Татьяна Степанова

ДРАКОНЫ НОЧИ

В мире полно людей, «неспособных на что-то хорошее». Я лично с такими сталкивался, можете мне поверить.

Стивен Кинг

Глава 1

ДРАКОНЫ НОЧИ

1 мая 1948 года

Время лечит все, но только не страх. Возраст ничего не меняет. Мы становимся старше, но прожитые годы лишь отдаляют нас от начала начал, не стирая из памяти того, что однажды испугало в детстве – ночью, при свете луны. От чего днем по прошествии лет вроде бы не осталось и следа. Только бурое пятно на выцветших пожелтевших обоях.

Обои в комнате действительно были пожелтевшие и все в пятнах. Там, где стоял письменный стол отца, это были брызги чернил. Отец погиб на фронте. Маруся Карасева помнила его смутно. В том месте, где стояла кровать матери, обои пестрели жирными засалинами – от пропотевших подушек. Круглое пятно в центре стены было следом брюнетистой головы Кагулова. Когда он приходил к матери и оставался ночевать, то снимал портупею с кобурой и начищенные до блеска сапоги, снимал офицерский китель с новенькими майорскими погонами и, оставшись в одних галифе, садился на кровать, откидывался к стене, брал отцовскую гитару и…

«Ямщик, не гони лошадей, мне некуда больше спешить…»

Голос у Кагулова был приятный, с хрипотцой. И сам он был вальяжный, неспешный. В городе Двуреченске, где жила Маруся с матерью, он был заметной фигурой. Его боялись, как и всех тех, кто был «из органов». А их в Двуреченске было немало, благо весной и летом на берегу реки развертывались летние учебные лагеря МГБ для офицерского состава. Марусе Карасевой исполнилось восемь лет. Она многого еще не понимала в этой сложной штуке под названием «жизнь взрослых», но кое-что уже секла. Например, то, как меняется голос матери, когда у них гостит Кагулов. Если он оставался на ночь, то мускулистым плечом играючи выдвигал старый шифоньер, ставя его поперек комнаты и отгораживая закуток у окна, где был старый бабушкин сундук, на который клали матрас и стелили постель для Маруси. Шифоньер играл роль ширмы, заслонявшей кровать, потому что комната была только одна. До войны при отце их было две – светлые просторные комнаты на первом этаже бывшего купеческого дома на улице Ворошилова. Но сейчас за стеной в соседней комнате жила сестра матери с детьми и мужем, пришедшим с войны без ноги. Они, как и Маруся с матерью, вернулись в Двуреченск из эвакуации, а дом их сгорел при немцах, когда те еще были в городе. А на втором этаже жили Строгачевы и Маслаченки – горластый, многодетный семейный табор.

Там, наверху, у них пел патефон. Там отмечали 1 Мая – шумно, весело, с танцами.

«На столе бутылки, рюмочки, эй, хозяюшка, вина налей»

– голос Петра Лещенко с трофейной пластинки.

Маруся Карасева сидела на сундуке в своем закутке у окна. Шифоньер перегораживал комнату. Мать ушла праздновать вместе с Кагуловым к каким-то его знакомым офицерам, снимавшим квартиру на площади у горсовета. Мать была очень нарядной, долго вертелась перед зеркалом. Надела зеленое со вставкой «американское» платье, полученное по ордеру. Она работала начальником секретариата суда и порой получала по ордеру что-то из носильных вещей, присланных по ленд-лизу. А ярко-красную губную помаду, как и чулки, подарил ей майор Кагулов.

«В парке Чаир распускаются розы…»

От сладкого тенорка, распевавшего про какой-то неведомый «парк Чаир», у Маруси защипало в носу. День 1 Мая, который она ждала с жаром и нетерпением, начался неплохо. Рано утром всех собрали в школе. За неделю до праздника по школе гуляли слухи, что на городскую демонстрацию к горсовету пойдут только старшеклассники. Но потом оказалось, что третий, четвертый и пятый классы тоже идут. Во дворе школы появился огромный портрет Сталина, который должны были торжественно нести учителя во главе с завучем. Тут же разворачивали красные транспаранты, суетились пионервожатые. Марусе из всего этого первомайского великолепия досталась гвоздика из мятой крашеной бумаги. Зато в школьной колонне она вместе с классом оказалась как раз под портретом вождя. Сталин плыл над Марусей, и она то и дело задирала голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Совсем, совсем не смотрела под ноги. Городской оркестр играл марши, и это были марши Первомая и Победы. Площадь Двуреченска была запружена народом. В толпе мелькало много офицеров в новенькой щегольской форме.

«Гражданочка, а давайте рискнем, затеряемся в толпе» – это вкрадчиво шепнул широкоплечий бритый капитан блондинке с шестимесячной завивкой. Тихонько шепнул, но чуткая Маруся Карасева услышала. Блондинка отшатнулась от капитана, как от зачумленного. Звали блондинку Ася Мордашова. В Двуреченск она приехала вместе с цирком. Маруся уже дважды успела побывать в цирке – один раз с классом, а другой вместе с матерью и Кагуловым, который и повел их смотреть новую программу. Ждали клоуна Карандаша. Но вместо него на гастроли в Двуреченск приехал знаменитый на всю страну фокусник и гипнотизер Симон Валенти. Ася Мордашова работала у него в номере ассистенткой. На весь период гастролей горсовет предоставил артисту Валенти жилплощадь. Он поселился вместе с Асей Мордашовой, своей гражданской женой и ее двумя детьми в доме на улице Ворошилова как раз напротив дома Карасевых.

Правда, увидев их на арене, Маруся сначала ни его, ни ее не узнала. Даже представить себе не могла, что этот вот лощеный тип во фраке, смахивающий на буржуя из заграничного фильма, и его помощница в восточном тюрбане, в алых шелковых шальварах с голым животом, похожая на сказочную шамаханскую царицу, и есть ТЕ САМЫЕ соседи из дома напротив. Сын Мордашовой Марат стал учиться в их школе, в параллельном «мужском» классе. Марат и его сестра по имени Май были настоящими «цирковыми детьми», а потому возбуждали среди местной детворы всеобщее жгучее любопытство. Маруся, кстати сказать, знала об их домашней не цирковой жизни побольше других. А как было не знать – жили ведь почти рядом.

Если взглянуть из окна, дом их был отлично виден – во-о-он этот дом. Тоже бывший купеческий особняк. Крыльцо под навесом. Ступеньки. Дверь, обитая дерматином. Цирковые тоже жили на первом этаже. А прежде их квартиру занимала семья инженера Дергунова. Но они все прошлым летом куда-то вдруг делись в одночасье. Как-то на кухне Маруся подслушала разговор соседок. Одна другой говорила, что самого инженера арестовали как врага народа, а семейство его куда-то выслали. Вроде бы «загнали» за какой-то там «Можай». Маруся решила уточнить у матери насчет этого самого «Можая», но, едва заикнулась, получила затрещину. Естественно, заревела в голос – обиженная, недоумевающая. Кагулов, присутствовавший при этой сцене, потрепал ее по голове, угостил мятным леденцом и сказал: «Выбрось это из головы, Маруська, забудь».

Но Маруся не забыла. И не только материнскую оплеуху.

«Когда нас в бой ведет товарищ Сталин…» – зычный пьяный припев под аккордеон вырвался на волю из открытого настежь окна. В майских вечерних сумерках клавишный аккорд завяз в звенящей тишине, как бритва в киселе.

Маруся слезла с сундука и пошла к радиоприемнику, стоявшему на тумбочке в углу. Что ж, день 1 Мая начался неплохо. Она ходила на демонстрацию и даже шла под портретом самого Вождя. Но потом везение кончилось. Вечером ее оставили дома одну. Мать, собираясь в гости на офицерскую вечеринку, сказала: «Не скучай и не балуйся, в десять чтоб была уже в кровати». И заперла ее в комнате на ключ.

Радиоприемник представлял собой черный фанерный ящик с окошком, в котором видна была белая лента. На ней были проставлены цифры, и они прокручивались, а поперек была натянута допотопная проволока. Порой приемник капризничал – сипел и хрипел, но сегодня вечером Первомая вдруг выдал Марусе, запертой в одиночестве, то, что передавала Москва. Шла трансляция из Колонного зала. Артист Качалов читал «Сон в летнюю ночь», а симфонический оркестр исполнял музыку Мендельсона. Первые такты увертюры наполнили комнату, поглотив собой разом все: и заоконную тишь, и «парк Чаир», и даже «Выпьем за Родину, выпьем за Сталина», что гремело хором под трофейный аккордеон в хмельном угаре застолья.

Маруся, околдованная музыкой, застыла перед радиоприемником.

«Представьте, будто вы заснули и перед вами сны мелькнули…» Никогда прежде маленькая Маруся не слышала ни про знаменитого артиста Качалова, ни про шекспировский «Сон в летнюю ночь», но этот бархатный голос, этот голос из далекой Москвы, вплетенный в волшебную музыку…

Марусе померещилось, что таким голосом с ней может разговаривать сам Сталин, ну, тот, что на школьном портрете.

Наш срок ведь все короче,

Быстрей летят драконы черной ночи,

Взошла звезда Авроры в небесах…

А это какие еще такие драконы? Ведь никаких драконов не бывает на свете. И чертей тоже не бывает. Это все сказки и чушь – черти, покойники, ведьмы, драконы. Пионерам не то что верить, говорить-то о них стыдно-позорно. А она, Маруся, очень скоро станет пионеркой.

Грохот и лязг полночного трамвая.

Маруся невольно вздрогнула. Поежилась. Из окна дует, закрыть его, что ли?

«Бродяга к Байкалу подходит, рыбацкую лодку берет», – пьяные на улице надсаживают глотку нестройно, вразнобой.

А из радиоприемника – «Взошла звезда Авроры в небесах…».

Маруся облокотилась на подоконник, пригорюнилась. Ночь опустилась на город. Над старыми крышами в облаках плыла луна. Она заглядывала в комнату. Музыка в стареньком приемнике набирала силу. В ней отчетливо зазвучали тревожные ноты. Как будто кто-то пробирался через дремучий лес. Крался по следу, все время держась в тени, в чаще, избегая полян и открытых прогалин. Как будто кто-то хотел остаться до поры до времени незамеченным, слившись в единое с тьмой, скрывшись от всевидящей майской луны.

«Летят, летят драконы темной ночи…»

Возле дома, где жили ЦИРКОВЫЕ, торчал покосившийся тусклый фонарь. У его основания расплылось пятно света, похожее на протухший желток.

Маруся вдруг отчетливо вспомнила этих самых цирковых – нет, не самого Валенти и его ассистентку, а ее сына Марата, своего ровесника, и его пятилетнюю сестренку по имени Май. Ее звали Май, потому что она родилась 1 мая, и сегодня как раз должен был быть ее день рождения. И они бы с Маратом праздновали его, быть может, даже пригласили бы и ее, Марусю, если бы не…

Дети Май и Марат пропали в декабре. Маруся помнила, как однажды, во время урока в школе, в класс пришел милиционер, вызвал учительницу. И потом на перемене в коридоре тоже была милиция, и учителя были все какие-то странные, точно в воду опущенные. И к дому Мордашовых тоже приезжали милиционеры и следователь. Долго беседовали с артистом Валенти и Мордашовой. А соседки на кухне лишь об этом и говорили. И весь город об этом только и говорил. Были организованы поиски детей. Собирали даже партактив и комсомольцев, привлекали рабочих с завода, военных, пожарных, артистов цирка, чтобы все приняли участие в проческе окрестностей. Искали целых две недели – в городе, в лесу, в реке. Однако безрезультатно.

Говорили, что дети, скорее всего, пошли на реку кататься на льду и, возможно, провалились в незамерзшую полынью. Кагулов, как и все его сослуживцы, принимавший участие в поисках, приезжал грязный, усталый. Потом он сказал, что надежды найти детей живыми больше нет.

Маруся хотела спросить его: раз Май и Марат исчезли так же необъяснимо и внезапно, как и семья инженера, то, может быть, их тоже загнали за этот самый непонятный «Можай». Но она не спросила тогда ничего. Ей было жаль цирковых. В номере Валенти они не участвовали, но в цирке Маруся их видела. Май – хорошенькая, как куколка, кудрявая, в розовом платье, восседала в первом ряду, болтала ногами в детских гамашах. Марат стоял в проходе. Как и его отчим Валенти, он был весь из себя заграничный – подтянут, причесан на косой пробор, прилизан по-взрослому волосок к волоску. Дома же на улице Ворошилова он отчаянно гонял на велосипеде. А по вечерам, когда не было представлений, сидел на подоконнике и терзал немецкую губную гармошку, наигрывая вот эту мелодию…

Нет, конечно же, не эту, а совсем другую. Эта льется из радиоприемника. А бархатный голос артиста Качалова в унисон ей декламирует:

Взошла звезда Авроры в небесах,

Ее завидя, духи впопыхах

Спешат домой скорее на кладбище…

Маруся укоризненно покачала головой: ну вот, конечно же, это глупая сказка для совсем уж несмышленышей отсталых – кладбище, духи, мертвецы. А между тем любой школьник Страны Советов знает, что ничего этого на свете не бывает. Нет, кладбище-то, конечно, имеется, но оно далеко, на самой окраине города. А всего остального, этого самого потустороннего, нет, есть лишь реальное и настоящее – например, челюскинцы или же танк «Т-34».

В конце улицы засветились фары машины. Ближе, ближе… Скользнули по комнате, отразились в зеркале. Бежевая цирковая «эмка» подъехала к дому напротив. Из нее вышли Валенти и Мордашова. «Значит, представление в цирке уже закончилось», – отметила Маруся. Она помнила, как сокрушались соседки: «Надо же, какая доля у них, цирковых, жестокая. У них дети пропали, горе такое, беда, а им обоим на манеж выходить. А что сделаешь, билеты проданы, публика ждет. Но все же как-то не по-людски это. Хоть бы отпуск какой им там, в цирке, обоим дали, бог с ними и с билетами-то, с представлением».

Маруся наблюдала из окна, как Валенти отпустил машину, поднялся на крыльцо, начал открывать замок. Конечно, тут, на улице Ворошилова, он не такой шикарный, как на арене, без фрака, без крахмальной манишки. Но костюм на нем отличный – синий в полоску. И шляпа такая, какой ни у кого в городе не сыщешь. Сколько ему лет, интересно, старый он уже, наверное. Ася же Мордашова вообще красавица. Правда, взгляд у нее какой-то неприятный. И ведет она себя после пропажи детей странно. Как она сегодня на демонстрации на того капитана-то глянула, точно он не человек, а змея ядовитая.

Мордашова стояла у крыльца и смотрела в темноту.

– Симон, – окликнула она Валенти.

– Заходи, – он открыл дверь.

– Симон… Подойди ко мне скорее, вон там…

– Дорогая, там никого нет, – тон у Валенти был властный. – Ступай домой.

Маруся видела, как Мордашова медленно поднимается по ступенькам, то и дело оглядываясь через плечо. Дверь, обитая дерматином, захлопнулась. Звякнул засов.

А в двери Марусиной комнаты заскрипел ключ. Мать вошла, бросила сумочку на постель. По виду – чем-то сильно раздосадованная и совсем не веселая. Точно и не из гостей вернулась. И ко всему еще одна, без Кагулова.

– Чегой-то у тебя радио орет на всю ивановскую? – она кивнула на радиоприемник. – И почему ты до сих пор не спишь?

– Из Москвы передают, интересно очень. – Маруся решила не лезть на рожон.

Мать прислушалась, вздохнула под голос артиста Качалова, под музыку Мендельсона – тяжко так, по-бабьи. Потом выключила приемник, подошла к Марусе, потрепала ее по голове. Маруся ощутила запах вина. Мать глянула на шифоньер посреди комнаты, уперлась в него обеими руками и начала с усилием возвращать на обычное место – к стене. Поймав взгляд Маруси, сказала: «Он не придет, его срочно на работу вызвали». И Маруся поняла, что этой ночью они обойдутся без Кагулова.

Мать ушла на кухню вскипятить чайник. Наверху у Маслаченок давно уже выключили патефон и начали укладываться. И тут на темной улице Ворошилова послышался шум мощного мотора. Маруся тут же высунулась посмотреть, кто же на этот раз пожаловал.

На углу возле деревянного дома, похожего на барак, остановилась черная машина. Из нее вышли четверо в военной форме. Среди них удивленная Маруся увидела Кагулова. Как же так, мать сказала, что его вызвали на работу, а он тут как тут. А в деревянном доме, похожем на барак, жила Елизавета Осиповна Бауман. Она преподавала в школе, где училась Маруся, рисование и черчение. Преподавала недавно – всего какой-то год. Елизавета Осиповна была не местная, а приезжая. Вроде как из самого Ленинграда. Еще про нее говорили, что она «сосланная» и вроде бы родственница того самого знаменитого Баумана, героя революции, про которого даже в школе по истории проходят. Но этого Маруся уж совсем никак не могла понять. Раз она родственница героя революции, то за что же ее сослали? Она и об этом пыталась спросить у матери, но та сразу оборвала ее: «Отстань, не твоего ума это дело».

Военные начали громко стучать в дверь. А Кагулов ждал у машины, курил. Огонек сигареты освещал его лицо.

Мать вернулась с чайником.

– Не спишь? Ну что там опять? – Она выглянула, увидела.

Военные как раз выводили Елизавету Осиповну. Та шла в вязаной кофте внакидку, прижимая к груди какой-то узел, явно собранный впопыхах. Кагулов осмотрел ее с ног до головы и распахнул дверь машины.

Мать резко захлопнула окно. Задернула занавеску. Поднесла руку ко лбу, словно у нее вдруг голова закружилась.

– Ма, а что такое драконы ночи? – спросила Маруся.

– Чего?

– Драконы ночи, я по радио слышала.

– Ну, наверное, это такие существа. Злые, очень злые, Маруська… Марш в кровать, первый час.

Маруся опустилась на свой матрасик, постеленный на сундуке. День 1 Мая, который она ждала с таким нетерпением, начался неплохо – демонстрация, портрет Сталина, гвоздика из крашеной бумаги. Музыка – марши, марши, потом этот вот симфонический оркестр по радио. А вот как же он кончился? Или это еще не конец?

Ей что-то снилось. И сон был неприятный. Как будто что-то тяжело легло на грудь и начало давить, давить, грозя раздавить совсем – в лепешку, в плевок. А в уши визгливой нотой вливался, ввинчивался какой-то мотивчик, какая-то назойливая, знакомая мелодия. Маруся пробудилась. У нее затекла и онемела спина – сундук ведь не кровать и не тахта. Она села, хотела взбить подушку. И тут вдруг услышала тот же самый звук наяву – тихий перелив губной гармошки, точно свист, точно чей-то призыв. Он шел снаружи, с улицы. И все это было за задернутой занавеской.

Маруся отодвинула занавеску. Покосившийся фонарь у дома напротив был единственным пятном света, а кругом, куда ни кинь взгляд, было темно. И даже луна…

Ей показалось, что у самой границы светлого пятна движется какой-то темный сгусток. И ползет он к крыльцу дома напротив.

Луна застыла как раз над крышей этого дома. Маруся подумала, что если бы там, на Луне, кто-то из тамошних лунных жителей опустил бы вниз канат, ну как это делают в цирке, и начал спускаться вниз, то приземлился бы точно на скат крыши. А может быть, Аврора, про которую говорили по радио, и есть не что иное, как Луна или же…

Она ощутила резкий укол. Точно что-то вонзилось в нее, как острое жало. Испуганно глянула и увидела… Марата.

Он стоял под фонарем, заложив левую руку за спину, и смотрел на нее. Вид у него был какой-то чудной – волосы слиплись, а его одежда… Он всегда был так аккуратно одет, этот почти заграничный цирковой мальчик Марат, а сейчас на нем было не пойми что – все тоже какое-то слипшееся, то ли мокрое, то ли измазанное чем-то. Маруся хотела окликнуть его, спросить, где же он был, где пропадал так долго, но не смогла произнести ни слова.

Он не сводил с нее взгляда со странным голодным выражением. Ненасытная животная алчность – вот все, что выражало его лицо. И это было так жутко…

А потом его словно позвали из темноты – послышалось злобное хриплое ворчание. К крыльцу дома напротив метнулась тень.

Маруся закричала, не помня себя от страха. Тяжесть – та самая из сна, снова сдавила грудь, и она почувствовала, что не может дышать, что ее горло, ее легкие как будто наполнены песком. Она упала на пол. Мать, разбуженная ее криком, застала ее бьющейся в судорогах на полу. Она схватила ее, приподнимая, тормоша, пытаясь остановить припадок. И тут потрясенно узрела фонарь за окном у дома Валенти – при полном безветрии он бешено раскачивался на кронштейне, точно под натиском бури. А потом затрещали доски. Полетели клочья дерматина и ваты. И ночную тишину улицы Ворошилова разорвал отчаянный вопль боли.

Глава 2

«ЕСТЬ УБИЙСТВО И УБИЙСТВО»

Сентябрь 200… г.

В мире нет ничего более суетного, реального и приземленного, чем железная дорога. И вместе с тем в мире нет ничего более причудливого, фантасмагоричного и иррационального, чем железная дорога. Вокзал, перрон, поезд, купе. Гудок тепловоза. Относительность движения. Что движется, а что стоит? Кто отправляется в путь, а кто остается на месте? Поезд трогается, уплывает перрон, тает в тумане вокзал, распадается на атомы толпа провожающих, а вы сидите себе, смотрите в окно. Вы никуда не едете, и поезд ваш стоит на месте, это все остальные, весь окружающий мир, вся вселенная сдвигаются с насиженного места, отправляясь в путь навстречу неизвестному.

– …Нет, ну согласитесь, все-таки на железной дороге в последние годы стало гораздо больше порядка.

– Особенно после того, как пустили под откос «Невский экспресс».

– И комфорта, и комфорта стало больше. И дизайн современный. Билеты по Интернету можно заказать.

– А этих подрывников экспресса, кажется, так до сих пор и не нашли. Или уже арестовали?

Подавали реплики от соседнего столика вагона-ресторана. Катя Петровская, по мужу Кравченко, особенно-то и не прислушивалась. Но «Невский экспресс» под откосом» задел-таки ее за живое. Каково, а? И зачем про такие вещи вспоминать, когда вы сами в дороге, когда вы не что иное, как просто беззащитные пассажиры, отданные коварному железнодорожному Молоху на съедение.

Поезд был новехоньким серебристым «Северо-Западным экспрессом». И мчалась в нем Катя дождливой сентябрьской ночью мимо лесов, деревень и городов не совсем даже и по своей воле и желанию, а вынужденная к такому путешествию стечением обстоятельств, главным из которых был нежданный-негаданный звонок от ее закадычной подруги Анфисы Берг.

– Катя, все кончено. Он уехал. Бросил меня. Я, наверное, умру.

Попробуйте услышьте такое тишайшим вечером в вашей собственной спальне при свете ночника, подняв трубку телефона в полной уверенности, что это какой-то недотепа перепил и просто ошибся номером. А на том конце голос вашей подруги Анфисы, плачущей навзрыд.

Муж Кати Вадим Андреевич Кравченко, именуемый на домашнем жаргоне «Драгоценным В.А.», нахмурился: «Это кто там еще? Какого, понимаете, хрена надо ночью?»

– Это Анфиса, – шепнула Катя.

– Так она ж отдыхает с этим своим, как там его…

Правильно. Все дело и было в том, что сияющая Анфиса всего неделю назад уехала отдыхать со своим мужем Константином Лесоповаловым. «Мой муж», «мы с мужем» – это она так называла его всегда и везде, видимо, искренне считая его таковым. Увы, в реальности все обстояло по-другому. Константин Лесоповалов официально был мужем чужим и вроде бы подавать на развод не собирался. Катя знала его по работе. Ей, криминальному обозревателю Пресс-центра Московского областного ГУВД, не раз приходилось общаться с начальником отдела милиции капитаном Лесоповаловым. Парень он был бравый, геройский, здоровенный, как шкаф. Спортсмен и штангист, ревностно подражавший великому Арнольду Шварценеггеру. Анфиса втюрилась в него, как признавалась сама, с первого взгляда и любила его без памяти. А он…

Нет, Катя была свидетелем, что Лесоповалов к Анфисе относился очень хорошо. И тоже, кажется, любил, но… У него была и весьма крепкая официальная семья – жена, дочка, старики родители. Влюбленной Анфисе он внушал, что не может бросить семью из-за дочери. В основном из-за дочери, которая еще мала. А старики родители слабы здоровьем, и развод может их убить. А жена его… Ну, они давно уже друг другу посторонние… В общем, год за годом он вешал Анфисе на уши эту всеобщую мужскую лапшу, а она верила. Терпела и прощала. Ждала.

Лесоповалов был для нее светом в окошке. Анфиса страшно комплексовала из-за своего избыточного веса. Она и правда была толстой. Ужасно милой, доброй, отзывчивой, преданной и верной. Но, по современным стандартам, некрасивой – толстой. Когда такой молодец, как капитан Лесоповалов, внезапно стал оказывать ей знаки внимания, а потом и настойчиво ухаживать, она сначала не поверила, растерялась, а затем влюбилась в него так, что Кате даже стало боязно за ее дальнейшую судьбу.

Анфиса была весьма успешным и модным столичным фотографом. Трудилась для глянцевых журналов, выставлялась в продвинутых галереях, продавала свои работы за рубеж. Зарабатывала она в три раза больше, чем начальник отдела милиции. Лесоповалов приезжал к ней, оставался ночевать, иногда даже зависал на несколько дней. Как уж он там объяснялся со своей официальной половиной, Катя только дивилась. Но, видно, умел изыскивать увертки, потому как такое половинчатое двоеженство с его стороны длилось не один год.

Нет, если уж быть до конца откровенной, то Анфиса ему действительно нравилась. В том числе и фигурой своей богатой. Атлет Лесоповалов предпочитал толстушек. Анфиса же его обожала. Они постоянно планировали, что вот как-нибудь утрясут все дела и проблемы и махнут вместе на отдых. Анфиса накопила денег. Она готова была отправиться со своим Костей куда угодно – в средиземноморский круиз, в Таиланд, на Канары. Но Лесоповалов, человек небогатый, однако гордый, от таких подарков с ее стороны наотрез отказался. Выбрали обоюдно более скромный вариант – Валдай. Анфиса перед отъездом звонила Кате – безмерно счастливая. Они уезжали в частный пансионат. Катя даже адрес записала на всякий случай: городок Двуреченск, «Валдайские дали».

Раньше чем через три недели Катя ее и не ждала в Москву. И вот этот Анфисин звонок.

– Да что стряслось-то у вас? – спросила она, включая «громкую связь», чтобы и «Драгоценный» был в курсе.

– Он меня бросил. Вернулся к жене. К семье. Собрался и уехал, – Анфиса продолжала рыдать.

– Вы что, поссорились?

– Нет. Просто он не выдержал со мной. Это все, Катя. Это конец всему.

– Ты возвращаешься? Анфиса, ты едешь в Москву?

– Зачем? Катя, мне нечем и незачем больше жить. Я, наверное, умру.

– Анфиса!

– Я хочу умереть!

«Ту-ту-ту» – отбой. Катя бросилась звонить ей на мобильный. Он был отключен.

– Мрак какой-то. – Катя села на постель. Они с «Драгоценным» спать собирались, у «Драгоценного» вид был до звонка такой томный, многозначительный. Он даже побрился на ночь. А тут нате вам – такой ночной концерт.

– Вадик, что делать-то?

– Ты меня спрашиваешь?

– А кого же мне еще спрашивать? Ты у нас всему голова.

– По-моему, дело житейское. Поссорились, помирятся. – Кравченко улыбался.

– Он бросил ее там, ты же слышал.

– Где там?

– Ну, в этом пансионате или гостинице. В «Валдайских далях». Сбежал.

– Может, еще и не сбежал.

– Слушай, я боюсь за нее. Анфиска же нормальная во всем, но что касается этого дурака… Вбила себе в голову, что она уродина, а он весь такой из себя принц прекрасный. Знаешь, она вполне может это самое…

– Чего?

– Ну, из-за него что-то сделать с собой. Натворит беды.

– Где эти «Валдайские дали»?

– Где-то на Валдае. У меня адрес записан. Вот, какой-то Двуреченск.

– Кинь ноутбук. – Кравченко поудобнее уселся в подушках. – Щас глянем. Двуреченск – есть такой. Четыреста километров от столицы. Ехать через Тверь, Торжок. Ну-ка, какие туда поезда бегают?

– Поезда? – насторожилась Катя.

– Анфиса там совсем одна? – спросил Кравченко.

– Она говорила, что этот пансионат держит какая-то ее знакомая, она ей с рекламой помогла, ну и теперь они дружат.

– Это деловые отношения. Компании, значит, там у нее подходящей нет.

– Конечно, нет. А ты слышал, какой у нее голос был? Я боюсь, что…

– Слышал. Вот поезд есть, – Кравченко погрузился с головой в Интернет, – завтра. «Северо-Западный экспресс», ничего, подходящий. Отправление в 0.30, ночь в пути, к семи утра уже там.

– Ты предлагаешь мне ехать?

– Я предлагаю? – Кравченко изумился. – Анфиса чья подруга, моя или твоя?

– Она вполне может натворить с собой беды из-за этого идиота. А ты что, не будешь против, если я рвану к ней?

Кравченко вперился в потолок. Обычно он закатывал скандал, даже если Катя робко заикалась о том, что едет по служебным делам в подмосковный Дмитров. А тут… надо же… Разгадка была проста. Кравченко уважал и ценил Анфису. И дорожил их с Катей дружбой.

Он заказал Кате по Интернету билет, проводил ее на вокзал и посадил в поезд.

– Ты оттуда не рвись, – сказал он. – Все равно у тебя дни от отпуска остались. Если Анфиса захочет в Москву, бери ее в охапку и вези, а не захочет – побудь там с ней. Глядишь, и выправится ситуация помаленьку, потихоньку. Все ж таки красотища – природа, реки, озера. Ей отдых нужен сейчас, а не здешняя нервотрепка и выяснение отношений с этим ее охламоном.

– И ты совсем-совсем не будешь злиться, психовать, если я там с ней задержусь?

– Я вас обеих порву на куски, – пообещал Кравченко. – Потом. Не волнуйся, зайчик, за мной не заржавеет.

И все же провести целую ночь без сна, пусть и в комфортабельном «Северо-Западном экспрессе», счастье было невеликое. Катя сначала изучила от корки до корки журнал мод, потом пялилась в захваченный с собой в дорогу DVD-плеер, зарядив фильмы Хичкока. Однако ночь брала свое. Глаза слипались, и она решила пойти в вагон-ресторан выпить кофе.

Ресторан был полна коробочка. Многие пассажиры коротали время до своей остановки именно здесь. Пили, естественно, не только кофе, но и кое-что покрепче. Оживленный треп за столиками касался самых разных тем. Например, того же злосчастного «Невского экспресса».

Чур, чур меня, не к ночи он будь помянут!

– …Поймите вы, Москва ваша живет как заповедник. Не может столица жить так, а вся страна, огромная страна, совсем иначе. Вот она, страна, за окном, неужели не видите разницы?

– При чем тут Москва? Важна инициатива на местах. Развитие, инновации…

С этими за угловым столиком все понятно.

– …Алло! Алло! Алик? Это Гриша. Поздно? Ничего не поздно, я с поезда звоню. С по-е-зда! Деньги на счет должны прийти в понедельник, максимум во вторник. Платежка у меня на руках.

С этим, охрипшим, сросшимся со своим мобильником, тоже все ясно.

– …Вер, смотрела «Иронию судьбы – 2»?

– Ну?

– Правда, Хабенский там лапочка?

– А который там Хабенский?

И с этими тоже все понятно. Вот скукотища-то!

– …Понимаешь, есть убийство и убийство. Разница большая. Там же из самого дела, которое я в архиве смотрел, из самих протоколов осмотра уже масса вопросов вытекает. Одно то уже, что само дело в том же сорок восьмом году забрали из Двуреченска. И потом все эти годы хранилось оно в архиве на Лубянке.

Двуреченск был той самой станцией, где Катя должна сойти с поезда. Естественно, она заинтересовалась. Разговаривали за столиком позади нее. Она обернулась украдкой – молодые парни. Один с модной бородкой, как у диджея, другой с косыми височками, в очочках. Ну-ка, включаем интуицию, кто они могут быть по профессии?

– И ты надеешься из всего этого старья наскрести на сюжет?

– На полноценный репортаж. Твое дело снимать, мое дело разговаривать с людьми.

– Шестьдесят лет прошло. Сдурел? Кто что может помнить?

– Найдем тех, кто помнит, – старух каких-нибудь, ветеранов. Там долго слухи про это дело не затихали, так что не волнуйся, материала нам на месте хватит.

Так, ясненько, господа журналисты. Катя вздохнула. Эту публику можно узнать и с закрытыми глазами. А о чем они толкуют? Про какое еще убийство в этом самом Двуреченске, где сейчас Анфиса одна-одинешенька?

Тут она отвлеклась, обратившись мыслями к Анфисе. Как она там? Вон сколько времени уже с ее звонка прошло. Телефон ее сотовый по-прежнему недоступен. Но это ничего не значит. Она просто не желает общаться с внешним миром. А вот не стряслось ли там с ней что-то похуже? Может быть, она от отчаяния уже таблеток снотворных наглоталась? Катю бросило в жар от этой мысли. Вообще вряд ли Анфиса брала с собой снотворное, она ведь никогда прежде им не пользовалась. А если не снотворное, то что еще может представлять угрозу? Там река, озера. Вот черт, полно там воды, на этом Валдае. А что, если Анфиска решила с горя утопиться? Мамочка моя…

Но тут Катя, к великому своему облегчению, вспомнила, как они с Анфисой ездили на Красное море в Эйлат. Как толстушка Анфиса ложилась в воде на спину и качалась на волнах, как поплавок. «Жир потонуть мне не даст, – вздыхала она. – Знаешь, почему пингвины не тонут? Потому что они, как я».

Катя в душе благословила и пингвинов, и лишний жир. От сердца у нее отлегло.

– …Там уже в самом протоколе осмотра ерунда какая-то наружу выплывает, – репортер с бородкой облокотился на скатерть. – Дверь входная взломана. Так и записано. Но взломана снизу.

– Как это снизу?

– Ну, пролом сделан от пола до уровня замочной скважины. Дыра в двери зияет под дверной ручкой – доски вывернуты, расщеплены, дерматин, которым дверь была обита снаружи, вспорот, вата клоками.

– А чем взламывали – топором или ломом?

– Следствие тогда так и не установило. Там рапорт сохранился участкового, корявый такой, малограмотный. Так он написал, что «в двери прогрыз».

– Что за бред? – Собеседник репортера с бородкой закурил. – Какой еще прогрыз?

– Он, видно, так воспринял эти повреждения. Дыра от пола до дверной ручки вот на таком уровне, – репортер с бородкой показал жестом. – И тот, кто проник в дом через это отверстие, забраться мог только ползком, на четвереньках. Ну как какое-то животное.

– Но там же, ты сам говорил, рапорт сохранился о задержании какого-то типа. Он признался в убийстве Валенти и его сожительницы?

Катя слушала вполуха, пила кофе. Любопытно, конечно, какое-то старое убийство господа журналисты раскопали для телепередачи. Но ничего, увы, не понятно. А спроси она их, так они ей и выложили. Это ж их хлеб с маслом репортерский. Так что лучше и не спрашивать. Надо допить кофе и вернуться к себе, смотреть фильм Хичкока. Однако странно, они говорят про взломанную дверь. Зачем же ее именно так взламывать, ведь проникать действительно неудобно – ползком, на четвереньках…

– Задержали какого-то пьянчугу. И он во всем сознался. Я думаю, его чекисты так обработали, что он убийство мамаши родной взял бы на себя, не то что этого гипнотизера Валенти с его ассистенткой, – репортер с бородкой усмехнулся.

– А почему чекисты?

– Я же сказал тебе: дело уже летом 1948 года было затребовано в Москву в МГБ. И не только потому, что Симон Валенти был известный на всю страну цирковой артист. Их тогда трое цирковых было, чьи имена после войны гремели по стране – Бугримова, клоун Карандаш и он – Валенти, фокусник и гипнотизер.

– Я думал, Кио-отец…

– При чем тут Кио? Валенти еще до него был бешено популярен. Все тридцатые, сороковые. Его способностями гипнотизера НКВД перед войной весьма интересовалось, и скорей всего его завербовали.

– Постой, это твои догадки или же…

– Слушай, он дружил с Абакумовым. И к Берии его возили несколько раз. И в Кремль. А с Абакумовым он был вообще очень близок. Я думаю, что тогда, в сорок восьмом году, в Москве что-то произошло. Эти поспешные гастроли Валенти в провинцию, в глубинку были похожи… ну не знаю, на ссылку или на бегство. А возможно, была еще какая-то для этого причина. Короче, он уехал из Москвы вместе с этой своей Мордашовой, ассистенткой, и двумя ее детьми от первого брака. Они гастролировали с цирком и приехали в Двуреченск. 1 мая 1948 года Валенти и его ассистентка были зверски убиты в доме, который снимали. Протокол осмотра тел читать тошно – кровавая неразбериха, кошмарные детали.

Катя не выдержала и оглянулась на своих словоохотливых соседей. Боже мой, неужели в ночном поезде за чашкой кофе, за рюмкой коньяка нет других более веселых, жизнерадостных тем?

Кровавая неразбериха… Имя артиста цирка Валенти ей ничего не говорило. Скорее всего, это звучный псевдоним. В то время модно было брать разные там иностранные фамилии для манежа. Но история, кажется, довольно интересная, жаль, что только в обрывках. Ну, сделают репортаж, фильм в стиле ретро, типа «Следствие вели», покажут по телику, вот и узнаем подробности.

– А ты детей этой его ассистентки упоминал. Они что, тоже были убиты? – спросил репортера с бородкой его собеседник, как поняла Катя, видимо, нанятый в поездку оператор.

– Дети бесследно исчезли за четыре месяца до убийства – в декабре. Их искали всем городом. Но тогда зимой и весной сорок восьмого так и не нашли.

Раздался резкий гудок электровоза. За окном вагона-ресторана замелькали огни встречного поезда. На дне Катиной чашки темнел толстый слой кофейной гущи.

Глава 3

ЛЮДИ ИЗ РАДУГИ

Когда вы сходите с поезда на перрон чужого незнакомого города, а поезд, погудев на прощание, следует дальше, почти сиротское чувство овладевает вами. Хочется ехать дальше и как-то даже не верится, что вот это и есть конец пути, тот самый пункт назначения, куда вы купили билет.

Поезд ушел. Катя осталась на перроне. Было утро. Был город Двуреченск. В промытых дождем небесах над городом цвела радуга. Она была потрясающей и вместе с тем какой-то ненастоящей, как будто нарисованной акварелью – яркой и одновременно размытой.

Радуга выгибалась коромыслом над желтым потрепанным зданием городского вокзала, давно уже не знавшим ремонта. И над привокзальной площадью она дыбилась горбом, накрывая собой, как куполом, дома, старый рынок и мост через реку. Она и сама была похожа на мост, перекинутый оттуда – сюда, из одного мира в другой.

Катя созерцала радугу, ощущая по-прежнему то самое сиротское чувство одиночества. Анфиса не встречала ее в Двуреченске. Она и не знала, что Катя уже здесь. Как воспримет она этот спешный приезд, это, по сути, вмешательство со стороны в свою незадавшуюся личную жизнь?

«Если с ней все нормально и если она не захочет пока вернуться в Москву, если я только почувствую, что ей мое присутствие сейчас в тягость, то что ж, вот вокзал, вон касса. Из-за еще одной ночи в поезде на куски я не рассыплюсь», – решила Катя, подхватила вещи, поискала глазами на перроне тех самых говорунов – журналистов из вагона-ресторана (вроде как они здесь тоже должны были сойти, но нет, не видно их что-то) и пошла на площадь искать такси или частника, который довез бы ее до «Валдайских далей».

Рынок у вокзала уже открылся, но покупателей на нем было кот наплакал. Да и продавцов тоже. Такси Катя тоже не засекла. Зато узрела у двухэтажного магазина «Продукты – Хозтовары» забрызганный грязью джип. Хозяин его вышел из магазина с картонной коробкой пива в руках. Это был плечистый спортивного вида парень, одетый в пятнистые брюки цвета хаки, в бейсболку и куртку-бомбер. Он загрузил пиво в джип, а потом неторопливо прикурил от зажигалки, явно никуда особо не торопясь. Катя ощутила на себе его взгляд – оценивающий и липкий, как смола.

Открылась дверь соседней с магазином «Аптеки». На пороге возникла брюнетка в накинутом на плечи белом халатике. Она была маленькой, крутобедрой, пышно-грудой. Ровный загар золотил ее смуглую кожу. Черные брови вразлет. Пухлые губы, накрашенные вишневым блеском. Белые джинсы-стрейч и черная кофточка с глубоким декольте выгодно подчеркивали ее весьма аппетитные для мужского глаза формы. Она ни капли не походила на провизора, несмотря на свой белый кокетливый халатик. И позже Катя поняла, что не ошиблась в той самой первой своей оценке: Анжела Юрьевна Харченко по прозвищу Аптекарша была владелицей аптеки, где отоваривался лекарствами почти весь городок.

– Чудная погода, – жизнерадостно сообщила она – нет, не Кате (на нее она лишь зыркнула с любопытством цыганским своим глазом: это что еще за птица к нам залетела, зачем?), а парню из джипа. – Я-то думала, дождик опять зарядит на целый день, а вот разгулялось.

Парень осклабился.

– Вы ведь из охотклуба? – прощебетала Аптекарша.

– Ну? – Парень перекинул сигарету из угла в угол рта.

– Славно отдыхается там, наверное, сейчас.

– Ничего, все путем. – Парень несыто пялил глаза на глубокий вырез ее кофточки. – И тут все вроде путем, а?

– О, если не считать скуки.

– От изжоги что-нибудь найдется?

– Простите, что? А, да, конечно… Заходите, сейчас мои девочки подыщут. – Анжела Юрьевна, владелица аптеки, посторонилась, пропуская хозяина джипа. В дверях он словно бы случайно прижал ее к косяку.

Катя с досадой отвернулась – утро, а тут уже гормоны зашкаливает, заигрывают друг с другом напропалую. Тоже мне герой-любовничек, рожа протокольная. Но видно, не в роже дело, а в стати. А стать, фигура у этого «охотничка», хоть и дура, но дура накачанная, мускулистая, совсем как у…

Тут на ум пришел Анфисин «свет в окошке» Лесоповалов, и Катя ощутила прилив злости. Все из-за него. Зачем ехал сюда, зачем Анфиску тащил с собой, раз не сумел все там, в той своей семье, уладить перед отъездом? Мужики! Хотят, чтобы только им одним было хорошо. А на остальных плевать. А в результате… Черт, надо спешить в эти «Валдайские дали», встретиться наконец-то с Анфисой, узнать, в каком она там раздрае душевном.

Старушка, торговавшая вязаными носками и беретами у входа на рынок, посоветовала ей перейти на ту сторону железнодорожных путей – там, мол, стоянка, там и «шоферня день-деньской крутится». Катя прошла через здание вокзала. На стоянке действительно куковало несколько раздолбанных «жигульков» с оранжевой меткой «такси» на крыше.

Однако на перроне ее внимание привлекла еще одна шумная сценка: из отцепленного вагона с помощью лебедки целая бригада рабочих выволакивала какой-то внушительный контейнер, готовясь погрузить его в подогнанный прямо к вагону грузовик.

Работами командовал молодой полноватый мужчина в джинсах и черной фирменной толстовке.

– Осторожнее! – орал он на грузчиков. – Разуйте глаза – трос заело!

Лебедка натужно хрипела. Контейнер угрожающе раскачивался. Ощущение было такое, что грузят какую-то громоздкую мебель, а может быть, и концертный рояль. Но Катя ошиблась.

– Че это, п-правда катер? Ни ф-фига себе. И че, п-плавать на нем в натуре б-будете?

К мужчине по-свойски обращались два подростка, которых Катя поначалу в общей суете и не заметила. Вид у мальчишек был бывалый, скорее всего, они не впервые прогуливают в самом начале учебного года уроки, толкаясь на вокзале.

– У Б-Буркалова тоже к-катер моторный, – объявил один из них – заика.

– У какого еще Буркалова? – насмешливо спросил мужчина в толстовке.

– У мэра нашего, – второй паренек кивнул куда-то туда, за вокзал. – «Маде ин голанд».

– Вы какой язык в школе учите?

– Аглицкий.

– Произношеньице супер. Голландский, что ли, катер у вашего мэра? – хмыкнул мужчина в толстовке. – Мой круче. Приходите, пацаны, дня через два, опробуем мотор.

– Че, п-правда приходить? В натуре? Это на п-пристань, что ли? – спросил недоверчиво заика.

– Легче, черти, завалите ведь вещь! – не отвечая, взвился мужчина в толстовке. – Вот так, вот так – потихоньку, аккуратно. Вошло, встало в кузов, все.

Он вытер вспотевший лоб. И словно только что заметил Катю. А она давненько уже стояла, глазела, теряя попусту драгоценное время. Честно говоря, медлила она не от крайнего легкомыслия и рассеянности, просто… сочиняла в уме версию поприличнее, чтобы своим приездом не подлить масла в огонь Анфисиного сердечного пожара: «Надо ей что-то такое сказать, чтобы еще больше ее не взвинтить, а то она там и так вся на нервах».

– Жалкое зрелище? Забавляет вас? – спросил мужчина в толстовке. – Я катер купил, вот доставили по ЖД.

– Поздравляю.

– Не яхта Абрамовича, но мотор – сила. А вы из Москвы к нам?

– Отчего вы так решили?

– Уровень соответствующий – в смысле внешности и дорожного прикида.

Катя фыркнула, поправила на плече дорожную сумку. Неуклюжее кокетство сидело, как видно, у обитателей городка Двуреченска в генах, в печенке. Что ж, эту местную особенность надо учесть.

– Девушка, ну куда же вы? Вот так здрасьте, только познакомились, а вы сразу наутек от меня. Как я догадался, откуда вы? Так экспресс-то московский, не псковская вы, значит, и не дочь Вышнего Волочка. Вам что, такси надо? Такси, да? Они тут все сплошь бандиты, мафия, – парень в толстовке взмахнул руками. – Разденут-разуют. Вам куда, если не секрет?

– Мне в «Валдайские дали», – через плечо ответила Катя. Не остановилась, не замедлила шаг, хотя разговорчивый владелец катера скорее понравился ей, чем не понравился.

– О, «Дали» по местным меркам – это просто шикарно. Значит, в отпуск?

– У меня подруга там живет.

– Еще лучше. Значит, уже две москвички, – владелец катера совсем оживился. – То ни одной, а то сразу две. Я, между прочим, сам жил в столице. Хаять не буду – хороший город, сытый, крутой. А это вот Двуреченск. Столицу только по телику зрит – Кремль, Пугачеву с Галкиным, Малахова с Собчак. Спать укладывается рано, встает по заводскому гудку. Пьет, и не только по праздникам. Но, знаете ли, природа все искупает – рыбалка, грибы, ягоды. Я тут, например, торчу исключительно ради ягод. Ради клюквы болотной. Кстати, меня зовут Симон.

Катя направлялась к стоянке такси. За спиной ее галдели грузчики, хлопали какие-то железяки. Она, сторговавшись, уже садилась в старенький «жигулек», как к нему подрулило, подрезав и перекрыв выезд синее «Вольво». Симон высунулся из окна.

– Я как раз мимо «Далей» еду, – объявил он. – Это кто у нас за рулем? Эй, читланин, Серег, Паш, или как тебя? Ген? Сколько там тебе причитается? Сто? На, получи. И пулей – ее вещички ко мне в машину.

– Что это? – опешила Катя.

– КЦ. – Симон кивнул шоферу, и тот, спрятав сторублевку, ухмыляясь, потащил Катины вещи из багажника.

– Да я с вами не собираюсь никуда ехать!

– Почему? Я что, на пацака похож? Это они все читлане, сплошь мафия. Бандюки. А я тихий, смирный. Нет, если совсем серьезно, очень рад с вами познакомиться. И я рад быть вам чем-то полезным.

Катя покачала головой и сдалась. Если уж так ее чары неотразимы – что ж, это приятно. И потом он, этот Симон, довольно симпатичен. Не какой-нибудь там слесарь-пропойца, а хозяин катера, и машина у него не то что этот раздолбанный «жигуль», на котором и ехать-то по кривым местным дорогам, наверное, страшно.

Она устроилась на заднем сиденье. Только в машине она ощутила исходивший от Симона слабый запах алкоголя. И это в такую-то рань? И снова упрекнула себя: нельзя быть такой опрометчивой. Садиться в машину к первому встречному в чужом городе. Мало ли что он «понравился», они все, эти пройдохи, сначала нравятся, а потом…

– По правде говоря, мне не хотелось, чтобы вы ехали одна с кем-то из этих, что гужуются тут у вокзала, – сказал Симон, точно подслушал ее мысли. – Народ тут пестрый. И острый. И с приезжими порой не церемонится.

– Спасибо за заботу.

– Пожалуйста. Вы, кстати, так мне имени своего и не сказали.

– Екатерина.

Он одобрительно кивнул в зеркальце. У него был высокий лоб и широко поставленные темные глаза. Короткие кудрявые волосы колечками падали на лоб. На вид ему было за тридцать. Для Двуреченска он был, пожалуй, слишком даже живой и непосредственный в своем желании общаться.

– Вы здесь живете постоянно? – спросила Катя.

– Более или менее. Я дом тут купил. Думал, буду просто наезжать летом. Да вот как в апреле приехал, так и завис до сентября. Бизнес на компаньона бросил. Боюсь, наворотит он там дел без меня. А вы чем-то обеспокоены, ведь так? Вы сюда из-за подруги приехали?

– С чего вы взяли? – Катя ощутила смутную тревогу. Этот странный парень, как он угадал?

– Но это ведь правда?

– Да, то есть не совсем. Почти что. Но как вы определили?

– Не знаю. У меня иногда получается это самое. Того бандита на площади, таксиста, Генкой зовут, но я его имя, как видите, только с третьей попытки снял.

– Как это сняли, откуда?

– Из его подсознания, – Симон улыбнулся, – из мозгов. А, не берите в голову. Это я так, шучу. Хочется порой приколоться. Я ведь тут один живу. С домработницей. Домработница бабка Мирониха. Тетка мировая. Но лет-то ей уже под восемьдесят. Волком закукуешь с такой зазнобой. А тут утро ясное, мне катер притырили наконец-то – сколько ждал. И бац – венцом всего такая милая, очаровательная девушка. Туристка. И без спутника.

– Я замужем.

– А я это сразу понял.

– Так уж и поняли.

– С ходу. Но мысль грустная, и я ее отмел. Пока что. – Симон повернулся к Кате. – Нет, серьезно, здесь это значения никакого не имеет.

– Это? А вы правда катер купили? Они же миллионы стоят.

– Ну, это почти что катер.

– А, ясно, – Катя усмехнулась. – Мальчишки там, на вокзале, вам тоже не очень-то поверили.

Она поймала в зеркальце его взгляд. Какой-то другой – не прежний. Искорка настороженности и недоверия вспыхнула и погасла.

– Вот любуйтесь – это городская баня. А дальше – мэрия, это вот собор, – Симон неспешно вел машину по центральной улице. – Это здание городского театра драмы и комедии, когда-то в нем даже цирк выступал. А вот и мост.

Миновали мост, за которым старый Двуреченск, по сути, уже кончился. Тут было что-то вроде пригорода – слободы, частный сектор: дома за заборами в яблоневых и вишневых садах. На участках собирали осенний урожай. Пахло прелой листвой и дымком.

Потом и слобода кончилась, и дорога зазмеилась по берегу реки. Над лугами, влажными от осенних дождей, в солнечном сентябрьском небе по-прежнему искрилась радуга.

– Красиво как. И какие цвета яркие, – Катя не смогла сдержать восхищения.

– Не смотрите на нее долго.

– Почему? Я такую радугу видела всего пару раз, наверное.

– Ваше счастье. Примета скверная.

– Радуга? Кто это сказал?

– Я это говорю. А еще древние греки, кельты, даяки с острова Борнео. Еще сорок лет тому назад, завидев в небе радугу, они хватались за ножи. Радуга – это знак, что боги жаждут, что они голодны и неспокойны. А людям это ничего хорошего не сулит.

– Вы что, бывали на Борнео?

– Бывал. Но Двуреченск как-то милее моему сердцу, Екатерина.

Машина миновала маленькую рощу, за которой были снова луга, а над ними радуга красно-оранжево-зеленой дугой. Послышался громкий лай собак. Солнце било Кате прямо в глаза, и она даже зажмурилась. А потом, открыв, увидела слева гладь воды, справа все тот же луг, над ним радужную сферу и словно выходящие, выступающие из оранжево-зеленого акварельного цвета темные фигуры. Их было много, и двигались они медленно, на равном расстоянии друг от друга.

Симон резко сбавил ход, машина медленно ползла по шоссе. А по обочинам его стояли военные грузовики. По лугу, по направлению к лесу и вдоль реки шли солдаты в полевой форме. Здесь же было полно и милиции. Вся эта масса людей перемещалась от дороги в глубь территории. Слышались отрывистые команды. Среди милиционеров Катя увидела и кинологов – они вели на поводках овчарок.

– Что случилось? Что это тут у вас такое? – Острое чувство тревоги захлестнуло Катю. Все произошло так внезапно, и так велик был контраст между полным безмятежности и покоя пейзажем и этими людьми в военной и милицейской форме, собранными здесь и сейчас в таком количестве, двигавшимися так сосредоточенно и мрачно, что это никак, ну никак не походило на учения, а смахивало только на одно – на тотальную проческу местности.

Симон совсем сбавил ход, машина почти остановилась, но гаишник на обочине возле грузовиков, глянув в салон, махнул жезлом: проезжайте быстрее, не задерживайтесь.

– Кого-то ищут, – тихо сказал Симон. – Утром и на вокзале все кого-то искали, я заметил – проверяли электрички и вагоны в отстойнике.

Глава 4

«ДАЛИ» – ВИД ИЗ ОКНА

Черная ворона устроилась на покатой крыше гаража. «Карр!» – требовательный хриплый вопль вороньей черной души: карр! карр!

Ольга Борщакова стояла у окна своего кабинета – в «Валдайских далях» управленческий офис располагался на втором этаже в пристройке. Так пожелал когда-то муж Ольги, утверждая архитектору проект строящегося здания.

Центральная часть здания была отведена под номера, на первом этаже помещались ресторан, бар, кинозал, спортивно-тренажерный комплекс, сауна. Имелся небольшой зимний сад, а также уютная терраса с видом на реку по всему фасаду. Муж Ольги Борис Борщаков – главный застрельщик и организатор строительства – был захвачен идеей сделать «Дали» одним из лучших частных отелей на Валдае. Он не жалел для этого ни сил, ни средств. Сил тогда у него хватало на все. А средства он умел добывать, налаживая выгодные отношения с банками, бизнеспартнерами, местной администрацией и некоторыми весьма влиятельными структурами в Москве. Он многое умел и во многом преуспел для своих сорока шести лет. Полтора года назад он погиб в автокатастрофе – нелепой и страшной аварии по дороге в Москву. И с тех пор время в «Валдайских далях» – месте, которое он так любил, которое, по сути, создал с нуля, как будто остановилось.

Черная ворона, склонив голову набок, смотрела в окно кабинета и видела за стеклом крупную сорокавосьмилетнюю женщину – стриженую блондинку, солидно раздавшуюся вширь, несмотря на тысячи разных диет и модный фитнес, которыми она себя изнуряла постоянно.

Ворона каркнула и, словно заводная уродливая игрушка, заскакала по крыше. Она плясала свой вороний танец, то и дело проверяя – наблюдает ли за ней женщина в окне. Ворона прилетала на крышу гаража вот уже несколько дней. И начинала каркать, надсаживать глотку до тех пор, пока Ольга не подходила к окну. Эта повторяющаяся каждое утро сцена начала уже действовать ей на нервы. Утро было самым горячим временем для управленческого штата отеля и для его хозяйки. Ворона словно знала это, и прилетала, и начинала орать как будто нарочно, провоцируя Ольгу. Словно ждала, что та в сердцах распахнет окно и запустит в нее чем-нибудь увесистым, убивающим наповал – например керамической кружкой для кофе или же мраморной пепельницей, оставшейся в кабинете с тех времен, когда здесь в кожаном кресле за столом сидел Борис Борщаков.

Этот странный поединок птицы и женщины должен был чем-то в конце концов закончиться. Но Ольга отчего-то боялась даже думать об этом. Но слышать каждое утро под своим окном это вызывающее «карр, карр!» было тоже уже выше ее сил.

«И когда же ты только сдохнешь, тварь?» – мысленно послала Ольга вопрос своему пернатому недругу.

«Не дождешься, – ответила ворона. Ольга совершенно отчетливо прочла это во взмахе ее крыльев, в остром блеске глаз-бусин, глаз зорких, полных какого-то бесовского ясновидения. – ОН тоже все спрашивал вот так. А где ОН теперь, а?»

Ольга резко отвернулась. ОН… Что она знает про него, грязная лгунья? У них с НИМ в самом начале было пять очень счастливых лет. У них с НИМ была дочь Даша. Она была похожа на него, на своего отца, как две капли воды. И только она одна знает, как он хотел этого ребенка. Их позднего ребенка. Как он ждал его рождения, как переживал вместе с ней, Ольгой, по поводу тех выкидышей, той ее мучительной болезненной неспособности рожать.

Когда она справилась с собой и родила прекрасную здоровую девочку, он… да он был, наверное, самый счастливый, самый гордый отец на свете. «Валдайские дали», этот комплекс со всеми его угодьями – с пляжем, с лесопарком, гостевыми коттеджами – был задуман им как подарок для их долгожданной богоданной девочки, как ее будущее приданое, стабильный и надежный капитал. И разве тогда он спрашивал ее – Ольгу, свою жену, подарившую ему это чудо – ребенка: «И когда же ты только сдохнешь, тварь?» Когда же ты только сдохнешь, освободишь меня?

Ольга помнила ту ночь, когда он задал ей этот вопрос тихим, звенящим от ненависти голосом. Тогда она поняла, что это конец, что прежняя их жизнь – семейная, стабильная, обеспеченная – провалилась в тар-тарары. И что ничего у них с ним хорошего, светлого больше не будет. А будет только этот вот змеиный шепот – по ночам в супружеской спальне при закрытых дверях. А днем на глазах дочери Даши одно лишь притворство, сочащееся гноем.

«Когда же ты…»

«А где ты теперь, а?»

Когда ей позвонили и сказали, что ее муж Борис Борщаков мертв, она испытала облегчение – это было ужасно, но это было, увы, чистой правдой. Она не обрадовалась, нет, но ей стало легко, как будто разом упало давление, и она задышала свободно полной грудью. Авария произошла на шоссе по дороге в Москву. Борис Борщаков на полной скорости выехал на встречную полосу, пытаясь обогнать на подъеме в гору автоцистерну. Он был сам виноват в лобовом столкновении с мчащимся навстречу грузовиком. На ночной, плохо освещенной дороге это было безумием. Но Ольга знала причину этого безумия. В ту ночь Борис Борщаков очень торопился в Москву. Он всегда торопился, сгорая от нетерпения и страсти, когда ехал в Москву к НЕЙ.

Может, лучше им было бы развестись? Но развод означал бы ЕЕ победу. А этого Ольга допустить не могла. Да он и сам на разводе сильно не настаивал, и не только из-за дележки имущества и капитала, который они наживали сообща.

Он не настаивал на разводе из-за дочери, в которой души не чаял. Он знал, что она, Ольга, никогда не отдаст Дашу ему. И считал, что его разрыв с семьей нанесет девочке непоправимую психологическую травму. А ранить чем-то «свою Дашутку, свое сокровище» он не мог – и в этом был он весь.

«Ну да, он предпочитал наносить раны мне. – Ольга вспомнила тот их самый последний день здесь, в „Далях“, после которого Борис умчался в Москву навстречу своей гибели. – Он предпочитал терзать меня своей ненавистью. Но ведь ЕЕ он тоже терзал. ЕЙ он тоже причинял боль своим нежеланием быстро развестись со мной и оформить брак там, в Москве».

От этого на душе как-то сразу отлегло. От этой мысли, что «ЕЙ тоже было тогда не сладко с ним», даже сейчас, по прошествии стольких месяцев, когда некого было уже делить и не за кого ломать копья, на душе начинали петь скрипки вместе с соловьями. «Сейчас ЕЙ хуже, чем мне. У меня, по крайней мере, есть деньги, собственность, есть дочь – его ребенок, его плоть. А что есть сейчас у НЕЕ?»

Когда мужчина, имеющий жену и любовницу, неожиданно гибнет в автокатастрофе, кто остается при своем, а кто теряет все, что имел? В случае с Борисом Борщаковым в выигрыше оказалась Ольга. Законная жена, для которой в последние годы ночью в спальне при закрытых дверях, днем в офисе при запертых на ключ дверях, в машине наедине он не находил иных слов, кроме как «Когда же ты сдохнешь наконец, тварь, сволочь, гадина, б…?».

В проигрыше же оказалась та, другая – любовница, которой он шептал в постели в порыве страсти совсем иные слова. Через полтора года о ней стоило бы уже и позабыть. И вроде бы это не составляло труда, потому что ОНА в реальности как бы и не существовала теперь. Да и тогда тоже.

Реальность – это что-то осязаемое для ненависти, для ревности – лицо, фигура, глаза, походка, цвет волос, голос. А ничего этого для Ольги Борщаковой как бы и не было. Ведь она никогда не видела любовницы своего мужа. Знала только, что зовут ее Анна, что она гораздо моложе, что работает в Москве в каком-то рекламном агентстве и что у нее нет детей.

«Она не смогла от него родить, а я родила, – подумала Ольга. – Сейчас мне сорок восемь, Даше восемь. Газ в наш дом в Двуреченске проведут, все работы закончатся к октябрю. С осложнениями после скарлатины мы уже почти справились. Еще две недели посидит в карантине и пойдет в школу, жаль, что так вышло, первого сентября с этой скарлатиной чертовой, и откуда только привязалась эта зараза, но ничего, все уже позади. Год закроем с прибылью, на Рождество махнем куда-нибудь отдохнуть за границу все вместе – тетя Маруся все зубы себе отремонтировала, можно и в Европу ее везти, Игоря тоже возьму с собой, с ним мне надо что-то решать, ох, мука моя, а что тут решишь?»

Ворона на крыше гаража каркнула так, словно в крике хотела разорваться пополам. Она явно бросала вызов. Ольга потянула оконную раму на себя, шаря глазами по своему письменному столу – что бы взять такое, чтобы прикончить эту сволочугу. Но тут же и опомнилась. Французы уезжают. Автобус их вон под окнами разворачивается. Что они подумают, если у них на глазах она – хозяйка «Валдайских далей», респектабельная женщина, любящая мать – пришибет эту пернатую провокаторшу.

Ольга взяла телефон и набрала сотовый номер Игоря Хохлова – старшего менеджера отеля, выполняющего одновременно обязанности и начальника охраны.

– Слушай, ты говорил, что ружье купил, – сказала она тихо, словно боялась, что ворона услышит ее.

– Не зарегистрировал еще, не успел. А в кого стрелять?

– Я покажу. Завтра утром, когда французов не будет здесь.

– Подсудное дело, а? – Игорь Хохлов усмехнулся.

– Ты же говорил, что на все ради меня готов.

– Ах, вот как. Проверочка?

– Да, испытаем тебя, Игорек. Французы завтраком довольны?

– Вполне. Они уезжают.

– В 2016-м номере фен сломали. Вызвать мастера. И что там с душем в 2025-м? Наладили?

– Заменили полностью.

– Мои красотки где? У себя или уже завтракают?

– Уже завтракают, и Маруся Петровна, и Дашенька. Оль, я сейчас зайду к тебе? Тут письмо из налоговой пришло и…

– Можешь зайти просто так. Письмо подождет, – усмехнулась Ольга.

Игорю Хохлову, ее старшему менеджеру, было двадцать восемь лет. Он умел извлекать выгоду из своего возраста и внешности. А вот убедительных и одновременно изящных, ни к чему не обязывающих поводов «зайти» изобретать так еще и не научился.

Торжествующая ворона взмыла с крыши, пронзительно каркнув на прощанье.

«Ничего, ничего, поглядим, где ты будешь завтра, тварь». Ольга проводила ее взглядом, пока она не скрылась за кронами деревьев.

Глава 5

«ДАЛИ» – ВИД СНАРУЖИ

Было такое чувство, что все с самого начала пошло не так. Катя подъезжала к отелю с тяжелым сердцем. Анфиса… Нет, Анфиса как раз сейчас, в данный конкретный момент, не беспокоила ее так сильно, как еще, например, вчера. Эти военные машины на дороге, солдаты, милиция – да, именно это тревожило и пугало. Все это совсем не было похоже на учение, на игры в солдатиков на пересеченной местности, все это попахивало катастрофой. Что-то произошло, и это «что-то» – Катя чувствовала это сердцем – не даст спокойно жить в этом самом Двуреченске, который она и видела-то мельком из окна машины, никому – в том числе и ей, и Анфисе, если они не покинут этот город как можно скорее, вечерним же поездом.

Симон (Катя все никак не могла привыкнуть к его имени. Чудное имя, более похожее на прозвище, на псевдоним и вроде слышанное совсем недавно – только вот в связи с чем и от кого?) тоже как-то притих. Он свернул направо с шоссе на аллею. Это было похоже на парк в черте города на берегу реки. Возник небольшой песчаный пляж, затем новенький детский городок с качелями, горками и волейбольной площадкой. На лужайке выросли как грибы бревенчатые коттеджи. А потом Катя увидела и сам отель – четырехэтажный, выстроенный из красного кирпича. Здание походило на замок: фасад по бокам украшали круглые башенки, крыша была крыта металлочерепицей. На крыше лепилась спутниковая антенна. К главному зданию были пристроены флигели. Двор был просторный, посыпанный гравием, с круглым цветником посредине. У стен были высажены туи. Какие-то маленькие хвойные деревца росли и в терракотовых кашпо, рядком выставленных вдоль террасы из темного мореного дуба под полосатым тентом, где все еще работало летнее кафе.

– Бар здесь лучший в городе, – сказал Симон, останавливая машину и кивая на высокие стрельчатые окна первого этажа.

Катя вышла из машины. Этот краснокирпичный увесистый новодел, такой нерусский, такой немецкий, в самом сердце среднерусской Валдайской возвышенности с его терракотовыми горшками резко отличался от архитектурного стиля Двуреченска. Если только можно было назвать стилем то разношерстное скопище серых силикатных пятиэтажек, сталинских домов с осыпавшейся лепниной в виде венков из хлебных колосьев, сколотых серпом и молотом, старых купеческих особняков, деревянных бараков, блочных восьмиэтажек и «стекляшек» семидесятых. Замок-новодел был возведен словно в пику всему этому архитектурному хаосу, который мирно уживался в Двуреченске не один десяток лет. Он был построен как бы вопреки, без оглядки на глубоко укоренившиеся традиции.

– Подруга вас не встречает. – Симон вытащил Катины вещи.

– Сейчас разыщу ее. – Катя забрала у него дорожную сумку. – Спасибо, что подбросили.

– А я был прав, когда не дал уехать вам с кем-то из здешних. Там, на дороге, когда мы проезжали, и в лесу… Так бывает, когда ищут кого-то. Того, кто пропал. Ну да если столько народа ищет, найдут, наверное. Ну, а мне пора, катер мой давно уже привезли. Но мы с вами, Екатерина, еще увидимся. Я сюда в бар наезжаю. А в городе меня тоже легко найти – улица Лобачевского, дом пять. Запомните, пожалуйста, буду рад, если зайдете с подругой.

Однако он уехал не сразу, а лишь когда Катя, подхватив вещи, поднялась по ступенькам. Широкие двери из темного оргстекла открылись перед ней автоматически.

И первой, кого она увидела у стойки рецепции, была Анфиса. Нет, не в дорожной одежде, не с чемоданами, а в ее любимом костюмчике для фитнеса – розовом, плюшевом с капюшоном и вышитым на спине ушастым кроликом. Этот самый розовый кролик обтягивал Анфисины телеса и округлости, делая ее похожей на колобок на толстеньких коротких ножках. В руках Анфисы был розовый рюкзачок, из которого торчало полотенце для сауны. Она обернулась – просто так, машинально, взглянуть, какого еще нового постояльца принесли в «Валдайские дали» черти. Обернулась и застыла, узрев Катю.

– Анфис, я… – Кате вспомнился кадр из фильма «Афоня» – тот самый финальный на сельском аэродроме: «Вы мне звонили?»

– Ты приехала? Ко мне?

– Анфис…

– Сюда? В такую даль? – Лицо Анфисы мгновенно осветилось, зарделось, покраснело, побледнело. Она заулыбалась было растерянно, но тут уголки ее рта опустились вниз, на глаза навернулись слезы. Она порывисто сграбастала Катю и, уткнувшись в ее плечо, воскликнула: – Ты с ума сошла! Притащиться сюда в эту дыру из-за меня – ты сошла с ума, господи боже, спасибо тебе большое!

– Анфис, мы сейчас пойдем к тебе, и ты мне все расскажешь. Я боялась, что ты уже уехала. Я звонила тебе все время, но твой телефон…

– Плевать на телефон. Катька, милая, как же хорошо, что ты здесь со мной! – Анфиса цеплялась за Катю. – Ты побудешь здесь со мной, поживешь? Мне столько нужно сказать тебе. Ты не волнуйся, мы сейчас все устроим – тут славно, тебе тут понравится… Но вообще-то тут ужасно. Кошмарно. Чудовищно! Я места себе не нахожу. Катя, он… у нас с ним все, ты понимаешь? Все кончено.

