, под обоими глазами фингалы, губа разбита. Однако лицо секретарши, хоть и покорежено, а по-прежнему сочится ненавистью. Столь неприкрытой, что так и тянет поежиться.

Припирать Нелли к стенке не пришлось. Та сама себя выдала, едва увидела на пороге Татьяну. Подло ухмыльнулась:

– О, Танечка, ты уже проблевалась?

И тут же – отлетела от удара. А дальше... Таня себя просто не контролировала. Вся усталость, вся неопределенность ее положения в особняке, все тревоги и горести выплеснулись на Нелли. Вложились в хлесткие, безжалостные удары. Остановилась лишь, когда у мерзавки глаза закатились. Даже не успела спросить, как хотела:

– За что, Нелли? За что ты меня так ненавидишь?

А когда секретарша пришла наконец в себя, Таня тихо произнесла:

– Что ты мне подсыпала?

Рот Нелли дрогнул в ухмылке.

– Отвечай! – повысила голос Садовникова. – Что?..

– Ничего я тебе не скажу, – хмыкнула та. И, видно, поняв, что Татьяна ее больше не тронет, едко добавила: – Но если хочешь, можешь в Красную Долину съездить. На анализы...

Воистину, нахалка не теряет присутствия духа.

– Слушай, ты чего, совсем дура? – вырвалось у Садовниковой.

Нелли не поняла. Насмешливо продолжила:

– Да хоть и найдут у тебя что в крови – я тут при чем? Тем более, ты жива. И вполне здорова.

– Я-то да, – пожала плечами Татьяна. И вкрадчиво поинтересовалась: – А Марина Евгеньевна?

– А при чем здесь она? – ощетинилась секретарша.

– Кто подсыпал отраву одному – тот подсыпал и другому. Убийцы обычно почерк не меняют.

– Ты, гнида! Говори, да не заговаривайся! – зашипела Нелли. – Что ты мне шьешь? Одно дело ты, без тебя воздух только чище станет. Но Марина Евгеньевна – для меня святая! Так что заткни свой поганый рот!

Таня не удержалась, прокомментировала:

– Ах какой слог! Истинная графиня...

– Запомни, ты, мерзкая сучка, раз и навсегда, – оскалилась секретарша, – Марина Евгеньевна Холмогорова мне дороже, чем мать. Ясно?

– Это ты в милиции расскажешь, – пожала плечами Таня. – Менты наверняка заинтересуются, не один ли человек отравил нас обеих.

– Не один, – твердо сказала Нелли. И с вызовом взглянула Тане в глаза. – Любой подтвердит: Марину Евгеньевну я боготворила. А тебя – ненавижу. С самого того дня, как ты в особняке появилась.

И в голове у Тани вдруг мелькнула догадка...

– Да знаю я, что ты меня ненавидишь, – спокойно произнесла она. – И все знают. К тому же видели тебя. Еще в тот вечер, когда ты в меня из охотничьего ружья палила.

Нелли отреагировала мгновенно:

– Полный бред!

Но в лице ее, Тане показалось, что-то дрогнуло... И Садовникова так же спокойно продолжила:

– Не бред, а один из охранников все засвидетельствовал. И показания подписал. Просто при жизни Марины Евгеньевны дать делу ход не успели... Будешь спорить?

– Да брешешь ты все, – выдохнула секретарша, – нет у тебя никакого свидетеля.

«Считай, призналась!» – возликовала про себя Татьяна. Тут другая мысль ей в голову пришла – воистину, прочищение желудка обостряет мышление.

– И еще кое-что... В мой компьютер ведь тоже ты лазила! – Садовникова выжидательно уставилась на Нелли. – Интересно стало, что за книжка у меня получается, да?

– Пошла ты!

Но глаза ее снова забегали.

– Дура ты, Нелли, ужасная дура. И дилетантка. Зачем было дисковод-то выламывать... – И Татьяна спокойно закончила: – Сейчас позвоню в милицию. Напишу официальное заявление – и ты свое получишь. Если не статью, то, по крайней мере, серьезные неприятности.

Нелли, кажется, забеспокоилась. Дошло наконец до дурочки, что влипла.

– Слушай, – осторожно заговорила она, – а тебе обязательно звонить?

– Не обязательно. Но тогда...

Таня запнулась.

– Тогда что? – нетерпеливо спросила секретарша.

А действительно – что?

– Тогда ответишь на все мои вопросы. И можешь отваливать отсюда, из особняка. Прямо сейчас. На все четыре стороны. Я тебя, так и быть, не сдам.

– Так ведь похороны!

– А меня не волнует. В любом случае торговаться с тобой я не буду.

Нелли на минуту задумалась. Потом осторожно произнесла:

– А какие у меня гарантии?

– Никаких, – отрезала Татьяна. – Но, хотя я и не благородных кровей, на мое слово ты можешь положиться.

– Слушай, прекрати про благородную кровь, а?! – взорвалась секретарша. – Ты ведь уже все знаешь!

– Ага, – констатировала Татьяна. – Чужие письма, значит, читаешь.

– А нечего было на столе бросать. Ладно, спрашивай. Что ты хочешь узнать?

– Вопрос первый. Почему ты на меня покушалась? Да еще два раза!

– Господи, неужели не ясно? Я при Марине Евгеньевне, считай, с рождения. Родную мать свою не помню, отца – ненавижу. Все, что я имею – образование, работу, деньги, биографию новую, – благодаря ей. Она всегда говорила, что я ей – как дочь. И тут вдруг ты появляешься...

– Я, что ли, на твою работу претендовала? – фыркнула Татьяна.

– Ты не понимаешь, – горько вздохнула Нелли. – Марина Евгеньевна все пыталась меня экономистом сделать. В Плехановский уговаривала поступать, или в Финансовую академию. Говорила, что из Стасика бизнесмен никакой, а у меня бы получилось, со временем, конечно, ее корпорацией управлять... Но сердцу ведь не прикажешь. – Секретарша с вызовом взглянула на Таню. – Ну не лежит у меня душа к экономике, и все! А литература – то, что мне нравилось, – Марине Евгеньевне оказалась поперек горла. Она ведь какая: все должна сама решать. Вот и решила за меня: стихи – блажь, а все великие романы уже написаны. Как я просила ее, как умоляла! Уговаривала помочь мне, раскрутить. Ведь в литературном мире все деньги решают. Потрать миллион – и ты уже звезда. Но Марина Евгеньевна на своем стояла: писанина чушь, и нечего в нее деньги вкладывать.

«Да, видно, поняла просто, что таланта у тебя нет», – подумала между делом Таня, но делиться своим предположением с Нелли не стала.

А секретарша, едва сдержавшая злость, продолжала:

– И биографию свою издавать она специально затеяла. И тебя, выскочку, вызвала. Только чтобы меня позлить, типа, на место поставить, показать, что я – полный ноль. И еще специально, на твоих глазах, меня унижала. – Девица гневно сжала губы.

Таня вспомнила недавнюю сценку: Марина Евгеньевна вырывает у Нелли блокнот, с усмешечкой зачитывает секретаршины стихи, а после выбрасывает книжицу за борт, в пропасть...

– Все равно не понимаю, – буркнула Садовникова. – Разве можно убивать человека только потому, что он тебе не нравится?

– А я тебя и не убивала. Так, попугала немножко, – отрезала Нелли. – Надеялась, ты в штаны наложишь и в свою столицу отчалишь.

– И сегодня ты меня просто пугала...

– Да, – спокойно согласилась Нелли. – Обычный клофелин. К тому же детская доза, два миллиграмма. Головка бо-бо, вот и все проблемы. Проучила просто. Потому что нечего тут разнюхивать, лезть везде! Зачем тебе знать про моих настоящих папашу с мамашей? Они оба родительских прав лишены и никакого отношения ко мне не имеют. Бориславская, к твоему сведению, моя официальная фамилия, по паспорту. И биографию свою новую я целый год продумывала, генеалогическое древо составляла. А ты небось в своей книжечке собралась писать, на потеху толпе, как Марина Евгеньевна взяла из детского дома сиротку...

– Да нужна ты! Писать еще о тебе! – усмехнулась Татьяна. – Ничтожество.

– Ты тоже та еще сучка, – фыркнула секретарша. И припечатала: – Думаешь, не вижу, как ты на Стасике виснешь? Тебе плевать, что он инвалид, зато ведь богатый.

Ну, вот... Только не оправдываться же перед ней? И Таня устало произнесла:

– Ладно, Нелли, все. Мы с тобой договорились. Сейчас времени – половина третьего. Чтобы к утру... к шести... духа твоего здесь не было. Останешься – я ментам звоню.

Повернулась. Направилась к выходу из комнаты. А Нелли ей в спину выкрикнула:

– Думаешь, Стасик на тебе женится? Да ни фига! У него таких блондинок, как ты, теперь-то, с его деньгами, вагон!

Вот гадина...

Но то было проявление бессильной злобы, последний укус поверженного противника.

Глава 13

Таня

Таня проснулась от грохота. Стучали в дверь. Нахально, громко. Она взглянула на часы и застонала: шесть утра. Поспать удалось от силы пару часов.

Ну кто там такой сумасшедший? Послать негодяя куда подальше и снова завалиться в постель. Девушка накинула халат, решительно двинулась к двери, распахнула ее... и застыла на пороге.

Стас? Бледный, несчастный, в глазах мольба. А ведь они с ним вчера, казалось, разругались навсегда.

– Привет... – растерянно пробормотала Татьяна, тут же вспомнив о своем внешнем виде.

Халатик на голое тело еще никому не вредил, но волосы наверняка лежат кошмарно. А про лицо ей, измученной клофелином и недосыпом, и говорить нечего.

Но Стасу, кажется, было совсем не до ее внешности. Решительно, как к себе домой, он ворвался в ее комнату. Заключит в объятия? Нет, фигушки. Рухнул в кресло, красиво, но несколько театрально, обхватил голову руками. Простонал:

– Таня... Короче, спасай. Кроме тебя, некому.

Садовникова – она уже успела кое-как пригладить волосы и пощипать, чтобы зарумянились, щеки – с таким же напускным, будто на сцене, смущением опустила глаза:

– А что случилось?

Признаться, не сомневалась: речь пойдет о них. Об их отношениях, о хрупкой, едва зародившейся, любви. Но в ответ услышала иное:

– Я вообще без понятия, а они все ко мне лезут, спрашивают... Ты как, в этом сечешь?

– В чем? – тупо переспросила Татьяна.

– Так ведь похороны сегодня! – поморщился парень. – Вот и надо решать: куда ехать сначала, куда потом, кого в какой автобус сажать, сколько могильщикам на кладбище давать...

– А я-то здесь каким боком? – вырвалось у нее.

– Да ты, конечно, ни при чем, – скривился Холмогоров-младший. Обиженным подростком надул губы, жалобно заглянул ей в лицо: – Просто ты женщина, должна вроде лучше разбираться...

Таню неприятно резанул его развязный тон. Понятно, конечно, Стас еще юн, и смущается, и хочет показаться куда взрослей и мудрее, чем есть. Но все-таки мог бы поменьше ерничать.

– Я думала, похоронами Фаина заправляет... – пробормотала Татьяна.

– А, ты ж еще не знаешь! – встрепенулся молодой человек. – Арестовали Фаину. Еще ночью.

– Как арестовали? – опешила Садовникова. – За что?

– Да бред настоящий! Вроде она какую-то бабу замочила. В Сочи.

– Стас! Что ты такое говоришь! – Удивлению Тани не было передела. – Какой Сочи, если Фаина в особняке безвылазно сидит?

– А разве для того, чтобы убить, нужно обязательно убивать самому? – хладнокровно парировал Стас. – Значит, наняла кого-то. Вполне в духе времени.

– Ерунда какая-то... – пробурчала Татьяна.

А парень продолжил:

– История тупейшая. Что за баба, откуда, с чего ее мочить – непонятно. Доказательств, я так понял, прямых нет. Но про то, что без Фаины заниматься похоронами некому, менты и слушать не стали. Сказали, не их проблемы. И забрали ее. Даже не в Красную Долину – в Адлер. В следственный изолятор.

– Как хоть зовут убитую? – спросила Татьяна.

– Да не запомнил я! Сейчас... Имя у нее еще редкое... Во, Инесса.

Таня прикрыла глаза. Выдохнула:

– Фаина? Убила Инессу? Исключено.

– Так-так... – насторожился Стас. – Ты, по-моему, знаешь больше, чем я.

Его тон – подозрительный и требовательный – Таню в восторг не привел. Но она решила: нужно быть снисходительней к человеку, который сегодня хоронит мать. И коротко рассказала про гадание, на котором присутствовала. И как Марина Евгеньевна расстроилась, услышав про пиковую даму. И о том, как Татьяна ту «пиковую даму» обнаружила, и что было дальше – вплоть до подслушанного вчера разговора, когда Фаина кому-то говорила по «спутнику»: «Ты идиот! Я ведь просила тебя!»

– Узнаю мать... – пробормотал Стас. – Человек без нервов, а в дурацкие гадания верила.

В его глазах блеснуло что-то похожее на слезы. Впрочем, юноша тут же вновь заговорил нарочито небрежным тоном:

– В общем, идиотка она, эта Фаина. Вершительница, блин, правосудия! Конечно, маму убила не Инесса. – Он остро взглянул на Таню: – Ты согласна?

– Согласна, – кивнула та.

А Стас задумчиво продолжил:

– Да и Нелька тут, наверное, ни при чем. Хоть она и сдристнула.

– Что сделала?

– Ну, умотала, – пожал плечами юноша.

– Да ты что? – фальшиво удивилась Таня.

Значит, секретарша сдержала слово. Уехала. Единственный достойный за все их недолгое знакомство поступок.

– Будто чувствовала, гадюка, когда надо смыться, – хмыкнул Стас. И объяснил: – Я ведь как понял, что Фаина из строя вышла, хотел на Нельку похороны повесить. Все-таки секретарша. Церемониться не стал. Пришел к ней в комнату сразу, как Фаинку забрали. Часа в четыре утра. А там дверь открыта, никого, а на столе записка. Вот... – Он протянул Тане листок бумаги.

Девушка прочитала: «Вынуждена уехать по срочным семейным обстоятельствам. Очень сожалею, что не смогу остаться на похороны. Извините. Нелли».

– Опять бред: семьи-то у Нельки нет. Сколько себя помню, всегда с нами жила, а тут вдруг семейные обстоятельства. Наверняка специально придумала, чтобы с похоронами не возиться... Кому охота?

– Может, и так, – кивнула Таня. Рассказывать Стасу об истинных причинах отъезда Нелли она не собиралась.

А тот вдруг настороженно взглянул на нее:

– Или ты что-то знаешь?

Ответить Таня не успела – в кармане у Стаса очень вовремя затрещала рация.

– Вот. Опять! – страдальчески выкрикнул он.

Нажал на прием, рявкнул:

– Холмогоров.

Из трубки донесся раболепный женский голос – кажется, то была горничная Зухра:

– Станислав Игоревич! Лимузин приехал. Что ему говорить?

– А я знаю, что ему говорить? – заорал было Стас. Впрочем, тут же взял себя в руки. Пробормотал: – Извини. Ждите все в холле, я через пять минут подойду.

Вернул рацию в карман и жалобно обратился к Тане:

– Слушай, пойдем со мной, а? Поможешь...

– Но я тоже в похоронах не разбираюсь, – развела она руками. Да и с какой бы стати ей заниматься похоронами совершенно чужой женщины? – А что отец?

– Ой! Не знаешь, что ли, его! – раздраженно воскликнул Стас. Потупил глаза и объяснил: – Для него ж любой стресс – повод клюкнуть. С ночи начал и сейчас уже на бровях.

– Ну, тогда пусть Матвей Максимович поможет, – не сдавалась Татьяна.

– И его тоже нет. В Сочи уехал, сказал, по срочному делу. И приедет только на кладбище. Говорю ж тебе: никого нет. Я один должен со всем управляться.

– Ну-у, не знаю тогда... – Таня лихорадочно обдумывала, на кого еще можно перебросить скорбное дело. – Может, Антона Шахова попросить... Все-таки заместитель...