ЭТО БЫЛ САМЫЙ НЕПОСЛЕДОВАТЕЛЬНЫЙ И САМЫЙ ГОРЯЧЕЧНЫЙ МОНОЛОГ, КАКИЕ ТОЛЬКО КАТЯ КОГДА-ЛИБО СЛЫШАЛА. Словесный сумбур, какофония чувств, слезы. А потом закружилась, завертелась суета – круговерть. И Катя уже не могла понять, кого слушать, кому отвечать, на что смотреть. Вышитый розовый кролик, рюкзачок с полотенцем, дорожная сумка, оттягивающая плечо. Какой-то парень-симпатяга, точно из воздуха материализовавшийся на рецепции – менеджер или портье, черт его разберет: «Вы к нам?», «Очень рады, что вы выбрали наш отель. Вам знакомы наши расценки? Номер какой предпочитаете – с видом на реку или на лес? А может быть, вы хотите устроиться вместе, вдвоем? В 2017-м, который занимает ваша подруга Анфиса Марковна, – двуспальная кровать, он у нас специально для молодоженов, и теперь это вряд ли подойдет. Вы можете переехать с ней в 2015-й. Он у нас семейный, вот заполните, пожалуйста, бланк и паспорт ваш, будьте добры…»

Катя как во сне вручила ему паспорт. И увидела девочку. Она в отличие от симпатяги-менеджера не материализовалась из воздуха как дух, как фантом. Она влетела в холл – разрумянившаяся, запыхавшаяся, в полосатом красном свитере, красных брючках и кроссовках.

– Анфиса, я уже позавтракала! – объявила она звонко. – Ты обещала, что пойдем сегодня гулять, если мне врач разрешит. Он разрешил, можно. А бабушка с нами не пойдет, у нее ногу ломит!

Следом за девочкой в холл, опираясь на палку, вошла «бабушка» – нет-нет, ни в коем случае не старуха, язык бы не повернулся назвать ее таковой, и это Катя отметила даже в этой вселенской суматохе, а пожилая представительная дама – тоже в красных брюках и в черном вязаном кардигане. Брюнетка с идеальной укладкой (Катя только потом догадалась, что это у нее парик), прямая как палка, тщательно накрашенная и напудренная и хромая, как лорд Байрон. Единственным «киксом» в ее туалете были старые, донельзя разношенные черные туфли на распухших от подагры ногах.

Такой Катя увидела Марусю Петровну Карасеву – троюродную тетку хозяйки «Валдайских далей» Ольги Борщаковой и бабушку ее восьмилетней дочери Даши.

– Дашунчик, прогулку вашу придется отложить. К Анфисе приехали, ты же видишь сама. Добрый день, – она приветливо кивнула Кате. – Устраивайтесь, как вам удобно. С погодой вам повезло, вон сегодня какое солнышко жарит, а то все дожди да туман. Сырость портит настроение, умножает печаль, а ее и так предостаточно. Это очень хорошо, что вы приехали…

– Катя. Меня Катя зовут.

– А меня Мария… Маруся Петровна, – пожилая дама обворожительно улыбнулась Кате. – Это прекрасно, что вы приехали к нашей милой Анфисе Марковне, а то она в последние два дня что-то хандрит… Ну, ну, ну, не будем вспоминать. Вот, Анфисочка, я же сказала вам, что все в конце концов будет хорошо. Все устроится.

И все действительно «устроилось». В 2015-м «семейном» номере отеля с телевизором, двумя отдельными кроватями и отличной ванной, с панорамным окном и видом на реку и заливные луга, над которыми всего час назад переливалась радуга.

Но радугу стер с неба яркий солнечный свет. Солнце заливало номер золотом, мягко согревая, как компресс, всех, кто нуждался в тепле, всех, кто продрог в пустом и гулком «номере для молодоженов» на широкой и такой никчемной теперь двуспальной кровати.

– Катя, я не знаю, что мне делать, как дальше жить. – Анфиса сжимала пухлые кулачки. – Я вот с утра в сауну пошла. Проснулась – и в сауну. Но это ничего не значит, понимаешь? Его нет со мной, а я без него словно и не существую. Я вот там, в сауне, паром обожглась, и мне даже как-то легче стало сразу. Больно, но я себя почувствовала – на миг, через боль, но почувствовала. А так я вся как отшибленная. Знаешь, когда ногу отсидишь? Ну, вот как будто я сама себя отсидела всю, или меня отсидели… Мне даже если иголкой уколоться… – Анфиса выхватила откуда-то (Катя и глазом не успела моргнуть) брошку в виде подковки и с размаху всадила иглу застежки себе в большой палец.

Что-то подобное Катя предвидела. Похожие случаи приключались с Анфисой и прежде. «Боль – лучшее лекарство», – повторяла Анфиса. Когда-то давно с помощью боли она пыталась избавиться от лишнего веса, утверждая, что боль притупляет аппетит. Это было нечто похожее на «пунктик», на некую занозу, засевшую в ее голове. Кате казалось, что Анфиса полностью изжила этот проклятый «пунктик», но, оказывается, все было не так-то просто. Она отняла у нее брошку.

– Есть йод или пластырь бактерицидный? – спросила как можно спокойнее.

– Зачем? У меня даже крови нет. Не идет, вот смотри. Я же говорю, я себя не ощущаю. Нет меня, нет, нет! – Анфиса повысила голос. – Я есть только с ним, в нем. Он увез меня с собой и выбросил по дороге в помойную яму!

– Что у тебя произошло с ним? – Катя подумала, что простецкая фамилия «Лесоповалов» как-то не вяжется с общей патетикой момента. Вообще, как Анфису угораздило втрескаться в парня с такой лагерной фамилией?

– Ничего. Он просто уехал. Бросил меня.

– Но была, наверное, какая-то причина? Вы поссорились?

– Я могу с ним поссориться? – Анфиса посмотрела на Катю. – Я «нет, Костя» сказать ему никогда не могла.

– Так в чем же дело?

– Мы приехали. Поселились в номере для молодоженов. Прожили неделю. Я думала, из постели вылезать не будем. Я дурная была такая – мне что-то говорят, ну эти все, здешние – Ольга Борщакова, тетка ее, отдыхающие, а я ничего не слышу, ничего не понимаю, как дура. Смотрю только на него, вижу его одного. А он… Ты не поверишь, уже на третий день он стал звонить домой.

– Жене?

– Дочке. И матери с отцом. Он сказал, что дочке специально сотовый купил, чтобы с ней на связи быть.

– Анфиса, ну он же отец.

– Да я понимаю, я все понимаю. Я все эти годы все прекрасно понимала, как собака, только сказать ничего не могла. Телефон не отвечал. И он стал звонить матери с отцом. Ну, а те знаешь, как ко всему, что со мной связано, относятся? Они взвинченные там, кроме ругани, никаких объяснений – такой-сякой, уехал с девкой – это, значит, со мной, семью бросил, а теперь о ребенке, мол, беспокоишься. Тогда он ей звонить начал.

– Жене? – снова уточнила Катя.

– Ага. При мне. Я тут же рядом на постельке калачиком. Она типа: «Чего тебе от нас надо? Что звонишь?» Он: «Как дочка? Что с ней, почему телефон молчит?» А она: «Поздно спохватился, надо было раньше, когда с проституткой своей (то есть со мной), – Анфиса всхлипнула, – на курорты подался». Он уже тоже на нервах весь: «Что с ребенком, могу я с дочерью поговорить или нет?!» А она: «Довести ее хочешь до истерики? Она и так все время „где папа“ спрашивает. А ее лихорадит, температура вон ночью подскочила». Ну, ты понимаешь, что после такого здешний наш отдых как-то совсем на отдых перестал походить. Я на него смотрю, и он вроде смотрит на меня, а все мимо. Пролет полный, понимаешь. Все мысли там, дома, в Москве у них. Потом опять стал звонить: как, что? А они, конечно, хором: хуже, температура, подозрение на пневмонию. Короче, после всего он встал вот тут передо мной: «Анфис, знаешь, я не могу. Я должен. Прости, но мне надо вернуться». Я сказала: конечно, Костя, раз ребенок болен и ты отец… Я все ему сказала, Катя.

– Ты правильно сказала.

– Но я поняла, что это конец. – Анфиса всплеснула руками. – И так будет всегда. И нечего больше ждать и надеяться. Он не уйдет от них никогда. Он уйдет от меня. Он это доказал на практике. Недели со мной не выдержал. Здесь, на всем готовом, когда только ешь, развлекайся, гуляй, занимайся любовью, в общем наслаждайся бытием, пей чашу счастья. И он этого со мной не вынес. Что же будет, когда настанет просто жизнь? Не отдых, не медовый месяц, а жизнь – наша с ним жизнь семейная, вдвоем? Я поняла, что этой самой жизни у нас с ним никогда не будет. В планах не предвидится там, на небесах, где браки заключаются.

– Анфиса, но этот случай чрезвычайный – у него ребенок заболел.

– А может, и не заболел. Может быть, они ему просто соврали. А он с радостью в это поверил. Ухватился как за соломинку, чтобы сбежать от меня.

– Ты не права.

– Я права. Я пристрастна сейчас и зла, я это знаю. Но я права. У нас с ним все кончено. Это и в доказательствах дополнительных уже не нуждается. Но у меня другая проблема. Что мне с собой-то теперь делать? Я не знаю. Я не знаю, как мне жить без него.

– Анфиса, ну не надо, не надо вот так… Отчаиваться, доходить до крайности. Пройдет время, все устаканится. Вы поговорите спокойно. Костя Лесоповалов, конечно, не подарок, но человек он… честный. Вы объяснитесь. Когда-то ведь все равно бы пришлось объясняться. – Катя ловила себя на том, что слишком уж либерально высказывается по поводу чертушки Лесоповалова. Помнится, в поезде у нее находились для него совсем другие эпитеты. – И что ни говори, тебя он любит. Вы с ним пара, сложившаяся пара. А у всех пар…

– Мы с ним счастливая пара?!

– Сложившаяся.

– Счастливые пары, Катя, видно с первого взгляда. Вот они, – Анфиса подошла к окну, – это действительно счастливая пара. Это Зубаловы, они приехали на несколько дней раньше нас. Двадцать пять лет уже вместе, двое взрослых детей. Нет, ты подойди и посмотри сама на них, чтобы потом такой ерунды мне больше не пороть.

Кате ничего не оставалось, как тоже подойти к окну и посмотреть на этих самых Зубаловых.

Глава 6

«СЧАСТЛИВАЯ ПАРА»

Олег Ильич и Марина Ивановна Зубаловы шли по аллее, обсаженной соснами, к реке. Катя видела из окна пятидесятилетнюю солидную супружескую пару. Судя по одежде (на нем – белая рубашка поло и куртка «Хьюго Босс», на ней – песочного цвета бриджи и ветровка из тех, что продают в магазинах «Престиж»), неплохо обеспеченную. Они шествовали чинно, неторопливо. Они были одного роста и одной комплекции – оба плотные, невысокие. Он краснолицый с густой шевелюрой, она – крашеная блондинка. Оба были в темных очках. Он сдвинул свои на самый кончик носа, она вздернула свои на темя. Солнечный луч отражался в глянцевых стеклышках, так что издали казалось, словно это корона покоится на светлых ее волосах – корона из черных агатов, а может, из угля.

Катя видела из окна, что они что-то горячо обсуждают. Мало ли тем для разговора во время утренних прогулок после завтрака за обильным «шведским столом» на отдыхе в комфортабельном отеле? Мало ли тем у тех, кто, по словам Анфисы, прожил бок о бок четверть века?

Катя все это видела и принимала как должное: да, эти самые Зубаловы, наверное, подлинно счастливая семейная пара, раз после двух десятков лет совместной жизни они идут рука об руку и еще о чем-то там говорят меж собой. Она не слышала их разговора. Но если бы смогла слышать, то поняла бы, как обманчиво первое впечатление. Как порой лгут нам наши собственные глаза.

– …Я тебя спрашиваю в последний раз: сколько еще?

– Марин, я клянусь тебе.

– А я в самый последний раз тебя спрашиваю: до каких пор ты будешь меня мучить? – Марина Ивановна говорила шепотом, стараясь изо всех сил держать себя в руках.

– Марин, но я же объяснил. – Олег Ильич отвечал тоже шепотом, утробным, похожим на гул шмеля.

– Ты врешь! Ты снова все врешь, подонок, негодяй.

– Я клянусь тебе, я ездил посмотреть стройматериалы – почем они здесь, а потом заехал в мебельный магазин, ну, тот, который на площади.

– Какая может быть мебель в этой дыре?

– Нормальная – немецкая и потом эта… румынская тоже…

– Сбежал как вор – один, пока я спала.

– Но ты сама решила прилечь отдохнуть после обеда. Я же не виноват, что ты заснула. А мне не спалось. Я решил проветриться, сел на машину и поехал в город за…

– А, да, ну, конечно, плашки смотреть и плинтуса, паркет.

– Паркетную доску. Тут значительно дешевле.

– Дешевле? А в магазин белья зачем заезжал?

– В какой еще магазин белья? – Олег Ильич поперхнулся.

– В какой? А стринги красные новенькие с этикеткой? Стринги – трусы нулевого размера? Смотри мне в глаза! – Марина Ивановна дернула мужа за рукав его дорогой модной куртки. – Думал, я их не найду?

– Ты рылась в моих вещах?!

– Я тебе свитер хотела достать, который мы в Финляндии купили, сам же, скотина, на сырость по вечерам жалуешься. Открываю чемодан, а там – батюшки-светы – опять. Стринги красные, кружевные, новехонькие совсем, с этикеткой, а там штамп здешнего магазина городского. Ты, значит, опять за свое?

– Марина!

– Я тебя спрашиваю: ты опять за старое взялся? Дома только-только уладила все, рты позатыкала, денег сколько насовала, чтобы молчали, не возникали. Ведь в прокуратуру на тебя писать хотели, это ж было бы дело уголовное.

– Почему сразу уголовное?

– А ты как думал, дурак? Ей сколько лет, этой сучке, забыл? Ей тринадцать лет всего.

– Но ты же сама не возражала, чтобы она жила с ними у нас! – Олег Ильич повысил голос.

– Я не возражала потому, что нам горничная нужна была, и повариха, и садовник. А эти Агапченко – муж и жена, и брались у нас работать, и в оплате мы с ними сошлись. А дочь к ним погостить приехала из этих самых ихних Шахт. Что я скажу: нет, пусть ваша дочь не приезжает? А ты… дурак… ты каким местом думал, когда ее в постель к себе тащил? Каким местом?

– Да она сама шлюха хорошая, я же объяснил тебе, как все вышло.

– Позора-то сколько, господи. Едва на всю Николину Гору не ославились. Там какие люди живут, ты вспомни. Там члены правительства живут, артисты, шишка на шишке. Сколько мы усилий потратили, чтобы участок там купить, дом загородный построить. Ведь если бы эта история с тринадцатилетней шлю… девчонкой той несовершеннолетней выплыла наружу, от тебя бы все как от прокаженного шарахались.

– Так уж бы и шарахались. Ты преувеличиваешь, Марина.

– Дурак, – выпалила Марина Ивановна с ненавистью, – навязался на мою голову дурак, остолоп. Я ее матери, горничной нашей, шестьдесят тысяч заплатила, золотое кольцо отдала, девчонке – кулон. И все, чтобы твои козлиные шашни покрыть. А ты и здесь за свое? Ты для кого эти стринги купил нулевого размера?

– Слушай, оставь, пожалуйста. Ну ладно, признаюсь. Я неравнодушен к красивому женскому белью. После мебельного заглянул туда. Хотел тебе что-то…

– Мне?

– Подарок. Но там ничего достойного тебя не было. А эти… тряпочка-то эта красненькая…

– Нет, а для кого ты их купил? Здесь – кому? Они вроде как ни на одну здешнюю задницу не налезли бы. – Марина Ивановна на секунду задумалась. Внезапно лицо ее покрылось красными пятнами. – Ты что… ты что, скотина, ты для нее эту дрянь купил?

– Марин, я – нет, ты что… да что ты такое себе вообразила? – По тону Олега Ильича было видно, что он трусит.

– Да я по лицу твоему вижу. Все вижу. Для нее, значит. Ах ты, мерзавец! Да ей же всего восемь лет. Она ж ребенок… дитя совсем несмышленое… Даша… Да ее мать, Ольга, она ж тебя… она ж за свою Дашку тебя пополам…

– Что ты все выдумываешь? При чем тут девчонка Борщаковой?

– Да при том, что… А, я помню, я видела, как ты глазел на нее в холле. Я подумала, что ты на эту навороченную дуру Идку пялишься… Но она ж старая для тебя, ей тридцатник, а тебя, козла, ведь все девчонки, лолитки, младенцы возбуждают.

– Заткнись! Или я тебя…

– Что, что ты меня?

– Или я тебя сейчас ударю, – прошипел Олег Ильич.

– Только попробуй. Только посмей у меня. Чтобы сегодня же выкинул эту красную дрянь из моего номера. Слышишь? Я спрашиваю тебя – слышишь?

– Хорошо, сегодня же их не будет.

– И чтобы я даже рядом тебя не видела с девчонкой Борщаковой. На пушечный выстрел чтоб не смел к ней подходить.

Глава 7

ПРОВАЛ

Военные машины оккупировали шоссе. К полудню их стало больше. Солдаты повзводно углублялись все дальше в лес. Намного больше стало и сотрудников милиции. Кинологи с собаками шли по берегу реки. Лай овчарок слышался и со стороны Горелого оврага. Крутые обрывистые склоны оврага прочесывали осторожно, но чрезвычайно тщательно – здесь все надо было осмотреть до наступления темноты.

Возле группы сотрудников милиции, только что закончивших осмотр заливных лугов, фермы и старого элеватора, остановилась бело-синяя «Волга» с мигалкой. За рулем сидел подполковник Поливанов – начальник местного Двуреченского отдела милиции.

– Ну, как тут у вас дела? – спросил он хмуро.

Выслушал доклад: участки отработаны, позитива нет.

– Где Шапкин со своей группой?

– Он в Юбилейном, решил осмотреть все там сам.

Поливанов все так же хмуро кивнул. Четверть часа назад он созванивался по телефону с военными. Прочесывали территорию они добросовестно, но у них пока не было ничего обнадеживающего. В самом Двуреченске результатов тоже не было. Там с утра начали с вокзала, с пригородных поездов, участковые инспектора и оперативники обходили дом за домом, улицу за улицей. Проверялись дворы, подвалы, старые гаражи, чердаки. На поиски был брошен почти весь личный состав. Но количество так и не перешло в качество.

«Завтра придется вызывать водолазов и с катером надо будет что-то решать, изыскивать, – размышлял подполковник Поливанов, направляясь к Юбилейному. – И, конечно же, школа. Еще раз нужно переговорить с учителями и с учащимися. Информация-то у нас крайне скудная. Но может, сейчас там, в Юбилейном, что-то обнаружится?»

Район Юбилейный был прибрежным, речным. Здесь недавно построили платный понтонный мост, чтобы разгрузить пробки на мосту Центральном, соединяющем обе части города – старую, собственно «город», и частный сектор. Тут до сих пор еще вдоль набережной сохранились дебаркадеры – дощатые двухэтажные бараки, называемые в Двуреченске «поплавками». В «поплавках» размещались общежития и коммуналки. Дебаркадеры давно обветшали, но сносить, очищать от них реку в Двуреченске как-то не спешили. Не очень рвались приводить в порядок и соседнее Подгорное. Шли слухи, что городская администрация выставляет этот участок на аукцион. Место было неплохое – в черте города, с видом на реку. Только вот горожане его недолюбливали. В разные годы городская власть пыталась что-то сделать с этим местом. В середине шестидесятых здесь на пустыре разбили футбольное поле, поставили ворота, планировали организовать стадион. Но после того, как в роще рядом с полем в окопах, оставшихся с войны, досужие мальчишки нашли неразорвавшуюся мину и притащили ее с собой, бросив под трибуну, и она ахнула (никого не убив по счастливой случайности), с физкультурой и спортом в этом месте совсем не заладилось.

Окопы и полуразрушенные блиндажи проверяли саперы, и каждый раз что-то находили – патроны, осколки снарядов. Подполковник Поливанов сам родом не из Двуреченска, но военную историю Юбилейного-Подгорного знал, как и все местные, хорошо. Во время войны вся эта территория – берег реки, роща, Грачиная пустошь, – все было опутано колючей проволокой. По слухам, абвер здесь строил свою диверсионную школу, но развернуться так и не успел. Отступая, немцы взорвали постройки. От взрыва уцелел лишь «провал» – так впоследствии в Двуреченске называли бетонный бункер, о назначении которого жители впоследствии терялись в догадках. Странное было сооружение – что-то похожее на штольню, уходившую почти отвесно под Зяблинский холм. Вроде бы бомбоубежище, и вместе с тем не совсем бомбоубежище. Поговаривали, что это часть задуманной немцами ставки-бункера для высшего командования рейха в ходе наступления на Москву.

А уже после войны, в сорок восьмом году, «провал» стал центром весьма мрачной и загадочной истории, о которой до сих пор в Двуреченске помнили, но болтать о ней чужим не любили, остерегались. Отголоски этой истории доходили и до подполковника Поливанова. Проезжая дебаркадеры, он вспомнил заседание совета мэрии, на котором обсуждали предложение засыпать «провал», навсегда прекратив туда доступ. Предложение было внесено председательницей комиссии по делам несовершеннолетних, но, увы, завязло в комментариях и предложениях. Стали мусолить вопрос со всех сторон: почему только «провал», а как быть со старыми окопами и блиндажами, их что, так и оставить зиять? А со свалкой что делать? Кем будет профинансирован вывоз мусора? И самое главное, куда его вывозить, не за реку же на территорию заказника? Попытались провести все в комплексе по смете, но быстро поняли, что в бюджете города на это средств нет. И вопрос заглох сам собой.

И вот он, возможно, аукнулся так, как в Двуреченске и не ждали.

«Если, не дай бог, ОН сунулся в провал, сорвался и разбился, то прокуратура этого так не оставит, будет искать виноватого, – думал Поливанов. – Дорого нам обойдется то заседание, на котором мы так ничего и не решили».

Бело-синяя «Волга» свернула с шоссе в рощу, тронутую первыми красками осени. Подполковник Поливанов вышел. Под ногами было сыро, пружинила палая листва, глушила шаги. Тут и там из земли торчали ржавые жестянки, битое стекло, в кустах громоздились рваные полиэтиленовые мешки с мусором. Слева начинался овраг – вот во что превратились с годами размытые дождями окопы. Тут было не проехать на машине. А ведь место это было всего в двухстах метрах от Юбилейной набережной, от «поплавков», от булочной и винного магазина! Все здесь выглядело запущенным, заросло кустами, лебедой да бурьяном.

Возле глинистого склона Зяблинского холма, возвышающегося над рекой, подполковник Поливанов увидел милицейский «газик» и оперативников. Двое держали в руках крепкую веревку. Конец ее уходил куда-то вниз. Только приглядевшись, можно было рассмотреть среди пожухлой травы, кустарника и вороха палых листьев что-то похожее на бетонный бордюр, на окантовку старого заброшенного колодца. Когда-то под землю вела крутая бетонная лестница с железными перилами, но от взрыва она разрушилась, и спуститься в бункер-«провал», не рискуя поломать себе ноги, можно было теперь только с помощью веревки.

– Ну что? – спросил Поливанов, подходя. – Как тут у вас?

– Видимых следов присутствия не обнаружено. Вещей тоже никаких, – ответил тот из оперативников, чьи руки не были заняты веревкой.

– Шапкин?

– Он там, – оперативник показал себе под ноги.

– Один?

– Мы одного-то его еле спустили. Как бы грунт не обвалился.

– Значит, лично решил проверить, слазить туда? – Поливанов приблизился к провалу, присел.

Снизу дохнуло сыростью и плесенью, прелью и какой-то затхлой вонью, точно из разрытой могилы.

Поливанов оглянулся на коллег. Лица их были угрюмы. Что ж, торчать тут радости мало. Все они местные, двуреченские, а значит, еще пацанами слышали все, что болтают досужие языки об этом месте. А то, что мы слышим в детстве, крепко, ой как крепко западает в память. Порой даже против нашего желания.

– Роман! – крикнул Поливанов, приложив руку ко рту.

Тишина. Только шум желтеющей листвы над головой. Только треск милицейской рации.

– Шапкин! Что-нибудь есть? Нашел? – Подполковник Поливанов уперся в осклизлый от сырости бетон, нагнулся еще ниже. У самых его глаз из глины выпросталась какая-то членистоногая шустрая дрянь – то ли червяк, то ли сороконожка. Заскользила извиваясь, явно нацеливаясь на рукав форменного кителя. Поливанов сморщился от отвращения. Ну, точно похоже на могилу, и вот даже черви наружу прут.

– Рома! Вылезай оттуда! – крикнул он громко, тревожно.

Снизу откликнулось глухое эхо. Веревка в руках оперативников натянулась. Послышался шорох осыпающейся глины. Оперативники начали тянуть веревку на себя, помогая тому, кто внизу начал свой долгий подъем по разрушенной лестнице. Поливанов поднялся и отошел, чтобы не мешать им, дать простор маневра.

– Взяли, ну-ка на себя, тащи! Помоги ему!

– Ничего, я сам, – послышался из-под земли голос.

Из провала с усилием вылез измазанный с ног до головы глиной человек. Мокрый и грязный, он тяжело дышал. Он был выше Поливанова и шире его в плечах. Увидев начальство, попытался стереть с лица грязь, но только хуже размазал.

– Ну? Рома? – напряженно спросил Поливанов.

– Там его нет. Слушайте, дайте закурить, а? – Человек из «провала» никак не мог отдышаться.

Один из оперативников зажег сигарету и вставил ему в рот.

– Баклагу с водой принеси, она там, в багажнике. – Человек из «провала» затянулся с наслаждением. – Я хоть руки ополосну.

– Значит, все проверено и никого и ничего не найдено. – Поливанов покачал головой. – Ну, слава богу. В этой яме проклятой…

– Его там нет. Но кое-что я там нашел. – Куривший по фамилии Шапкин полез в нагрудный карман мокрой и грязной куртки. Вытащил какой-то предмет – тоже весь в глине.

– Что это? – спросил Поливанов подозрительно.

Притащили пластиковую пятилитровую баклагу с водой. Шапкин подставил руки под струю. Грязь смылась, и что-то блеснуло в лучах сентябрьского солнца.

– Это еще что такое? – повторил Поливанов.

– Это было там, внизу, – ответил Шапкин.

На его ладони лежал осколок зеркала – острый, удлиненный, похожий на лезвие. Зеркальная гладь помутнела от времени, но все еще отражала мир. Поливанов увидел в осколке зеркала порыжелую листву, погон, нашивки, форменные пуговицы, а потом и свое лицо. Всегда родное, привычное, сейчас сплющенное, замутненное, искаженное отражением, оно походило на какую-то уродливую харю.

Глава 8

ИДА

– А вообще-то здесь мало сейчас отдыхающих, – сообщила со вздохом Анфиса, провожая взглядом удаляющуюся по аллее чету Зубаловых. – Вот они двое, потом еще Ида. Я тебя с ней познакомлю, она ничего – приятная, только с вывихом и воображает о себе много. Были мы еще с Костей, но от нас, как видишь, половина осталась, даже одна треть. А так в основном иностранцы сплошные. Французы, немцы. Туристические группы, сегодня утром только автобусы уехали. Дальше куда-то подались, а куда, не сказали.

– Ты забыла бабушку с внучкой, – сказала Катя.

– А это Ольгины, это здешние домашние, а не постояльцы. Дочка Ольги Борщаковой – хозяйки всего этого царства, – Анфиса обвела рукой номер. – Даша ее зовут, и Маруся Петровна – тетка, но Ольга мне говорила, что лучше родной она для них.

– И они что же, живут недалеко от отеля?

– Они здесь сейчас живут. И сама Ольга тоже. Временно. У них в городе дом, еще муж ее покойный строил. А там сейчас какой-то ремонт глобальный, газ подводят стационарный, систему отопления делают. Ольга жаловалась – стены пробили, холод собачий, отовсюду дует. Вот она и устроилась с семьей пока тут.

– Девчушка какая забавная. А почему она не в школе?

– Так у них еще напасть одна – скарлатина. Даша заболела перед самым 1 сентября, и пока врач школу посещать ей не разрешает, это что-то вроде карантина. Кстати, ты в детстве болела скарлатиной?

– Болела.

– И я болела. Это уже лучше, а то она привязчивая. А Костя мой не болел. Он вообще ничем никогда не болел, он такой здоровый…

Пауза наступила в разговоре. Анфиса поникла темной кудрявой своей головой.

– Адски хочется есть, Катя. Здесь полупансион, шведский стол отличный, русская, европейская кухня. Но ведь это только завтрак, ужин. А обед пролетает. А есть зверски хочется. Мы с Костей, пока жили, пока он не… уехал… – Анфиса запнулась. Она каждый раз спотыкалась на имени Лесоповалова. – Мы на моторке катались, потом то шашлыками, то барбекю закусим – тут повар что надо, и порядок. А вчера я, как одна осталась, даже про ужин забыла. И завтракала сегодня скверно. Так что…

– Ладно, давай пообедаем, только где? – Катя была на все готова, лишь бы отвлечь подругу от грустных мыслей. Вкусный обед всегда поднимал Анфисе настроение.

– Только ты не подумай, что у меня опять этот самый неконтролируемый жор начался, – испуганно сказала Анфиса.

– Неконтролируемый что?

– Ну обжорство мое патологическое, – Анфиса скосила глаза вниз на живот. – Вот в чем главная причина, Катя. Вот почему он меня бросил. Я некрасивая, жирная, неповоротливая колода.

– Анфис, ты знаешь, я этого твоего самобичевания не выношу.

– Но это же правда. И самое главное – это мое безволие полнейшее в вопросе питания и диеты. Мой пофигизм по поводу внешности. Мне давно уже пора делать себе липосакцию.

– Чего?

– Жир срезать лишний, вакуумом отсасывать. Ида мне обещала адрес хорошей клиники косметологической дать.

– Эта твоя здешняя знакомая? Она что же, делала себе липосакцию?

– Ей не нужно, у нее фигура идеальная. Глаз нельзя отвести – вот как она себя держит. Затянется в корсет, вся как рюмочка, талия, ты не поверишь, как у шестнадцатилетней девчонки. А ей ведь за тридцать уже.

– Она одна здесь отдыхает?

– Одна. Она не замужем.

– А для чего тогда липосакция? – усмехнулась Катя.

– Так она ее себе и не делала. И то, что она одна тут – это еще ничего не значит. Когда французы тут были в отеле, знаешь, как они все шеи себе сворачивали, когда она в ресторан входила? А этот, главный здесь, управдом Хохлов Игорь, даром что у него вроде как шуры-муры с самой Борщаковой, и тот на Идку вечно уставится как вампир и только облизывается.

– Про управдома я что-то не поняла, Анфис.

– Это сотрудник Ольги, менеджер, начальник над всеми горничными, поварами и охранниками. И насколько я успела заметить за эти дни, в планах у него не только карьерный рост, но и устройство личной жизни. Ольга-то Борщакова вдова. И вдова богатая, как видишь. А он ее почти на двадцать лет моложе.

– Сколько всякой информации ты успела собрать в такой короткий срок, – восхитилась Катя.

– Это я таким способом развлекалась и отвлекалась. От наших семейных с Костей проблем. А ему на все эти сплетни начихать было.

– Ну конечно, Лесоповалов разве снизойдет до всей этой бабской муры, – Катя махнула рукой. – Брось, Анфис. Есть с чего переживать так? Уехал и уехал. В Москве встретитесь, все встанет на свои места. Жена – держу пари – ему за это время так обрыднет, что… Вернется он к тебе, как миленький, ты только рохлей-то не будь. И сразу его, дрянь такую, не прощай, а то я тебя знаю – моментально растечешься, носом захлюпаешь: «Ах, милый, ах дорогой». А ты построже с ним, когда вернется. Пусть побегает за тобой, чтобы не думал, что это так просто – снова заслужить твою любовь.

– Он орден Мужества на Кавказе заслужил, – Анфиса гордо выпрямилась, точно этот самый орден украсил ее пышную грудь. – А откуда у тебя такие сведения? Ну, что он вернется ко мне?

– Будь спокойна, из самого надежного источника. От моего мужа.

– От Вадика? Но…

– Он психологию таких, как Лесоповалов, сечет лучше всякого доктора Фрейда. Он сам такой, Анфис.

– Он не такой, – Анфиса покачала головой, – твой Вадик совсем другой.

– Пусть будет по-твоему, кто спорит. Так где мы будем обедать и чем? На воздухе у мангала шашлыком?

– Шашлыков сегодня не дождешься. Французы уехали. А для нас, оставшихся, они мангал зажигать не будут. Поедем в город, а?

– Я, между прочим, только что из города, с вокзала.

– Да, я как-то об этом не подумала, прости.

– Нет, – заторопилась Катя, – давай махнем, что тут сидеть? Окрестности ты мне потом покажешь, вечерком. Только мне надо душ с дороги принять и переодеться.

На пороге ванной она оглянулась.

– Знаешь, Анфис, а тут что-то стряслось.

– Где?

– Здесь, в Двуреченске. И это выглядит как-то не того. Зловеще.

И Катя коротко рассказала об увиденном на дороге «под радугой».

Анфиса слушала рассеянно.

– Может, дезертира вооруженного ищут, – предположила Катя, – или кто-то из тюрьмы сбежал. Хотя нет, не похоже.

После душа она почувствовала себя бодрой и отдохнувшей. И тревожные мысли как-то сошли на нет. Они с Анфисой спустились на первый этаж.

Холл – просторный, пустой, выглядел сумрачным даже в этот солнечный день. Мебель была новенькой – кожаные кресла и диваны. В кресле перед холодным камином из красного кирпича Катя увидела молодую женщину. Она обернулась на шум их шагов.

– Ида, чао, – окликнула ее Анфиса. – Вот познакомься, это Катя, моя лучшая подруга, она приехала сегодня ко мне.

Ида протянула Кате изящную руку. Она вся была изящной – стройная шатенка небольшого роста. Блестящие волосы до плеч тщательно подвиты и уложены феном. Лицо ее было слегка удлиненным – тонкое с правильными чертами. Она была искусно подкрашена. На белом матовом лице рдели губы, ярко обозначенные красной помадой. Макияж казался излишне пафосным и нарочитым. Ида (позже Катя узнала и ее фамилию – Шилова) всем своим обликом явно пыталась стилизоваться под кого-то. На ней был черный кашемировый свитер и черные брюки клеш, но выглядело на ней все это – вот странность – почти как вечернее платье. Позже Катя поняла, кого ей напоминает эта женщина – вычурных голливудских красоток 40-х годов. Весь ее вид выпадал из общего расслабляющего, располагающего к отдыху антуража «Валдайских далей» и одновременно неудержимо привлекал к себе взор. Катя поймала себя на мысли, что от этой «ряженой» у нее невольно поднимается настроение, как будто она только что посмотрела классное старое черно-белое кино.

– Ты совсем, мать, сегодня как Дита фон Тиз, – хмыкнула Анфиса. – Неужели это здесь в салоне тебя так завили?

– Обижаешь. Это я сама. Все утро в обнимку с феном и термобигудями. Делать-то совсем вроде нечего. – Ида улыбалась. – Ну, здравствуйте, здравствуйте, Катя. Как там погода в Москве?

– Дожди шли.

– Тут тоже лило как из ведра. У меня машина на дороге в грязи завязла. – Ида состроила гримаску. – Я на машине сюда рванула. А потом сто раз пожалела. Представляете, у меня колесо спустило. Я не знала, за что хвататься. И тут подруливают какие-то гаишники. Я думала – оштрафуют, сама не знаю за что, с них же станется. А они: «Девушка, давайте мы вам поможем». И поставили мне запаску. И даже до автомастерской ближайшей меня сопроводили. Такие обаятельные, молодые, раскокетничались со мной вовсю по дороге.

Катя глянула на Анфису. Выражение ее лица было кислым: «Видишь, как она о себе мнит», – словно говорила она.

– Ты их всех наповал сразила. Это ведь на въезде в Торжок с тобой приключилось. Они ж торжковские – таких, как ты, и не бачили никогда.

– Анфиса, я просто не ожидала, честное слово. Оказывается, свет не без добрых…

– Гаишников, – подытожила нетерпеливо Анфиса. – Слушай, Ида, раз тебе все равно нечем заняться, прокати-ка нас в город с Катей и сама с нами проветрись.

Ида пожала плечами. Потом улыбнулась. Глянула на Катю.

– Анфиса как дитя, – сказала она. – Ну хорошо. Только помнишь, ты мне вчера зарок дала – сладкого и жареного не есть.

Через четверть часа они уже катили на ее «Шевроле». Собственно, до центра Двуреченска было рукой подать, можно было и пешком прогуляться – по берегу реки, потом по улочкам, застроенным деревянными домами с огородами, затем через мост, и вот уже перед вами и центральная площадь, и вокзал, и театр, и даже городские бани.

– Совершенно патриархальный городишко, я его уже весь облазила. – Ида вела машину как профессионал. – Я ведь случайно сюда попала. Нас на работе ни с того ни с сего в неоплачиваемый внеочередной отпуск выперли. Приходим утром, а нам шеф объявляет – гуляйте пока что. Наверное, по возвращении надо будет новое место себе искать.

– А вы кто по профессии? – спросила Катя.

– Я экономист, а фирма наша занимается поставками канцелярских принадлежностей и бумаги из Финляндии. Но, видно, что-то там у шефа не заладилось. Да я и не в претензии, такая скука на работе. – Ида покачала головой. – Сидишь с утра до вечера. Все сплошь на «одноклассниках» торчат, а я это просто ненавижу. Отпуск гробить в Москве тоже, знаете, радости мало. Наткнулась в Интернете вот на этот пансионат. Сайт впечатляет. А что, думаю, – Валдай, никогда не была на Валдае, цены вроде тоже по карману. Села и поехала. Буквально в один вечер собралась.

– Ты же сказала, что взяла три чемодана с вещами, – хмыкнула Анфиса.

– Я надеялась – тут бархатный сезон в разгаре. Вечера, танцы, дискотека. В Интернете знаешь как все расписано – любимое место отдыха иностранцев, состоятельных людей из-за границы. Фотографии.

– Это я Ольге снимки делала и сайт помогала оформлять, – гордо призналась Анфиса. – Значит, не зря трудились, реклама работает, раз тебя, Идочка, зацепило.

– Да я не в обиде совсем, просто скучно здесь.

СКУЧНО… Катя уже слышала это слово не раз и не два. Здесь скучно… Там скучно… Скучно везде, где мы есть, весело только там, где нас нет. Странно, после увиденного на дороге ей казалось, что… Тут будет что-то другое, что-то совсем-совсем другое. И это ДРУГОЕ заставит надолго проститься со скукой. Но и с весельем тоже.

– Что-то многовато милиции сегодня, – сказала Ида. – Раньше я на улице их и не замечала здесь. А сегодня вон смотрите – мент на мотоцикле. И там еще, и вон там, на углу.

Они проехали мимо городской школы. Школьников во дворе было не видно, зато у ворот стоял милицейский «газик». Внезапно из здания школы вышли две девушки-старшеклассницы с толстой пачкой каких-то распечатанных листов – то ли плакатов, то ли объявлений.

– Пообедаем в «Колокольчике», – предложила Анфиса. – Это на центральной улице лучший здешний ресторан. Есть еще пиццерия и кофейня, но в «Валдайском колокольчике» вкуснее. И сытнее.

Ида усмехнулась в зеркальце заднего вида и укоризненно покачала головой.

– Только сначала, девушки, вот в этот магазин заглянем, мне колготы надо купить и новые гольфы, – сказала она, останавливая машину на углу возле желтого купеческого особняка, на первом этаже которого располагался магазин «Женская одежда».

Они зашли в магазин – Катя больше из женского любопытства: а чем торгуют в этом самом Двуреченске? Но не успела она осмотреться, как следом за ними в магазин вошли те самые старшеклассницы, виденные во дворе школы.

– Тетя Зоя, вот, если можно, повесьте у себя на двери, – одна из них протянула стоявшей за прилавком продавщице листовку-плакат.

– Конечно, давайте, сейчас все сделаю. А это для кого? – спросила продавщица.

– Это везде, где можно, раздадим – и в аптеке повесят, и на почте, и в продуктовом, и в банке, а это вот для городской доски объявлений. А что останется, будем расклеивать где придется, на стенах, на фонарях, – школьница тряхнула пачкой, – может быть, кто откликнется.

– Может, и правда кто-то что-то видел – позвонит, тут ведь и телефоны указаны, да? – Продавщица разглядывала листовку. – Горе-то какое, а? И как такое только возможно – здесь у нас, среди бела дня.

– Простите, а что произошло? – спросила Катя. – Мы отдыхаем тут у вас. Что-то случилось, да? На дороге милиция и солдаты. И тут в городе тоже…

– Мальчик пропал, – ответила продавщица. – Сынок Уткина Кирилла Кириллыча – завуча школы.

– Пропал ребенок?

– У меня самой двое сыновей, оба там же учатся, один в седьмом, другой в девятом. А этот из второго класса. Вот, – и продавщица протянула Кате листовку, отпечатанную на ксероксе.

Глава 9

ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ

– Моторка готова, снасти у вас с собой или напрокат наши возьмете?

Вопрос про «снасти» застал Алексея Половца врасплох.

Разговор происходил на базе «Елманова падь», куда приезжали поохотиться и порыбачить. База находилась в двенадцати километрах от Двуреченска, и в самом городе ее звали «охотничьим клубом», хотя на элитный клуб «Падь» не очень-то тянула: бревенчатая избушка лесника, гостевой домишко с печкой, да русская баня – вот и все удобства. Но зато все это на берегу реки. А в дополнение – крохотная пристань, где у того же лесника можно взять напрокат моторку для рыбалки.

Алексей Половец был тот самый «парень из джипа», которого Катя видела утром по приезде беседовавшим с хозяйкой аптеки Анжелой Харченко. Джип впечатлил Катю гораздо больше его владельца. Одного только Катя пока еще не знала. По пути в Двуреченск Алексей Половец дважды менял у джипа номера. В недалеком прошлом машина принадлежала известному на всю страну футболисту, была угнана из охраняемого подземного гаража в центре столицы и числилась в розыске.

– Чего, мил человек, решил насчет снастей-то? – этот вопрос задал Половцу уже не лесник, а его отец – старик, выполнявший при базе работу истопника, столяра, а иногда и банщика.

В первый же день, когда Половец приехал в «Елманову падь», старик, поддав по случаю субботы, от души предложил попарить гостя на славу. Баню Половец велел топить, но от услуг банщика наотрез отказался. Он не хотел, чтобы старик узрел на его теле наколки. Наколками своими в определенные моменты жизни Половец гордился – сколько труда было положено, сколько боли вытерплено, чтобы соорудить на спине и на груди все эти «картинки». Но сейчас являть всю эту тюремную красоту было лишним чужому глазу.

– Так и быть, дед, возьму ваши удочки напрокат, – сказал Половец старику. – Киньте в моторку.

Он вошел в гостевой дом, где занимал комнатушку с подслеповатым окошком. Надел болотные сапоги, куртку. Поправил под курткой кобуру. Проверил и пистолет: все ли в порядке с предохранителем. После того как один из его корешков по кличке Шурка Сорняк по дури и по пьяни прострелил себе пах, Половец стал очень аккуратен с оружием. С пистолетом «ТТ» он в последнее время не расставался. Прогулка на моторке по реке пока не сулила ничего такого из ряда вон, но пистолет все же следовало взять с собой. На всякий пожарный.

Рыбацкие снасти, в принципе, были Половцу не нужны. До лампочки ему была вся эта вонючая рыба. Но для того чтобы не вызывать лишних пересудов, надо было косить под охотничка-рыбачка. Он пошарил в сумке и достал бутылку водки. Сунул в карман куртки.

Часы показывали пять вечера. Сентябрьский день клонился к закату. Посвежело, с реки тянуло сыростью и холодком. Но небо оставалось ясным, только золотистый свет дня сменялся мягкими сине-фиолетовыми сумерками.

Половец спустился к пристани. Сунул леснику деньги за прокат моторки. Сел в лодку. С мотором он умел обращаться – он был вообще на «ты» с любой техникой, даже с магазинной сигнализацией, даже с кодовыми замками и новейшими противоугонными системами крутых тачек.

Мотор взревел, и лодка, разрезая реку как нож, рванула вперед.

– Легче на поворотах! – крикнул ему вдогонку отец лесника.

Он, наверное, думал, что Половец направится куда-нибудь далеко – к Синему озеру или, может, еще дальше, в места, любимые рыбаками. Но у Половца не было таких планов. Он правил на корме, оглядывая берега. Сосны, песчаник, а вон там болота. Лес уже весь в пятнах осени: красные ягоды рябины на фоне бурых стволов и оранжевой листвы. Темно-зеленая хвоя. И такая же темно-зеленая гладь реки. И никакого жилья, никаких следов человеческого присутствия.

Половец выключил мотор. Лодка покачивалась на воде. Тишина оглушала. Справа был заросший ольхой и камышами затон. Половец вытащил весла и направился туда.

Снасти так и остались лежать на дне лодки. Он даже не взглянул на них. Вытащил из кармана водку. Открыл, глотнул из горла. Потом глотнул еще и еще раз. По телу растеклось приятное тепло. В голове зашумело. Половец сидел, сгорбившись, на корме. Река тихо плескала в борт, словно нашептывая что-то. Над лесом рдел закат. В кустах пищала какая-то птаха. Скоро она улетит в теплые края и, может быть, окочурится в пути. А может, и вернется назад, совьет новое гнездо, выведет птенцов. Птаха-невеличка, безмозглая веселая потаскушка…

Половец снова глотнул из бутылки. И вспомнил ту, другую потаскушку из аптеки. То, что она шлюха, у него не было никакого сомнения. Все они потаскухи, все они шлюхи, бабы-подлюки, и все похожи одна на другую – и здесь, и там, и в Америке, и на Марсе, и в аду.

В аду, наверное, особенно. Перед глазами всплыли загорелой медузой ее груди. Те, что она так явно, так вызывающе демонстрировала ему там, в аптеке, в вырезе своей кофты. Как звать-то ее? Кажется, Анжела? Он попросил у нее таблетки от изжоги, а она дала их так, словно удивилась, что он так мало у нее попросил. Мог бы и большего попросить у этой сытой холеной бабы. Мог бы, и она намекала – взглядом, улыбкой своей – призывной, сучьей своей улыбкой, растягивающей накрашенные вишневым блеском губы. Мог бы, мог бы, мог бы все, да вот отчего-то не попросил. Ушел. Вернулся сюда, в этот лес.

Может быть, потому, что город, где они встретились, этот самый Двуреченск, не нравился ему? И дело, по которому он сюда приехал на краденом джипе с фальшивыми номерами, не нравилось ему?

Но ведь он уже обделывал такие дела. Причем настолько мастерски, что до сих пор к нему насчет этих дел ни у кого не было никаких вопросов. Никто ничего не сумел доказать, даже на подозрении его не держали. А все потому, что он знал, КАК ДЕЛАЮТСЯ ТАКИЕ ДЕЛА. Как ликвидируются улики и как заметаются все следы.

Но отчего же это дело – здесь, в Двуреченске, – вызывало в нем, как бы поточнее это сказать, оторопь, мандраж? Он ведь никогда не был трусом.

Половец снова выпил. Анжела из аптеки сразу обрела еще более весомые, зримые плотские очертания. Груди у нее твердые и соски, наверное, коричневого цвета. А может, розовые. Ухватиться есть за что – погладить, размять в ладонях, как упругое тесто. А что, может, стоит вернуться в город, попытать счастья вечерком? Пригласить ее для начала в ресторан – в этот здешний «Валдайский колокольчик», будь он неладен. Ну а потом уже все остальное по полной программе, смотря по обстоятельствам. Мужик-то у нее есть, интересно? Муж, хахаль? Вроде баба здоровая, не урод – должен быть. Может, алкаш какой-нибудь? Они все тут небось двуреченские алкаши…

Половец допил водку и запустил тару далеко-о-о-о! Насколько сил хватило. Бу-ултых! Вот так, порядок, все тип-топ. В голове шумело. И он прилег, вытянулся на дне лодки. Когда еще придется вот так лежать, зенки уставив в небо? Слушать эту долбаную тишину. Ждать…

Вода плеснула в борт. И раздался еще какой-то звук – Половец не понял, рыба, что ли, жирует на вечерней зорьке? Он скосил глаза – вроде что-то промелькнуло, он засек какое-то движение. Да ладно, кто может шмыгать, подкрадываться со спины? Ведь он же на воде. В лодке и далеко от берега.

Лодка покачивалась, как колыбель. Половец сложил руки на груди. Сыро, зябко, но хорошо, покойно, не суетно… Кобура впилась в бок, и он передвинул ее на грудь. Нащупал под курткой пистолет. Глаза слипались. Было такое ощущение, словно по векам скользила легкая кисть, смежая, склеивая ресницы…

Вода журчала у самого уха. Когда еще придется вот так лежать, расслабившись по полной, не вспоминая то, что сделано, не думая о том, что предстоит.

Лодка-колыбель качалась, кисточка невидимая ласкала. Где-то далеко кто-то наигрывал незатейливый мотивчик на губной гармошке, а может, это птицы пересвистывались в прибрежных кустах? Загорелые груди с коричневыми сосками, источавшие материнское молоко, пучились в небе как грозовые облака. Манили, обещали, возбуждали безмерно. А потом они превратились в упругие ляжки, перетянутые кружевной резинкой черных чулок. Интересно, эта Анжела из аптеки сможет предъявить ему черные чулки? Сможет? Захочет? Даст? Даст или продинамит?

Половец снова услышал тот же странный звук: плеск, свист, едва слышный уху перелив губной гармоники. И ощутил тяжесть внизу живота. Он открыл глаза и…

Нечто сидело на нем верхом. Оседлав его. И это нечто было ребенком. Мальчиком лет восьми-десяти. Половец увидел тощую шею, белевшую в сумерках, мокрые волосы, разделенные пробором. Голова ребенка как-то судорожно подергивалась, он словно принюхивался, как принюхивается животное, учуяв что-то. Потом он алчно потянулся руками к Половцу. Вместо левой кисти у него была культя – гнилая мертвая кость с неровными краями торчала наружу. Половец увидел это, увидел его глаза, изъеденные червями, и закричал, как не кричал никогда прежде.

Он проснулся от своего крика. Он лежал в лодке. Вода плескала в борт. Вдали виднелись берега в сумерках.

Глава 10

СОКРОВИЩЕ

В «Колокольчике» заняли столик у окна. Анфиса взяла у официантки меню. Ида, увидев на скатерти пепельницу, достала из сумки сигареты с ментолом.

– Вот как оно бывает в жизни, – сказала она. – Был ребенок, и нет ребенка. Исчез.

– Принесите, пожалуйста, минеральной воды, – попросила Катя официантку.

У нее пересохло в горле. Она вспомнила, что с самого утра у нее не было во рту ни глотка. С чего это так кружится голова? От жажды, что ли? И висок ноет. Катя ощутила боль в виске, как только взяла там, в магазине, ксерокс с отпечатанной фотографией мальчика. Под снимком была надпись: «Ушел из дома и не вернулся Миша Уткин, восьми с половиной лет, был одет в синие спортивные брюки, синюю ветровку и клетчатую рубашку. Всем, кто располагает какими-либо сведениями, огромная просьба позвонить по телефону…» Номер телефона был явно местным. А лицо мальчика… Катя запомнила его сразу, сработал чисто профессиональный инстинкт. Темные глаза, темные волосы, темные брови, стрижка с челкой, улыбка… На снимке Миша Уткин беззаботно улыбался, демонстрируя щербинку в верхнем ряду зубов: молочные братья уступали место коренным.

Что же стало причиной этой вонзившейся в висок иглы – боли? Эта расплывчатая фотография или улыбка на ней – такая детская, щербатая и беззащитная?

– Когда он пропал? При каких обстоятельствах? – спросила Катя там, в магазине. Хотя кого было спрашивать? Продавщицу или этих девчонок-школьниц?

– Вчера утром. Они с отцом собрались в гости к бабушке, она в Елманове живет, это за охотничьей базой. Пока автобус ждали до Елманова, отец – он завуч у нас в школе, а скоро и вообще директором станет – на рынок отошел продуктов купить, вчера же воскресенье было, рынок большой. Мишу оставил на остановке, а вернулся через несколько минут, его уже там не было, – затараторила одна из школьниц.

– Может быть, один уехал на автобусе к бабушке? – предположила Анфиса, разглядывая вместе с Идой снимок.

– Звонили, ездили уже в Елманово, нет его там, не появлялся. Мы в школе объявления делаем, чтобы расклеить везде. И в Интернете тоже, может, кто откликнется.

– Для Уткина-то беда, – покачала головой продавщица. – Сын ведь ему, не кто-нибудь. Вот беда-то, откуда и не ждали…

Беда… От этого коротенького слова уже нельзя было отмахнуться.

Даже в гостеприимном простецком «Колокольчике Валдая» нельзя было отгородиться от этого слова, невозможно было заслониться меню, заесть все это пожарскими котлетами, салатом «Валдай» и запить медовухой и белым вином.

– Вам, Катя, дым не мешает? – спросила Ида.

– Нет, ничего.

– Да, каково-то сейчас его родителям. – Ида тронула ярко накрашенные красной помадой губы мизинцем. – Пропал теперь мальчишечка.

– Найдется, – возразила Анфиса. – Он мог просто удрать из дома. Мало ли… Они ужасно озорные и самостоятельные в этом возрасте.

– Мал он еще для озорства. – Ида курила. – Значит, вот почему все тут на уши встали.

– Катя, ну скажи ей, что… Скажи, что так бывает – дети теряются. Их ищут. – Анфиса отложила меню. – С ними все нормально, они живые, просто… Ну так бывает, случается. Потом они находятся. Скажи же ей!

– А что, вы, Катя, работаете в бюро находок? – усмехнулась невесело Ида.

– Я в милиции работаю, – ответила Катя. – А насчет того, что ты говоришь, Анфис, к сожалению, бывает по-разному.

– И тут, в городе, это самое «разное», кажется, уже имеют в виду, – заметила Ида, – судя по тому, сколько солдат нагнали и ментов… Уж простите, Катя, но так ваших коллег все сейчас называют. Вот я и говорю, сто раз еще подумаешь, прежде чем решишься ребенка родить. Сто, тысячу раз. Даже если найдешь, от кого рожать, если все у этого донора-производителя в порядке будет и с мозгами, и с наследственностью, и со счетом в банке. Я не права, Катя?

Катя лишь пожала плечами. Висок ныл, не утихал. Она вспомнила, что до сих пор еще не звонила «Драгоценному». «Ладно, позже, вечером, ему позвоню, слава богу, что с Анфисой все в порядке, остальное же…»

За окном ресторана пронеслась на всех парах сине-белая милицейская «Волга». Никто и не думал загораживать ей путь, препятствуя проезду, движение на центральной улице Двуреченска, носившей название Валдайский проспект, было тихое, размеренное, но тем не менее «Волга» полыхала «мигалкой» и оглушала сиреной.

Вой сирены стал как бы сигналом и одновременно высшим градусом разлившегося в воздухе над Двуреченском напряжения.

И это напряжение докатилось и до «Валдайских далей». По возвращении в отель первое, что Катя, Ида и Анфиса увидели во дворе у подъезда, была та самая «Волга». В холле возле рецепции стоял низенький кругленький как шар подполковник в помятом мундире, в сдвинутой на затылок фуражке и беседовал с управляющим Игорем Хохловым. Потом Катя увидела подошедшую к ним полную блондинку лет пятидесяти в черном деловом костюме и белой блузке. Это была Ольга Борщакова.

– Не беспокойтесь, Аркадий Фомич, – сказала она громко и властно. – Всем скажу, сама прослежу, все наши из охраны примут участие в поиске. Мы никогда помочь не отказываемся. А раз такое дело серьезное – в особенности. Все пойдут, вот во главе с Игорем, – она кивнула на Хохлова.

Заметив Анфису и Катю, она направилась к ним. Подполковник милиции (а это был Поливанов) продолжил разговор с Хохловым.

– Добрый вечер, милости просим к нам, Екатерина Сергеевна, – Борщакова приветливо улыбалась Кате. – С приездом. Как устроились? Номер понравился? Анфиса Марковна, ты молодец у меня, – повернулась она к Анфисе, – помогаешь с клиентурой. Такие фотографии мне сделала для прошлой выставки по туризму, загляденье. Со мной сразу австрийцы договор на лето заключили. И вот французы тоже приехали. А вот москвичей что-то маловато, увы. Лучше в какую-нибудь Финляндию закатятся, комаров кормить. А чем у нас тут не Финляндия, а?

– Комаров и у вас летом, наверное, до фига и больше, – вставила Ида.

– А вы, Идочка, себя кремиком, лосьончиком, парфюмчиком. А что до нас – мы люди привычные. Зато воздух-то какой? Река. А закаты тут какие! А рыбалка? Вон Анфиса со своим мужем приехала, я думала, муж-то на рыбалке с утра до ночи пропадать будет.

– А он взял и слинял, – Анфиса понурилась.

– Ну и черт с ним, Марковна. – Ольга Борщакова погладила Анфису по плечу. – Я, по правде сказать, боялась, что и ты меня покинешь. Думала, вы за билетами на вокзал умчались.

– Нет, мы город ваш осматривали, точнее, просто посидели в ресторане, – успокоила ее Катя.

– И убедились, что тут у вас далеко не Финляндия, – сказала Ида. – В городе-то переполох. Мальчишка какой-то пропал без вести.

– Знаю уже. Думаете, зачем начальника ОВД нашего Поливанова принесло? – Ольга покачала головой. – Ужас, просто ужас. Среди бела дня. Я отца мальчика, Уткина Кирилла, знаю хорошо. Мы когда-то жили по соседству на одной улице. Моложе он меня, я в Москву уезжала в институт поступать, он еще в школе учился – в той же, между прочим, где учительствует сейчас. И жену я его помню прекрасно. Такая баба шалавистая. Бросила она его, удрала с любовником. А сына ему как кукушка подкинула – на, мол, воспитывай сам, а мне некогда. Ну а теперь вот с сынком такое. Поливанов просил, чтобы мои сотрудники из охраны приняли участие сегодня вечером в поисках. Там народ собирается – с молокозавода, с автобазы, ну и просто волонтеры. Надо помогать. Мы тут помогать друг другу стараемся, иначе не выживешь сейчас. Поливанов спрашивал, может, к нам в детский городок мальчик приходил. Но вроде не было его. – Ольга подвела их к панорамному окну, выходившему на песчаный пляж и на детский городок. – У нас тут много детей порой собирается. Я люблю, когда дети. Когда делали городок, муж мой возражал – шум будет, клиенты будут в претензии. А я настояла. Место тут красивое. Я сама, еще девчонкой, сколько здесь играла на берегу – тут пустырь был, но живописный. Мы в волейбол сражались на песочке, в бадминтон. Или магнитофон врубим и пляшем себе. И что же, теперь мне все забором огородить, как сейчас городят у вас под Москвой, и никого не пускать? Я тогда мужу сказала: в городе нас не поймут. Не такие тут люди живут, не жлобы, не куркули. Да ребятишки не очень-то и шумят, так повизжат, похохочут. Кому от этого плохо? У меня вон самой дочь.

– Мы познакомились уже, – сказала Катя.

– Охрану я предупредила, чтобы смотрели. Но я думаю, что с сыном Уткина все обойдется. – Ольга оглядывала детский городок. – Не может не обойтись. Иначе… не дай бог, конечно… что ему делать-то самому-то? Кирке Уткину? Я как узнала, меня в дрожь всю так и кинуло. Представила я на минуту… нет, не дай бог, конечно… Каково это – потерять ребенка. Вон Дашенька моя… да она для меня все! Все отдам, сама сто раз умереть соглашусь, лишь бы ей хорошо было жить. Сокровище мое ненаглядное. Золотко мое. Екатерина, Катя, а у вас дети есть?

– Нет пока.

– А что же не заводите? А, понимаю, – Ольга улыбнулась грустно. – Пока молодая, интересная, хочется и для себя пожить. Я вот тоже так думала когда-то. А потом в тридцать шесть спохватилась, а уже не получается. А годы идут. Я по врачам. А врачи что? Что они могут, эти врачи? А когда родила, то поняла, что… что до этого я и не жила совсем. Так, небо коптила. Вот она, жизнь настоящая. В сорок родить – это совсем не то, что в двадцать. Совсем это другое, девушки дорогие. Смотришь на себя в зеркало – господи, да разве это я? Куда что делось. Откуда что взялось. А тут то про одного услышишь – в сорок восемь лет дуба дал, то про другую – в пятьдесят два умерла. И не по себе как-то. Мысли разные одолевают – вторая половина жизни как-никак. А тут, знаете, Катя, поехала весной к вам в Москву и шок форменный испытала.

– Почему?

– Я в Москве в институте училась. Зацепиться, увы, в столице не сумела, ловкости не хватило, ну да ладно, я не в обиде. А когда учились, с девчонками из общаги по всем театрам бегали. Покупали самые дешевые билеты, но ходили на все стоящее. Я Театр сатиры просто обожала. Папанов, Миронов, Державин, Ширвиндт-красавец. Какое там «Горе от ума» было! Фантастика. А «Женитьба Фигаро»! У нас, студенток, дух захватывало. В театре – каждый спектакль – яблоку негде упасть, жизнь ключом бьет, и нам по девятнадцать-двадцать лет, представляете? А в этот раз приехала в Москву, где давно уже не была, и купила билет на «Несчастливцева – Счастливцева», или как там их с Ширвиндтом и Державиным, стала смотреть и прямо в рев. Удержаться не могу, плачу. Оба седые, старенькие. Это они-то, мои любимые артисты. По ходу действия один падает, так у меня сердце в пятки – как бы не убился, шейку бедра не сломал. И фразы-то какие произносят: «Наши все на Ваганьковском». Это ж надо? Мысли-то уже, значит, о чем? А я-то их какими орлами помню? И какой помню себя и время, время это прекрасное – молодость? И тут же понимаю: все то ушло безвозвратно, закончилось. Они, кумиры мои, состарились, и я, я тоже стала старой. И дальше буду только старше. И что бы ни делала, как бы ни стремилась омолодиться, все это – фикция, мираж. Только одно и есть средство беспроигрышное. Спасение мое.

– Какое же? – спросила Ида, которая собралась было подняться к себе, но остановилась и внимательно слушала пылкий монолог хозяйки «Валдайских далей».

– Даша, дочка. Мое сокровище. Мосточек мой – туда, в будущее, туда, где все только-только начинается. Расцветает как бутон. Истинная правда, что дети – это продолжение нас. А когда это продолжение обрывается, то… Нет, нет, не может такого быть, бог этого не допустит. Возьмите все – деньги, дом, собственность, бизнес, лишь ребенка оставьте. Потому что без него ничего уже нужно. Совсем, совсем ничего…

На качелях и горках копошились дети, но их голосов не слышно было в холле отеля. От шума спасали стильные евроокна. И столь же стильные двери на фотоэлементах из толстого, почти пуленепробиваемого стекла.

Глава 11

РЕМОНТ В ТЕАТРЕ

В этот вечер, когда в Двуреченске искали пропавшего сына учителя, тот, кто назвался Кате при знакомстве Симоном, отправился в театр.

Драматический театр на Валдайской площади слыл в городских хрониках главным очагом культуры. Но вот уже более полугода этот очаг едва тлел: в театре начали делать по инициативе местных властей капитальный ремонт. И конца-края этому ремонту было не видно.

Симон подъехал к зданию театра около шести вечера. Остановил машину у входа напротив облупленной колоннады. Бригада рабочих как раз заканчивала смену. Работяги собирали инструменты. Однако бригадир Сазонов домой не торопился. Он ждал Симона, которому еще днем позвонил на мобильный. За этот короткий звонок и за вызов Симон заплатил ему вперед. Бригадир Сазонов был не прочь срубить деньжат. С расспросами тоже не лез особо. Удивлялся, конечно, в глубине души: чего этот приезжий гусь так интересуется городским театром, ремонтом и особенно подвалом, который вот уже сколько лет захламлен, забит до отказа разной рухлядью – сломанной мебелью, старыми декорациями, полусгнившим толем и еще черт знает чем. Подвал рабочие вскрыли еще в начале сентября. Как об этом узнал приезжий гусь, Сазонову было непонятно. Но как-то узнал. Приехал и сразу предложил Сазонову «договориться»: мол, щедро заплачу за то, что вызовете в театр, когда расчистите внизу завалы старья и позволите мне все там осмотреть.

А чего там было смотреть, кроме дохлых крыс, пыли и тараканов? Но бригадир решил: не мое это дело отговаривать, нос совать. Надо этому упакованному под завязку типу смотреть, пусть себе смотрит, только пусть сразу усечет, что забесплатно эти «смотрины» не выгорят. За так в Двуреченске только кошки родятся.

– Ребята сейчас уйдут, а мы спустимся с вами, – сказал Сазонов, здороваясь. – Хлам там остался, трех самосвалов не хватит, чтобы всю эту гниль вывезти. Но хоть зайти стало возможно туда, а то ведь как на свалке – битком. А нам срочно с фундаментом что-то надо решать – то ли укреплять сваями, то ли бетоном заливать. Здание-то ничего, крепкое, даром что почти сто лет стоит, а вот грунт здорово просел.

Он протянул Симону оранжевую строительную каску. Тот усмехнулся, повертел ее в руках, однако надел.

Внутри в развороченном ремонтом здании с пробитыми стенами, свисающей ржавой арматурой и грудами строительного мусора даже трудно было себе представить, что когда-то здесь давала спектакли областная драматическая труппа, что сюда приезжал на гастроли «Современник», что тут когда-то работал бешено популярный кружок чтецов и двуреченская «студия поэтов» ютилась здесь в середине шестидесятых в одной из гримерок на втором этаже.

– Айда вниз, – пригласил Сазонов и повел Симона через театральное фойе, через театральный буфет в подсобку. Тут и находилась дверь, ведущая в подвал. Вся подсобка была забита старой источенной жучком поломанной мебелью. Симон увидел колченогие стулья, обшарпанные гримерные столы.

– Это все снизу оттуда поднимали, – пояснил бригадир и распахнул дверь.

Симон почувствовал запах пыли. Они спустились по лестнице и попали в низкое сводчатое помещение, освещенное тусклой лампочкой.

– Ну, глядите, что вам нужно, а я пока покурю, – Сазонов сунул в рот папиросу. Исподтишка он наблюдал за «гусем». Ишь ты какой. Чего-то весь напрягся сразу, стойку сделал, словно легавый. Вон даже испарина на лбу заблестела. Душно, что ли, ему здесь, в подвале?

Симон огляделся по сторонам. Вход действительно был очищен от хлама. Но по стенам, по углам почти до потолка этого самого хлама, скапливавшегося в подвале десятилетиями, еще было предостаточно. Трухлявые доски, изъеденные молью остатки старого театрального занавеса, сваленные в кучу декорации, какой-то грязный реквизит.

Симон подошел к куче пыльного тряпья. Это были театральные костюмы. В стене виднелась дверь.

– А там что? – спросил он.

– Да барахло, что ж еще? Что, будете и там смотреть?

– Обязательно. Откройте, пожалуйста.

Сазонов хмыкнул: ишь ты, пожалуйста. И голос-то какой-то у него сейчас, точно баран блеет. Боится, что ли, чего? А чего тут бояться?

Он наклонился и начал откидывать тряпье прочь. В носу сразу засвербело. Пылища, мать ее! Освободив дверь, он потянул ее на себя. Но она то ли просела, то ли еще что.

– Стамеску пойду найду, так мне не открыть. – Сазонов тихо смачно ругнулся. – Вы тут побудете или тоже подниметесь?

– Я останусь здесь, – ответил Симон.

Бригадир поднялся за стамеской. Назад особо не торопился. Докурил папиросу до конца. «За дверь с него еще причитается», – решил он.

Симон встретил его раздраженно:

– Где вас носит?

Бригадир только пожал плечами. Подумаешь, какие нервные. Это тебе, гусь, не баранку тачки своей крутить. И не баранку катера, который тебе, по слухам, сегодня утром в грузовом вагоне притарабанили. Это труд, вкалывание, арбайтен – вот это что такое.

Он подошел к двери и начал стамеской курочить гнилую притолоку. Однако дверь не поддавалась. Сазонов взмок, скинул спецовку, оставшись в майке-тельняшке.

От притолоки летели щепки – так яростно он орудовал стамеской. Потом рванул дверь на себя и… Ржавая ручка, выскочив из дерева с гвоздями, осталась у него в руках.

– Зараза, мать твою! Что вам там смотреть-то потребовалось? – Он повернулся к Симону. – Там же, кроме мышиного дерьма, ничего…

– Вскройте дверь, я вам еще заплачу, – сказал Симон.

Сазонов поплевал на руки, всадил стамеску в дерево и начал вскрывать, точнее, ломать. Наконец дверь затрещала и подалась. Еще минут пять ушло на то, чтобы расчистить проход. Наконец дверь открылась достаточно, чтобы внутрь можно было протиснуться.

Симон отстранил Сазонова и бочком, бочком стал просачиваться внутрь. Бригадир еще потянул дверь – пошла, пошла, проклятущая, потихоньку. За дверью оказалось еще одно подвальное помещение – затхлое и темное. Свет лампочки сюда не проникал.

– Теперь за фонарем подыматься надо, ах ты… – Уставший бригадир готов был уже послать куда подальше все и всех.

– У меня с собой фонарь, – тихо ответил Симон.

Он достал карманный фонарик. Пятнышко света заскользило по сводчатому потолку, по бетонным стенам. Здесь тоже было полно разной рухляди и тряпок, под ногами валялись старые афиши. Симон поднял одну, развернул, расправил. Когда-то выполненная в ало-черных красках, она выцвела и поблекла. «Цирк на гастролях», – прочел на ней Сазонов. Под словом «Цирк» были изображены какой-то хмырь в индийской чалме и во фраке – то ли фокусник, то ли еще кто-то, и фигуристая девица в «пачке» и с пуделем.

У дальней стены громоздились какие-то ящики. Продолговатые и квадратные, вроде коробок. Сазонов подошел, поднял один – меньший по размеру. Открыл. Какие-то перегородки, пружина и вонь… Черт, что это за смрад от этой дряни?

Симон между тем с тихим возгласом, в котором явно сквозили радость и удивление, осматривал самый большой ящик, по мнению бригадира, здорово смахивающий на гроб. Он был выкрашен черной облупившейся краской с позолотой. На боковой стене этой же самой блеклой от времени позолотой были выведены какие-то буквы. И выбиты инвентарные номера.

– Лет сорок это помещение не вскрывали, а? – спросил Симон, поглаживая ладонью надпись.

– А может, и больше. Они ж сюда просто сваливали все, что в негодность приходило, – хмыкнул Сазонов, вертя в руках воняющую какой-то пакостью коробку. – Это что ж за хреновина?

– Это, кажется, ящик для белых мышей.

– Для чего?

– Реквизит фокусника. – Симон улыбнулся. – Проверенный временем цирковой реквизит. Ящик открывали, зрители видели мышь внутри. Потом ящик закрывали и через секунду открывали снова. Мышки в нем уже не было. В этом и был фокус.

– А куда ж она девалась?

– Там перегородка подвижная. Фокусник нажимал на пружину, и она двигала перегородку, придавливая мышь, размазывая ее по стенке.

– Размазывая? – Сазонов повертел коробку в руках: точно, внутри – перегородка и пружина. И въевшийся в стенки невыхолощенный временем запах падали.

– Значит, по-вашему, полвека эту комнату не вскрывали, – повторил Симон.

– Может, и больше.

– Эта цирковая афиша сорок восьмого года.

Бригадир присвистнул: ишь ты, раритет.

– Что это за ящики? – спросил он.

– Это тоже цирковой реквизит. Здесь, в здании театра, когда-то цирк выступал. Потом он уехал дальше на гастроли. А часть реквизита с собой не взяли, оставили тут, в подсобных помещениях театра.

– Что-то не припомню я никакого цирка, – усмехнулся Сазонов.

– Вы в каком году родились?

– В шестьдесят втором.

– А эта афиша сорок восьмого. – Симон аккуратно свернул афишу в трубочку. – Слушай, бригадир, я хочу все это отсюда забрать, весь этот цирковой хлам.

– Да я не знаю, это же… это ж театральное имущество вроде как.

– Это просто свалка, – возразил Симон. – Сам же говорил: все брошено, все бесхозное.

– Говорить-то говорил, но уговору у нас с вами не было – забирать. Только осмотреть подвал.

– Уговор будет новый. Я плачу тебе четыреста баксов, ты сегодня находишь грузовик и двух грузчиков. И это все, – Симон кивнул на ящики, – вывозим отсюда ко мне.

– Прямо сейчас?

– Попозже, ночью. Я вернусь сюда с деньгами к одиннадцати. А ты подгонишь самосвал. Если кто будет интересоваться, скажешь – освобождаем подвал, вывозим мусор на свалку. Готовимся к ремонту фундамента.

– Заплатите четыре сотни? За что же так щедро?

– За работу, Сазонов. За арбайтен. Ведь это не то что руль крутить у тачки, так? – Симон посмотрел на бригадира.

И тот под этим взглядом стушевался. Наглый взгляд и вместе с тем пронзительный какой-то, словно принуждающий, наизнанку выворачивающий. И как понять это самое АРБАЙТЕН?!

– Договорились? – усмехнулся Симон.

– Ладно, что ж… цена хорошая… И тут правда лом один, никому не нужный. Но вам-то он зачем?

– Я коллекционирую старые вещи. Не антиквариат, просто ретро-вещи, – ответил Симон. – Может, когда с компаньоном ресторан откроем, для оформления зала пригодятся.

Сазонов глянул на него недоверчиво: ох темнит что-то гусь.

– Ладно. Значит, в одиннадцать здесь? Я машину-то найду. Но шоферу и ребятам, которые грузить, корячиться будут, тоже надо дать.

– С ними я расплачусь отдельно.

Сазонов пожал плечами: ишь ты какой сговорчивый. Прежде чем уйти из подвала, он сам осмотрел ящики. На душе вдруг стало как-то кисло, неспокойно. Эх, не влипнуть бы с этим гусем – что-то больно мягко стелет, дорого платит. Но баксов, падающих с неба на халяву, хотелось, ох как хотелось. И ящики с цирковым реквизитом ничего собой не представляли – обычное старье. На том черном с позолотой по бокам, продолговатом, похожем на гроб, сбоку были инвентарные номера и надпись «Walenty». Что сие слово означало, бригадир не знал, но у него было такое ощущение, что вроде что-то похожее он когда-то слышал. Давно, очень давно – чуть ли не в детстве, когда особенно доверчив был, падок на разные там истории. И готов был верить по простоте в самое невероятное.

Глава 12

ОГНИ

Сумерки налились синевой, окутали город, а потом пришла ночь. В ночи за рекой зажглись огоньки. Катя как раз звонила «Драгоценному» в Москву, когда увидела их из окна.

Мобильный «Драгоценного» долго не отвечал, а потом все же соизволил ответить. Голос «Драгоценного» был отвязный и немного виноватый одновременно.

– Ты где это? – строго спросила Катя, словно это и не она умчалась от семьи на поезде за тридевять земель.

– Да мы тут в одном хорошем месте. Серега Мещерский со мной и еще Павлик с Витюшкой. Помнишь Витюшку?

– Ясно. Вы в пивной бражничаете, – подытожила Катя. Однако не стала обострять и кратко изложила ситуацию с Анфисой.

– Отдохните там. – Теплая компания друзей настроила «Драгоценного» на благодушный лад. – Недельку я вам, девчонки, дарю.

Анфиса чутко слушала переговоры Кати, сидя на кровати.

– Ну? – спросила она.

– Гуляет, – Катя махнула рукой. – Сережа Мещерский там с ним, он вообще-то трезвенник, но мой… он…

– Вырвался соколик на свободу, – хмыкнула Анфиса. – Моментально расслабился. Слушай, а женщин там с ними нет?

Катя отвернулась к окну. И охота Анфиске сейчас этот вопрос будировать? Деликатная Анфиса поняла свой промах. Если у вас неприятности на личном фронте, это не значит, что надо искусственно создавать их другим. Тем более вашим друзьям, примчавшимся вам на помощь.

– Смотри, огни, – сказала она, переключая разговор в иное русло. – Всю ночь, значит, искать будут. Вообще здорово они тут все организовали, правда? Я думала, сейчас пофигизм повсеместный. Всем все до лампы. А тут в городке так все быстро, так слаженно – ну, я про этих, которые сюда вечером приехали.

Вечером, когда немногочисленные постояльцы «Валдайских далей» ужинали в ресторане, к отелю подрулили сразу несколько легковых машин. Оказалось, что это разбившиеся на группы волонтеры из числа местных жителей, которые вместе с милицией и военными должны были продолжать поиски пропавшего Миши Уткина. К волонтерам тут же присоединились охранники отеля под предводительством менеджера Хохлова, снарядившегося по-походному. Краткий совет состоялся прямо в холле отеля. На совете звучали и названия мест, куда отправлялся поисковый отряд, – Елманова падь и Брыково болото в Заречье.

У охранников имелись рации, а у волонтеров мобильные телефоны и фонари. Огни их зажглись в темноте на окраине Брыкова болота, которое было видно из окон отеля, – там, вдали на противоположном берегу реки.

– Отец-то его, этот их завуч школы, наверное, какую ночь подряд не спит, все на ногах, – тихо сказала Анфиса.

Отец мальчика Кирилл Уткин участвовал в ночном поиске. Он был в отряде волонтеров. Кате и Анфисе показала его Ольга Борщакова, присутствовавшая на совете в холле отеля. Уткин был высоким темноволосым мужчиной. Он был неряшливо одет, бледен и, как в тот момент показалось Кате, либо вымотан до предела, либо не совсем адекватен от свалившегося на его плечи несчастья.

Волонтеры вместе с Кириллом Уткиным и охранниками отеля отбыли на поиски. А вечер в «Валдайских далях» продолжался. Но вот только аккомпанемент этому вечеру и ужину в ресторане был весьма своеобразный. На рецепции, где место портье заняла молодая сотрудница, работал громко включенный телевизор. В вечерних новостях шел репортаж о происшествии в Санкт-Петербурге: отец убил насильника-педофила, напавшего на его маленького сына. Этот репортаж сменил другой на ту же тему: на Украине в Донбассе милицией и прокуратурой разыскивается маньяк-педофил, убивающий школьниц. Передачу волей-неволей слышали все, кто проходили через холл в ресторан.

Катя подумала: одно дело слушать ЭТО как нечто отвлеченное – ужасное, но отвлеченное, далекое. И совсем иное дело слышать про такое, когда на ваших глазах только что целый отряд отправился на поиски… Лицо мальчика с фотографии всплыло в памяти. Улыбка, щербатый детский рот, воротник клетчатой рубашки…

Чем можно помочь ему? Отправиться вместе со всеми туда, на это Брыково болото, месить грязь с фонарями? Но кто она здесь? Отдыхающая, приезжая. Она практически никого и ничего тут не знает – ни жителей, ни окрестностей.

Там, в холле отеля, она видела, что не только на нее одну произвел впечатление сбор волонтеров и эти репортажи по телевизору. Супруги Зубаловы – те самые, которых Анфиса отрекомендовала «счастливой парой», при полном параде шествовали на ужин. Катя от Анфисы уже знала их имена. Марина Ивановна, кутаясь в клетчатую пашмину от «Barberry», направилась прямиком в зал ресторана. Олег Ильич задержался, внимательно прослушал рассказ репортера о поисках маньяка-педофила в Донбассе. Увидел направлявшуюся на ужин тетку Борщаковой и маленькую Дашу.

– Грустные новости, Маруся Петровна, – заметил он. – А дела, судя по тому, чему я был только что свидетелем, здесь вообще скверные.

– И не говорите, Олег Ильич, – покачала головой пожилая дама.

– Партию в бильярд после ужина сыграем с вами?

– Даже не знаю. Нога разболелась. С самого утра сегодня ревматизм грызет.

– Вы мой бессменный партнер по бильярду здесь, Маруся Петровна. На вас вся моя надежда, помните это, – засмеялся Зубалов, являя миру, как Серый волк, прекрасные белые зубы. – Дашенька-то какая румяная. Наигралась на воздухе, набегалась.

Он ласково потрепал девочку по голове.

Ужин был неспешным, обильным, чинным. В просторном пустом зале ресторана тихо играла музыка из динамиков. Катя заметила, что Ида к ужину не вышла. И это было немудрено после их обеденных посиделок в «Валдайском колокольчике». Сама Катя села за стол лишь для того, чтобы составить компанию Анфисе. Но и у той ее завидный аппетит на этот раз дал слабину.

Поковыряв вилкой «горячее», Анфиса попросила официанта принести кофе, и покрепче.

– Анфисочка, что же вы сердце не бережете, ай-яй-яй, – сделала ей замечание сидевшая за соседним столиком вместе с Дашей Маруся Петровна. – Черный кофе на ночь, это ж для сердца отрава. Вон подруга ваша, – она одобрительно улыбнулась Кате, – зеленый чай пьет, это и для сердца, и для почек, и для суставов…

– Бог с ними, с суставами, Маруся Петровна, – вздохнула Анфиса.

– Это вы пока молоды все отмахиваетесь, а доживете до моих лет… – Маруся Петровна кивнула на свою палку. – Я молодая бойкая была, спортом занималась, следила за собой. Мы – старые работники культуры на провинциальной ниве. Мы всегда старались не отстать, быть в курсе самых последних веяний, так сказать, ну насколько это было возможно здесь у нас в Двуреченске.

– А вы тут родились? – спросила Катя.

– И родилась, и работала. Училась вот только в Ленинграде. А потом домой вернулась по распределению, работала в отделе культуры горисполкома, да… – Маруся Петровна явно гордилась этим. – Родственникам помогала, как могла, сестре своей двоюродной – матери Оли. Она для меня все равно что дочь, сестру-то мы похоронили семь лет назад. Тоже все здоровьем своим манкировала. А какая красивая была – вы не представляете. И настоящая шестидесятница до мозга костей. Я ведь тоже шестидесятница. Это потрясающее время было, знаете ли… И мы были молодые, тридцатилетние. Сейчас про вас, про нынешних тридцатилетних, говорят – прагматики вы, капиталисты.

– Это мы-то капиталисты? – удивилась Анфиса.

– Вы, вы. А мы те еще были прагматики. Почище вас. Но и романтики тоже. Визбор под гитару, Окуджава. Есенина читали наизусть. Свято верили в прогресс науки, в физиков и лириков, в светлое будущее. Это, так сказать, общие черты поколения шестидесятников. Но я отличалась от своего поколения. Настоящей шестидесятницей, как мои сверстники, как мои друзья, как моя сестра двоюродная, Олина мать, я так и не стала. Кое-что мне всегда в этом мешало.

– Что же это, Маруся Петровна? – спросила Катя.

– Мое детство. Точнее, один день, одна ночь из моего в общем-то счастливого детства, – Маруся Петровна смотрела на Дашу. – Я была вот такой. Точно такой же…

– Бабушка, я хочу еще блинов и креветок-гриль, я не наелась, – попросила Даша.

– Сейчас Коля-официант к тебе подойдет. Или сама лучше пойди к нему, скажи. – Маруся Петровна забрала у нее салфетку. – Мне было тогда, как и ей, восемь лет, – сказала она, когда Даша сползла со стула и пошла по проходу между столиками. – Потом я выросла. И даже пыталась понять по мере сил. Но понять так, увы, и не смогла. Ведь чтобы понять, надо освободиться, мои дорогие.

Анфиса переглянулась с Катей. Обе решили: старушка мелет что-то и, кажется, уже заплутала: как в трех соснах, между Визбором, «старыми работниками культуры» и…

– От чего же это надо освободиться? – Анфиса решила ей помочь выбраться из дебрей.

– От страха, – вздохнула Маруся Петровна.

Они ждали продолжения. Но она больше не сказала ничего. Пауза затянулась.

– Я заметила, Дашенька ваша сегодня весь вечер там, в детском городке среди подружек, зажигала вовсю, – Анфиса, как и в случае с «Драгоценным», оперативно перевела беседу в другое русло. – Что врач говорит? Наверное, скоро уже ей в школу?

– Да нет еще пока, эту неделю будет дома с нами, – ответила Маруся Петровна. – Анализы ей должны будут делать повторно. А тут, в отеле, ее не удержишь. На улицу рвется. Когда все дождь лил, она прямо извелась вся. А сегодня распогодилось, солнышко выглянуло. Радуга какая сегодня утром была – видели, нет? К нам тут много детей приходит – со всех соседних улиц, даже с того берега, из старой части города. После того, что случилось, Оля, естественно, забеспокоилась. Мало ли… Охранника специально поставила у детского городка. Хохлов выделил. И начальник ОВД Поливанов Аркадий Фомич это одобрил. Дети все же… Даша наша очень общительная девочка. Даже чересчур общительная. Но в этом возрасте – и я это Оле всегда говорю – ограничивать детские дружеские контакты, привязанности нельзя. Нельзя вмешиваться, диктовать, навязывать свою родительскую волю в этом вопросе. Даже если что-то не очень нравится в смысле круга общения. Ну да тут, на площадке, все еще маленькие, все здешние, городские. Хулиганье сюда не ходит. А если кто сунется – охрана быстро с ними разберется.

– Я думала, тут вся территория огорожена во-от таким забором, – усмехнулась Катя.

– Заборы – это кошмар, безобразие сплошное. Мы вот с Олей и с Дашей ездили в Германию в прошлом году отдыхать. Там тоже отели, пансионаты в горах, но никто не возводит вокруг них никакой городьбы. А потом в случае чего – забор не спасет. Ой, не спасет. Видели репортаж об этом несчастном грузине-олигархе? О лондонском покойнике? И в Лондоне забором от людей отгораживался, и в Тбилиси вокруг своей резиденции в центре города прямо крепостную стену построил, а вот тем не менее – брык, и туда в одночасье. Так что заборы в наше время – это просто мираж. И этот нынешний пресловутый «круг общения» – ну в смысле «наш круг, не наш круг» – это тоже мираж. Вон у нас здесь в городе живут некие Замореновы. Торговый комплекс имеют и кинотеатр. Обеспеченные люди. Сам даже на пост мэра баллотировался в прошлом году, да пролетел. Так вот они в семье все придерживались этого самого «своего круга». Сынок у них, так они его с десяти лет отгораживали от местных, от сверстников, от тех, кто из простых семей. Все готовили для какой-то особой жизни. А потом слух по городу – у парня в четырнадцать лет алкоголизм. Вы представляете себе? В таком возрасте алкоголизм. Это же катастрофа! И кто же, вы думали, его пить приохотил? Да охранники, с которыми он дома у себя за забором день-деньской. Отец бизнесом занят, мать собой занята, а он, от всего и от всех забором отгороженный, все время с этими молодцами. Такой скандал был, они его в Москву возили в клинику какую-то платную на лечение, да толку-то теперь от этих клиник, – Маруся Петровна махнула рукой. – Я лично Дашеньке такой судьбы не хочу. Я так прямо Оле и сказала. Деньги, недвижимость – это все прекрасно. Это наследство ее, капитал. Но жить-то ей с этим капиталом здесь, среди людей. И забывать об этом не следует.

– Говорливая какая старушка эта Маруся Петровна, – сказала Катя уже у себя в номере, вспомнив этот разговор.

– Она классно на бильярде шары лупит, – усмехнулась Анфиса. – Костю моего в первый же день здесь знаешь как нагрела…

Лесоповалов не давал Анфисе покоя. И это Катю не устраивало категорически.

– Слушай, я не поняла – она, кажется, намекала, что… ее в детстве что-то сильно напугало. – Катя любыми средствами пыталась прогнать так некстати возникший из темноты ночи призрак неверного бойфренда. – Ей сколько лет, по-твоему?

– К семидесяти.

– Значит, восемь лет ей, как Даше, было… где-то в конце сороковых?

Анфиса только плечами пожала.

Глава 13

ВОРОНЬЕ

Они еще долго не спали с Анфисой, обсуждая, нет, точнее, чисто по-женски сплетничая об окружающих:

– Ида ничего, приятная. Но воображала. Ты думаешь, она сюда зачем приехала? Да мужика себе ловить. А этот треп про офисный крах, про внеочередной отпуск – для отвода глаз. Посмотри, как она одевается. Этот ее образ Диты фон Тиз один чего стоит. А все зачем, думаешь, для кого? Тут же иностранцы останавливаются. Вот она и решила ловить здесь себе какого-нибудь «прынца». Но принцы все улимонили вчера, а новых что-то пока не видно. Вот Идка и места себе не находит, тоскует, томится, – говорила Анфиса.

– Анфис, а эта твоя Ольга тоже ничего – приятная, – говорила Катя.

– Хваткая она баба, деловая, оборотистая. Говорить-то она о чем угодно может – о студенческих годах в Москве, о театре, о былом, о думах, а на уме у нее только деньги. Прибыль, выгода.

– Она о девочке своей в основном говорит, о дочке.

– По-моему, она Даше отчима активно подыскивает. Молодого гарного хлопца по имени Гоша Хохлов. – Анфиса зевнула. – Я, Катенька, в таких делах не ошибаюсь никогда. Запомни.

– А он ничего, тоже приятный. Между прочим, я по дороге сюда познакомилась еще с одним приятным – сказал, что зовут его Симон.

– Это что, «ник» или прозвище типа Гоблина?

– Как хочешь, так и понимай – Симон. И этот самый Симон прямо по-рыцарски галантно доставил меня с вокзала сюда. А ему перед этим большой такой посылочкой доставили в вагоне речной катер, который он, по его словам, и собирается опробовать на днях.

– Тут много по Валдаю упакованных чуваков сейчас шляется, приключения ищут на свою голову, денежки тратят. Симон… Надо же какой… Говоришь, приятный он?

– Да, ничего. Но какой-то странный, вроде как с небольшим приветом. – Катя попыталась вспомнить лицо Симона и… не смогла.

Вместо лица всплыло какое-то пятно, превратившееся в белую отксеренную листовку. Воротничок клетчатой детской рубашки, щербинка передних зубов, огни на Брыковом болоте – желтые, настороженные, как глаза зверя, змеиное, извилистое русло реки, теряющейся в лугах, в лесах, две луны – одна в облаках, другая внизу, в темной воде, снова огни, огни…

Огни погасли. Катя уснула.

Сна своего она тоже не помнила. Помнила лишь то, что СОН ВЗОРВАЛСЯ. Что-то где-то ахнуло, грохнуло подобно грому. Разлетелось кусками. Тишина сменилась невообразимым хаосом и гвалтом. Криками птиц, карканьем, гомоном воронья.

Потом Катя часто думала: а было ли это на самом деле? Не во сне ли все это с ней произошло? Не во сне ли она сползла с кровати и как сомнамбула подошла к окну? Не увидела ночи и тревожных огней, увидела лишь серое осеннее утро, багряную листву, сырые стволы и кружащую в небе стаю ворон. Не во сне ли уши закладывало от их криков, с которыми они носились над «Валдайскими далями», над лесом, над пляжем и детским городком? Не во сне ли ей привиделось и другое: бьющаяся в агонии на садовой дорожке черная птица? В десяти шагах от нее, там же, на садовой дорожке, прямо под окнами отеля человек в «хаки» с помповым ружьем. На ступеньках отеля – женщина в белом, неподвижная, отрешенная, как мраморная статуя. А на деревянной террасе второго этажа – женщина в красном, наблюдавшая ВСЕ ЭТО, крепко вцепившись в перила?

Издыхающая птица обернулась подстреленной вороной. Воин в «хаки» – менеджером Игорем Хохловым. «Белое» на женщине – махровым халатом. А «красное» – атласной комбинацией с кружевами.

– Катя, вас тоже разбудили? Какое варварство…

Варварство, варварство… Все дело было в том, что Катя не могла дать себе ясного отчета: спит она или бодрствует. И слышит ли это самое «варварство» от женщины в красном, обернувшейся Идой. Слышит ли и другую фразу:

– Ваше приказание выполнено, хозяйка. С одного выстрела, Ольга…

– Убери эту падаль.

– Олечка…

– Убери эту падаль! И подымайся ко мне.

Голоса внизу: женщина в белом, обернувшаяся хозяйкой гостиницы. И ее служащий – менеджер с ружьем. Стрелок по прозвищу Игорь Хохлов, по имени Воронья Погибель.

Чем же им ворона-то помешала?! Кровь на палых листьях, кровь на садовой дорожке, черные перья, как хлопья сажи. Какое же варварство – стрелять, убивать, будить…

– Оля!

– Зарой эту падаль. И приходи ко мне.

Женщина в белом махровом халате, хозяйка гостиницы, скрылась за дверью. Менеджер с ружьем нагнулся и поднял мертвую ворону за крыло. Хоть это, возможно, и происходило только во сне, однако Катя почувствовала тошноту.

Чем же ей, хозяйке, помешала ворона? Бог мой, у нее же ребенок, дочь. А что, если бы и она, Даша, проснулась, увидела все это? Проснулась? Значит, все-таки это явь, а не сон. Или все-таки сон?

Когда Катя открыла глаза, она была в своей постели. Осеннее солнышко, робкое и лживое, заглядывало в окно.

Как будто и не было ничего, кроме… взорвавшегося вороньем сна.

А в номере люкс на втором этаже, который занимала временно сама хозяйка гостиницы Ольга Борщакова, не раздвигали штор, не впускали солнце, вообще не замечали, что белый день давно на дворе. Штормовка цвета «хаки», испачканная болотной грязью, валялась на китайском ковре. Помповое ружье стояло в углу. Белый махровый халат, сброшенный впопыхах, лежал у кровати – широкой, двуспальной, в которой среди подушек тонули, барахтались, обнимались, целовались двое. Сплетались как виноградные лозы, как задыхающиеся Фениксы, мокрые от пота, сгорающие от похоти и тут же воскресающие из пепла долго сдерживаемой, но вырвавшейся на волю страсти.

Игорь Хохлов наконец-то получил от своей хозяйки то, что давно желал получить.

– Оля, я…

– Молчи, ты лучше совсем молчи сейчас, – она закрывала его рот горячей ладонью.

Он впивался в эту ладонь губами, а потом в ее шею, в ее жаркие губы. Она обнимала его и думала со страхом, что… Нет, она ни о чем не думала. Просто считала его годы, свои годы, сбивалась со счета. Господи, такой молодой… Взяла, приняла на работу… Красив, сил моих нет как красив… И такой наглый, настойчивый. Добился своего, все-таки добился… И что теперь? Как ей быть с ним и с собой?

А он сжимал ее в объятиях, и она уже ничего не могла подсчитать, ничего решить, ни о чем таком подумать. Только безумно хотела его. Он был сильный и горячий, молодой, жадный. И с ним все было совсем не так, как когда-то даже в лучшие их годы с мужем. Совсем не так, а намного слаще, острее.

– С первого раза снял эту чертовку. – Игорь Хохлов по имени Воронья Погибель не мог не вспомнить сейчас свой королевский выстрел, позволивший ему наконец-то добиться желаемого. – Ты довольна? Теперь ты довольна мной? Видишь, все для тебя сделаю. Все, что захочешь.

Она целовала его благодарно. Ворона, та, что прилетала на крышу… Теперь она уже не будет изводить ее видом своим бесовским. Он убил ворону. Убил…

– Хватит, довольно, не могу, умираю…

Она не узнавала своего голоса. Не чувствовала своего тела. Только жар.

– Нет, нет, не останавливайся… Еще… Еще…

Он исполнял все, что она требовала. И сам проявлял инициативу. Он всегда не прочь был заняться с ней этим – завалить ее в койку. Это было, по его мнению, самое первое, самое простое дело в их весьма непростых отношениях подчиненного и хозяйки. Следующий шаг был гораздо сложнее, и его следовало просчитать.

Он обнимал ее, и перед глазами его все плыло, он ведь был живой, не из камня и не из пластилина. Но в самые сильные моменты он видел вовсе не «белое», не тот хозяйский махровый халат, наброшенный впопыхах на голое тело прямо с постели, который, возможно, и решил все так удачно в его, «хохловскую», пользу в это утро.

Он видел «красное», рдевшее как победное знамя. Видел, вспоминал, грезил о кружевах и атласе, о смуглой коже, о губах ярких, как тюльпан, от алой помады… ОНА тоже слышала выстрел. ОНА не спала. ОНА наконец-то заметила его. ОНА, ОНА, ОНА… Алое грозовое облако, призрак, так внезапно возникший перед ним в утренней мгле из пороховой гари, из осени, из вороньих перьев.

Глава 14

РИСУНОК

Было – не было. Случилось – не случилось. Привиделось во сне или произошло наяву. Катя не стала ломать над этим голову. Она просто снова уснула и спала долго в этот день. День, с которого ВСЕ НАЧАЛОСЬ и покатилось в «Далях» в тартарары.

Проснулась одна в номере – Анфиса давно уже спустилась в ресторан завтракать. Пока принимала душ, причесывалась, прихорашивалась, и завтрак уже почти закончился. В дверях ресторана Катя столкнулась с четой Зубаловых.

– Доброе утро, – вежливо поздоровались они.

Олег Ильич Зубалов расположился в холле в кожаном кресле с «Аргументами и фактами» в руках.

– В Косове беспорядки, – объявил он в пустоту, – а тут снова полемика насчет того нашумевшего фильма о крахе Византии и деструктивной роли Запада. Прямые параллели проводятся с нашей нынешней реальностью.

Мимо ресепшн вприпрыжку промчалась Даша – в белой спортивной кенгурушке, с развевающимися волосами, легкая, верткая, живая, как бабочка-капустница. Следом за ней, опираясь на трость, к ресепшн подошла Маруся Петровна, что-то стала тихонько спрашивать у девушки-портье. Вид у нее был растерянный и озадаченный.

– Все еще у себя? Не выходила? – донесся до Кати ее дребезжащий фальцет. – Она же обычно рано встает. Просила не беспокоить ее? Ну, если просила, то конечно, только…

– Где мама? – спросила громко Даша. – Я хочу к ней. Бабушка, я к маме.

– Нет, нет, Дашунчик, нет. У мамы головка болит. – Маруся Петровна растерянно засуетилась. – Подожди, потом. Она спустится и… Постой, я тебе говорю!

– Тогда я на улицу. – Даша бросилась к дверям.

Олег Ильич Зубалов проводил ее взглядом. Он перестал шуршать своей газетой, да и к «византийским параллелям» и полемике на страницах потерял интерес.

– Марина Ивановна, – обратилась Катя к его половине, – вы сегодня утром ничего не слышали? Шум вас не разбудил?

– Что, простите? – Марина Ивановна смотрела на мужа.

– Я говорю: шум вас сегодня утром не разбудил?

– Шум? Какой шум?

– Грохот, как будто выстрел.

– Выстрел?

– Да, тут вроде как во дворе открыли охоту на ворон.

– Я ничего не слышала. Никакого шума, тем более выстрела. Мы отлично спали с мужем.

Катя вздохнула: ну, вот, все правильно, значит, ВСЕ ЭТО ей просто приснилось. Неужели она дошла до того, что начала путать сон и явь?

– Здесь чистый речной воздух, оттого и спится крепко, – продолжала Марина Ивановна, – но даже если и был какой-то шум… Знаете, у нас дома под окнами строят дом. Был такой тихий переулок в самом центре Москвы, и вдруг начался сущий ад – с одной стороны стройка, с другой. Жить просто невозможно, никакие евроокна не спасают. Пробовали переехать за город, у нас загородный дом хороший на Николиной Горе. Но оттуда ехать утром порой очень сложно – жуткие пробки, а Олегу надо на работу, иногда в департамент, иногда в министерство, и все срочно, опоздать ни-ни, сами понимаете – не тот уровень. Так неделями, месяцами и мучились. Я под этот шум строительный, под грохот засыпать даже научилась. А что? Жизнь – она заставит.

Катя решила спросить «про выстрел» и Анфису. Но ее в ресторане не оказалось. Катя покружила в одиночестве вокруг «шведского стола».

В окно был виден пляж и детский городок. Там, несмотря на «школьный» час, было полно детей. То тут, то там мелькало белое пятнышко – костюм «бабочки-капустницы».

«Тоже в белом, как мать, – подумала Катя машинально, вспомнив белый халат Ольги. И тут же одернула себя: – Да это же только сон. Они же приснились мне сегодня утром все – Ольга Борщакова, Ида и этот красавец-менеджер Хохлов по имени Воронья Погибель… Помповое ружье он держал под мышкой, а дохлую ворону за крыло. Борщакова сказала: иди ко мне. И он поднялся по ступенькам с таким видом, словно подвиг совершил, словно вернулся с войны и теперь требовал от нее награды».

«Все еще у себя? Не выходила? Она же обычно рано встает», – это сказала про Ольгу ее тетка Маруся Петровна. Что бы это значило, а?

Крики детей… Что бы все это значило? Официантка принесла свежего кофе. А что с поисками пропавшего мальчика? Как там обстоят дела? Ночные огни на болоте погасли, а был ли результат?

Хохлов ночью был там, среди поисковиков-добровольцев, он же отряд чоповцев возглавлял. А утром вернулся в отель и… Эта птица… эта ворона… Черт, отчего эта сцена из сна ли, из реальности ли так и засела гвоздем в мозгу?

Катя посмотрела в сторону детской площадки. С поисками пропавшего мальчика, кажется, у НИХ ничего не вышло, несмотря на аврал, на сбор всех частей. А тут столько детей. И они одни, без взрослых.

Но почти сразу же она успокоилась, увидев охранника. Он стоял, широко расставив ноги, в руке у него была рация. Это был крепкий молодец, вид его внушал уверенность. Дети, качавшиеся на качелях, съезжающие с горок, игравшие в бадминтон на волейбольной площадке, были под его надежной защитой.

После завтрака Катя двинула на поиски Анфисы, но не нашла ее ни в холле, ни в зимнем саду, ни в парке, ни на террасе летнего кафе. Анфиса сама позвонила ей на мобильный. Она коротала время в номере Иды.

В номере был открыт настоящий «модный магазин». Шкаф-купе был распахнут, на кровати, на кресле ворохом лежала одежда. Платья на вешалках висели на двери ванной.

– Нет, Идочка, я бы такое никогда не решилась надеть на себя, – услышала Катя, открывая дверь на громкий призыв «войдите!».

Ида в алых атласных туфельках на совершенно безумных по дерзости шпильках крутилась перед зеркалом в платье – красном в крупный белый горох. Платье, спереди целомудренно закрытое до горла, сзади имело вырез до середины спины. Весь покрой снова неуловимо напоминал силуэт сороковых.

Волосы Ида спереди накрутила и приподняла, взбив кок, и эта прическа – немного старомодная и карнавальная – очень шла ей и гармонировала с ярким веселящим взор нарядом.

– Я бы не решилась, но тебе идет, классно! Просто классно! – воскликнула Анфиса, раскинувшаяся в свободной позе среди вороха чужих нарядов. – Дита фон Тиз и Эвита Перон в одном лице. Честное слово, на ком-то другом это смотрелось бы прикидом для киношной массовки, но тебе зверски идет. Самое потрясающее, что этот стиль ретро полностью твой. Правда, Катя?

– Нет сомнения, – подтвердила Катя, ища свободный от тряпок уголок, куда бы приткнуться.

Она разглядывала Иду. Итак, красная атласная комбинация обернулась платьем в стиле Диты фон Тиз. Может, комбинация тоже где-то тут, среди вещей? Кружева и атлас – свидетельство того, что утренний «вороний инцидент» был не во сне, а на самом деле. Но красного атласа среди вещей что-то не было заметно.

– Ида, а теперь вот это, – Анфиса указала на белое вечернее платье, висящее на плечиках на двери ванной.

Ида улыбнулась и, взяв платье, скрылась в своей импровизированной гардеробной.

– Здорово все же найти свой стиль, – вздохнула Анфиса. – Но для этого фигура важна и внешность, а с моим брюхом… Куда мне такой бурлеск. Мне, Катька, всегда больше варежки меховые шли, в которых Бьорк любит фотографироваться, и валенки «угги».

– «Угги» ужасны, они ноги уродуют. А Бьорк одеваться не умеет совсем, – откликнулась из ванной Ида.

– Ну не скажи. А ее платье в виде лебедя?

– Какое же это платье? Это просто чучело дохлой гагары, наброшенное на себя. Платье должно украшать, соблазнять. – Ида вышла.

Белое платье с «американской проймой», с открытыми плечами смотрелось на ней строго и сдержанно.

– Шик-блеск. – Анфиса хлопнула в ладоши. – Скажи, Кать.

– Ида, вам очень идет, но мне то первое нравится больше, – заметила Катя. – А по поводу дохлой гагары я с вами согласна.

– Вам удалось потом заснуть? – кротко спросила Ида.

Их с Катей взгляды встретились. «Значит, это был не сон», – Катя подумала это со странным облегчением и вместе с тем с тревогой, которая вернулась.

– Жутковатые у них тут забавы, – сказала Ида.

– Да уж, – согласилась Катя.

– О чем это вы? – спросила Анфиса.

– Сегодня на рассвете нас выстрел разбудил. – Ида оглядела свой гардероб с намерением продемонстрировать что-то еще.

– Выстрел? Вы с ума сошли? А кто стрелял? В кого?

– Хохлов, – ответила Катя, окончательно уверившись, что с ее восприятием реальности все в порядке (слава богу!), и коротко рассказала Анфисе детали.

– А я почему же ничего не слышала? – Анфиса пожала плечами. – Я же очень чутко сплю. Когда Костя во сне храпеть начинал, я всегда… – Она оглянулась на Иду. – Ладно, что уж там. А Хохлову надо сказать, чтобы охоту на ворон устраивал где-нибудь в другом месте, а не под окнами и… И Ольге на него надо наябедничать, пусть приструнит фаворита своего.

– Фаворита? Ого! – Ида подняла темные брови.

– А ты ничего между ними не заметила разве?

– Я нет, но… А вот и он, легок на помине, по лестнице спускается.

Ида кивнула на открытое окно, выходившее на деревянную террасу, служившую крышей кафе. Это было что-то вроде импровизированной лоджии и одновременно наблюдательного пункта. Именно здесь Катя и увидела «красную комбинацию». И это, оказывается, вовсе не было сонным глюком.

По черной лестнице со второго этажа быстро спускался Игорь Хохлов, приглаживая волосы, застегивая на груди рубашку. Куртку «хаки» – ту самую, утреннюю, измазанную грязью Брыкова болота, он держал под мышкой. Катя видела, как он спустился к кафе, быстро переговорил о чем-то с охранником, а потом направился мимо детского городка в сторону пляжа.

– Синий тебя старит. Вообще это цвет старых дев.

Катя обернулась, привлеченная репликой Анфисы. Ида снова переоделась. Она меняла цвета, как хамелеон. И теперь на ней было узкое синее платье с плечиками, опять в стиле сороковых. На руках – черные перчатки до локтя, а на голове крошечная шляпка-эгретка с вуалью. Наряд шел ей, однако прибавлял возраст. И все же нельзя было не залюбоваться.

– Ну куда так можно пойти? – вопрошала Анфиса.

– Куда угодно. – Ида поправила вуаль.

– Здесь? В Двуреченске? Не смеши меня. И в Москве-то так не особо куда покажешься, разве что в клуб. В ресторан с приятелем? Так сойдешь за его бабку, наглотавшуюся средства Макропулоса, – не унималась Анфиса. – Но шляпку с вуалью я бы, пожалуй, примерила, шляпка смешная.

Ида протянула ей эгретку. Анфиса приладила ее на волосах. И заулыбалась, тут же приклеилась к зеркалу. Вуалетка ей шла. Катя не выдержала и тоже стала примерять.

– Наденьте вот это. – Ида извлекла словно из волшебного сундука еще одно белое платье с пышной юбкой опять же в горох – на этот раз мелкий, бирюзовый. И Катя не удержалась от соблазна.

– Ой, держите меня, – увидев ее, Анфиса всплеснула руками. – Вот это да! Полный финиш!

– Локоны надо подвить и спереди начесать. – Ида оглядела Катю с ног до головы. – Ну, кто сказал, что этот стиль не ваш?

И они самозабвенно погрузились в примерку все новых и новых вещей. Даже толстушка Анфиса не отставала, натягивая на себя перчатки, примеряя беретки, шляпки, прикладывая к себе то то, то это.

– Вот это класс, девочки, только мне на два, нет, на три размера надо больше. Ширше нужно шить, свободнее.

Катя покрасила губы ярко-алой помадой. Никогда прежде на такой шаг не решалась, но сейчас хотелось эксперимента, хотелось эпатажа.

– Надо устраивать себе такие маленькие праздники. – Ида помогала ей застегнуть сзади молнию. – Когда что-то не ладится, когда все кругом не так, плохо, нужно делать себе этот праздник своими руками. Никто другой не сделает, только ты сама. У меня сейчас у самой сложный момент в жизни. Я вам говорила – с работой какая-то хрень, и вообще. Так я перед отъездом сюда шопинг для себя организовала. Психотерапия, скажете? Еще какая действенная. Такой прилив сил сразу, такой эмоциональный подъем. И надо волю себе давать. Понимаете, полную волю всем своим фантазиям. Что мы слышим обычно, что читаем? Что нельзя одеваться эпатажно, крикливо, нужно покупать базовые вещи, инвестировать только в них. А что такое базовые вещи? Дерьмо, настоящее дерьмо: джинсы, маленькое черное платье, белая рубашка, водолазка. Я всю эту хрень просто ненавижу. Это скучно, это такая банальщина. Это все сейчас носят. И все похожи друг на друга, как амебы. А надо отличаться от других. Иногда надо быть непохожей на саму себя. В определенные моменты жизни это может очень пригодиться.

– Слушайте, а давайте сейчас же продемонстрируем себя преображенных, – загорелась Анфиса, не расставшаяся с вуалеткой. – Айда на лоджию – вот так. Пусть нас увидят – таких прекрасных!

– Кто увидит? Никого ведь нет, – засмеялась Катя. Ей идея понравилась. Платье в бирюзовый горох было немного ей коротковато, ну да не беда! Зато сколько восторга в этом импровизированном карнавале.

Они, как три грации, профланировали на террасу. И тут их постигло разочарование. Двор отеля был пуст. Только на детской площадке было по-прежнему шумно и оживленно. Дети гонялись друг за другом, визжали, хохотали – в основном самого мелкого возраста, явные дошкольники.

Катя увидела Дашу Борщакову. Девочка медленно брела к отелю. В руках у нее был лист бумаги. Очень похожий на ту, отксеренную листовку, посвященную пропавшему мальчику. На садовой скамье под липой, в нескольких метрах от Даши, сидела Маруся Петровна.

– Что не так, сокровище мое? – услышала Катя ее голос. – Ты что нос повесила, а? У тебя зуб болит?

Даша покачала головой – нет. Листок бумаги был зажат у нее в кулаке, как веер. Подойдя к Марусе Петровне, она протянула его ей.

– Это еще что за художество? – ворчливо спросила Маруся Петровна. Она достала из кармана своего вязаного кардигана очки, водрузила их себе на нос. Катя видела все это с террасы. Ей хотелось окликнуть их, помахать рукой – эй, вверх смотрите, вверх, на нас, «трех граций».

– Откуда это у тебя?!!

От неожиданности Катя вздрогнула: неужели эта пожилая представительная дама так кричит? Неужели она вообще может вот так? Неужели ее горло, старческое горло способно…

Она увидела, как Маруся Петровна, схватившись за сердце, начала медленно клониться на бок.

– Господи, ей плохо! – Состояние старухи заметила и Анфиса.

Они втроем, в чем были, спотыкаясь на каблуках, подхватив юбки своих карнавальных нарядов, бросились вон из номера. Ида, голося: «Помогите!» – устремилась на ресепшн, Катя и Анфиса выскочили во двор.

– Маруся Петровна! Дорогая, – Катя обхватила пожилую даму, – что с вами? Сердце, да?

– Зажгло, в груди все зажгло, – Маруся Петровна дышала с трудом. – Сейчас пройдет, отпустит… В глазах даже потемнело… Катенька, вы? Посмотрите сами… Я не могу… Это ужасно…

Катя подняла с земли выпавший из рук Маруси Петровны листок. Это был рисунок, сделанный карандашом. На нем была изображена Даша. Сходство было одновременно и схематичным, и весьма четким – темная челка, угловатая хрупкость детских плеч, овал лица, Дашин подбородок, губы и нос.

Девочка на рисунке была совершенно голой. Она лежала на спине, беспомощно раскинув руки. Мертвое лицо искажено, обезображено гримасой боли. Шея как-то неестественно свернута набок. На рисунке была еще одна ужасная деталь. Катя, всмотревшись внимательно, похолодела. У мертвой девочки на рисунке зияла жуткая рана – грудная клетка и брюшная полость были рассечены почти до самого лобка. На белом листе черными штрихами, сливавшимися в кляксы, была нарисована натекшая из раны лужа крови.

Глава 15

«ВЗРОСЛЫХ НЕ БЫЛО»

Над цветником, радужным и ярким от осенних георгинов и астр, гудели осы. На детской площадке визжали дети. На ясном небе не было ни облачка. Уголок рисунка был отогнут. Кате бросились в глаза темные пятна. След чьих-то пальцев?

Анфиса, наконец-то разглядев, что изображено на рисунке, потрясенно ахнула:

– Да что же это… Катя, это что – чья-то шутка полоумная?!

– Это не шутка. – Катя огляделась по сторонам.

К ним спешил охранник – тот самый, что дежурил возле детского городка. Из отеля выскочили Ида и девушка-портье. Со стороны лужайки, занятой коттеджами, показался менеджер Хохлов. На террасе летнего кафе привстал с плетеного стула привлеченный шумом Олег Ильич Зубалов.

– Мы вызвали «Скорую»! – одновременно возвестили Ида и девушка-портье. – Маруся Петровна… давайте мы вас в холл отведем, положим на диван!

– Подождите со мной. – Маруся Петровна не отрывала взгляда от рисунка.

– Как вы? – спросила Катя.

– Ничего, отпустило… Жива буду, ничего.

– Дашенька, откуда это у тебя? – Катя наклонилась к девочке.

Та молчала. Катя взяла ее за обе руки. Ладошки были холодные и влажные, как рыбешки.

– Ты это где-то нашла или кто-то это тебе дал?

Девочка отрешенно молчала. Катя усадила ее на скамейку рядом с Марусей Петровной. Анфиса села с другой стороны, словно хотела заслонить девочку своим бюстом от какой-то – еще пока непонятно какой – опасности.

Катя прикинула: сколько времени девочка находилась во дворе отеля? О том, что она «идет на улицу», Катя слышала еще в ресторане во время завтрака. Потом настал черед «модного магазина». Сколько времени они возились с этим дурацким тряпьем? Минут сорок? Час?

– Вы все время находились на своем посту? Никуда не отлучались? – спросила она запыхавшегося охранника.

– Я никуда не отлучался, смотрел за детьми.

– Кто был на площадке или возле нее?

– Одни ребятишки.

– Ребятишки? – переспросила Катя.

– Только они. Вот Даша и еще девочки, парнишки, мелюзга совсем. Взрослых на площадке не было.

– В чем дело? Маслов, что тут у вас? – раздраженно спросил подошедший к ним менеджер Хохлов.

– Да сам пока не пойму, Игорь Палыч, – ответил охранник.

– Кто-то напугал мою девочку, – Маруся Петровна по-прежнему говорила с великим трудом. Однако на побледневшее лицо ее вернулись краски. – Кто-то дал ей эту мерзость… эту дьявольщину…

– Какую еще дьявольщину? – Хохлов удивленно поднял брови.

Катя протянула ему рисунок. Он взял, всмотрелся:

– Ни хрена себе. Это ж…

– Точно на площадке не было взрослых? – снова спросила Катя охранника, пялившегося недоуменно в рисунок через плечо Хохлова.

– Да точно, я ж все время там был. Если бы кто зашел, я бы сразу увидел. Там только ребятишки гужевались.

– Дашенька, посмотри на меня, пожалуйста, ответь мне, это очень важно. – Катя присела перед девочкой. – Как к тебе попал этот рисунок? Ты его нашла?

– Нет, – губы Даши задрожали.

– Тебе кто-то его дал?

Девочка кивнула.

– Кто, Дашенька? Кто посмел это сделать?! – воскликнула Маруся Петровна, судорожно прижимая к себе девочку.

– Дашенька, это был… кто это был? – настойчиво допытывалась Катя. – Кто-то из взрослых? Дядя какой-то, да?

Она поймала на себе взгляд Хохлова. Потом он снова уткнулся в рисунок. Катя ничего ему не сказала, просто положила ЭТО в свою личную копилку, которую начала собирать – нет, не здесь, не во дворе отеля у цветника, полного георгинов, а еще там, в городе. И в этой копилке уже был один лист бумаги с отксеренной детской фотографией – клетчатая рубашка, щербатая мальчишеская улыбка, а еще там были военные машины на дороге, милицейское оцепление, огни на болоте, лай служебных собак, и тот мужчина, высокий, сутулый – ОТЕЦ, потерявший сына.

Пропавший Миша Уткин и этот жуткий натуралистичный рисунок с изображением мертвой изуродованной девочки… Катя ощутила ту самую прежнюю ноющую боль в виске.

– Дашенька, ну не молчи же, ну скажи мне, – она заглянула девочке в глаза. – Тебе дали этот рисунок?

– Да.

– Кто? Взрослый?

Даша отрицательно покачала головой.

– Кто же тогда, если не взрослый?

– Девочка, – еле слышно прошептала Даша.

– Девочка? – воскликнула Анфиса.

– Тихо, погоди. Дашенька, какая девочка?

– Маленькая.

– Ты ее знаешь? Как ее зовут?

– Не знаю, как ее зовут.

– Но какая она из себя?

– Вот такая, – Даша доверчиво показала рукой невысоко от земли. Рост малыша или гномика. Но какой злобный гном отважился вручить ей ВОТ ЭТО – на белой бумаге, в резких штрихах, в аккуратной растушевке, изображающее агонию, муку, кровь, смерть?

– Идем, ты мне ее покажешь. – Катя потянула ее за руку со скамьи. – Где ты ее встретила?

– Там, возле качелей. – Даша показала в сторону детского городка.

– Маруся Петровна, посидите тут, мы сейчас, – Катя обращалась к Карасевой и одновременно к ним ко всем, столпившимся в молчании вокруг скамейки, вокруг ЭТОГО РИСУНКА. – А вы, – обернулась она к охраннику, – идемте с нами туда.

Она снова перехватила взгляд Хохлова: «Ты чего тут раскомандовалась, а?» – словно говорил этот взгляд, но Катя решила пока не обращать на это никакого внимания. Другое было важнее сейчас.

Она подхватила Дашу и в сопровождении охранника направилась к детской площадке.

Оглянувшись на ходу, она увидела в дверях отеля Ольгу Борщакову. Волосы ее были в беспорядке, вместо прежнего делового костюма – нет, не утренний халат, а бежевое платье-сафари, криво застегнутое не на те пуговицы. Вид у Ольги был такой, словно она только-только поднялась с постели. Но и на этом Катя не стала пока заострять внимание – ибо детский городок был сейчас превыше всего.

Они подошли к качелям. Детей здесь было не так уж и много. И все в основном дошкольного возраста. Все – явно с соседских с «Далями» улиц – из заречья, с частного сектора. Пара малышей – девочка в синей куртке и мальчик в комбинезоне – выглядывали, как горошины из стручка, из оконца деревянного домика. Две девчушки постарше в ветровках и в джинсах с упоением качались на качелях. Еще трое дошколят, визжа от восторга, кружились на новенькой карусели-вертушке.

На Дашу и охранника дети не обратили никакого внимания, а вот на Катю воззрились в изумлении и даже с некоторой опаской. И только тут Катя поняла, как нелепо она выглядит – в платье в бирюзовый горох, с размалеванными красной помадой губами, с нелепым коком на голове, начесанным Идой. Но делать было нечего. «В случае чего скажу им, что я Снегурочка», – решила Катя.

– Покажи мне эту девочку, – попросила она Дашу.

Та осмотрела площадку.

– Ее тут нет.

– Точно нет?

– Точно.

– А этих девочек ты знаешь?

– Это Маринка, а это Полина и Настя, а там, в домике, Вася и его сестра…

– Все так и было? – обратилась Катя к охраннику.

– Точно так. Вчера вечером нас милиция инструктировала, – ответил тот. – Ну насчет детей и догляда. И вообще. Пацан ведь пропал. Мало ли что может быть-то с ним. Так ведь до сих пор и не нашли его. Ну, инструктаж был насчет незнакомцев и вообще посторонних. И Ольга Николавна приказала строго-настрого, чтобы возле площадки постоянно была охрана, чтоб за детьми смотрели. Не только за ее дочкой, но за всеми. Я и смотрел. Ничего подозрительного.

– Никаких посторонних, значит? – в который раз переспросила Катя.

– Да клянусь, никого взрослых – только этот вот мелкий народец.

Даша еле-еле доходила здоровяку охраннику до пояса. И точно – «мелкий народец».

К ним бежала Ольга Борщакова. Видимо, она уже увидела ТОТ РИСУНОК.

– Дашенька моя!

– Мамочка! – Даша ринулась к матери, уткнулась лицом в ее платье-сафари.

– Все, все, не бойся, я с тобой, мама с тобой и всегда будет с тобой. – Ольга обняла дочь.

– Даша сказала, что рисунок ей здесь дала незнакомая девочка. Мы хотели ее разыскать, но ее тут уже нет, – выпалила Катя.

– Они все твердят, что это какая-то жуткая шутка.

– Кто это твердит?

– Игорь… Мой менеджер Игорь Хохлов.

– Я не думаю, что это шутка.

– А тогда что же это такое?

– Что это – надо еще разобраться, – сказала Катя. – В городе мальчик пропал.

– Но какое это может иметь отношение… – Ольга от волнения запнулась. Лицо ее, лишенное косметики, покрылось красными пятнами, она судорожно прижала Дашу к себе.

– Ольга, вы поняли, что там нарисовано?

– Ужас, ужас!

– Я думаю, что в сложившейся ситуации, учитывая пропажу ребенка, надо отвезти этот рисунок в милицию. И как можно скорее.

– Анфиса только что сказала мне, что вы работаете в правоохранительной системе. – Ольга не отпускала Дашу от себя. – Вы думаете, что это… это настолько серьезно?

– Этот рисунок нужно отвезти в милицию. Если хотите, я сама это сделаю, только переоденусь.

– Правда? Вы мне поможете? – Ольга Борщакова словно и не заметила ни платья Кати, ни ее ретропрически, ничего. – Я… я как-то растерялась совсем… День сегодня какой-то сумасшедший, утро… Я сначала уснуть не могла, а потом уснула и проспала… Никогда со мной такого не бывало раньше, – она как будто оправдывалась – перед дочерью, перед Катей, чуть ли не перед всем миром.

В другой раз Катя непременно спросила бы ее про утреннее происшествие с выстрелом. Но сейчас и это было уже не столь важно.

– Я поеду в местный отдел милиции прямо сейчас. Рисунок заберу с собой.

– Я скажу, чтобы мои вас туда отвезли на машине.

– Но сначала я должна спросить Дашу еще кое о чем. Дашенька, – Катя обратилась к девочке, – расскажи как можно точнее, что произошло здесь. Ты играла с кем-то?

– Мы с Верой качались на качелях. Кто выше. Она прыгнула и ногу подвернула. Сказала, что пойдет домой.

– С Верой Жуковой? – спросила ее мать.

Даша кивнула.

– Это ее подружка, дочка нашей бухгалтерши. У нее тоже скарлатина, у бедняжки. Они на пару карантин держат.

– Ясно, значит, Вера ушла, а ты осталась. И что делала?

– На качелях сидела. Думала.

– Думала? – Катя улыбнулась. Господи, какие мысли роятся в этих головках-тыковках? – О чем?

– Так, просто. О папе, – Даша вздохнула. – Где он сейчас? Он мне снится иногда.

– Ты сидела на качелях, и что – эта девочка сама подошла к тебе?

– Да.

– А откуда она появилась?

– Вон оттуда, – Даша указала на маленькую избушку. – Вышла из-за нее и ко мне.

– Она подходила к кому-то из детей?

– Не-а. Сказала: вот, это тебе. И отдала бумажку. Я взяла, а она стояла рядом, улыбалась. Я посмотрела и… Я хотела ее спросить, – Даша снизу вверх глянула на Катю, на мать, – а она стояла и улыбалась.

– Какая эта девочка из себя? – продолжала расспрашивать Катя.

– Маленькая совсем. Младше меня, она в школу еще не ходит.

– Она сказала тебе это?

– Нет, это видно, она мелкая совсем. Она мне сказала…

– Подожди, давай закончим сначала с одним. – Катя положила руку ей на плечо. – Она беленькая или темненькая?

– У нее такие кудряшки… такие противные желтые кудряшки, – Даша сжала губы. – И вообще она вся противная.

– Что на ней было надето? Куртка?

– Не знаю. Она вся розовая была, как свинюшка. Такая противная, гадкая, розовая. Она сказала мне: «Вот, это тебе».

– Она еще что-то сказала?

– Да.

– Что? Дашенька, что она тебе еще сказала? – затормошила ее Ольга.

– Она сказала: так ты умрешь, – тихо произнесла Даша. – Мама, знаешь, я не испугалась, нет. Я даже хотела спросить у нее: как там папа? Я почему-то подумала, что она все-все про него знает.

Катя глянула на посеревшее лицо Ольги Борщаковой. И вспомнила, что хозяйка «Далей» – вдова.

Глава 16

БАЛЬЗАКОВСКИЙ ВОЗРАСТ

Анжела Харченко, известная всем в Двуреченске по прозвищу Аптекарша, вышла из парикмахерской, где делала себе маникюр и укладку, и направилась на улицу Ворошилова. До улицы этой было рукой подать, путь был знакомый, проторенный – сколько раз Анжела проделывала этот путь под руку со своим бывшим одноклассником, а ныне просто хорошим знакомым – завучем школы Кириллом Уткиным. Тем самым Уткиным, сына которого искали в Двуреченске вот уже третьи сутки.

Всю жизнь Анжеле больше везло в делах, чем в любви. Как всякая умная самостоятельная женщина, она хотела найти себе достойную партию. Но ей отчего-то попадались все какие-то никудышные, по ее мнению, кандидаты в мужья. В тридцать два у нее вроде бы появился, с ее точки зрения, стоящий парень. Он работал в администрации городского мэра, и с его помощью Анжела без особых препон оформила все необходимые документы на открытие в городе частной аптеки. Дело было прибыльное, и за его организацию она взялась с энтузиазмом. Планировала, как все у нее сложится, как получится – аптека, свадьба, семья, свой дом, ребенок.

Но тут нежданно-негаданно прокуратура возбудила дело о взятках и махинациях земельными участками. Мэр Двуреченска полетел сизым голубем со своего поста, а за ним и вся его команда. А потом был суд, жених Анжелы получил пять лет. Анжела решила, что с судимым ей не по пути, и быстренько занесла и этого кандидата в свой длинный черный список.

А годы шли. Молодость утекала как вода между пальцев. Зато бизнес вполне процветал. На многое Анжела и не замахивалась. Одинокой, незамужней, со стариками родителями, ей и одной аптеки вполне хватало, про какое-то расширение дела она и не думала. Ей иногда только было обидно – вот жена начальника местного отдела милиции Аркадия Поливанова за мужем как за каменной стеной: сначала кофейню в городе открыла, а теперь еще и салон сотовой связи оборудует в самом центре. А жена Бориса Борщакова Ольга вообще такой бизнес-леди заделалась, что рукой не достанешь. Однако муж Ольги Борис разбился на машине, и завидовать ее семейному крепкому тылу стало не с чего. Однако Анжела по старой памяти все равно втайне завидовала. Ведь Ольга, которую Анжела помнила с детства, со школы, сумела еще до автокатастрофы устроить свою личную жизнь. И даже вот ребенка родить в сорок сумела.

Сама Анжела Харченко о ребенке как-то и не задумывалась. Вроде уже и поздновато. Да и ни к чему. И не от кого. Материнских чувств она в себе особо не ощущала никогда. Так, в молодости установка была – если выйдет замуж, то родит. Но чтобы остро хотеть, мечтать о ребенке – нет, этого Анжела как раз за собой не замечала.

Вообще, детей она не очень любила. Что дети? Орут, пачкают пеленки – это если маленькие совсем, а постарше – болеют, озорничают, все ломают, портят, шумят, кричат. И потом еще неизвестно, что из них вырастет. Такое может вырасти, что и из дома убежишь – наркоман какой-нибудь, спидоносец или полный пофигист – умирать будешь, воды не подаст. У нее никогда не было иллюзий на этот счет. О том, чтобы взять кого-то на воспитание, усыновить или просто стать для кого-то мачехой, не было и речи.

И когда у Анжелы начались отношения с завучем местной школы Кириллом Уткиным, вопросов о его сыне Мише поначалу даже и не возникало.

Отношения начались самым банальным образом – однажды Уткин зашел в ее аптеку по пути с работы домой. Она знала его тысячу лет – они когда-то учились вместе. Потом их пути разошлись. Она знала о нем то, что знал весь город – что тот после окончания пединститута вернулся в Двуреченск, женился, заимел сына, работал в школе учителем физики и… Ну что такое учитель физики в заштатном провинциальном городке? Анжела считала, что это не ее поля ягода. Деятель городской администрации, оказавшийся, увы, вором, был по крайней мере до судебной скамьи вполне успешным, вполне обеспеченным. А учитель… что это за профессия для мужика? И какая у него, простите, зарплата?

Но годы шли, молодость, красота утекали как вода. На любовном горизонте появлялись одни лишь командированные, прохиндеи-отдыхающие (все сплошь женатики) да откровенные альфонсы. Все – сплошь алкаши и бездельники, которые не прочь были поживиться за счет ее аптечного бизнеса, который она одна строила все эти годы с таким трудом. А об Уткине до Анжелы долетали слухи, что его бросила жена – закрутила роман с каким-то армянином и уехала к нему то ли в Ростов, то ли в Сочи, прихватив сына. Через какое-то время они оформили развод, потом Уткин получил повышение и стал завучем школы. Опять же по слухам, ему в самом скором времени прочили место школьного директора.

И тут Анжела заставила себя взглянуть на него совсем под иным углом зрения. Ей недавно исполнилось тридцать восемь лет. Ни одного стоящего кавалера, ни одного путного кандидата, с которым можно было бы жить совместно, она ни в близком своем окружении, ни в дальнем не замечала. Старые родители дышали на ладан. Дом, в котором Анжела родилась и выросла, – в частном секторе, с огородом в пятнадцать соток и хорошим садом, требовал ремонта. Она наняла бригаду шабашников, но очень быстро убедилась, что с одинокой бабой – пусть даже и удачливой, хваткой бизнесменшей, шабашники особо не церемонятся, норовят словчить, завышают расценки, бессовестно обсчитывают и делают все кое-как, спустя рукава. «Был бы у тебя муж, хозяин, разве они б посмели, сволочи», – вздыхала мать.

Кирилл Кириллович Уткин зашел к ней в аптеку и попросил у девочки-провизора горчичники и таблетки аспирина. Анжела потом думала: а что, если бы он купил тогда упаковку презервативов? Легче было бы ей выстраивать в отношении его этот самый «другой» угол зрения? Они разговорились как старые знакомые, просто как соседи, горожане. Она оглядела его украдкой – сутулый, худой, после развода неухоженный мужик, даром что завуч. Лицо какое-то серое, и глаза какие-то рыбьи. В аптеку, помнится, тогда забежали школьники, громко что-то обсуждая – фильм, кажется. И Уткин тут же сделал им строгое замечание. И школьники моментально заткнулись, сделались тише воды ниже травы. Это как раз Анжеле понравилось: значит, не рохля завуч, мужик, и с этими переростками, с хулиганьем этим умеет себя вести и, возможно, шабашников-воров сумеет приструнить.

Мысль была случайной, шалой. А что, если и правда… Холостяк, разведен… вроде не пьет, не замечен, если бы что и было в этом духе, молва по городу давно бы разнесла, а тут нет… Но, взглянув на Уткина, Анжела только вздохнула тяжело. Нет, герой не моего романа. Совсем не моего, не нравится, не глянется, серый какой-то, малосимпатичный, мужской сексуальности ни на грош – ходячая формула. А с формулой сладко ли любовь крутить?

Но потом и это самое «про любовь» тоже отошло на второй план. Анжела просто заставила себя. Сердце ее молчало, в ход шел один только трезвый расчет. Она постаралась попасться Уткину на глаза – и раз, и два. И видела, что ее усилия даром не пропали. Черт возьми, она же была яркой, самодостаточной женщиной в расцвете сил, хозяйкой собственного бизнеса. Она была обеспеченной бабой, а он со всем своим директорством не получал, наверное, больше двенадцати тысяч… Он попался в ее силки, как перепел, клюнул на ее удочку, как карась. Отношения, которые у них начались, нельзя было назвать романом в прямом смысле – ведь Анжела не любила его и даже не желала особо как секс-партнера. А он… О, она видела по его глазам, что она ему нравится и как женщина, и как партнер, и как хозяйка аптеки. Нравится, глянется во всех ипостасях.

Сделал предложение он ей красиво и несколько старомодно: подарил золотое кольцо своей покойной матери и сказал глухим голосом, смущаясь как мальчик: «Анжела, выходи за меня замуж». Она ответила: «Что ж, Кирилл, я подумаю».

Она бы, конечно, сказала ему «да». Он был, как ей казалось, последним, самым последним сносным вариантом на брачном двуреченском горизонте. С ним можно было бы жить только из одного того, что он не пил. А ведь даже начальник местного ОВД подполковник Поливанов, по городским слухам, не прочь был иногда хорошенько поддать в теплой компании местного прокурора и председателя городского суда, не говоря уж о прочих, прочих, прочих…

Она ответила бы ему «да», но тут случилось одно неожиданное происшествие: в Двуреченск приехала его бывшая жена и привезла с собой маленького Мишу. Она оставила сына Уткину. В городе потом болтали досужие языки, что подкинула эта шалава сына Уткину как шелудивого котенка со словами: «Я его шесть лет кормила, а теперь ты корми, расти, у меня из-за него с мужем нелады, я второго ребенка жду, видишь – беременная на седьмом месяце. И вообще – это твой сын, ты с ним и колупайся».

Уткин в одночасье превратился из холостяка в отца-одиночку. Анжелу такой поворот дела не обрадовал. Она сказала Уткину, что с браком им надо подождать. Воспитывать чужого ребенка она была не готова, хотя в душе мальчика ей было жаль. Она не была злой, но черствостью грешила, и грех этот за собой знала. Она оправдывала себя: куда мне этот пацан? У меня и так старики на руках. И потом он чужой, ему уже восемь лет, он уже сформировавшийся мальчишка, а я… Нет, нет и нет, это не семейная жизнь у нас получится, а каторга. И покоя никакого не будет – ни поехать никуда, ни отдохнуть. И кто будет его содержать – этого ребенка? Отец на свою жалкую учительскую зарплату? Или я должна содержать их обоих на свои деньги? От этой мысли стало совсем невесело. И Анжела подтвердила свое решение Уткину еще более категорично: с женитьбой надо обождать.

А потом случилось это несчастье. Весь город узнал, что Миша Уткин пропал. Анжела не считала, что пропажа эта – следствие какого-то ужасного криминального происшествия. Ей казалось, что скорее всего мальчишка просто удрал. Куда? Да куда же еще? К своей непутевой матери. С отцом, с Уткиным, ему жилось, кажется, не так вольготно, как с ней. Уткин с учениками был строг, и сына своего стал воспитывать в строгости. Они жили вдвоем в двухкомнатной квартире в доме на улице Ворошилова. Изредка к ним из Елманова наведывалась мать Уткина, переехавшая после женитьбы сына из Двуреченска в деревню.

Все эти дни Уткин был занят поисками сына. Анжела пробовала ему звонить, но он разговаривал сухо и кратко, было видно, что ему сейчас ни до чего. Анжеле же было искренне жаль его. Она подумала, что если все произошло так, как ей кажется, если мальчишка удрал назад к матери своей, то… Уткина снова можно брать в расчет. Не сейчас, конечно, а потом, когда все наконец разъяснится, когда вся эта суета с поисками, весь этот ад кромешный уляжется сам собой.

Из чувства приличия она решила навестить Уткина. И отправилась после парикмахерской к нему на квартиру. Вспомнила, как она впервые осталась там у него на ночь – после вечернего сеанса «Пиратов Карибского моря», который они смотрели в местном кинотеатре. Что ж, по крайней мере, он был не импотент – и на том спасибо (она грешным делом опасалась – не в этом ли причина его развода с женой). Не мачо, конечно, не половой гигант, но ничего, вполне сносный мужик…

Мачо на всех, увы, не хватает. Особенно в таких маленьких городках. А которые появляются… Анжела вспомнила того типа на джипе, который купил у нее в аптеке порошки от изжоги и таблетки «Алко-зельцер» от похмелья. Она не знала ни имени его, ни фамилии, знала лишь, что он оттуда – с охотничьей базы, что явно не беден, судя по тачке и способу проводить свой отпуск и… Он пялился на нее весьма откровенно, и она эти его взгляды сразу же засекла. И если бы он дал ей как-то понять, что… В общем, она бы, наверное, недолго ломалась, отнекивалась. Это было бы просто приключением, маленькой женской шалостью, вояжем в койку – просто ради чистого секса, ради той радости, которую может испытать одинокая самодостаточная женщина в объятиях настоящего самца. Уткин же самцом не был. Он был учителем физики, и что греха таить – занудой, и этим все сказано.

С типом на джипе не вышло ни хрена. Он сел в свою тачку и был таков. Мачо… ах, мачо…

Про «мачо» скулила Земфира из открытого окна дома на улице Ворошилова. Это была пятиэтажка из силикатного кирпича, точно такая же, куда направлялась Анжела Харченко. Почти вся улица Ворошилова с начала семидесятых была застроена такими вот домами. Их возвели на месте старого квартала, состоявшего из бывших купеческих домов. Квартал сгорел во время памятного всем горожанам «Большого пожара на улице Ворошилова». Анжела помнила из своего детства и этот пожар, и эту стройку. В городе потом говорили, что пожар начался с дома номер шесть. В доме этом в те годы никто не жил, там располагался склад скобяных товаров и была мастерская по металлоремонту. Так вот – то ли это было неосторожное обращение с огнем, то ли поджог… По поводу самого старого дома никто особо в городе не печалился. Когда Анжела еще в школе училась, про этот дом на улице Ворошилова рассказывали всякие истории, трепались все, кому не лень, – подружки, бабки на завалинке, даже мать самой Анжелы – якобы после войны, году этак в сорок восьмом, там, в этом доме, зверски убили мужчину и женщину – каких-то заезжих артистов, то ли циркачей, то ли эстрадников.

И с убийством этим было что-то такое, темное, оставившее на вполне светлой и прозрачной истории Двуреченска какое-то трудновыводимое (годами, памятью, временами, нравами) пятно.

Но старые истории Анжелу не интересовали. Она всегда старалась глядеть вперед. И глядела в оба.

Она вошла в подъезд дома Уткина (как раз почти напротив дома номер шесть). На месте этого дома когда-то стоял деревянный барак, где были коммуналки, в которых жили учителя. Барак тоже сгорел во время пожара. На его месте построили дом, и квартиры в нем распределяло РОНО. Уткин жил в этом доме уже почти девять лет.

Анжела поднялась на третий этаж, позвонила в его квартиру. Никто не ответил. Тогда она позвонила в соседнюю. Здесь проживало семейство Маслаченок. «Сама» преподавала в школе русский язык и литературу, супруг ее вкалывал на молокозаводе инженером-технологом. А дома всегда находилась мать-старушка, любопытная языкастая всезнайка тетя Галя.

– Кто тама?

– Тетя Галя, это я.

Анжелу старуха знала и как Аптекаршу, и как сожительницу завуча Уткина – видела в окно, как они вечером поднимались вдвоем в квартиру, а утром выходили вместе – он на работу в школу, а она домой к старикам-родителям завтракать, начинать новый день.

Старуха открыла дверь.