А Стас внимательно глянул ей в лицо своими бездонными глазами и покорно склонил голову:

– Ладно, Таня. Я справлюсь сам, раз ты не хочешь помочь... Извини, что побеспокоил тебя. Просто подумал... не зря же говорят... вместе – в горе и в радости...

– А мы что с тобой, Стасик, разве вместе?

– Ну, по крайней мере, я бы этого очень хотел, – твердо произнес Холмогоров-младший.

Последовал безмолвный поединок взглядов. Наконец она кивнула:

– Хорошо, помогу. Но у меня есть условие.

– Сколько ты хочешь за работу?

– Стас, прекрати. Я возьмусь за похороны бесплатно. Но ты прямо сейчас поклянешься: горничную Киру ты не убивал.

– О господи, опять! – поморщился парень. – Я ведь уже сказал тебе: не я!

– Просто дай слово. Чтоб я не сомневалась. – Она с вызовом взглянула на него и твердо произнесла ту же фразу, которую говорила: – Потому что если ты убийца, я с тобой никаких дел иметь не желаю.

– Ох, Таня... – вздохнул Стасик. – Я просто не знаю, как тебе все объяснить...

Шагнул к ней. Она вздрогнула, отступила на шаг.

– Ты чего? – удивился молодой человек.

– Нет-нет, ничего.

– Ладно, я расскажу тебе. Только ни слова никому, хорошо? Это сделал отец.

– Что-о?

– Кирку убил отец, – повторил Холмогоров-младший.

– Почему? За что?

– Ни почему и ни за что. Просто наклюкался, как обычно, и полез к ней приставать. А Кирка-то – девчонка с гонором, начала орать, вырываться... Вот он и приложил ее о камин. Вроде как для острастки. Только силы не рассчитал.

– Не может быть!

– Может, – снова вздохнул Стас. – Он сам признался. Да и Фаина видела.

Таня на мгновение задумалась. Доказательств, конечно, по-прежнему никаких – но интуитивно она чувствовала: Холмогоров не врет. И главное: повесть ее совсем не удивляет. Чего-то подобного от Игоря Феоктистовича она и ожидала.

– Ну и зачем ты целый огород городил? – укорила Татьяна. – Сказал бы сразу.

– Так стыдно же, – нахмурился молодой человек. – И гадко. Мы с мамой долго думали, как поступить. Она хотела делу официальный ход дать, а я ее уговорил отмазать его. Все-таки отец.

– Добрый ты, Стас... – задумчиво протянула Татьяна.

В голове у Садовниковой мгновенно сформировался план, как отшить Холмогорова-старшего с его дурацким требованием закончить книгу. Пусть теперь только попробует припугнуть ее договором да потраченным авансом – у нее козыри на руках куда крупнее. Она его в ответ пригрозит сдать ментам. Тут уж тот никакого возврата аванса не захочет!

«Подлая ты, Танька, – укорила саму себя Садовникова. – Люди к тебе, как к последней надежде, а ты их шантажировать собралась...»

– Тань, – тихо заговорил вновь Стас, – ну что? Я твою просьбу выполнил. А ты мне поможешь?

Было, конечно, искушение отказаться. Но тогда в памяти ее навсегда останутся эти молящие, беспомощные, ослепительно синие глаза.

И девушка тихо произнесла:

– Хорошо, Стас. Подожди меня в холле. Я сейчас подойду.

Его лицо полыхнуло счастьем. Оттого ли, что вчерашняя ссора забыта и она снова с ним? Или просто потому, что нашлось, на кого переложить ответственность за организацию похорон?

А все оказалось похожим на обычную офисную работу. Координируешь, вдохновляешь, выявляешь приоритеты – чем не менеджер? Пусть Татьяна и не имела опыта в данной сфере, всегда трудилась креативщиком, но с новой миссией справлялась неожиданно легко. Помогло, наверное, что сразу на себя начальственный вид напустила и указания раздавала безапелляционным тоном. Или слушались ее просто потому, что больше было некого?

Формальный глава семьи, Игорь Феоктистович Холмогоров, и правда оказался абсолютно не в форме. Самый неприятный, на Танин взгляд, вид опьянения: когда человек и на ногах вполне стоит, и слова в предложения еще в состоянии складывать, однако при этом несет столь откровенную ахинею, что перед горничными стыдно. Хотя ей-то, Татьяне, что за него стыдиться? Но просто противно смотреть, когда хозяин на несчастную Зухру наскакивает:

– Б-быстро, Зухра! Что за бардак в доме? Серебро не почищено, портьеры все в пыли!

Да разве до серебра сейчас или до портьер? На поминки официально приглашено больше ста человек, и каждого надо накормить-напоить, а чуть не половина из них еще и ночевать в доме останется.

Но Игорь Феоктистович на эти проблемы плевать хотел. Привык, что все хозяйство на Марине Евгеньевне и на Фаине. И даже когда обеих не стало, не сомневается: кто-нибудь за него все решит. Знай себе куражится:

– И пойди переоденься, Зухра. Юбку, так и быть, можешь оставить. А кофту поменяй. И лифчик сними. Экая, право, дрянь!

Стас, как увидел, в каком отец состоянии, аж покраснел до корней волос:

– Извини, Танюш... Он, по-моему, еще больше набрался.

– А-а, голубки! – вскинулся на его голос Игорь Феоктистович. И глумливо заулыбался Татьяне: – Вижу, вижу, лапуля, ты мне молодую кровь предпочла. Ну и пусть, ну и ладно. Кого б насильно заставил, но ради сына родного – так и быть, промолчу. Хотя устоять перед такими прелестями трудно...

– Папа! – еще больше смутился Стас. И виновато взглянул на девушку: – Не обращай внимания!

– Постараюсь, – пробормотала Садовникова. И приказала застывшей в почтительном отдалении Зухре: – Двоих охранников сюда, быстро!

Девушка послушно метнулась прочь, а Игорь Феоктистович (не настолько, видно, и пьян, коли расслышал) напустился на Садовникову:

– Кто тебе право командовать тут дал, дрянь московская?

Добром с ним все равно не договориться, и Таня только плечами пожала, коротко бросила:

– Заткнись.

– Ах ты, сучка! – окончательно взъярился новоявленный хозяин дома и качнулся по направлению к ней.

– Папа! Не смей! – всколыхнулся Стасик.

Но в тот момент, к счастью, в комнату ворвались двое охранников, и Таня хладнокровно велела:

– Уведите его. Пусть проспится.

– Что ты сказала? Ах, тварь! Вышвырнуть ее! – разбушевался Холмогоров-старший.

Охранники неуверенно переглянулись. Но, к счастью, на помощь Садовниковой пришел Стас. Встал с ней плечо к плечу и твердо произнес:

– Вы слышали, что вам сказали? Уведите его. Он очень пьян, ему надо отдохнуть.

И сделал вид, будто не слышит проклятий, коими их осыпал папаня, покуда его волокли прочь из гостиной.

А когда все стихло, уважительно произнес:

– У тебя не хуже, чем у мамы, получается...

Таня поморщилась: еще один любитель жесткой руки. Спросила:

– Ты мне лучше скажи: сколько в доме гостевых комнат?

– Гостевых? – захлопал глазами Стас. – Точно не знаю... штук пять, наверное...

– Ясно, – вздохнула девушка.

Взглянула на часы: половина восьмого. Что там говорила вчера Фаина? На двенадцать, кажется, назначена панихида – в Сочи. В три нужно быть на кладбище – в Красной Долине. А в шесть – уже здесь, дома. Потому что некоторые из гостей приедут только сюда, на поминки. Но теперь, с арестом экономки, вся организация, весь отлаженный механизм домоуправления явно грозит дать сбой.

– Мне нужны телефоны, – обратилась Татьяна к Стасу, – список всех гостей и наличные деньги. Много денег. Если в рублях, то тысяч двести.

Юноша не колебался ни секунды:

– Пошли. Телефон в кабинете. Список, наверное, там же, в компьютере. Я видел, Фаина за ним сидела... А деньги в сейфе.

«Меня признали хозяйкой, – ухмыльнулась про себя Садовникова. – Смешно».

Но в кресло, не так давно принадлежавшее Марине Евгеньевне Холмогоровой, она опустилась с удовольствием.

Из нее действительно получился неплохой антикризисный управляющий.

И пусть Стас с некоторой укоризной назвал ее «стальной», а повариха, себе под нос, «наглой хамкой», но к половине одиннадцатого утра все было готово. Меню на сто персон окончательно согласовано, и горничные уже начали лихорадочно чистить девяносто два килограмма картошки (именно столько, как прикинули, требовалось для поминального обеда из четырех перемен). К воротам поместья съезжались внедорожники – их должно было прибыть семь, практически все, имевшиеся в Красной Долине. Внизу, в поселке, уже ожидали три представительских «мерса» и несколько демократичных «Фольксвагенов». Далее процессия направится в Сочи, в траурный зал, где пройдет панихида и прозвучит «Реквием» Моцарта в исполнении городского оркестра. А на кладбище, даже если они припозднятся, их все равно проведут через «зеленый коридор» – никакой нудной проверки бумажек, немедленно к месту упокоения, и четверо могильщиков ждут наготове...

Отъезд был назначен на 10.45, и Таня уже уходила из кабинета, как вдруг загремел очередной телефонный звонок. За прошедшие пару часов Садовникова говорила по телефону почти беспрерывно: ругалась, спорила, уговаривала... Кто там на этот раз? Бестолковая девушка-клерк из ритуальной службы? Очередной гость – с соболезнованиями и извинениями, что не может явиться лично?

– Да! – нелюбезно рявкнула она в трубку.

Стасик, правда, тут же заметил, что у них в доме принято отвечать: «Резиденция Холмогоровых», – но от нее они подобных глупостей не дождутся.

– Ты, Танюша? – изумленно откликнулся аппарат.

Бог мой! Отчим! Узнал ее, даже несмотря на холодное односложное «да»!

– Я, я, Валерочка! – радостно закричала Таня.

Часы показывали десять сорок одну. Ровно три минуты на родной голос – и минута, чтобы домчаться до холла. Она как начальница опаздывать не имеет права.

И девушка виновато пробормотала:

– Слушай, я жутко рада, что ты позвонил, но мне бежать надо...

Валера, молодец, ничего спрашивать не стал.

– Хорошо, тогда очень быстро. Я нашел твоего Петюню.

В первую секунду Таня даже не поняла, о ком речь, – слишком многое случилось после того, как Марина Евгеньевна рассказывала о друзьях детства. Впрочем, быстро сориентировалась, с энтузиазмом произнесла:

– Супер! Молодец! Спасибо!

Хотя сейчас ей уж точно не до Петюни. Но Валерочка ведь старался, искал... Наверняка старые связи пришлось поднимать... Чтобы отчим не обиделся, пришлось спрашивать:

– Ну и где он? Что с ним?

Полторы минуты уже пронеслось. Сейчас в гостиной, где гости к отъезду готовятся, раздрай начнется.

– Коротко: ничего особенного. Он жив и вполне здоров. Сохранил свою же фамилию: Горемыхин Петр Петрович, проживает в дальнем Подмосковье.

– И к чему тогда все? – как-то обиженно выдохнула Таня.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, Холмогорова мне якобы страшный секрет открыла. Будто Петюню Матвей Максимович убил. Да и сам Алтухов явно занервничал, когда я его про него спросила... Ты уверен, что это он самый?

– Практически. Год рождения – совпадает. Место рождения – город N. Был прописан на Загородном шоссе, дом 1, по адресу тамошнего кладбища...

Десять сорок пять. Очень может быть, что народ ее не дождется. Самостоятельно ломанется к внедорожникам... Но оборвать разговор на полуслове уже никак не получится.

И Таня задумчиво спросила:

– А как же тогда с тем, что... он, мол, без вести пропал? Значит, не пропадал?

– Пропадал. И заявление его отца имеется, – пояснил полковник. – И даже признание Горемыхина П.П. умершим – как положено, по истечении пяти лет после исчезновения, то есть в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году. Но только исчезал Петюня в Советском Союзе, а в тысяча девятьсот девяносто третьем объявился уже в суверенной России. И никого это не удивило.

– Как же так может быть?

– У нас в стране все может быть, – хмыкнул Валерий Петрович. – Да и преступления никакого не случилось. Пропал без вести – потом нашелся, личное дело... Никто его все равно не искал, отец давно умер, а других родственников не было. Я тебе больше скажу: он даже паспорт не выбросил. И получал новый российский в обмен на тот, который ему еще в восемьдесят первом году выдали. Не положено, конечно, без решения суда, однако обошлось. И заграничный паспорт у него имеется. Тебе эта информация что-нибудь дает?..

– Да решительно ничего! – фыркнула Таня, глянув на часы.

Она строго объявила: выезд под ее руководством ровно в десять сорок пять. Но сейчас уже без десяти одиннадцать, а она все еще в кабинете. Вот тебе и успешный антикризисный управляющий!

Отчим же об ее угрызениях совести не ведал и задумчиво заметил:

– Мне, правда, странным показалось другое.

По коридору зашелестели шаги. Дверь в кабинет растворилась, на пороге показался Стас. Он мученически взглянул на Татьяну, пощелкал по циферблату наручных часов, прошептал:

– Тань, они там все уже бесятся...

– Сейчас, – одними губами выдохнула Садовникова. И попросила в трубку: – Можешь, Валерочка, совсем в двух словах?

– Наш Петр Петрович никогда и нигде не учился. Даже аттестата о среднем образовании не имеет. Не работал. В наследство не вступал. Инвалидности не оформлял. То есть никаких выплат от государства не получает. Женат не был, детей нет. Однако проживает в собственном доме аж в четыреста пятьдесят квадратных метров. Ездит на автомобиле «Лэндкрузер». И имеет счет в банке на пятьсот двадцать семь тысяч долларов.

– Счастливый человек... – пробормотала Татьяна.

– Смотри! – Стас потянул ее к окну.

Девушка встала, потянула за собой телефон, увидела: народ идет к внедорожникам. Наверняка ведь сейчас умудрятся рассесться так, что кому-нибудь обязательно места не хватит...

– Все, Валер, я правда больше разговаривать не могу. Пока! – И она бросила трубку.

Невежливо, конечно, но ей сейчас абсолютно не до Петра Петровича Горемыхина.

Валерий Петрович

Таня его ни о чем не попросила. Падчерица, как всегда, чем-то увлечена, спешит, и ей совершенно не до него. Но родители на то и родители – чтобы помогать, даже когда дети в этом совсем не нуждаются.

К тому же он никак не мог выбросить из головы Петра Петровича Горемыхина. Мальчишку с кладбища, пропавшего без вести в далеком 1981 году. День назад Татьяна горячо умоляла отчима выяснить его судьбу. Рассказала, будто ее работодательница, миллионерша Холмогорова, подозревает, что Горемыхина убил другой миллионер, Матвей Максимович Алтухов. Уже неправдоподобно. Однако просьба падчерицы для Ходасевича (хотя и неправильно это, детей надо в строгости держать!) – закон. Пусть и пришлось снова поднимать старые связи, звонить куратору, но выяснил все за рекордно короткий срок. Только Татьяна его не то что вполуха – в четверть уха выслушала. Мимолетно поблагодарила и ускакала дальше – по очередным срочным делам. Его Таня – всегда нарасхват.

А у пенсионера Ходасевича всех занятий – читать-перечитывать полное собрание сочинений Рекса Стаута, подарок той же Татьяны. Ну, или приготовить солянку. Или, совсем уж для себя, порассуждать о судьбе совсем ему не знакомого Горемыхина.

Занятная действительно у человека жизнь. По тем сведениям, что удалось добыть, картина вырисовывалась непонятная, неполная. Безвестно отсутствовал, потом вдруг выплыл – под прежней фамилией. Непонятно откуда раздобыл немалые доллары – на дорогой особняк и хорошую машину... У правосудия к Петру Петровичу претензий, похоже, нет. Нет указаний и на то, что Горемыхин сотрудничает с органами. Во всех смыслах интересный человек.

«Да что тебе до него? – уговаривал себя Ходасевич. – Пусть живет, как знает. Да и Таня о нем как спросила – так и забыла...»

Но все-таки не удержался.

Выкурил одну за другой три сигареты, а после решительной поступью вышел из дома. Поспел на электричку с Ярославского вокзала. Дорога, по его прикидкам, займет часа три – до Сергиева Посада с относительным комфортом и дальше непонятно как до деревни Глухово.

Про деревню Глухово, где проживал Петр Петрович Горемыхин, полковник Ходасевич выяснил загодя. Явно забытое богом местечко – никаких предприятий или колхозов, жителей меньше сотни и даже улиц не имеется. До Москвы больше ста пятидесяти километров, прямого сообщения со столицей нет. От Сергиева Посада всего два раза в день ходит автобус. Чем, интересно, местные живут – кроме водки?

Дорога экс-полковника измотала: сначала бесконечные коробейники в электричках, потом – бесконечные ямы-колдобины, на которых то и дело подпрыгивало старенькое такси. Позавтракал сегодня утром Валерий Петрович нехотя, мимолетно, и обедом, пока в Сергиевом Посаде был, не озаботился – не хотелось время терять. И только когда добрался до Глухова, понял, сколь опрометчиво поступил. Здесь, похоже, и куска хлеба перехватить не удастся. Какие там кафе-столовые – даже магазина не имелось.

Давно Ходасевич не видел таких деревенек – неприкаянных, с единственным рядом кособоких, о паре оконцев, домишек. Ни церковки, ни площади, ни клуба. Вместо улицы – грязная колея. Единственная достопримечательность – горемыхинский особняк. Массивный, в три этажа, за внушительным, в два кирпича толщиной, забором, он нависал над крошечными домиками, давил их, уничтожал... Что за странная блажь – возвести дворец в умирающей деревне?

Хотя сомнений, где проживает Петр Петрович, у Ходасевича не было, он все же остановил встречного мужичка – нескладного, в тесном пиджачке и рваных трениках, но, о радость, вполне трезвого. Вежливо поинтересовался:

– Не подскажете, Горемыхина где мне найти?

– Упыря-то? – ухмыльнулся мужичок. – Да вон его замок, не ошибешься!

– А почему упыря? – Ходасевич извлек из кармана верный «Опал», предложил сигарету местному жителю.

Тот прикурил, с удовольствием втянул дым, похвалил:

– О, раритет! А Петьку тут все так называют: упырь или вурдалак. Или кровосос, по-простому. Да ты на его рожу только взглянешь – сам все поймешь.

– Действительно кровь сосет? – усмехнулся Валерий Петрович.

– Сосет не сосет, а вся деревня на него пашет, – недобро оскалился мужичонка. – То забор ему наладь, то дымоход почисти, то кирпичи разгрузи. Эксплуататор!

– Плохо платит, что ли?

– Да нормально платит, – неохотно признал мужик. – Вопрос в другом: где берет?

– И правда, – подлил масла в огонь полковник, – с каких, интересно, доходов у него такой особняк?

– А потому что упырь, – вздохнул мужичонка.

Разговор, похоже, вернулся к исходной точке, и Ходасевич уже собирался откланяться, когда собеседник вдруг зашептал:

– И попереть против него не попрешь. Боязно. Знаешь, какие мордовороты к нему ездют? Сами на джипах, и охрана на джипах, встанут у ворот – мимо не пройди.

«Интересное кино», – мелькнуло у полковника.

Осенило только сейчас: не скрывается ли под именем Петра Петровича Горемыхина совсем другой человек? Немало ведь случаев, когда по документам давно погибших вдруг всплывают абсолютно посторонние лица – как правило, с обширным криминальным прошлым. Может, и под фамилией Горемыхина нынче обретается какой-нибудь сбежавший с зоны авторитет?

Хотя нет, не сходится. Беглые каторжники стараются жить тихо. А Горемыхин в глухой деревеньке, напоказ любопытным местным, роскошный особняк выстроил. Да еще и в открытую принимает гостей на роскошных джипах. Неразумно.

В любом случае: раз уж приехал – надо идти, знакомиться и выяснять.

И полковник неспешной поступью приблизился к особняку. Твердой рукой вдавил кнопку звонка на калитке. Тот оказался самым простецким, безо всяких видеокамер. И дверь распахнулась по-деревенски широко, доверчиво. На пороге, заслоняя собой почти весь проем, показался мужчина.

«Действительно: упырь», – пронеслось у Ходасевича, едва метнул на встречавшего мимолетный взгляд. Огромный, явно выше двух метров, необъятных габаритов, а лицо и вовсе исключительное: глаза-щелочки, огромный приплюснутый нос, хищный оскал зубов. Детишки, наверное, себе Бармалея таким представляют.

Зато улыбка широкая и голос приветливый:

– Здравствуйте. Вы ко мне? Проходите. Как раз к столу. Чай, кофе, борщец, бигос?

– Бигос? – Валерий Петрович против воли оживился.

Сие блюдо он жаловал и сам частенько готовил, а время, как ни крути, более чем обеденное.

– И огурчики, самолично их солю, и капуста из погреба, и картошечка рассыпчатая имеется, и ноль пять самое время раздавить. – Хозяин явно почувствовал его интерес.

– Не откажусь, – улыбнулся в ответ полковник.

Редко сейчас такое встретишь – чтобы абсолютно незнакомому человеку с порога предлагали выпить. Или Горемыхин его за какого-то другого принимает?

Но за кого бы ни принимал – улыбается широко. Может, просто скучно человеку в деревне, вот и рад любому интеллигентного вида гостю, готовому разделить с ним трапезу?

Мужчины миновали двор и вступили на террасу – необъятных размеров, с паркетным полом и массивными, под бронзу или действительно бронзовыми, люстрами. Из мебели здесь имелись лишь сервант с посудой да круглый стол, устланный скатертью с роскошными кистями. На нем уже был сервирован обед – на одну-единственную персону.

– Служанок у меня не имеется, – коротко проинформировал Горемыхин. – Берите вон сами в шкафу вторую тарелку.

Покуда Ходасевич доставал посуду и приборы, тот внимательно его рассматривал. А едва сели за стол, хозяин задумчиво произнес:

– Вы – образованный человек. По складу ума – аналитик. Живете, похоже, один. В столице. Любите детективы – что-то добротное, интеллектуальное. Агату Кристи? Себастьена Жапризо? Угадал?

И ведь действительно – почти в точку!

– Угадали, – кивнул полковник. – Только читаю я Стаута.

– Что ж... Разделить трапезу с умным человеком всегда приятно, – подытожил Петр Петрович. Разлил по стопочкам водку. Но, едва Ходасевич поднял свою, сделал упреждающий жест:

– Прежде скажите: вы мне друг или враг?

– Полагаю... я держу нейтралитет, – пожал плечами полковник.

– Уже приятно, – усмехнулся Петр Петрович. – Но все же: что привело вас ко мне?

И Ходасевич пошел ва-банк. Внимательно посмотрел на хозяина и спросил:

– Я хочу знать: зачем вы тогда, в восемьдесят первом году, исчезали. И зачем спустя двенадцать лет вернулись. Под той же фамилией. И чем все эти годы жили. И чем живете сейчас.

Рука Горемыхина дрогнула. Капли водки из рюмки выплеснулись на скатерть. Он откинулся на своем стуле, пробормотал:

– Вопросы, конечно, по существу... Но почему они вас интересуют?

Полковник слегка усмехнулся:

– Вы можете мне не поверить, но на девяносто процентов – из праздного любопытства.

– Да, да, понимаю... – хмыкнул в ответ Петр Петрович. – Здесь, в деревне, все голову ломают: почему это я ничего не делаю и живу королем, а им за копейки горбатиться приходится.

Ироничный, с печальными глазами, великан становился Ходасевичу все более симпатичен. И Валерий Петрович не стал наспех выдумывать никакой легенды, а просто сказал правду:

– Узнать о вашей судьбе попросила моя дочь.

– Ваша дочь? – Горемыхин непонимающе уставился на него. – А кто она?

– Это неважно, – отмахнулся Ходасевич. – Но она пишет биографию Марины Евгеньевны Холмогоровой.

И лицо Квазимодо тут же просветлело:

– Маришка свою биографию решила написать? Ох, ничего себе!

– Вы с ней знакомы? – с напускной небрежностью поинтересовался Ходасевич.

– Конечно! Еще как знакомы! Я почти каждый день о ней вспоминаю. И скучаю. И часто представляю ее: совсем юную, солнечную, носик в веснушках... – Великан мечтательно вздохнул, умолк.

– Все-таки, что тогда, в восемьдесят первом году, случилось? – вернулся к волнующей его теме полковник.

– Давайте прежде выпьем, – предложил хозяин.

И, не чокаясь, выплеснул в себя водку из рюмки. Ходасевич последовал его примеру. Петр Петрович сразу разрозовелся, налил себе и полковнику еще по полтинничку, со смаком выпил (полковник эту рюмку пропустил), начал рассказ:

– История на самом деле проста. Папаня у меня был могильщик, мать умерла. Жили мы в халупе при кладбище, сортир на улице. Да к тому же пил папаня по-черному. Короче, все беспросветно. А я еще мальчишкой о путешествиях мечтал. О доме хорошем, о машине собственной... Голова, слава богу, всегда варила, так что не сомневался: заработать смогу. Только ведь батя пропьет, сколько денег ни принеси. Да и вообще достал он меня... И был у меня приятель, Матвейка. Тоже при кладбище жил...

– Матвей Максимович Алтухов? – уточнил полковник.

– Ну да, он, – кивнул Горемыхин. И продолжил: – Матвейка еще тогда, когда мы оба пацанами были, понимал, кто в нашем тандеме сила, а кто – мозги. По всем вопросам со мной советовался, и все задачки я за него всегда решал. Я с ним общался, хотя и скучно с ним было. Один бабл-гам на уме, фирмовые джинсы да «Жигулевское». Но однажды я с ним поделился: думаю, мол, юнгой на корабль попроситься, только чтоб из дома сбежать, вдруг возьмут... Ну и говорит мне тогда Матвей: хоть и головастый ты, Петюня, а дурак. Какие перспективы у юнги? Максимум – дорасти до капитана, и то для этого институт заканчивать надо. А разве капитаны, даже которые в загранку ходят, хорошо живут? К тому же, говорит, ты не от мира сего, капитаны из таких не получаются. Тут он прав был, конечно... И вместо того, чтоб на корабль, Матвей предложил... сюда, в Глухово, к его тетке поехать. Женщина она одинокая, за помощь по хозяйству с радостью примет. И деревенька никому не нужная – никто меня здесь искать не будет. А я и говорю: «Идея неплохая, только с чего бы тебе, Матвей, мне помогать? И как я с тобой рассчитываться буду?» А он смеется: «Вот умом своим и рассчитаешься!» Что ж, мозгов-то мне не жалко. Уехал я. Перебрался сюда, в Глухово. Освоился. Понравилось. Матвейка про меня, казалось, забыл. Только через пару лет после того, как я в Глухово пожаловал, вдруг заявился. В восемьдесят третьем году. И рассказал: он с приятелями большую фарцу затевает – фирмовые джинсы к нам из Венгрии везти, огромную партию. Но сначала хочет с моей светлой головой посоветоваться: каким маршрутом лучше, чтоб по пути не замели. Послушал я его и сразу сказал: полный, мол, бред. Без налаженных связей, без опыта, да с народом нашим болтливым – однозначно загребут. Матвейка, как услышал, расстроился. Говорит мне: «Просто трус ты, Петюня, а не помощник». А я ему отвечаю: «Сам ты дурак». И предложил альтернативу куда проще: чем везти и рисковать, те же джинсы самому сработать. Всего-то и нужно: пара швейных машинок да пяток нормальных портних. А этикетки с клепками, если заплатить, еще лучше фирмовых нарисуют... Подумал Матвейка, потом говорит: «Ладно, Петь, попробуем. Но исключительно под твою ответственность». Вот и началось: сначала подпольный цех открыли... Когда перестройка пошла, легче стало. Автосервис заделали, компьютеры продавали, потом недвижкой занялись, а лет пятнадцать назад я Матвейке напророчил строительный бум, посоветовал цементные заводы скупать, производством кирпича заняться...

– Получается, вы все эти годы... работали на Алтухова? – уточнил полковник.

– Ну да. И сейчас работаю.

– А в какой, если не секрет, должности?

– Матвейка много раз меня в замы звал, – усмехнулся Горемыхин. – В официальные – чтоб в офисе сидеть и всеми делами ворочать. Но мне оно без надобности. Я не скрываю: к большой жизни я не приспособлен. Чужая она мне. Телевизор не смотрю принципиально, Интернетом не пользуюсь, газет не люблю. Зачем – когда еще столько книг нечитанных? И работать мне лучше тут, дистанционно. Матвейка меня обманывает, конечно. Обещал пятнадцать процентов от прибыли, а сам и пяти не платит, но мне хватает. В конце концов, я ж ничего особенного не делаю. Всего лишь Матвейке мозги вправляю. И слежу, чтоб он, со своим умишком куриным, в очередную историю не влип.

– Вот, значит, как...

– Не хочу хвастаться, но без меня он бы и жалкого миллиона не заработал. Да Матвейка это и сам прекрасно понимает. Поэтому перед каждой сделкой ко мне бежит.

Хозяин презрительно улыбнулся. Помолчал многозначительно. И Ходасевич не нарушал нависшую тишину.

– Впрочем, – задумчиво заговорил вновь Горемыхин, – у него тоже есть свои положительные качества. Прет, как танк. Любую бетонную стену пробьет. Не боится ни бога, ни черта. И действовать, когда надо, умеет быстро. И людей чувствует. Вон, сразу понял, чего я хочу от жизни, что мне и в Глухове хорошо. Тетка умерла, я на месте ее хибары этот дом построил. Езжу, как и хотел, на хорошей машине. И путешествую, как мечтал. Почти весь мир объехал. Пришлось даже из мертвых воскреснуть – чтоб заграничный паспорт выдали...

– А Марина? – осторожно спросил полковник. – Вы ведь, кажется, ее любили?

– Да что Марина... – вздохнул Горемыхин. – На рожу мою посмотрите и скажите: нужен я Марине? Тем более, Матвейка говорит, она теперь тоже крутая. Миллионерша. Замужем. Сын. Поклонники...

«Он, похоже, не знает, что Холмогорова умерла», – понял Валерий Петрович.

А Горемыхин продолжил:

– Была у меня мысль к ней на Кипр съездить... хотя бы одним глазком взглянуть... да Матвейка отговорил. Он хоть и дуб дубом, а в житейских вопросах дока. Зачем, сказал, душу травить? Нет хуже: смотреть на женщину и понимать, что она не про тебя. Пусть лучше считает безвременно и трагически погибшим.

– А Марина... разве она на Кипре? – осторожно спросил Ходасевич.

– Что-то я не понимаю, – насторожился собеседник. – Вы сказали, что ваша дочка ее биографию пишет, а где Мариночка живет, не знаете?

– Ответьте, пожалуйста, на мой вопрос, – повысил голос Ходасевич.

– Я же сказал: на Кипре! Пару лет назад уехала. Навсегда. Заработала денег и отошла от дел.

– Вы уверены, что говорите про Марину Евгеньевну Холмогорову? – еще раз уточнил полковник.

Горемыхин наконец понял. Начал бледнеть. Выдохнул:

– А что... разве неправда?

– По моим сведениям, Марина Евгеньевна здесь, в России, – пожал плечами Ходасевич. – Живет в районе Сочи. Вовсю работает. У нее свои санатории, рестораны... И дочка моя в Сочи. Точнее, в Красной Долине. Где у Холмогоровой особняк.

Петра Петровича бросило в краску.

– Что? Что вы сказали? Где она живет?!

– У нее особняк в районе Красной Долины.

Валерий Петрович встретил растерянный взгляд Горемыхина и пояснил:

– Вы, наверное, не знаете. Это горнолыжный курорт. Там еще зимняя Олимпиада будет.

И в изумлении увидел, как Горемыхин схватился за голову и простонал:

– О, великий боже! Какой же я идиот...

Глава 14

Таня

Марина Холмогорова ушла в последний путь красиво. Изящная полировка гроба, белоснежный шелк покрывала, вместо мрачных кладбищенских музыкантов с трубами и литаврами лучший в Сочи оркестр. И провожающие не подкачали, смотрелись один эффектней другого. Не зря «Прада», «Гуччи» и «Хьюго Босс» славятся одеждой именно черного цвета. А если еще выходишь одетая в маленькое черное платье из шикарного угольно-лакового «Бентли»... Единственное отличие от свадьбы или приема в мэрии: на дамах несколько меньше, чем обычно, бриллиантов. И макияж более сдержанный. А у мужчин – костюмы и галстуки несколько темнее, чем носят летом.