– Здравствуйте, что-то Кирилла дома нет, неужели все еще ищут?

– Цельну ночь искали и цельный день вчера, – старуха замахала руками, – там из школы народ собрался, и с завода – наш-то Иван и тот после смены пошел, все собрались, кто мог. А Кирилл бедный прямо с лица спал, черный весь с лица-то. Приехали они под утро на машине мокрые, грязные все – я в уборную вставала, видала из окна. Знать, все без толку… А часов этак в десять за ним опять приехали – на этот раз на милицейской машине. Он со мной во дворе столкнулся, я с Мушкой (это была старая болонка) гуляла. Сказал, если кто меня спрашивать будет, я в милиции.

– В милиции? – переспросила Анжела. – Опять он в милиции? Сколько уж раз был за эти дни.

– Заездили совсем мужика. А что, милая, правду в городе говорят, что завелся у нас этот, как его… маньяк-детоубивец?

– Я ничего такого не слышала, – ответила Анжела.

– А я слышала – народ шепчется, а народ, он того, он знает… А сейчас только что по кабельному по нашему мэр выступал – то да се, да будьте бдительны, граждане, да не оставляйте детей без присмотра. – Старуха покачала головой. – И надо ж такое дело. И с кем? Ведь такой тихий мальчик был Мишенька. Ясный, как ангелок, всегда вежливый, всегда послушный, как ягненочек безропотный.

Глава 17

«ЭРА ПЕДОФИЛОВ»

Катя подъехала к Двуреченскому отделу милиции, и отдел милиции встретил ее тишиной. Напряжение последних дней достигло апогея и медленно начало сходить на нет. Поиски, в которых участвовал весь личный состав, не увенчались успехом.

Кате пришлось подождать: дежурный был занят. Его осаждали двое, которых Катя тут же узнала. Ба! Господа репортеры – те самые говоруны из вагона-ресторана. Помнится, у них даже тема была для репортажа заготовлена, какое-то убийство столетней давности. А тут все перебила новая сенсация – пропажа ребенка. Но, прислушавшись, Катя поняла, что ошиблась.

– Этот ваш ветеран Сысоев, он с какого года работал в отделе? – допытывался у дежурного репортер с бородкой. – Нам нужен кто-то из ваших стариков, кто после войны…

– Из таких он, пожалуй, единственный остался. Он еще с моим отцом служил. Вот адрес его, – дежурный подал репортеру листок. – Он, насколько я знаю, после возвращения с фронта пришел в милицию году этак в сорок шестом. Сейчас ему восемьдесят семь уже стукнуло.

– Погодите, а этот поселок «Речник», где он сейчас проживает, это не поблизости от бывшей госдачи Жданова? – быстро спросил репортер.

– Почти рядом. У нас здесь на Валдае дачи Политбюро когда-то были. А вам откуда про это известно?

– Жданов и умер, кажется, на той самой даче в сорок восьмом году. – Репортер взмахнул листком. – А у вас в Двуреченске в этом же самом сорок восьмом произошло убийство артистов московского цирка, приехавших на гастроли. Кем работал в то время ваш ветеран Сысоев, не можете сказать?

– По-моему, он участковым начинал, а может, просто милиционером. Да вы у него самого спросите.

– С головой-то как у него? С памятью? Возраст все же – ого-го!

– Дядя Ваня мужик железный, это то еще поколение. Он в свои восемьдесят вовсю тут у нас еще моржевал зимой, на Крещенье в проруби купался.

Поблагодарив, репортеры отлипли от окна дежурки. Катя выждала, пока они уберутся восвояси. Значит, они все еще ту свою тему копать продолжают. Постойте, а что это была за тема такая? Они там, в ресторане, говорили о гибели какого-то фокусника или гипнотизера и его ассистентки. Как же фамилия-то его? Ва: нет, Во… Воланд, что ли? Нет, Валенти… И что-то было там еще – такое чудное… «В двери – прогрыз» – такая запись, по словам этих двух стрингеров, была в рапорте участкового. Не этого ли самого ветерана Сысоева, который в свои восемьдесят еще в проруби купался? И еще что-то там было. Что-то еще, похожее на то, что произошло здесь в эти дни.

«ДЕТИ БЕССЛЕДНО ИСЧЕЗЛИ ЗА ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА ДО УБИЙСТВА. ИХ ИСКАЛИ ВСЕМ ГОРОДОМ. НО ТОГДА – ЗИМОЙ СОРОК ВОСЬМОГО ГОДА – ТАК И НЕ НАШЛИ».

Фраза, которую Катя забыла, которую и не думала запоминать, всплыла отчетливо – словно кто-то написал ее мелом на черной классной доске. Словно это была часть заданного, но не решенного еще урока…

А фамилия покойного гипнотизера из Валенти снова трансформировалась в Воланда. И к ней откуда-то – может быть, тоже с той же самой призрачной классной доски слетело, прицепилось, приклеилось намертво имя – Симон.

Симон, Симон, Симон Воланд. Нет, Валенти… Псевдоним для цирковой арены и – первое мужское имя, услышанное Катей здесь, в Двуреченске.

«Может, так и бывает в маленьких городах? – подумала Катя. – Может быть, здесь как раз все это в порядке вещей? Чехарда имен?»

Однако она явилась в милицию совсем по другому делу. Рисунок при ней. И он требовал, чтобы она действовала безотлагательно.

«А при чем здесь еще дача Жданова, на которой он якобы умер в сорок восьмом году?» С этим вопросом, замершим на губах, Катя наклонилась к окну дежурного. Для начала сунула в окно свое служебное удостоверение.

– Капитан милиции Петровская Екатерина Сергеевна, из Москвы.

– Вы что, из министерства к нам с проверкой? – Дежурный выпрямил стан, подтянул пивной живот и застегнул китель на все пуговицы. Взял со стола фуражку и надел, небрежным жестом проверил по козырьку «идеальность посадки».

– Я не с проверкой. Я здесь у вас отдыхаю в пансионате «Валдайские дали». Видите ли, я к вам по срочному делу. Мне нужно поговорить с кем-то из ваших сотрудников, кто занимается делами несовершеннолетних – из ПДН или из уголовного розыска, лучше, конечно, из розыска.

– Это не насчет сына учителя? – сразу насторожился дежурный.

– Я слышала, что в городе мальчик пропал. Но… нет, это другой вопрос. – Катя не собиралась объясняться здесь «на торчке» при беспрерывно звонившем телефоне. Ей нужен был «профи», а дежурный – это всего лишь дежурный. Как она поняла чуть позже, все эти колебания, нерешительность стали ее второй ошибкой.

– А нет сейчас никого в отделе. Все по двое суток на ногах, весь отдел по тревоге поднят был, брошен на поиски. Сейчас дали пока что отбой. Кто был на сутках – все отдыхают.

– Простите, коллега, но я не могу ждать. Дело очень серьезное.

– Ну попробуйте, товарищ капитан, подняться в седьмой кабинет, это на втором этаже в пристройке – по коридору налево. К майору Шапкину. Он здесь еще, домой не уходил.

Катя поднялась на второй этаж. Коридор, двери, двери… Какая тишина в отделе. А вот тут работают – монитор компьютера светится. Но это 19-й кабинет, а ее дорога в седьмой.

Она постучала в нужную дверь, открыла порывисто – клубы сизого дыма и двое мужчин. Один – у окна, второй сидит, сгорбившись, на стуле.

– Закройте дверь!

– Извините, мне нужен майор Шапкин.

– Я занят. И освобожусь не скоро. Надо вам – тогда ждите, если не надоест.

Катя опешила. Он, этот майор, захлопнул дверь, едва нос ей не прищемил! А тон какой! Вот такие барбосы, которые так гавкают на людей, и разрушают в одночасье в глазах простого обывателя светлый, незамутненный образ «солдата правопорядка, стоящего на страже закона».

Полыхая гневом, как факел, Катя спустилась в дежурку:

– Кто еще, кроме Шапкина, смог бы переговорить со мной?

– А что, послал вас куда подальше? – полюбопытствовал не дежурный, нет, его юный помощник.

– Замолчь ты, это коллега с Москвы, – дежурный засопел. – Да нет никого, я ж сказал, часа через два подойдут. У нас в 15.00 снова поисковые мероприятия будут продолжены. А кто там у Шапкина?

– Уткин у него. Они только что из дома его привезли, там шифрограмма с Ростова, – пояснил помощник. – Девушка, а что вам майор сказал-то?

– Сказал, что освободится не скоро. Ждите, мол, пока не надоест. Но я не могу ждать. Это очень срочное дело.

– Так вам же кто-то именно по несовершеннолеткам нужен, – помощник развел руками, – а Роман Василич у нас по ним самый спец. Лучше и нет никого. И по ним, и по этим самым… по педофилам тоже. Он сейчас просто старший опер, а прежде-то в Бадаеве криминальную милицию возглавлял, замнач управления был городского. – Молодец-помощник в отличие от заморенного бессонной ночью, затурканного дежурного был не прочь покалякать с «коллегой из Москвы». – Орел был, вот так весь город держал, да вот не удержался сам-то – сняли, а проще сказать, вон поперли.

– Сняли? За что? – Кате сразу расхотелось общаться с этим самым Шапкиным.

– Не за взятку, нет, – утешил помощник, – за превышение полномочий. За доведение до самоубийства.

– А ты, Артюхов, не ври, чего не знаешь, – осадил его дежурный.

– Я вру? Да я эту историю от Боброва Петра Григорича слышал. А они вместе тот транспарант на площади Бадаева вывешивали.

«Какой еще транспарант?» У Кати заболела голова. Она приехала в милицию показать этот жуткий рисунок, посоветоваться с коллегами. А тут какая-то канитель…

– Про транспарант это сам Роман Василич придумал, – вздохнул дежурный. – SOS это был самый настоящий с его стороны и предупреждение городу, руки-то у него тогда уж связаны были.

– Еще как связаны, – подхватил помощник. – Понимаете, дело было в Бадаеве одно вонючее насчет совращения малолеток. Сразу несколько эпизодов, и все пацаны от десяти до двенадцати лет. Показания давали они сами и родители их на одного и того же подозреваемого. А подозреваемый известный был в городе человек…

– Гнида он был первостатейная, – буркнул дежурный.

– Гнида, – согласился помощник. – Только администрацией он всей вертел и мэром Безносовым тоже вертел как хотел. И в столице рука у него была. Нам ли не знать? – помощник покачал головой. – Эх, гражданочка, почему милицию на всех углах полощут, посылают? Потому что простить не могут, что знаем много. Все знаем и про всех. Всю дрянь на картотеке держим, и про больших, и про малых, которую те за семью замками скрыть пытаются. Этого самого и простить нам не могут, за это и ненавидят. Только и слышишь – менты да менты…

– Чего ты ей лекцию-то читаешь, жалуешься, она в столице в главке служит, сама в курсе, – хмыкнул дежурный. – Роман Василич Шапкин дело по этой гниде до суда довести пытался, оперативное сопровождение лично вел. С малолетками возился больше, чем прокурорский следователь-чистоплюй. Показания были парнишек и родителей – ну насчет изнасилования, педофилии. Арестовали эту гниду, в суд дело стали ладить. Только до суда оно не дошло, рассыпалось.

– Доказательства подвели? – спросила Катя сухо.

– Не стало доказательств, все свидетели в один момент отказались от показаний. Угрожали им, а они люди простые, пуганые. А он – подозреваемый-то, не простой человек, при власти, при должности… У губернатора на приемах бывал… Вышел он из-под ареста.

– Только Шапкина это не устроило, – продолжил дежурный. – Он диск с записями показаний всех малолеток размножил и послал веером – в мэрию, в редакцию газеты, в приемную губернатора. Но это еще не все. Он нужным посчитал город предупредить.

– Как предупредить?

– Транспарант они с ребятами из розыска навроде рекламного заказали. И повесили на центральной улице Бадаева. А там текст аршинными буквами: мол, внимание, родители и подрастающее поколение. Осторожно! В городе – педофил. И адрес, где проживал подозреваемый, и фамилия его с именем-отчеством. Увидите, мол, близко – гоните отовсюду прочь, как последнюю тварь. Что тогда в Бадаеве началось! Брожение, переполох настоящий. Эти, умники-родители, которые отказались было, трухнули – духом воспряли. Заволновался город. Едва дело до эксцессов, до самосуда не дошло. Только не успели они посчитаться, подозреваемый сам в петлю залез. Короче, повесился он. А на Шапкина бочку прокуратура покатила. Каких только обвинений ему не накидали – и самоуправство, и превышение полномочий, чуть ли не экстремизм и подстрекательство к массовым беспорядкам. Гнида-то эта, она ж не просто удавилась по-тихому, она же еще записку оставила: мол, Шапкин виноват в смерти моей, в клевете на доброе имя. Хотя многие в городе считали, что только воздух чище стал, как сдох педофил. Но нашлись и такие, которые Шапкина фашистом обозвали… Не знаю, какой уж он там фашист, а нюх у него на этих самых гнид первоклассный. Что-то и в этом деле с пропавшим пацаном он такое чует… А вы куда, коллега, неужели уходите?

– Я пойду взгляну, может быть, этот ваш Шапкин уже освободился?

Катя снова поднялась наверх. Она уже сделала для себя вывод – разговор в седьмом кабинете будет нелегкий.

«Ладно, посмотрю, если он занят, уйду и вернусь сюда к трем, когда тут начнется развод. Кого-нибудь поприличнее найду», – решила она.

Дверь седьмого кабинета была приоткрыта по причине духоты и сигаретного дыма, который выплывал в коридор сизыми клоками.

– Что же вы одного его оставили, без присмотра? Вы же учитель, образованный человек, неужели не понимаете…

– Но я же буквально на десять минут отошел. Там яблоки были дешевые на рынке.

Мужские голоса.

– Яблоки дешевые… Образованный человек, в школе химию преподаете…

– Физику.

– Учитель. А того не понимаете, в какое время живете. Эра какая у нас сейчас на дворе. Небось там у вас в школе все про какой-нибудь мезозой-палеозой на уроках зубрят. Или, может, про «эру милосердия» юному поколению впариваете, как в том фильме про «место встречи»… Да вы бы хоть, учитель, один раз пришли ко мне сюда и спросили меня, что за эра такая у нас сейчас на дворе.

– Я – сюда? В этот кабинет с решетками на окнах?

– Да, да, с решетками. И вам бы не мешало в вашей школе такие же поставить. И двор школьный забором огородить. И своего собственного сына не бросать, как щенка бездомного, на остановке автобуса, а веревкой к себе привязать, канатом – намертво, чтобы все время был на глазах. На глазах у вас постоянно, каждую минуту – поняли? Потому что эра на дворе у нас стоит весьма специфическая. Эра педофилов.

– Вы что же… вы предполагаете… мой Мишка…

Катя замерла у двери. Несолидно было подслушивать. Но она делала это без всякого раскаяния в душе. Там, у майора Романа Шапкина, отмеченного такой нелестной характеристикой, находился отец пропавшего мальчика учитель Уткин.

– Вы отец и вы мужчина. Я вам, Кирилл Кириллыч, говорю все это только потому, что вы – мужик. С женой бы вашей об этом не говорил бы до самого конца, пока бы не нашли… Или пока бы найти отчаялись. А вы не только отец – вы еще и учитель, завуч школы. На вас ответственность за детей. По поводу сына вашего это только версия пока. Одна из версий, но…

– Вы думаете, его… он…

– Да они ж товар сейчас. Они в эру педофилов не дети, не смена наша, не потомство – они товар, забава. Они не дети для НИХ, поймите вы это, учитель. Они для НИХ инструменты, материал расходный, что-то среднее между резиновыми куклами из секс-шопа и виагрой. Вещи они для НИХ, от которых кайф словить можно. Одноразовые вещи или многоразовые – это уж как получится, как повезет. А страх их, слезы – это что-то вроде писка «ма-а-ма» в животе у куклы. В расчет не принимается. Крадут их, воруют как вещи, пользуются ими, куражатся, насилуют, уродуют, а потом, надругавшись…

– Так вы думаете, что в нашем городе появился педофил?

Голос Уткина звучал тихо. В кабинете за дверью наступила пауза.

– Данные мы сегодня утром получили из Ростова, оттого и вас после ночи поисков сюда вызвали, – это было сказано Шапкиным уже после этой затянувшейся паузы. – Там супругу вашу допросили. Так вот Миша у нее не появлялся. Ну, вообще-то до Ростова далековато… А у вашей супруги сейчас другая семья, ребенок родился. По этой причине она поручила Мишу вашим заботам?

– Она привезла его ко мне и сказала, что теперь моя очередь воспитывать нашего сына.

– Вы говорили, это полтора года назад произошло? А раньше вы с сыном часто виделись?

– Я приезжал к нему. Алименты платил аккуратно.

– Он быстро к вам привык?

– Относительно. В его возрасте это нетрудно пока еще.

– А конфликты у вас с сыном случались?

– Как и у всех. Он был не слишком дисциплинирован, разболтан. Моя жена не уделяла ему должного внимания. Мне пришлось все это исправлять.

– Как исправляли-то? Педагогикой или, простите, ремнем?

– По-разному. Я отец. А к чему вы меня об этом спрашиваете сейчас?

– К тому, что вы могли поссориться с сыном, и он дал стрекача из дому. Это тоже версия.

– Мы не ссорились. В воскресенье мы собрались к бабушке, к моей матери, в Елманово. Я сорок раз это уже повторял. Автобус должен был быть через четверть часа, и я оставил сына на остановке, а сам на рынок пошел – это же в двух шагах. А когда вернулся через десять минут, Миши на остановке уже не было. И в автобусе, который стоял на остановке, он не сидел.

– Если в ваше отсутствие кто-то позвал его – например, пройти куда-то или сесть в машину, ваш сын сделал бы это?

– Я не знаю.

– Вы до такой степени плохо его знали? Его характер?

– Он характером был в свою мать. А она… она особа слабохарактерная. Невыдержанная. У нее всегда эмоции были на первом плане. Я не знаю, но… Если бы кто-то незнакомый предложил ему нечто, что заинтересовало бы его, то… Возможно, он бы и ослушался моего приказа ждать меня на остановке.

– Ага. У него были какие-нибудь увлечения?

– Понятия не имею. Знаете, он был очень скрытный. Иногда слова от него не добьешься.

– Он таким к вам приехал? Или же стал таким после вашего знакомства с гражданкой Харченко Анжелой Юрьевной?

Катя за дверью насторожилась.

– При чем тут Анжела?

– В городе поговаривают, что у вас, Кирилл Кириллович, роман с нашей аптекаршей.

– Она просто очень хороший человек. И я ее глубоко уважаю.

– А как к ней относился ваш сын?

– Нормально относился. Мы в его присутствии ничего такого себе никогда не позволяли.

– Правда, что вы собираетесь на ней жениться?

– Сейчас этот вопрос лишний, вам не кажется?

– Да? Ну, прощенья прощу.

– Что с розыском моего сына? Что вы будете дальше делать?

– Будем искать.

– Но он… скажите, он… он ведь жив, да?

– Ищут всегда живых.

– Но вы сейчас столько всего наговорили. Про наше время окаянное. В школе мы все, весь наш коллектив педагогический всегда помним о мерах безопасности. У нас даже урок такой предусмотрен, на случай пожарной тревоги и вообще… Но когда меня лично это коснулось, весь этот кошмар с исчезновением Миши, я… я просто потерялся. Не знаю, что мне делать, куда еще обращаться, где его искать. Я, наверное, на десять лет постарел за эти дни. Ничего не соображаю, голова как котел.

– Домой возвращайтесь, вас сейчас отвезут. Вам отдохнуть надо. О том, что из Ростова от вашей жены ответ пришел, вы уже знаете. Собственно, для этого я вас и побеспокоил. А вы ей не звонили сами?

– Нет. И не буду звонить. В том, что произошло, есть и ее вина.

Это учитель Уткин сказал уже в самых дверях. Катя отошла в сторону, притворившись, что ждет кого-то у соседнего кабинета.

Уткин прошел мимо нее. Он был небрит, с красными от бессонницы глазами. Здесь, в коридоре ОВД, он казался обычным посетителем – потрепанным жизнью субъектом, угрюмо сосредоточенным на чем-то своем. Совсем иным он был ночью – там, в отряде городских добровольцев-поисковиков.

Он направился к лестнице. Пока он спускался, облако сигаретного дыма плыло над ним как нимб.

ДЫМ…

МЕЗОЗОЙ…

РИСУНОК…

Катя, зажав рисунок под мышкой, открыла дверь кабинета без стука. Он, этот Шапкин, агитирует за решетки на окнах и забор вокруг школы. А какой забор можно построить вокруг «Далей»? Спросили, помнится, об этом «старого работника культуры» Марусю Петровну, так она сказала, что «забор не спасет».

ЗАБОР… В ЭРУ МЕЗОЗОЯ ЭТО НЕ ЗАЩИТА…

– Кто там еще? Вы ко мне?

Роман Васильевич Шапкин, судя по голосу, не привык церемониться. Только сейчас Катя рассмотрела его по-настоящему. Возраст – сильно за сорок. Русые коротко стриженные волосы тронуты сединой. Из тех, кого называют «крупный мужчина» и «настоящий полковник», но это ничего, в сущности, не значит, потому что в своем предпенсионном возрасте он только еще майор. Или, скорее всего, снова майор, «разжалованный Долохов», если учесть историю с городским транспарантом и последующим суицидом. Лицо красное, то ли от недосыпа, то ли еще от чего покрепче. Выражение на лице не ласковое, не приветливое, если не сказать больше. И среди этой неприветливости, среди этой почти скульптурной резкости черт так странны и так неуместны рассыпанные на носу, на скулах веснушки.

Конопатый мальчик – так называли Рому Шапкина в детстве, и прозвище это сопровождало его от яслей почти до седьмого класса. Как раз в седьмом он за «конопатого» кое-кому из обидчиков навесил больших фонарей, а кое-кому выбил зубы. И его дразнить конопатым в родном Двуреченске перестали. Но Катя об этом, естественно, и не подозревала.

– Ко мне, что ли? – повторил Шапкин.

– К вам. Я ждала в коридоре, пока вы освободитесь. Вот мое удостоверение, – Катя предъявила «корочку». – Екатерина Сергеевна Петровская, капитан милиции.

– С проверкой? – Шапкин глянул в удостоверение, потом на Катю, затем снова в удостоверение и опять на Катю. – Блох у нас тут ловить? А министр что, прямо за вами следом?

– Министр, по-моему, сейчас на Кавказе, я в новостях слышала. А здесь в городе я стала свидетелем поисковой операции по розыску сына учителя Миши Уткина. – Катя старалась произвести впечатление информированного товарища. Однако по тому, как он вел себя, как смотрел этот Шапкин, ей снова очень захотелось вернуться в дежурку, дождаться «развода» и отыскать себе другого собеседника.

– И как столичный ценный кадр сразу отметили недостатки организации?

– Я здесь в отпуске. – Катя чувствовала, что начинает закипать. – Живу в «Валдайских далях» с подругой.

– Круто, – Шапкин усмехнулся. – У Ольги Борщаковой под крылом?

– Кто-то до смерти напугал дочку Борщаковой. Сегодня днем. Учитывая ситуацию с поисками, я решила проинформировать о происшедшем местных сотрудников. Вот взгляните, – она положила рисунок на стол.

– Народное творчество? – Шапкин ни ухом ни глазом не повел. Сейчас он отчего-то напомнил Кате «изменщика» Лесоповалова, и от этого она еще сильнее разозлилась.

– Вы только что отцу мальчика лекцию читали.

– Я – лекцию?

– Про педофилов. Про меры предосторожности. А сейчас сами себе противоречите.

– Как это?

– Отфутболиваете меня.

– Я отфутболиваю? Садитесь, пожалуйста, товарищ капитан. Извините, что не предложил вам сесть раньше. Окошечко прикрыть, может, дует?

Катя плюхнулась на стул. Правы, ох правы те обыватели, которые ругают милицию. С такими, как Роман Васильевич Шапкин, не только бедным «заявителям», коллегам в погонах общаться трудно!

– Пожалуйста, Роман Васильевич, посмотрите вот этот рисунок.

Шапкин засопел, потер лицо пятерней.

– Она – Борщакова – случаем не родственница вам?

– Нет. Она знакомая моей подруги Анфисы Берг.

– Ну и что тут намалевано? – Шапкин наклонился над рисунком.

Катя следила за ним. Что? Проняло тебя это? Может, будешь теперь разговаривать по-человечески?

– Кто это намалевал? – спросил Шапкин.

– Неизвестно. Рисунок сегодня днем примерно около двенадцати отдали Даше Борщаковой на детской площадке.

– Кто отдал?

– На рисунке изображена сама Даша. Сходство очень большое, мы все это сразу отметили. И… в общем, ее мать и ее бабушка в панике.

– Кто отдал рисунок, установили?

– Я разговаривала с охранником, он дежурил у детского городка. Так вот он клянется, что взрослых ни на самой площадке, ни рядом не было. Никаких незнакомцев, в смысле мужчин, чужаков. Рисунок Даше отдала неизвестная девочка примерно лет пяти. Кудрявая блондинка. – Катя почувствовала, как скудны, как неубедительны ее сведения. Лепет какой-то несусветный…

– Рука-то вроде не детская бумагу марала, – заметил Шапкин.

– Вот именно, очень профессиональный рисунок. И очень натуралистичный. Пугающе натуралистичный. Я подумала… ну в связи с пропажей ребенка… может быть, есть какая-то связь? – Катя вспомнила слова Даши про девочку. Сообщить Шапкину сейчас о том, что эта девочка сказала Даше?

Шапкин рассматривал рисунок.

– Может быть, вы проедете туда, в «Дали», сейчас со мной или пошлете кого-то из своих сотрудников?

У Шапкина заиграл мобильный. Этакий фокстрот-бодрячок ворвался в прокопченный сигаретным дымом кабинетный мирок. Шапкин приложил телефон к уху. Рисунок он держал в руках, а телефон прижимал плечом, и все это выходило так неуклюже, так по-медвежьи, что Кате хотелось плакать. Она и правда достала из сумки носовой платок – не слезы расстройства вытирать, нет, просто высморкаться с досады.

Шапкин слушал молча. Потом так же молча дал отбой, встал, уже более не обращая внимания ни на рисунок, ни на Катю.

– Ну, так как же? – спросила она.

– Я должен срочно уехать. Это… это оставьте, после с этим разберемся.

– Но я подумала, что…

– Товарищ капитан, я вам русским языком говорю – я должен срочно ехать. – Шапкин распахнул настежь дверь. – Прошу вас, товарищ капитан. Приятно было познакомиться, коллега.

Снизу из дежурной части слышался шум, топот. Катя вышла в коридор. Он буквально выпихнул ее, выставил…

Во дворе перед отделом затормозил «газик», потом подъехала «Волга». Из пристройки, с двумя следственными чемоданами в обеих руках, как опаздывающий пассажир, несся эксперт-криминалист. Возле дежурки гудели голоса. Потом Катя увидела Шапкина – он уже садился в «Волгу», натягивая на ходу куртку.

Дежурный за пультом был тоже чем-то взволнован.

– Что опять у вас? – резко спросила Катя. – Нам даже поговорить толком не удалось.

– Кажется, нашли, – шепнул ей помощник. – План «Вулкан» введен, все туда брошены, вон эксперты хозяйство свое грузят.

Катя увидела еще одного эксперта, спускавшегося по лестнице с видеоаппаратурой. Размышляла она не долго.

– Можно я тоже с вашими экспертами туда? – спросила она дежурного.

Тот только махнул рукой: а, делай как знаешь. В такой ситуации каждый сотрудник на счету – пригодится. И Катя ринулась к «газику».

Глава 18

ЗЕРКАЛО И ВЕТОШЬ

У дощатого причала покачивался на воде небольшой моторный катер – белый с красной полосой на борту. Двое подростков, руки в брюки, взирали на него с критическим интересом.

– Ниче, сойдет, – сказал один.

– Н-на «С-с-скорую» с-смахивает.

Подростки были те самые, которые разговаривали с Симоном на вокзале возле грузового вагона.

Они торчали на причале вот уже минут сорок. И не подозревали, что за ними тоже наблюдают – из окна с поднятыми рольставнями. Окно было мансардным, под самой крышей нового кирпичного особняка, стоявшего на участке в пятнадцать соток на берегу реки. На месте кирпичного дома когда-то была гнилая развалюха. Затем участок был куплен бывшим мэром города. Построенный вместо сломанной развалюхи «новодел» был подарен мэром своему сыну к свадьбе. Однако молодые не прожили там и трех месяцев – в Двуреченске грянул коррупционный скандал, закончившийся отставкой мэра и всей прежней администрации и судебным разбирательством. Вскоре дом был выставлен в Интернете на продажу, и его купили. Сделка была совершена тоже по Интернету, и до поры до времени имени нового хозяина особняка в Двуреченске не знали. Но в начале лета он пожаловал в город. Звали его Симон. По крайней мере, таким именем он представлялся, знакомясь с горожанами и новоприбывшими – в том числе и с Катей.

В мансарде еще со времен строительства сохранились разные инструменты. Симон поднялся сюда за стамеской и долотом. Из окна было хорошо видно причал, катер и мальчишек. Открывался вид и на Зяблинский холм. А вот городского театра, закрытого на долгосрочный ремонт, в котором Симон уже успел побывать, увидеть из окна было нельзя.

Подростки дожидались, когда же хозяин катера явится на причал «опробовать мотор», но Симон на причал не торопился. Забрав ящик с инструментами, он спустился в гараж. Сюда ночью из театра доставили ящики – старый цирковой инвентарь. Крышка черного с золотом ящика, разбухшая от подвальной сырости, поддавалась с трудом. Симон поддел ее долотом. На пол гаража полетели щепки. Крышка со скрипом пошла вверх. В оные времена ее поддерживала тугая пружина.

Сам ящик был изготовлен немецкой фирмой, специализировавшейся на изделиях циркового реквизита. Внутри он был обит стеганым голубым шелком. Шелк сопрел от сырости и разлезался в руках как промокашка. Сверху были набросаны какие-то тряпки. Симон запустил обе руки в их кучу, выгреб, швырнул на пол. Пошевелил ногой, разбирая. Шелковые восточные шальвары – все в дырах. Расползающаяся в руках розовая вуаль. Расшитая стеклярусом алая жилетка, источенная молью. Составные части старого циркового костюма. Последней из кучи вывалилась мятая и грязная шелковая чалма.

От тряпок разило плесенью. Симон поддал чалму ногой, как футбольный мяч. Ветошь, гниль… А когда-то это ведь был очень красивый костюм. За него, по семейным преданиям, заплатили пятьсот целковых еще сталинскими, «дореформенными»…

Симон отошел к машине, стоявшей тут же в гараже. Полез в бардачок и достал… альбом с фотографиями. Это был старый семейный альбом, заботливо заново переплетенный, склеенный. Фотографий там было совсем немного. Однако Симону была нужна лишь одна фотография. И он нашел ее быстро, просто раскрыв альбом на странице, отмеченной закладкой.

Мутный кусочек картона. Старый снимок, видимо, сделанный во время цирковой репетиции. Высокий мужчина-брюнет в фуфайке, бриджах и жокейских сапогах вместе с рабочими манежа занят сборкой какой-то конструкции в виде прозрачного стеклянного параллелепипеда. Этакого внушительного аквариума. А рядом с ним – блондинка, одетая по-цирковому в шелковые шальвары и расшитую стеклярусом «албанскую» жилетку. Возле нее мальчик лет восьми – в курточке из твида, с гладко прилизанными светлыми волосами, разделенными аккуратным косым пробором. Мальчик обнимает за плечи маленькую девочку. Она в расстегнутом пальтишке прижимает к груди чалму. И чалма… вот эта… очень похожая или, возможно, та самая, что валяется сейчас на полу гаража… эта старая ветошь, эта гниль на снимке кажется по сравнению с маленькими детскими руками очень большой, пышной, нарядной, помпезной…

Девчушка на снимке любуется чалмой. Это можно прочесть по ее восторженному личику. Бант, как бабочка в светлых ее волосах, колечках-кудряшках…

Симон закрыл альбом. В который раз уж он смотрит на эту фотографию? ГДЕ ВСЕ ОНИ ВМЕСТЕ. Единственную, сохранившуюся в их семье. В фотографии этой мало прока. Кажется, его столь же мало и в этой цирковой рухляди, разысканной, добытой им с таким трудом, с такой переплатой, привезенной в его дом тайно под покровом ночи, как некая краденая ценность. Что здесь ценного в этой ветоши и гнили?

Он снова запустил руки в ящик. Достал какую-то стеклянную пластину, потом еще одну, еще. Толстое стекло. А в нем – узкие отверстия выточены, просверлены. Разрозненные части какого-то хитрого целого. Устаревший, вышедший из моды реквизит.

Он оперся на ящик. Как там было, в том ЕГО знаменитом номере? Рабочие сцены под барабанную дробь выкатывали на арену стеклянный параллелепипед – импровизированный аквариум. И ОНА – его ассистентка, наряженная восточной одалиской, укладывалась в этот аквариум, как кукла в стеклянную коробку. Верхнюю крышку аквариума заматывали цепью и навешивали замок. ОН брал острые мечи, и один за другим под несмолкающую барабанную дробь вгонял их в просверленные в стеклянных стенках аквариума отверстия, пронзая внутреннее пространство насквозь. Один за другим девять обоюдоострых мечей, входящих в тело ассистентки, пронзающих, пропарывающих его тут и там, там и тут. В публике истерически вскрикивали женщины, кто-то даже хватался за сердце. Эффект был полный, редкий был эффект. А добивался ОН его исключительно с помощью оптического обмана зрения. Для этого вокруг стеклянного аквариума по обеим сторонам всегда ставились два зеркала – одно напротив другого и как бы под углом, искажая перспективу.

Затем стеклянный параллелепипед с пронзенной, беспомощной, казалось, находящейся при последнем издыхании ассистенткой откатывали за зеркала, игравшие роль ширмы. И через мгновение восточная одалиска – целая и невредимая, без единой царапины, уже раскланивалась вместе с НИМ под гром аплодисментов. Публика ревела от восторга. А ларчик стеклянный – то бишь аквариум, открывался просто – у него отваливалось дно. Там был выход из ловушки, поэтому «освобождение из плена» и занимало считаные секунды.

Сейчас же от знаменитого аквариума остался лишь этот стеклянный лом. Однако, кроме этого лома, в черном, украшенном позолотой ящике должно было сохраниться…

Симон наклонил ящик на бок. Так и есть. Вот это уже кое-что. Это уже интересно. На самом дне под грудой изъеденной молью ветоши, среди которой угадывался черный мужской фрак и жокейские бриджи, покоилось зеркало внушительных размеров.

Извлечь, справиться с ним без посторонней помощи Симону было трудно. Но он справился. Достал зеркало и прислонил его к стене гаража. Зеркало было в полный человеческий рост, в тонкой деревянной раме с облезшей позолотой. Тусклая от времени и сырости его поверхность была разбита. По всей его площади змеились трещины. В центре, куда когда-то пришлась вся сила удара, стекло превратилось в осколки. Многие из них отвалились, обнажая почерневшую амальгаму.

Симон подошел к зеркалу вплотную. Оно было странным – искажало вблизи очертание предметов. На расстоянии эти очертания становились четче, но если приблизиться, все снова укрупнялось, разъезжалось вширь, расплывалось.

Кроме трещин и осколков, на поверхности зеркала было и еще что-то. Какая-то бурая субстанция. Как будто что-то брызнуло, выплеснулось на зеркальную поверхность, на стекло, сползло, да так и засохло, заскорузло, покрывшись плесенью, грибками, пылью, грязью. Симон поскреб пальцем это «бурое». Потом поднес к носу. Пахло гнилью и еще чем-то неуловимо мерзким, зловонным. Почти выветрившийся за шесть десятков лет смрад разложения органического вещества. Тень тени, аромат СЕМЕЙНОГО прошлого…

Глава 19

МАЛЬЧИК

– Выключи!

В машине играло радио: «Гуляй, пока молодой, мальчик!» – и эксперт бросил в сердцах водителю: выключи, ЗАТКНИ это сейчас же!

«Мальчик» оборвался на полуслове…

– Искали живого, а нашли… вот…

НАШЛИ СОВСЕМ НЕ ТО, ЧТО ИСКАЛИ, ЧТО ХОТЕЛИ НАЙТИ.

– Вы из министерства с проверкой к нам? – спросил Катю эксперт после паузы. – А у нас такое несчастье. Искали-то все эти дни живого ведь. А нашли…

– Кто его обнаружил? – спросила Катя.

– Наши – наряд из Щедраковского отделения и военные. Там у охотничьей базы лес продолжали прочесывать.

Двуреченск проплывал, проносился мимо. Исчезал, уходил из-под ног миражом, таял в солнечной мгле. Площадь, театр, бани, «Валдайский колокольчик», улицы и переулки, тупики, дома, дворы, пожелтевшие сентябрьские липы, река.

– Везде, всюду ведь искали. А он в Елмановском лесу, – эксперт покачал головой.

– Я слышала, что его отец – учитель оставил его на автобусной остановке всего на несколько минут одного, отошел что-то купить на рынок, – сказала Катя. – А водителя автобуса, пассажиров вы опросили?

– А вы знаете, что у нас творится, когда автобус наконец-то приходит? Два рейса в день всего, к тому же выходной был – воскресенье. Столпотворение настоящее. Допрашивали наши с розыска шофера, – эксперт махнул рукой. – Да что толку от его показаний. Не видел он ничего. Парнишку на остановке вообще никакого не помнит – некогда, говорит, было по сторонам смотреть, только успевай билеты продавать, деньги собирать с пассажиров – он же один, и за водилу, и за кондуктора, и за контролера.

– А на рынке что?

– На рынке Уткина самого, ну отца мальчика, видели. Он яблоки покупал, еще там какую-то дребедень. Один был, как и говорит, без сына.

– Но возле автобусной остановки у рынка, наверное, всегда много машин. Возможно, кто-то из водителей…

– До Елмановского леса, до базы охотничье-рыболовной можно только двумя способами добраться – на машине по шоссе и на лодке по реке. Лодка отпадает, они у нас все здесь наперечет, и реку мы сразу проверили. Так что остается машина. Пока отец по рынку шастал, парнишку могли посадить в какую-то.

– Похитить? – спросила Катя.

За окном проплыл зеленый холм с какой-то чахлой замусоренной рощицей у подножия.

– Вы что, с Шапкиным по этому самому делу говорили? – спросил эксперт.

– Нет, не совсем. Кое-что случилось в пансионате «Валдайские дали». Я приехала с коллегой посоветоваться, как быть.

– Посоветоваться… Рома-то наш… Роман Васильевич все эти трое суток сам не свой был. Где только не искал пацана, куда только не ездил. Даже в провал сам лично полез – проверять, смотреть.

– А что это такое – провал? Где это?

– А вот здесь, как раз мимо с вами катим, – эксперт кивнул на холм. – Зяблинская гора наша. А под ней дыра в земле.

– Пещера, что ли?

– Что-то вроде бункера еще с войны, от немцев. Что-то они тут за линией фронта тогда строить затеяли, бетона в землю набили, каких-то туннелей нарыли. А потом все взорвали при отступлении, к черту. Туннели осыпались, а вот бункер как-то уцелел. Сколько раз на моей памяти засыпать хотели – я еще пацаном был, школьником. Вечно туда ребят тянуло. И до сих пор тянет. Вот и в этот раз Рома… то есть Роман Васильевич, решил там мальчонку искать – а вдруг? Они ведь в этом возрасте как ртуть – подвижные, непоседливые. Все им дай, все интересно вокруг. А товарищи, друзья в классе и скрыть могли – не признаться с испуга, что, мол, спускались туда, лазили. Только не в провале его, как оказалось, искать-то надо было, а в лесу. Может, и лучше это для города нашего, что в лесу его нашли, а не в этой проклятой могиле.

Последняя фраза эксперта показалась Кате странной. Они ехали в оперативной машине, набитой экспертным оборудованием, на место происшествия, а тон у него был… Чудной какой-то тон. Зяблинская гора заслонила собой Двуреченск.

– Как это понимать – лучше для города? – спросила Катя.

– Так и понимайте, девушка. Слухов меньше. То есть слухов, конечно, и сейчас будет немерено. Но все же не таких оголтелых. – Эксперт, казалось, запутался в словах.

– Оголтелых?

– Ну да, да, диких, разным бредом наполненных… То есть не совсем бредом… Суевериями…

– Суевериями?

– Маленький город у нас совсем. Вы на это скидку делайте. А в маленьких городках своя история с географией. Место это – провал под Зяблинской горой – дурное по здешним меркам. Молва такая. А молва, девушка, в маленьких городках совершенно особый фактор, с которым даже мы, милиция, должны считаться. Вот например, когда батя мой родной узнал, что я пацаном лазил туда, в провал, вместе с ребятами, то снял ремень и… как сидорову козу меня отодрал. А до этого ведь пальцем никогда прежде не трогал. Всех за это били родители нещадно. Но мы все равно туда лазили. Веревки брали и спускались. И до нас тоже старшие это делали. Особый шик был туда забраться – что-то вроде проверки на смелость. Риск, приключение настоящее…

Кате было не по себе: она явилась в милицию по конкретному делу, рисунок до сих пор еще стоял у нее перед глазами. В отделе узнала, что пропавший ребенок… нет, тело обнаружено. Она ехала на то самое место, где его нашли, но по дороге они говорили с коллегой не об этом, а о каком-то «провале»!

– Так что не так с этим бункером? – спросила она. – И при чем тут городские слухи?

– Это не просто бункер. Это всегда что-то вроде могилы было, – ответил эксперт. – Разное рассказывали, кто во что горазд. У кого насколько фантазии хватало. Один только факт бесспорный. После войны дело было. Там, в этом бункере, детей нашли мертвых, убитых. Случайно и обнаружили-то – саперы тогда в город приехали, искали мины неразорвавшиеся, снаряды, стали бункер немецкий проверять, а там трупы детские. С тех пор история одна у нас по городу бродит сколько лет уже. Странная довольно история, – эксперт отвернулся. – Знаете, что-то вроде страшной байки… Школьной байки у костра, которыми в лагере друг друга пацаны пугают.

Катя взирала на него молча.

– Они, те двое, – брат и сестра, зимой пропали. Их тоже, как старики наши рассказывают, тогда искали всем городом. Они были нездешние. Вроде тогда цирк в город приехал со столичными артистами на гастроли. Эти детишки – брат с сестрой, были из цирковой семьи. Маленькие совсем оба, клопы… Ну и сгинули в одночасье. Так их тогда зимой и не нашли. А нашли много месяцев спустя осенью где-то, в октябре – саперы на них наткнулись случайно, как я уже говорил. Трупы изуродованные: в общем-то, что от трупов осталось за столько-то времени. А перед этим в мае месяце, когда дети еще в розыске числились, кое-что случилось в самом городе. Есть тут у нас улица Ворошилова, там дом был, потом он сгорел, точнее, сожгли его в головешки… Так вот про него тогда бог знает что болтали… да и сейчас еще вспоминают ту историю.

– Я слышала – было совершено какое-то убийство?

– А, значит, и до вас дошло. Но в общем-то, конечно, все это вздор – и россказни эти, и слухи. Теперь уже мало кто и помнит про все это – сколько лет прошло. Но… если бы мальчика не в лесу нашли, а там, в этой гнилой могиле, в провале, то… Вот порой и удивляешься, какому бреду готовы верить наши не шибко умные и до черта суеверные…

– Вон машины милицейские на обочине, – перебила его Катя. – Мы с вами на месте, наверное, уже?

Синий указатель на шоссе гласил: «Елманова падь». Стрелка-поворот указывала направо на просеку. По обеим сторонам дороги был лес, лес, лес. На шоссе вереницей выстроились машины. Среди деревьев мелькали фигуры в форме. Трещали рации.

– Давайте я вам помогу выгрузиться. – Катя с тяжелым сердцем потянула на себя экспертный чемодан.

Она была здесь лишней, чужой – в этом траурном лесу, на этой скорбной дороге, куда все они – ее двуреченские коллеги приехали исполнять свой тяжкий служебный долг. Но у нее было оправдание перед ними и перед тем, что ждало ее там, в чаще леса, – она явилась сюда не ради любопытства.

Она увидела Шапкина и того самого подполковника в форме – Поливанова, который приезжал в «Дали» накануне. Шапкин, узрев ее, чуть скривился, потом, правда, что-то сказал тихо Поливанову, видимо, объясняя – кто такая. Но и это стало неважно – объяснения, все эти официальные церемонии. Катя ощутила, что здесь все это теряет свой обычный смысл, превращаясь в некие несущественные мелочи. Главным же было совсем другое.

Тело Миши Уткина лежало в неглубокой промоине. Над промоиной росла кривая ель. Ствол ее был весь в белесых струпьях смолы, нижние ветки давно уже засохли. Палые листья под ногами, порыжелая хвоя. От шоссе было совсем недалеко, всего каких-то метров сто, но лес вокруг был так мрачен, так тих, что людям городским в этой первобытной настороженности чудилось что-то зловещее, недоброе.

Сотрудники милиции, эксперт, патологоанатом, следователь прокуратуры, Шапкин, Поливанов, оперативники, местный прокурор окружили промоину, заслонив ее от Кати. Потом они занялись каждый своим делом – без эмоций, без «охов», почти механически, как роботы. Она была свидетельницей всего осмотра. Но в памяти ее потом от всего этого долгого кропотливого профессионального действа сохранились лишь некоторые фрагменты.

Его правая рука, сжатая в кулачок…

Ноги, обутые в кроссовки…

Черный земляной жук, впившийся в его шею под левым ухом – когда тело повернули на бок…

Жука снял и раздавил Роман Шапкин. Еще одного жука эксперты достали пинцетом из мертвого рта. Тварь сучила лапками, извивалась, тщетно пытаясь вырваться и продолжить свой пир – пир падальщика.

Катя не выдержала и отвернулась. Но затем, немного отдышавшись, оправившись, заставила себя смотреть дальше. Она явилась сюда не ради любопытства. Она должна была понять, что произошло. Но видеть ЭТО ВСЕ было выше ее сил.

Русый затылок…

Запекшаяся кровь в волосах…

Много крови и вокруг – на хвое, на листьях…

Восемь лет, всего восемь лет… Здесь, в лесу, у НЕГО было уже мало общего с тем портретом, что был расклеен по всему городу: улыбка, щербатые детские зубы. Здесь со всем этим – живым – было уже мало общего.

Тяжелый трупный запах, казалось, пропитал все вокруг, весь этот тихий застывший в ступоре заколдованный лес.

– Раны на голове – в теменной и затылочной области, – надиктовывал в диктофон патологоанатом. – При первоначальном визуальном осмотре отмечено… Фрагменты мозгового вещества… осколки костей черепа…

– Голову разбили…

– Было нанесено три удара по голове тупым твердым предметом с большой силой, – продолжал патологоанатом.

– Такому маленькому и одного хватило бы…

– На тыльной стороне левой кисти – царапина длиной около пяти сантиметров. Ну-ка, товарищи, давайте перевернем его осторожно на живот.

Шапкин, оперативники и эксперт перевернули тело.

– Одежда в пятнах крови, но каких-либо повреждений – разрывов, отверстий не имеет. Надо снять с него куртку. Или нет, подождите, лучше ее разрезать вот так вдоль, – патологоанатом показал жестом.

– Брюки на нем надеты, трусы, – сказал Шапкину Поливанов. – Все вроде на месте, а, Рома?

– Это ничего не значит. Надо смотреть, – резко ответил тот.

– Не только смотреть, экспертизу будем проводить, – патологоанатом склонился над трупом.

– Был половой контакт с ним? – спросил Шапкин.

Патологоанатом попросил снова перевернуть труп. Очень внимательно с помощью инструментов и карманного фонарика исследовал рот мальчика, подбородок. Взял из ротовой полости несколько мазков.

– Ну? Был ведь? – Шапкин выпрямился.

– Не могу сейчас сказать ничего конкретного. Будем проводить исследование. Весь собранный материал, в том числе и генетику, отправим в областную лабораторию.

– А давность смерти какова? – Это спросил следователь прокуратуры, занятый протоколом, едва поспевавший записывать.

– Предположительно не менее трех суток.

– Ну, время его пропажи мы точно знаем, – перебил Поливанов. – Что ж, выходит, его прямо сразу… взяли от остановки автобуса, привезли сюда и тут умертвили?

– Максимально точное время смерти установит только экспертиза. Надо узнать у его отца, что он ел. – Патологоанатом аккуратно паковал образцы проб на анализ. – Будем, как обычно, гистологию проводить, исследовать остатки пищи в его желудке…

– Сюда дорога из города только одна. – Поливанов отряхнул руки. – По сути, эта дорога на базу.

– До Елманова здесь тоже недалеко – если через лес напрямик. – Эксперт, с которым ехала Катя, выключил видеокамеру. – А ведь туда они с отцом и собирались.

– В отсутствие взрослых кто-то мог предложить мальчику подбросить его до Елманова. Он мог сам упомянуть об этом в разговоре с кем-то, что, мол, едет в Елманово к бабушке. Да и догадаться было нетрудно – дело ведь на остановке автобуса происходило, – следователь наконец-то закончил протокол, – а маршрут автобуса известен.

– Но сюда в сторону базы автобус не поворачивает, – возразил Поливанов.

– Но проехать и тут можно, правда, это крюк солидный. Мальчику могли пообещать подбросить его попутно. И потом не забывайте – он ведь не так уж и давно в городе, до этого он все время с матерью жил, и откуда ему знать, какие тут дороги и как можно куда проехать. К тому же учтите возраст его – ему всего девятый год пошел. Так что если это был кто-то, кого он раньше знал, кому доверял, то сесть к такому человеку в машину он мог запросто.

– Рома, ты-то что все молчишь? – снова спросил Шапкина Поливанов. – Он вряд ли сюда пешком пришел, на машине его сюда умыкнули. Кто-то свой привез, с кем он ехать до Елманова не побоялся. Кто-то из соседей по дому, а?

– Мог и чужой, – буркнул Шапкин, – на крутой тачке. На крутой, завлекательной, от которой у мальчишек дух захватывает. Предложили прокатить на такой, сразу про все забыл – и про отца, и про автобус.

– Таких тачек крутых у нас в округе не так уж и много, – заметил Поливанов. – Вон у Николая Петровича, прокурора района, джип. Что, прямо с него проверку начнешь?

– Понадобится – начну. – Шапкин вернулся к осмотру тела с таким видом, словно считал все эти разговоры лишними. – Его притащили в этот чертов лес, голову, как орех, здесь разбили. Убийством следы заметали. А вот издеваться над ним, куражиться могли и в дороге начать – прямо в машине.

Глава 20

ХОР

Катя вернулась в «Дали» вечером. Отель встретил ее огнями, шумом и суетой. Двор заполонили туристические автобусы. Из них валом валили туристы. Слышались немецкая речь, смех. Шуршали по гравию чемоданы и баулы на колесиках, звонили сотовые. После Елмановского леса, после его угрюмой тишины, после той промоины под елью и кишевших в ней жуков-трупоедов это было уж слишком. Слишком для Кати. Она хотела отыскать в этом туристическом бардаке Ольгу Борщакову, предупредить ее, рассказать, но она не успела, перехваченная Анфисой, которая, как верный стойкий оловянный солдатик, вот уже сколько часов с тревогой и нетерпением ждала ее возвращения.

– Анфиса, я была в отделе, пыталась поговорить насчет рисунка, но стало известно, что мальчика нашли. Он убит, и я поехала вместе с опергруппой туда. – Катя без сил опустилась в кресло в холле.

– Что его нашли, мы знаем, примерно два часа назад Хохлову кто-то позвонил из городского ЧОПа, и он сразу к Ольге побежал докладывать. А потом радиостанция местная передала. – Анфиса замахала руками. – А я так и подумала, что ты, возможно, там. Кто его убил, Катя? Как же это случилось?

Катя поведала ей все, чему стала свидетельницей, опуская слишком уж натуралистические детали.

– Они предполагают, что это дело рук педофила, сумевшего похитить ребенка.

– Тут тоже все в один голос твердят, что это маньяк. Сдается мне, что и в городе все эти дни про это самое думали, только вслух не озвучивали до поры до времени. А теперь вот даже по радио объявили. Здесь после этого ужаса с рисунком вообще все на ушах. Ольга было Дашу к себе забрала, так поди ж ты – австрияки нагрянули. Она сказала мне, ей насчет них из фирмы туристической звонили, предупреждали – ну, принимающая сторона. А она после рисунка совершенно об этом звонке позабыла. А тут их принесло. Ну и сама видишь, что здесь творится сейчас.

И словно в подтверждение ее словам, из ресторана, где уже занимали столики шумные венцы, грянул хор: «Калинка-малинка моя, в саду ягода малинка…»

– Артисты местные калымят тут по вечерам, театр-то здешний на ремонте, и давненько уж. – Анфиса сжала губы. – Туристов развлекать надо, им плевать, что здесь сейчас и не до песен совсем. Бизнес чертов… Вон, вон Ольга, смотри!

В холле появилась Борщакова, с ней был Хохлов. Катя тут же встала и подошла к ней.

– Сына Уткина нашли, – Борщакова сообщила это так, словно это она приехала с места происшествия. – Нам звонили, весь город в шоке…

– Я говорила в отделе милиции по поводу рисунка, но потом пришло это известие, и все выехали на место происшествия. Но по крайней мере они уже в курсе.

– Я что-то плохо соображаю сегодня. – Ольга Борщакова покачала головой. – Моя девочка… этот нарисованный кошмар… и потом сразу сообщение, что нашли убитым этого беднягу. Я плохо соображаю, точнее, боюсь сообразить до конца. Катя… я могу вас так называть, да? Катенька, скажите, это что же… все это как-то может быть связано? Если это не злая шутка какого-то сумасшедшего, то… что же это – угроза, да? Угроза моему ребенку? Со стороны кого?

– Оля, успокойся, не надо, – тихо произнес Хохлов.

Катя отметила, что симпатяга-менеджер был со своей хозяйкой, годившейся ему в матери, уже прилюдно на «ты».

– По одной из версий, она уже проверяется, убийство сына учителя мог совершить педофил, – Катя весьма осторожно подбирала слова. – Насчет связи этого убийства и рисунка, полученного Дашей, Ольга, мы не будем пока гадать, ладно? Это пустое и вредное занятие – гадание.

– Педофил, значит. – Ольга покачала головой. – Педофилу я бы сердце вырвала собственными руками, Катя.

Она произнесла это громко и вместе с тем очень просто. Без всякого истерического надрыва, пафоса. Буднично, совсем как «в шестнадцатом номере надо сменить белье». А Кате вдруг померещился ТРАНСПАРАНТ – тот самый, о котором она слышала в дежурке. Транспарант, перегородивший центральную улицу: ВНИМАНИЕ! ВСЕМ, ВСЕМ, ВСЕМ! В ГОРОДЕ – ПЕДОФИЛ! Что ж, может, в этой публичной демонстрации были тогда не только отчаянье, месть, но и смысл? Особенно если учесть, что там указывался точный адрес и фамилия. И еще то, что после такой вот «широкой огласки» педофил сам себя вычеркнул из списков живых, самоликвидировался.

Из ресторана грянул хор: «Вот мчится тройка удалая вдоль по дороге столбовой, и колокольчик – дар Валдая…»

– Не могу, не могу, а надо, приехали вот, полный сбор, даже номеров свободных не осталось, – Ольга Борщакова страдальчески поморщилась. – Пахать самой нужно, как проклятой, никто за меня ничего здесь не сделает. Спасибо вам, Катя, большое.

– Пока не за что. Где ваша дочка?

– С бабушкой, то есть с моей тетей Марусей. Я потом поднимусь, уложу ее спать сама.

– Знаешь, эта самая Маруся Петровна как-то странно себя вести стала с девочкой, – шепнула Анфиса, когда они остались вдвоем. – Когда ты уехала, я с Дашей хотела поговорить. Но они – Ольга и бабка – они ее, знаешь, как наседки от коршуна от всех… ну это и понятно. Потом они тут засуетились, отрядили охранников во главе с этим красавчиком Игорьком Хохловым снова в детский городок. Надеялись, может, та девчонка там снова объявится… Слушай, Кать. – Анфиса приложила ладонь к губам, она всегда так делала, когда пыталась ухватить «за хвост» какую-то важную мысль. – Слушай… педофил – это ведь мужик, так? А в нашем случае с рисунком?… Взрослых-то не было. Была какая-то соплячка-недомерок.

– Они снова проверили площадку, и что? – спросила Катя.

– Ничего. Подружка Даши пришла, та, что утром там была, – Верочка, что ли, или Белочка… Они к ней с расспросами, даже сюда в холл ее привели. Она никакой девочки маленькой в кудряшках вообще на площадке не помнит. А Маруся Петровна… Кать, ты знаешь, она на вид еще не старая и вроде стильная довольно мадам, но с мозгами у нее что-то… ну, не знаю. Она в Дашу буквально вцепилась и все ее про эту девчонку спрашивала. Какая, мол, она из себя? Такого вот роста? Повыше, пониже? Лет пяти, не больше? Волосы светлые в кудряшках? А какие кудряшки? А бантики были в волосах? А глаза у нее какие? Не голубые ли? А как Даша ей сказала, что на той девочке было надето что-то розовое, то старуха вообще стала сама на себя не похожа. Я думала, с ней опять припадок сердечный приключится. Стала Дашу пытать, какая обувь была на той девчонке. Ты себе это представляешь? Обувь! Медленно так перечисляла: что, Дашенька, кроссовки на ней были? Нет? Сандалии? Может, что-то вроде ботиков? Ботиков с пуговкой? Какие, к черту, сейчас ботики? При чем тут вообще какие-то ботики, когда Даша толком не может даже эту малявку описать.

– Однако она хорошо запомнила слова этой девочки. И знаешь, мне тоже стало как-то не по себе от них. И вообще…

– Что вообще?

– Тут, в Двуреченске, помимо того, что произошло – убийство мальчика, его поиски, версия о педофиле, что-то еще… клубится.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Даже не знаю пока, чувство какое-то странное… Знаешь, я, когда сюда ехала, в поезде совершенно случайно услышала отрывок разговора про Двуреченск. И речь шла о какой-то старой истории, об убийстве, чуть ли не в сорок восьмом году тут произошедшем. Я все это, конечно, почти сразу же забыла. А вот сегодня мне это вдруг напомнили. Эксперт разговорился, когда мы в Елмановский лес ехали, где мальчика нашли убитым. Вроде все, что он рассказал, к тому, что случилось, никакого отношения не имело, не могло иметь, но тон у него был, словно… Ну, как будто он сам себя убеждал, что все это вздор…

– Кать, я что-то не врубаюсь.

– Я сама не врубаюсь, Анфиса. Ладно, забудем, у нас тут своих дел хватает. Так что с этой Марусей Петровной?

– Я же говорю: она в Дашку впилась как клещ со своими расспросами.

– По-моему, в этом нет ничего удивительного. Таинственную девочку надо отыскать как можно скорее, и для этого все средства годятся.

– Милиция обещала ее найти, да?

Катя рассказала Анфисе про встречу в отделе с Шапкиным.

– Мало у меня на него надежды, по виду, по ухваткам своим он самый настоящий Бармалей, – призналась она. – А теперь, после того, как они все сейчас поголовно займутся этим убийством, то и кого-то другого не сыщешь толком. Я об одном жалею, что оставила там у него рисунок. Все же это улика в случае чего.

– В случае чего? – испуганно ойкнула Анфиса.

Ее заглушил хор, пели «Полюшко-поле». Беззаботные венцы потягивали пиво, кто-то требовал у официанта «рюсски водка».

«Полюшко-поле…

Едут по полю герои…

И колокольчик – дар Валдая звенит уныло…»

Хор, составленный из артистов разоренного ремонтом театра, не охрип и не устал. Просто программа была исчерпана до конца. В зале играла «живая» музыка. Среди столиков кружились пары.

Ида Шилова спустилась в ресторан, и почти сразу же ее пригласили танцевать. Кавалер был не первой свежести – дряхленький, ледащий, однако еще взбрыкивающий старичок-турист с прокуренными седыми усами. Ида, окинувшая зал наметанным глазом, сразу отметила, что, увы, заграничные гости в общем и целом были люди пожилые.

Натанцевавшись и боясь довести старичка до инсульта от натуги, она вежливо распрощалась с ним и вернулась к своему столику. И тут к ней обратился Олег Ильич Зубалов, занимавший вместе с женой соседний столик. Жена его Марина Ивановна в этот самый момент тоже танцевала с каким-то пенсионером из Вены.

– Отлично выглядите в этом платье, Идочка, ваше здоровье, – Олег Ильич отсалютовал бокалом вина.

– Спасибо, вы очень любезны.

– И вы, красавица, сидите рядом со мной, и музыка приятная играет, и подруга жизни моя при деле – не скучает, – Олег Ильич усмехнулся, – а вечер что-то не того-с, а? Поганенький вечерок, несмотря на всю эту дискотеку. Вас, гляжу, Идочка, тоже особо не зажигает.

– Голова болит.

– Ну, в городишке-то сейчас вообще не до плясок. Траур сплошной. Слышали, чем все эти здешние поиски закончились?

– Слышала.

– И я слыхал. Ситуация… Убит школьник, несовершеннолетний. И, учитывая все сообщения, которыми сейчас телеканалы полны, про сексуальные домогательства, про изнасилования, про половые извращения, то и здесь тоже, скорее всего, причина убийства…

– Вы думаете?

– Дикость, конечно, все это, – Олег Ильич разговаривал с Идой и при этом все время косился в сторону жены, словно показывая: вот я тут сижу за столиком, разговариваю с очаровательной молодой женщиной, – уголовщина. Но если разобраться и взглянуть на это дело непредвзято, то этого могло бы и не быть.

– Чего могло не быть? – спросила Ида, прикуривая от зажигалки.

– Убийства. Гибели несовершеннолетнего. Вот сейчас во всех передачах трубят: там поймали негодяя, который насиловал и убивал малолеток. Тут поймали. Судили, приговорили. И везде жертвы – девочки, мальчики… Преступник пойман, сидит. А их-то уж не вернешь. А все почему? Потому что таким образом, таким вот жестоким способом эти люди… преступники пытаются обезопасить себя, пытаются скрыть свои деяния. Ну, а если предположить, что… им не надо было бы скрывать то, что они делают? Если бы закон и мораль в отношении их не были столь уж суровы и категоричны?

– Вы что, против того, чтобы судили извращенцев, педофилов? – спросила Ида.

– Я разве сказал, что против? Просто… честное слово, мне жаль детей. С ними же не только вступают в… интимные, так сказать, отношения, их же потом, бедняг, еще за это и жизни лишают – из страха перед разоблачением, перед наказанием. Вот как в здешнем случае.

– Откуда вы знаете, что тут произошло на самом деле?

– Я ничего такого не знаю, просто слышал разные толки среди персонала, да и в городе тоже. И вы, Ида, наверняка слышали. Мне жаль, что все заканчивается так страшно – кровью, смертью. В первую очередь для этих маленьких человечков – девочек… м-да… для девочек, для мальчиков. А ведь они могли бы жить. Влечение к несовершеннолетним – это, конечно, порок. Но есть ведь и другие пороки, худшие, правда? А человек вообще по натуре слаб. Ну даже если он поддался своей нездоровой страсти, даже если не сумел с собой совладать, посягнул на запретное, то… В конце концов, что сделано, то сделано. Секс – это всего лишь один из сильнейших биологических инстинктов. Так зачем же ставить одну из сторон, поддавшуюся этому инстинкту, в такое положение, что она после всего содеянного должна убить своего партнера, убить из страха, фактически из самозащиты?

– Олег Ильич, дорогой мой, вы за легализацию… всего такого? Чтобы за изнасилование детей не наказывали, не сажали?

– Ну, ну, ну, как эмоционально! Выпейте вина, я вам налью. Я просто размышляю вслух: если смягчим с этого конца, может, и на том конце все не будет заканчиваться так, как закончилось здесь в городе с этим бедным сынишкой учителя. И потом, Ида, это же проблема не одного десятилетия, не одного века даже, если хотите. Сейчас – да, это постыдное, грязное преступление. Педофилия… извращение… Но были ведь в истории человечества и иные времена, когда все это – любовь к этим маленьким грациозным созданиям – мальчикам, девочкам – заметьте, плотская, физическая любовь не только не считалась преступной, но будоражила умы, подстегивала воображение, воспевалась даже в поэзии, в стихах. Римский поэт Марциал писал: «Если бы кто ненароком взялся мою просьбу исполнить, вот бы какого, о, Флакк, мальчика я попросил. Очи пусть с звездами спорят…» Ну и так далее. А у Петрония в «Сатириконе» вообще прямым текстом: «Эй, соберем мальчиколюбцев изощренных! Все мчитесь сюда быстрой ногой, пяткой легкой…» Античная поэзия, античная мораль. Пласт великой греко-римской культуры, целый пласт, и все на эту щекотливую тему. Как же быть с этим наследием культурным – с Петронием, с Марциалом? А как быть с «Лолитой» Набокова? Ей же всего двенадцать лет, кажется, в начале книги? А какая слава у романа – мировая слава! Было бы этой маленькой потаскушке восемнадцать – никто, уверяю вас, и читать бы не стал. – Олег Ильич повернулся всем корпусом к Иде. Щеки его – наверное, от вина – порозовели. Крылья носа раздувались, трепетали. – Да и не всегда человек взрослый… мужчина, скажу я вам, в таких делах всю, абсолютно всю вину несет на своих плечах. Бывают случаи, когда они… эти… эти юные создания тоже должны разделить с ним это бремя.

– В чем же, по-вашему, виноваты дети?

– Они ни в чем таком не виноваты. Может быть, самую малость в том, что… нет, конечно же, нет… Или… – Олег Ильич смешался. – Хотите, я расскажу вам одну историю, которая произошла с одним моим знакомым? С соседом моим. У нас загородный дом с женой на Николиной Горе. Так вот он живет там же. Он в свое время занимал солидный пост в одном из министерств, потом работал в коммерческой организации, в общем, мужик дельный, умный, хороший семьянин.

Ида слушала. Пары танцевали.

– Им нужна была прислуга – домработница и садовник, и они таковых себе нашли через одну фирму. Откуда-то из Молдовы, что ли, или с Украины те были – славные, простые люди, работящие. А потом к ним на каникулы приехала их тринадцатилетняя дочка. И она… Он – мой сосед сам мне рассказывал чуть ли не со слезами на глазах – она… эта Лолита… эта маленькая шлюха, она совратила его. Спровоцировала, совратила, понимаете? А он – взрослый, не устоял. Поддался соблазну. Потому что невозможно было не поддаться. Слишком велико было искушение. Убийственное, насквозь пронзающее сочетание младенческой невинности, притворства и жадности – детской, животной жадности скорей все испытать, все попробовать, все познать. Она сама – эта девчонка – пришла к нему, когда он был один, сама забралась к нему в постель, заползла туда как червяк. Сама догола разделась. Нищая, попав в богатый, обеспеченный дом, она таким вот способом решила завоевать в нем себе место – через хозяина, который не смог выкинуть ее вон из своей спальни, который ее безумно… бесконечно захотел. Переспав с ней, он стал педофилом. А был вполне нормальный мужик, муж и отец, м-да… Был, и стал… В общем, эта история, рассказанная мне моим соседом по Николиной Горе, заставила меня поразмыслить над всем этим. И на многое мой взгляд поменялся. И думаю, что…

– Извините. – Ида, до этого спокойно сидевшая, курившая, рассматривающая иностранцев за соседними столиками, неожиданно резко поднялась.

– В чем дело? Вам неприятно? Я сболтнул что-то лишнее? Вы уходите?

– Простите меня, мне что-то… голова закружилась вдруг…

– Вам помочь?

– Нет, нет. Нет же, сидите! Я сама.

Глава 21

ГУБНАЯ ГАРМОНИКА

Зубаловское тревожное «Вам неприятно? Я сболтнул что-то лишнее?» уже достигло ее как бы издалека – сквозь музыку, сквозь электрический свет, сквозь гул голосов в зале ресторана. А начало было похоже на спазм: Ида ощутила, как что-то сжалось, сморщилось у нее в мозгу, словно туда ткнули шприцем и ввели яд. Это произошло, когда Зубалов произнес: «Слишком велико было искушение». Нет, даже раньше – на словах «Невозможно было не поддаться».

СЛИШКОМ ВЕЛИКО БЫЛО ИСКУШЕНИЕ…

ВЕЛИКО БЫЛО…

СЛИШКОМ…

Все обернулось тьмой. В ярко освещенном переполненном людьми зале ресторана все обернулось ночью, небытием. Но небытия, смерти она даже не успела испугаться: глазные яблоки как скальпель вспорол свет пламени.

Зубалов крикнул ей: «Вам помочь?» Она что-то пробормотала, не видя его, не различая практически ничего перед собой, потому что взор ее был застлан, как пеленой, ДРУГОЙ КАРТИНОЙ – такой яркой при свете огня… факела…

Факел был укреплен на высокой подставке. Пламя его потрескивало, отражалось в двух высоких, в человеческий рост, зеркалах, стоявших под углом друг к другу. Отраженный свет получался объемным и имел очень яркий оранжево-алый цвет. В пространстве между зеркалами и подставкой как бы образовался огненный отраженный поток. И в центре этого потока спиной к пламени, лицом к зеркалам стоял человек в военной форме.

Широкие плечи, портупея, погоны… Ида видела все это – гимнастерку, брюки-галифе, щегольские, до блеска начищенные сапоги. А потом увидела опилки на полу, бархатный барьер, увидела цирковую арену, посреди которой стояли зеркала и темный пустой зал.

Свет вычленял первый ряд сиденьев. Там были двое – тоже военные. Лица их тонули во мраке партера. Тускло блестели золотом форменные пуговицы на кителях – такую форму носили, кажется, после войны… кажется…

Кажется, там присутствовал кто-то еще – кроме этих троих, там был кто-то еще. Ида увидела его рядом с зеркалами: высокий, чуть сутулый брюнет в костюме – синем в полоску. На лицо его тоже падала тень.

Факел потрескивал, и еле слышный звук этот отдавался в тишине арены как гром. Внезапно человек в гимнастерке с портупеей пошатнулся, вытянул вперед руки и попытался коснуться поверхности зеркал.

– Нет. Не сметь!

Окрик из уст человека в костюме прозвучал как удар бича. Военный с трудом выпрямился. Он был словно пронизан насквозь отраженным светом пламени. Как будто багровые нити тянулись от факела сквозь него туда, в серебристую зеркальную глубину, наполненную огнем.

– Повернитесь ко мне лицом, – приказал человек в костюме.

Военный в гимнастерке медленно и неловко начал поворачиваться. Он двигался неуверенно, словно тело ему плохо повиновалось. Голова его была опущена, глаза закрыты, казалось, он стоя спал.

– Вы меня слышите? – спросил человек в костюме.

– Да, – голос военного был глух и хрипл.

– Ваша фамилия?

– Иващенко.

– Имя?

– Евгений.

– Воинское звание?

– Старший лейтенант.

– Как вы себя чувствуете?

– Хорошо, очень… хорошо. – Военный сказал это совсем хрипло.

– Я рад. Мы все за вас рады. – Голос человека в костюме звучал ровно, умиротворенно. – Вы сейчас сделаете то, что я скажу.

– Да.

Пламя факела было похоже на маленький костер.

– В огонь! – приказал человек в костюме.

Военный в гимнастерке всем корпусом подался вперед и погрузил в пламя факела руки и лицо. Костер вспыхнул…

– Прекратить! – заорал не своим голосом один из сидевших в первом ряду военных.

Тьма… Ида стояла в холле у входа в ресторан. В холле шумел кондиционер, было свежо. А она ощущала жар на своем лице.

Жар и тьма слились в одно целое, выплывая из глубины зеркал.

– Что вы наделали?! Он травмирован, а ведь это наш лучший курсант! Мы готовили его к выполнению специального…

– Когда он придет в себя, даже ожогов на коже у него не останется, уверяю вас. Он совсем не чувствовал боли.

– Это что же, и есть весь ваш гипноз?

– Называйте это как вам угодно.

Голоса звучали из тьмы так отчетливо, словно все это происходило здесь, в холле возле ресторана. Но тут не было никаких зеркал, никаких факелов, никаких опилок на полу – только современная мебель, уголок зимнего сада, только туристы, разговаривающие между собой по-немецки – сытые, красные от пива…

– Это всего лишь фокус. Цирковой фокус. Какой-то ваш трюк, а нам нужны не трюки и не фокусы. Вы знаете, что нам нужно. Что нужно от вас.

– Извините великодушно, но то совсем другая материя. Точнее, и не материя вовсе, – это сказал человек в костюме.

– НАЗЫВАЙТЕ ЭТО КАК ВАМ УГОДНО. Вам виднее, что это. А нам нужен результат. А не фокусы и трюки каких-то индийских факиров!

Спазм прошел. Ида медленно пошла к лифту. Она не поняла, что это такое было. Но это было с ней, это было в ней. В лифте она нажала кнопку. Двери закрылись. Все кончилось. Если это был сосудистый спазм и спровоцированная им галлюцинация, нервный припадок – то все прошло. Начавшаяся за столиком ресторана на словах Зубалова «Невозможно было не поддаться. Слишком велико было искушение», ВСЕ ЭТО… вся эта чертовщина, морок и бред закончились.

Она видела перед собой панель с кнопками. Ее глаза смотрели на панель с кнопками лифта. Подняться на второй этаж было делом одной минуты. Но время внезапно остановилось. Она услышала над самым ухом тихий нежный наигрыш губной гармошки. Обернулась, зная, что там, за ее спиной, ничего, ничего, ничего не может быть, кроме стенки лифта, затянутой серебристым пластиком. Она обернулась и увидела… зеркало, вделанное в стенку. А в этом зеркале были еще зеркала. Два – в полный рост, поставленные под углом друг к другу на цирковой арене – на этот раз не темной, а ярко освещенной, усыпанной свежими опилками, по которой сновали туда-сюда рабочие и цирковые служители в униформе. Над зеркалами под куполом репетировала номер гимнастка, на бархатном барьере арены сидели столбиками маленькие цирковые собачки в потешных юбочках. А перед зеркалами, смотрясь в них, стояли двое – мальчик лет восьми с аккуратным пробором в светлых волосах, в тесном пиджачке, и девочка лет пяти – кудрявая, со светлыми волосами, в розовом бархатном платье, которое можно увидеть сейчас лишь на детских фотографиях своих бабушек. Мальчик поднес ко рту немецкую губную гармошку – трофейную, купленную через третьи руки на толкучке у солдата.

Перелив в семь нот. Зеркальная гладь дрогнула, покрылась рябью, как поверхность реки.

– Это что, для нового номера, да? А можно нам с Май посмотреть? – тонкий и требовательный детский голос.

– Можно. Со временем вам даже можно будет в нем и поучаствовать.

Это сказал из тьмы человек в костюме. Он не отразился в зеркалах. Но он был там, на той арене. Двери лифта открылись. Ида на негнущихся ногах вышла, нет – выпала из его пластикового кокона.

Перелив губной гармошки…

Ковровая дорожка – как алая тропа в никуда – мимо дверей номеров…

В чьей-то двери, щелкнув, повернулся ключ…

Глава 22

«ОНИ БЫЛИ МЕРТВЫ»

Танцевали внизу в ресторане допоздна.

– Прямо пир во время чумы какой-то, – Анфиса злилась. – Расплясались фрицы… Кать, пойдем, хоть воздухом подышим на реке. А то я здесь чокнусь. Нет, ты послушай, опять Долину завели!

Была ночь. Они оделись потеплее и спустились во двор отеля. Оказалось, что под Ларису Долину расслаблялся в салоне туристического автобуса шофер. А из ресторана звучало танго.

В парке тут и там, там и тут мерцала подсветка. А вот пляж был темен. Темен был и детский городок. Было промозгло и сыро. Катя сразу разочаровалась в этой спонтанной ночной прогулке. Пожалуй, еще насморк подхватишь.

Она хотела было уж потихоньку закругляться, как вдруг Анфиса толкнула ее в бок. Они как раз подошли к реке. И здесь на пустынном пляже совершенно неожиданно из темноты перед ними возникла чья-то фигура.

Катя ощутила противный привкус во рту – вот, значит, каков вкус страха. Она испугалась совершенно по-детски – разом, мгновенно. В небе в разрывах облаков над рекой, над парком плыла мутная луна. В городе искали убийцу. А здесь на темном пляже кто-то был. Этот кто-то прятался в ночи, карауля, выжидая. И все это происходило совсем рядом с отелем, где в одном из номеров спала девочка, которой только сегодня утром был вручен рисунок, где она же и умирала – изуродованная, растерзанная…

– Кто здесь? – резко спросила Катя. Ведь первое правило труса-паникера гласит: когда страшно, надо орать: «Стоять! Буду стрелять!»

– Ох, девушки… как вы меня… напугали.

Луна выскользнула из-за тучи, отразилась двойником в реке, как в зеркале. И стало ясно, что на пляже нет никого, кроме них и… Маруси Петровны. Катя подумала: странно, что пожилая женщина, страдающая ревматизмом, только сегодня утром перенесшая что-то вроде сердечного припадка, решилась выйти на прогулку одна и так поздно.

– Я думала, вы с Дашей, – сказала Катя, подходя. – Добрый вечер.

– Скорее уж доброй ночи. – Маруся Петровна стояла, опираясь на трость. Она была в плаще, в кроссовках и в шляпе, как будто собралась в дальний путь. – Там Оля пришла, Дашенька с ней. Спит. А я было вернулась к себе. Но что-то спать совсем не могу. Кости ломит, а сердцу душно. Сердце воздуха просит. И потом как-то неспокойно. Вот оделась, решила пройтись, посмотреть, проверить…

– Не бродит ли вокруг отеля маньяк? – спросила Анфиса. – Знаете, мы вот с Катей тоже…

– Что вам в милиции сказали? – тревожно спросила Маруся Петровна у Кати.

– К сожалению, нам недолго пришлось говорить. Там есть такой майор Шапкин, меня к нему послали. Я только успела показать ему рисунок, как вдруг сообщили, что найдено тело мальчика в лесу.

Маруся Петровна скорбно покачала головой.

– Если потребуется, я снова поеду в отдел, – заверила Катя. – Это нельзя просто так оставить. Даже если это чья-то шутка, то…

– Вы думаете, что ЭТО шутка?

– Нет. Нет, Маруся Петровна, я так не думаю. Скажите, у вашей племянницы есть враги?

– Здесь, в нашем городе? Или вообще?

– Ольга успешная предпринимательница. Владеет и руководит таким отелем. Кто-то из зависти или по злобе мог… Кто-то попытался вывести ее из равновесия, напугать.

– Через Дашу? Подсунув этот жуткий рисунок? – Голос Маруси Петровны дрогнул. – Неужели вы так считаете? Всерьез думаете, что такое возможно?

– Ну, это все же лучше, чем…

– Чем что? – Маруся Петровна заглянула ей в лицо.

Катя молчала, она не хотела говорить, не хотела ее пугать.

– Ну что же вы? Да не скрывайте ничего от меня. Неужели вы не понимаете, что это только хуже! Что вам сказали там, в милиции?

– Конкретно пока ничего, но…

– Парнишку ведь нашли убитым, – вмешалась Анфиса.

– В милиции считают, что здесь в округе объявился маньяк-педофил. Сын учителя, возможно, стал его первой жертвой. – Катя осторожно выстраивала фразу, помня о слабом сердце и возрасте Маруси Петровны. – Возможно, сейчас он в поиске своей следующей жертвы и… А здесь, у отеля, на площадке всегда много детей.

– А при чем тут тогда эта девчонка? – спросила Маруся Петровна.

– Какая девчонка?

– Ну та, в розовом… Я расспрашивала Дашеньку, и она подтвердила: то существо с рисунком было в платье… в розовом платье.

Голос у Маруси Петровны был странный. Странным было и выражение ее лица. Может, сырость и близость реки были тому виной, но Кате почудилось, что пожилую женщину бьет озноб.

ТО СУЩЕСТВО… ЧТО ОНА ХОТЕЛА ЭТИМ СКАЗАТЬ?

– Вам показалось, что вы встречали этого ребенка здесь раньше? – спросила Катя.

– Не знаю. Скорее нет… И уж точно не здесь.

– А что, розовый цвет ее одежды имеет для вас какое-то особое значение?

– Нет, никакого особого значения.

– Но вы так дотошно расспрашивали свою внучку об этом – я же слышала! – снова перебила Анфиса. – Про то, как эта девочка выглядела – ее возраст примерный, кудряшки… Вы и про кудряшки ее светлые у Даши все допытывались.

– Я просто хотела иметь точное описание той, кто напугал мою девочку, – ответила Маруся Петровна.

– Чтобы с чем-то сравнить, да? – спросила Катя. Ей этот нелепый допрос на ночном пляже не нравился. Они буквально накинулись с Анфисой на бедную старуху. Но нечто в голосе и в облике Маруси Петровны заставляло Катю продолжать задавать все новые вопросы. Нечто необычное… Катя пыталась для себя определить, что же это такое. И с каждым ответом Маруси Петровны склонялась к выводу, что это страх.

– Вы хотели сравнить внешность той, которая отдала вашей внучке рисунок, с… С кем? – Катя взяла Марусю Петровну за руку. – Пожалуйста, это может быть очень важно. Это может стать полезной информацией для розыска. Вы когда-то видели здесь девочку похожей внешности, так?

– Не здесь.

– А где?

Маруся Петровна молчала. Кате показалось, что зря они с Анфисой корчат из себя тут на пляже этаких пинкертонов.

– Я бы рассказала вам. Вы говорите, это может быть важно. Я бы рассказала вам все, – голос Маруси Петровны дрогнул, – но все дело в том, что вы мне не поверите. Я рассказывала эту историю не раз и не два. Причем однажды человеку, которого я очень любила. И мне не верили. Больше того, тот, кого я любила, обозвал меня сумасшедшей.

– Сумасшедший тот, кто нарисовал этот чертов рисунок, – возразила Анфиса.

– Рисунок… В этот раз появился рисунок. А тогда, в тот раз ничего этого не было. Никто ничего не рисовал, – Маруся Петровна бормотала это себе под нос. – Я хотела все ЭТО забыть. Как будто ничего этого никогда не было. И у меня даже случались периоды – нет, целые годы, когда мне казалось, что я и правда все забыла. Я взрослела, работала, старела, дряхлела. Я старалась идти в ногу со временем, я когда-то считала себя шестидесятницей. Я отлично помню тот день, когда Гагарин полетел в космос. Я даже помню, что было на мне тогда надето – какая кофточка… Но я помню и другой день. И сколько бы я ни старалась забыть его, я… не могу. А после того, что случилось с Дашенькой, наверное, уже не смогу никогда.

– Расскажите нам все! – настаивала Катя.

Маруся Петровна смерила их с Анфисой взглядом. Страх в ее глазах мешался с недоверием.

– Это было давно. Мне тогда исполнилось восемь лет. После войны мы с мамой вернулись сюда в город из эвакуации. Моя мать работала в нарсуде, а я училась в школе. К нам в город на гастроли приехал цирк. Артисты выступали в здешнем театре. Нас водили на представление всем классом. И потом еще меня брал на представление мой отчим Кагулов… точнее, не отчим, а друг моей матери. Он работал в органах в то время. Их – из госбезопасности, из охраны – тогда было у нас в городе полным-полно. Тут недалеко были расположены дачи Политбюро.

– Я слышала про дачу Жданова, – сказала Катя.

Маруся Петровна помолчала, потом продолжила. Она словно заставляла себя говорить через силу.

– Мы жили с мамой на улице Ворошилова. А в доме напротив снимали квартиру цирковые артисты. Фокусник Симон Валенти и его ассистентка, все в городе считали ее его сожительницей – Мордашова Ася. Она была очень мила. И у нее от первого брака были дети: Марат, мой ровесник, и дочка по имени Май. Ей тогда, в сорок восьмом году, было примерно пять лет.

Катя слушала с напряженным вниманием. Фокусник Валенти… Снова это имя всплывает здесь, в Двуреченске. Стародавняя история, отрывки которой она слышала в поезде и потом тоже… Но какое все это имеет отношение к тому, что произошло здесь, в «Далях», сегодня утром?

– Было Первое мая. И я ходила на демонстрацию вместе с классом. Помню, как несли портрет Сталина. Как пели в колоннах, как ехали грузовики, украшенные кумачом. Помню, как я радовалась, помню, как лопнул ремешок у моей сандалии. – Маруся Петровна закрыла глаза. – Все это было на самом деле. А значит… значит, и ТО ДРУГОЕ тоже было.

– Что? – спросила Анфиса отчего-то шепотом.

С реки налетел ветер, зашумел в кронах. Огни отеля сквозь деревья горели ярко, но музыка уже стихла.

– В тот вечер я осталась дома одна. Мать ушла в гости, а меня заперла. Я слушала радио, я до сих пор помню, что транслировали в тот вечер 1 мая сорок восьмого года – «Сон в летнюю ночь», который читал Качалов. Вы слышали когда-нибудь, как он фантастически читал?

– Я о нем видела передачу по каналу «Культура», – ответила Анфиса.

– А на меня, девчонку, в тот вечер он произвел неизгладимое впечатление. Я сидела у окна, смотрела на нашу улицу. Слышала, как гости шумят у соседей. Вспоминала демонстрацию, портрет Сталина. Качалов читал Шекспира, эту волшебную сказку про сон, и мне казалось, что я сама сплю и грежу, но я не спала… Я не спала, я все видела, что произошло в ту ночь.

– Умоляю, рассказывайте дальше! – подбодрила ее Катя. – Конечно же, вы не спали.

– Мать моя ушла праздновать вместе с Кагуловым. Они потом расстались… Он уехал в Москву, а мать с собой не взял… Но в тот вечер они ушли вместе. А потом я увидела на нашей улице Ворошилова машину, на которой он обычно ездил. До этого приезжала еще одна машина – «эмка», на ней после представления домой вернулись артисты цирка.

– Валенти и его ассистентка? – спросила Катя. Она вдруг поняла, что совсем скоро услышит ИСТОРИЮ ПРО УБИЙСТВО. Ну, конечно же, ту историю, про которую болтали там, в поезде, и потом уже здесь, в отделе милиции, те двое столичных журналюг.

– Они вернулись вдвоем: он и она. Я видела, как они входили в дом. Валенти перед этим отпустил свою машину. Я помню, как они были оба одеты. На нем был модный по тем временам заграничный костюм с плечами – синий в полоску. Ботинки его скрипели, когда он поднимался на крыльцо. А она… Мордашова… Ей что-то показалось, и она окликнула его – так взволнованно. А он сказал: ступай в дом, – Маруся Петровна поднесла руку ко лбу. – Я все это видела своими глазами. Я слышала, как они вошли, захлопнули за собой дверь, как в двери повернулся ключ. А потом появилась другая машина. На ней приехали Кагулов и несколько офицеров. Они вышли, я тоже их видела из окна.

В памяти Кати неожиданно всплыл стук вагонных колес: тук-тики-так. И под это самое «тук» рефреном прозвучала фраза, слышанная и, казалось, тут же напрочь забытая: «Его способностями гипнотизера НКВД перед войной заинтересовалось… Он дружил с Абакумовым. И к Берии его возили несколько раз. Тогда, в сорок восьмом году, в Москве что-то произошло, эти поспешные гастроли Валенти в провинцию были похожи на ссылку или на бегство…»

– Вы видели в ту ночь, как офицеры госбезопасности арестова… как прикончили фокусника и его ассистентку? – быстро спросила она.

Ей казалось: она угадала. Анфиса слушала их обеих, раскрыв рот.

– Я рассказываю только то, что видела, – словно не слыша Катиной «угадки», произнесла Маруся Петровна. – Я просто стараюсь быть точной, чтобы вы поверили мне. Чтобы верили мне во всем, до самого конца. Я увидела, как офицеры во главе с Кагуловым идут к…

– Дому артиста цирка Валенти, – снова не удержалась Катя.

– К бараку, где на первом этаже жила наша учительница Елизавета Осиповна Бауман. Я видела, как они потом вывели ее из дома с каким-то узлом в руках и посадили в машину. Она больше не приходила к нам в школу. Позже, уже взрослой, я узнала, что она была арестована в ту ночь.

Сбитая с толку Катя молчала. Учительница арестована. А как же тогда понимать…

– «Сон в летнюю ночь» все звучал по радио. И я слушала Качалова. А затем вернулась мать, и мы легли спать. Но мне не спалось – опять же из-за «Сна». Окно было открыто, ночь выдалась очень теплая. Город уже угомонился, улица была тихой, темной. Занавеска на окне колыхалась. Я хотела ее поправить и встала. Нет, я встала, потому что услышала что-то… Что-то меня напугало, и я встала, подошла к окну. Мне было всего восемь лет тогда. И я увидела их на улице под фонарем. Сначала ЕГО, а потом и ЕЕ.

– Кого их?

– ИХ, детей Мордашовой. Марата и Май. Они были оба мокрые, грязные. Он держал левую руку за спиной. Он смотрел на меня. Свет фонаря отражался в его зрачках… в волчьих его зрачках. Нас разделял всего лишь подоконник. Я застыла на месте. Он смотрел на меня и как будто примеривался, как бы половчее перескочить эту преграду и вцепиться мне в горло. Он бы наверняка прыгнул, но ОНА позвала его. ОНИ ведь пришли не за мной в ту ночь. ОНА зарычала, она была уже на крыльце дома Валенти – на четвереньках, скорчившаяся как жаба. В ней не было ничего прежнего, никакой искры божьей – ничего, только лютая ярость, только голод. А я ведь помнила ее хорошенькой, как кукла… со светлыми кудряшками в розовом платьице, в детских гамашах. Я помнила… И я услышала, как ОНА позвала его, и ОН, это создание… этот демон, отвернулся от меня и одним прыжком сиганул на крыльцо. Дверь затрещала, им потребовалось всего несколько секунд, чтобы проломить, прогрызть в ней дыру. Они забрались внутрь и… Боже мой, боже, как же они кричали, как они страшно кричали – Валенти и она, их мать…

Маруся Петровна умолкла. А потом с вызовом спросила:

– Ну и как вам этот рассказ из моего детства?

Катя и Анфиса молчали.

– Вы мне не поверили?

Они молчали. Что они могли ей сказать?

– Вы мне не поверили. Этого и следовало ожидать. – Маруся Петровна крепко держалась за свою палку-трость, как матрос держится за мачту на уходящей из-под ног палубе во время шторма. У нее же под ногами была твердая почва, однако…

– Вы мне не поверили. А между тем я не рассказала вам самого главного. Знаете, 1 мая сорок восьмого года цирковых детей, как их тогда все называли в городе, уже даже искать перестали. Май и Марат пропали перед Новым годом. Весь город тогда тоже был занят их поисками. Но все было безнадежно. И к маю месяцу все поиски прекратились. Их нашли только осенью совершенно случайно военные саперы. Нашли в одном заброшенном бункере на окраине. Не детей – их разложившиеся трупы. Они давно уже были мертвы. Но я видела, видела их в ту жуткую майскую ночь.

Глава 23

ПОИСКИ

Ночью некоторые вещи трудно обсуждать, еще труднее обдумывать и делать выводы. Лучше дождаться дня, солнца, света.

Был свет. И было утро.

– С виду такая здравомыслящая старуха, – это было первое, что Катя услышала от Анфисы, открыв глаза. – Стильная, молодится еще вовсю. Одевается, губы красит, на бильярде шары гоняет. Курит и пепел так элегантно стряхивает. А послушали мы ее вчера и… Кать, ты чего молчишь?

Катя и правда молчала.

– Бабки и внуки – это то же самое, что отцы и дети. – Анфиса философски развивала свою мысль. – Мать вся в бизнесе целиком. В делах с утра до ночи. А дочка под бабкиным присмотром, они постоянно вместе, микроклимат у них особенный сложился. И разные истории там, сказки, рассказанные на ночь, – это все составляющие их мирка. А какого рода сказки мы вчера с тобой слышали? Естественно, бредовые, но знаешь, когда она рассказывала вчера ВСЕ ЭТО, у меня мурашки по коже ползали. Думаешь, она в полном маразме?

– А ты думаешь, она в полном маразме?

– Она в здравом уме и жить еще будет лет сто, – хмыкнула Анфиса. – И она мастерица рассказывать сказки при свете луны… Вчера мы были ее слушателями. А до этого не раз, я думаю, слушательницей ее была внучка Даша. Возможно, между ними что-то вроде родственной телепатической связи: обе что-то придумывают ТАКОЕ: потом обмениваются информацией, а затем в эту же самую информацию выдуманную верят. Что, я путано излагаю свои мысли?

Кате вспомнилась Даша на скамейке у детской площадки. Ее серьезное личико. Ее тихий голос: «ОНА сказала: так ты умрешь. Я не испугалась, нет. Я даже хотела спросить у нее, как там папа? Я почему-то подумала, что она все про него знает».

Да полно, говорила ли она все это?

– Ну что, путано? – Анфиса ждала одобрения или порицания.

– Отчетливо излагаешь, – одобрила Катя, – как по нотам.

– У тебя такой вид отрешенный, словно ты вообще меня не слушаешь. А я, между прочим, глаз не сомкнула, все соображала, прикидывала.

– Я слушаю тебя очень внимательно, продолжай.

– Так вот, эти бабкины сказки для детской психики…

– Тот рисунок – факт, Анфиса. И факт то, что вчера Маруся Петровна была до смерти напугана. Она словно все заново переживала. Ту ночь из своего детства.

– Факт – говоришь? Ладно, пусть факт. – Анфиса аж подпрыгнула. – Будем отталкиваться от факта: страх, пережитый в далеком детстве. Страх, трансформировавшийся в нечто совершенно уж несуразное – рассказ о… вот черт, как бы обозвать-то это… о выходцах с того света. Ее что-то напугало. Что? Катя, так она же сама нам вчера и ответила на этот вопрос. В ту ночь первого мая сорок восьмого года на ее глазах была арестована учительница. Наверное, это было очень неожиданно и очень страшно, она сказала, что не кто иной, как любовник ее матери, все это дело с арестом провернул. Разве это не могло травмировать детскую психику?

– История про арест учительницы была лишь присказкой, как и упоминание качаловского «Сна в летнюю ночь», – заметила Катя. – Она старалась не упустить ни одной реалистичной подробности. Чтобы мы поверили ей, когда…

– Когда от реализма и следа не осталось? – Анфиса вздохнула. – Первомай, портрет Сталина, кумачовые лозунги, черный «воронок» у подъезда и… мертвецы? Призраки?

– История про арест была прелюдией. Главные события случились на этой их улице Ворошилова потом, позже. Убийство гипнотизера и фокусника по фамилии Валенти и его помощницы. Кажется, Маруся Петровна назвала ее Мор… Мордашовой.

– А почему ты спросила ее о… ты сказала что-то вроде: «Вы видели, как фокусника и его ассистентку прикончили офицеры госбезопасности?»

– Это убийство вполне реально. Я знаю, по крайней мере, из трех разных источников о нем. – И Катя поведала подруге о том, что услышала по чистой случайности в вагоне-ресторане, что потом краем уха слышала в дежурной части, когда там были репортеры, и что рассказал ей по дороге в Елмановский лес криминалист.

– Значит, и тогда тоже дети пропали? – спросила Анфиса. – А потом их нашли в каком-то, ты говоришь, провале и… А до этого убили их родителей?

– Мать. Артист Валенти, судя по всему, даже не являлся их отчимом.

– Но когда произошло убийство ночью первого мая, дети – что? Их уже не было в живых?

– Их тела, по рассказу здешнего эксперта-криминалиста, нашли только спустя несколько месяцев – осенью.

– А кто же их убил? – спросила Анфиса.

– Я могу и второй вопрос задать: кто убил Валенти и Мордашову? И третий: какого черта все это мы с тобой сейчас обсуждаем, а? – Катя всплеснула руками. – Какое отношение ВСЕ ЭТО может иметь к тому, что сейчас является фактом и реальностью?!

– А что сейчас является фактом и реальностью? Я что-то окончательно запуталась.

– Фактом является то, что какая-то незнакомая девочка всучила Даше Борщаковой страшный рисунок, который, судя по технике исполнения, вряд ли нарисовала она сама.

– Маруся Петровна вчера дала нам понять, что девчонка похожа… нет, что она и есть та, по имени Май – имечко какое, а? – которую она знала в сорок восьмом году, которая пропала, была убита, а потом…

– Все, Анфис, замолчи.

– Но я только стараюсь тебя дополнить!

– С такими дополнениями отсюда можно ехать прямо в психушку. Это нам надо с тобой?

– Нет, это лишнее. А что ты конкретно предлагаешь?

– Мы должны с тобой отыскать ребенка, передавшего Даше Борщаковой рисунок.

– Как мы ее отыщем? У нас толком примет-то нет никаких. Лет пяти, блондинка, в кудряшках, одета в розовое… платье. Слушай, а что такое гамаши? Вчера Маруся Петровна…

– Обувь такая, они были в моде шестьдесят лет тому назад. На платье мы не станем зацикливаться, возможно, ребенок был одет во что-то другое. Важен цвет, а не фасон. Важен возраст – примерно пять лет.

– И как нам ее искать?

– Начнем с соседних улиц. Детвора на площадку с другого конца города вряд ли прибегает. Нет, тут в основном все из ближних домов, из дворов. Мы их все с тобой обойдем. Я так думаю.

Катя действительно так думала. Это был самый простой, самый легкий способ поиска. Увы, она ошибалась, приняв простоту и удобство в качестве исходной позиции.

– Мы обойдем, наведем справки, поговорим с местными. Ты захватишь с собой свою неразлучную игрушку, – Катя кивнула на цифровую камеру, с которой Анфиса – профессиональный фотограф – никогда не расставалась. – Ты снимешь всех подходящих по возрасту детей. И потом мы покажем файлы с фото Даше.

– Знаешь, сколько нам времени потребуется?

– Мы в отпуске с тобой, какая разница, где гулять?

– Ничего себе прогулочка! А эти твои из милиции, они что, не посчитали нужным разобраться, отфутболили с рисунком? Только честно?

– Они… сегодня, завтра и все последующие дни будут заняты, – сказала Катя. – Убийство ребенка, версия номер один – убийца-педофил, так что… А если совсем честно, этот их Шапкин – спец по таким якобы делам – никакого доверия не внушает.

– И ты уверена, что мы найдем эту маленькую мерзавку с кудряшками?

– А по-твоему, лучше поверить в историю с призраками?

– А если Даша САМА ЕЕ ВЫДУМАЛА – эту девочку в розовом? Наслушалась таких вот бабкиных историй и выдумала?

– Но ведь откуда-то она получила этот рисунок. И никого взрослых ни на площадке, ни рядом с ней вчера утром не было.

Катя сказала это и тут же осеклась. Она вдруг вспомнила: менеджер отеля Игорь Хохлов, почти бегом спускавшийся по черной лестнице со стороны флигеля, застегивающий на ходу рубашку на груди. И потом спешащий по дорожке в сторону пляжа. А от пляжа до площадки каких-то метров двадцать…

– Ну, я одеваюсь, завтракаем по-быстрому, и в поход… я беру камеру с собой в ресторан, чтобы больше не подниматься.

– Бери, Анфисочка. – Катя была рада сговорчивости подруги. Слава богу, Анфиса не ударилась в спор. И не стала доказывать, что иногда и от «историй с призраками» не стоит отмахиваться, когда речь идет об убийстве… нет, об убийствах, разделенных между собой таким огромным – почти в целую жизнь – сроком давности.

На поиски на этот раз отправились пешком. Вдоль пляжа по берегу реки – к домам, виднеющимся среди деревьев.

Улица маршала Рокоссовского встретила их лаем собак, запахом гречневой каши и печного дыма, квохтаньем кур из лепившихся к заборам курятников. Дома – приземистые, деревянные – смотрели на мир подслеповатыми окошками. Над проводами рдели гроздья спелой рябины. Дворы были тихи и безлюдны. Ни взрослых, ни детворы. Лишь старуха с ведрами копошилась возле колонки. Тугая струя воды била в железное дно ведра.

– Простите, мы девочку ищем лет пяти, – обратилась к старухе Катя, – беленькую, кудрявую, она в городок детский приходила вон туда, – она махнула рукой в сторону «Далей». – Не подскажете, у кого здесь может быть дочка или внучка примерно такого возраста?

– У Гавриловых сынки, у Клавдии Шудровой, соседки моей, тоже сынок, как с армии-то пришел, так и уехал, мать больную бросил. – Старуха пожевала губами. – А больше нет тут у нас никого из молодежи-то.

– Да нам не молодежь, нам девочка нужна маленькая, – вмешалась Анфиса.

Старуха только рукой махнула: да ну вас, отстаньте.

Сунулись в один двор – там загромыхал цепью, вскочив на сарай, злющий лохматый кобель. Сунулись в другой – оказалось, что у самой калитки за колышек привязана коза.

В домишке, выкрашенном полинялым суриком, через открытую форточку на всю улицу гремел включенный на полную катушку телевизор: «К расследованию убийства журналиста на Кавказе будут привлечены парапсихологи-гипнотизеры, так сообщил нашему корреспонденту неназванный источник в Генеральной прокуратуре».

– Извините! Эй! – старались перекричать телевизор Катя и Анфиса. Напрасно. Никто не выглянул в окно, не отдернул кружевной занавески.

– Интересно, а чем это может помочь в таких делах гипнотизер? – спросила Анфиса, когда они свернули за угол на улицу Правды. – Ты вот про этих типов из поезда говорила, ну что они насчет Валенти и НКВД: что он был завербован… Тоже ведь гипнотизер…

– Анфиса, кого мы с тобой ищем? – строго спросила Катя. – Не отвлекайся.

На улице Правды тоже шаром покати. Заборы высоченные, верх затянут колючей проволокой или утыкан гвоздями. Проехал мимо дряхлый «жигуленок». В машине было включено радио: «В Санкт-Петербурге вынесен приговор по делу педофила, насиловавшего и убивавшего подростков».

– Они тут в курсе новостей стараются быть, – заметила Анфиса. – Новости слушают, а вот в поисках помочь никого не допросишься.

– Пойдем вон туда, к пятиэтажкам, – скомандовала Катя.

Пятиэтажки из красного кирпича – это уже был «настоящий» Двуреченск, а не какой-то там частный сектор. Чуть еще пройти и – набережная, мост, а там и самый центр города.

Дома были старые, дворы с потрескавшимся асфальтом, балконы сплошь завешаны сушившимся на осеннем ветру бельем. Катя искала балкон, где бы на веревке, как флаг, как вымпел, висели бы, например, детские колготки или рубашка, или… платьице розовое. Но нет, сохло все какое-то пестрое тряпье.

– Денег дай, стерва! В самый последний раз тебе говорю – гроши дай!

– Очумел? Какие тебе гроши? И так последнее из квартиры забрал да пропил!

Базарили на первом этаже. На пятом под самой крышей как оглашенный кукарекал на балконе петух.

– Валька, макарон купи и тушенку свиную китайскую, говяжью не покупай, а то на хлеб не хватит!

Это взывал кто-то невидимый визгливым фальцетом из углового окна, обращаясь к парнишке лет двенадцати, садившегося на старенький велосипед. Катя и Анфиса кинулись к нему как к родному:

– Эй, мальчик!

– У нас к тебе дело. Тебя Валя зовут? – Катя сразу решила установить контакт с подрастающим поколением. – Ты на детской площадке пансионата бываешь?

– Чего я там забыл? – вякнул мальчишка прокуренным баском.

– А почему ты не в школе? – строго осведомилась было Анфиса.

– Подожди, это нас не касается. У тебя есть сестра? – Катя была уверена, что он ответит «нет».

– Ну? – спросил мальчишка.

– Значит, есть? А сколько ей лет?

– Шесть с половиной.

– Ты не мог бы… ты не мог бы позвать ее? Она дома сейчас? Пусть подойдет к окну. Она ведь беленькая, блондинка, как ты?

– На фиг вам?

– Мы снимаем детей для журнала, – Анфиса показала ему свой фотоаппарат.

– Полтинник.

– Что?

– Пятьдесят рублей. Мне на сигареты и так по мелочи. На игровуху у вас не прошу. – Мальчишка шмыгнул носом. – Валька!

– Ее тоже Валя зовут, как тебя? – Катя полезла за кошельком.

– Угу, Валька-дура, смотри, что у меня есть!

Рама углового окна с треском распахнулась, и оттуда высунулась толстая всклокоченная девица в линялой майке с Микки-Маусом. На вид ей было все восемнадцать. Щелки ее глаз тонули в пухлых румяных щеках, рот был растянут в глупой улыбке, на губах пузырились слюни.

– Так она же у тебя…

– Дебилка она, ей всегда шесть будет. Ну, нравится? Снимать будете? Гоните бабло.

– Получишь, если скажешь, у кого здесь из твоих соседей есть дочки, девочки пяти лет. Нам нужна блондинка, кудрявая. – Катя положила руку на руль его велосипеда.

– На фиг вам?

– Мы же тебе сказали.

– У Прохоровых, потом в седьмой квартире, еще у Матросовой близняшки, к Варваре Михайловне внучка приехала. У Косого Лешки, в двадцать четвертой квартире, тоже девчонка. А вон там, на улице Космонавтов, детский сад – там полно их.

Катя сунула ему в руку гонорар за информацию. Парнишка оседлал велосипед, однако отъехал недалеко. Катя и Анфиса уже прикидывали, с какой квартиры лучше начать – с седьмой, а может, с двадцать четвертой или сразу с детского сада. Они не заметили, как их информатор остановил велосипед возле сидевших на лавочке пенсионерок и что-то им сказал. Те встревожились.

– Петрович! Выдь к нам на минуту! – полетело по двору.

К пенсионеркам присоединился их сверстник – дедок лет семидесяти. Потом позвали какого-то Ахмеда – им оказался местный дворник в оранжевом жилете. Затем кому-то крикнули: «Да что тут ждать-то, смотреть на них, звоните по телефону куда следует. Пусть разберутся!»

Катя и Анфиса выбрали детский сад. Однако, когда они направились из двора к улице Космонавтов, путь им преградила целая толпа: пенсионерки, старик, дворник, молодая мать с коляской и все тот же Валька-предатель на велосипеде.

– Вам, гражданки, чего тут у нас надобно? – подозрительно осведомился дедок. – Когой-то вы у нас тут разыскиваете?

– Про девчонок меня спрашивали, про малышей, – ввернул мальчишка. – Хотят вроде фотографировать.

– Мы ищем девочку примерно пяти лет, – начала заново объяснять Катя.

– Ищут они, а чего ж не у взрослых спрашиваете, у ребенка все выпытываете втихаря!

– Но мы просто попросили мальчика помочь нам.

– Что-то я в городе нашем вас не встречал, – старик покачал головой.

– Да подозрительные они обе, – затараторила одна из старух. – Ишь ты, девчонку им подавай. Зачем это? Звоните в милицию, пусть приедут спросят. У учителя-то вон сынка убили…

– Я сама сотрудник правоохранительных органов, – перебила ее Катя. – Вы совершенно напрасно…

– А вот щас поглядим, напрасно или не напрасно, – сверкнул глазами старичок. – Из органов они… ишь ты, вертихвостки. Разве такие бывают из органов? Ахмед, участковому позвонил? – спросил он у дворника.

Катю и Анфису окружили стеной. Двор гудел, в домах распахивались окна.

– Влипли, – шепнула Анфиса. – Какую бдительность развели, а? И откуда что взялось.

Катя хотела ответить, что в Двуреченске, видимо, это самое «что» берется как бы ниоткуда – из воздуха, из настроения умов, и это при сложившейся ситуации никак нельзя было сбрасывать со счетов. Но она не успела ничего сказать. Через двор к ним уже спешил участковый – катился этаким настороженным колобком.

– В чем дело? Граждане, в чем проблема, я спрашиваю?

– А вот, разберитесь – ходят по дворам какие-то подозрительные.

– Про детей спрашивают!

– Сестру мою фотографировать хотели и еще маленьких, – это крикнул Валька-велосипедист.

Катя глянула на погоны участкового: старлей. Самое вредное звание!

– Это недоразумение, я сама сотрудник милиции, – объявила она громко участковому. – Вот мое удостоверение.

Он посмотрел. Окинул взглядом Катю, повернулся к Анфисе.

– Кто уполномочил вас на сбор информации?

– Что? – не поняла та.

Катя вздохнула: старлей, этим все сказано. И изъясняется-то не по-человечески, а как в служебной инструкции написано.

– Я спрашиваю, кто уполномочил вас заниматься в городе сбором оперативной информации?

– Мы ищем одну девочку, – сказала Катя.

– Ее фамилия?

– Мы не знаем фамилии, в том-то и дело. Вчера она была на площадке пансионата «Валдайские дали».

– И что?

Катя запнулась. В самом деле, не говорить же здесь при всех старлею про рисунок и про фантазии Маруси Петровны!

– Что-то вы темните, – сделал вывод участковый. – Ксива-то ксивой… Ваши документы? – напустился он снова на Анфису.

– Ой, а я не взяла. Паспорт в пансионате остался, – та даже растерялась.

– Что-то вы крутите, – участковый нахмурился и взялся за сотовый. – Ну-ка, гражданки, пройдемте со мной в опорный пункт.

– Но за что? – возмутилась Анфиса.

– Без пререканий, до выяснения!

Катя была готова заплакать с досады – так бездарно попасться! И кому! Дворовому «активу» и дундуку-старлею!

В тесной каморке опорного пункта пахло клеем и ремонтом.

– Разбирайтесь скорее, позвоните в отдел, я там вчера у вас была. – Катя теряла терпение.

– А я что, по-вашему, делаю?

– Жаловаться будем вашему начальству, – пригрозила Анфиса.

– Жалуйтесь хоть президенту. – Старлей был нечувствителен к выпадам и уколам.

Прошло полтора часа!

Потом на улице под окнами опорного пункта, визжа тормозами, как на ралли, остановилась машина, на крыльце затопали грузные шаги, и на пороге кабинета появился Роман Шапкин собственной персоной.

Кате он на этот раз отчего-то показался огромным и неповоротливым, как медведь. Широкой спинищей своей он загораживал солнечный свет, смотрел столь недружелюбно, вообще имел такой зверский, такой разбойничий вид, что Кате захотелось провалиться сквозь землю, точнее, сквозь пол опорного пункта.

– Вот, Роман Васильевич, задержаны во время подворового обхода и отработки территории. Справки наводили, расспрашивали насчет малолетних детей, – отрапортовал участковый. – Пугали и нервировали таким образом жителей микрорайона. Меня по телефону вызвали. Удостоверение МэВэДэ, ну то есть наше, было предъявлено вот этой гражданочкой. И вроде не фальшивое. У второй гражданки документов нет.

– Да мы девочку пытались искать, ту, что с рисунком была, – взмолилась Катя.

– Пытались искать по домам? Вот так? – Шапкин не сказал ей – коллеге – ни «здравствуйте», ни «это опять вы», точно та их беседа в кабинете продолжалась и не было этого внезапного звонка и выезда в Елмановский лес, не было трупа и осмотра места происшествия.

– Это кто с вами? – кивнул он на притихшую Анфису.

– Это подруга моя, я вам вчера говорила о ней. Мы действительно пытались самостоятельно отыскать ребенка. В пансионате все очень встревожены, особенно после того, как стало известно, что мальчик убит. Борщакова боится за дочь, а ее престарелая тетка та…

– Старуха? Маруся Петровна? Ну, это вообще фрукт. Финик-бабка, – Шапкин хмыкнул и вроде как подобрее начал глядеть. – Это она вас на розыски сподвигла небось? С нее станется.

– Нет, мы сами решили, но…

– Толстиков, чего ты меня сюда выдернул? Я думал, правда что стоящее. – Шапкин обернулся к старлею. – Читать, что ли, разучился? Ведь показали тебе удостоверение, там черным по белому – буковками такими. Буквы-то, Толстиков, складываешь, понимаешь? Ну, а вы нашли, кого искали-то? – он обернулся к Кате.

– Нет, к сожалению. Хотели со здешнего детсада начать. Но такая толпа вдруг собралась.

– Зашевелился народ, – Шапкин снова хмыкнул. – Ткнули шилом в задницу, вот и зашевелились. Вас Екатериной Сергеевной зовут?

– Да, это вот Анфиса… Анфиса Марковна. Мы… честное слово, мы сами хотели, ну в смысле помочь вам в розыске. Я думала, вы все в отделе заняты по убийству, так что не до наших проблем вам сейчас.

– Я, между прочим, в «Дали» еду, – объявил Шапкин. – Давайте со мной. Тут вам, голубы мои, все равно особо ничего не светит.

– Это почему? – расхрабрилась в ответ на «голуб» Анфиса. – Мы хотели расспросить жителей насчет девочек, подходящих по возрасту и описанию, всех сфотографировать – вот на камеру, а потом показать снимки дочери Борщаковой, чтобы та узнала, которая же из них…

– Башку бы вам тут быстренько сфотографировали за эти ваши расспросы. – Шапкин отвечал Анфисе, а смотрел на Катю. – Как вы вчера просочились оперативно туда, на место-то…

– В лес? Мне дежурный поехать разрешил. Скажите, Роман Васильевич… какие-то данные новые по убийству уже есть?

– Экспертизу проводят, даже несколько экспертиз. Нам сначала с этим надо разобраться. А в городе план «Вулкан» введен, проверки идут. А вы со своим фотоаппаратом, с любопытством своим…

– Это не любопытство! В пансионате родственники девочки напуганы. Вчера вечером вообще разговор был какой-то на эту тему странный, совершенно невероятные вещи нам рассказывали, причем на полном серьезе. И в этой ситуации мы с подругой посчитали, что самым правильным выходом из сложившейся нездоровой ситуации будет найти того ребенка, который…

– Не ребенок заварил всю эту кашу, эту дрянь с рисунком, – оборвал Шапкин. – Взрослый. Я вчера кое с кем посоветовался из наших, ну кто в этом деле кумекает – в живописи, в рисовании. Рисунок сделан вполне профессионально в смысле техники, анатомии, композиции. Взрослый художник все это малевал, причем неплохой художник, с воображением, м-да… Ладно, поехали в этот ваш пансионат?

Машина – та, что стояла у опорного пункта, была совершенно невообразимого вида: то ли «УАЗ», то ли допотопный джип-сафари, угловатый какой-то «самодел» на высоких колесах, с прожекторами, укрепленными на крыше. Катя и Анфиса еле-еле вскарабкались в него, так было высоко, неудобно, жестко.

Зато Шапкин чувствовал себя за рулем этого уродца весьма комфортно. Водил же он тоже как-то по-разбойничьи, лихо, то и дело бросая руль – то прикурить, то пошуршать какими-то бумагами, разбросанными на переднем сиденье, то пригладить пальцами в зеркальце заднего вида свой «причесон», хотя чего там было приглаживать?

– Как отец мальчика? – спросила Катя осторожно. – Сообщили ему?

– Сообщили. Вечером. А сегодня он в школе. Урок ведет.

– Какую же надо иметь выдержку?! – У Кати сердце защемило. – Что, неужели некем его на уроке было заменить?

– Он сам на работу явился. Он мужик тот еще. Он вчера и на опознании был в морге.

– У вас есть хоть какие-то зацепки?

Шапкин не ответил. Они подъехали к отелю, и Шапкин сразу же двинул в холл на рецепцию.

Там, кроме дежурного портье, были Хохлов и Борщакова.

– Привет, Оль, – поздоровался Шапкин совершенно по-свойски.

– Здравствуй, Рома. Слава богу, ты сам приехал, – Борщакова вздохнула с явным облегчением.

Катя прикинула: они почти ровесники, может, она чуть постарше его. И, видимо, давно и хорошо знакомы. Ну, так всегда и бывает в маленьких провинциальных городках. Так почему же тогда Борщакова не сама отправилась в милицию – к нему, к своему знакомому, по поводу рисунка, а послала туда человека совершенно постороннего, приезжего – ее, Катю?

– Кликни дочку, – попросил Шапкин. – Где она хорошо, спокойно себя чувствует? В номере у вас или где-то на людях – там я с ней и переговорю.

– Я позвоню, горничная ее сейчас приведет. Дашенька любит наш зимний сад.

– Ну, пусть будет зимний сад.

– Мне нельзя присутствовать?

– Лучше не надо, я с ней сам потолкую.

– Что-то не отвечает телефон в номере. Игорь, поднимись… нет, лучше я сама приведу Дашу, – Борщакова сорвалась из-за стойки.

Катя отметила, что вроде бы Ольга выглядит как обычно, как вчера – чуть мешковато сидящий деловой брючный костюм, каблуки, но… Лицо было опухшим, глаза красные, как после бессонной ночи. Она явно старалась держать себя в руках, гнать от себя страх, беспокойство, но у нее это плохо получалось – гнать.

– Клиентов много у вас? – спросил Шапкин Игоря Хохлова.

– Почти все номера заняты.

– Все наши?

– Иностранцы, только вчера приехали.

– На всех наших составишь мне отдельный список.

– Хорошо, и на… – Хохлов покосился на Катю.

– Это наш коллега, сотрудник.

Хохлов осклабился.

В это время двери лифта открылись, и оттуда вышла Ида, а за ней тот самый галантный старик-австриец, который приглашал ее вчера вечером танцевать. Кате показалось, что сегодня их соседка по отелю не только одета и причесана, а буквально загримирована, наштукатурена под Диту фон Тиз. Снова яркая губная помада, изящнейшие черные туфли на шпильках, черная юбка-карандаш и желтый пуловер, перетянутый в осиной талии широким лаковым поясом.

– Это что за птица? – спросил Катю Шапкин.

– Это Ида, она здесь отдыхает.

– Одна? Незамужняя, что ль?

– Она? Нет… кажется.

– Тоже твоя подружка?

Катя удивленно оглянулась. Он спросил это таким тоном и так просто, так панибратски перешел на «ты»… Этот здоровенный дядька опер…

Шапкин провожал взглядом «видение на шпильках». Провожал, провожал… Видение испарилось. Он потер подбородок. Катя снова прикинула: дядька-то дядька, но вроде еще и не старый… Ну надо же, у него на службе такое, такие дела творятся, а он…

Лифт снова открылся: Борщакова.

– Даши нигде нет. У меня в номере уборка, горничная божится, что сама отвела ее…

– К Марусе Петровне? Ну, правильно. Я сейчас снова ей позвоню. – Хохлов приготовил мобильный.

– К этой старой дуре! – зло, нервно выкрикнула Борщакова. – А она твердит, что даже не заметила, как девочку привели, она вообще ничего не замечает, просто глохнет, когда треплется с приятельницами, с этими старыми чертовками по телефону!

Глава 24

«СОБЕРЕМ МАЛЬЧИКОЛЮБЦЕВ…»

Только в краткие минуты одиночества Олег Ильич Зубалов ощущал себя НАСТОЯЩИМ, тем, кем он и был на самом деле. Краткие минуты одиночества и дома-то выпадали нечасто, а здесь, в «Далях», в их комфортабельном «семейном» номере, быть самим собой, не следить за своими словами, мыслями, не контролировать себя можно было лишь в отсутствие жены. Марина Ивановна уходила в салон красоты к массажисту. И тогда Олег Ильич мог позволить себе думать о том, что было для него одновременно и мечтой, и нервным раздражителем, и наслаждением, и постоянной внутренней болью.

Он был один в номере, сидел в кресле перед включенным телевизором и делал вид, что смотрит. Делать вид было не перед кем, но он уже так привык – дома, на работе, на людях, на совещании в министерстве, на презентации, на корпоративной встрече, в гостиной, в столовой, в спальне, в супружеской постели.

По телевизору шли новости, и репортаж, как и все последние дни, был посвящен теме педофилии и сексуального насилия над детьми. Выступали государственные мужи и депутаты (многих из них Олег Ильич неплохо знал – некоторых по работе, других как своих добрых соседей по знаменитой Николиной Горе). Все в один голос высказывались за ужесточение уголовного наказания в виде пожизненного заключения за педофилию. Олег Ильич слушал все это, и ему было страшно. Он никак не мог понять, что ему делать с собой, как жить, чтобы в один прекрасный день не оказаться там, по ту сторону, или нет, точнее, на самом дне, где только презрение, шепоток молвы за спиной, петля самоубийцы или тюремная решетка.

Тот случай с тринадцатилетней дочерью их домработницы, за который он столько всего выслушал от своей «дражайшей половины»… И про который в порыве какого-то совершенно ненормального горячечного вдохновения фактически выболтал этой размалеванной вульгарной «тридцатилетке» по имени Ида. Точно какой-то бес его подзуживал там, в ресторане! «Тридцатилетка», кажется, ни о чем таком не догадалась. А вот жена Марина Ивановна об этом случае знала и пилила, пилила, расчленяла его на куски, как ржавая пила. Однако и она, его супруга, мать его детей, знала далеко не все.

БЫЛИ И ДРУГИЕ ЭПИЗОДЫ.

Кроме той тринадцатилетней потаскушки, были и другие. Их Олег Ильич хранил в себе как свою тайну, как свое самое драгоценное сокровище.

«Мое сокровище»… Он слышал, как Ольга Борщакова так зовет свою дочку Дашу. Волшебницу восьми лет…

А по телевизору бубнили и бубнили: педофилы, педофилия, питерский маньяк, дети – жертвы насилия: девочки, мальчики…

Его собственные дети росли на его глазах. И он был им хорошим отцом. Он любил своих детей, насколько хватало его сил. У него тоже было сердце, как у всех этих телевизионных болтунов. И он не хотел, чтобы его собственным детям что-то угрожало – темные подвалы, подозрительные незнакомцы, вонючее дыхание их алчных слюнявых ртов, их грязные руки, их уродливые наколки, зараза, гнездящаяся в их сгнившем тюремном нутре. Он не хотел своим детям такого. Но его дети выросли, стали взрослыми. И он… как бы это сказать точнее – потерял к ним прежний интерес. Отцовство стало лишь бременем, неким общественным долгом, который надо было нести на своих плечах, чтобы его никто не смог заподозрить в…

Той размалеванной кукле – «тридцатилетке» по имени Ида он солгал в своем рассказе. Тринадцатилетняя потаскушка его не соблазняла. Не забиралась в его постель, не трогала, не ласкала, не щупала его своими жадными ладошками, горячими, как пухлые пирожки. Нет, он сделал все это в тот раз сам.

Было лето. Воздух был душный и влажный. Они были одни в доме. Марина Ивановна уехала в Москву по магазинам транжирить деньги на барахло. Домработницу – мать девочки вместе с мужем-садовником унесла нелегкая на рынок за провизией. А он писал заметки к своему выступлению на министерской коллегии в своем кабинете. Потом увидел на веранде Кристину… Она вернулась с речки, ее волосы были мокрыми, под ситцевым сарафанчиком угадывался еще влажный купальник. Он преградил ей путь в холле, когда она хотела прошмыгнуть в комнату для прислуги. Ее хрупкое детское запястье, на котором как клещи сомкнулись его пальцы… ОН был как пьяный тогда, ничего не соображал. В их доме на Николиной Горе имелся подвал, но…

Разве посмел бы он опуститься до такой смехотворной низости и так опошлить этот фантастический, этот незабываемый момент обладания… мгновение новизны… эйфории… слома границ… дегустации вкуса запретного плода…

У тринадцатилетних совершенно особенный аромат. Ударяет в голову, сводит с ума…

А как благоухают совсем зеленые яблоки?

Кристина плакала, даже ударила его… маленький острый кулачок – он стиснул его в своей ладони. Она вскрикнула от боли, когда он…

Зеленые яблоки покатились по ковру кабинета.

Он пригрозил ей, что убьет ее, если она скажет матери и отцу. А если смолчит, если подчинится, если будет навещать его в минуты домашнего одиночества, то он даст ей денег на модные сапоги на шпильке из магазина «Рандеву» и потом еще даст денег, подарит золотой кулончик в виде рака – ее знака Зодиака. Но она все равно не смолчала, призналась матери. Сказала, что он ее изнасиловал. И в его доме, в его жизни начался сущий ад. Жена Марина Ивановна сыграла в этом аду роль главной ведьмы и одновременно избавительницы от позора, мать Кристины – роль ведьмы-шантажистки и одновременно сводни, а он, Олег Ильич…

Не раз потом после этого «домашнего инцидента», сидя в своем служебном кабинете в департаменте или же в зале совещаний в министерстве, он вспоминал то, что испытал физически и морально, когда был с ней близок. Он смаковал эту картину и томился, и переживал, испытывая то приступы страха, то восторга. Но никогда – раскаяния или жалости – к ней, к тринадцатилетней.

Он вспоминал и другое – всю эту шумиху по поводу маньяков-педофилов, по поводу их розыска, изобличения и предания суду. Могло все это в один прекрасный день произойти и с ним? Мог ли он оказаться на их месте? По его внутреннему состоянию, по его желаниям, мечтам, по его взглядам на мир, а самое главное, по его действиям – вольным и невольным… нет, почти всегда вольным, осознанным – мог. И все покатилось бы в его жизни в пропасть. Уже тогда могло покатиться, когда мать Кристины пригрозила, что напишет заявление в прокуратуру, если он, Олег Ильич, им не заплатит.

Ей заплатила, заткнула деньгами как кляпом рот его жена Марина Ивановна. И с тех пор их прежняя семейная жизнь закончилась. Между ними не было ничего, кроме подозрений и вечных попреков – самой настоящей грызни, постоянного шпионства, прикрытого флером супружеского благополучия – для чужих, для посторонних.

Но на совещаниях и в приемной министра, когда приходилось подолгу ждать, Олег Ильич думал не о своем рухнувшем браке. Он вспоминал Кристину, вспоминал других. Размышлял о преимуществах и о разнице и приходил к выводу, что разница пола в столь юном возрасте не суть важна. Девчонка, мальчишка… Начав с девчонок, можно попробовать и с мальчишками, и это будет пикантно и ново. Главное, что сохранено преимущество, притягательнейшая приманка – возраст, трепетная нежность кожи, аромат волос, хрупкость членов – миниатюрные ступни, которые так и ложатся в вашу ладонь, как крохотные розовые лодочки, соблазнительные округлости и овалы, девственность, чистота…

Только древние понимали во всем этом толк. Они не боялись быть опозоренными, не боялись огласки, им не страшен был зал суда с железной клеткой за деревянным барьером и родственниками жертв, жаждущими скорой и лютой расправы.

Древние ничего этого не боялись. Они просто шли в лупанарий и покупали за серебряную монету у сводни смазливого мальчишку или девчонку, или ехали на рынок невольников и там выбирали себе живую эротическую игрушку самого нежного возраста. И все это называлось великой античной цивилизацией, так почему же сейчас…

Однажды, сидя в приемной, Олег Ильич представил себе оргию в римском духе – так живо представил, почти такую же, как ее изображают в фильме «Калигула»:

«Эй, соберем мальчиколюбцев изощренных…»

Развратников, извращенцев, скотов…

Мраморный бассейн…

Лепестки роз…

Мальчики, девочки…

Солнечный загар. Вспухшие рубцы от безжалостных розог…

Детский плач…

Он никогда не держал в руках книг ни Марциала, ни «Сатирикон» Петрония – просто однажды в Интернете наткнулся случайно на один сайт, где обсуждалось все это – древние вкусы и привычки, изощренный эротизм и современное «нельзя». Завсегдатаи сайта, видимо, были людьми сексуально озабоченными, однако весьма продвинутыми, начитанными. По крайней мере стишки Марциала Олег Ильич почерпнул именно там. Он запомнил их, выучил наизусть. Там были еще и картинки – фотографии античных ваз и римских фресок, снимки статуй южноиндийских храмов.

Там была одна статуя обнаженного мужчины с мальчиком. Совсем крохой, посаженным на мужское плечо. Когда Олег Ильич увидел эту статую, он задохнулся. Его прошиб пот. Это было намного круче, чем попробовать несовершеннолетнюю девственницу. ЭТО было нечто совершенно неописуемое, но до такой степени возбуждающее, что все внутри его так и зашлось от желания.

И такое непотребство находилось в древнем храме, где молились и воскуряли фимиам, все это было выставлено на всеобщее обозрение еще две тысячи лет назад. И это тоже называлось великой цивилизацией. И цивилизация ЭТО допускала. Так почему же сейчас в наш век…

Новости закончились, по телевизору начался эстрадный концерт. Олег Ильич тяжело поднялся с кресла. Скоро, наверное, вернется от массажиста Марина. Она пеняет ему, что он не ходит на массаж, не ходит в сауну. Мало гуляет с ней в этом чертовом парке, не ловит последнее осеннее солнышко на пляже – опять же вместе с ней, точнее, под ее неусыпным надзором.

В прошлый раз она рылась в его вещах. Устроила ему скандал, когда он без ее ведома уезжал в город. Она отыскала красные трусики-стринги нулевого размера, которые он купил для…

Девочка, мальчик – как мало разницы в НИХ в этом возрасте. Они все, независимо от пола, способны дарить наслаждение, сами того не ведая, сами о том не подозревая.

В этом тухлом городишке пропал мальчишка. А потом его нашли в яме, в лесу.

Где-то на этаже в соседних номерах гудел пылесос. Там шла уборка. Олег Ильич взял со столика ключ, пожалуй, надо прогуляться, дать горничной возможность все здесь прибрать, привести в порядок.

Он открыл дверь. И увидел Дашу Борщакову. Девочка, раскинув руки ласточкой, как маленький канатоходец, шла по узкой кайме ковровой дорожки. Она во что-то играла сама с собой. Может быть, в цирк?

Пятно солнечного света из окна номера упало на ковер. Даша остановилась, увидев возникшего перед ней в дверном проеме Олега Ильича. А у него сперло дыхание в груди, и сердце забилось, заухало. Девочка была одна. Темные волосы ее были распущены по плечам. Она действительно во что-то играла, улизнув от Маруси Петровны, занятой беседой по телефону со своей старой приятельницей. Она играла и для игры закуталась в вязаный кардиган – мамин или бабушкин, уютный и просторный. Полы его волочились за ней по полу, когда она шла вот так, вся вытянувшись в струнку, раскинув руки в стороны, стараясь не оступиться на своем воображаемом цирковом канате.

– Дашенька, – прошептал потрясенный Олег Ильич. И не узнал своего голоса – обычно вальяжный его тембр обратился в какое-то козлиное «мэ-э-э». – Дашенька… ты это что… ты здесь?

Девочка опустила руки, потом спрятала их за спину. Она стояла в центре солнечного пятна. Олег Ильич увидел ее раскрасневшиеся щеки, ее глаза, челку, упавшую на лоб.

– Ты одна? – проблеял он. – Хочешь… ко мне в гости? Посмотрим телевизор? Мультики?

– Мультов никаких нет, был «Летучий корабль», кончился, а по дивидишнику я уже все пересмотрела, надоело, – вздохнула Даша и доверчиво направилась в номер. Ей было скучно. И немного грустно. Хотелось в школу. Хотелось гулять на детской площадке. И хотелось с мамой куда-нибудь поехать – прокатиться на машине. Детская память так устроена: плохое быстро забывается. ПРО РИСУНОК Даша помнила, но одновременно уже почти перестала вспоминать.

– Вы тут живете? – спросила она деловито, по-взрослому. – Ничего себе. А это чья шляпа?

– Моей же… моя. – Олег Ильич мягко воровато коснулся Дашиного плеча.

ОНА была в его номере. Они были наедине. Она была само совершенство и соблазн. Он наклонился к ней, вдыхая запах ее волос. И тут вдруг… «ОНА ВЫРВЕТ ТЕБЕ СЕРДЦЕ. ОНА – ЕЕ МАТЬ ВЫРВЕТ ТЕБЕ СЕРДЦЕ СВОИМИ РУКАМИ, ЕСЛИ ТЫ ТОЛЬКО ПОСМЕЕШЬ…» – это произнес кто-то невидимый над самым его ухом.

Я ПОСМЕЮ. Я ДЕЛАЛ ЭТО И ПРЕЖДЕ И СДЕЛАЮ СЕЙЧАС. Я НЕ МОГУ… НЕВОЗМОЖНО ПРОТИВИТЬСЯ… Я ХОЧУ, Я…

Олег Ильич рывком приподнял Дашу под мышки и усадил на постель. Полы взрослого кардигана раскрылись. Он увидел ее коленки – она была в шортиках и в футболке. Девочка в шортиках, а может, мальчик с длинными волосами, с ресницами в полщеки? Маленькие детские сандалии. Эти миниатюрные сандалии привели Олега Ильича в неистовство.

– Знаешь, что мы сейчас с тобой сделаем? – прошептал он, уже почти не владея собой.

Даша удивленно уставилась на него. Олег Ильич наклонился, дыша ей в лицо. И тут дверь номера, который он впопыхах позабыл запереть, распахнулась, и на пороге возникла Марина Ивановна.

Увидела Дашу, сидящую на постели, увидела своего мужа – на коленях. А в коридоре уже слышались шум шагов, возбужденные громкие голоса: «Девочки нигде нет, ищите ее везде!»

Издав горлом совершенно невообразимый звук – то ли стон, то ли вопль ярости, Марина Ивановна как фурия налетела на мужа, рванула его, обмякшего, застигнутого врасплох, за ворот рубашки-поло, поднимая с колен. Буквально отшвырнула прочь. Потом, улыбаясь дрожащими губами, сказала девочке: «Там тебя мама ищет. Я скажу, что ты у нас».

Она открыла дверь и громко оповестила коридор, лифт, весь растревоженный поисками отель, Ольгу Борщакову, Игоря Хохлова, Романа Шапкина, Катю, Анфису, поднявшихся в спешке на второй этаж из холла:

– Дашенька у нас! Не волнуйтесь, она была с нами. Я встретила ее в коридоре и пригласила в гости, мы с мужем… мы очень любим детей.

Глава 25

ПРИЗРАК В КУДРЯШКАХ

Вроде бы все обошлось. Вроде бы ничего ТАКОГО и не случилось. Одна в большом отеле, Даша Борщакова вполне могла проявить известную детскую самостоятельность и заглянуть в гости к кому-то из постояльцев. Марина Ивановна Зубалова, открыв на шум дверь своего номера, сказала, что девочка у них.

Даша вышла, Ольга Борщакова взяла ее за руку.

– Спасибо, что присмотрели за ней, – поблагодарила она Марину Ивановну. – Извините за беспокойство.

– Что вы, ничего.

Вроде бы обычный разговор двух женщин. Только у одной – у матери – лицо серое от пережитого страха, а у другой взгляд какой-то уклончивый, фальшивый.

Позади Кати засопел Роман Шапкин. Он смотрел на Олега Ильича, стоявшего спиной к двери, лицом к окну. Когда они всей командой уводили Дашу, он даже не обернулся.

Катя и ЭТО мысленно положила в свою копилку наблюдений. Но, в общем-то, она была рада, что все так быстро выяснилось с этой «пропажей». Супруги Зубаловы выглядели людьми солидными, Анфиса вон их «счастливой парой» окрестила. И потом, они же были в номере вместе, когда пришла Даша, – так сказала сама Марина Ивановна.

– Ну, фея, пойдем, потолкуем с тобой об очень важном для меня деле, – Шапкин, совершенно как к взрослой, обратился к девочке, когда они все направились к лифту.

– А почему это я фея? – спросила Даша. Она доходила Шапкину до пояса.

– Да ты то исчезаешь, то появляешься, словно волшебная палка у тебя в руках, – Шапкин усмехнулся. – Мне вот не поможешь этой своей палочкой волшебной?

– А у тебя неприятности? – Даша как-то сразу стала с опером на «ты», хотя была девочка воспитанная и приученная взрослым говорить только «вы».

– Не то слово, Даш, сущие кранты.

Она дернула его за руку:

– Пойдем толковать.

– Вот сюда, пожалуйста, тут у меня уже проветрено, убрано, тут никто вам не помешает, – Борщакова распахнула перед ними дверь своего хозяйского люкса. – Рома, я…

– А ты, Оль, ни о чем не беспокойся, все выясним, – успокоил ее Шапкин.

Он с Дашей остался в номере, а они спустились вниз. Там Борщакову ждала сама не своя Маруся Петровна. И Ольга, не сдержавшись, дала волю накипевшему. Устроила своей престарелой тетке скандал: «Сколько можно повторять, тетя! Ты сама отказалась от услуг няни, и я пошла у тебя на поводу, а ты… тебе бы только телефон да телевизор, а на Дашку плевать – где она, что с ней. Ты живешь у меня в доме на моем иждивении и будь добра…»

Это было грубо и несправедливо. Настоящая выволочка при посторонних. Ольга Борщакова орала на тетку, как базарная торговка. Та сморщилась, заплакала. Весь ее стильный лоск соскочил в одно мгновение, и стало ясно, что это просто пожилая женщина – одинокая, больная, живущая приживалкой у богатой родственницы.

Катя и Анфиса ушли бы из холла, чтобы не слышать всего этого позорища. Но Катя должна была дождаться Шапкина.

– Чего она так старуху третирует, – возмущалась шепотом Анфиса. – Ну подумаешь, заболталась тетка по телефону. Вчера вон вообще с нами зарапортовалась… Кать, я спорить готова, что она сегодня по телефону приятельницам своим ту же сказку пересказывала, что и нам вчера. Мы были сто первые ее слушатели, подруги следующие на очереди. Нужно скидку делать на возраст, на склероз старческий, и вообще это… недостойно это со стороны Ольги так ее поносить при всех.

– Борщакова боится за дочку. Надо и ее тоже понять.

Шапкин разговаривал с Дашей минут сорок. Потом спустился в холл. Вид у него был весьма деловой.

– Ну что, едем? – все так же просто, по-свойски бросил он Кате.

– Куда?

– Девчушку искать с кудряшками.

– А я? – спросила Анфиса.

– А вы отдыхайте.

Когда они сели с Катей в его «мобиль», Шапкин брякнул без обиняков:

– Вот ту брюнетку в желтой кофточке… Идочку я б с собой взял. Но, видно, не такая уж она ваша и подружка близкая.

– Мы только здесь познакомились всего два дня назад. – Кате было сейчас не до «Идочек». – Вы что-то узнали у Даши? Что-то конкретное?

– Приметы. – Шапкин одной рукой крутил руль своего «уродца», другой набирал сотовый.

Все последующие десять минут пути он названивал кому-то из подчиненных и бросал какие-то краткие ЦУ, смысл которых для Кати из-за незнания местной обстановки был темен. Поминались какая-то «хата», какая-то Кабаниха, какие-то «идиоты», а также «Шанхай» и участковый Сашка Гусев.

– Куда мы с вами едем сейчас? – не выдержала Катя.

– На Юбилейный, пару хат там пошерстим, проверим. Потом, если облом, то на реку на «поплавки» в «шанхай» наш, там тоже счастья попытаем…

– Я вот что подумала, не фантазии ли это Дашины насчет девочки, не выдумка ли?

– Нет, девчонка умная, сообразительная, развитая, – Шапкин усмехнулся. – Подходила к ней эта шмакодявка. И потом дактилоскопия это подтверждает.

– Вы сняли отпечатки с рисунка?

– А то. Сразу же, как вернулся с места происшествия, экспертов зарядил и на это тоже. Есть на рисунке опечатки. Детские. И взрослые.

– Отпечатки взрослого?

– След большого пальца с обратной стороны, смазанный, нечеткий. Я вот думаю, как бы откатать…

– Кого? – спросила Катя.

– Малышню найдем, так, может, и узнаем кого. А впрочем… Я бы с вашего отеля начал. Сейчас в номере этих, как их – Зубаловых, что ли, – такую комедию нам разыграли.

– Марина Ивановна?

– Баба себе на уме, сразу видно. Наплела нам, а все ложь.

– Вам так показалось, Роман Васильевич?

– Я этого слова поганого терпеть не могу. Моя жена бывшая тоже вот так все: «Мне кажется, Ромчик, у тебя кто-то на стороне…» А я ей: либо есть, либо нет, а «кажется» – это все от лукавого. Между прочим, Катюша, – Шапкин уже более не звал Катю по отчеству и «коллегой», – намекни там Идочке при случае, что вот, мол, свободный есть тут один товарищ, здоровый, с добрым сердцем, со щедрой душой и, как говорится, с первого взгляда ею… одним словом намекни поделикатнее.