Хотя некоторые даже на минимальные ограничения не пошли – артист Пыльцов, например, явился весь в светлом: кремовые льняные брюки, ослепительная рубашка... Не вполне к месту, но смотрелось эффектно. Особенно в сочетании с бледным лицом, серебряной проседью в волосах и мягким, сдержанным баритоном. Ходил меж гостями, царственно улыбался дамам, всем, кто просил, писал автографы.

В общем, настоящие гламурные похороны. Ярмарка тщеславия и немножко бизнес. Ни единого по-настоящему скорбного лица Таня в толпе не увидела. Один Стас, когда на гроб стали падать комья земли, судорожно всхлипнул. Но тут же виновато огляделся, сжал губы и затем стоял с сухими глазами. А вдовец и вовсе, покуда могильщики (по случаю дорогих похорон тщательно умытые и в одинаковых, чистых комбинезонах) работали лопатами, смотрел в ярко-голубое летнее небо и улыбался. «Я б на его месте тоже радовалась, – услышала Таня чей-то саркастический шепот. – Такие миллионы унаследовать...»

Нелли Бориславская слово, данное Татьяне, сдержала – на похоронах не появилась. Впрочем, от ее отсутствия никто не страдал, даже официальный жених. Антон Шахов, хотя и нацепил подобающий случаю траурный костюм, но времени на скорбь не тратил. Сновал меж гостями, заискивающе улыбался и даже, заметила Садовникова, какие-то бумаги на подпись вдовцу подсунул. Тот подмахнул, не читая.

Не было на кладбище и Фаины, и Таня представляла, как той тяжело: не потому, что в тюрьме по ложному обвинению, а из-за того, что любимую хозяйку в последний путь проводить не смогла.

Народ на похоронах, Татьяна прислушивалась, активно шептался, строил собственные версии. Большинство (тихо, вполголоса) обвиняли в смерти Марины Евгеньевны мужа. Некоторые косились на Стаса. Одна напыщенная, килограммов на сто, особа в шелковом костюме от Марины Ринальди утверждала, будто Холмогорову погубил кто-то из домашнего персонала. Меж гостями маячили двое внимательных, в бедненьких костюмах, молодых людей. Явно менты. Присматривались, тоже прислушивались.

И Таня внимательно разглядывала гостей, но ничего подозрительного не заметила. Сплошь бесстрастные лица; торопливые, украдкой брошенные, взоры на многотысячной стоимости часы; приглушенные, через ладошку, разговоры по инкрустированным бриллиантами телефонам... У всех – бизнес. И похороны Холмогоровой – тоже часть бизнеса, на которую в деловом расписании отведено строго определенное время...

Один только артист Пыльцов никуда не торопился, лихорадочных разговоров по мобильному не вел. Таня услышала, как он обронил кому-то из гостей:

– Прости, господи, но спасибо Мариночке. Хоть в кои-то веки удалось на море вырваться.

Вот она, жизнь! Похороны – повод для посещения пляжа...

Таню все принимали за одну из обслуживающего персонала, что слегка ее обижало. Ладно, пока могильщики сверхурочные вымогали, но когда какая-то гламурная дамочка капризным тоном потребовала немедленно подать ей воды со льдом, Садовникова ей едва в физиономию не плюнула. Но удержалась. Саркастическим тоном посоветовала прогуляться до имевшейся на кладбище колонки.

– Как ты смеешь так со мной разговаривать! – взвилась тетка, явно чья-то богатая, избалованная женушка.

Гости с интересом оторвали взоры от гроба, начали коситься в их сторону. Назревал скандал. Забыть, что ли, временно про гордость, сбегать несносной дамочке за водой? Но, спасибо, какой-то мужчина выручил. Молодой, серьезный, как положено, в черном. И с глазами грустными, что странно выглядело на фоне равнодушной толпы. Он подхватил скандалистку за руку, отвел в сторонку, успев шепнуть Тане:

– Извините...

Садовникова с интересом посмотрела странной парочке вслед. Она его жена, что ли? Но даме, несмотря на всю пластику, верный полтинник, а мужику – от силы двадцать семь.

– Кто это? – спросила Татьяна у Антона Шахова, очень кстати оказавшегося рядом.

– Супруга мэрская, – хмыкнул тот.

– А мужик?

– Мишка Беркут. Большой здесь, в Сочи, авторитет. Крупнейшее в городе охранное агентство и куча всего другого, – просветил Шахов.

А ведь он молод для большого авторитета! Таня с интересом посмотрела ему вслед. Хорош! Высокий, осанка царственная, дорогой костюм безупречно облегает стройную, в меру накачанную фигуру. Сразу видно – настоящий мужчина. Не чета избалованному мальчику Стасу. Впрочем, девушка быстро отвела взгляд. Как не стыдно, ей-богу! Сама осуждает Холмогорова-младшего, что тот свою личную жизнь в преддверии похорон устраивает, а тоже на кладбище на мужиков засматривается...

Впрочем, Садовникова могла гордиться собой – ее работа, организация похорон, оказалась выполнена на пять баллов. Мест в машинах хватило всем, ни единой задержки нигде не произошло, ни единой накладки. И стол, когда вернулись в особняк, был уже сервирован. Повариха, правда, с ходу нажаловалась на привлеченную к готовке Зухру – та спалила три листа свиных отбивных под гранатовым соусом. И хлеба, оказалось, катастрофически не хватает... Но Таня цыкнула на ябеду, ободряюще улыбнулась запуганной Зухре и в срочном порядке отправила один из внедорожников вниз, в Красную Долину. Покуда гости соберутся, рассядутся – тысячу раз можно успеть хлеба купить. И уж тем более привезти готовые отбивные из любого ресторана.

А когда наконец зазвучали первые тосты – как положено, за безвременно погибшую и пусть земля будет ей пухом, – Татьяна тихонько выскользнула из-за стола. Убежала в свою комнату, бессильно раскинулась на кровати. До чего же она устала... И какая вообще дура, что взялась за все хлопоты. Да еще бесплатно. В голову только сейчас хорошая идея пришла: надо было не за красивые глаза и за жалкую информацию соглашаться, а предложить Стасику сделку: устройство похорон в обмен на те злосчастные пятьдесят тысяч евро аванса.

В дверь тихонько постучали. Никуда от них не денешься!

– Открыто! – обреченно выкрикнула Татьяна.

Опять Зухра. Виновато смотрит, бормочет:

– Татьяна Валерьевна, выручайте! Там Игорь Феоктистович опять себя ведет неанде... неадеква... бузит, короче.

– Господи, а я-то здесь при чем?! – не выдержала Садовникова. – Я что вам всем – мама родная? У этого алкаша, в конце концов, сын взрослый. Иди к Стасику. Пусть он разбирается.

Зухра мученически закатила глаза:

– Да искала я Стасика. Нету его нигде. Ни в его комнате, ни в саду.

– Значит, плохо искала!

– Татьяна Валерьевна, ну пожалуйста! Он же сейчас подерется с кем-нибудь. Перед людьми неудобно!

– Да мне-то что... – начала Татьяна. И осеклась. С кем она спорит-то... – Ладно, сейчас разберусь.

Пять минут, пара окриков на охранников – и счастливый вдовец уже водворен в свою спальню. А Таня – раз уж все равно из своей комнаты вышла – на минутку заглянула в столовую. В конце концов она тоже заслужила поминальную рюмку водки.

Здесь ничего не изменилось, пир шел горой, раскрасневшиеся лица гостей ярко контрастировали с их черными одеяниями. Горничные не успевали обносить поминающих усопшую водкой – Тане своих пятидесяти граммов пришлось минут пять ждать. И ломтик сырокопченой колбасы она с блюда ухватила последний.

За столом шла оживленная беседа, подвыпившие гости говорили в полный голос, дамы щедро расстегнули верхние пуговки своих траурных платьев и активно строили глазки мужчинам, то и дело слышались взрывы смеха. Тане стало совсем грустно, и она уже поднялась, чтобы уйти, когда вдруг за спиной раздалось:

– Налить вам еще?

Голос был мужским.

Она в удивлении вскинула глаза – тот самый красавчик, который выручил ее на похоронах. Кажется, Михаил. С выразительной фамилией Беркут. Стоит совсем рядом, внимательно смотрит в лицо. И вблизи выглядит еще более симпатичным, чем на кладбище. Или ей водка в голову ударила?

– Налейте, – кивнула Таня.

И хватанула еще пятьдесят. Спиртное ожгло горло, приятно согрело желудок, губы сами собой расплылись в улыбку, а хохочущие гости перестали казаться такими противными. Сейчас этот Беркут ее за последнюю алкашку примет. Но тот лишь сочувственно произнес:

– Устали?

– А то... – вздохнула Татьяна. – Попробуй организуй такую ораву...

– Но справились вы блестяще, – похвалил он. И протянул девушке визитную карточку.

«Холдинг „Золотой глаз“. Михаил Беркут, президент», – прочитала Татьяна. И глупо ухмыльнулась в ответ:

– Я тоже когда-то была начальством... творческий директор. А теперь вот наемная писательница. И менеджер по похоронам.

– И еще очень красивая девушка, – серьезно закончил Беркут.

– Ох, ладно вам... – поморщилась Садовникова. От двух подряд рюмок водки в голове шумело, руки, видно, от недосыпа и последних переживаний, подрагивали.

– Я согласен, кладбище – не лучшее место для знакомства. И завязывать отношения на поминках мне тоже не по душе. Но вдруг иного случая не представится? А вы мне правда очень понравились. – Он понизил голос и словно бы для себя добавил: – Впервые кто-то понравился. Впервые за пятнадцать лет...

И тут Таня вспомнила, где раньше слышала его фамилию: кажется, именно о каком-то Беркуте говорили, когда речь шла о погибшей фотомодели. Он еще добивался, чтоб улицу в Сочи назвали в память о ней. Фу, опять похоронная тематика.

Таня поспешно встала. В голове зашумело, и девушка, чтоб не качнуться, схватилась за спинку стула. Пробормотала Беркуту:

– Извините... У меня еще есть дела.

И спешно покинула столовую.

У нее действительно были дела. Таня вдруг забеспокоилась: почему за поминальным столом нет Стасика Холмогорова? Мальчик, конечно, взрослый, и смерть матери вроде переживает не сильно, явно рук на себя не наложит, но мало ли что... Все-таки инвалид, ранимая психика... Нужно убедиться, что с ним все в порядке. Только где искать парня? Проверить в саду? Или сначала подняться в солярий? Очень может быть, что младший Холмогоров там. Сейчас как раз закат, из солярия его видно прекрасно, а Стас ей однажды говорил, что нет прекрасней зрелища, чем умирающее светило. Н-да, умирающее... Опять кладбищенская тема...

Таня вихрем взлетела на третий этаж, торопливо зашагала по устланному коврами коридору. И вдруг услышала из-за двери одной из спален:

– Да, Игнат. Все бумаги готовы. Да, да... Сейчас шум немного уляжется – и начинаем.

Голос Матвея Максимовича.

Садовникова остановилась. Алтухов же, не ведая, что его подслушивают, продолжал:

– Нет, Игнат. Три ресторана – это совсем не много. Ведь гостиница, не забывай, на восемьсот номеров, плюс кемпинги и частные пансионы. А как дорогу из Красной Долины протянем – трех кабаков и вовсе будет маловато...

И голос такой деловой, озабоченный. Совсем не скорбный. Впрочем, насильно печалиться не заставишь... Таня уже собралась двинуться дальше, когда вдруг услышала:

– И не говори, Игнат. Вроде умная баба была, а золотую жилу не прочухала. Такую чушь несла! Заповедная, ха-ха, территория, птички, речушки, воздух... Смешно слушать. Какие, на хрен, птички? Да тут, когда все завертится, не миллионами – миллиардами пахнет!

Таня вновь замерла на месте. Обратилась в слух. До нее донеслось:

– Да, ты прав. Мертвые молчат. И не протестуют. А супруг ее как был лохом... За копейки все отдал...

И в голове наконец сложилась картинка: Алтухов начинает большое строительство – на землях Марины Евгеньевны. Тех самых, где она мечтала сохранить заповедный край. Пока Холмогорова была жива, за свой заповедник стояла насмерть. Таня вспомнила: прием в гостиной особняка... друзья детства хохочут, вспоминают, как подсунули в гроб котенка... но вот Матвей Максимович вдруг становится серьезным и начинает рисовать подруге заманчивые перспективы, а та резко отвечает, что никакого строительства на своих землях она не допустит... Теперь же, когда Марины Евгеньевны не стало, ее вечно пьяный и патологически глупый супруг разрешение на стройку, конечно, дал. Что ему до воли жены – было б денег побольше!

«А ведь они оба выиграли от того, что Марина Евгеньевна умерла, – мелькнуло у Тани. – И ее муж, и еще больше – Алтухов».

Разговор за дверью стих, и девушка тихонько двинулась прочь.

Она не видела, что дверь гостевой спальни приоткрылась и ей в спину уперся пристальный взгляд глаз цементного магната. И не слышала, как Матвей Максимович снова набрал телефонный номер и негромко произнес в трубку несколько слов.

Валерий Петрович

Танин мобильник, конечно, не отвечал. Особняк Холмогоровых приветствовал отстраненным женским голосом автоответчика. До Москвы было сто пятьдесят километров. До Красной Долины – почти две тысячи.

Петр Петрович Горемыхин стоял у окна. Лицом в стекло, плечи поникли. Он действительно наивный, этот советник. Добряк с лицом Квазимодо. Человек с мозгами, похожими на калькулятор. А калькуляторы – они ведь умеют считать, но ничего не понимают в человеческих отношениях.

...Примерно полгода назад Матвей Максимович Алтухов приехал к нему за очередным советом. В Красной Долине продавали два гектара земли. Лет десять назад их можно было купить за копейки, но нынче, в преддверии Олимпиады, цена взлетела до небес: сотка – двести тысяч у.е. Как на столичной Рублевке. А на круг выходило четыреста миллионов долларов... Местечко, конечно, выигрышное: совсем рядом горнолыжные подъемники, возводятся ледовый дворец и гостиницы для олимпийцев. Одна беда: весь капитал Алтухова как раз и исчислялся этой суммой. А ведь нужны еще деньги на строительство. И на откаты – чтоб позволили воздвигнуть дома в блатном местечке.

– Но я, Петюня, считаю: все равно надо рискнуть! – горячился Матвей Максимович. – Наберем кредитов – и все отобьем, нутром чую, за пару лет.

Но Горемыхина идея не вдохновила. Слишком рискованно. И неразумно. Двести тысяч за сотку, он считал, – нереально много. Даже в преддверии Олимпиады.

И тогда Петр Петрович задумчиво произнес:

– Слушай, Матвей. А чего ты уперся в Красную Долину?

– Так ведь Олимпиада именно там будет, в поселке, – возразил друг.

– Не думаю, что вся жизнь замкнется Красной Долиной, – пожал плечами Горемыхин. – Олимпиада – это сотни тысяч приезжих. Понимаешь, сотни! Один поселок их всех элементарно не вместит. Вот и забудь о Долине. Совсем необязательно именно в нее инвестировать. Где-нибудь по соседству выйдет гораздо дешевле. И не менее прибыльно. Какие там поселки поблизости есть?

– Да никаких, – вздохнул Матвей Максимович, – одни горы да леса. И Сочи в часе езды.

– А если подумать? – не отставал Горемыхин.

– А если подумать... – Лицо Матвея Максимовича просветлело. – Живет в тех краях одна баба. Бизнесменша. У нее дом в горах, в двадцати километрах выше Красной Долины. И пятнадцать гектаров земли в долгосрочной аренде. Кажется, на пятьдесят лет.

– Нормально! Вот и забрось удочку: за сколько она землю продаст?

– А стоит ли? Вот если б земля в собственности была...

– Да какая разница? Главное, чтобы разрешение на строительство дали. А бабки свои ты за три года отобьешь, а дальше только прибыль получать будешь. Все пятьдесят лет аренды.

– Но как туда люди добираться будут? Выше Красной Долины дороги нет. Только на внедорожнике...

– Ох, косно мыслишь! Любая дорога – даже в горах – дороже миллиона за километр стоить не может. Вот и сравни: двадцать миллионов за дорогу – или четыреста миллионов за жалкие два гектара.

– Да, Петюня, ты действительно голова! – согласился наконец Алтухов.

На том и порешили: Матвей Максимович попробует договориться с бабой. И выкупить злосчастную землю...

– Но мне и в голову прийти не могло, кто она! Я даже подумать не мог, что речь идет о Маришке! – потерянно повторял сейчас Петр Петрович. – До чужой бабы какое мне дело? Я убеждал Алтухова, что чистюплюйничать не надо. Что землю нужно любой ценой оттяпать, что любые средства хороши... вплоть до физического устранения бабы и переговоров с ее более сговорчивыми наследниками...

Простейшая комбинация. И Таня Садовникова, ни о чем не ведая, оказалась в эпицентре. А он, Ходасевич, слишком поздно понял, сколь серьезная опасность грозит падчерице.

...Валерий Петрович снова, чуть не в сотый раз, набрал номер особняка. Телефон опять не отвечал.

Таня

В солярии Стаса не оказалось. Не было его и в гостиной, и в кухне, и в бассейне. Таня заглянула в кабинет – тоже пусто, только звонит-надрывается телефон. Кто, интересно? Очередной не доехавший до особняка гость? Охота была вежливо выслушивать его соболезнования!

Она машинально взглянула на дисплей, отображавший количество звонков. Ого: целых двадцать четыре. Продолжают скорбеть. Изображают, как им жаль Марину Евгеньевну. Удалить, что ли, все лживые сообщения скопом?

Но Таня все же нажала на «play», и кабинет заполнился приторным, будто патока, женским голосом:

– Дорогой Игорь Феоктистович! Примите мои самые искренние соболезнования! Какое горе!..

На заднем плане играла музыка, слышался заливистый смех. Таня, не дослушав, вдавила кнопку «delete». Автоответчик послушно перешел к следующему сообщению, и Таня вдруг услышала такой родной голос:

– Здравствуйте. Мне нужно срочно поговорить с Татьяной Садовниковой...

Валерочка!

– Пожалуйста, передайте ей, чтобы немедленно мне позвонила. Мой телефон...

Голос отчима подрагивал. Что-то явно случилось.

Валерий Петрович

Полковник Ходасевич уважал безопасность, однако новые правила в аэропортах явно перехлестывали через край. Что за маразм, когда трехлетнего мальчишку заставляют снимать сандалики? И зачем глубоко беременную женщину несколько раз гонять через «рамку»?

Валерий Петрович не сомневался: среди окружавших его пассажиров террористов нет. Он, конечно, прекрасно знал, что невозможно определить преступника по внешнему виду или по глазам. Но безошибочно улавливал флюиды страха, исходящие от тех, кто готов на все. Сейчас, он чувствовал, все безопасно, мирно. Однако аэропортовская служба безопасности работала строго по инструкции – проверить без исключения всех, и плевать, что громкоговоритель повторяет: регистрация на рейс 843 до Сочи закончена, а девушка по ту сторону, за стойкой, кричит:

– Кто на рейс 843? Проходите без очереди!

Но досмотр все равно тянется бесконечно. Свистушка с металлоискателем в руках важно хмурит брови, небрежно укоряет его, пожилого человека:

– Сами виноваты, надо было заранее приезжать... Снимайте ботинки, куртку, ремень.

Он с трудом удержался от резкости. Еще минимум пять минут потерянного времени. Если, не дай бог, он не успеет на этот борт, следующий будет лишь в семь утра.

Ходасевич, покуда ехал в аэропорт, набирал номер особняка Холмогоровой минимум раз двадцать. Несколько раз даже – при всей неприязни к подобной технике – пообщался с автоответчиком. Просил падчерицу срочно – чрезвычайно срочно! – ему перезвонить. Хотя всегда раньше придерживался правила: никогда не выдавай конфиденциальной информации в общедоступное поле.

Мобильник затренькал в самый неудобный момент: Валерий Петрович как раз снял ботинки и, кряхтя, облачал стопы в бахилы. Отставив пластиковую коробку, куда уже уложил обувь, он поспешно нажал на «прием».

– Слушаю!

За спиной тут же заскрипел возмущенный женский голос:

– Мужчина! Вы нас задерживаете!

– Валерочка! – донеслось из трубки.

– Господи, Таня... – выдохнул полковник.

– Товарищ! – прикрикнула на него служительница. – У нас всего два лотка! На всех! Немедленно ставьте свои ботинки на ленту!

Ну что за бред?!

И Ходасевич без перехода добавил:

– Я в Шереметьево-I. Вылетаю рейсом в двадцать два ноль-ноль.

– Куда? – опешила падчерица.

– К тебе. В Сочи.

Он прижал трубку ухом, начал вставать. В спину стрельнуло острой болью.

– Регистрация на рейс 843 закончена! – в который уже раз выдал громкоговоритель.

Полковник наконец водрузил пластиковый лоток с обувью на транспортер. Таня, кажется, была в шоке.

– Валерочка, я, конечно, очень рада, – лепетала в трубке она. – Но сейчас ведь уже половина десятого... твой самолет, получается, только в начале первого прилетит... Я, наверное, не смогу тебя встретить...

Он отрубил:

– Помолчи, Татьяна.

Валерий Петрович редко позволял себе говорить в таком тоне. Хотя иногда есть смысл и в грубости: тетка на предполетном контроле сразу взглянула на пассажира с уважением. Еле чиркнула по массивной фигуре сканером, проговорила:

– Проходите.

Он, прижимая телефон ухом, выловил из аппарата коробку с обувью. Начал, кряхтя, надевать туфли.

А Таня залепетала:

– К тому же здесь похороны, чужие люди, и не очень удобно...

Ходасевич наконец натянул ботинки. Доковылял до стойки регистрации. Протянул озабоченной девушке билет и паспорт.

– Регистрация закончена! – возмущенно пискнула та.

Валерий Петрович на нее даже не взглянул. Выдохнул в телефонную трубку:

– Таня. Тебе грозит опасность.

Самолетная дева с интересом взглянула на него. Поспешно схватила паспорт с билетом, защелкала клавишами компьютера. А Валерий Петрович заговорил тихо, но веско:

– Я тебя прошу! До моего приезда ни в коем случае не оставайся одна. И ни под каким видом не выходи из дома.

– Объясни, пожалуйста, что случилось? – твердо проговорила падчерица.

Приказам Татьяна не повиновалась даже в детстве. Всегда приходилось объяснять ей, чем полезны овсянка и какао и почему необходимо спать днем.

Полковник вздохнул и еще больше понизил голос:

– Я все объясню, когда приеду. А пока... будь особенно внимательна, когда общаешься с Матвеем Максимовичем Алтуховым. Или с кем-нибудь из его людей.

Регистраторша вскинула на Ходасевича глаза:

– К сожалению, самолет полный. Регистрация закончена, ваше место уже отдали, и поэтому...

– Меня это не интересует, – оборвал ее полковник и сунул под нос удостоверение.

Девушка затравленно взглянула на золоченый герб поверх красных корочек. Пролепетала:

– Я, конечно, могу вас посадить в бизнес-класс...

А Татьяна, кажется, даже обрадовалась возможному приключению. Возбужденно заговорила:

– Слу-ушай, Валерочка! Я ведь тоже насчет него подумала! А сегодня, знаешь, что подслушала? Он, оказывается, на землях Холмогоровой большое строительство затевает...

– Я знаю, – перебил полковник.

– У вас место один А, – вернула ему документы женщина-регистратор.

Даже не в бизнес – в первый класс посадила.

– Можете подождать приглашения на посадку в ВИП-зале, он находится...

– Я знаю, где, – перебил полковник.

Вряд ли в аэропорту что-то изменилось с тех пор, когда он постоянно летал по делам службы. Тогда ВИП-зал назывался «залом официальных делегаций», в просторечии «депутатским».

Ходасевич забрал документы и, торопливо шагая в сторону ВИП-зала, заговорил в трубку:

– Я прилетаю... надеюсь прилететь в Сочи через два часа. Ты можешь организовать, чтобы за мной выслали машину?

– Могу, наверное... – неуверенно пробормотала падчерица. – Только еще ведь внедорожник нужен, от Красной Долины...

– Значит, организуй и внедорожник, – отрубил полковник. – Рейс восемьсот сорок три. Я лечу первым классом, поэтому водитель может подъехать прямо к трапу на летное поле.

Полковника вдруг осенила еще одна идея: хорошо бы ему прочесть то, что Татьяна написала для покойной Холмогоровой. Цепочка роковых событий завязалась после того, как бизнесменша взялась за мемуары. Может, ее воспоминания стали детонатором?

Ходасевич метнул взгляд на часы: без двадцати десять, посадку, если рейс не задерживается, должны объявить минут через десять. Критически малое время – но оно есть. А технический прогресс в наше время широко шагнул. И наверняка достиг залов ожидания для пассажиров первого класса. Полковник не сомневался, что там имеются компьютеры, подключенные к Интернету. Да и принтер, возможно, тоже.

И он обратился к падчерице:

– Ты можешь... в течение ближайших пяти минут... выслать мне по электронной почте рукопись?

Надо отдать Тане должное: соображала она быстро. Поэтому лишних вопросов задавать не стала, лишь уточнила:

– О Марине Евгеньевне?

– Да!

– Вполне, – хладнокровно ответила девушка. – Его копия есть в хозяйском компьютере. Подождешь?

– Объявляется посадка на рейс 843 Москва – Сочи, – возвестил громкоговоритель.

– Таня, только быстро. Очень быстро! – попросил отчим.

– Жди на трубке, – велела она. – Айн момент!

Когда падчерице грозила опасность, у нее, отчим знал, второе дыхание открывается. Он не сомневался: девушка будет действовать быстро и точно.

Щелканье, металлический писк, Танино бормотанье: «Пароля тут, по-моему, нет... ага, открылось... щаз... тут под книгу отдельная директория...» И удивленный выклик:

– Валера, а тут ее нет! Пусто!

– Можешь быстро скопировать? Из своего лэп-топа? – спросил полковник.

– Конечно. Жди.

И полковник честно ждал. Громкоговоритель несколько раз сообщил, что посадка закончена, а потом обратился лично к нему:

– Пассажир Ходасевич. Вас просят срочно пройти на посадку!

А Таня все молчала, слышалось только ее учащенное дыхание.

К полковнику уже спешила очередная девушка в синей униформе:

– Это вы на рейс 843?

И тут падчерица наконец откликнулась:

– Валера! А его тоже нет!

– Кого?

– Моего ноутбука!

В ее голосе звучали панические нотки.

– Пожалуйста, пойдемте на посадку... – заискивающе обратилась к полковнику служительница – прикрикивать на пассажира первого класса не решалась.

И тогда Валерий Петрович произнес в трубку:

– Ладно, Таня. Бог с ней, с рукописью. Я вылетаю. Созвонимся через два часа. А пока будь крайне, чрезвычайно внимательна. И ни в коем случае не выходи из дома.

Таня

Таня покинула кабинет в большой растерянности. Валерочка вдруг с бухты-барахты посреди ночи вылетает к ней... И толком ничего не объяснил. Общие слова про опасность да что надо Алтухова остерегаться – не в счет. И ее лэп-топ вдруг исчез. И, главное, – текст воспоминаний!

Девушка задумчиво брела мимо гостиной. А вот, кстати, и Матвей Максимович, легок на помине. У окна, с сигарой. Рядом Антоша Шахов застыл в подобострастном изгибе. Таня остановилась, прислушалась: беседуют про какие-то технические обоснования. И на нее ноль внимания.

Мог ли Алтухов убить Холмогорову ради своего строительного проекта? В памяти всплыл разговор с Мариной Евгеньевной. Ох, кажется, она говорила, что на совести Алтухова уже душ двадцать, не меньше!

Тогда ей показалось, что Холмогорова своего приятеля оговаривает. Но сейчас, после ее смерти, все виделось в ином свете. Так что, наверное, отчим прав. Надо забиться в свою комнату и до его приезда сидеть тихо. Но прежде придется еще разик служебным положением злоупотребить.

Таня позвонила по внутреннему телефону в домик прислуги. Пригласила к аппарату водителя и безапелляционным тоном велела немедленно отправляться в аэропорт – встречать рейс 843. А потом вернулась в свою комнату. Тщательно заперла дверь. И завалилась на кровать.

Ночь, предчувствовала она, может оказаться нервной. Поэтому, пока отчим едет, нужно набраться сил. Подушку на ухо, привет Морфею, и пропадай все пропадом...

Но едва она успела вытянуться на кровати, как в дверь заскреблись. Неуверенно, осторожно. Только у Зухры такая манера.

Стучи кто иной, Таня послала бы, не отпирая. К тому же Валера велел быть осторожной... Но ей отчего-то было жаль горничную: совсем молодая, лет двадцать с небольшим, а в глазах тоска, будто ей все сорок.

Садовникова распахнула дверь, увидела именно Зухру и устало проговорила:

– Слушаю тебя.

– Татьяна Валерьевна, простите, что я надоедаю... – забормотала горничная, – ведь не слепая, вижу, как вы устали... но вам просили передать... – Она сунула ей в руку сложенный вдвое листок бумаги.

– Кто просил?

– Станислав Игоревич.

– Стасик, что ли?

– Ну да.

– А сам он прийти не мог? – буркнула Таня.

– Я не знаю... – опустила глаза горничная. – Он просто сказал, чтобы я вам записку передала.

– Когда это было? – Таня взглянула на часы.

Зухра виновато склонила голову:

– Ой, я совсем замоталась. С час назад, наверное... Я бы раньше передала, но не нашла вас. Пришла сюда – вас нету. А потом меня на кухню сразу позвали... Картошку чистить, а то не хватило...

– Да хватит уже оправдываться! – досадливо воскликнула Татьяна. Развернула листок.

Только две строчки. Почерк красивый. «Танюшка! Жду у главных ворот. Выходи, пожалуйста, сразу, как сможешь. У меня для тебя офигенный сюрприз. Стас».

– О боже! – простонала Татьяна.

Вполне в духе Холмогорова-младшего: сюрприз даже в день похорон матери. Какие-нибудь очередные бабочки. Или, по ночному времени, фейерверк. Но только как же ей не хочется сейчас никого видеть! Даже Стаса с его молящими убийственно-синими глазами.

– Зухра, послушай. Давай ты скажешь Стасу, что меня не нашла? – жалобно попросила Таня.

Горничная вскинула на нее жалобные глаза:

– Но я ведь ему обещала, что передам...

Значит, сто процентов, скажет Стасику правду. Ее можно понять: он ей – хозяин, а она, Таня, – никто.

Но что ему опять пришло в голову?

Садовникова взглянула на часы: двадцать два пятнадцать. За окном кромешная тьма. Из столовой уже доносится хоровое пение – поминки достигли своего апогея. Не самое лучшее время для сюрпризов... К тому же отчим ей строго велел: из дома ни ногой.

Таня еще раз перечитала записку. Внимательно взглянула на Зухру:

– Тебе ее точно Стас передал?

– Да.

– Лично? Из рук в руки? – допытывалась Садовникова.

Горничная вспыхнула:

– Я не обманываю! Честно! Сам зашел на кухню и сказал: передай, пожалуйста, Тане.

– Не обижайся, Зухра, – примирительно заговорила Татьяна. И объяснила: – Я просто не понимаю, почему записка? Отчего сам не мог прийти?

– А спешил он.

– С чего ты взяла?

Девушка смущенно опустила глаза:

– Я ему вслед выглянула и увидела... Его возле кухни какой-то мужик ждал. Напустился на него: чего, мол, копаешься...

– Какой еще мужик? – насторожилась Таня.

– Да я не разглядела, – вздохнула Зухра. – Какой-то барин. В смысле – гость.

– Алтухов? – небрежно поинтересовалась Таня.

– Нет, что вы! – воскликнула горничная. – Матвея Максимовича я бы узнала.