– Хорошо, намекну. Но как же вы все-таки надеетесь отыскать эту девочку?

– Сиди, не рыпайся. Я сказал найду – значит, найду.

На городской площади их нагнал милицейский «газик» с участковым Гусевым. И в район Юбилейный они отправились уже под его эскортом. Мимо снова проплыл Зяблинский холм. Он как бы нависал над городом. «Надо как-нибудь потом, когда время будет, сходить туда, хоть взглянуть, что собой представляет этот их провал, – машинально подумала Катя. – И на улицу Ворошилова тоже не мешает сходить. Все же это их местная достопримечательность».

«Хата», куда вез ее Шапкин, оказалась двухэтажной деревянной развалюхой барачного типа на улице Свободы. Дом представлял собой одну большую коммуналку – донельзя запущенную, загаженную, смахивающую на притон. По длинному коридору сновали какие-то личности – стар, мал, среднего возраста, вообще без возраста. Выскочил всклокоченный алкаш и, увидев Шапкина и милиционеров, тут же нырнул к себе в конуру. Проковыляла старуха, бормоча ругательства. Милиционеры вломились в одну из дверей: визг, плач детей, мат-перемат по восходящей, изрыгаемый чьей-то пропитой глоткой.

– Че ты ко мне вяжешься, че ты ко мне все вяжешься?! Нет Светки здесь со мной, сеструха ее к себе забрала, сеструха – это ж лучше, чем в приют, – это при живой-то матери, при мне, эх вы, волки, менты проклятые!

Орала какая-то гражданка в грязной футболке и засаленных спортивных штанах, опухшая от водки. В комнате, куда заглянула Катя, стоял смрад – перегар мешался с дымом папирос, запахом пыли и грязных тел. В комнате суетились трое мальчишек от трех до десяти. Гражданка в футболке – мать немытого семейства – кричала, что «Светки тута нет, она у сеструхи».

– Гусев, разберись здесь с остальными, – приказал Шапкин участковому. – Вызывай по делам несовершеннолетних, надо оформлять на лишение родительских прав, она пацанов уморить может с перепоя.

– Видала, как живут? Хорошо еще, сестра есть у нее. Пытается хоть как-то повлиять, помочь, а то бы вообще пропали еще во младенчестве, – сказал Шапкин Кате, когда они выбрались в коридор. – Любого из своих отпрысков Кабаниха за бутылку напрокат даст – будь то бомжи или цыгане для попрошайничества по электричкам или же еще кто похуже. Светка, дочка ее, хорошенькая и кудрявая. Продала бы Кабаниха ее в два счета, да вот сестра, слава богу, к себе забрала.

– Так вы проверяете неблагополучные семьи? Здесь, по-вашему, нам надо искать?

– Даша сказала, замурзанная девчушка-то была сильно, свинюшка, мол, – на личике полоски грязи, ручонки, как в «Мойдодыре».

– Нам она ничего такого не говорила. Про свинюшку, правда, упоминала, но…

– Эх, голуба моя, все дело в деталях. Они все замечают в этом возрасте, только излагают потом не так, как мы, взрослые. Не словами порой, а образами, – вздохнул Шапкин. – Сколько я раньше с ними, малолетками, мучился, пока не дошло до меня, что у них свой особый язык.

Они поднялись на второй этаж барака, тут был еще один вертеп – похлеще. Так же шибало в нос перегаром, в углах в куче тряпок спали какие-то бомжи, а на железной кровати среди рваных одеял копошились дети. Шапкин выволок из угла совершенно пьяного парня, тот только мычал что-то нечленораздельное.

Посреди комнаты на горшке сидела девочка лет пяти – черненькая, как обезьянка. Пока приводили в чувство ее папашу (где была мамаша, под каким забором валялась – неизвестно), прибыл десант из ПДН. В комнату набилось много сотрудников. Кто-то вместе с Шапкиным тряс «папашу»-алкаша, кто-то тащил в уборную детский горшок, кто-то кормил голодных, как зверята, детей купленными по дороге пончиками и поил горячим какао из термоса.

– И тут надо с лишением прав решать срочно, – сказал Шапкин Кате. – Девчонка нам по приметам не подходит, да и этот хмырюга клянется, что… ну, в общем, не было ему никаких выгодных предложений насчет дочки. А было бы, продал, глазом не моргнул. А что потом будут с ней делать – к чужим детям подсылать с письмами подметными или же развратом заниматься втихаря под одеялом, ему по фигу. Он даже ответить толком не может, сколько им лет и как их зовут – детей-то его. И когда ели они у него, у скотины, последний раз. Сталин бы за такие дела – за такой вот беспредел родительский сразу бы расстрелял. К стенке, и точка. А мы все миндальничаем, уговариваем, к совести его родительской взываем. А потом заберем отпрысков на государственное попечение, чтобы ему совсем стало вольготно водку жрать. Сталин бы ему показал кузькину мать.

– Это Хрущев говорил, – поправила Катя.

– Хрен редьки не слаще, – хмыкнул Шапкин.

У него был какой-то свой план, свой метод поиска. Но Катя лишний раз не хотела надоедать ему с вопросами – в этом коммунальном аду было вообще не до вопросов.

«Как они только живут здесь? – ужасалась она. – И сколько их таких». Контраст с «Валдайскими далями» с их европейской обстановкой, ухоженным парком, чистыми дорожками, оборудованным пляжем был так велик, что на сердце от всей этой разницы становилось тяжело и неспокойно. Это было самое настоящее «дно».

Но, как оказалось, до «дна» они с Шапкиным в своих поисках еще не добрались.

Минуло два часа, с «хатами» и их обитателями остались разбираться сотрудники ПДН. Шапкин скомандовал: теперь на «поплавки». Издали, как помнила Катя, эти самые «поплавки» – речные дебаркадеры выглядели весьма даже колоритно. Этакая городская достопримечательность, что-то вроде поселения «свободных художников» или «вороньей слободки» – хоть и в черте города, но все же на лоне природы, среди воды и облаков.

Вместо воды оказалась зловонная тина, вместо облаков – кухонный чад. «Поплавки» больше всего походили на сараи, грубо, кое-как сколоченные из досок, изнутри утепленные от ветра и стужи чем попало – фанерой, гнилой вагонкой, картоном. Вблизи все напоминало огромную помойку на сваях.

Шапкин без колебаний остановил свой «мобиль» у самого запущенного с виду «поплавка». С берега на борт вела ржавая лестница. Снаружи по всей длине строения было сооружено что-то вроде крытого помоста или балкона, куда выходили обшарпанные двери. Прямо посреди балкона валялось опрокинутое мусорное ведро. Из него вывалились смятые пивные банки, скомканные газеты, кожура от бананов, сочилась какая-то грязная жижа. И вот среди всего этого гноища Катя, которая, по правде сказать, уже потеряла веру, что их поиски увенчаются успехом, увидела…

Ребенок рылся в мусоре. Девочка лет пяти – беленькая, в нечесаных всклокоченных кудряшках, сидела на корточках, погрузив обе ручонки в отбросы. Она была босая, в длинной не по росту рваной футболке и в болоньевой курточке. Куртка была грязная, засаленная, но РОЗОВАЯ. Девочка на глазах у Кати извлекла из кучи сгнившую банановую кожуру, растянула ее, ища, нет ли там внутри огрызка. Огрызок – черный гнилой был. И она немедленно потянула свой трофей в рот.

– Выплюнь! – не выдержала Катя. – Пожалуйста, ну, пожалуйста, выплюнь это!

Она ринулась к девочке. Катя ни в чем еще не была уверена, просто эта девочка очень похожа на ту, что описывала Даша. Вчера болтали о призраках улицы Ворошилова, о маленьком создании по имени Май – кудрявом и розовом, в детских гамашах далекого сорок восьмого. А здесь посреди всего этого взрослого дерьма, посреди отбросов и гнили сидел вовсе не призрак, сидел живой ребенок из плоти и крови, голодный, брошенный, и до него не было никому дела. По набережной мимо «поплавков» ехали машины, на площади шумел рынок, пассажиры штурмовали автобусы, вверх по реке пыхтела баржа. «Она хотела бы жить на Манхэттене», – доносилось с ее кормы. Никто не выглянул из капитанской рубки, и все двери «поплавка» были закрыты. За одной бубнило радио, за другой визгливо пели «Ой, мороз-мороз», а за третьей гремели залпы матерной ругани – мужские голоса и перекрывающий их, похожий на сучий лай – женский.

Катя подхватила девочку на руки. Вытащила гнилую кожуру у нее из ладошки.

– Отдай, мое! – захныкала девочка. – Сволочь такая, дай! Мое!

Катя прижала ее к себе. Маленькое тельце извивалось у нее в руках, девочка хотела назад – на пол, к мусорному ведру и его содержимому.

– Подожди, ну подожди, успокойся ты, ну, пожалуйста, не плачь…

Шапкин тем временем ударом ноги распахнул ту дверь, за которой скандалили. В сизом дыму Катя увидела стол, покрытый газетами, батарею бутылок, двух мужиков – одного бородатого в телогрейке, а второго совсем еще юнца – в тельняшке, которые как петухи наскакивали на женщину в разорванном, лишенном пуговиц ситцевом халате. Халат расходился спереди, и всему свету были видны ее груди – смуглые и полные, с алевшими свежими царапинами. Зрелище это, видимо, ударяло в башку бородачу и его приятелю – вид у них был совершенно невменяемый, осатаневший. Но женщина была не промах и даже в таких ситуациях умела постоять за себя. На глазах Кати и Шапкина она шарахнула по лицу бородача веником. Тот отпрянул, завыл:

– Все, теперь кровь пущу, курва, Серый, держи ее!

Шапкин сграбастал юнца сзади за тельняшку и пинком под зад выбросил его наружу. Катя с девочкой на руках едва успела отпрянуть в сторону. Следом полетел и бородач.

– Все воюешь? – тоном таможенника Верещагина осведомился Шапкин у спасенной. – Допились?

Она пялилась на него тупо, потом икнула, плюхнулась на табурет. Груди ее вывалились на газеты.

– Иди ты!..

Шапкин оглянулся – в углу на табуретке стоял таз с мыльной водой, в нем было замочено какое-то тряпье. Он взял его и с размаха окатил ее водой с головы до ног. Она захлебнулась, закашлялась, а он, не давая ей опомниться, начал трясти женщину так, что голова ее моталась и груди тряслись, как желе.

– П-п-пусссти! Т-т-ты что…?!

– Дочь в «Дали» вчера утром возила?

– В какие, на хрен, дали?

– В наши, а то не знаешь, в какие. Кто с тобой был?

– Когда?

– Вчера!

– А я помню? Пусти меня! – Она попыталась запахнуть халат. – Соседи, гляньте, что делается! Мент меня раздевает! Насилует!

– Заткнись, – Шапкин отпустил ее. – В КПЗ сегодня, Тамарка, ночевать будешь, там тебя и оденут, и разденут, и обуют…

– Чой-то в КПЗ?

– Авось вспомнишь, кто вчера тебе наливал.

– Никто не наливал.

– Девочку кто у тебя брал вчера в «Дали»?

– В какие дали… Ах, в «Дали»…

– Кто? Наш? Здешний?

– Чувак один подкатился. Я к подружке шла, ну в гости, ну и Настюха вместе со мной, куда ж она без меня-то. А он, козел безрогий, тут как тут. Прикинула я, с подружкой посижу, пивца попьем, тем более угостил он меня… Пока я с ней, он с Настюхой прокатится – туда-сюда, тудема-сюдема, – Тамарка хрипло засмеялась. Она была сейчас похожа на женщину-череп, порождение фантазии незабвенного и ужасного Стивена Кинга. И какие там, к черту, призраки с улицы Ворошилова перед этим вот «венцом эволюции»!..

– Заплатил он тебе?

– А тебе-то что?

– Какой он из себя?

– Чувак. Первый раз видела его. Не помню толком. Не в себе малость была.

– Пьяная?

– А я и щас пьяная. Ох, пьяная я, – Тамарка помотала головой. – Ну есть, есть за мной грех, ну казните меня, сажайте меня в тюрьму.

– Я повторяю, какой он из себя? – Шапкин повысил голос. – Старый, молодой, лысый, с бородой, с усами.

– Такой же, как ты вроде. Вроде без усов. Кепура на нем такая американская с козырьком, на нос надвинута.

– Бейсболка, что ли?

– Че? А я почем знаю. Подрулил на тачке. О, тачка у него х-а-арошая, импортная, так и сияет, падла.

– Марка какая?

– Я в марках ни…

– Что он тебе сказал?

– Бутылку пива дал, бабла дал, говорит, хочешь, деушка? Это я, значит, – деушка. А я – а то? Бабло на дороге не валяется. За бабло горбатятся с утра до ночи люди. А он – сестренка маленькая у тебя вон. Я уж не стала говорить, что дочка. Он денег пообещал – две косых. А я как раз к подружке шла, ну пустой-то совестно являться. Ну, пихнула Настьку туда к нему. Он мне: не торчи, шухера не подымай, я ее через полчаса сюда назад тебе привезу. А я говорю, зачем сюда, вон двор, мы в квартире с подружкой. Настька и во дворе потом на лавочке подождет, не принцесса, на рассыпется.

– И вы так просто за деньги отдали незнакомому человеку дочь? – не выдержала Катя.

– Так он же назад ее привез. Глянула я, Настька моя во дворе ползает. А чего там было… Колготишки, трусишки на ней целехоньки, не порваны, я потом глянула, проверила, не снасильничал. Да и не похож он на этого-то, на… Такому я бы за две косых дочуру свою, кровиночку разве бы отдала. А так побаловаться, – Тамарка нагло воззрилась на них, – ну тудема-сюдема, ублажить мужика, отсосать… Что, убудет, что ль, от моей? Меня вон в детстве отчим-сволочуга во все дыры имел как хотел. Чуть мать за порог, он меня в кровать и давай тискать, дугой выгибать. Ничего, не сдохла вот… И моя не умрет, пусть привыкает… пусть к жизни к этой нашенской привыкает… пусть мордой и п… своей с малолетства эту нашу жизнь почуйствует. Да может, я на деньги эти его вчера молока да печеньица ей, птахе моей, горлинке сизокрылой, купила, может, я…

Шапкин взял ее за горло. Катя насмерть перепугалась, глядя на него. Он был способен убить ее, придушить…

Тамарка вскинула руки, пытаясь защититься, отодрать от своей шеи железную хватку. Губы ее посинели, глаза выкатились из орбит.

– Мамка! – закричала девочка. – Мамка моя!

Она кричала совсем как Даша там, в «Далях», как кричали до нее тысячи, миллионы поколений детей.

Шапкин опомнился, разжал пальцы. Тамарка рухнула на табуретку. Халат ее снова разошелся. Она сипела, в глазах ее плескался ужас.

Шапкин засунул руки в карманы брюк.

– Про рисунок этот тип тебе что-нибудь говорил, когда дочь твою торговал? – спросил он после паузы.

– Про… к-какой р-рисссунок?

– Узнаешь его?

– Богом клянусь… не знаю, может, да, может, нет, пьяная была вчера, не в себе…

Шапкин оглянулся на Катю с девочкой.

– Не тяжело? Опусти ее, не сбежит.

– Ничего, пусть побудет у меня на руках. Мы… Роман Васильевич, мы ведь заберем ее отсюда?

Шапкин достал из кармана сотовый. Минут десять они ждали, когда подъедет машина с сотрудниками. Тамарку забрали в отдел. Шапкин принял у Кати девочку и понес ее к своему «мобилю».

– Она совсем замерзла, – сказала Катя. – Вы куда ее, Роман Васильевич?

Он молчал.

– Ее надо отвезти в «Дали». И не только из-за того, чтобы Даша ее узнала. Это просто важно в данной ситуации, поверьте мне. Там нам с Анфисой рассказали какие-то совершенно невообразимые вещи… Так пусть там увидят, что девочка действительно существует, что она живая, что она не… – Катя запнулась. КАК ГЛУПО! После того, что она узнала здесь, в этой выгребной яме, после того, что она услышала из уст матери девочки, как же все глупо… как же все это нелепо, бредово…

В машине Шапкин посадил девочку сзади.

– Садись с ней.

– Видите, мы все же нашли… вы нашли ее. – Катя чувствовала, что после Тамарки он весь на взводе. – Из мамаши плохая свидетельница, так, может, сама Настя нам…

– Мамаш таких к двум березам привязать бы за ноги и отпустить, – сказал Шапкин. – А про своего отчима она правду сказала. Помню я его, был у нас такой в городе. Я только демобилизовался, в город вернулся, а его посадили…

– За растление?

– За убийство. Мать он ее прибил, ее вон бабку, – Шапкин кивнул на девочку. Та поджала под себя голые ноги, свернувшись на сиденье калачиком. От нее пахло табаком и детской мочой. Ее старая розовая курточка была вся в трещинах и дырках, словно болонью грызли крысы или мыши…

– Все же это здорово, что вы нашли ее, Роман Васильевич, – сказала Катя.

– Да сюда бы вы с подружкой, да с камерой своей новомодной не добрались бы. Или добрались бы? – Он усмехнулся. – Противно небось было?

– Ничего.

– Я бы ее, падаль, наверное, задавил бы. Если бы вот она, маленькая, не закричала. Что-то нашло вдруг, словно я контуженый, а я ведь не контуженый, здоровый, ни разу не болел толком, а вот накатила шиза…

– Я бы сама ее задавила, – сказала Катя. – За те ее слова. Не отдавайте ей Настю ни за что. Лучше приют, чем такая мать.

Расспрашивать девочку очень осторожно они отважились, только въехав на территорию отеля.

– Настя, смотри, какие красивые качели, – Катя указала на детскую площадку. – А там что? Неужели избушка Бабы-яги?

Девочка покосилась на нее, как на идиотку.

– Ты в избушке вчера играла, да?

– Ничего я не играла.

– Тебя дядя сюда на машине привез?

– А то, – Настя говорила с интонациями матери.

– А ты его видела раньше?

Девочка помотала головой.

– Незнакомый, значит, дядя? Машина у него большая?

Девочка кивнула.

– Как эта?

– Не-а.

– Другая?

– Другая. Не такая.

– А узнать сможешь дядю и машину?

Настя лукаво улыбнулась. Улыбка вроде бы означала «да», но при этом она отчаянно замотала головой – «нет».

– Настюш, скажи-ка, а тот рисунок… ну рисунок, который ты девочке здесь отдала… Ведь ты отдала его? – спросил Шапкин.

Настя кивнула. У Кати вырвался вздох облегчения, ну хоть первое признание получено!

– Дядя что, прямо при тебе его рисовал в машине?

– Не-а. Он мне дал «чокопай».

– Что? – не понял Шапкин.

– Печенье такое шоколадное, – подсказала Катя. – Дал тебе печенье, и что потом?

– Мы ехали с ним, все ехали.

– Сюда, на площадку?

– Туда. – Настя показала в сторону реки.

– Там он остановился?

– Да, мы с ним пошли по песочку.

– По пляжу? – уточнил Шапкин. – Сюда? А где он остался?

– Там, – девочка снова кивнула в сторону реки.

– И там дал тебе рисунок? – спросила Катя.

– А то. Картинку. Это не для меня. Это для Дашки.

– А ты знаешь Дашу?

– Не-а.

– Значит, он тебе ее показал?

– А то.

– А ты видела, что там нарисовано, на этой картинке?

– Видела, – девочка снова лукаво улыбнулась. – Дядя дал мне еще «чокопай», сказал: «иди, скажи ей – это тебе, так ты умрешь – отдай и назад». Я сказала, он целую коробку «чокопаек» дал и к мамке отвез, только она дурная была, пьяная.

Она выдала все им на одном дыхании, словно хвасталась – вот она какая, мол, молодчага. Слова «чокопайки» и «ты умрешь» были для нее совершенно равнозначны.

– Сиденья у него какие в машине? Светлые или темные? – спросил Шапкин.

Настя пожала плечами.

– Такие.

– Как эти?

– Не-а.

– А сам он такой же, как я, дядя?

– Не-а. Лучше. Ты дурак. – Настя погрозила Шапкину кулачком. – Ты мамку бил.

– А тот дядя тебе понравился? – спросила Катя.

Настя вздохнула и кивнула.

Что было делать ВОТ С ТАКОЙ СВИДЕТЕЛЬНИЦЕЙ?

Катя высадила ее из машины. Хотела снова взять на руки, но Настя увернулась. В холл отеля они вошли все втроем. К счастью, в холле не было никого из туристов– иностранцев – все уехали на автобусную экскурсию в Новгород.

– Мы наверх поднимемся, предупредите Ольгу Николаевну, пусть приведет дочку, – приказал Шапкин девушке-портье.

– И пусть придет Маруся Петровна, пусть она непременно тоже придет, – торопливо сказала Катя.

ПУСТЬ СТАРУХА УВИДИТ, ЧТО ДЕВОЧКА В КУДРЯШКАХ – ВОТ ОНА, И ЗОВУТ ЕЕ НЕ МАЙ, А НАСТЯ.

Май…

Настя…

Май, Май… Настя…

Что-то позванивало, переливалось, мелодично отбивало ритм, как валдайский колокольчик, в лифте, когда они поднимались наверх. Или, может, это звонило-стучало в голове Кати от усталости, от запаха бензина, от духоты, от вони «хат» и «вороньих слободок»?

В холле на втором этаже их уже ждали все. Весть мгновенно разнеслась по «Далям». Ольга Борщакова, Хохлов, охранники, Маруся Петровна, Анфиса… На пороге своего номера стояла Ида. Была здесь и Марина Ивановна Зубалова. Только муж ее отсутствовал.

– Вот Роман Васильевич нашел ту девочку, – объявила Катя, выводя за руку Настю вперед. – Дашенька, это ведь она и есть?

Из-за Хохлова, как из-за ствола дерева, выглянула Даша. Настя, увидев ее, снова заулыбалась.

– Это тебе. – Она запрокинула головку и начала смеяться.

– Боже мой… какой ужасный ребенок. – Ольга Борщакова смотрела на девочку с отвращением, словно на какое-то насекомое. – Это она?

– Даша, это та самая девочка? – спросил Шапкин.

Но вместо ответа…

– А это вот тебе! – крикнула Даша, подскочила к Насте и с размаху ударила ее кулаком по голове – по грязным кудряшкам.

Все смешалось разом. Детский плач, визг… Для кульминации не хватало лишь детской драки. Но до этого дело не дошло.

– Не найдется что-нибудь из старых вещей? – спросил Шапкин Борщакову, когда волна улеглась и Дашу увели. – Я ее сейчас увезу отсюда. Дома она с матерью тоже пока жить не будет, поместим ее в больницу до выяснения. Курточку ее рваную я заберу… как-никак вроде улика. Надо во что-то ее переодеть.

– Она все сказала? Она призналась? – Ольга тревожно смотрела на него. – Рома, как же ты ее нашел, а?

– Что не сделаешь ради бывшей одноклассницы? Ты, Оль, ее не вини. Она не сама все придумала, взрослый ею как куклой на веревке манипулировал.

– А его ты найдешь?

– Найду. У меня к нему много вопросов накопилось.

– Ты думаешь, это тот же человек, кто убил… ты про сына Уткина, про этого несчастного мальчика думаешь?

– Я его найду, а там допросим, наизнанку подонка вывернем, и все, все узнаем.

Глава 26

УРОК ФИЗИКИ

В то самое время, когда Шапкин и Катя поднялись на борт «поплавка», Анжела Харченко по прозвищу Аптекарша сделала то, что делать, собственно, прежде не собиралась, – посетила школу, где работал Кирилл Уткин.

Что он в школе, она узнала от него самого по телефону – наконец-то прервав молчание, он ответил ей. О том, что его сына нашли убитым, знал уже весь город. Известно было в городе и о том, что Уткин ездил в морг опознавать тело. И вот ПОСЛЕ ВСЕГО наутро он явился в школу, не отменив своих уроков.

Когда он сказал ей по телефону, что ему пора, что уже звонок, что ученики ждут, сказал как-то даже слишком спокойно и отрешенно для такой ситуации, у Анжелы, которая в начале их романа не испытывала к нему каких-то особенных чувств, сердце сжалось от жалости, от нежности, от страха. «Какой же он все-таки… кремень, настоящий мужик. Ни слез, ни истерики, ни запоя – это в такой-то беде, – думала она. – Как сказал-то, а? „Меня ждут мои ученики“, – словно Павлов или Мечников. Работа превыше всего, превыше личного, превыше горя, как это в фильмах нашего с ним детства показывали».

Подхваченная внезапным душевным порывом, Анжела решила немедленно увидеться с ним. Она подождет его у дверей класса, обнимет, сожмет его виски ладонями, заглянет в его глаза. Сколько же он испытал всего за эти страшные дни! Бедный, бедный мой… Ничего, ничего, она хоть как-то попытается облегчить его боль, утешить, успокоить.

Правильно говорят – люди познаются в несчастье. Если Кирилл так ведет себя во время таких испытаний, выпавших на его отцовскую долю, то… он настоящий. Да, да, он настоящий, сильный, за таким всю жизнь будешь барыней, такой не бросит тебя на старости лет ради какой-нибудь смазливой шлюхи. И за деньги свои, за аптеку с таким, как он, можно быть спокойной. Такой не предаст, не обманет, не ограбит. Такой, как он, – настоящий. Самый-самый что ни на есть настоящий, подлинный, честный.

И она еще думала, еще что-то там выгадывала и комбинировала в их отношениях. Вот дура-то! Да за такого замуж надо срочно, пока другие – те, что моложе, нахальнее, не узнали, не догадались, какой он есть человек, и не отбили, не увели из-под носа.

В школу она прибежала, запыхавшись. Первое, что увидела внизу в пустом вестибюле (шли уроки), был увеличенный портрет его сына Миши в траурной рамке, а под ним цветы в цинковом ведерке. На стене висела доска объявлений. В глаза бросался крупный четкий плакат, который гласил: «Учащиеся, уличенные в посещении ПРОВАЛА, будут немедленно отчислены из школы!»

Анжела вздохнула. В те времена, когда она была школьницей, им тоже запрещали приближаться к провалу. Говорили, что там могут быть мины и снаряды, оставшиеся с войны. Но весь город знал и другое – в провале после войны были найдены тела убитых детей, и с тех пор не было в Двуреченске места, которое бы одновременно так пугало и так притягивало. Мальчишки лазили туда тайком от взрослых, несмотря ни на какие запреты. Впрочем, запреты всегда бесполезны. Вот Кирилл наверняка сыну своему строго-настрого запрещал разговаривать с незнакомыми, тем более куда-то уходить с ними. А вот чуть отвернулся, недоглядел, и парнишка нарушил запрет.

Анжела спросила в учительской, в каком классе сейчас урок физики. Учительницы видели ее вместе с Уткиным на улице и в кино, поэтому не надо было притворяться, что она родительница какого-то там оболтуса.

Идя по коридору, она думала: каково это – преподавать в той самой школе, которую когда-то сам закончил? Она, наверное, так не смогла бы. А вот Уткин смог. Сейчас он завуч, а совсем скоро станет директором школы. И все это хозяйство – классы, лаборатория, спортзал – станет его епархией. Это все и сейчас его, но тогда будет уж совсем солидно. «Мой муж директор школы, – сказала она себе. – И у нас свой бизнес – фармацевтический». Как звучит! Директор есть директор, он и в администрацию городскую будет вхож, и в район, да и губернатор вон на «день знаний» с директорами школ запросто встречается.

Дверь класса была приоткрыта. Она услышала голос Уткина:

– Изменение количества движения пропорционально приложенной движущей силе и проходит…

Анжела заглянула, увидела его у доски, пишущего мелом формулы. В классе стояла мертвая тишина. Было слышно, как стучит мел по доске. Ребята сидели как вкопанные, боясь пошевелиться. «Жалеют его, уважают его горе», – она сама едва не прослезилась. Уткин стоял к ней спиной. Она видела его сутулую фигуру, обвислые плечи, видела плешь на макушке, старательно прикрытую волосами. Горе не красит людей, что ж, она и это понимала. Делала на это огромную скидку.

– Пользуясь вторым законом Ньютона, исследуем простейшие случаи прямолинейного движения материальной точки…

Его скрипучий монотонный голос. Стук-стук – мел по доске, стук-стук, как кости скелета в морге…

Анжела смотрела в щелку двери, и душевный порыв ее мало-помалу остывал. Гнутый весь, гнутый, как вопросительный знак, и лысина вон уже просвечивает. А голос какой, боже мой, какой же нудный голос у него… И так вот будет всю жизнь: он, его голос, его физика, в которой она, Анжела, ни в зуб ногой, его лысина, а потом начнется несварение желудка, отрыжка по утрам, проблемы с простатой, затем придет старость…

Она прислонилась к стене. Нет, все же ей надо подумать. Подумать, а не бросаться вот так к нему только из одной жалости, на разыгравшихся нервах. Но с другой стороны… Да, он не красавец, не мачо, да, он учитель физики, бобыль, зануда. Но где их найдешь, других, в ее возрасте? А он кремень, мужик, как достойно держит себя в такой вот трагической ситуации, за таким век будешь, как за каменной стеной.

Стук-стук – мел по доске…

Равноускоренное, равнозамедленное движение…

Закон Ньютона…

Яблоко падает. Символ любви…

Звонок…

От школьного звонка у Анжелы заложило уши. Из соседних классов ученики вылетели в коридор с воплями и хохотом. Из класса Уткина все вышли чинно, молча – уважая, соболезнуя его утрате.

– Ты? – Он увидел ее в дверях. – Ты здесь? Ты пришла?

– Кирилл, Кирюша… – Она хотела сказать: «Прими мои глубокие соболезнования».

Он склонился к ее руке – пылко и одновременно неловко поцеловал.

– А теперь… сейчас… ты выйдешь за меня замуж, Анжела?

И она, как-то сразу растеряв под его взглядом всю свою прежнюю осторожность и расчетливость в этом вопросе, неуверенно кивнула.

Глава 27

«И ВСЕ-ТАКИ СТРАННО…»

– И все-таки странно, Кать, – Анфиса повторила это несколько раз, поднимая многозначительно вверх указательный палец.

Наступил вечер. Шумные туристы вернулись с экскурсии, оккупировали ресторан и бар отеля, где на этот раз играл провинциальный джаз. Шапкин, оставив Кате свой номер мобильного, увез Настю, прихватив собранный горничной пакет с ношеной детской одеждой и снедью. В «Далях» девочку даже не покормили. «Убери ее отсюда как можно скорее, – приказала Ольга Борщакова. – Видеть ее не могу!»

Катя пыталась доказать себе, что Борщакову как мать можно понять. Но тут перед глазами являлся «поплавок». Мусор на его заплеванном балконе, и Настя на корточках, роющаяся в отбросах.

Гнилой банан…

Рисунок…

«Чокопайки»…

Пятилетняя Настя напугала восьмилетнюю Дашу. Восьмилетняя Даша ее ударила. И никто – ни мать, ни Маруся Петровна – не сказал ей, что так поступать ей, старшей, не стоит.

– И все-таки странно, – не унималась Анфиса. – Ладно, я понимаю, и девочка, и ее мать-пьянчуга неважнецкие свидетели, но все же хоть какие-то приметы этого типа теперь имеются. Как я поняла с твоих слов – мужчина средних лет на машине, скорее всего, на иномарке. Носит бейсболку. И… что же – это все приметы?

– Возможно, не здешний, приезжий. И не забывай про отпечаток пальца на рисунке, – добавила Катя.

– Итак, девчушка – это реальность, а не плод Дашиной фантазии. И не что-то потустороннее, что когда-то ее бабке померещилось с испуга. Рисунок всучил Насте взрослый. И взрослый этот, как я понимаю, подозревается не только в нашем происшествии, но и в убийстве мальчика. Его тоже могли увезти с автобусной остановки в лес на машине.

– Шапкин это сразу за основную версию принял, причем машина должна была быть не какой-то там рыдван, а такая, на которой Мише Уткину очень захотелось бы прокатиться.

– И все же странно. Если все так, если этот тип – педофил, убивший мальчика, тогда почему же он…

– Почему не убил Настю, которая так легко ему досталась, а затеял всю эту свистопляску с рисунком?

– Вот именно, Кать?

– Вывод один – Настя по каким-то причинам ему не подошла, не понравилась. Он выбирает себе жертву среди детей весьма придирчиво. У него какие-то особенные требования, и эти требования не связаны с полом жертвы. Обычно классические маньяки действуют целенаправленно – либо-либо. А для этого пол жертвы роли не играет. В первый раз был выбран мальчик, теперь он охотится за девочкой. Возможно, его привлекает внешность или же… ну не знаю, Анфис, может быть, он успел узнать, кто их родители. Миша – сын школьного завуча, Даша – дочка состоятельной женщины, хозяйки пансионата.

– По социальному, что ли, признаку орудует? Поэтому дочь алкоголички ему не подошла, так, что ли?

– Самое главное, побывав в его машине, пообщавшись с ним, Настя осталась жива. – Катя вздохнула. – Он ее не убил, не изнасиловал. Просто с ее помощью разыграл не вполне пока понятную комбинацию с рисунком.

– Что же тут непонятного? Хотел напугать девочку и ее родных до полусмерти.

– Возможно. Классические маньяки так порой и поступают. Но всегда есть одно условие.

– Какое?

– Такая игра имеет для них смысл, если они могут наблюдать реакцию жертвы, ее испуг, в общем последствия.

– Ты хочешь сказать – он здесь, в «Далях»?!

Катя не ответила.

– Он не может быть здесь, – Анфиса покачала головой. – Не может потому, что в то утро, когда все и произошло, он был в городе, это известно со слов Насти – подъехал к ним на улице, забрал ее, матери денег сунул на пропой, потом поехал…

– К реке, на пляж, где и оставил машину, повел девочку к отелю.

– Вот! А наши все, кто подходит по приметам, были тут!

– Кто же, по-твоему, подходит по приметам?

– Тут охранников полно, обслуги – повара там, слесари-сантехники, портье, и все как раз возраста примерно среднего или даже моложе… Например, Хохлов подходит. У него машина-иномарка. И Зубалов, у них с женой тоже иномарка, они на ней и приехали. Зубалов, правда, не в бейсболке щеголяет, а в панамке английской в клеточку. Наверняка в Лондоне себе купил.

Интересно, зачем они с женой Дашу к себе в номер зазвали… Слушай, я вот что еще подумала: тот тип с машиной и в бейсболке, он, что же получается, неплохой художник?

– Судя по рисунку, да. Шапкин это особо подчеркнул.

– Ну вот и еще одна важная примета, – Анфиса посчитала по пальцам. – Все равно негусто.

– Все, кто в городе профессионально рисует, будут проверяться, возможно, уже проверяются негласно.

– Я третьего дня наблюдала, как Маруся Петровна что-то чертила на бумаге, – хмыкнула Анфиса. – Ее тоже, значит, проверят? Или только мужиков? А ты видела, как она на Настю смотрела? Как на зомби… До конца мы ее убедили, или она до сих пор не верит глазам своим, сомневается? Что она плела нам про платье розовое, помнишь? А на поверку оказалась какая-то драная розовая курточка, вся в пятнах. Вот что такое человеческое восприятие и фантазия. Видишь, и вспоминаешь, чего и не было никогда. Так, возможно, с ней и в детстве было… ну, в ту ночь… Слушай, а ты Шапкину про Марусю Петровну сказала?

– Нет.

– И правильно. Зачем? Он ее за такие показания пошлет, пожалуй. У него видок такой – посылающий далеко и надолго.

– Он, кажется, в Иду влюбился.

– Он? Этот? – Анфиса всплеснула руками. – Он что, умом тронулся? Нашел время. Вообще, откуда ты знаешь?

– Он меня просил замолвить за него словечко ей.

– И не вздумай. На черта он Идке сдался? Она вон все на иностранцев охотится. Ей такой мужик, как он, до лампы и… Слушай, а когда он опять здесь будет?

Катя пожала плечами. Ей казалось, что у Шапкина сейчас столько работы, что увидеться им в ближайшее время вряд ли суждено. Но она, как всегда, ошиблась.

Когда около девяти часов вечера под звуки джаза они с Анфисой спустились в бар, первого, кого они там увидели, был Роман Васильевич Шапкин. Он вернулся в «Дали». И вернулся совершенно преображенный – в черном костюме, в белой рубашке с небрежно завязанным «а-ля Жириновский» аляпистым галстуком. Он сидел за стойкой бара, тянул рюмку и то и дело оглядывался на дверь.

Катя (ее такая прыть и такой, как ей показалось, профессиональный пофигизм крайне покоробили: в городе ЧП, а он в баре завис!) направилась к нему. Анфиса предусмотрительно отстала, чтобы не мешать их общению на «милицейской волне».

– Вы что же, опять тут?

– А, это ты… Голубка, выпьешь со мной? Эй, шеф, – он кивнул бармену, – чего-нибудь налей девушке…

– Благодарю, я не пью, а вы… Где девочка?

– Спит. В дом ребенка пока ее устроил. А мамаша у нас в отделе сейчас кантуется.

– И что, есть новости?

– Фотороботы со слов обеих составляли – семь потов с эксперта нашего Сашки Мукомольникова сошло, а результат вот – полюбуйся, голубка. – Шапкин, дыша алкоголем, извлек из кармана пиджака листы.

С них на Катю глядели две какие-то СОВЕРШЕННО РАЗНЫЕ рожи, правда, обе в бейсболках, низко надвинутых на глаза.

– Так вот Тамарка обрисовала незнакомца. А так вот Настюшка «дяденьку», – хмыкнул Шапкин.

– Но это же разные люди! Как же это возможно…

– Так и возможно. Я тут слыхал по радио, по одному делу прокуратура гипнотизера себе вызывает. Нам, что ли, попробовать, а?

– У вас тут в городе давным-давно убили гипнотизера, – сказала Катя, сравнивая фотороботы: нет, ничего общего! Как работать с такими данными?

– А, слышала, значит… Было такое дело в нашем Двуреченске. Весьма занятное дельце, памятное до сих пор. Ну, твое здоровье?

– Роман Васильевич, а по убийству что? Там есть хоть что-то?

– Повторную комплексную экспертизу назначили. – Шапкин оставил рюмку, нахмурился. – Что-то мудрят спецы, химичат, что-то там не сходится. Мы без их данных как слепые торкаемся, а они концы с концами никак не могут свести.

– Мальчик, он… Факт изнасилования подтвердился?

– Нет.

– Нет? То есть… как это?

– В таких делах основа основ данные судмедэкспертизы, – сказал Шапкин. – Я это по собственному опыту знаю. А те данные, которые они мне сегодня прислали, другим данным, собранным по делу, противоречат. Напрочь перечеркивают их. Поэтому я делаю вывод, что либо спецы что-то напортачили, либо… Пусть заново все проверяют, мы других экспертов привлекли, если надо – в Питер пошлем образцы, в Москву.

– А что конкретно там не так?

– Путаница непонятная с временем убийства. Когда именно мальчонка пропал – день и час мы точно знаем со слов его отца. Случилось это около половины девятого утра в воскресенье. Как раз в 8.45 автобус от станции отходит на Елманово. Значит, в лес его доставить могли примерно около девяти часов утра, но никак не раньше. А экспертиза этого не подтверждает.

– А с фотороботами как же теперь быть?

– Подтереться. Ты-то что еще тут мне возникаешь? – Шапкин хмыкнул. – Ты мне лучше скажи, она спустится… ну, сама знаешь… Ида спустится? Может, сходишь, приведешь? Для меня, а? Считай, я об одолжении тебя прошу, как коллегу.

– Вон ваша Ида, – зло бросила Катя. Шапкин в эту минуту показался ей совершенно невыносимым. Нет, правду о нем говорили там, в дежурке. Правильно, что и из начальников его в простые опера турнули!

– Я в дом ребенка Настюху сам лично отвез, – сказал Шапкин. – Потолковали мы с ней. Выяснил я: там, в машине, этот рисовальщик пальцем ее не тронул. Мы врача вызывали. Он осмотрел ее, тельце у нее чистое, ни синяков, ни меток от засосов. Сама говорит, что ничего с ней «дядя» не делал, дал печенюшку и отпустил на площадку. Вот такие пироги у нас пока… с котятами.

– Наверное, Настя в качестве жертвы ему по каким-то критериям не подошла, он наметил себе дочку Борщаковой, а до этого выбрал себе сына учителя и…

– Выпей, не отказывайся. – Шапкин положил ей руку на плечо. – Тут не Москва, тут Двуреченск, тут кочевряжиться не стоит, и не надо строить из себя такую-всякую знайку-отличницу, поняла? Мы люди в общем-то простые здесь. Но цену себе знаем. Я пойду приглашу ее потанцевать, ты не возражаешь?

Он встал и направился к Иде, которая всего за минуту до этого вошла в бар и тоже было хотела пройти к стойке, но тут увидела за столиком Анфису. Катя заметила, что Ида, несмотря на сногсшибательное платье и яркий макияж, плохо выглядит. Это усекла и Анфиса.

– Ты что такая кислая? Не заболела? – донеслось до Кати.

– Голова второй день трещит, и снится всякая чушь… мерещится, – Ида страдальчески скривилась и сунула в рот сигарету.

Через плечо кто-то поднес ей зажигалку. Это был Шапкин – расторопный вы наш. Ида оглянулась.

– Потанцевать не желаете, девушка?

– Нет, спасибо, я разговариваю с подругой.

– А подругу вашу Анфису Марковну кличут вон, – Шапкин без зазрения совести сослался на оставшуюся возле стойки Катю. – Что-то обсудить требуется срочно.

– Ходок, – вынесла свой вердикт Анфиса минут через пять – они с Катей наблюдали Шапкина в роли ухажера. – Выпер меня. Смотри, смотри, уломал, танцевать потащил. Ишь ты, мужичок-паучок, нашу мушку в уголок… У Идки вся хворь разом прошла. Улыбается… Я, пока вы с ним по трущобам мотались, у Ольги справки о нем навела. Разведенный товарищ.

– Он мне сам про это сказал.

– Они с Ольгой одноклассники, жена его бывшая тоже с ними училась. И жили, говорит, вроде неплохо, дочка у них родилась. Сейчас она взрослая уже, в институт в Питере поступила. А тогда он в аварию загремел на мотоцикле, уложили его в госпиталь. Так вот там жена его нос к носу столкнулась сразу аж с двумя его любовницами. Представляешь картинку? Ольга говорит, они все трое его навещать приперлись, а как встретились, чуть глаза друг другу за него не выцарапали. Ну, жена и не простила, бросила. А он и не переживал особо. Ольга сказала, мужик он неплохой, хоть и с закидонами, но бабник страшенный. Дело-то этот бабник хоть разумееет?

Катя поведала ей «самые последние новости».

– Что же там у них может быть не так с этой экспертизой? – удивилась Анфиса. – А вообще так бывает?

– Порой случается.

– Накурено здесь, может, опять перед сном пройдемся или ты с ног валишься?

Катя попыталась оценить свое состояние: устала она зверски, но, судя по всему, ей такой вот – взвинченной, наполненной впечатлениями – сейчас все равно быстро не заснуть. Ворочаться с бока на бок хуже нет. И она согласилась прогуляться.

В зале ресторана танцевали. Ида и Шапкин выделялись на общем фоне. Она – в том самом красном платье в горох с открытой спиной, он – похожий на топтыгина в костюме, дерзко взирающий с высоты своего роста на всех этих субтильных «забугорных».

– Ходок он тот еще, но с ней ему не справиться. Завертит она его, – вынесла еще один вердикт Анфиса. – Возраст у него для «верчения» самый подходящий – критический.

Джаз тренькал как консервная банка. Над «Далями» взошла луна.

– Опять как вчера, вдоль берега? – спросила Катя. Ей вдруг показалось: нет, этот бесконечный день еще не закончен. Джаз, флирт, луна – все это детали, декорации, как и «поплавки», как заплеванная клеенка, пустые бутылки, рваный халат, мусор…

– Смотри, что у меня есть, – простодушно похвасталась Анфиса, предъявляя карманный фонарик на батарейках. – В сувенирном киоске здесь купила. Если опять встретим там, на берегу, эту старую мымру Петровну, больше она нас в темноте врасплох не застанет.

Они и не подозревали, что ТЕМНОТА на этот раз готовит им совершенно иную встречу.

Глава 28

ПОДОЗРЕНИЕ

Луна тонкой иглой прочертила по воде серебряный шов. Словно Летучий голландец – неуклюжий и ржавый – прошла мимо берега, мимо Кати и Анфисы, бредущих по пляжу, баржа.

– Всю ночь бы вот так идти, – вздохнула Анфиса. – Тут и там, там и тут. Мы с Костей здесь ходили – от «Далей» почти до самой горы здешней.

– Это гора называется Зяблинский холм, мы почти до нее дошли. Где-то там и есть провал.

– Луна как светит, мы с Костей в первый вечер, как приехали, мы… Нет, к черту все, к черту, ничего не хочу помнить, говорить даже о нем не хочу… Давай еще пройдемся немножко.

– А мы что делаем, Анфисочка? – Честно говоря, Катя уже едва ноги волочила.

– Здесь на воле лучше, чем там.

– Где там?

– В Ольгиных владениях. Там как-то нехорошо стало, неспокойно. Ты с Шапкиным когда уехала… Я что-то места себе не находила там одна. Все на нервах сплошных, злые какие-то, ну после того, как Дашу искали. Ольга на Марусю Петровну окрысилась. На Хохлова кричала, разнос охране устроила. С Зубаловыми тоже вся какая-то не такая, напряженная, хотя с ними ничего себе такого не позволила. Да и с чего вроде позволять? Но все равно она как-то по-другому теперь на Зубалова смотрит. Я заметила. По-другому, не так, как раньше. Она за Дашу боится. И может, как знать, сердце материнское ей подсказывает…

– Что подсказывает?

– Ну не знаю, подозревать заставляет, видеть то, чего нет. А на эту несчастную девчушку Настю она вообще смотрела как на какое-то пресмыкающееся, как на гадину, и это… это грех. Грех это, потому что если разобраться, ребенок ни в чем не повинен. А она…

– Подожди, тихо, – внезапно оборвала ее Катя. – Слышишь?

Гул мотора. Плеск волны…

– Кто-то причалил к берегу – там, впереди. По-моему, на катере. – Катя вглядывалась в темноту.

Они с Анфисой прибавили шаг – из чистого любопытства. Зяблинский холм был почти рядом. В ночи сияли огни в окнах домов, Юбилейный был тоже совсем близко. Отлогий песчаный пляж, по которому так удобно было идти, внезапно кончился и сменился какими-то рытвинами, ямами, заполненными мусором. Катя вспомнила, что когда они проезжали по дороге мимо этого самого Зяблинского холма, то видели что-то вроде городской свалки в какой-то чахлой рощице.

– Все, природа кончилась, началась помойка, – хмыкнула Анфиса. – И тут все уже успели загадить. Нет, ты только подумай…

Она осеклась. В лунном свете у самого берега был отчетливо виден небольшой белый катер. А возле него трое – взрослый и двое подростков.

Катя и Анфиса замерли. Троица скрылась в кустах. Взрослый увел подростков с собой – куда-то в темноту, к самому подножию холма.

Взрослый и с ним двое подростков… Подростки и взрослый – ночью, приплывшие тайком в это безлюдное заброшенное место… Ночью – на катере… Кате показалось, что… она узнала катер. Можно, конечно, ошибиться, перепутать в темноте с испугу, но…

– Анфиса, дай мне фонарик.

Лучик скользнул по воде, уперся в борт, выкрашенный белой краской… Нет, как же она могла узнать этот катер – она же не видела его там, на вокзальном перроне, когда его выгружали из товарного вагона. Он был запакован в ящик, и она… она не видела, какой он – белый ли, черный ли… Но она видела двоих мальчишек, которые чрезвычайно интересовались этим плавсредством.

И вот ночью сюда, на свалку, какой-то катер (тот или, может, другой) привез троих – взрослого и подростков. И это в то самое время, когда здесь в городе ищут маньяка-педофила, убившего Мишу Уткина и приславшего Даше Борщаковой рисунок – угрозу, послание-метафору о том, что и она тоже скоро…

– Осторожно, давай за ними, – скомандовала шепотом Катя.

– Чегой-то они, а? Ты видела – мужик какой-то и мальчишки с ним. Он их куда-то повел, а сам по сторонам оглядывается, – Анфиса не на шутку встревожилась. – Ой, мамочка… А вдруг это… Катя, вдруг это ОН?

– Тихо, а то он нас заметит!

Они пробирались сквозь кусты. Фонарик пришлось погасить.

– Вон они, я их вижу! Ой, Кать, у него, кажется, бейсболка на голове, – Анфиса всегда отличалась зоркостью. Однако зоркость на этот раз не прибавила ей ни куража, ни храбрости. – Он их к горе ведет. Смотри, смотри, у него какие-то веревки в руках. И у мальчишек тоже. Что он собирается с ними делать?! И почему они так спокойно, так послушно за ним идут?

Катя, стараясь не споткнуться, не выдать своего присутствия, вытащила на ходу мобильный. Хорошо, что Шапкин дал ей свой телефон. Он там в баре прохлаждается, а может, они уже и в номере обосновались, а тут такие дела… такие дела!

– Алло!

– Роман Васильевич, это я, – прошелестела Катя в телефон.

– Голубка, ты? – Тон Шапкина был коньячен, хрипловат и смущен, словно Катя и вправду застукала его в самый неподходящий момент.

– Бросайте все, немедленно приезжайте… ой, я не знаю, как это место у вас точно называется… ну, где холм этот ваш Зяблинский. Здесь на свалке взрослый, а с ним двое мальчиков. Он привез их с собой на катере. У него какие-то веревки. Я не знаю, но, возможно, он похож на человека, которого вы ищете! Мы с Анфисой здесь, мы идем за ними, мы, конечно, попытаемся ему помешать – если что, но мы…

– Без паники, голубка!

За эту «голубку» Катя готова была придушить его. Да вообще понял ли он, что она ему сказала?! Или, кроме Идки, он совсем уже ничего не воспринимает?

Впереди затрещали кусты. Катя и Анфиса ринулись вперед. Хоть ночь была и лунной, передвигаться вот так без фонаря по свалке, рискуя куда-нибудь загреметь или напороться на какие-то железяки, было трудно. Анфиса обо что-то ушибла ногу.

– Вон они, – шепнула Катя, – вроде остановились. Там что-то похожее на поляну.

Поляна – точнее небольшой пятачок свободного от зарослей пространства – лепилась к самому склону холма.

– А если он сейчас на ребят набросится и… станет, например, душить? – шепнула Анфиса. – Здоровый какой, нам и вдвоем с таким не справиться. Бить его по башке, что ли, нам – я вот железку по пути нашла, только маленькая, надо потяжелей… Слушай, давай я сейчас крикну: «Пацаны, бегите, атас!»

– Тихо!

Со стороны поляны – голоса. Взрослый что-то говорил, мальчишки возражали. Силуэты их двигались на фоне кустов, но рассмотреть все детально при одном лишь свете луны было невозможно. А ситуация могла измениться в любую минуту. Здесь подростки были в полной ЕГО власти, и, кажется, он это понимал, оттого и не очень торопился, не спешил.

Катя стиснула в руке фонарик. Вот и все их с Анфисой оружие. А ОН… ОН может быть вооружен. У него, возможно, припасен нож или пистолет. Впрочем, такие монстры порой и голыми руками могут натворить беды. Педофилы… они же нелюди, они как звери… И как со зверями с ними и следует поступать. Спросите вон любого обывателя на улице, и он ответит, что с такими извергами надо поступать как с…

Силуэт взрослого в лунном свете внезапно вырос, заслонил собой спутников. Что-то промелькнуло – белое, извивающееся как змея.

Катя шагнула из своего укрытия. Свет ее жалкого фонарика скользнул по земле, по кустам, корявым стволам, мусору, палой листве, уперся в чьи-то кроссовки и…

Она увидела Симона – того самого, который так любезно подвез ее. Он был в расстегнутой куртке, в бейсболке, повернутой козырьком на затылок. В руках его была крепкая веревка, и конец ее был обвязан вокруг пояса щупленького белобрысого мальчишки, переминавшегося с ноги на ногу. Второй подросток – повыше, покрепче – стоял рядом и, казалось, тупо наблюдал за тем, что делают с его приятелем.

– Вы зачем здесь? – резко спросила Катя, направляя свет фонаря прямо в лицо Симону.

Странно, едва заметив катер, который там, на станции, ей не удалось увидеть, она сразу подумала, что это ОН. Видимо, ЭТО уже было в ней – с того самого первого раза, с той поездки по городу с ветерком, с того разговора в машине вроде бы ни о чем, оставившего в ее душе какой-то мутный осадок. ЭТО уже сидело в ней как заноза – подозрение, хотя тогда еще для подозрения не имелось никаких поводов и оснований. Были только радуга, военные, милицейские машины, были только мальчишки – там, на перроне возле товарного вагона, которых он вроде бы и не замечал рядом с собой – так, невзначай перекидывался с ними словами, приглашал «опробовать вместе катер», приглашал, зазывал, старался их заинтересовать. И вот ему это удалось. У него все получилось. Эти ребята – те самые, кажется, один из них, вот этот щупленький, которого он уже успел связать, лишить возможности побега, заикается, когда говорит…

– Вы чем тут занимаетесь ночью с детьми? – повысила голос Катя.

Симон смотрел на нее так, как смотрят на привидение, а может быть, и на врага на поле битвы. «Господи, у него же на лице все написано. Мы помешали ему… Помешали ему выполнить то, что он задумал, и он даже не в состоянии сейчас это скрыть».

И тут где-то чуть ли не над их головами взревел мотор, завизжали тормоза – и с вершины Зяблинского холма по крутому откосу, по бездорожью, как на ралли для безбашенных экстремалов, съехал, полыхая зажженными прожекторами, вездеход Романа Шапкина.

– Ни фига себе мотанул! Щас гробанется! – восхищенно и совершенно беззаботно заорал один из мальчишек – тот, который был свободен, не связан.

Симон попятился, конец веревки все еще был зажат в его кулаке. Позади него Катя увидела в кустах что-то похожее то ли на обвалившийся бетонный колодец, то ли на остатки разрушенной стены. Он потянул туда за собой опутанного веревкой мальчишку. Катя схватила его за плечи, Анфиса же свирепо замахнулась на Симона прихваченной на свалке железякой.

– Вы очумели? – крикнул Симон. – Вы… вы что себе позволяете?

Шапкин выскочил из своего «вездехода». Видок у него был тот еще – без пиджака, в одной рубашке со съехавшим набок галстуком, с табельным «макаровым», снятым с предохранителя.

– Стой, где стоишь, – бросил он Симону. – Отпусти пацана. Быстро!

– Да вы что… да мы же просто… – Симон бросил веревку. – Вы-то что затеяли? – обернулся он к Кате (у нее было такое ощущение, что узнал он ее сразу, как увидел, но притворился, что узнает только сейчас). – Вы в своем уме? Вот и делай людям добро, а они потом тебя же и…

– Как вы тут с ним очутились? – Шапкин обратился к подросткам. – Ба, старые знакомые – Пантюхов и Гришечкин. Так, что вы тут с ним делали у провала?

«ЭТО И ЕСТЬ ПРОВАЛ?» – разочарованно подумала Катя. После всего услышанного она представляла себе «провал» пещерой, этаким зловещим запутанным лабиринтом, а тут какая-то дыра в земле, с обвалившимися бетонными стенками.

– Мы на катере приплыли, – свободный от пут Гришечкин пожал плечами. – Дядь Рома, а это у вас «макаров» или «стечкин»?

– А ты какой предпочитаешь? Башку тебе из какого продырявить? – Шапкин обернулся к Симону.

– Вы что себе позволяете?!

– Скажешь, не заслужил? Пацанов по ночам к провалу водишь? И веревки даже прихватил? – Шапкин рывком притянул Симона к себе, начал обыскивать, оружия никакого не нашел. – Документы!

– Я… у меня с собой нет, мой паспорт дома… да вы же знаете меня. Мы встречались с вами в баре, в «Валдайских далях».

– Точно встречались. Тачка у тебя крутая, новая. Пацаны, на тачке он вам на своей не предлагал прокатиться? До Елмановского леса? – Шапкин наступил ногой на веревку. – Или только на катер с собой звал? Катер прямо с верфи выписан?

– Я не понимаю, что вообще происходит? – повысил голос Симон. – Налетели какие-то полоумные девицы. Затем вы…

Со стороны дороги послышался вой милицейской сирены, потом затрещали кусты, и на поляну ворвался милицейский патруль.

– В машину его, – скомандовал Шапкин.

– Мы вовремя успели. – Анфиса с видом победителя отшвырнула железяку. – А здорово вы съехали оттуда с верхотуры.

– К-к-классно! – наконец-то подал голос и опутанный веревкой подросток Пантюхов.

– Я тебе дам классно. – Шапкин отвесил ему подзатыльник. – Вы чего по ночам дома не сидите, шляетесь? Не знаете, что в городе произошло? Сколько я с вами, дураками, в прошлом году бился, когда вы из дома утекли?

– Д-д-дядь Ром, мы…

– Чего вы сюда с ним поперлись?

– Он провал просил показать, – ответил за товарища-заику Гришечкин.

– А веревки?

– А как же спускаться без веревок?

– Спускаться? С ним? Туда? Или он вас одних спустить хотел? Почему ночью? Он что вам сказал?

– Н-ничего, н-ночью, д-днем – к-к-какая разница? В-в-все равно ж к-к-классно!

– Вот поди поговори с ними, никакого чувства самосохранения. – Шапкин кивнул патрулю. – Так, давайте их тоже в машину и пока что в отдел.

– Т-т-только б-бате не г-г-говорите, г-где мы б-б-были! З-з-запорет! – взмолился Пантюхов.

Шапкин осмотрел поляну. Часть патрульных осталась у провала.

– Ну что, это ОН? – тревожно спросила Катя, когда они шли к машинам.

Шапкин глянул на часы.

– Ордер на обыск в его доме нужен позарез, а до утра еще глаза вытаращишь, – сказал он. – Ладно, так попробуем, без ордера. А вы, голубы мои, молодцы. Это самое «стой, руки вверх» лучше вам удалось, чем утренний подворовый обход с фотоаппаратом.

– Да мы случайно на них наткнулись, – всплеснула руками Анфиса. – Мы с Катей гуляли, услышали, как кто-то к берегу причаливает.

– И все-таки, Роман Васильевич, он это или нет? – повторила Катя.

– Сейчас логово его тряханем, может, там что и проявится – по тем нашим двум эпизодам. Так-то и улики налицо – задержан вроде как с поличным, но…

– Вроде как с поличным? – переспросила Катя.

Дом Симона встретил их тишиной и темнотой. Добрались они до него быстро – какими-то улицами, переулками, задворками. Двуреченск спал и не подозревал о случившемся возле Зяблинского холма.

– Давай, принимай гостей, – Шапкин подкинул на ладони изъятые во время обыска у Симона ключи.

– Вы не имеете права вот так вламываться. Я ничего такого не сделал! Я могу все объяснить!

«Какой тошный у него голос, – подумала Катя, – а был такой приятный, звучный, когда мы ехали со станции, когда болтали. Он обещал, что непременно заедет в отель, но вот отчего-то не заехал. Или, может, заезжал – тогда вместе с Настей и с рисунком, только остановился поодаль, на пляже…»

Она старалась не встречаться с Симоном взглядом. Было как-то не по себе. Его дом был большим, пустым и темным – это все, что она поначалу заметила. Потом по всему дому вспыхнул свет и начался обыск – несанкционированный, самоуправный, шапкинский, одним словом.

– Паспорт, – Шапкин требовал документы.

– Там, в ящике…

– Так, паспорт украинский, прописка киевская, регистрация… Гость с незалежной вы, Семен Евгеньевич… так по паспорту-то? Семен Трущак. А предпочитаете Симоном себя называть. Проживаете тут у нас в городе уже давненько, дом вот купили. Нехилый домишко… два этажа, гараж, сарай-пристройка… Театр вот, по слухам, наш городской посещаете, зачастили туда, катер вам недавно доставили, потом какие-то ящики привезли на грузовике из театра.

«Что же получается, Шапкин следил за ним? – Катя старалась ничего не упустить. – Нет. Они просто проверяли всех под гребенку в связи с пропажей сына учителя».

– Что касается нашей ночной прогулки с ребятами, так я все вам сейчас объясню!

– Конечно, объясните, придется объяснить. И не только мне, но и прокурору.

– Но при чем тут прокурор?! Зачем прокурор?

В комнатах кипел обыск. Особо, как успела заметить Катя, сыщиков интересовала ношеная одежда – часть ее достали из стиральной машины, часть из шкафа, с вешалки. С самого Симона сняли куртку и бейсболку.

– Роман Васильевич, зайдите в гараж! – позвали Шапкина откуда-то из глубины дома. – Взгляните на это!

Когда Катя и Анфиса следом за Шапкиным переступили порог гаража, то первое, что они увидели, была машина «Вольво». Весь угол гаража занимали громоздкие ящики. К стене было прислонено разбитое зеркало в старинной раме. На ящиках и на раме Катя заметила инвентарные номера. Наискось по черной крышке самого большого ящика вились стершиеся позолоченные буквы: W, A, L, E, N, T, Y.

Глава 29

СЕМЕЙНАЯ ТАЙНА

– Значит, из Киева сам? – повторил Шапкин, когда Симона привели в гараж. – Там по какому адресу проживали?

– Улица Франко, владение седьмое, – Симон оглянулся на подошедшего к нему оперативника. – Что это у вас? Что вы собираетесь со мной делать?

– Пальцы откатаем.

– Здесь?!

– Вот именно. А в Москве у вас что, тоже квартира имеется?

– В Москве я снимал жилье.

– По какому адресу?

– Осенний бульвар, дом 22, квартира…

– Каким бизнесом занимаетесь?

– Я уже говорил, когда мы с вами в баре встречались, – разным: торговля, биржа, инвестиции.

– Инвестиции во что? – Шапкин покосился на притихших Анфису и Катю.

– Во все, что приносит доход! Простите, я не понимаю, в чем меня, собственно, обвиняют?

Анфиса была переполнена впечатлениями и благодарностью, что ее не отослали назад в отель, и ни на что особо не претендовала. Катя же… ей стало казаться с некоторых пор, что Шапкин упускает драгоценное время на все эти второстепенные выяснения. При чем тут киевский адрес Трущака? И отпечатки пальцев можно было бы потом с него снять. Сейчас главное – напор и натиск, допрос по существу, где все факты практически налицо: двое несовершеннолетних, доставленных им на катере ночью в безлюдное место, веревка, которой он пытался их связать, то есть обездвижить, лишить возможности к сопротивлению и побегу и… наконец, провал – глубокая яма в земле, где потом, после всего задуманного, можно было бы спрятать их трупы. Вот это и есть сейчас основной стержень, на нем необходимо строить допрос. Пока исключительно на этом, пытаясь сломать его психологически на фактах, что и так уже очевидны, не нуждаются в дополнительных доказательствах, являясь самой сутью появившегося в отношении него ПОДОЗРЕНИЯ.

Катя вспомнила их совместную поездку со станции. Что-то насторожило ее уже тогда в нем – неужели его общительность, развязность? Готовность подвезти ее с вещами до отеля? Его улыбка, его смех? Его слова? О чем они болтали дорогой – сейчас уже и не вспомнить толком. Увидели радугу над лугами, а потом людей в форме, военные и милицейские машины на шоссе. Да, это ее встревожило тогда, хотя она еще не знала причины. Он сказал, что в городе кого-то ищут. Это ее насторожило? Нет, насчет этого можно было бы догадаться. Она сразу поняла, что это есть не что иное, как «поисковая операция». Но что же тогда заставило ее еще там, в его машине, как-то внутренне подобраться, сказать себе «ого, он не так прост, каким кажется с виду»?

Они ехали, увидели радугу над лугами, и он сказал… Как же он это сказал? Смысл был таков, что эту разноцветную, сияющую в облаках небесную красоту НАДО БОЯТЬСЯ. Он так сказал, и она, Катя, почти сразу же испытала неожиданный, непроизвольный приступ страха и острой тревоги, увидев солдат, увидев машины, услышав лай служебных собак.

Страх… А он словно был его предвестником. А может быть, и главным его источником здесь, в городе?

«Кого-то ищут…» – возможно, он все знал уже тогда. И место знал, где надо искать, – старая ель в Елмановском лесу примерно в ста метрах от дороги…

Вот о чем еще надо спрашивать его прямо сейчас. А киевский адрес, его профессия, даже эти вот ящики в гараже, эта надпись на них, это зеркало – все это может пока подождать.

НА САМОМ БОЛЬШОМ ЯЩИКЕ ЗНАЧИТСЯ ФАМИЛИЯ «ВАЛЕНТИ»…

ЗЕРКАЛО РАЗБИТО. ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ СВЕТ ДРОБИТСЯ В ОСКОЛКАХ, ПРЕЛОМЛЯЯ СПЕКТР, РОЖДАЯ ТАМ, ВНУТРИ, В ЗАЗЕРКАЛЬЕ, КРОШЕЧНУЮ РАДУГУ.

МОЖЕТ БЫТЬ, ПОЭТОМУ НА ОСКОЛКИ ТАК ТРУДНО СМОТРЕТЬ. И ОДНОВРЕМЕННО НЕ СМОТРЕТЬ НЕВОЗМОЖНО. ВЗГЛЯД ПРИТЯГИВАЕТ, ОЩУЩЕНИЕ ТАКОЕ, ЧТО ТАМ ВНУТРИ, КРОМЕ РАДУГИ, ЧТО-ТО ЕСТЬ.

На поверхности – трещины. И какие-то пятна.

Шапкин заслонил своей спиной зеркало от Кати. Дотронулся до разбитого стекла, поскреб пальцем то, что когда-то давно его запачкало.

– Не трогайте зеркало! – хрипло сказал Симон.

Оперативники, осматривавшие машину, вытащили из багажника ящик с инструментами, выложили на капот молоток, монтировку, долото. Все это предстояло изъять для будущей экспертизы. Из бардачка достали водительские права, документы на машину и еще что-то, оказавшееся потрепанным альбомом.

Шапкин забрал альбом и начал молча его листать. Кате показалось, что ей самое время вмешаться.

– С какой целью вы привезли ребят к провалу? – спросила она Симона.

– Вам какое дело? Вообще, кто вы… кто ты такая? Я тебя вижу второй раз в жизни!

– Мы познакомились на станции, когда я только сюда приехала, он подвез меня, – быстро объяснила Катя Шапкину, хотя тот, казалось, и не нуждался в объяснениях, поглощенный альбомом.

ЧЕРТ, ЧТО ТАКОГО ОН ТАМ НАШЕЛ? ПОЧЕМУ ВСЕ ЭТО НАДО ИЗУЧАТЬ ИМЕННО СЕЙЧАС?

– Я капитан милиции, вы задержаны нами при попытке нападения на двоих несовершеннолетних, которых вы обманом привезли на собственном катере к…

– Я пытался напасть на них? – Симон сжал кулаки. – Ты что, ненормальная?!

– На наших глазах вы связывали одного из ребят.

– Да я просто… Слушайте, уберите ее от меня. Она весь этот хай несусветный подняла из-за пустяков, и вторая тоже – эта толстуха…

– Как дам сейчас, – Анфиса выступила вперед. – Скажи спасибо, что милиция быстро приехала, а то бы я там тебя на фарш разделала, извращенец!

– Я извращенец?!

– Педофил! Ублюдок!

– Дура! – Симон сжал кулаки. – Вы что, поверили им? Вы что, серьезно думаете, что я… что мы там с пацанами…

У него на лбу надулись жилы, выступил пот. Темные кудрявые волосы смокли, слиплись. Он был весь – страх и злоба, злоба и страх. Катя вспомнила его там, в машине. Там он показался ей очень даже симпатичным парнем. Куда что делось? Исказилось, как в разбитом зеркале…

– Что вы молчите? – крикнул Симон Шапкину. – Прекратите рыться в моих вещах, я запрещаю трогать наш семейный альбом! Меня на ваших глазах унижают, оскорбляют, мешают с дерьмом какие-то проходимки полоумные, а вы шарите по углам, вместо того чтобы пресечь этот поток грязной, ничем не обоснованной клеветы!

– Ничем не обоснованной? – удивился Шапкин. – Насчет обоснованности ты, дорогой, не со мной объяснишься. И даже не с прокурором. Ты вот с ними беседовать будешь.

– С этими сумасшедшими?

– С ними, и с другими – с Галиной Васильевной, продавщицей, с Маркеловым из автомастерской, с Киреевым Пал Палычем – директором рынка нашего, с Ивановым, Петровым, Сидоровым, с Приходько, с Прохоровым, Мироновыми-братьями, с Уткиным – завучем школы нашей городской…

– Я не знаю этих людей. Я новый человек в этом городе. Я никого из них не знаю!

– А они тебя сегодня же узнают, как того, кто пытался ночью совершить убийство еще двух пацанов, а до этого…

– Вы что, подозреваете меня в убийстве того школьника?!

Шапкин отложил альбом раскрытым. Приблизился вплотную к Симону, сгреб его за грудки.

– Слушай меня внимательно. Подозрение, обвинение – это все штуки такие, казусы юридические, под них база нужна доказательственная и вагон всяких бумаг – экспертизы, допросы, очные ставки, фотки, видео. И все это, даже собранное с великими трудами, в суде может лопнуть как мыльный пузырь по самым разным поводам – судья будет не в настроении, присяжным что-то там померещится с перепоя, или адвокаты хорошо сработают. Ты ведь парень обеспеченный, в случае чего наверняка лучших адвокатов себе наймешь – киевских, своих незалежных, а может, наших столичных. И вся эта бумажная махина – дело обвинительное рухнет, и все вроде бы будет абсолютно законно, комар носа не подточит. Я такое уже проходил. Слышишь ты? Я такое уже испытал на собственной шкуре. И я дал себе слово, что больше со мной такой номер не пройдет. Так вот: «вы меня подозреваете» – это не наш с тобой разговор. Твой разговор – с ними, вот с ними – с народом будет. И не в зале суда, где ты под охраной, в клетке. А здесь, прямо здесь. Я могу даже уехать сейчас отсюда, а тебя оставить. Через четверть часа город, который в это время вроде как спит, будет знать, что убийца детей проживает в собственном доме на участке в пятнадцать соток, имеет «вольвуху», катер и фамилию Трущак. Ты думаешь – сядешь в тачку свою и дашь отсюда деру? Ты ошибаешься. Я уеду сейчас, город проснется, я позабочусь, чтобы он проснулся. Это потом, завтра назовут «незапланированной утечку информации из правоохранительных органов». За утечку я отвечу, пускай. А вот ты сегодня, сейчас уже будешь отвечать им – Ивановым, Петровым, Сидоровым, которые явятся по твою душу. И знаешь, какая картина будет здесь наутро? Спаленный дом, разбитая машина, сожженный катер, и ты на пепелище с проломленной башкой и выпущенными кишками.

Шапкин оттолкнул его от себя. Взял снова альбом.

– Закругляйтесь, мы отсюда сматываемся, – скомандовал он своим коллегам совершенно бесстрастно.

Катя дар речи потеряла. Неужели и по тому, прошлому делу, будучи начальником милиции, как о том рассказывали в дежурке, он работал вот так? Такими вот методами? Нет, там ему еще понадобился уличный транспарант.

– Подождите, не надо так! Да вы что… они же… я… Хорошо, я все скажу, – Симон ринулся к оперативникам.

– Мне правда нужна.

– Я скажу вам все. Скажу правду, только не надо таких вот угроз насчет самосуда.

– А что, по-твоему, есть правда? – тоном прокуратора Пилата осведомился Шапкин.

– Я никого не убивал. И я не педофил, клянусь вам. Я нанял этих мальчишек, нанял за деньги, чтобы они помогли мне спуститься в тот ваш заброшенный немецкий бункер. Они сказали мне, что лазили туда неоднократно – просто так, ради интереса, что все там изучили. Я хотел спуститься туда вместе с ними. К взрослым я не решился по этому поводу обращаться, ни к кому, ну чтобы не было разных ненужных сплетен здесь, в городе. А мальчишки, они же в курсе всего такого, они в таких делах полезнее взрослых. Мы договорились, что спустимся туда – я и один из них. Точнее, сначала он спустится, а я следом. А второй останется нас страховать – в случае чего поможет выбраться или помощь кликнет, если что-то там, в бункере, пойдет у меня не так. Для спуска я взял с собой веревки. Обо всем этом вы можете спросить у них самих. Они вам подтвердят, обыщите их – у них деньги три тысячи, я им заплатил вперед.

– Чего же не на машине к провалу приехал, а на катере? Испугался, что тачка твоя навороченная уже один раз засветилась?

– Как это засветилась? Почему, где?

– На шоссе в Елманово, а перед этим на остановке у рынка, откуда ты забрал сына учителя.

– Я клянусь вам, что… я не был ни в каком Елманове и у рынка тоже не был, точнее, был…

– Ну?

– Я сто раз, наверное, мимо проезжал, но к убийству мальчишки я непричастен. Я снова и снова это вам повторяю. Я клянусь вам чем угодно.

– Чем же ты клянешься? – Шапкин смотрел мимо него или сквозь него. Катя видела, он смотрел на зеркало, по-прежнему держа в руках открытый альбом.

Сначала, как только этот альбом достали из «бардачка» «Вольво», Катя подумала, что вот оно, еще одно доказательство вины: альбом с рисунками. Но там оказались фотографии. Судя по всему, это был старый семейный альбом. Только вот что за семья была запечатлена на снимках, ей никак не удавалось разглядеть.

– Чем угодно, чем хотите. Здоровьем своим, жизнью, счастьем, именем…

Тут Симон вдруг запнулся. Фраза должна была звучать как общепринятая слегка старомодная формула: «клянусь именем божьим», но он словно споткнулся об нее.

– Клянусь… inimicus occultus.

– Это еще что за…?

– Только без ругани, – резко оборвал Симон. – Неважно, что это. Этого я не нарушу никогда. Я никого не убивал, напротив, я приехал сюда, чтобы разобраться, если хотите расследовать одно давнее происшествие, убийство… цепь смертей, которая имеет непосредственное отношение к моей семье, нашему роду и вот уже полвека мешает, не дает нашей семье жить, чувствовать себя в покое, в безопасности… Можно мне альбом?

– Бери, – сказал Шапкин. – Это что же, и есть твоя родня?

Катя быстро вышла из гаража, позвав жестом за собой оперативника, закончившего осмотр.

– Срочно нужен диктофон, – шепнула она. – Как бы достать, а?

Опер глянул на нее, пререкаться не стал, мол, «ты кто такая здесь».

– В дежурной машине есть.

– Пусть будет у вас, включите, но ему не показывайте, просто держитесь поближе, чтобы записалось отчетливо. Он псих и маньяк, подобные типы в любую минуту могут отказаться от своих показаний.

После его «оccultus» и той странной, но многозначительной запинки, которой она предшествовала, ПОДОЗРЕНИЕ снова обрело свою прежнюю силу. Сейчас, глядя на Симона – по паспорту уроженца Киева Семена Трущака, Катя не верила ни единому его слову насчет «я нанял мальчишек за деньги, чтобы спуститься в провал».

ОН ДАЛ ИМ ДЕНЬГИ И ЗАПУДРИЛ МОЗГИ. ОН ИХ ОБМАНУЛ, ОН ПРИВЕЗ ИХ ТУДА, ЧТОБЫ УБИТЬ, КАК ДО ЭТОГО УБИЛ ВОСЬМИЛЕТНЕГО МИШУ. САМ ТОГО НЕ ЖЕЛАЯ, ОН ВЫДАЛ СЕБЯ СЕЙЧАС ЭТОЙ СВОЕЙ ОККУЛЬТНОЙ АБРАКАДАБРОЙ.

МОЖЕТ БЫТЬ, ОН И НЕ ПЕДОФИЛ В КЛАССИЧЕСКОМ ПОНИМАНИИ. ВОЗМОЖНО, САТАНИСТ, ТАКИЕ НЕ В СИЛАХ УДЕРЖАТЬСЯ ОТ ЖЕЛАНИЯ ПОХВАСТАТЬСЯ СВОИМИ ВООБРАЖАЕМЫМИ СПОСОБНОСТЯМИ И ЗНАНИЯМИ. И ЭТО СЕЙЧАС ТОЛЬКО НАМ НА РУКУ.

ЕСЛИ БЫ В АЛЬБОМЕ ОКАЗАЛИСЬ РИСУНКИ, НАБРОСКИ, ТО ВСЕ ВООБЩЕ ВСТАЛО БЫ НА СВОИ МЕСТА. НО ТАМ СНИМКИ. А ПОЭТОМУ РИСУНКИ И ВСЕ, ЧТО К НИМ ОТНОСИТСЯ – БУМАГУ, КАРАНДАШИ, УГОЛЬ, КРАСКИ, НАДО ИСКАТЬ. НАДО ПЕРЕВЕРНУТЬ ВВЕРХ ДНОМ ЭТОТ ЧЕРТОВ ДОМ!

Симон открыл альбом. Он молчал. Пауза затягивалась.

– Ну? – не выдержал Шапкин. – Долго будешь вола вертеть?

– Это мой отец, это вот дед, – Симон ткнул в снимок. – Фотография сделана в сорок шестом году в Одессе, цирк приехал туда на гастроли. Отцу было тогда лет двенадцать и он уже начал выступать вместе с дедом в их номере. Они были жонглеры-эксцентрики и одновременно клоуны. Трущаки – отец и сын, после войны они были любимцами одесской публики.

– И что с того?

– Это вот вторая жена моего деда Каролина, а это его младший брат Симон. Он никогда не выступал на арене под фамилией Трущак, у него был итальянский псевдоним, который он сам выбрал себе в середине двадцатых, когда вынужден был бросить свое прежнее занятие и поступить в цирк. Мой дед посоветовал ему это сделать тогда.

– Податься в жонглеры-клоуны?

– Стать фокусником-гипнотизером. Представлять на арене…

– Фокусы-покусы?

– Представлять иллюзии. – Симон перевернул несколько страниц. – В юности он учился в Киеве на медицинском факультете, был учеником знаменитого доктора Даля, увлекался парапсихологией, возможностями гипноза.

– Даль, это который из словаря, что ли?

– Однофамилец, знаменитый гипнотизер, вылечивший от депрессии Рахманинова. Он вернул ему способность писать музыку, используя метод гипнотического внушения. Брат моего деда был его лучшим и самым талантливым учеником, но он всегда мечтал превзойти своего учителя. Он пробовал себя на факультете, пытался заявить о себе как ученый в совершенно новой области. Но тогда, в конце двадцатых, такие штуки, как парапсихология, гипноз, называли «опиумом для народа», можно было и в Соловки загреметь. И он решил уйти в цирк. Он был еще совсем молодой, но почти сразу стал известен как гипнотизер-иллюзионист. Выступал он сначала под маской индийского факира. Вся Одесса хотела видеть его на арене. Помните у Ильфа и Петрова «приехал йог, раздача слонов»? Это навеяно его сценическим образом, его искусством. В двадцать шестом году он отплыл из Одессы в Марсель, потом переехал в Париж. Там встречался с Полем Седиром, который в то время сам увлекался гипнозом и гаданием с помощью зеркал. После этой парижской встречи, которую брат моего деда помнил потом всю жизнь, в его программе появились новые, до этого невиданные номера с зеркалами. Он не только показывал фокусы на арене, он внушал с помощью гипноза зрителям некие… не знаю, как бы это точнее сказать – иллюзии, галлюцинации, отчего эффект трюков стократно усиливался. Публика видела то, чего не было. До этого факиры укладывали своих ассистенток в закрытый куб – ну вот примерно в такой, – Симон указал на черный ящик с монограммой Walenty, – и распиливали. И все – даже дети в цирке знали, что это туфта, что там две ассистентки, а не одна. Брат моего деда стал использовать ящик из прозрачного стекла. И когда туда ложилась его ассистентка и мечи сквозь отверстия вгонялись в стенки, публика видела, как они входят в человеческое тело. Но это была иллюзия, галлюцинация, которой он добивался с помощью гипноза и особым образом установленных на арене цирка зеркал. Сила внушения была такова, что его воле подчинялись сразу несколько сотен человек – партер, ложи, галерка, работники кулис, артисты-коллеги – все во время его номера видели под гипнозом то, что он хотел им внушить.

Но не только зрители восхищались его талантом, его заметило и решило использовать для себя ГПУ.

– Валенти завербовали? – спросила Катя.

Она слушала его и… Его голос звучал ровно, журчал как ручей. И все вроде бы оставалось в силе: подозрение, сомнение, его «occultus», уверенность, что все это от первого до последнего слова ложь и бред – как и его прозвище Симон, как и его глаза, которые он держал опущенными вниз, как и это зеркало, мерцавшее за его спиной…

Разбитое колдовское зеркало…

Залитое когда-то чем-то, утратившим от времени свой настоящий вид и цвет…

Маньяк… убийца…

КТО СКАЗАЛ, ЧТО В СТАРЫЕ РАЗБИТЫЕ ЗЕРКАЛА ЛУЧШЕ НЕ ЗАГЛЯДЫВАТЬ НИКОМУ И НИКОГДА?

Кто это сказал? Она услышала это там – в вагоне-ресторане «Северо-Западного экспресса»? Нет, там о зеркалах и речи не шло. Там даже не упоминалось ГПУ, там говорили об НКВД…

КАК ОН СТРАННО ЕГО НАЗЫВАЕТ – БРАТ МОЕГО ДЕДА, ТАК ДЛИННО, ТАК НЕУКЛЮЖЕ И ТАК… ОСТОРОЖНО. И НИКОГДА ПО ИХ ОБЩЕЙ ФАМИЛИИ – ТРУЩАК. И НИКОГДА – ВАЛЕНТИ…

– А правда, что Валенти приглашали в Кремль, что он встречался с Берией?

Шапкин изумленно воззрился на Катю.

– Уже после войны в нашей семье стало известно, что его хотели привлечь для лечения сына Сталина, страдавшего от пьянства, – ответил Симон. – Но Берия так и не решился подсунуть Сталину в качестве лекаря циркача, трюкача…

– Своего агента? Так он был завербован? – настойчиво повторила Катя.

– Еще перед той своей поездкой в Париж к Полю Седиру.

– Что за фраер? – хмыкнул Шапкин.

– Оккультист, широко известный тогда в Европе. После встречи с ним брат моего деда, видимо, и решил для себя, что дело не только в гипнозе, внушении и тщательно изучаемой им метапсихологии. Что всего этого НЕДОСТАТОЧНО для тех задач и целей, которые он для себя ставил, решения которых требовали, добивались от него… перед войной Ежов, а потом и другие…

– Органы безопасности пользовались его способностями? – спросила Катя.

– Возможно, точно этого я не знаю, в нашей семье ходили слухи, что он бывал у Абакумова, его перевод в столичный цирк был организован им. Москва аплодировала фокуснику-гипнотизеру. А на Лубянке он был еще и чем-то вроде консультанта, тренера, работал со специальной агентурой, готовил ее… ну, к выполнению задач, выходивших за рамки обычных операций. Он работал над развитием сверхспособностей у тех учеников, которые должны были… с которыми он контактировал в диверсионной школе. Это было связано с так называемым «внушением на расстоянии», с практикой «провоцируемых галлюцинаций», в ходе которых ученик в зависимости от поставленной задачи становился либо «воском», либо «оружием». Или полностью подчинялся воле того, кто им управлял, мог кинуться в огонь, не чувствуя боли и не испытывая никаких для себя последствий, превратиться в камикадзе, или же сам получал часть той силы, что… Нет, с этим как раз дело буксовало, – Симон криво усмехнулся. – Брат моего деда понимал, что для обретения настоящей силы, истинной власти, что подчиняет себе время, реальность, жизнь, смерть, – для этого гипноза, метапсихологии, психоанализа недостаточно. Тут требуется нечто иное. То, что искал, нашел и тайно практиковал в Париже оккультист Поль Седир, практиковал до тех пор, пока ЭТО не вырвалось у него из-под контроля и не сломало ему шею.

Катя подумала: пленка в диктофоне не закончилась ли?

– Знаете, кому, по старым преданиям, ломали шею? – улыбнулся Симон. – Колдунам. Чародеям. Седир был колдуном, и об этом знали все разведки Европы. ГПУ послало брата моего деда – совсем еще молодого артиста цирка в Париж учиться.

– Откуда вашей семье все это стало известно? Такие вещи в те времена не рассказывали даже близким родственникам, – перебила Катя. – Да и сейчас не расскажут.

– Когда брат деда понял то, что я сейчас попытался вам объяснить, он… обратился за помощью к деду. Он предложил ему… он предложил ему… Власть, которую он хотел получить не совсем традиционным, совсем не научным, не материалистическим путем, не предполагает дележа. Но он предложил деду этот дележ и рассказал ему все. Взамен он потребовал моего отца – тому тогда было двенадцать лет, возраст еще вполне подходящий для того, что он задумал сделать. Ему нужен был ребенок, понимаете? Когда мой дед узнал, что его брат уготовил своему племяннику, он… Знаете, где они сидели в тот момент? В коммерческом ресторане на улице Горького. После войны были такие модные шикарные. Этот располагался напротив станции метро «Маяковская», мой дед потом даже близко туда, на ту сторону Тверской, не ступал. Он ударил брата прямо там, за столиком, разбил ему в кровь физиономию. Он убил бы его в ресторане, он потом говорил моему отцу, что лучше бы ему тогда убить его – отсидел бы свое в лагере на Колыме, и все, все для нашей семьи закончилось бы еще в сорок седьмом. Но их разняли официанты, вызвали милицию. Они попали в отделение, а там никто из них не сказал правды. Все было представлено как обычный пьяный дебош. Газета «Вечерка» тиснула фельетон о том, как «отдыхают» известные артисты цирка. Мой дед с того вечера перестал общаться со своим братом. Запретил моему отцу, мальчишке, даже в уборной одной цирковой с ним находиться.

Вскоре после ссоры брат моего деда отыскал для себя где-то на периферии новую ассистентку. Он никогда не был женат, но все его прежние ассистентки автоматически становились его любовницами. Эта – ее звали Ася, она тоже не была исключением. Он выбрал ее только потому, что у нее были дети от первого брака: мальчишка и девчонка, маленькие еще, но вполне для него пригодные. Эта самая Ася полностью подпала под его влияние. О, он это умел – влиять, и не только на женщин! Его использовали, чтобы он влиял в тридцать седьмом на «врагов народа», обрабатывал их с помощью гипноза и своей зеркальной магии, готовил к знаменитым «открытым процессам», которые потом смотрела в кинохронике вся страна. Они признавались во всем, а ведь до сих пор удивляются – как это они, такие несгибаемые борцы, политкаторжане, марксисты, и так покорно, так трусливо держались, брали на себя все самые нелепые обвинения. Почти все они до суда общались не только со следователями, но и с ним. Они становились «воском», воля их была парализована. Так как же ему – такому умельцу, чародею, было не подчинить своей воле простую бабу, заставить ее забыть свой материнский долг, заставить ее отдать ему дочь и сына для последнего, самого главного ритуала зеркал…

– К тому, что ты сам ночью оказался у провала с двумя пацанами, какое все это имеет отношение? – спросил Шапкин.

– А ты не догадываешься? – Симон ответил ему в тон и на «ты», уже без малейшей истерики, спокойно и внятно. – Ты же местный, ты здесь вырос. Как и эти двое, ты сам наверняка в детстве туда с мальчишками лазил. Вас ведь что-то всегда тянуло туда? Влекло? Что? Может, сам вспомнишь?

– Сказки. Ты сказочник, парень.

– Эти сказки погубили мою семью. Мой отец умирал у меня на руках. Знаешь, что… знаешь, кого он видел перед смертью? Он кричал, как будто его рвали на части, весь почернел, стискивал от боли кулаки так, что ногти вонзались в ладони. Врачи мне говорили – рак, у него рак. А он кричал мне, что это «они пришли за мной». А ведь он даже не был ни в чем виноват, он был мальчик, когда это случилось. Он всего-навсего был ЕГО племянник, из его рода. Из нашего проклятого рода…

«БЕЗУМИЕ… ШИЗОФРЕНИЯ… ВОТ КАК ЭТО ВЫГЛЯДИТ НА ПРАКТИКЕ, – подумала Катя. – А ведь когда мы с ним ехали в машине, он выглядел вполне нормальным. Нет, все же что-то в нем я уже тогда почувствовала…»

Безумцев не стоит поощрять в их фантазиях. На профессиональном уровне Катя хорошо это усвоила когда-то. Но на чисто житейском, женском, подсознательном уровне ей хотелось знать – что же было дальше, пусть он, Семен Трущак, ВСЕ ЭТО ВЫДУМЫВАЕТ, пусть он лжет, заговаривается, грезит, заметает следы, путает карты, путает следствие, но все-таки, НЕ ПООЩРЯЯ БЕЗУМЦА, БЕЗУМНО ХОЧЕТСЯ ПОНЯТЬ, чем же все это закончилось там, в его больных вывихнутых шизой грезах, и имело ли отношение к…

– Здесь, в городе, много лет назад тоже пропадали дети, – сказала она. – Я слышала… По-вашему, это как-то связано с присутствием в Двуреченске Валенти?

Симон молчал.

– Май и Марат – дети его ассистентки? – не отступала Катя. – Они пропали, а потом их трупы были найдены в провале. Кто их убил?

– А вы, значит, так ничего и не поняли?

– Их убил сам Валенти?

Симон отвернулся. В зеркале отразился его профиль. Как раз в этот момент в диктофоне кончилась пленка. Катя взяла альбом. Она хотела увидеть ИХ ВСЕХ – какими они были шестьдесят лет назад.

Глава 30

ТЬМА

Все плыло в густом тумане. И туман этот был – сон. Все плыло и кружилось: черная классная доска, географические карты на стенах, парты, парты, парты и за ними неподвижные ряды учеников, тихих и безучастных, точно куклы, немых, безголосых, мертвых или тоже спящих?

Кирилл Кириллович Уткин – завуч и будущий директор школы, отец, потерявший сына, жених, получивший от своей избранницы согласие на брак, был дома в своей квартире, на разложенном диване, превращенном в двуспальную кровать. Рядом с ним была Анжела Харченко по прозвищу Аптекарша, оставшаяся у него на ночь. Она спала, уткнувшись в подушку, она ничего не видела во сне и ни о чем не подозревала, а он – жених и ее будущий муж, свободный, бездетный, плыл в океане тумана. И туман этот был сон, и туман этот был – тьма. И туман этот был – смерть.

«Пользуясь вторым законом Ньютона, исследуем простейшие случаи прямолинейного движения материальной точки…» – точно фокусники-чревовещатели скандировали хором тихие, безучастные, безголосые ученики – мертвые ли, спящие ли?

ПРОСТЕЙШИЕ СЛУЧАИ ДВИЖЕНИЯ…

ПРЯМОЛИНЕЙНОГО…

КРИВОЛИНЕЙНОГО…

ОКОЛЬНОГО…

ПУТИ…

Он всегда старался быть им хорошим, дельным педагогом. Против них он ничего никогда не имел. Он просто учил их физике. Так почему же сейчас – во сне, в тумане, во тьме, в смерти – они расселись как вороны по своим партам и смотрят на него – не ученики, не дети, а пришельцы из каких-то иных миров, о которых не знает даже физика. Но, возможно, смутно догадывается и от этого становится совсем непонятной наукой – даже для посвященных, даже для учителей, даже для будущих директоров школы, поставивших себе целью жениться на капризной обеспеченной женщине, на Аптекарше.

ОТЧЕГО ЭТО ОНИ ВСЕ ТАК СМОТРЯТ НА МЕНЯ?? Что они хотят знать?

«Пользуясь вторым законом Ньютона, исследуем простейшие случаи…»

Прямолинейное движение может быть каким угодно, дети. Вот, например, машина, едущая ночью по дороге. Лучи фар – прямая линия света, вырывающая из тьмы фигуру, стоящую на обочине. Две фигуры – высокую и маленькую, взрослую и детскую…

Дети, не шумите в классе! Дети, вам интересно?

Грузовая фура, фигуры, тьма. Стоящий на обочине голосует, и фура останавливается. Лес, лес, лес, тьма, тьма, тьма…

Дети, вы не устали? Скоро звонок. Вам все еще интересно?

«Остановите здесь, дальше мы пешком…»

Фура останавливается, двое выходят. Машина уезжает. Сто пятьдесят рублей в один конец – это ведь совсем не дорого, даже для ночной автопрогулки.

Дети, к вашему сведению, все на свете, И ЭТО ТОЖЕ, можно объяснить законами физики. Или природы. Или человеческой натуры. Наверное, последнее объяснит все лучше, доходчивее.

Вам пока неясно, о чем идет речь? Вот ты, мальчик, сидящий на задней парте, – да, да, ты. Тебя я что-то не знаю, не видел раньше в своем классе. Ты новенький? А это кто рядом с тобой – сестренка? Но она же совсем малышка, лет пяти всего. Какая она кудрявая, какие смешные у нее ботики на ногах, старомодные ботики. А у тебя что? Губная гармошка? Немецкая, трофейная, такие сейчас в наши дни можно отыскать лишь в музее или на барахолке, а может, в реквизите киностудии. Говоришь, можно найти в старых ящиках в подвале закрытого на ремонт театра? Мы туда потом спустимся, после уроков, и ты нам все, все покажешь сам. Как тебя зовут, мальчик?

Фура останавливается на темной дороге. Двое выходят, один расплачивается. Фура трогается с места. Красные огоньки… багровые угли… зола… тьма…

«Зачем мы здесь? Тут темно!»

Дети, полная тишина, или я буду вынужден пожаловаться вашему классному руководителю. Или завучу. Пожаловаться сам себе – на вас.

Перелив губной гармошки…

Тьма…

Что там тикает во тьме, точно часовой механизм? Будильник? Неужели это будильник может создавать в ночи такой адский шум?!

«Адский» – это ведь что-то связанное с адом, в который физика не верит? С адом, в который все мы и никто из нас никогда не попадет?

Тик-так – губная гармошка в ночи…

Кирилл Кириллович Уткин открыл глаза. В комнате, его комнате, где он – на своем диване вместе со своей будущей половиной, не так уж и темно. Свет фонарей улицы Ворошилова льется сквозь тюлевую штору в окно. Будильник тикает. Самый обыкновенный дешевенький, китайский, тот, что по карману скромному учителю. И зеркало на стене.

Зеркало, перевезенное еще с их старой коммунальной квартиры, зеркало, по словам матери, купленное ею на рынке давным-давно, после войны, как раз в тот год, когда здесь, на улице Ворошилова, в доме, который потом сгорел, убили какого-то заезжего циркача-фокусника и его жену. Зеркало толкнул за червонец на рынке кто-то из милицейских. Вещь явно где-то им уворованная на пропой души. Где, откуда?

Зеркало прослужило их семье верой и правдой много десятков лет. Так много, что уже и не сосчитать. Его мать смотрелась в него еще молодой, еще незамужней, еще не подозревавшей о том, что у нее будет сын, будет внук, который потом…

«ЗАЧЕМ МЫ ЗДЕСЬ? ТУТ ТЕМНО, Я БОЮСЬ!»

Уткин приподнялся на локте. Зеркало… Свет фонарей улицы Ворошилова отражается в нем и пропадет, поглощенный точно черной дырой. А затем вновь возникает – уже там, в глубине, в зазеркалье. Из тьмы выплывает полуразрушенная лестница, спуск куда-то вниз во тьму… Осторожные шаги… спичка чиркает…

Вспыхивает факел – там, в зазеркалье, в кромешной чернильной адской темноте. И все это не что иное, как сон, а может быть, галлюцинация, спровоцированная вином, выпитым на ночь на пару со своей будущей половиной, и натужными занятиями с ней любовью – здесь, на этом диване, на простынях, испачканных пятнами его спермы.

Это сон или галлюцинация…

Тик-так – ход будильника, перелив губной гармошки…

Но отчего же там, в зеркале, все это видно так ясно, так отчетливо?

Спуск вниз, в какое-то помещение, похожее на бункер, – и дорога через лес.

Разрушенная лестница – и корни деревьев, о которые так легко споткнуться.

Свет факела – и свет карманного фонаря. Там он лежит, на шифоньере, этот дохлый фонарик, его надо было выбросить, как и ТУ, ДРУГУЮ ВЕЩЬ, но он пожалел – пригодится еще авось…

В зеркале отразились зеркала, поставленные под углом друг к другу, освещенные пламенем, искажающие видимый мир, превращающий его в одно сплошное зазеркалье.

Три фигуры на фоне зеркал. Там, на темной дороге, их было две. А тут, в помещении, похожем на зазеркальный бункер, их трое: взрослый и двое детей – мальчик и девочка.

КАК ЖЕ ЭТО ВОЗМОЖНО – ТАКОЕ РАЗДВОЕНИЕ? ОНИ – ЭТИ ДВОЕ СИДЯТ В ЕГО КЛАССЕ ЗА ПАРТОЙ, НА ЕГО УРОКЕ ФИЗИКИ, НА ЭТОМ УРОКЕ, КОТОРЫЙ ВСЕ ДЛИТСЯ, ДЛИТСЯ, ДЛИТСЯ ЦЕЛУЮ НОЧЬ – НЕСКОНЧАЕМЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС ВБИВАНИЯ В ГОЛОВУ УЧЕНИКОВ ЗНАНИЙ. И ВОТ УЖЕ ОНИ – ЭТИ ДВОЕ: МАЛЬЧИК И КУДРЯВАЯ ЕГО СЕСТРЕНКА – А МОЖЕТ, ТОЛЬКО ИХ ТЕНИ, ЗДЕСЬ ВО ТЬМЕ?

Они стоят спиной к взрослому, лица которого не видно, не дай бог увидеть в этот момент. Они стоят. Девочка тихонько хнычет. Мальчик хмурится – он не понимает происходящего. Ему объяснили по дороге сюда, что это только фокус, новый трюк, репетиция последней программы, которую лучше пока не показывать никому из коллег по цирку, потому что секреты могут подсмотреть, украсть, а затем использовать в собственном номере. Дело-то в общем обычное, и все цирковые это хорошо знают. А дома, в съемной квартире на улице Ворошилова, не особо-то порепетируешь, не особо-то развернешься. А тут, в этом тихом уединенном месте, им никто, совсем никто не помешает.

«Зачем мы здесь? Тут темно!»

«Ты же сам хотел поучаствовать в номере. Ты ведь хочешь стать знаменитым артистом, Марат?»

«Очень хочу, только…»

«Тише, повернись спиной, смотри в зеркало и ни о чем не беспокойся…»

Дети, помните старую считалку: море волнуется раз, море волнуется два… Так можно считать до тысячи, до миллиона. Это что-то вроде гипноза или тайного заклинания.

Девочка продолжает хныкать. Мальчик расправляет плечи и старательно, как ему велели, устремляет свой взор туда – в зазеркалье. Когда на голову его обрушивается удар тяжелого железа, он ничего не успевает понять. Как жертвенное животное под молотом, он падает. Фонтан крови… Огромная алая клякса пачкает зеркальную поверхность. Девочка истерически кричит. Она пытается вырваться, выскользнуть из этого стеклянного угла, из этой ловушки, из этого зазеркалья. Она визжит так, что если бы не толстые стены бункера, то от этого истошного визга, от этого вопля проснулся бы весь спящий город. Но никто не слышит ее криков.

Сильная мужская рука хватает ее за волосы, сворачивает набок кудрявую головенку. Но девочка еще сопротивляется, ее зубы, как клыки маленького зверька, впиваются в мужское запястье. Она уже не визжит, лишь хрипит и стонет. Пальцы смыкаются на ее горле. Взрослый рывком приподнимает ее, душит, лишая сил, воздуха. Тащит полузадохшуюся, описавшуюся назад в стеклянный угол, потому что этого требует ритуал, тащит, прижимает лицом к зеркальной поверхности, буквально расплющивает, распяливает ее на зеркале и с размаха бьет тяжелым ритуальным железом по затылку. Ему нужна ее кровь, горячая юная кровь.

Алый фонтан…

Звон стекла…

Зеркало разбилось.

Он не рассчитал своих сил, ударил слишком яростно, слишком мощно…

Багровое пятно на зеркальных трещинах, упавшие на пол бункера осколки, их хруст под тяжелыми торопливыми шагами. Факел все еще чадит, догорает, звук тупых ударов – точно это мясник разделывает тушу. Тьма…

Тик-так – ход будильника.

Дети, урок окончен.

Звонок…

«ПАПА, ЗАЧЕМ МЫ ЗДЕСЬ? ТУТ ТЕМНО!»

– Кирюша, тебе пора вставать? – Анжела по прозвищу Аптекарша спросила это сонно и нежно, проворковала как горлица. Придвинулась, намереваясь прижаться поплотнее. И не обнаружила его рядом с собой на их брачной постели. Приподнялась, удивленная.

За окном уже начало светать. Ее будущий супруг Кирилл Уткин – в одних трусах скорчился на полу возле дивана. Уткнувшись лицом в матрас, он закрывал голову руками.

Где-то далеко, как эхо, как тень эха – наяву или во сне, перелилась из пустого в порожнее сладчайшая ангельская мелодия – то ли валдайский колокольчик, то ли небесная гармоника.

Послышался скрип тормозов. Кто-то приехал на улицу Ворошилова в такую рань.

Глава 31

ВОДИТЕЛЬ ФУРЫ

Фотографий в альбоме было около двух десятков. Катя испытала острое разочарование. Снимки были действительно старыми, довоенными, послевоенными, однако самыми что ни на есть обыкновенными. Услышать столько всего ПРО НИХ, пусть даже бреда, пусть даже лжи, причудливой, как кружева, и в конце концов убедиться, что ОНИ по крайней мере в объективе ничего такого собой не представляют – демонического, инфернального. И клыки у них не растут, и тень они в солнечный полдень отбрасывают, и вообще весьма мило улыбаются на этих кусочках картона, смотрят из своего времени на день сегодняшний снисходительно и безмятежно.

Безмятежность и нищета – вот что поразило Катю больше всего. Мужчины – братья Трущак: жонглер-эксцентрик – низенький и плотный, в мятой кепке, в косоворотке и брюках из белой рогожки, и второй – выше ростом, жилистее, в темном костюме в полоску с подложенными плечами, в мягкой шляпе, с бритым актерским, но, в общем-то, весьма заурядным лицом. И это тот самый маг и чародей Симон Валенти? Вот он уже на арене цирка в окружении рабочих – в полосатой фуфайке, в брюках-галифе. Фотография женщины в цветастом крепдешиновом платье, с пышно взбитым «коком» на голове и забавно накрашенными губами – этакий «бантик». И черная мушка на правой щеке – и это она, ассистентка Валенти Ася Мордашова? Кате при взгляде на это фото вспомнилась Ида. Она копирует стиль сороковых, а тут вот он, этот стиль, без всякого гламура с аляповатой расцветкой тканей, с грубой косметикой… На другой фотографии ассистентка была запечатлена рядом с Валенти в цирковом костюме – что-то восточное: жилетка, шальвары, все какое-то бутафорское, чудное, мешковатое.

Дети… Катя поймала себя на том, что невольно ищет в них сходства с девочкой Настей, с сыном учителя, но никакого сходства не было и в помине. Май и Марат Мордашовы были очень похожи на свою мать – круглолицые, немножко курносые. На одном из снимков они были вместе с матерью и Валенти на арене. Марат в тесном пиджачке, причесанный на пробор, с аккуратно зализанной челкой, девочка – кудрявая козявочка. На снимке она прижимала к груди пышную и нелепую чалму.

«Приехал йог, ученик Рабиндраната Тагора…» Или как там было в «Золотом теленке» с «раздачей слонов»?

НЕУЖЕЛИ ЭТО И ПРАВДА ОНИ?

– Сейчас в отдел, – сказал Шапкин. – Девушки, голубы, показания вам придется дать на протокол о том, что было у провала.

– Мы готовы. – Глаза от усталости, от бессонницы у Анфисы были красными, как у кролика, но она бодрилась.

Оперативники грубо потащили Симона вон из дома.

– Что же вы, вы же мне обещали! Я же все вам сказал! Всю правду, как на духу!!

– Чем избежал суда Линча разъяренных граждан, а от следствия тебя, сказочник, никто не освобождал, – сквозь зубы процедил Шапкин.

– Прямо с утра в суд за санкцией на его арест, – уже совсем иным тоном сообщил он Кате в машине.

– Не верите ему? – спросила Анфиса. – Ни вот столечко?

– А вы что же, поверили? Или уши развесили, заслушались? Ничего, все по полкам разложим, дайте срок, голубы мои. Барахло его все в ЭКО, анализы возьмем на группу крови, на ДНК, инструменты все до последнего молотка, которые изъяли, – со всем этим плотно работать будем. Пальцы вот, что откатали…

– Что с пальцами? – спросила Катя.

– Ничего. Не сходятся с тем, что на рисунке. – Шапкин помолчал. – Сняли ж на твоих глазах, при тебе, голубка. Сличить по компьютеру минутное дело – не прошло, облом.

– Я ему не верю, – Катя покачала головой. – Все выглядит как полный бред, действительно как сказка, выдумка ненормального, только он и в ненормальности своей ухитряется не все договаривать до конца. Нелогично как-то у него все выходит. Вот, например, прозвище его. Он сам себя называет Симон. Это в честь Валенти, что ли? А ведь в своей сказке он его монстром вывел, проклятием семьи своей, детоубийцей. Потом еще вот что… Он давно тут у вас обретается в городе?

– С конца апреля.

– Да, он мне говорил – с весны. Вроде сам из Киева, это сейчас другая страна, а он тут обосновался – дом какой у него, машина, катер вон ему доставили. Такое впечатление складывается, что он здесь задержаться собрался надолго по какой-то причине.

– Ищет он тут что-то у нас, – сказал Шапкин. – Мы его проверили, как и всех, у кого машина хорошая, в какую пацан сел бы охотно и глазом не моргнул. Данные на него поступили: вывез он из подвала театра нашего какие-то вещи. Работягам заплатил слишком даже хорошо, однако настоял, чтобы все привезли к нему ночью, тайком. Судя по всему, те ящики, которые мы в гараже у него нашли.

– Но там ничего, кроме старой одежды и лома стеклянного, какие-то коробки, ваши сотрудники все осмотрели. Ну и еще зеркало…

– Ищет он что-то здесь, – повторил Шапкин. – Я ж с ним пересекался раньше, кстати, у вас там.

– В «Далях»?

– Да, в баре встречались, даже выпили вместе однажды. Вроде парнем свойским мне тогда показался, компанейским. – Шапкин вздохнул. – Но ощущение было – не так просто он тут у нас завис.

– А зачем он все-таки в провал собрался? Я так и не поняла толком, – призналась Анфиса. – Он что-то плел, плел, вроде что-то там смотреть хотел – что?

– Может, он думает, что убитые дети Аси Мордашовой там были похоронены? – осторожно спросила Катя.

– Они не там похоронены, они вообще даже не на нашем кладбище лежат, бог знает, где их могилки, – Шапкин покачал головой. – Эта история, ну шиза… Полная шиза. И сколько десятков лет эта шиза у нас тут клубится по углам, по умам. Я еще пацаном был, так чего у нас только про все это, про дом на улице Ворошилова не болтали. Батя мой – о, он тоже про это поговорить любил. Как примет на грудь после бани, так и пошло-поехало про то, как они осенью сорок восьмого трупы из провала доставали. Ему тогда девятнадцать было всего, зеленый совсем был комсомол.

– Он у вас тоже в милиции служил?

– Он при товарище Кагулове состоял, а это тогда другая контора была. – Шапкин усмехнулся. – Товарищи чекисты. Потом я уж сам, как в отдел пришел опером работать, с Сысоевым Иваном Константиновичем на эту тему беседовал – ветеран он наш почетный, многое помнит, что было, что творилось. Он, когда трупы детей доставали, тоже присутствовал там. Говорил, расчлененка это была фактическая.

– Расчлененка? – Катя ощутила противный холодок внутри.

– Ребятишки в декабре пропали, а нашли их только следующей осенью. Сама, голубка, понимаешь, что там от них осталось-то. По словам Сысоева, тела разрублены были – грудная клетка вскрыта, у пацана отсутствовала кисть левой руки. Ее так и не нашли там, в провале. Черепа были разбиты у обоих. Как и в нашем случае с Уткиным мальцом… И еще там было кое-что – осколки. Зеркальное стекло. Их и потом позже в провале находили. Я сам один такой оттуда достал, когда…

– Когда мальчишкой туда лазили?

– Когда мальца мы там искали. Я думал – не ровен час, туда он забрался, они ж лезут туда как тараканы до сих пор. Любопытно им все.

– Вам в детстве тоже было любопытно, – сказала Катя. – Симон, кажется, знает про эти ваши детские походы или догадывается. Помните, он говорил «что-то ведь тянет туда»…

– Я ему дам – «тянет». Утром в суд самого, сволочь, потяну и забью на десять суток по предвариловке. – Шапкин зло прищурился. – Сказочник… твою мать… С пацанами очную ставку проведем. Там как раз и повторная комплексная экспертиза будет готова. Вот и сравним. По минутам проверим, что он утром в воскресенье делал, когда мальчонку с автобусной остановки умыкнули в лес. Потом организуем опознание со стороны Тамарки Трехсвятской.

– Кого? – не поняла Катя.

– Мамаши Настюхи нашей. Да и самой Настюхе– птахе его покажем. Если кто-то из них опознает его, то новый допрос с рисунка начнем и с его поездок в «Дали». А он туда раньше ездил – тому я сам, лично свидетель был.

«Какая фамилия звучная – Трехсвятская, – подумала Катя. – И это у алкашки, которая про все на свете забыла, которая дочку свою первому встречному за бутылку водки продать готова… Настя Трехсвятская, Май Мордашова, Даша Борщакова, Миша Уткин, Марат… Такие разные дети таких разных родителей, разные фамилии, а судьба…»

О судьбе она «не додумала». Они приехали в отдел, и все сразу завертелось, закипело. Было странно сознавать даже, что на дворе сейчас глубокая ночь – настолько в отделе все дышало новым грандиозным авралом. «У них задержание, – подумала Катя. – Первое стоящее задержание и первый реальный подозреваемый. А что же в зачете у нас с Анфисой?»

Первую «перекладывали на протокол» в следственном кабинете как раз Анфису. Катя ждала, чувствуя, что вот-вот глаза ее склеятся, слипнутся окончательно и наступит полная отключка. Нирвана. Шапкина где-то носило, все его коллеги были подняты по тревоге. Из состояния «отключки» Катю вывел помощник дежурного.

– Кофейку, а? – подмигнул он как настоящий искуситель. – Пойдемте пока к нам, кофейку крепенького с бутербродами горячими, Роман Василич приказал на станцию для вас с подружкой за бутербродами сгонять, на вокзале буфет круглосуточный, там у них все на уровне – свежее, не беспокойтесь, их наш ОБЭП через раз проверяет.

«И в аврале не забыл про „голубок“, – подумала про Шапкина Катя. – Что ж, делает успехи, а мы-то ему разве с Анфисой не помогаем? Можно сказать, костьми ложимся, стараемся».

Крепкий кофе взбодрил. Бутерброды с копченой колбасой оказались вкусными. Часы показывали четверть четвертого. За окном отдела что-то прогромыхало – неуклюжее, громоздкое. Резко запахло бензином. Во двор отдела въехали две грузовые фуры.

– Ну что ты будешь делать, опять гаишники вместо отстойника к нам на стоянку кого-то пригнали! – взвился дежурный, выглянул во двор и, чертыхаясь, начал куда-то названивать. Долго ругался с кем-то, грозя утром на оперативке «доложить Поливанову», но, видно, ничего у него не вышло. Запах бензина стал гуще. А потом в дежурку ввалилась группа сотрудников ДПС, и с ними трое мужчин – судя по виду, типичных шоферов-дальнобойщиков.

Анфиса что-то задерживалась у следователя, Катя решила отнести и ей горячего кофе – авось там дело быстрее пойдет. Дежурный выделил ей чистую керамическую кружку с пронзенным сердцем, наложил на тарелку гору бутербродов. Чтобы добраться до лестницы, ей пришлось с полными руками пробираться меж гаишников и шоферюг, которые зычно о чем-то спорили – то ли о каких-то дорожных нарушениях, то ли о путевом листе.

– Да чего вы мне толкуете, я неделю назад тут у вас точно так же тем же маршрутом ехал, – разорялся один из дальнобойщиков – высокий, рыжий в старой кожанке. – И не было на шоссе никакого знака ограничения скорости, а теперь вдруг появился. Я и в том месяце тоже здесь ехал – все свободно. И неделю назад – все свободно, а тут вдруг здрасьте-пожалуйста, да вот и Алешка – напарник мой – свидетель, – он в запальчивости повернулся к своему товарищу – возрастом помоложе. Тот стоял спиной к окну дежурного. А как раз над ним на стекле были наклеены листовки, которые еще не успели убрать. Те самые, известные всему Двуреченску листовки с фотографией Миши Уткина и надписью «Разыскивается пропавший без вести…».

Взгляд рыжего дальнобойщика скользнул по фотографии – чисто машинально и вдруг…

– А чегой-то у вас тут плакат такой? – спросил он. – «Разыскивается…» Я ж его видел. Ну, точно – он это, щербатенький шкет, малой совсем – в классе, наверное, в третьем учится, да?

Катя замерла. Тарелка с бутербродами, кофе в кружке с пронзенным сердцем и надписью «love me», детская улыбка, глаза, щербинка: в дежурке все враз притихли.

…КЛАССЕ, НАВЕРНОЕ, В ТРЕТЬЕМ УЧИТСЯ…

– Во втором, он учился во втором. – Катя не глядя сунула кому-то тарелку, кружку, их у нее сразу же приняли. – Когда вы его видели? Пожалуйста, ради бога, не молчите – когда, где вы его видели?!

– Да когда ехал тут у вас в тот прошлый раз – в субботу.

Дежурный бросился наверх за Шапкиным, за операми, за начальством, он словно забыл, что есть телефон.

– Груз у меня был, как и сейчас – мебель, стулья, столы. И вот как раз на выезде из города – ну как пост минуешь и автозаправку, есть поворот направо. Там он и стоял, голосовал в темноте на обочине.

– Мальчик?

– Да нет, мужик – отец его, он с отцом был вместе – этот, щербатенький-то. Одного малого ночью я разве б в свою машину посадил?

– Ночью? Вы это точно помните? – Это уже спросила не Катя. Это задал вопрос Шапкин. Вместе с начальником ОВД Поливановым он был тут. Катя потом вспоминала всю эту сцену в дежурке – как мало, оказывается, нужно, чтобы изменить все – все изменить окончательно и бесповоротно: подозрение, версию, идею, догадку, уверенность в собственной правоте. Как мало нужно, чтобы изменить привычный мир, чтобы все поставить с ног на голову, смешать реальность со сказкой, сказку с ложью, правду с бредом, с болезненной галлюцинацией, взбить все это в смертоносный коктейль, а затем снова разделить, разъять на части, отделяя реальность, опять ставя ее во главу угла, доказывая, что самое главное и самое страшное не привиделось, не приснилось – было. Случилось на самом деле.

– Да точно я помню, мне и вспоминать нечего. – Шофер хлопнул себя по ляжке. – Там и путевой лист мой… наш… В субботу я ехал, около полуночи, пока дорога свободная… А то везде ж пробки на въезде, особенно как к Новгороду подъезжать, и потом тоже… А ночью милое дело, кати себе… А тут как раз на обочине в темноте – они двое: мужик, отец его и пацан. А что вы все так на меня уставились? Чего ж такого – обычное дело, голосовали, я и подвез, сто пятьдесят рублей отец его мне заплатил, что это, дорого разве?

– Откуда вам известно, что это был его отец? – спросил Шапкин хрипло.

– Как откуда? Так он же – этот малой сам его все называл «папа, папа». В кабине они у меня сидели, со мной. Я еще поинтересовался – чего это они в поздноту такую, ночью-то. А отец его – долговязый такой, как журавль, сказал, что, мол, на базу они с сыном в лесничество, поутру, мол, на рыбалку сазанов ловить. Сынок-то его все про лодку спрашивал, а он, папаша-то: мол, не переживай, там на базе напрокат возьмем, порыбачим с тобой.

– Где они вышли?

– Да километров через десять. Там указатель на дороге на охотобазу, я точно не знаю. Это отец его сказал, что там совсем недалеко, дойдут по просеке. Деньги мне заплатил, мы и ехали-то всего минут десять-пятнадцать.

– У него что-нибудь было с собой?

– У мужика?

– У его отца. – Шапкин встретился взглядом с Катей. Он был бледен. Весь его запал, краснота-румянец, коньячное «амбре», вся его злость, азарт, напор и натиск – все, что излучал он там, у провала, в ходе столь эффектного автоспуска с Зяблинского холма и задержания «подозреваемого», все словно улетучилось, испарилось. Даже веснушки его казались сейчас шрамами, следами от оспы.

– Рюкзак у него был такой тощенький, звякало что-то там. Удочек-снастей вот что-то я не приметил, – водитель покачал головой.

– Ваша как фамилия?

– Гаврилов я, Василий Никитич.

– Пожалуйста, товарищ Гаврилов… подождите здесь…

Шапкин повернулся и пошел по коридору, открыл дверь в один из кабинетов. Поливанов, оперативники сгрудились на пороге. Катя из-за их спин увидела, что Шапкин включил компьютер. Через минуту из принтера поползла распечатка.

– Время и место пропажи мы знали со слов самого Уткина – половина девятого утра, воскресенье, остановка у рынка, – произнес Поливанов. – Рома, как же так… он же учитель… он отец его…

– По данным экспертизы, – Шапкин справился с собой, забрал распечатку, – вот по этим данным, в которых я усомнился, которые просил перепроверить – время смерти мальчика не восемь тридцать утра. Там разница примерно в девять часов. Это по данным гистологии, по исследованию содержимого его желудка. Эксперт настаивал на своем. А я подумал: ошибся он – молодой еще, вчерашний студент, ошибся и признать свою ошибку не хочет, упрямится. Комплексную экспертизу назначил, повторную. Хотел перепроверить. А никакой ошибки, выходит, не было.

– Но как же это… он же отец, искал его вместе со всеми, с ног валился, мы с женой… Жена моя с ним училась в одной школе, Женька мой старший у него же учится… физику… Господи ты боже… – Поливанов вытер вспотевший лоб.

– Я сейчас на улицу Ворошилова, – сказал Шапкин. – Водителя фуры возьму туда с собой. Пусть ОН увидит нашего свидетеля.

Глава 32

КРАШЕНАЯ РАМА

То, что произошло ранним утром в квартире Уткина, во всех подробностях и деталях Катя так никогда и не узнала. До нее дошел некий миф, как и до всех в городе. Роман Васильевич Шапкин в последующем разговоре с ней отделался довольно скупым и вместе с тем толковым отчетом. Но то, что на самом деле случилось там, на улице Ворошилова в учительской квартире, для него самого – человека, повидавшего всякое-разное на своем веку, было занесено в совершенно особую графу, на особые скрижали памяти.

ЭТО БЫЛО.

ЭТОГО НЕ БЫЛО.

И ВСЕ-ТАКИ ЭТО БЫЛО, ОН ЭТО ВИДЕЛ.

Лицо Уткина, когда оперативная группа вошла в квартиру… Дверь им открыла Анжела Харченко по прозвищу Аптекарша. И Шапкин не удивился, застав ее в его квартире – сонную, с припухшим ртом, без макияжа, в одном пеньюаре, наброшенном на голое тело.

И через мгновение – его же лицо, когда он узрел водителя фуры, которого они прихватили с собой. По лицу как волна прошла судорога, в глазах отразился животный ужас. И этот ужас передался их главному, их основному свидетелю по делу: водитель фуры побелел как полотно. Дрожащими руками он полез в карман, достал бумажник, выдернул из него сторублевку, пятидесятирублевку, скомкал и швырнул к ногам Уткина, сидевшего на разобранном диване.

Эта очная ставка по сути своей была нарушением всей процессуальной процедуры, но Шапкин, Поливанов, сыщики – они все пошли на это нарушение. Важна была первая реакция. ЕГО реакция.

На стене в прихожей висел календарь. В ходе обыска его сняли. Один день сентября был обведен черным фломастером. И это было не воскресенье. Это была именно суббота.

На ЕГО лице отразилось все как в зеркале – и этот календарь, приобщенный к делу в качестве улики, тоже. На НЕГО там, в квартире на улице Ворошилова, вообще очень трудно было смотреть. Что-то мешало, вонзалось в вас как острый осколок. Шапкин… он присутствовал при сотнях обысков, допросов и очных ставок за свои двадцать лет службы, но вот этого невидимого, но грозного, наполняющего собой, точно смертной заразой, спертый воздух – острого, ранящего – ЭТОГО он не ощущал, не испытывал никогда и нигде прежде. Уткина надо было допрашивать, задавать ему вопросы, но слова будто застывали, замерзали в горле.

– Так когда же все-таки пропал ваш сын Михаил? – Шапкин чувствовал почти физическую боль. – Утром в воскресенье или ночью в субботу? И кто отвез его на попутной машине в Елмановский лес и там…

Уткин низко наклонился, скорчился.

– И там нанес несколько ударов по голове тупым предметом, предположительно молотком. Куда дел молоток?!

От крика дрогнули стекла в окнах. И – как показалось Роману Васильевичу Шапкину, который в этот момент был словно пьяный от ярости, от бешенства, от этой пронзающей насквозь боли, – конечно же, ему показалось, почудилось, что по зеркалу, укрепленному в простенке между двух окон, прошла какая-то странная рябь.

– Там он, там… я его бросил, – прошептал Уткин.

– Где?

– Там, в лесу, я покажу.

– За что ж ты его убил?

Анжела Харченко по прозвищу Аптекарша, поначалу ничего, совсем ничего не понимающая, уведенная было оперативниками из комнаты, где она с таким пылом и удовольствием отдавалась любви, вновь вернувшаяся («Пустите меня к нему, что вы делаете, как вы смеете, пустите!»), плюхнулась на стул. И зеркало смиренно отразило ее двойника – темные волосы, оголенное плечо…

– Он мне мешал. Он надоел мне. – Уткин уставился в пол, на свои босые ноги. – Она привезла его… моя бывшая жена… она подкинула его мне, как кукушка. Она сломала мне жизнь тогда и попыталась снова ее сломать, когда… когда я только оправился, встал на ноги, когда я собрался жениться на женщине, которую… Да вот на ней же! А сын… его не надо было мне здесь, слышите вы? Я не хотел, не желал видеть его тут, она забрала его, вырастила из него свое подобие, а потом опять подбросила мне – «корми, расти». А с чего это я должен был кормить его, тратить на него свои деньги, свое время, свою жизнь? Я никогда его не хотел, я даже не был уверен – мой ли он. Она и раньше мне изменяла с первым встречным, дрянь! Тебе ли… – внезапно он обернулся к начальнику отдела милиции полковнику Поливанову. – Тебе ли, Аркадий, этого не знать?!

– Замолчи! – Поливанов сжал кулаки, побагровел. – У меня никогда с твоей женой ничего не было. А ты… ты убил своего сына, ты… тебя расстрелять за это мало, ты всех обманул, весь город…

«ОН МНЕ НАДОЕЛ»…

ВОТ ЭТО и есть причина? Шапкин закрыл глаза. Это мотив? Вот так просто – ребенок, сын надоел и его можно… убить? А потом взорвать известием город, заставить искать, встав в первые ряды волонтеров, искать, землю рыть носом, отлично зная и ТО место, и ТОТ час, когда все произошло…

Бешенство уступило место усталости и какому-то отупению. Роману Васильевичу Шапкину – человеку неробкого десятка, стало, наверное, впервые в жизни по-настоящему страшно.

В простенке между окнами висело зеркало – старое, немного мутное, в человеческий рост. Они отражались в нем все. Шапкин отвернулся – невозможно, сил нет НА ВСЕ ЭТО ГЛЯДЕТЬ. Но потом… ему снова показалось, да нет, не может такого быть… Он подошел к зеркалу вплотную. Рама его была выкрашена коричневой краской, он машинально колупнул ее пальцем… Да нет, быть такого не может. Мало ли на свете похожих зеркал.

За окнами просыпалась, готовилась к новому дню улица Ворошилова. Самая известная улица Двуреченска. Когда-то вон там, на месте силикатной пятиэтажки, стоял двухэтажный деревянный дом, который сгорел. Роман Васильевич Шапкин его уже не застал, но представлял себе этот дом по рассказам и своего отца, и своего наставника по службе ветерана Сысоева. Тот не только принимал в октябре сорок восьмого года участие в поднятии трупов погибших детей из провала. Он также одним из первых в ночь с первого на второе мая того же сорок восьмого прибыл по вызову на улицу Ворошилова. И ночь эту запомнил на всю жизнь. Именно он написал рапорт об обстановке на месте убийства гипнотизера Валенти и его сожительницы Мордашовой, подшитый в дело. Странно, но впоследствии он каждый раз – выпивший или трезвый, в кругу коллег, милицейской молодежи или друзей-ветеранов – рассказывал о событиях той ночи совершенно по-разному. Лишь несколько деталей были всегда неизменны: пролом в двери – зияющая дыра от пола до дверной ручки, кровавые пятна на обоях, на дверных косяках, на подоконнике, рваные раны на трупах и торчащие из ран осколки разбитого зеркала.

– Я ничего не знала, я не знала, он сделал мне предложение, хотел жениться на мне, но я так быстро не могла, я хотела подождать немножко, все взвесить, это же такой серьезный шаг… господи, я же думала, что он хороший человек, надежный, правильный… он же учитель… он же их учит… детей…

Рыдания, причитания Аптекарши здесь, в этой комнате, при НЕМ, казались такими лишними, хотя в них не было никакой фальши.

Фальшь была в чем-то другом. Быть может – вот в этой крашеной зеркальной раме?… А может, в самом отражении – четком и одновременно призрачном, цельном и расчлененном, распадающемся, неподконтрольном сознанию.

Глава 33

ВЕТРЕНЫЙ ДЕНЬ

Примета, верная к грядущей перемене погоды, – ветер. Несмолкаемый шум ветра в кронах деревьев, желтый листопад – таким остался этот день в памяти Кати.

И как ветром наполнился Двуреченск слухами и молвой, распространившимися со скоростью света: поймали, поймали, задержали… К девяти часам утра во всех магазинах, дворах, на всех улицах, на радиостанции, в интернет-кафе, у пожарных, в бане, в городской администрации, в кабинете мэра, в суде, в доме престарелых, в школе все только и говорили, обсуждали, ужасались. Над городом витал новый миф: «Завуч Уткин убил своего восьмилетнего сына, потому что тот мешал ему жениться».

ПОТОМУ ЧТО МЕШАЛ ЕМУ…

На улице Ворошилова – на этой уже вдвойне самой знаменитой, самой зловещей улице города – толклись зеваки. Перешептывались, пялясь на окна учительского дома, и иногда косились в сторону силикатной пятиэтажки, которая, впрочем, ни к чему такому, и по городским слухам, отношения не имела. Она просто занимала теперь «то самое место».

Во дворе школы и в вестибюле перед портретом Миши Уткина тоже собрались школьники, учителя. Уроки физики были отменены.

Но в «Далях», до которых наконец-то ПОСЛЕ ВСЕГО добрались Катя и Анфиса, ни улицы Ворошилова, ни школьного двора было не видать.

Кате позвонил Вадим Кравченко – «Драгоценный».

– Привет, ну, что? Как вы там отдыхаете? Не шалите?

Слышать его бодрый раскатистый баритон было для Кати сейчас… Она всхлипнула. Всю ночь, все утро держалась, а вот сейчас надо же… нервы…

– Хорошо, Вадичка.

– Зайчик, ты чего? Что с тобой? – насторожился «Драгоценный».

Рассказать ему все? Но разве по мобильному в двух словах опишешь день, как жизнь?

– Со мной ничего, все нормально, просто я… соскучилась очень.

– И я тоже скучаю, зверски скучаю, зайчик, – Драгоценный зевнул. – У меня сегодня выходной, мы с Серегой к Емельяну махнем. Помнишь Емельяна? Он теремок себе построил под Клином, дачку, звонил, зовет нас на шашлыки. У вас там как с погодой?

– У нас ветер, а было солнце.

– Что, не слышу?

– У нас ветер.

– Связь плохая, ты куда-то пропадаешь. Слушай, я на полкило похудел. Отощал без тебя. А как Анфиска там? Ухажер ее не вернулся? Передай ей от меня, пусть… Алло, зайчик, что со связью-то?…

«Вот есть другая жизнь, – подумала Катя. – Драгоценный, его друзья, дачка в Клину, шашлыки, а тут…»

– Искали педофила, а нашли учителя. Папашу нашли. – Анфиса, которой «Драгоценный» хотел что-то там передать, была в это утро в состоянии, близком к аффекту, и все никак, никак, никак не могла успокоиться, отвлечься, переключиться на что-то другое. – Искали педофила. Где он, этот педофил, где исчадие ада? А он вот он, только не педофил, а… как же его обозвать-то? Я вот что не понимаю: они там в Думе или в правительстве бубнят про химическую кастрацию для педофилов. А вот этому Уткину что кастрировать? Голову его? Сердце ему кастрировать? Есть ли оно у него вообще? Я вот не уверена, а то бы, знаешь, я согласилась. С радостью согласилась бы.

– На что? – спросила Катя.

– А вот сделать с ним что-нибудь. Казнить, но не просто, а чтобы мучился, чтобы выл как шакал от боли… Прикончить такого – пожалуйста! Стрихнина дать – дам и глазом не моргну. Кастри… Педофилов кастрировать предлагаете? Я – за. Только что делать с такими вот – с генетическими отцами, с папашками родными… Сволочь, падаль, убийца…

– Анфиса, успокойся, пожалуйста. Я сейчас у горничной валокордин попрошу.

– Жить в таком мире не хочется. Я по натуре оптимистка, заставляю себя таковой быть, но… В таком вот мире, в таком вот климате и оптимисты дохнут!

Ветер, ветер в осенней листве – в роще, над рекой, на холме, в поле. Унесенные ветром, гонимые прочь…

«Искали педофила, маньяка, а нашли…» – эта тема горячо обсуждалась вечером на закате в холле отеля, где собрались одни женщины: Маруся Петровна, Марина Ивановна Зубалова, Ида и Ольга Борщакова. Катя и Анфиса спустились в холл в самый разгар. Катя с удивлением отметила, что отель практически пуст – австрийские туристы, оказывается, уехали утром, а новый заезд был еще только в проекте. Во дворе возле клумбы Даша Борщакова играла в бадминтон с дюжим неповоротливым охранником, который ей вовсю поддавался. Дашин смех, звонкий и беззаботный, контрастировал и одновременно звучал в унисон с гневными женскими голосами.

– По местному кабельному сейчас передавали, я в номере слушала, – сообщила Марина Ивановна Зубалова. Катя впервые видела ее «толкающей речь на публике», обычно эта дама отделывалась короткими односложными замечаниями. – ЕМУ, оказывается, прочили место директора школы, он развелся с женой, она отдала ему на воспитание сына. А он бедняжку ночью на попутке завез куда-то в лес и там ударил молотком по голове. Таким способом избавился от него. Убил ночью, а всем сказал, что сын его пропал на следующее утро – мол, оставил его на минуту одного без присмотра, а того похитили. Какая изощренная жестокость, какое коварство, и у кого – у педагога, кому доверены судьбы подрастающего поколения.

По кабельному телеканалу передавали все подробности трагедии, Двуреченск жаждал знать все.

– Сдал бы в детдом паренька, если уж он был ему помехой. Так ведь нет, тогда с карьерой директорской пришлось бы навек проститься, – Маруся Петровна покачала головой. – Кто бы мог подумать, чтобы этот Уткин… Я же его еще помню подстолпешкомходящим. Тихий был всегда такой – мальчишкой-то, другие озорные, шпана, а этот всегда аккуратный, педантичный, кружки посещал, учился охотно, потом в пединститут поступил… В тихом омуте – черти, не черти даже – драконы, да… драконы ночи…

– Тетя Маруся! – оборвала ее Ольга Борщакова.

– Дичает народ, деградирует, – повысила голос Маруся Петровна. – Вот что я скажу – деградирует, когда даже представители интеллигенции превращаются… Господи, жалости нет ни к кому, ни у кого. Одна лишь злоба. И выливается зачастую на самых слабых, самых беззащитных. Вот после войны, когда всем нам в сто раз труднее жилось, мы…

– Можно подумать, что после войны не убивали, – тихо сказала Ида. Она снова выглядела неважно и постоянно обращала взор свой на двери отеля, словно ждала кого-то.

– Убивали, но… – Маруся Петровна помолчала, – убивали, хуже даже случаи были, страшнее, но, по крайней мере, не из-за денег это было, да, дорогая моя, – она словно нашлась, как парировать. – А Уткин сына фактически из корысти убил, потому что на Анжелке – Аптекарше хотел жениться, а ей он в качестве мужа с ребенком не подходил.

– Мужчины порой как животные, честное слово, – подхватила Марина Ивановна. – Что захотели, то им тут же подай, лишь бы желание их, инстинкт удовлетворить. Я иногда смотрю и думаю… ну, короче, бывают в жизни такие ситуации, такие примеры, когда просто не знаешь, как себя вести.

– Хочешь с ними по-человечески, хочешь честно, как лучше, а получается «как всегда»? – мрачно усмехнулась Ольга Борщакова. – Ой, и не говорите, Мариночка, и не говорите. Кирка Уткин – чудовище, выродок, но… По крайней мере, по отношению к жене он вел себя нормально. Я-то знаю всю их историю. Другие порой с женами как изверги себя ведут.

– Оля, – тихо прервала ее на этот раз Маруся Петровна.

– Что Оля? Сколько я от своего Бориса натерпелась в свое время, – она покачала головой. – А ведь женились по любви, сколько всего вместе сделали, этот вот отель построили, дело организовали. Я ему с риском для здоровья в сорок лет вон какую дочь подарила. А он… он завел на стороне любовницу. Москвичка его прельстила – Анька Родионова, познакомился с ней то ли на какой-то презентации в Москве, то ли на выставке по туризму. Она в рекламном агентстве работала тогда. Сошлись они, и его словно подменили, узнавать я перестала своего мужика. Мотался к ней в Москву регулярно, сначала тайно от меня, а потом вообще открыто.

– Оля! – снова повысила голос Маруся Петровна.

– Оставьте, тетя, тут в городе все это знают, у нас в Двуреченске быстро такое разлетается, как чума.

– Наверное, она была красивая – любовница вашего мужа? – поинтересовалась Ида.

– Не знаю, не видела никогда ее. Знаю только фамилию и то, что моложе она меня. Это моего Борьку и свело с ума, и еще то, что стервой она была хорошей. Он к стервам слабость питал, возбуждали они его. Думаю, если бы не погиб он в той аварии, когда ночью к ней мчался на свидание, то… вряд ли я бы сейчас с вами тут разговаривала, милые мои гости, сжили бы они меня на пару со свету. Мешала я – мужу своему мешать стала. Почти та же ситуация, уткинская, только вместо парнишки – я, старая кошелка, с ребенком на руках…

– Борис твой в Даше души не чаял, – возразила Маруся Петровна. – Это ты зря, зря напраслину возводишь на покойника. Дочка все была для него.

– Правильно, все. Потому и не уходил, не разводился со мной – исключительно из-за дочки. Ее обожал, а меня сживал со свету, ненавидел, как врага. Все спрашивал: «И когда же ты только сдохнешь?» Может быть, тоже завез бы обманом меня, как Уткин, куда-нибудь в лес и по голове трахнул. Или бы сбросил в провал упырям на съедение…

– Кому? – переспросила Катя.

Борщакова только махнула рукой.

Ветер, ветер, ветер в старых липах, кружащий, шуршащий, дующий с севера в полную силу – к перемене погоды, к ночи, к новым ее сюрпризам…

А потом в «Дали» неожиданно приехал Роман Васильевич Шапкин. Они окружили его: «Ну что, как, что там нового?» Катин голос терялся в общем хоре. Ольга Борщакова поманила было его в бар – авось там, за рюмкой ее бывший одноклассник «при погонах» станет общительнее.

Но Шапкин подошел сначала к Иде. Она сидела на диване.

– Извиняйте, что вчера уехал так внезапно.

– Ничего страшного, – она оглядела его. – Вы поймали убийцу, поздравляю. Вы герой, Рома.

– Думал о вас я. – Шапкин покраснел. Разом пропали все его веснушки, а глаза из серых стали неожиданно голубыми.

– Даже когда допрашивали этого педофила?

– Уткин не педофил.

– Да, да, конечно… я спутала, – Ида кивнула. – А вы герой местного масштаба. Знаете, я тоже вас вспоминала. И даже немножко ждала. Вы хороший, смелый. А вот скажите, Рома, у вас когда-нибудь были… ну, как бы это сказать… фантазии, видения… глюки?

– После шестой бутылки, – серьезно ответил Шапкин. – И то смотря как пить и с кем.

– А вы так много пьете?

– Ради одного человека совсем бросить могу. Могу и еще кое-что, Ида Викторовна. – Он широким жестом протянул ей руку, чтобы помочь подняться с дивана.

Но она словно не заметила, смотрела мимо него на двери отеля. На пороге стоял Симон.

Глава 34

«ПОДСТАВЬ ДРУГУЮ ЩЕКУ»

Узрев Симона, Ольга Борщакова ринулась ему навстречу как к дорогому и желанному гостю. Ида тоже улыбнулась и мяукнула как кошка «Чао!», отстранилась от Шапкина и встала с дивана. Анфиса замерла – испуганная, сбитая с толку: как, только вчера он был в наручниках, а теперь усмехается как ни в чем не бывало.

«Они не знают о том, что случилось у провала, – решила Катя. – Они ни о чем не подозревают. Напрасно Шапкин грозил ему широкой оглаской. Сам первый никому словом не обмолвился – а насчет того, что отпустил его, даже нам… мне не сказал».

– Давно, давно вас не лицезрели, – в голосе Ольги слышался мягкий упрек. – Забыли совсем к нам дорогу.

– Все хотел заскочить. – Симон медленно обвел глазами холл, скользнул взглядом по Шапкину, Анфисе, зацепил Катю и остановил взор свой на Марусе Петровне. – Повидаться, поболтать, рюмашку пропустить, да вот все дела стопорили.

– Я слышала, вы катер приобрели? – спросила Ида.

«Они его знают, он со всеми тут знаком, – сделала вывод Катя. – Ну правильно, он же говорил, что бывал здесь раньше. Тут никто не видит в нем никакой угрозы».

Шапкин достал из кармана зажигалку и сигареты, щелкнул огоньком и повернул было к выходу.

– Куда же вы? – капризно окликнула его Ида. – Уезжаете? Так быстро? Опять? А я не хотела бы сегодня с вами разлучаться, Рома.

Шапкин поперхнулся дымом. Чуть погодя, когда он курил у входа, Катя, улучив минуту, настигла его, обрушилась с вопросами:

– Роман Васильевич, как это понимать?

– Что?

– Явление.

– Формально он чист. Убийство раскрыто, Уткин признался, арестован, по этому эпизоду против Трущака мы ничего не имеем.

– А мальчишки что говорят?

– Подтвердили его слова полностью: нанял, мол, их в помощь, чтобы помогли ему спуститься в бункер. За это не привлечешь.

– А опознание матерью Насти? Вы же хотели организовать.

– Тамарка Трехсвятская его не опознала. С Настюхой-малолеткой смысла нет опознание затевать, возиться. И палец на рисунке не его. Вот и все. После признания Уткина в убийстве сына (кстати, отпечаток на рисунке тоже не его) против Симона Трущака у нас ничего нет. И вообще убийство раскрыто, сейчас все внимание на Уткина, а рисунок… Пока его вообще ни к чему не пришьешь, ни к одному из известных эпизодов. С версией педофила мы облажались вчистую, если хочешь знать – это моя версия была, ну я и облажался. Так что пришлось этого урода в десять утра с миром отпустить.