Странно... Может, все-таки не ходить? Но Стас наверняка жестоко обидится. Его и не видно весь вечер, скорее всего потому, что свой сюрприз готовит. Старается, наверное. Надеется. Ждет.

– Ладно, Зухра, спасибо, – кивнула Таня.

И, едва горничная вышла за дверь, кинулась к зеркалу. Краситься она, конечно, не будет, но немного блеска на губы и нежного, будто легкий загар, тональника никогда не помешают...

Вышла за ворота и в свете фонарей, освещавших въезд, увидела: прямо в траве яркими камнями необычного фиолетового цвета выложена стрелка. Она указывала направо. Рядом с ней (видимо, Стас невысоко оценивал ее умственные способности) лежал лист бумаги. На нем значилось: «ТУДА».

Таня против воли улыбнулась и послушно повернула направо. Обогнула двухсотметровый забор. Здесь уже еще темнее – только луна и тусклый фонарь на углу. Но еще одну стрелку, из тех же необычных фиолетовых камней, девушка увидела без труда. Теперь она показывала влево, в глубь леса. Таня поежилась. Сюрприз, конечно, сюрпризом, но страшновато. Половина одиннадцатого вечера, горы, да еще и отчим ее застращал...

– Стас! – вполголоса крикнула она. – Выходи! Я боюсь!

Тишина.

– Стас, ладно тебе! Пошли вместе! Сам свой сюрприз покажешь!

Снова ни звука в ответ, только сова где-то в лесу заухала.

«Чего бояться? Что я, как гимназистка...» – пробормотала себе под нос Татьяна. И решительно шагнула в темноту. Почти совсем не страшно. Горный лес не такой глухой, как в средней полосе, – деревья невысокие, и стоят реденько. К тому же поляна совсем рядом, метрах в ста, виднеется. Наверное, там ее и ждет сюрприз. И Таня против воли лукаво улыбнулась – может, на поляне произойдет и еще что-нибудь? Нет, ничего слишком вольного. Просто еще один поцелуй – раз уж тут, на юге, принято крутить любовь в байроническом антураже. А что, очень романтично: ночь, луна, отдаленный шум водопада...

Она ускорила шаг и буквально вихрем влетела на полянку. И в изумлении остановилась. Не снится ли ей?!

Поляна утопала в цветах. Настоящих, садовых. Самых разных: тюльпаны, розы, нарциссы, васильки, лилии, герберы... Причем цветы не навалены – они торчат из земли. В беспорядке, будто посаженные рукой неумелого, но щедрого садовника. Стоят, прекрасные в своем хаотичном великолепии.

– Ох, Стас... – растроганно пробормотала Таня.

Сколько же он старался, чтобы устроить в глухом лесу огромную, прекрасную клумбу!

Но где же он, юный, прекрасный принц?

И девушка выкрикнула:

– Стас, я тут! Выходи!

Опять тишина.

Тане стало зябко. Все-таки одна, в лесу, в кромешной тьме – только точечки звезд мерцают. Даже луны нет – за горой скрылась.

Цветы уже не радовали – глупость несусветная, высоко в горах высаживать розы с герберами. Нетрудно догадаться, в какую немалую копеечку влетела эта забава Стасу. Лучше бы материально помог, ей-богу. Или хотя бы от обязательств по договору освободил.

Поведение парня чем дальше, тем больше казалось неразумным. Зачем было вызывать ее запиской, а самому прятаться? Детский сад какой-то.

И Таня уже повернулась, чтобы уйти, когда вдруг краем глаза заметила – в кустах на обочине поляны что-то ворохнулось. Наверное, Стас. А что, вполне в его духе – наблюдать из засады за ее восторгами. Жаль только, что восторгов уже не осталось. Лишь досада и желание поскорее добраться до особняка да завалиться в постель.

Опять шорох, шевеление – теперь чуть левее. Нет, хозяева (а в том, что хозяин на этой полянке Стас, девушка не сомневалась) так себя не ведут. В кустах явно не он. Но кто? Волк? Рысь?

И она кинулась – но не в направлении кустов, как собиралась, а наоборот, через клумбу. Быстрее прочь отсюда! Бега не получалось – цветы мешали, по ногам больно хлестали своими колючками розы.

– Ч-черт! – простонала она.

Обернулась в сторону проклятых кустов и увидела – от них отделилась мужская фигура. Коренастая. Высокая. Незнакомая. Вся в черном. Ничего общего с субтильным, тонкокостным Стасом.

Бежать!

Но до забора метров сто. И потом еще вдоль него, до ворот, добрых триста...

А мужчина движется уверенно, быстро, и расстояние между ними сокращается с каждой секундой. Да еще проклятые цветы тормозят бег, обвивают ноги...

– Помогите! – в голос закричала Татьяна.

Может быть, охранник на воротах услышит?

Она вновь обернулась и увидела: человек в черном уже совсем рядом, и в его руках в тусклом свете звезд мерцает лезвие ножа... И он, этот мужчина, знаком ей, очень знаком... Он ускоряет бег, нож в его руках взмывает...

– Мама! – выдохнула Таня.

И в тот же момент споткнулась.

«Все, конец», – просвистело в голове.

Однако мужчина тоже не ожидал, что она упадет. Резко замедлил бег, потерял равновесие, острие ножа просвистело в паре сантиметров от Тани и воткнулось в землю.

Ура! Судьба дает новый шанс!

И Таня уже вскочила, чтобы бежать дальше, – но вдруг увидела, обо что споткнулась.

На земле среди тюльпанов и роз лежал Стас. Его грудь была залита кровью, глаза бездумно смотрели в небо. Мертв, сомнений не было.

– Боже! – простонала девушка.

На долю секунды она просто отключилась, забыла, что находится в чужом, враждебном лесу, что за ней погоня... Смотрела в эти навсегда застывшие, безупречно синие глаза и не могла наглядеться. И даже не думала о себе и об опасности, что ей угрожает.

Вдруг мужская рука схватила ее за плечо, грубо дернула, развернула...

Таня вскинула взгляд и ахнула.

Невозможно! Просто исключено!

Однако сомнений не было. Перед ней стоял Александр Пыльцов.

Известный киноактер и звезда Театра драмы. Его одежда и руки были в крови.

Глава 15

Таня

Поверить невозможно, но это именно он. Действительно он. Великолепный. Ироничный. С роскошными, бархатными, мудрыми глазами. Не столь красивыми, как у Стаса, – но разве можно их сравнивать? Холмогоров – всего лишь избалованный, смазливый мальчишка. А Пыльцов – настоящий характер. Герой. Таня сразу вспомнила, как в девятом классе была в него жестоко влюблена.

Но сейчас стальные пальцы героя впились ей в плечо, а бархат глаз был безжалостен, словно сукно на игорном столе. Человек с подобным взглядом может быть только убийцей. Да и на тело Стаса актер лишь мельком взглянул – без жалости и даже без интереса.

– Так это были вы? – прошептала Таня.

Горло перехватил спазм, по щеке, против воли, покатилась слеза. А Пыльцов неожиданно ухмыльнулся. Весело произнес:

– Пушкина играешь!

В первую секунду Таня не поняла, о чем речь. Только потом дошло: она нечаянно пушкинскую «Метель» процитировала. Но там, помнится, сия фраза произносилась в куда более приятных обстоятельствах.

«Что делать? – лихорадочно соображала Садовникова. – Вырываться – я с ним не справлюсь. Кричать – тоже бессмысленно. До охранника на воротах метров пятьсот, он сидит в своей будке и все равно не услышит... Единственный шанс: тянуть время. И дать Пыльцову возможность выступить. Он ведь – актер. Значит, никогда не упустит возможности поиграть, покрасоваться...»

И девушка восторженно, с придыханием, произнесла:

– Ох, я так рада, что могу с вами поговорить! Лично, лицом к лицу! Вы ведь такой замечательный человек, и актер великолепный, я все ваши фильмы смотрела! И почти все спектакли в Театре драмы! Вы в роли Гамлета – вообще что-то поразительное! А как Фигаро сыграли, я весь ваш финальный монолог проплакала...

Грубая лесть, она видела, сработала – лицо Пыльцова помягчело. И Таня продолжила давить:

– Вы ведь на самом деле добрый. Все знают, вы никогда не позволите себе обидеть женщину...

Но тут вышла промашка – черты актера исказила гримаса гнева. Он саркастически прошипел:

– О, да, не позволю. Я ведь рыцарь! Зато вы, бабы, такие твари...

Кажется, удается втянуть его в разговор. Уже хорошо. Пусть говорит, говорит...

И Таня вкрадчиво спросила:

– Холмогорова тоже тварью была, поэтому вы ее и убили? Верно?

Пыльцов лишь плечом мимолетно дернул – исповедоваться перед ней он явно не собирался. Но Садовникова не сдавалась. Горячо выкрикнула:

– Вы гений, просто гений! Как вы все продумали! Я ведь считала, что ее Алтухов убил. Или Антон Шахов. А на вас даже не думала!

Он все еще сжимает ее предплечье, сильные пальцы сквозь ткань кофточки впились в кожу. Он явно сильней, может уничтожить ее одним ударом. Однако нож пока лежит на земле, а главное, это Таня чувствовала безошибочно, актеру интересна тема. Интересен спектакль, который он же и срежиссировал. Пыльцову хочется поговорить о себе, похвастаться, в очередной раз блистательно выступить на подмостках. И плевать на то, что единственный зритель – она, Татьяна, – уже приговорен и никому не сможет рассказать об его триумфе.

Садовникова восхищенно продолжила:

– Но я не понимаю: как вам удалось? Холмогорова ведь всегда с охраной ходила! И ездила – только с шофером. И ее замы – всегда знали, где ее найти... А тут вдруг – одна, за рулем, отправилась неизвестно куда... Как вы ее уговорили?

И, видя, что актер колеблется, поднажала еще:

– Пожалуйста, Александр! Вы же сами понимаете: у меня никаких шансов. Я уже никому ничего не расскажу! Не смогу! Но мне самой надо понять... за что вы меня...

Голос вновь, против воли, дрогнул. Таня не стала сдерживать слезы и, всхлипывая, закончила:

– Вы – талант. Вы так все красиво сделали... Гениальный спектакль! Блестящая режиссура... Я хочу знать все... И, по-моему, имею право...

– Помолчи, а? – досадливо велел он.

И Татьяна послушно умолкла. Но медленным жестом, бережно взяла его руку, коснулась ее губами. Прошептала:

– Боже! До чего вы прекрасны!

И пробила все-таки стену. Актер, скривив рот, вымолвил:

– Да что тут прекрасного? Я просто устал, понимаешь? Десять лет... Десять дьявольских, долгих лет... Под дамокловым мечом. Да ты хоть представляешь, что это такое? Когда живешь и триста шестьдесят пять дней в году, каждый час, каждую секунду ждешь, что за тобой – придут? И понимаешь, что жизнь твоя, карьера, счастье – все в руках единственной бабы...

Его лицо болезненно исказилось, рука выпустила Танино плечо. Срываться? Бежать? Нет, бесполезно. Он только разозлится. Но, главное, удалось – пробила в нем брешь. Пыльцов уже не машина с окровавленным ножом в руках, а человек. А у любого человека, если он не профессиональный убийца, есть слабости.

Таня даже не шелохнулась – лишь продолжала преданно вглядываться в лицо актера. И прошептала:

– Расскажите! Пожалуйста!

На секунду задумалась, но все же прибавила:

– У вас такой замечательный голос... Его слушаешь, будто музыку.

Актер на ее комплимент не откликнулся, но Таня в тусклом свете звезд увидела – ему приятно. Эх, мужчины...

– Да о чем тут рассказывать! Наваждение, глупость, чушь! – раздраженно бросил Пыльцов. – Обычное дело: молодая, глупая девка, лето, закаты, море... Познакомились, погуляли, случилось... Ну и навоображала себе невесть чего. Хотя я сразу предупредил: я женат и разводиться не собираюсь. Говорил ей: делай аборт. Так нет же! Любовь у нее...

Его лицо исказила болезненная гримаса.

Таня тихо промолвила:

– А я ее понимаю... в вас действительно... сложно не влюбиться...

Артист вспыхнул:

– Ну и пусть бы любила, кто мешал? Но она, тварь, в Москву с моей помощью перебраться захотела. Чтоб я ее в свой театр взял. Домой мне стала звонить, угрожала, мол, жене все расскажет... Первая, блин, раскрасавица! Местечковая королева! Да в Москве таких звездочек – миллион!

Таня в недоумении глядела на Пыльцова. Она по-прежнему ничего не понимала, хотя догадка, очень смутная, в голове забрезжила... Актер же продолжал – страстно, яростно, будто освобождаясь от копившегося годами страха:

– Сучка она и есть сучка, и заслужила свою скотскую смерть. А в ее честь теперь улицы называют. Смех!

– Улицы? – пробормотала Таня. Кажется, она начала понимать.

– Ну да! Улица Шипилиной, тридцать три кособоких домишки. Достойное воплощение. Как раз для нее, провинциальной королевы.

О боже! Точно!

– Вы про ту фотомодель говорите? Про звезду, которая «мисс Сочи» была? Кажется, Юля... Так это вы ее?!

– О да! – расхохотался актер. – Юлька уж звезда из звезд! Сорок пять кило костей и ни единой извилины! Я ее до последнего пытался уговорить. Юлечка, мол, солнышко, тебе всего восемнадцать, надо о карьере думать, о муже хорошем... Какие могут быть дети, да еще вне брака? Но ведь уперлась, всем своим крохотным умишком уперлась! Заладила: ребенка от тебя убить не смогу, и точка. В конце в концов, я бы и согласился, пусть родила бы, помогал бы, как мог. Только наша звездочка еще и статуса захотела, печати в паспорте. Чтоб в одной семье «две зве-езды»... – передразнил Пыльцов, – как Кузьмин поет. А какая она, к дьяволу, звезда? Смазливая, но безмозглая курица. Ну и закатилась... Со звездочками, всякими малыми планетами такое бывает...

Артист хохотнул.

– Как все это было? – осторожно спросила Таня.

– Пригласил на пляж. Дикий, подальше от города, чтоб никакой цивилизации. Закатом солнца вроде как полюбоваться. Красиво получилось... Солнце, когда заходит, красное. Море – лазурное. Кровь – алая. Юлька должна быть довольна. Закончила свой земной путь эффектно, любой бы позавидовал. Молодая, прекрасная, у брега окияна, под шелест волн...

– А при чем здесь Марина Евгеньевна? – тихо вымолвила Татьяна.

– А Марине Евгеньевне вместе с сыночком ее, – Пыльцов равнодушно коснулся носком ботинка неподвижного тела Стаса, – в тот день приспичило в море на яхте выйти. И пришвартоваться как раз на том пляже, где мы с Юлькой только что чрезвычайно мило побеседовали...

– Боже мой! – воскликнула Таня.

– Судьба, да? – задумчиво произнес Пыльцов. – Дикий пляж. Ни души. До Сочи – шесть километров по берегу. А я умудряюсь встретить не просто человека – но знакомого человека! Причем когда от меня еще Юлькиной кровью пахнет... – Актер горько расхохотался.

– Холмогорова... она что, видела, как вы убивали?

– Не видела. Но от этого не легче. Потому что тело нашли быстро, и уже на следующий день все газеты криком кричали: маньяк на Зеленом мысе! Зверское убийство на пляже! Трагическая смерть юной фотомодели! Свобода, черт возьми, прессы: и место, и день, и время смерти выложили. Весь город гудел. Конечно, и до Холмогоровой дошло. А она, к сожалению, совсем не дура была.

– И что? – затаила дыхание Таня.

– Сама ко мне пришла. В театр. Специально, похоже, в Москву прилетела. Спокойная такая, никаких упреков, о муках совести ни слова. Улыбается. Вот и попал, говорит, ты, Сашенька, в мои нежные лапки. Но не волнуйся, ментам я тебя не сдам. Однако уж не обессудь, теперь за все отыграюсь. Как ты унизил меня, можно сказать, послал на три буквы, когда я с тобой поздороваться подошла... Я ей: чего ты хочешь? Денег? Секса? А она смеется: денег, слава богу, хватает, и оргазмы теперь не от секса, а от работы. Просто, сказала, приятно держать тебя, всего такого возвышенного, за яйца. Крепко-крепко держать. Ну и действительно: за все теперь отыгралась. – Пыльцов злобно ухмыльнулся. – На всех ее вечеринках, на всех корпоративах поганых – обязательно я, любые гастроли-отпуска, как хочешь, отменяй. На вручение премии лучшей бизнесвумен России сводить... Сопроводить верным поклонником на уик-энд в Париж... Десять лет тиранила. Восемьдесят семь тысяч шестьсот часов. Ты хоть представляешь, что это такое?!

– Я бы лучше во всем призналась... – вырвалось у Садовниковой.

Но Пыльцов ее даже не расслышал. Собственные переживания волновали его куда больше, чем реакция аудитории.

– Человек ко всему привыкает. Вот и я, в конце концов, привык... решил, что не сдаст она меня, ей это самой невыгодно. Но она вдруг про свою поганую книжку заговорила. Вкрадчиво так, между делом: я, мол, Саш, хочу автобиографию написать. Всю правду о себе. Вроде как исповедаться... Нет, типа, у нее больше сил носить все в себе. Слишком много на душе грехов. Устала от них. Надо выговориться. И что мне оставалось делать, после таких-то слов?!

Таня пробормотала:

– Мне она вас не выдала...

– Знаю, – досадливо произнес Пыльцов. – Опять судьба... Мы ведь с Игорьком, ну, Маринкиным мужем, с юности корефаны. И он мне всю вашу рукопись, главу за главой, пересылал. Адовы муки весь последний месяц! Включаешь компьютер, смотришь почту, открываешь главу – и душа обмирает. Что в ней? Пустая болтовня – или твой приговор? – Он потупился, пробормотал: – Ну и в какой-то момент я не выдержал. Прилетел в Сочи – инкогнито, из Жуковского, у меня приятель на военно-транспортном «Иле» первым пилотом. Снял апартаменты на Курортном бульваре – из тех, что по часам сдают: роскошь, зеркала, джакузи, а документов не спрашивают. И позвонил из уличного автомата Маринке по ее личному номеру. Напел: так, мол, и так, у меня для тебя сюрприз, очень личный, я тебе кое-что важное хочу сказать... Она, конечно, клюнула. – Он усмехнулся. – Железная не железная, а все бабы дуры. Как услышала про важные слова, да что я специально для нее из Шампани коллекционного вина привез, все сделала, как я просил: прихлебателей отпустила, сама за руль села. Явилась – глаза горят, сияет, будто девочка... Было у меня искушение прямо там, в квартире, шею ей свернуть, однако удержался, рисковать не стал. Решил: пусть судьба сама свой приговор выносит. Но дозу ей в вино налил лошадиную.

– Действительно: гениальный спектакль... – пробормотала Татьяна.

– О да! – вздохнул Пыльцов. – И финал достойный. Авария. Красивая, как в кино. Я соболезную, весь такой трагический... Только сегодня, после похорон, Игорек меня ошарашил: вы, оказывается, все еще ее биографию пишете... И две последние главы почитать дал. А там черным по белому и название пляжа, и даже дата... Что мне оставалось делать?

– Но ведь мы ничего не знали! Стасик даже не догадывался! – Таня взглянула на неподвижное тело и едва не расплакалась. – И я ничего не знала!

– А если бы догадались? – хмыкнул актер. – В любом случае только теперь я могу быть уверен, что все ниточки оборвутся.

Он вновь схватил ее за плечо – жестко, грубо. Удерживая одной рукой, склонился над травой. Нашарил нож. Таня при слабом свете звезд мельком увидела циферблат его часов – дорогого «Лонжина». Час ночи. Валерочка, если все нормально, только подъезжает к Красной Долине. Пока доберется сюда, в особняк... пока обнаружит, что ее нет... пока забьет тревогу... Да и откуда ему знать, где ее искать?

– Отвернись! – потребовал актер.

– Нет! – взмолилась Таня.

Попыталась перехватить его взгляд, вцепиться в руку... но он лишь холодно усмехнулся:

– Эй, милая! Сама говорила про эпилог... Он неизбежен.

Опять рисуется. Даже в такой момент.

– Нет, нет! – Таня лихорадочно соображала, как еще протянуть время. Хотя бы на минутку. Даже на полминутки... – Вы ведь еще не все рассказали! Как вы узнали про эту поляну? Как заманили сюда Стаса? И потом, его записка... Ее действительно Стас написал?

И снова удалось немного отсрочить гибель. То ли умоляющий тон помог, то ли Пыльцову просто нравилось – говорить, царить, повелевать.

– Ну со Стасом все элементарно, – улыбнулся актер. – Я ведь в их семье часто бывал. А он, как лет в тринадцать «Пиратов» посмотрел, так с тех пор был верным моим фанатом. Со мной по всем вопросам советовался. Как девчонок снимать, как им мозги пудрить – кто его научит, кроме меня? Не Игорек же, пентюх, и не Маринка – сумасшедшая клуша-мамаша... Так что за всю эту лажу с бабочками и за поляну цветочную ты меня благодари. И сегодня все как по заказу. Едва с похорон приехали, Стасик ко мне прилип: пойдем да пойдем, поляну покажу, как я сделал, понравится Танечке или нет... Я его, ясное дело, послал – не до его цветочков, когда похороны да поминки. Пошел к себе переодеваться, а тут меня верный Игорек в кабинет зовет. Успел слегка протрезветь, перед тем как опять напиться. Говорит, у рукописи еще две главы появились. Сам он их не читал, не до того было, а мне предложил: посмотри, мол, потом расскажешь... Ладно, сказал я, спасибо, почитаю. И как открыл – сразу обмер. Стасик-то меня, оказывается, со всеми потрохами сдал, сам того не желая! Скажешь, не судьба?

Пыльцов слегка ослабил хватку. Задумчиво отер нож о листву затесавшегося на поляну куста.

Таня вновь увидела циферблат его часов: час десять. Никаких шансов. Попробовать выбить нож? Ударить под колено? Побежать? Но перед глазами вдруг всплыли кадры из фильма, из любимой в детстве и ранней юности «Последней любви пирата». Возлюбленная Пыльцова, отважного капитана, похищена... абориген на своем плече волочет ее в свое логово... и тут артист достает кортик, элегантно взмахивает им – и похититель падает замертво, из его спины хлещет кровь, а прекрасная дама, разумеется, жива и невредима. Понятно, конечно, что комбинированные съемки, но, вспомнила Таня, вскидывал нож артист Пыльцов вполне уверенно. Твердой рукой. Сразу верится: с холодным оружием он управляться умеет. Или то была магия кино? В любом случае – на своей шкуре лучше не проверять.

И Таня, уже за последнюю соломинку цепляясь, пробормотала:

– Значит, вы сказали Стасу, что хотите посмотреть его цветочную поляну...

– Именно! – ухмыльнулся артист.

Он ее уже не держал. Но стоял меньше чем в метре и очень красноречиво вертел нож. Похоже, определял для себя, в какое место ее ударить. В сердце? Или, может быть, будет кинематографичнее, если в живот?

– Но тогда получается, из дома вы выходили вместе... – вырвалось у Садовниковой.

Значит, их могли видеть гости. Могли – слуги. А уж охранник на воротах – тот наверняка. И скажут Валерочке...

Однако лицо артиста расплылось в неприятной улыбке:

– Вынужден вас разочаровать, мадемуазель. Мы со Стасом договорились: он пойдет один, первый. А за ним я, минут через десять.

– И он согласился?

– А чего бы ему не согласиться? Все просчитано. Стрелки из камней, которые на поляну указывают, это ведь, – снова улыбка-гримаса, почти звериный оскал, – тоже моя идея была. Наплел ему: романтично, загадочно, девчонки такое любят... Мальчишка, ясное дело, повелся. Вот и договорились с ним, что он их на мне как бы опробует. Если я по ним на поляну выйду – значит, и Танечка найдет. Только я, конечно, через ворота не пошел, а забор здесь для меня несерьезный. Все? Больше вопросов нет? – Он описал ножом красивую траекторию в ночном воздухе.

– А... а записка? – выкрикнула Таня.

– Да тоже элементарно, – хмыкнул артист. – Его это записка. Он сам, дурачок, ее написал и сам же через горничную для тебя передал... Тут, правда, поуговаривать его пришлось, Стасик-то, рыцарь наш доморощенный, пытался возражать. Говорил, что так невежливо, что джентльмен должен просто взять прекрасную даму за руку и привести на эту дурацкую поляну... Но он же слабак был, наш болезный, далекий от жизни Стасик. Так что я его и тут переубедил. Сказал, что истинные романтичные красавицы... такие, как вы, мадемуазель... – Пыльцов отвесил в ее сторону шутовской поклон, – до сих пор эпистолярный жанр предпочитают. И ведь прав оказался. Ты купилась. Пришла. Только получилось не к нему – ко мне.

Он сделал резкий, уверенный выпад. Лезвие ножа просвистело в сантиметре от Таниного лица. Девушка отпрянула, завизжала. Но то, оказалось, была лишь тренировка. Пыльцов сжал ее в объятиях... Нежно, будто играя, провел кончиком ножа по шее, коснулся ключиц. Задумчиво пробормотал:

– А ты красивая...

Таня мельком взглянула в его глаза. Абсолютно пустые, темные, страшные – будто ночь в горах. В голове мелькнуло: «Да он просто безумен! Он не выдержал этих десяти лет под постоянной угрозой разоблачения. Он сошел с ума!»

А стрелки часов застыли на половине второго. И ни звука в лесу, полная тишина. Ни единая душа не спешит ей на помощь. Что еще, ну что же еще можно придумать?!

И тогда Таня истерически закричала:

– Безмозглый козел! Ты ведь все равно проиграл! Тебе бессмысленно меня убивать!

Получилось громко, да еще и эхо в горах мощнейшее... Актер поморщился. Но нож свой придержал.

И Таня закричала еще громче:

– Понимаешь: бесполезно! Я тебя обманула! Я все знаю! Холмогорова на самом деле мне все рассказала! Давно, сразу, как я приехала! И я меры предосторожности приняла! Так что ты все равно покойник, понял?!

– Ты врешь, – пробормотал актер.

Однако уверенности в его голосе не было.

И Таня в том же духе продолжила:

– Холмогорова всегда тебя переигрывала и тут переиграла! Ты просто дурак! Она заранее подстраховалась! И я тебя уже сдала!

Она сделала паузу.

– Дальше... – металлическим голосом потребовал актер.

– А что дальше? – хмыкнула Татьяна. – Я все сразу же своему отчиму рассказала – кто убил фотомодель и почему. А он у меня полковник ФСБ. Так что можешь, конечно, меня убить, но отчим легко поймет, что к чему. И тебя самого по стенке размажут. Понял, говнюк?

Он внимательно смотрел на нее. Из-за горы осторожно выглянула луна.

«Купится? Не купится?» – вертелось у Татьяны.

А Пыльцов еще пару секунд побуравил ее своими прекрасными, глубокими глазами и насмешливо произнес:

– Не умеешь, лапонька, врать...

Таня снова увидела циферблат его часов: час тридцать восемь.

А Пыльцов добил:

– И играешь хреново. Во ВГИКе бы на первом туре срезали.

Ночь. Лес. Абсолютная тишина. Все бессмысленно – помощь уже не придет. И когда нож красивым, быстрым движением взмыл в черное небо, ей вдруг стало все равно. А острая боль в груди, собственный отчаянный крик и наступившее за ним забытье оказались не страшны – спасительны...

Валерий Петрович

Лайнер коснулся земли ровно в полночь. Еще долго рулил по ночному аэропорту, ревел мотором, а Ходасевич в нетерпении переминался у задраенной наглухо двери. Стюардесса поглядывала с неодобрением, но воспитывать единственного пассажира, путешествующего первым классом, не решалась.

Полковник всегда сам про себя осуждал самолетных торопыг – несолидно, а главное, бессмысленно. Но сегодня ничего не мог с собой поделать. Вроде ничего страшного не происходит, и Татьяна клялась, что из своей комнаты ни ногой, а сердце все равно саднит, душу переполняет тревога. Чутье? Или он просто стар уже стал? Не зря Танюшка в шутку дедулей его стала называть...

Наконец ненавистная дверь отъехала в сторону.

– За вами персональный микроавтобус... – неулыбчиво сообщила полковнику стюардесса.

– Спасибо, – кивнул Валерий Петрович и тяжело зашагал по трапу.

На аэропортовский мини-вэн он даже не взглянул – потому что по соседству с убогим пикапчиком интеллигентно фырчал мотором черный лаковый «мерс». Перед ним – машина сопровождения с логотипом аэропорта. Едва завидев полковника – тот выходил первым из пассажиров, – водитель выпрыгнул из «Мерседеса». Кинулся, подхватил под локоток, помог сойти на землю, проворковал на ухо:

– Это вы – к Татьяне Валерьевне?

«Умеет Танюшка устраиваться. И своих близких устраивать!» – мелькнуло у Ходасевича.

– Да.

– Тогда прошу! – рассыпался шофер, распахивая дверцу. – Пожалуйста, располагайтесь, слева от вас бар, в нем любые напитки, и кофейку могу организовать...

– Спасибо, – покачал головой Ходасевич, – давайте лучше поедем. Я очень спешу.

Водитель ухмыльнулся:

– В таком случае, ваши желания абсолютно совпадают с моими.

Не удержался от зевка и виновато пробормотал:

– Извините, совсем задолбался с этими похоронами.

Посигналил аэропортовской машине сопровождения и вслед за ней плавно тронулся с места.

– Сколько займет дорога? – поинтересовался полковник.

– Как до Москвы, – вновь расплылся в улыбке шофер.

– В смысле?

– Те же два часа. Минут за пятьдесят до Красной Долины должны домчать, и там еще в горы на внедорожнике...

Нет, столько в неизвестности он не выдержит. К тому же сердце по-прежнему не на месте, колотится, отдает болью в предплечье. Предостерегает, вещун? Или это последствия не самых полезных в его возрасте взлета-посадки?

Нужно просто услышать ее голос и успокоиться...

Ходасевич вытащил из кармана мобильник. Набрал номер особняка. До чего же неудобно, что невозможно просто позвонить падчерице на мобильник!

– Здравствуйте, вы позвонили в резиденцию Холмогоровых. В настоящий момент никто не может вам ответить... – услышал он в трубке сообщение автоответчика, ставшее уже ненавистным.

– Ч-черт... – выругался полковник, раздосадованно вдавливая кнопку отбоя.

– Какие-то проблемы? – немедленно вскинулся водитель.

– Мне нужно срочно связаться с Татьяной Садовниковой, – проворчал Ходасевич, – а телефон в особняке не отвечает.

В ноль пятнадцать «Мерседес» выехал с территории аэропорта и теперь по темным улочкам пробирался к трассе.

– Да, со связью у нас хренотень, – вздохнул шофер. – Аппарат один, в кабинете, а сейчас кому там сидеть? Все на поминках... Но вы не волнуйтесь. Таня, наверное, отдыхает. Она, когда вас встречать отправляла, сама мне сказала: сейчас, мол, спать пойду.

От сердца немного отлегло. Действительно: чего он так разволновался? Водитель прав: наверняка Танечка устала и спит.

Но Ходасевич все же, сам понимая бессмысленность своих действий, нажал кнопку повторного набора. И вдруг услышал в трубке деловитый мужской голос:

– Слушаю вас.

По уверенному тону чувствовалось – не прислуга, кто-то из хозяев.

– Добрый вечер, извините за поздний звонок, – пробормотал полковник. – Но мне нужно срочно поговорить с Татьяной Садовниковой. Вы не могли бы ее позвать?

– Танюшку? – Голос невидимого собеседника потеплел: – Рад бы. Только ее дома нет.

– То есть как нет? – выдохнул Ходасевич.

– Гуляет где-то.

– Где?!

– Послушайте... – Мужчина начал раздражаться. – А кто вы, собственно, такой?

– Я ее отчим. Скажите, куда она пошла?

– А-а, тот самый полковник ФСБ! – хмыкнул абонент. – Премного наслышан о ваших возможностях, Таня рассказывала... Ну как: удалось навести обо мне справки?

– Вы не представились.

– А вы еще не догадались? Матвей Максимович Алтухов, – беззаботно откликнулся собеседник.

– Матвей Максимович, – тихо, но четко, чуть не по слогам произнес Ходасевич. – Ответьте, пожалуйста, на мой вопрос: куда... ушла... Татьяна.

– Да говорю же вам: понятия не имею! – раздалось в трубке. – Я просто случайно в окно увидел, как она выходила из дома. Это было с час тому назад.

Абсолютно спокойный, беспечный голос. Или он, Ходасевич, совсем никчемен и стар – или этот человек к беде, приключившейся с Таней, скорее всего, непричастен. Однако сердце уже не подсказывает – болит, криком кричит, что любимой падчерице плохо, она в опасности...

– А вы не могли бы ее поискать? Вдруг она уже вернулась? – с надеждой спросил полковник.

– Точно знаю, что не вернулась, – возразил Алтухов. – Ее пять минут назад искали, хотели за нее выпить, поблагодарить за великолепную организацию похорон. И не нашли. Но вы не волнуйтесь. Таня, наверное, где-нибудь в саду. Вечер чудесный, тут безопасно...

Нужно бить во все колокола. Поднимать тревогу. Но просить об этом его, человека, которого он подозревает в убийстве...

– Хорошо, – произнес полковник. – Спасибо.

Алтухов же любезно предложил:

– Ну, если она вам так срочно нужна, я могу своих охранников в сад послать. Там у Танечки вашей любимое место есть. Найдут.

Право, странное рвение...

– Благодарю вас, не нужно, – отказался Валерий Петрович.

– Дело ваше, – не стал настаивать Алтухов. – Значит, если встречу ее, сказать, чтоб позвонила вам, да?

– Да.

Полковник выключил телефон и в изнеможении откинулся на спинку мягкого, кожаного сиденья. Мысли лихорадочно мчались, сердце больно колотилось о ребра, стрелки верного хромированного «Полета» уверенно стремились к часу ночи.

Водитель гнал свой «Мерседес» под сто сорок. Перехватил в зеркале заднего вида взгляд полковника, фамильярно поинтересовался:

– Чего? Дочку свою потеряли? – И пошутил: – А что? Она у вас красотка. Вполне могли джигиты в горы умыкнуть.

– Молодой человек, – поморщился полковник, – давайте помолчим.

Посидеть бы в полной тишине, подумать...

Но водитель не отставал:

– Да не волнуйтесь вы! Ей, наверное, Стасик сонеты читает. Под луной.

– Стасик?

– Ну, хозяйский сын. У него та-акая любовь! Мы над ним все угораем. Бабочек целую тыщу накупил, а уж эта полянка – вообще умереть.

Полковник тоже, когда разговаривал с Таней, по голосу чувствовал: пресловутым Стасиком падчерица увлеклась. Не то чтобы там любовь, конечно, но юноша ей явно нравился. И полковник, уже спокойнее, поинтересовался:

– А что за полянка?

– Ой, да наш барчук совсем осатанел, – хмыкнул шофер. И неодобрительно прибавил: – У него мать умерла, а он дурью мается. Короче. Три дня назад требует внедорожник и привозит пятерых каких-то бугаев. Типа, садовники они. И еще коробок немерено. Морда важная, чего задумал, не признается. Но Фаина, экономка наша, его расколола: альтернативный он, понимаешь ли, сад собрался сажать. На поляне. За территорией. Чтоб поразить, так и сказал, прекрасную Татьяну в самое сердце. Ну, не дурак, а?

Красиво, конечно. И эффектно. Падчерица, полковник знал, подобные поступки жалует. Может, действительно она там, с ним? Луна... Сонеты... Полянка, усыпанная цветами... Но отчего же тогда боль в сердце так и не проходит?

«Мерседес» тем временем ворвался в Красную Долину, лихо, на полной скорости, просвистел по сонному поселку, эффектно затормозил подле какого-то ангара.

– Пересаживаемся! – весело велел водитель. – Теперь на внедорожнике поедем. За полчаса долетим с ветерком!

Выгнал из ангара мощную машину, на его место поставил «мерс». Ходасевич уселся, тронулись.

– А где находится полянка? – между делом поинтересовался полковник.

– Ну, вообще-то это страшный секрет, только все его, конечно, знают. Рядом она, от ворот метров пятьсот. Мы все уже на нее посмотрели, – откликнулся водитель. И понимающе улыбнулся: – Что, хотите накрыть голубков?

От его фамильярного тона полковника передернуло. Но водителя уже было не остановить:

– А чего, не вопрос! Давайте, прямо туда и доставлю, вместе за молодых порадуемся!

Он, кажется, предвкушал семейный скандал, но Ходасевичу какое-то шестое чувство подсказывало: открываться не нужно.

Шофер выхватил из кармана куртки рацию, забормотал:

– Только уточнить надо, а то чего зря переться... уже должно ловить, я охранника на воротах дерну... – Потыкал в кнопки и выкрикнул: – Степан!

Рация хрипела, визжала... наконец через помехи пробился голос:

– На связи!

– Это Леха. Скажи, барчук с Татьяной, часом, не на полянке?

– Там, там! – донеслось сквозь хрипы и свист. – Сначала он вышел, потом она. Часа два прошло. Небось заигрались уже, по второму разу пялятся! А че тебе до них?

– Да так! Сеньк ю вэри мач! – хохотнул водитель.

Выключил рацию и интимно обратился к своему пассажиру:

– С вас бутылка. Я был прав: развлекается ваша Таня. Ну, чего? Точно решили спугнуть? Или пусть себе балуются? А то Стасик у нас парень нервный. Да и совершеннолетние ведь ребятки, имеют право...

Ходасевич прежде никогда не вмешивался в личную жизнь падчерицы, даже когда та училась еще в старших классах школы. Но сегодня уверенно сказал:

– Да. Едем прямо туда.

И еще в километре от поляны расслышал отчаянный Танин крик.

Рай был таким ярким. Беспечным, солнечным, жизнеутверждающим...

Только выглядит здесь все по-старинному, как давно, лет десять назад, выглядело: машины угловатые, и обувку носят с тупыми носами, и шорты в страшную обтяжку. Тоже, как сейчас, лето – буйствует зелень, ласково шуршит волнами море. И люди знакомые.

Вот Марина Евгеньевна Холмогорова – только совсем не такая, какой Таня ее знала. Никаких массивных серег вкупе со строгими деловыми костюмами, и взгляд куда мягче, и властная морщинка вокруг рта еще не проявилась. Совсем молодая, беспечная. А рядом ней Стас – еще ребенок. Они дружно, рука об руку, идут по набережной, и сын что-то горячо рассказывает, а мама внимательно слушает и нежно, как только матери могут, поглаживает его по руке...

И Таня понимает: на то он и рай – чтобы показать, как могла бы пойти их жизнь, когда б они любили друг друга, жалели, понимали... Оба умные, оба одинокие. Могли бы один для другого светом в окошке быть, единственной отдушиной. А стали – почти врагами.

...А подле них, на той же райски чистой набережной – еще одно молодое лицо. Юля Шипилина, фотомодель и победительница конкурсов красоты. Роскошные волосы, безупречная фигура, свита поклонников в отдалении, безнадежные выкрики оттертых охранниками журналистов... Могла бы весь мир покорить. Обложки, съемки, миллионы, замуж за графа, гольф с особами королевской крови, скачки в Аскоте, личная яхта и, если охрана позволит, самой за руль «Майбаха»...

А тоже оказалась в небытии. В раю. Совсем молодой.

Но, может быть, здесь совсем не плохо? Солнце теплое, но не жарит, море прохладное, но не мерзнешь, и даже противные уличные звуки доносятся приглушенно, словно через фильтр.

Войти сюда и остаться. Однако у Тани никак не получалось. Обитатели рая шли прямо на нее, и она обращалась к ним, пыталась заговорить, однако они ее не замечали.

– Стас! – тщетно звала она. – Юля!..

Но те не откликались. Да и надо ли их тревожить? Ведь они заняты. Стас – смотрит на свою маму такими счастливыми, преданными глазами, а Юлечка – манерно отвечает пробившемуся сквозь кордон охранников журналисту:

– Я не спорю: известность, конечно, штука чрезвычайно утомительная... – Вскидывает на него взгляд задорных, искрящихся глаз и весело добавляет: – Но мне она так нравится!

А Тане тоже: и весело, и немного смешно. И так хочется оказаться среди них – навсегда оставшихся в беспечности и в жарком лете...

– Таня! Таня! Танечка! – в который раз нашептывал Валерий Петрович.

И в который же раз ответом ему была тишина.

Падчерица лежала в постели – бледная, под стать роскошным, белого шелка, простыням, в светлых волосах играет солнце, губы сдвинуты в горестную полоску, руки бессильно разбросаны.

– Мы сделали все, что могли, – разводили руками врачи. – Но слишком серьезная травма... большая кровопотеря... плюс шок...

Валерий Петрович не успел совсем чуть-чуть. Даже смог в свете взошедшей луны увидеть взмах ножа и как сталь вонзается в беззащитное тело. И, в бессилии, закричать. И увидеть, как в черную ночь бросается незнакомая мужская фигура...

Таня осела на траву, кровь заливала ее грудь, пальцы падчерицы судорожно вцепились в стебли тюльпанов.

«Все...» – мелькнуло у полковника, и сердце пронзила боль. Невыносимая. Раздирающая.

Ему больше незачем жить. Он тоже должен умереть. Его сердце уже останавливается. Прямо сейчас...

Но мозг – мозг разведчика – так легко не сдавался. И Ходасевич выкрикнул застывшему за его спиной водителю Лехе:

– За ним!

И сам первым бросился вслед убегающему мужчине.

Они настигли его на краю поляны, и Леха еле смог оттащить грузного пожилого полковника, насмерть вцепившегося в горло убийцы.

Сейчас все это было позади. Забыты и первый шок, и аханье журналистов по всем каналам, и громкие заголовки в газетах: «Известный актер оказался убийцей!», «Трагическая гибель наследника миллионной империи!»...

Главным оставалось здоровье Тани. Ее прооперировали. И даже, сказали, успешно. Однако она – уже на протяжении пяти дней! – никак не приходила в себя...

– Знаешь, мама, – расслышала Татьяна ломкий юношеский голос, – мне кажется, я никогда не влюблюсь. Девчонки... они... постоянно хихикают, говорят про тряпки. И вообще дуры.

– Ох, Стас, не говори ерунды! – донесся в ответ такой знакомый голос Холмогоровой. – Влюбишься, еще как! И приведешь ко мне в дом какую-нибудь... блондинку. Просто время твое пока не пришло. Потерпи.

«Вот он и влюбился, – мелькает у Тани. – А я его убила...»

Ведь Стас – он вообще ни при чем, он в этом раю из-за нее.

Татьяна бессильно, жалобно стонет. Открывает глаза.

И слышит такой знакомый Валерочкин голос:

– Ох, Танюшка! Ну, наконец-то!

Актер Александр Пыльцов потребовал суда присяжных. Его адвокатам платили многотысячные гонорары, журналистам, освещавшим процесс, за лояльность подбрасывали деньжат. Однако суд все-таки признал его виновным в убийстве троих человек – Юлии Шипилиной, а также Марины Евгеньевны и Станислава Холмогоровых.

Татьяна Садовникова выдвигать обвинений против актера не стала. Ее показания по делу, спасибо отчиму и его связям, согласились просто зачитать. Она была готова на что угодно – лишь бы не присутствовать на процессе и никогда больше не видеть актера. Да и про Холмогоровых, особенно про Стаса, слушать ей было бы горько – особенно в зале суда.

К черту не сбывшуюся литературную карьеру! Надо вновь окунуться в такую привычную рекламную работу и поскорее все забыть.

Продолжения книги про Холмогорову от Татьяны, к счастью, не требовали. И аванс вернуть не просили. Она вообще не общалась больше ни с кем из злосчастного особняка. Только с Фаиной однажды по телефону поговорила.

Домоправительца позвонила ей сама. Сообщила, что ее только что освободили. Сдержанно посетовала, что в заключении ей пришлось провести почти месяц, и условия там были ужасные. Но в конце концов милиционеры разобрались, что к убийству Инессы она не имеет ровно никакого отношения.

– Это Аркадий Васильевич всех убедить пытался, будто действовал по моему приказу, а сам лишь исполнитель, – вздохнула Фаина. – Но только его обвинения белыми нитками шиты, так что придется ему одному за убийство Инессы отвечать. Надо же, каким глупым и жестоким оказался... А толстушку-то кастеляншу до чего жаль – вообще ни за что погибла. – И Фаина неожиданно добавила: – Не зря ты, Танюша, Аркадия Васильевича слизняком считала...

Таня точно помнила, что слово «слизняк» действительно мелькнуло у нее в голове. Но вслух, тем более при Фаине, она его не произнесла ни разу. Что ж, экономка в своем репертуаре: продолжает читать мысли.

Под конец разговора Фаина поблагодарила Таню «за все хорошее, что сделала для Мариночки». И пригласила приезжать в особняк в любое время, подчеркнув: «Когда бы ни приехала, твоя комната всегда будет свободна».

Садовникова, конечно, обещала, хотя не сомневалась: больше в Красную Долину и вообще на российский юг она ни ногой. Никогда в жизни.

А в день, когда Пыльцову вынесли приговор (ему дали двадцать лет в колонии особого режима), ей позвонил мужчина. Голос был смутно знакомым:

– Добрый день, Татьяна Валерьевна! Это Михаил Беркут.

– Кто?

И вдруг Таня вспомнила: похороны Холмогоровой; равнодушная толпа провожающих... и единственный среди них человек с грустными глазами. Глава охранного холдинга.

– Слушаю вас, – пробормотала девушка.

– Я хотел бы с вами встретиться, – серьезно произнес Беркут.

Ох, нет... Ей, конечно, понравился молодой и красивый мужчина, но знакомства, завязанные на похоронах, не к добру. Вычеркнуть и забыть!

И Таня твердо ответила:

– Извините, Михаил, я очень занята.

– Жаль, – явно огорчился собеседник. – Ну, тогда... Будьте добры, сообщите мне ваши банковские реквизиты.

– Зачем? – опешила Садовникова.

– Я решил, что премию заслужили именно вы.

– Какую премию? – еще больше растерялась Татьяна.

– Вы разве не знаете? Я еще пять лет назад объявил, что выплачу тому, кто установит убийцу Юлии, гонорар в сто тысяч долларов.

– Что-о?

– Жаль, что вы заняты. Я очень бы хотел вручить чек вам лично, – вздохнул мужчина. – И заодно угостить вас обедом.

Перед ее глазами вновь всплыла его стройная фигура... безупречное в своей строгой красоте лицо... Да если еще и сто тысяч! Не взятка, не подарок – а действительно за дело!

И Таня пробормотала:

– Ну, что ж... Тогда отказываться от обеда будет совсем невежливо, правда? Давайте договариваться.

– Отлично! – Мужчина явно обрадовался.

А Таня вновь вспомнила его грустные глаза, сильные руки и подумала: «Ну, и подумаешь, что на похоронах познакомились. Чем черт не шутит?»

Примечания

1

Подробнее об этих приключениях Тани Садовниковой читайте в романах Анны и Сергея Литвиновых «Вояж с морским дьяволом» и «Все девушки любят бриллианты», издательство «Эксмо».

3

Ветер перемен (англ.).

Content

Анна и Сергей Литвиновы
БИОГРАФИЯ SMERTI

Глава 1

Нелли

Игорь

Беркут

Таня Садовникова

Холмогоровы

Таня

Фаина

Глава 2

Таня

Беркут

Таня

Беркут

Глава 3

Валерий Петрович

Таня

Убийца

Таня

Глава 4

Таня

Беркут

Таня

Глава 5

Таня

Таня

Глава 6

Таня

Глава 7

Таня

Таня

Глава 8

Таня

Таня

Глава 9

Таня

Стас

Таня

Глава 10

Таня

Игорь

Глава 11

Таня

Стас

Глава 12

Таня

Убийца

Таня

Глава 13

Таня

Валерий Петрович

Глава 14

Таня

Валерий Петрович

Таня

Валерий Петрович

Таня

Глава 15

Таня

Валерий Петрович

Примечания