– С миром? А урод сюда приехал. Улыбается, скалится как ни в чем не бывало.

– Слушай, голуба моя, что ты от меня хочешь? Вышвырнуть его отсюда? Могу, даже с удовольствием, – Шапкин прищурился. – Олька, правда, за это меня по головке не погладит, он у нее что-то вроде VIP-клиента, бабла на выпивон никогда не жалел в баре, но что ж – рискну.

– Подождите, не надо, что вы в самом деле. – Катя испугалась его решительного вида.

Шапкин хмыкнул.

Послышался цокот копыт. И на фоне багряного заката возникло новое явление: Олег Ильич Зубалов верхом на коне. Позади ехал берейтор – сопровождающий. Как позже узнала Катя, лошадей напрокат для верховых прогулок можно было взять на соседней ферме, где предприимчивые люди организовали что-то вроде школы верховой езды для туристов. Коняга под Зубаловым была гнедая, смирная, но восседал он точно на горячем скакуне – спина прямая, ноги в стременах, поводья намотаны на кулак. Он обогнул клумбу и подъехал к Даше, которая сразу же забыла про волан и ракетку, запрыгала, завизжала от восторга при виде «лошадки».

– Дашенька, смотри-ка, – окликнул ее Зубалов. – Только осторожно, отойди подальше… ну-ка… Н-но!

Он дернул поводья, натянул их до отказа, саданул конягу пятками в бока.

– Что вы делаете?! – встревожился берейтор.

– Хочу поднять его… Н-но, давай, вверх, вверх давай. А вы не орите мне под руку, я в седле побольше вашего!

Конь заплясал, загарцевал, натужно вздыбился, потом опустился, почти упал на передние ноги. Но Зубалов снова огрел его и снова поднял на дыбы. На коричневом конском брюхе – вздутые жилы…

– Дашенька! Девочка! – Голос Зубалова был молодым, звонким, мальчишеским.

Привлеченные небывалым зрелищем, все высыпали из холла наружу.

– Олег, ты разобьешься! – крикнула Марина Ивановна.

– Это я-то разобьюсь? Н-но!

– Прямо цирковой аттракцион. Вам не кажется? Здесь в городке всегда любили цирк.

Катя вздрогнула: Симон шепнул это именно ей. Обернулась – он за ее спиной, склонился к самому уху. И словно ничего, вообще ничего не было. Словно морок, сон – промелькнул в ночи, пропал…

– Я думала, вы в камере строчите жалобу прокурору.

– Темницы рухнут и свобода… Это сладкое слово – свобода… В принципе, я все знал наперед.

– Что знали наперед?

– Чем все закончится – весь этот вселенский шухер, этот базар. Когда ни в чем не виновен, это нетрудно – знать. А вы – предательница. Я когда вас увидел там, на станции, подумал – какая славная, обаятельная девушка. Может, это счастье мое чешет с сумкой через плечо… насмешливое мое счастье. А вы на поверку настоящий крокодил. Крокодилица, тигрица… как вы там меня в роще-то ночью, чуть в клочья не порвали с этой вашей подружкой-толстухой. Добрый вечер, – Симон кивнул, обворожительно улыбнулся Анфисе.

– Чего он тут забыл? Чего приперся? – шепотом, но все же так, чтобы было слышно ЕМУ, спросила Анфиса.

– Я уже говорил вашей приятельнице, здесь лучший и единственный приличный в городе бар. Паленку клиентам тут не наливают, оттого здесь и пасутся по вечерам некоторые местные дяди, которым отпускают в кредит до зарплаты по старой еще школьной дружбе, – Симон глянул на Шапкина. – А мы вот с таким дядей сегодня утром так душевно беседовали, знаете ли…

– Кать, зачем он тут? – повторила Анфиса, как бы не слыша.

– Заповедь слыхали: подставь другую щеку? Вот я примерно это и пытаюсь сейчас сделать. Стараюсь вовсю – вот он я, ударили по правой, бейте теперь и по левой… Между прочим, сидя у ментов, столько всего узнал нового – ребята в общем-то неплохие в ППС, в розыске не звери… входят в положение. Когда ты ни в чем не виновен, это особенно важно. В таком состоянии – на нарах чтение мыслей успокаивает.

– Что он плетет? – Анфиса кусала губы.

– Помните, я вам говорил дорогой, – Симон обращался к Кате, – а вы улыбались, не верили. Не знаю, что это – может быть, кровь, гены… Брат моего деда, Валенти, он… он же был уникален в своем роде, возможно, и мне передалось по отцовской линии. Чужое сознание, чужие секреты, а ты тут как тут. Узнаешь мно-о-го всего. Например, что здешнее пугало, убийца, пойман.

– Об этом весь город трубит. Читать чужие мысли для этого не требуется.

– Да, да, возможно, конечно. Всех в шок повергло то, что это сделал с сыном родной отец. Учитель. Кстати, я сейчас сигареты покупал по дороге, так подслушал разговор двух девиц-школьниц, они передо мной стояли. Про этого учителя – Уткин, кажется, его фамилия, да… Все в таком роде: мол, я отвечаю у доски, а он, этот учитель, подходит ко мне, мелом формулу поправляет, а у самого так и выпячивается, так и выпячивается…

– Уткин не педофил.

– Ах, вот как? – Симон усмехнулся.

– Ваш дед Валенти, судя по вашему ночному рассказу, тоже не был педофилом.

– Вы смотрели наш альбом? Некоторым неприятно, когда роются в их семейных архивах, но я ничего не имею против. Так вы смотрели его? По-вашему, я похож на брата моего деда?

– Внешне – нисколько.

– Внутренне тем более, – отрезал Симон.

– Зачем вы приехали?

– Сюда?

– В этот город. Ходят слухи, что вы тут что-то ищете.

– Сложный вопрос. Я пока сам еще для себя его не решил. Возможно.

– А сюда зачем?

– Ну, это уж совсем странно. Это запрещено, да? Заглянуть после такой передряги, после этого вашего милицейского обезьянника в бар горло промочить.

– Вы не пить сюда явились.

– Вы видели зеркало у меня в гараже?

– Я видела зеркало и старые ящики.

– К зеркалу где-то должна быть пара, – Симон улыбнулся. – Может быть, это то, что мне нужно… Нет, вы только гляньте на этого ковбоя. Это ведь он не перед нами выпендривается. Мы ему на фиг не нужны. Это он ей себя показывает.

– Кому? – не поняла Катя.

– Вот ей, – Симон указал глазами на Дашу, которая вместе с охранником подошла к лошади. Зубалов спешился, ухватил лошадь под узцы. Даша робко дотронулась до конской морды, погладила.

– Маруся Петровна, дорогая, а я ведь к вам, – Симон отвернулся от Кати, словно разом потерял к ней весь свой интерес. – У меня к вам важный разговор, уделите мне время, будьте ласковы, и позвольте вас чем-нибудь угостить.

– Да вы ведь опять меня тормошить, расспрашивать будете. – Маруся Петровна замахала руками, но в общем-то была не против: Симон, который, оказывается, был так хорошо известен в «Далях», где и не подозревали о ночной истории у провала, явно ей импонировал.

– Я вам привез фотографии показать, я о них упоминал. Тут неожиданно выплыла на свет одна семейная история. Помните, мы в тот раз про цирк с вами говорили, который вы в детстве посещали, про артистов-гастролеров. Так вот оказалось, что один из них – некий Симон Валенти – мой родственник. Маруся Петровна, дорогая, что с вами?

– Ничего… вы… так вы хотели со мной поговорить?

– Да, да, если позволите, сядем за столик, что вы будете – кофе, коктейль, сок?

– Я… мне ничего, много жидкости на ночь… вредно…

– Мамочка, можно я с дядей Олегом на лошадке проеду? Он меня подержит, – спросила Ольгу Борщакову Даша. – Бабушка, ты куда? Смотри, ну смотри же, как я буду верхом!

– А вы все дымите, как дракон, – это уже сказала Ида Роману Шапкину. – Что же вы меня снова бросили одну? Я же сказала: сегодня мне не хочется с вами расставаться.

Глава 35

МАТЬ И ДОЧЬ

– Достал тебя такой отдых, а, Кать? – осведомилась Анфиса, когда они, оставив все и всех, поднялись к себе в номер. – И как меня, дуру, угораздило выбрать эти «Валдайские дали»?! Вот, Кать, ничего нельзя делать по знакомству, иначе потом вовек не развяжешься. Может, уедем завтра? Вроде сейчас это уже не будет выглядеть позорной капитуляцией?

– Если по правде, то вот сейчас я уж совсем ничего не понимаю, – призналась она через секунду. – Убийца пойман, и это не педофил, а родной отец. Сволочь такая… И что теперь получается – это все? Я думала, все это как-то связано, а выходит, что…

– Я тоже думала, что есть связь, – сказала Катя, – а на деле Уткин и убийство – это одно, рисунок – что-то другое. Провал, Симон и мальчишки – это уже третье. Симон к истории с рисунком отношения не имеет. Учитель Уткин уж тем более, мать Насти, эта пьяница, хорошо его знала, как, впрочем, и все в городе, и если бы это он тогда к ней и к девочке подкатился, то…

– Есть еще и четвертое – история сорок восьмого года.

– Это миф.

Анфиса вздохнула.

– Чего он там тебе плел, этот Симон? – спросила она.

Катя пересказала. Странно, сделать это было не так просто.

– Ни черта не секу, – покачала головой Анфиса. – Вроде все было ясно и просто: в городе искали педофила-убийцу. И вот никакого педофила нет. Или, может, все-таки есть?

– Чтобы понять эпизод с рисунком, – сказала Катя, – надо сначала выяснить, против кого он конкретно направлен: против Даши или против самой Борщаковой?

– Против обеих.

– Девочка испугалась – тогда, там на площадке. Но сейчас, судя по ее поведению, она уже обо всем забыла. Или почти забыла. Или делает вид, – Катя помолчала, – а вот мать ее до сих пор оправиться от случившегося не может.

– По-твоему, кто-то, подсунув рисунок, хотел напугать именно Ольгу?

– У этого «кого-то» есть приметы: мужчина средних лет, в бейсболке, на иномарке.

– Как раз Симон. Черт, его ведь не опознали… Ну тогда… Хохлов Игорь. У него тачка новая и… да и бейсболка наверняка имеется, хотя я его тут в ней не видела, но… У Зубалова тоже тачка, но этот здесь ошивался, когда Даша явилась с рисунком, значит, отпадает. Черт, да тут в городе столько мужиков средних лет! А Уткин имел машину?

– Нет.

– Да, ты сказала, убийство – это одно. И убийство раскрыто?

– Убийство раскрыто.

– А у нас в «Далях» никого пока не убили, значит… А, – Анфиса махнула рукой, – этот твой шериф Шапкин плюнет теперь на все. Убийцу он поймал, вон праздновать, обмывать сюда в бар это событие приперся. Идка его охмурила вконец. Знаешь, он ведь тут, кажется, на ночь остался. С ней остался. Я не думала, что она так скоро… Ты погляди на них – ну совершенно ведь не смотрятся вместе. Он такой костолом здоровущий, а она такая манерная, с таким самомнением, с такими амбициями. Но, видно, с иностранцами ничего не вышло, так она решила на шерифе отыграться. Мужик он сильный, конечно, мускулы вон какие, плечищи, ручищи. Завертит она его.

– Уже завертела, – усмехнулась Катя.

– Нет, все-таки у нее с ним ничего такого – серьезного в принципе быть не может. Слишком они разные. Даже если сегодня переспят, то… В общем, без продолжения этот романчик будет. «Настоящий полковник», «нарушали режим с гигиеной на каждом шагу» – или как там у Пугачихи. У Идки это явно вынужденная посадка, финт какой-то, каприз. Она вообще последнее время какая-то другая. Я ее спросила: уж не больна ли ты, душа моя. А она так на меня глянула: темно, говорит, темно в номере и снится разная чушь собачья. Тебе, спрашивает, ничего такого не снится? А когда тут спать? Мы уже сутки с тобой, Кать, на ногах, на нервах. Вон рожи какие, – Анфиса подошла к столику, на котором стоял телевизор. Над телевизором на стене висело небольшое зеркало.

Электрический свет дробился в нем, искрился, переливался. Ночь за окном от этого становилась еще гуще, непрогляднее.

– Темнеть стало рано, осень. – Анфиса перед зеркалом растянула уголки рта, шлепнула себя по щекам. – Осень жизни, как и время года, надо благодарно принимать. Ненавижу этот фильм «Служебный роман», все вранье там, слякоть. На мымрах не женятся, на таких мымрах, как я, никто не… Слушай, а Олька-то тоже не модель, правда? А Хохлов Игорек на это ноль внимания. И на возраст ее. Я его физиономию видела, когда Шапкин явился. Игорек, видно, решил сгоряча, что это он к Ольке. Его прям перекосило всего. У лифта застыл как столп соляной. Он Ольку ревнует. И потом, когда Симона принесло, он тоже не обрадовался, когда они с Олькой любезничали. Знаешь, я таким красавчикам – охранничкам-менеджерам, которые при своих богатых хозяйках состоят, не верю ни на грош. Если разобраться, такой, как он, вполне может такую, как Ольга, под себя подмять полностью. Ей пятьдесят почти, ему под тридцать, и красив как бог, и в постели, наверное, марафонец – старается, из кожи лезет. Где ей устоять, особенно после всего, что она от мужа натерпелась. Как это ее прорвало сегодня, а? Я думала, закрытая вся, бизнес-леди, а она… Значит, допек ее муженек-покойник со своей любовницей. И теперь после всего такого она как открытая рана. А этот Игорек Хохлов может оказаться такой занозой в ране… Женится на ней и… Мало ли что потом? Случись что с Дашей, он полный хозяин «Далям». И вообще, знаешь, Кать, я словами это выразить не могу, просто чувствую – легче, спокойнее после того, как задержали Уткина, детоубийцу, здесь, вот здесь у нас не стало.

ЛЕГЧЕ НЕ СТАЛО…

Анфиса выразила самую суть. После дня, после ночи, длиной в целую жизнь, вместившей в себя столько всего – от провала у Зяблинского холма до квартиры на улицы Ворошилова, здесь, в «Валдайских далях», не стало спокойнее.

Зеркало на стене, тьма за окном.

ТРЕВОГА.

Катя гнала ее от себя прочь. Все будет хорошо, все нормально. Это ВЧЕРА было таким, ЗАВТРА уже будет совсем иным, но… Тревожное чувство не утихало. И где-то на самом дне души, в глубине ее был источник тревоги.

Убийцу мальчика задержали. Что дальше? С версией педофила ошиблись. Облажались.

НО ЕСЛИ НЕ ПЕДОФИЛ, ТО КТО?

ЗАЧЕМ?

– Может, это миф здешний во всем виноват? – спросила Анфиса, отворачиваясь от зеркала. – Старые мифы новыми историями подпитываются. Становятся таким образом все сильнее, все реальнее. И вот уже не поймешь, что на что влияет – старая сказка на новую быль или быль на сказку. Помнишь, что Симон про предка своего, фокусника, рассказывал? Про эти его зеркала, поставленные углом? Это же что-то вроде практической магии, какой-то фокус. А ведь давняя поговорка есть: не смотри в отражение зеркала – в зеркале черта увидишь.

– Ладно, Анфис, давай спать, – прервала ее разглагольствования Катя.

Но спать и в эту ночь им не пришлось.

А в номере люкс хозяйки «Валдайских далей» царила тихая идиллия. Ольга Борщакова в белом махровом халате перед зеркалом снимала спонжем с лица макияж: неторопливо, плавно, круговыми движениями, словно лаская, успокаивая себя.

Даша, скрестив голые ноги, угнездилась на широкой двуспальной кровати. Перед ней был ноутбук, она его весьма успешно осваивала.

– Вот, Дашенька, завтра тебя доктор опять посмотрит и, наверное, можно будет в школу, – сказала Борщакова. – С уроками танца, правда, немножко повременим, тебе надо окрепнуть.

– Не хочу я в школу, не пойду, – Даша от усердия высовывала язык.

– Совсем не скучаешь тут?

– Мама, а можно сюда опять лошадь завтра? Дядя Олег обещал научить меня верхом скакать.

– Зубаловы скоро уезжают. А тебе надо в школу. Ты и так почти целый месяц пропустила.

– Я в школу не пойду. А дядя Олег мне обещал.

Борщакова отложила влажный спонж, взяла крем. Критически оглядела себя в зеркале.

– Олег Ильич с женой собираются домой. Дашенька, а тогда там, в их номере, ты не…

Борщакова запнулась. Она ведь что-то собиралась спросить у дочери. Что же? Зеркало отражало их обеих – мать и дочь, белый халат, разобранную постель, шелковое покрывало, темное окно («Шторы надо задернуть на ночь»), дверь. Вот ручка двери опустилась вниз – кто-то снаружи нажал на нее. Борщакова видела это в зеркале. Дверь, скрипнув, начала отворяться – точно в замедленном кино. Зеркало отразило темный силуэт на пороге.

Борщакова встала со стула. Халат разошелся, но она даже этого не заметила. Даша изумленно воззрилась на мать.

В номер без стука ввалился Игорь Хохлов: без пиджака, без галстука.

– Ты что?

– Я ждал, что сама позвонишь, – он покосился на Дашу.

– Не сегодня, Игорь.

– Почему это? – Он подошел к ней вплотную.

– Так. Просто я не в настроении.

– А я безумно тебя хочу.

– С ума сошел? При ребенке! – Ольга вспыхнула как девочка, до корней волос.

– А что такого? – Хохлов повернулся к Даше. – Подумаешь. Раньше в коммуналках жили, на это не смотрели. Я сам пацаном, ее вот ровесником, такого насмотрелся, когда мать и отчим… а потом еще один был, и ничего, как видишь. Никаких комплексов, – он обнял Борщакову.

– Нет, не надо, пусти!

Он что-то зашептал ей на ухо, она зарделась еще гуще.

– Уведи ее, не пожалеешь, мы…

– Дашенька, – голос Борщаковой звучал уже совсем иначе, голос был похож на сахарную вату, – ты возьми ноутбук и… Мне с Игорем надо поговорить о делах, я отведу тебя к бабушке, к тете Марусе.

Даша сползла с кровати, потянула к себе компьютер.

– Дочка… – Борщакова выпросталась из хохловских объятий, запахнула халат. На правой щеке ее был крем. Она стерла его ладонью, суетливо попыталась найти на туалетном столике салфетку. Даша забрала компьютер, надела тапки. Она обогнула кровать, нехотя поплелась к матери. На какую-то секунду они обе оказались как раз напротив незашторенного окна. Отразились в зеркале.

– Идем, с бабушкой тебе будет…

Борщакова не договорила. Ей показалось: что-то лопнуло под потолком, наполнив номер грохотом и звоном. Оконное стекло разлетелось. Она не поняла, что это было, она почти оглохла. И в следующую секунду снова что-то грохнуло. В темном провале окна возникла огненная вспышка, опять грохнуло, и зеркало осыпалось вниз осколками.

– На пол, быстро на пол! – заорал Хохлов.

Он что есть силы толкнул Дашу, сбил ее с ног.

– На пол, голову ниже!

Борщакова рухнула на колени, неловко завалилась на бок. Она все еще не понимала, ЧТО ЖЕ ЭТО ТАКОЕ? Окно, зеркало, вспышка… выстрелы? Кто-то стреляет по ним?!

Хохлов ринулся к шкафу, где с памятной ночи вороньей охоты хранилось его помповое ружье (он намеренно «забыл» его в номере хозяйки, чтобы всегда был повод в этот номер вернуться).

Схватив ружье, он передернул затвор и, не рассуждая о последствиях, не думая об опасности, сиганул в разбитое окно, выходившее на террасу. В темноте бабахнул еще один выстрел. Пуля пробила Хохлову плечо, но в горячке новой охоты он поначалу этого даже не заметил.

Глава 36

ПОГОНЯ

«Какой же детектив обходится без погони».

Все случилось одновременно: Анфиса, распевая песни, заперлась в туалете, Катя включила телевизор, и бархатный голос Юрия Яковлева из фильма «Берегись автомобиля» пророчески предостерег: «Какой же детектив обходится без погони».

Бах! Бах! – прогремели выстрелы. Сонный отель разом наполнился громом и звоном, криками, пороховым дымом. Или это только почудилось Кате, когда она вылетела в коридор?

Бах! – новый выстрел прогремел со стороны черной лестницы, снова что-то загрохотало, кто-то заорал «Стой, гад!», мешая мат вместе со стонами боли. На террасе затопали шаги, хлопнула дверь, и в коридор вылетел совершенно незнакомый Кате мужчина в куртке цвета хаки – потный, красный от натуги, с пистолетом в руке.

Он затравленно озирался по сторонам, путь на улицу через черную лестницу был ему в настоящий момент отрезан. Коридор отеля представлялся настоящей ловушкой. И в центре этой ловушки, преграждая дорогу, оказалась Катя. «Один убегает, другой догоняет», – неслось из открытого номера голосом Юрия Яковлева под аккомпанемент «автомобильного» вальса.

– На помощь! – истерически кричала какая-то женщина – не в телевизоре, нет, здесь, за стеной. Катя с трудом узнала голос Борщаковой. – Помогите, Игорь ранен!

Человек в хаки поднял пистолет. Катя была на его пути. Совершенно незнакомый человек или… возможно, когда-то однажды случайно виденный… встреченный… прохожий? Шофер?

Площадь в центре Двуреченска. День приезда. Аптека. Джип у тротуара, коробка пива в руках… Ну, конечно же… Парень в бейсболке, пытавшийся флиртовать с хозяйкой аптеки, которая оказалась невестой убийцы…

Катя вспомнила ВСЕ ЭТО в ту самую секунду, когда увидела дуло пистолета. Но дальше вспоминать и раздумывать было недосуг. С диким воплем – то ли ужаса, то ли устрашения, с каким, наверное, кидались в битву наши предки, она ринулась вперед, согнувшись, чтобы не попасть под пулю-дуру, выпущенную почти в упор в тесном гостиничном коридоре.

Ба-бах! – грохнуло над самым ухом и точно огоньком опалило щеку, но… Она была жива, невредима, она была вне себя от желания драться и победить. Совершенно особенное «мужское» чувство, ощущение собственной силы, несмотря на всю свою слабость, Катя ощутила сейчас, здесь, в гостиничном коридоре, оказавшись один на один с незнакомцем, который стрелял по ней, как по легкой мишени.

Она вцепилась в него, прилипла как пластырь, повисла на руке, сжимавшей пистолет. Где-то у лифта уже топали шаги – сюда мчались охранники. Незнакомец прорычал что-то сквозь зубы и наотмашь саданул ее кулаком – если бы Катя не отвернулась, он бы разбил ей лицо. Он ударил ее снова, потом стряхнул с себя, отшвырнул к стене. Побежал к выходу на террасу.

В этот момент в коридор ворвались охранники во главе с полураздетым Романом Васильевичем Шапкиным. Ида – в алом развевающемся пеньюаре, в черных чулках – была в арьергарде. Она пронзительно визжала.

– Он там! – показала Катя, чувствуя, что из глаз ее сыплются искры. – В кого стреляли?

– В Борщакову с дочкой! – Шапкин ринулся на черную лестницу. – Вызывайте «Скорую» для Хохлова, я за ним!

– Нет, не надо, я боюсь, Рома, тебя убьют! – кричала Ида, повисая на нем.

Ночь любви, оборванная в самом начале… Деревенский шериф и Дита фон Тиз…

– Пусти, чумовая, ты что? – Он оттолкнул ее от себя почти так же грубо, как обошлись до этого с Катей.

С улицы послышался шум мотора.

– У него там машина! Эх, охрана, проспали… вашу мать! – Шапкин скатился с лестницы.

– Я с ним, я поеду, я его одного не пущу. – Иду трясло. – А кто это был? Кто стрелял? Откуда он тут взялся?!

– Я его видела в городе у аптеки, у него джип, и он был в бейсболке тогда. – Катя внезапно умолкла. Иномарка, бейсболка – но они же именно по этим приметам искали человека, который… Как же она могла забыть? – Постой, – она сжала руку Иды, в эту минуту во дворе взревел мотор еще одной машины – шапкинской, – мы их все равно не догоним. А о том, что я вспомнила, надо немедленно сообщить в отдел.

– Я за ключами от машины! – Ида кинулась со всех ног.

Катя прислонилась к стене. Она вся была переполнена – как чаша до краев. Все случилось так быстро, что… Вот и «автомобильный» вальс еще продолжает звучать, и Анфиса там, в уборной, напуганная до смерти, но прикованная необходимостью, зовом природы, что-то там орет, верещит как заяц…

И тут в вальс из «Берегись автомобиля» вплелась еще одна мелодия – как будто где-то кто-то дунул в губную гармошку, извлекая из нее незатейливый мотив. Катя закрыла глаза. Это у нее в голове – звон. Ее же ударили – тот незнакомец в хаки. Насколько помнится, Деточкин не играл на музыкальных инструментах, он играл в «народном театре», а губная гармошка – это просто галлюцинация, обман чувств.

Глава 37

СМЕРТЕЛЬНОЕ РАНЕНИЕ

Во двор «Валдайских далей», воя сиреной, въехала «Скорая помощь», прибыли сразу несколько милицейских машин, следственно-оперативная группа, эксперты-криминалисты. Раненого Игоря Хохлова вынесли на носилках, погрузили в «Скорую». Ольга Борщакова не поехала с ним в больницу, осталась с Дашей, Марусей Петровной, со своими служащими и постояльцами, со следователем, охранниками и милиционерами. В Содом и Гоморру разом превратился тихий загородный отель! Однако она проводила Хохлова до самой машины, шла рядом с носилками, крепко держа парня за руку.

– Останусь жив – поженимся, – прошептал Хохлов. Он потерял много крови, но держался геройски. Помповое ружье его, с помощью которого он оборонял хозяйку, уже осматривали эксперты.

Увы, ничего этого Катя не видела. Не наблюдала она воочию и ночной погони: один убегает, другой догоняет. Вездеход-«самодел» Романа Васильевича Шапкина обладал мощным мотором, увы, этой ночью не моторы решали дело. В начале погони Шапкин отстал от своего противника, а потом и вовсе потерял объект преследования из вида на темных, кривых проселочных дорогах. Отдел милиции немедленно был поднят по тревоге. В Двуреченске был введен план-перехват. Сотрудники милиции получили приказ останавливать и досматривать все без исключения подозрительные машины.

Ида на своей машине доставила Катю в отдел, когда план «Вулкан» вовсю уже был в действии. За пультом царил и раздавал указания знакомый Кате дежурный, ему первому она и рассказала о приметах нападавшего. Дежурный тут же доложил подполковнику Поливанову, вызвал оперативников, эксперта, и Катя отправилась с ними составлять словесный портрет и фоторобот киллера. Это заняло немало времени. Было уже почти три часа ночи, когда с поста ДПС, расположенного на повороте у железнодорожного переезда, сообщили о прорыве через выставленный на шоссе заслон. Инспектор ДПС пытался остановить для досмотра джип, но из салона загремели пистолетные выстрелы. Инспектор был легко ранен, он дал вдогонку по джипу очередь из автомата, но машина на высокой скорости направилась к городу.

На место нового ЧП выехал подполковник Поливанов, сотрудники уголовного розыска, сюда же прибыл на своем «самоделе» и Роман Шапкин. Район был блокирован, начался новый виток преследования.

Когда фоторобот нападавшего был уже практически закончен и Катя с уверенностью сказала эксперту: «Да, это он, похож», в отдел пришло известие о том, что поисковая группа во главе с Шапкиным и Поливановым обнаружила в районе Юбилейного брошенный джип. Автоматная очередь инспектора ДПС пробила переднее колесо и бензобак. Машина была не на ходу, поэтому ее и бросили посреди дороги. В салоне и возле машины были найдены следы свежей крови. Тот, кто управлял джипом, очевидно, был ранен – автоматная очередь достигла своей цели.

– Ну, теперь далеко не уйдет, – объявил Кате оперативник, с которым они столько мучились, составляя портрет, – теперь возьмут. Дерзкий, гад. Хорошо, хоть там, в пансионате, все живы остались. Вы-то как сами?

– Я ничего, но спина болит, он меня так там, в коридоре, приложил. – Катя старалась не подавать вида, что ей больно.

– У нас тут медпункт во дворе, сестра дежурит, пойдемте, я вас отведу, мазью какой-нибудь смажет или укол сделает.

– Только без уколов, – Катя поежилась. – Если можно, чаю горячего мне и моей спутнице. Кстати, а где она?

– Она тут была, – ответил помощник дежурного. – Все о Романе Васильевиче каждую минуту справлялась. Нервная дамочка. Мы уж ее успокаивали – ничего, мол, с товарищем Шапкиным не случится, он человек опытный, на рожон не привык лезть, а она… Уж хотели валерьянки ей плеснуть, такая она вся неспокойная. Но от валерьянки она отказалась, как и вы от укола. Я посоветовал ей домой в пансионат ехать – чего тут торчать, только взвинчивать себя напрасно. Ну, она села на машину и укатила. Насчет вас тоже беспокоилась, я сказал, что мы вас потом, как все тут закончим, отвезем сами.

– Ну и ладно. – Катя была рада, что все вышло именно так. Возиться с Идой, успокаивать ее сейчас ей было недосуг. «Неужели она влюбилась в Шапкина? – подумала она машинально, слушая переговоры дежурного с сотрудниками, занятыми проческой района Юбилейного. – Похоже на то. Ведь сама же его вечером в отеле ждала, а потом у себя оставила. Вот нате вам, сердце женское – воск, строила из себя этакую диву сороковых годов, а попался настоящий мужик, и…»

Во дворе отдела послышался лай служебных овчарок – это спешно прибывали так называемые «приданные силы». Ночь обещала быть памятной и громкой в оперативном плане.

Так думалось Кате, так полагали и все поставленные под ружье сотрудники Двуреченского отдела милиции. Но все случилось совершенно иначе.

Выстрел разорвал предрассветную тишину, эхом отозвался над рекой. Его услышали сквозь сон обитатели «поплавков» – кому-то показалось, что это гром, гроза осенняя, редкое явление природы, кому-то представилось все взорванной петардой (в честь каких только это праздников салюты?).

Пара бродячих псов выскочила из подворотни, унеслась прочь от греха подальше.

На «поплавке» в жилище Тамарки Трехсвятской – матери Насти ночь напролет бражничали гости: подруги – безмужние, бедовые бабенки и кореша – все местные «поплавковые», сильно пьющие. Они слыхали выстрел, но никто из них и ухом не повел, не полюбопытствовал, не вышел, не оторвался от стола с самогонкой. Мало ли что там, пусть себе палят на здоровье, в городе в последнее время и так все вверх дном, одним выстрелом больше, одним меньше…

Выстрел слышал и милицейский патруль, занятый проческой речного берега. Патрульные вместе с участковым Толстиковым – тем самым старлеем, некогда столь бдительно задержавшим Катю и Анфису, сразу же доложили Шапкину, что вот только что, мол… определяем направление – то ли стреляли на улице Доватора, то ли с Сухого переулка… Предрассветный туман – вещь обманчивая, глушит все звуки, искажает представление о расстоянии, о месте, о дальности. Колебания участкового Толстикова длились несколько секунд. Он не привык долго рассусоливать и ринулся в сторону Сухого переулка.

Пара бродячих псов – тех самых, спугнутых с помойки, – едва не сбила его с ног.

В темной арке, делящей и одновременно соединяющей две сталинских шестиэтажки, возведенных в Сухом переулке после войны для сотрудников горкома партии, прокуратуры и отдела госбезопасности, послышались шаркающие, неуверенные шаги.

В проеме показался человек, он держался за стену. Куртка и брюки цвета хаки, левая штанина в крови. Толстиков вскинул пистолет:

– Стоять! Руки!

Человек дернулся и начал сползать вниз, на мостовую. Раненый Игорь Хохлов, которого умчали в больницу, непременно узнал бы этого человека. И Катя узнала бы, несмотря на то, что их встреча в коридоре отеля длилась секунды.

Держа пистолет наготове, Толстиков приблизился. Оружия у подозреваемого в руках нет, а кровь не только внизу на брюках, расстегнутая куртка и футболка цвета хаки на груди тоже сплошь залиты – словно красной краской щедро плеснули.

– Эй, – участковый Толстиков наклонился к упавшему.

Тот снова дернулся, лицо его исказилось. Щеки побагровели, на лбу вздулась жила. Он попытался приподняться, но сил уже хватило лишь на то, чтобы стиснуть руку в кулак.

– Убью, – прохрипел он в лицо малость оробевшему участковому Толстикову, который в отличие от Кати и Хохлова видел его впервые в жизни. – Сука, доберусь до тебя, убью… у-у-уб…

На его губах вздулся кровавый пузырь и лопнул, гася последнее дыхание.

Глава 38

РАЗНЫЕ ПУЛИ

Кате пришлось участвовать в опознании. В Сухой переулок подогнали обшарпанную «труповозку», и вот там Катя, доставленная из отдела на машине, внимательно вглядевшись в черты чужого лица, сказала: «Да, это он». Фоторобот, который они с оперативниками и экспертом составляли практически полночи, не потребовался. Впрочем, так часто и бывает в работе: на результат влияет не труд, не затраченные усилия, а некая непредвиденная случайность. Например такая, как одиночный выстрел.

Про выстрел в Сухом переулке Катя услышала по дороге на опознание. Но поначалу то ли в горячке, то ли от пережитого не придала этому важному факту значения. Она вглядывалась в ЕГО мертвое лицо, видела джип, коробку с пивом, сигарету, залихватски вставленную в уголок рта, его модную куртку и бейсболку, кокетливую улыбку той брюнетки-аптекарши – забавную картинку из жизни незнакомого города Двуреченска, подсмотренную в день приезда. Забавную картинку – и только. А потом все заслонило собой настоящее немое кино: коридор отеля, и тот же самый человек, смахивающий на загнанного зверя, дуло пистолета, жестокий удар, боль… Выстрелу в Сухом переулке в этих картинах как бы и места не было. Ведь в пылу погони по задержанному стреляли и на посту ДПС. Автоматная очередь попала в цель.

В «Дали» Катя вернулась только в десятом часу утра. Никто не спал в отеле, не торчал в номерах, все собрались, сгрудились, как перепуганное овечье стадо, в зале ресторана. За завтраком после бессонной сумасшедшей ночи вместе с омлетом, мюслями и овсянкой подавали крепчайший «эспрессо» и коньяк.

– Катька, наконец-то, я вся извелась. – Анфиса бросилась к Кате, начала ее тормошить, целовать. – Такие дела, а я… Я на толчке все просидела! – Она всплеснула руками. – Кто где, кто с бандитами бился, а я в обнимку с унитазом. Я выстрелы слышала, крики, а выйти не могу, ты представляешь себе? И вот всегда так. Приспичит в самый неподходящий момент, – Анфиса говорила громко. – Помните, в Москве землетрясение было? Ну из Румынии, что ли, волна дошла, давно, я еще маленькая совсем была. Так вот, когда тряхнуло, родители мои проснулись, люстра в комнате закачалась, а я где была, догадайтесь? Все там же – на толчке сидела. До сих пор помню, как его повело подо мной. Предки мои потом…

Раздался какой-то всхлип: Ольга Борщакова истерически смеялась, махала руками – прекрати, замолчи, все, хватит.

– Тот, кто стрелял в вас, убит при задержании, – сообщила ей Катя. – А тут у вас осмотр уже закончили?

– Все уехали, долго они тут возились, – Маруся Петровна погладила Борщакову по голове. – Ну, ну, Олюшка, возьми себя в руки.

– Я даже не представляю себе – кто это был, почему, за что? – Ольга всхлипывала. – Ведь вот так смерть прошла рядом со мной и с Дашкой. Если бы не Игорь, то…

– Как он? – спросила Катя.

– Ночью сделали операцию, пулю извлекли, врач сказал, что, возможно, уже завтра его из реанимации в палату переведут.

– Ида, а как вы? – Катя обернулась к Шиловой, сидевшей рядом с Мариной Ивановной Зубаловой.

– Жива. – Ида пригубила коньяк. – Вот пью уже с утра.

– Роман Васильевич в отделе. С ним все в порядке, мне дежурный передал, что вы… – Катя махнула рукой. – В общем, Ида, я своих коллег знаю. Когда они на работе, то обо всем забывают.

– Обо всех? – поправила Ида, усмехнулась. – Хотите сказать, что я вела себя как последняя дура?

– Он вам позвонит или сам приедет, но не сейчас, позже, – только и нашлась, что ответить Катя.

– Позвольте, кто приедет? Вообще власть-то какая-нибудь городская сюда к нам нос покажет или нет? – нервно спросила Зубалова. – Кто-нибудь объяснит, что было тут сегодня ночью?! Какой-то киллер – горничные вон болтают, а сами серые от страха все… Как он вообще попал сюда? А что делала, простите, здешняя охрана?

– Да, я тоже хотела бы это знать, – подхватила Ида.

– Всю смену сегодня же уволю, – ответила Борщакова. – С этим мы еще будем разбираться. Милиция территорию осматривала, на пляже следы колес нашли, значит, он беспрепятственно подъехал, никто его не заметил, не остановил, прошел через парк и забрался по черной лестнице.

– Но там же дверь, – сказала Катя.

– Они ее осматривали, наверное, он замок сломал. Они выпилили в двери целый квадрат с замком. Сказали, на экспертизу возьмут. Неужели и там придется ставить решетку и железную дверь? – Борщакова повысила голос. – Здесь, в моей гостинице, где весь мой персонал, охрана… И что в результате? Никакой защиты, ничего. В моем номере сплошь осколки – окно, зеркало разбиты, косяк в двери милиционеры выдрали, якобы там пули. Полный разгром, развал. Все в ужасе. Ребенок мой едва заикаться не начал. Я опять врача вызвала, дал он Дашке пока таблеток, укол сделал успокоительный, а там, может, и в больницу придется везти, и к психологу детскому. А гости мои, дорогие клиенты – Марина Ивановна с мужем вон уезжать собираются. И разве я сейчас имею право их тут удерживать? Ну скажите, имею я на это право? Хорошо, еще иностранцев унесло, а то вообще полный крах. Кто поедет в отель, в котором по ночам убивают?

– Теперь все это уже позади, – сказала Катя.

– Вы уверены? Но кто этот человек? Только что мне по электронной почте из отдела его фото прислали, ну, фоторобот, что ли… Так я… Я его не видела никогда! Кто это такой? За что он хотел убить меня и мою дочь?

– А вы точно уверены, что в Дашу тоже стреляли? – спросила Катя.

– Было несколько выстрелов, мы обе стояли как раз напротив окна. Осколки полетели, Игорь закричал «ложись!». Он собой Дашеньку закрыл, а я… как мешок с картошкой… И не пойму ничего. И только ужас за Дашку…

– Могли стрелять в вас, а не в нее.

– А как же та угроза? Рисунок? Это ведь дочка его получила.

Катя замолчала. С рисунком и со всем остальным, в том числе и с установлением личности киллера, возможно, что-то прояснится позже, когда приедет Шапкин.

Но думать об этом самом «позже» у нее уже не было никаких сил. Она поднялась на лифте в номер, кое-как доползла до кровати и…

Мягкая подушка…

Теплое одеяло…

Что еще нужно человеку, чтобы встретить…

Ей приснились Даша, Ида и Шапкин. Они спускались по длинной зеркальной лестнице: он – жених в черном костюме, Ида – невеста в фате, а Даша – ангелок с крылышками, шествующий впереди, звонящий в колокольчик.

Валдайский колокольчик…

Если бы под рукой был сонник, то Анфиса, которая была докой в таких вопросах, непременно бы сообщила, что видеть во сне свадьбу – к слезам. Но сонника под рукой не случилось. А про свой сон Катя, открыв глаза, тут же забыла.

Ее разбудил стук в дверь. За окном шумел осенний дождик. От кожаной куртки Романа Васильевича Шапкина, который вернулся в «Дали» сразу по нескольким разным поводам – служебным и личным, несло сыростью и табаком.

Катя села на кровати, натянула одеяло до подбородка.

– Ну что? – спросила она и тут увидела позади Шапкина Анфису, которая делала ей какие-то знаки руками. Что, на голове ералаш? Катя поспешно пригладила волосы.

– Разбудил вас? – Шапкин тяжело прошелся по номеру. – Значит, так. Установили личность: некто Половец Алексей, ранее дважды судимый.

– Беглый? – выпалила Анфиса.

– Освобожден три месяца назад по отбытии срока, в прошлом грабежи, участие в разбойном нападении, но эпизод не доказан. Здесь, у нас в Двуреченске, проживал под видом туриста на охотничьей базе в Елманове.

– Там, где убили мальчика? – спросила Катя.

– Сына своего убил Уткин, это уже доказанный факт, а Половец – это иная история с географией.

– Значит, вот он и есть тот педофил? То есть был, его ведь убили при задержании. – Анфиса не отступала.

– При задержании? Кто это вам сказал?

– По его машине ведь стреляли на посту ДПС, – Катя напряглась. Выстрел в Сухом переулке – она снова совсем забыла о нем.

– Стрелять стреляли, повредили его тачку, кстати, джип вот уже месяц числится в угоне, мы по банку данных проверили; джип был угнан из охраняемого подземного гаража в Москве. – Шапкин сел на подоконник. – Очередь из автомата вывела машину из строя, сам Половец при этом был ранен в ногу. Я только что от судмедэксперта со вскрытия. Нога у него пробита была, далеко с такой ногой он все равно бы не ушел. Но кто-то опередил нас.

– Как это опередил? – спросила Катя.

– У него, кроме ранения в ногу, еще и ранение в грудь, с такой раной он еще какое-то время жил, даже шел. Мы имеем две разные пули. Одну от автомата «АК», а другую, ту, что эксперт из груди у него достал, от пистолета «ТТ». Причем эта пуля аналогична той, которая была найдена в номере Борщаковой, в косяке застряла, срикошетив от разбитого зеркала.

– Я ничегошеньки не понимаю, – пискнула Анфиса. – Кать, а ты…

– Он стрелял в Борщакову из пистолета «ТТ», у него в кармане куртки найдена запасная обойма, а потом в него самого кто-то выстрелил из этого же самого пистолета. Это второе ранение и стало причиной его смерти там, возле дома, где его обнаружили наши.

– А кто же в него стрелял? – спросила Катя. – Патрульные были там поблизости и никого не видели, не задержали?

– Задержали кое-кого потом, именно поблизости. Но об этом чуть погодя. – Шапкин вставил в рот сигарету. – Черт, у вас тут и курить-то, наверное, нельзя?

– Курите, если хотите. – Анфиса заметалась по номеру в поисках пепельницы и не нашла.

– Его личность и то, что он был судим, установили по банку дактилоскопических данных? По АДИСу? – спросила Катя.

– Естественно. Хочешь знать, голуба, его ли палец на рисунке? Его. А то, что по тому отпечатку сразу не могли личность установить, так его одного, и к тому же смазанного, не совсем четкого, недостаточно было для всей хитрой компьютерной техники. Отпечаток на рисунке Половца. И Тамарка Трехсвятская его только что в морге опознала, бригаду наркологов мне ей вызывать пришлось для вытрезвления, из дома-то опять пьяную в стельку выдернули. Но в этом смысле с опознанием круг замкнулся. Дочку Тамаркину Настю этот самый Половец сюда на детскую площадку возил. Только вот…

– Что только?

– Что-то не похож он на художника-то, – хмыкнул Шапкин. – Данные на него запросили срочно, так вот нигде там этот его дар рисовальщика не зафиксирован. То, что спец он по технике противоугонной, – есть данные, со взломом тоже знаком, а вот насчет рисования ничего не значится.

– А как же он попал ночью в отель?

– Мимо охраны. Невидимкой. Как он джип с охраняемой подземной стоянки увел? Так и здесь спроворился. Подъехал со стороны реки, оставил машину и пошел себе через парк, забрался на второй этаж по черной лестнице.

– Но там же дверь закрыта. Он ее взломал?

– Фрагмент с замком мы забрали, но следов взлома нет. Либо он хитрой отмычкой орудовал, либо… либо забыли закрыть эту дверь на ночь.

– Как это забыли? – ахнула Анфиса. – А Ольга-то все на охранников уповала, а они забыли…

Шапкин покосился в ее сторону.

– Кого задержали ночью? Где? – спросила Катя.

– На улице Доватора, это рядом с переулком. Задержали старого знакомого – Симона по фамилии Трущак. Скрыться пытался на машине. Тормознули.

– Он где сейчас? Едем туда. – Катя, завернувшись в одеяло, спрыгнула с кровати. – Я оденусь и…

– Одевайся, я пока тут к одной знакомой, – Шапкин бочком, бочком направился к двери. – Передали, что беспокоилась за меня женщина моя… Слышь, голуба, – он обернулся к Кате, – спросить вот тебя хочу, как коллегу, как товарища по работе, ну это… как девушку, женщину… Как быть-то нам… мне? Может, зря все это, а? Безнадега в перспективе отношений? Нравится она мне очень. С первого взгляда зацепила меня. И откуда только такие Иды-Идочки берутся?

– По-моему, вы ей тоже нравитесь. Она так за вас переживала. А если есть какая-то разница – в возрасте, ну и там в другом в чем-то, то это поправимо, – заверила Катя. – Была бы…

– Симпатия?

– Любовь, Роман Васильевич.

Глава 39

«OCCULTUS»

До опорного пункта, где ждал под конвоем Симон, было рукой подать. Катя и Анфиса (она ни за что не захотела оставаться в отеле, раз пошли такие дела) ждали во дворе возле шапкинского «самохода». Шапкин вышел вместе с Идой. Стоял перед ней, как новобранец, навытяжку – руки по швам, что-то бормотал тихонько. Потом, оглянувшись по сторонам, прижал Иду к себе и поцеловал в губы.

Долгий поцелуй… Катя и Анфиса деликатно отвернулись – телячьи нежности, телячьи нежности…

Они и не подозревали, что за ними тоже наблюдают из отеля. Из окна холла на втором этаже, того самого, что возле черной лестницы, которая этой ночью по странному совпадению не была заперта на замок, Олег Ильич Зубалов.

А из окна своего номера Маруся Петровна Карасева. Она не знала, куда и зачем едут с Шапкиным Катя и Анфиса. Она исполняла роль стража возле своей внучки Даши. Та спала, раскинувшись на широкой кровати, напичканная успокоительными таблетками. Сон – лучшая защита детского организма ПОСЛЕ ВСЕГО, случившегося ночью так страшно и так внезапно.

Страшно было и Марусе Петровне. Но не ночное нападение было тому причиной. Об этом Маруся Петровна думала, вспоминала, но некое событие, произошедшее раньше, затмевало в ее памяти все – даже выстрелы, даже крики близких о помощи, даже…

Маруся Петровна не знала, что Шапкин везет Катю в опорный пункт к задержанному Симону Трущаку. Однако именно вокруг Симона витали ее мысли. Тот их разговор вечером в ресторане потряс ее, всколыхнул в памяти то, что она все эти годы или тщетно гнала от себя прочь, или пыталась рассказать, выплеснуть из себя, рискуя прослыть городской сумасшедшей.

Симон вкрадчиво и настойчиво расспрашивал ее о событиях той памятной ночи 1 мая. Откуда он узнал, что она была свидетельницей? Она не спросила его об этом лишь потому, что ее поразило, ужаснуло то, что он сказал о своей родственной связи с фокусником Валенти. До этого она видела его в отеле несколько раз, когда он заезжал выпить в бар, и он казался ей просто милым молодым человеком, похожим на сотни других парней. А теперь ей вдруг почудилось, нет, бросилось в глаза их родственное сходство: фигура, жесты, поворот головы, взгляд. Особенно взгляд…

Он задавал ей много, очень много разных вопросов в том разговоре за столиком ресторана. Их Марусе Петровне сейчас не хотелось вспоминать. Ей вспоминалось, виделось другое.

Номер вдруг сузился до размеров тесной комнаты в коммуналке. Белый пластик сменили желтые обои в сальных пятнах. Кровать обернулась бабушкиным сундуком с постеленным на него матрасом. Все пространство перегородил старый шифоньер, тот, который когда-то так часто двигала мать, ожидая ночного гостя.

И снова, как шестьдесят лет назад, за стеной у соседей пел патефон: «Рио Рита». И мать красила губы перед зеркалом, собираясь на вечер. А в зеркале отражались желтые обои, девочка на сундуке у окна по имени Маруся, начищенные до блеска сапоги щеголя Кагулова, крутящаяся патефонная пластинка и радиоприемник, покрытый кружевной салфеткой.

Бархатный голос мертвого артиста читал «Сон в летнюю ночь». И было неясно, откуда сочится голос – из радиоприемника, а может, из тусклого зеркала с отраженным лунным светом. «Наш срок ведь все короче… быстрей летят драконы черной ночи…»

Что-то промелькнуло на фоне луны – две тени. Девочка у окна по имени Маруся, совсем не похожая на ту, которую звали Дашей, и одновременно здесь, в этой призрачной комнате, ставшая ее зеркальным двойником, девочка, не слышавшая ночных выстрелов, но видевшая первомайскую демонстрацию, кумачовые знамена, портрет Сталина, заметила их – эти грозные тени.

Драконы ночи были здесь. Они пришли… нет, нет, и на этот раз они явились не за ней.

Тусклое зеркало в простенке…

Начищенные армейские сапоги у кровати…

Мамина губная помада, крепдешиновое платьишко, полученное в посылке по ленд-лизу…

Губная гармошка, выпавшая из кармана мальчишечьего пиджака…

Драконы ночи сложили свои черные крылья. Девочка по имени Маруся знала, что этой ночью крылья им больше не понадобятся. Понадобятся когти и зубы, клыки…

Она высунулась из окна в ночь и…

ДРАКОНЫ БЫЛИ ЗДЕСЬ, СОВСЕМ РЯДОМ.

Если бы в этот момент в номер заглянула горничная, то она чрезвычайно бы удивилась, испугалась бы, узрев тетку хозяйки в кресле у окна. Сжав голову руками, старая женщина качалась из стороны в сторону, как маятник.

А за окном сиял белый день. Катя и Анфиса, деловито переговариваясь, садились в машину Шапкина. Даша спала. И не было никаких грязных желтых обоев, никаких шифоньеров и сундуков. Было только гостиничное зеркало над туалетным итальянским столиком из ореха. Целое, не разбитое пулей, не такое, как в соседнем номере люкс. Зеркало кривилось, мерцало, подмигивая дню своим стеклянным глазом.

Симон Трущак ожидал в комнатушке опорного пункта милиции – того самого, где некогда парились Катя и Анфиса. Он был бледен и хмур, но совершенно спокоен. Не повернул головы, когда все они втроем переступили порог. Двое оперативников-конвоиров пошептались с Шапкиным. Потом один из них вручил Шапкину ключ от наручников.

А вот наручники на Симоне Катя сразу и не заметила.

Роман Васильевич Шапкин сунул под нос задержанному фотографию Алексея Половца – уже из морга.

– Узнаешь?

Симон глянул не на фото, глянул на свои руки в стальных «браслетах».

– Жмут, больно.

– Ничего, потерпишь.

– Что вам опять от меня надо?

– Знаешь этого человека?

– Нет. Никогда его не видел прежде.

– Ой ли? – Шапкин прищурился.

– Он что… умер?

– А по фотке разве не ясно?

– Как же он умер?

– Сегодня ночью застрелен из пистолета «ТТ», из своего собственного пистолета.

– Я ночью слышал очередь автоматную. – Симон пошевелил пальцами.

– Так знаком он тебе или нет? Прежде чем ответить, хорошенько подумай, Трущак.

– Нечего мне думать. Я ничего не делал. Я вам в сотый раз уже повторяю, я никого не убивал и убивать не собирался, с учителем физики, этим засранцем, я знаком не был, пацанов к провалу не заманивал, просто попросил помочь мне спуститься туда, в эту яму, деньги им за это обещал. Я не педофил, не извращенец, и мне не нужны все эти ваши спиногрызы, все эти гребаные детки. На черта они мне сдались?! Я и своих-то пока, как видите, не завел, боюсь заводить – наследственность у нас в роду дурная, я же вам говорил, суки… черти… сволочи… я же вам объяснял. – Лицо Симона кривилось.

– Ты был на машине на улице Доватора. Тебя остановить пытался наш патруль, а ты деру дал, – сказал Шапкин. – Погоню за тобой пришлось устраивать. Какого хрена бежал?

– Я слышал автоматную очередь. Я… мог я испугаться, струсить или нет? А тут какие-то придурки выскакивают на дорогу, под колеса кидаются.

– Сотрудники ГИБДД – придурки?

– Я даже не понял в темноте, что это гаишники. Я слышал автоматную очередь. А потом… потом был еще один выстрел.

– Ага. Признался. Слыхали? – Шапкин обернулся к Кате и Анфисе.

– Насчет чего я признался? – оскалился Симон.

– Насчет выстрела из пистолета. А что ты забыл ночью на улице Доватора?

– Я не буду отвечать на этот вопрос.

– Почему? – искренне удивился Шапкин, оглянулся и вдруг озаботился: – Голубы мои, а что вы стоите? Садитесь, вот стулья вам. В ногах правды нет, а разговор у нас с гражданином Трущаком долгий предстоит.

Катя и Анфиса сели. Анфиса забилась в уголок за шкаф. Кажется, она успела пожалеть, что увязалась в опорный пункт. Кате достался стул у зарешеченного окна – прямо напротив Трущака.

– Знал бы, кто ты есть, какая ты змея, крокодил, задавил бы, пополам переехал прямо там тебя, на площади, – Симон скривил губы. – Ментовка… дрянь… что на этот раз со мной не так? Что на этот раз мне хотите навесить?!

– Вы… вы приезжали в отель вечером. А ночью на Борщакову и ее дочку было совершено нападение. Стрелял вот этот человек – тот, что на снимке. – Кате было трудно смотреть ему в глаза. Но и отводить их, прятать тоже было негоже.

– А потом и его замочили из его же собственной пушки в Сухом переулке, а тебя рядом с этим местом тормознули на улице Доватора. И ты скрыться от наших сотрудников пытался, – подытожил Шапкин. – А если еще раз… хоть один раз еще ты квакнешь – ее или вот ее подругу оскорбишь, я тебе, блин, всю морду… изуродую так – мать родная не узнает. И ни один адвокат твой паршивый мне это потом в обвинение не поставит. Не докажет. Показать, как я это умею делать? – Шапкин встал.

– Роман Васильевич! – воскликнула Катя.

Симон сгорбился.

– Я в отель приехал, чтобы кое с кем там увидеться, – сказал он после паузы, – разговор у меня там был. Человека на фото, мертвеца вашего, я не знаю… Но видел его здесь в городе.

– Где, когда?

– Пару раз – на автозаправке. И еще… как-то я его видел возле аптеки, что-то он там покупал. Я еще подумал: здоровый боров, чего это там берет? Горчичники или гондоны?

– Ни имени, ни фамилии, ни истории его не знаешь?

– Нет. Джип у него заметный.

– Краденый.

Симон вскинул голову.

– В гостинице с кем встречался вчера? – спросил Шапкин.

– А то ты не видел с кем. Сам же там ошивался.

– А чего тебе от старухи понадобилось?

– Не твое… не ваше собачье дело.

– Вы ей объявили, что вы родственник Симона Валенти, – сказала Катя.

– Ты еще и подслушиваешь.

– Вы во всеуслышание объявили это. Вы напугали Марусю Петровну.

– Я ее пугать не собирался.

– Вы хотели у нее что-то узнать, получить какие-то сведения?

Он не ответил.

– Что делал ночью на улице Доватора? – жестко спросил Шапкин. – Слушай, ты… киевлянин, потомок тружеников арены… Ты что, забыл, как сидел у меня в кабинете, сопли пускал? А ведь тогда это все так, цветочки были, голая болтовня, понты сплошные… А сейчас ты с поличным практически задержан – в двух шагах от места убийства человека, которого ты знал прежде – сам же только что признался.

– Я не знал его, видел только. Тут в этом вшивом городишке все люди как на ладони, поневоле встретишь, запомнишь!

– Это ты судье будешь объяснять и прокурору. А мне, лично мне для твоего задержания твоего признания достаточно – двух слов. Прошлый раз ты сутки у нас сидел. Задержание Уткина тебя спасло. А теперь сядешь надолго. И мы тебе все припомним – в том числе и ночные похождения в обществе несовершеннолетних у провала.

– Это незаконно. Это произвол.

– Пока твои адвокаты будут чухаться, пока суд да дело, ты… будешь сидеть в камере с туберкулезными, с сифилитиками. И спидоносца я тебе в сокамерники подыщу. – Шапкин рассматривал свои ногти. – Здоровье – оно и на воле вещь хрупкая. А на нарах долго ли бациллу подхватить? Вирус смертельный, палочку Коха. Ну лопнет у нас с тобой дело, выкрутишься – так лечиться все равно потом годы будешь, тюрягу нашу вспоминать.

– В прошлый раз вы мне народным самосудом угрожали. А сейчас спидоносцами… Слыхал я, что про вас в городе говорят, какими вы методами работаете. От этих методов ваших люди в петлю лезут.

– Ты в петлю не полезешь. Ты, Трущак, жить хочешь. И как я погляжу, жить желаешь хорошо, богато. Цель у тебя какая-то есть. И цель эта с желанием жить хорошо связана напрямую. Скажешь – нет? Я вашего брата видал-перевидал, ты не суицидный. Ты шибко зацикленный на чем-то.

– Что вам от меня надо?

– Я хочу знать, что ты делал ночью вблизи Сухого переулка, где пришили Половца, который двумя часами раньше пытался застрелить Борщакову?

Симон не ответил, но Кате показалось, что это его молчание было несколько иным, чем прежде – он словно взвешивал и оценивал какие-то шансы. Она вспомнила его такое странное «оccultus» – то ли действительно клятву, то ли издевку над ними. Вспомнила и «подставь другую щеку», как он произносил эту фразу, каким тоном. Между этими фразами была пропасть, заполненная чем-то глубоко личным, сокровенным, какими-то больными фантазиями, мечтами, надеждами.

– Я приехал на улицу Доватора по делу. Я узнал адрес некоего Приходько, – медленно произнес Симон. – Я встречался с бывшим вашим сотрудником стариком Сысоевым, ветераном, и он посоветовал мне обратиться к этому Приходько. Его семья, точнее, его дед когда-то служил в здешнем отделе МГБ, знал некоего Кагулова. Его, оказывается, и старуха Маруся Петровна в детстве знала, он сожительствовал с ее матерью. В семье Приходько, возможно, сохранились какие-то вещи брата моего деда – я так предполагал, такую мысль мне подал этот ваш ветеран.

– Вещи Симона Валенти? – спросила Катя.

– Приходько-старший вместе с этим вашим ветераном и другими сотрудниками выезжал на место убийства, в дом на улице Ворошилова.

– Тот дом давно сгорел, – отрезал Шапкин, – и я не понимаю, чего ты нам опять горбатого лепишь про…

– Часть реквизита я забрал из подвала театра, но это не все, должны быть еще вещи. Должно было остаться кое-что еще. Я предположил, что некоторые вещи до сих пор находятся где-то здесь, в Двуреченске, их можно найти, если очень постараться и хорошо заплатить.

– Это через шестьдесят-то лет найти? – не выдержала Катя.

– Вещи сохраняются не только десятилетиями, веками.

– Например?

– Зеркало. Пара к тому, что я нашел в цирковых ящиках.

– Этот хлам? – хмыкнул Шапкин.

– Это для вас хлам, для меня это семейная вещь, память, если хотите знать – реликвия. Ваш ветеран намекнул мне в разговоре, что часть вещей из дома на улице Ворошилова потом, ну уже после закрытия дела, просто растащили по домам. Приходько-старший что-то себе прихватил для продажи.

– Старое зеркало? – спросил Шапкин. – В облезлой крашеной раме?

– Вы что… такую вещь где-то видели? – Симон резко обернулся к нему.

Шапкин встал, прошелся по кабинету. Катя следила за ним с напряженным вниманием. Он хмыкнул, потер подбородок. За всеми этими жестами он пытался скрыть… а может, вспомнить… Комната в квартире учителя Уткина. Диван, любовница, тусклое зеркало в простенке. Старое, таким место только на помойке, если, конечно, это действительно не семейная реликвия.

– Я чувствую… я мысли ваши читаю, – Симон внезапно вспотел. – Я… вы видели эту вещь. Точно. Видели где-то здесь, совсем недавно. Где? Скажите! Для меня это очень важно. И я… я скажу вам все, абсолютно все, чистую правду.

– А в прошлый раз, рассусоливая перед нами тот ваш фамильный цирковой эпос, ты разве не всю правду сказал? – усмехнулся Шапкин. – Ты ведь клялся-божился.

– Я… Скажите мне то, что я хочу знать, и я тоже расскажу вам, что знаю. Это обмен, честный обмен, несмотря даже вот на это, – Симон потряс скованными руками.

– Ладно. Принято. Значит, мотался на Доватора к Приходько на квартиру. Точно, есть там такие. Сам-то старик давно в могиле, а внук его в городской администрации пашет не покладая рук. Ну и поговорил ты с ним?

– Я звонил в квартиру, там не было никого. Соседка сказала, что их семья на даче, а этот, ну который молодой, приезжает поздно. Я ждал в машине у подъезда. Что называется, до упора.

– И все из-за старого зеркала? Не вешай лапшу.

– Я должен найти и еще кое-что. Одну вещь. Она где-то в городе, наверное, потому что ТАКИЕ ВЕЩИ не пропадают, не сгорают в огне, не тонут, не гниют. Возможно, если я найду эту вещь, то… с нашей семьи снимется тот страшный груз, та каинова печать, которую мы поколениями несем на себе.

– Что это за штука? Как она выглядит?

– Я не знаю, как она выглядит, но я непременно узнаю, почувствую ее, когда найду, когда увижу. – Симон был бледен. – Это не зеркало. Это… возможно, это что-то вроде амулета, ладанки, оберега, талисмана, где хранится… Где брат моего деда скрыл то, что он добыл во время оккультного ритуала, когда принес в жертву детей… тех, которых искали, а потом нашли в провале…

– Значит, по-вашему, детей своей ассистентки убил именно Симон Валенти? – Катя повторила тот свой прежний вопрос. – Но зачем? Почему? В голове даже не укладывается.

– Я же говорил вам тогда, он пытался добыть некую силу… неограниченную возможность влияния, он хотел это получить, чтобы потом использовать. С него требовали что-то подобное, понимаете? Гипноз, внушение, факирские трюки с прозрачным ящиком на арене, психологическая обработка диверсантов в разведшколе, тренинг – всего этого было уже мало ему самому и его боссам, его вербовщикам из госбезопасности. Его посылали в Париж к Седиру налаживать контакты, а тот был колдуном, оккультистом. А оккультизм – это не гипноз, не парапсихология, это игра с огнем, с адом, со смертью. И там мало способностей, мало знаний, там нужны жертвы и кровь. Дети – они всегда, во все века считались лучшей оккультной жертвой, дающей максимальный, наивысший, самый мощный результат.

– Вы хотите сказать, что ваш дед-фокусник был сумасшедшим убийцей? – воскликнула Анфиса.

– Они все были сумасшедшими тогда. Брата моего деда возили в Кремль якобы для того, чтобы он лечил сына Сталина от пьянства, но это был только повод. Тогда за власть боролись разные группировки в Политбюро, и в госбезопасности были люди, которые хотели кому-то из боссов помочь в этой борьбе, даже с помощью оккультиста. Понимаете, внезапную естественную смерть своего политического противника нельзя организовать с помощью гипноза. А вот с помощью некой силы, которая получена в ходе оккультного ритуала с жертвоприношением, когда из трупов жертв изымаются органы – сердце, кисти рук и прочее… это порой выходит. Здесь, на Валдае, кое-кто умер тогда из членов Политбюро. И это произошло после того, как брат моего деда убил, принес в жертву мальчишку с девчонкой. Да это было лишь начало – смерть от вроде бы внезапного сердечного приступа тут, на закрытой охраняемой даче. Это была своего рода репетиция, подготовка. Они там, в Кремле, метили выше, подбирались к самому Хозяину, к Сталину. Это был оккультный заговор против его жизни, здоровья, и они хотели, чтобы брат моего деда им в этом помог своим талантом колдуна!

В опорном пункте повисла гнетущая тишина.

КАК БЫЛО РЕАГИРОВАТЬ НА ТАКУЮ ВОТ «ЧИСТУЮ ПРАВДУ»?

– Я вам все сказал, теперь скажите мне, где вы видели то второе зеркало. – Симон встал со стула. – Вы мне обещали. Когда обещания касаются таких вещей, про которые мы говорим, их надо держать.

– Вы знаете, кто убил самого Валенти и Мордашову? – спросила Анфиса.

– А вы разве не имели на эту тему беседы с одной здешней старой клячей? – Симон внезапно рассвирепел. – Ты… заткнись, ты вообще никто здесь и не имеешь права вякать, тешить свое дурацкое любопытство! Когда речь идет о таких вещах, великих страшных вещах, когда…

– Я скажу, у кого было зеркало. Ответь девушке вежливо, – сказал Шапкин. – У нас про то убийство до сих пор разное болтают.

– У него… у Валенти, – Симон словно поперхнулся этим именем, – потом, после всего пошло что-то не так. Он оказался неважным учеником Поля Седира, а может, магия зеркал не сработала. ОНИ вырвались у него из-под контроля, ОНИ вернулись, чтобы отомстить и получить свое, то, что он взял, вырезал из их мертвых тел, там, в провале. Из чего он изготовил ту вещь, талисман, которым хотел пользоваться и распоряжаться сам, плюя на разные там вербовки и органы… Он хотел сам диктовать законы и повелевать чужими судьбами, жизнями. Но что-то пошло не так. ОНИ вырвались на свободу. ОНИ вернулись и отомстили ему и этой бабе, матери, которая отдала их ему, волку, на растерзание. И до тех пор, пока они не найдут, не вернут свое, они не успокоятся. Не угомонятся. Они – ТВАРИ НОЧНЫЕ и приходят по ваши души по ночам. Но это не значит, что здесь и сейчас, в этой вашей грязной ментовке, их нет – вон там за дверью, алчных, стерегущих своего часа!

– Вот адрес, квартира и дом, где я видел похожее зеркало, – Шапкин невозмутимо черкнул что-то на листе бумаги. – Не знаю только, когда ты им воспользуешься, Трущак. Показания твои – не эти, конечно, а насчет улицы Доватора, семьи Приходько и соседки будем проверять, так что должен объявить тебе, что это повторное задержание коротким для тебя не…

Симон поднес к глазам бумагу. Его лицо исказила судорога. И он упал без чувств.

Глава 40

КОГДА ПУХНЕТ ГОЛОВА…

– Голова моя бедная, голова пухнет, – бормотала Анфиса.

Они шли с Катей через город пешком. Возвращались из опорного пункта. Куда? В «Дали», конечно, потому как не было в Двуреченске для них иного пристанища.

Шапкин и оперативники увезли Симона после того, как он пришел в себя. Куда? Естественно, не домой, а в изолятор временного содержания. «Браслеты»-наручники, правда, сняли.

– Голова пухнет, – Анфиса остановилась и топнула ногой, – такой бред, ну такой бред… Поверить трудно, что сейчас в наше время находятся такие вот Симоны и… Знаешь, даже если он ни к чему не причастен, то его – вот такого выпускать на волю нельзя. Опасно выпускать. Он же… он же не просто сумасшедший, шизик, он верит во все, что плетет. Он же волхв, Катя. Самый настоящий волхв, из тех, про которых еще в Библии сказано. Что вот, мол, придут на нашу погибель волхвы, лжецы и обманут и смутят, прельстят. Все эти чертовы маги, кудесники, чародеи, фокусники, гипнотизеры… Пускай он даже ни при чем, пускай он не убийца, не наниматель киллера, не педофил, он хуже, Катя. «Твари ночные», – ты слышала, как он это говорил? А ведь это про детей, про тех загубленных цирковых детей, которых, как он убежден, убил его дед Валенти. Тот тоже был волхв и сумасшедший. Но он свое получил. А этот внучатый племянничек, наш современничек… «Твари ночные» – ему же совсем их не жалко. Детей не жаль! «Спиногрызы», как он их всех… Случись что в провале, когда он с пацанами туда намылился, он бы бросил их там, заживо бы замуровал. И он снова лгал нам там, в опорном. Разве ты не чувствовала, что он лгал нам и сейчас? Эта ВЕЩЬ, талисман, который ему воображается, изготовленный якобы из частей детских тел тогда, в сорок восьмом… Он ведь его ищет здесь вовсе не для того, чтобы снять с себя и своего рода проклятие. Он хочет им завладеть, жаждет найти его и обратить в свою пользу. Бред, конечно, паранойя, но он в это верит. Такие, как он, безумцы, волхвы – они могут натворить что угодно: объявить, например, конец света и заставить поверивших в землю заживо зарыться. А могут и детей принести в жертву, зверски, безжалостно убить ради какой-то там своей бредовой мистической цели. Таких в одиночке надо пожизненно держать, в кандалах, с кляпом во рту, чтобы они не…

– Знаешь, что за адрес был на бумаге? – спросила Катя.

– Наплевать! При чем тут адрес, когда…

– Улица Ворошилова, дом и квартира учителя-убийцы.

Анфиса поперхнулась, покраснела. Потом погрозила кулаком. Кому? Бедному провинциальному городу Двуреченску, что жил, казалось, своей обычной дневной жизнью. И если и помнил о ночных перестрелках, то старался не подавать вида.

Ехали автобусы и машины, брели по разбитым тротуарам редкие прохожие. В аптеке на площади драили витрину. К ларьку с мороженым выстроилась очередь школьников – видно, только-только закончился последний урок.

– Я вот что тебе скажу, – Анфиса обернулась к Кате, – если с НИМИ, с детьми, взрослые могут поступать вот так – калечить, насиловать, продавать за бутылку водки, голодом морить, убивать, то… ОНИ, дети, имеют право на все. На все, понимаешь? Симон сказал, что ОНИ вернулись тогда в мае сорок восьмого и отомстили Валенти, прикончили его. Так вот, они имели на это право. Пусть это тоже бред, сказка, миф. Но, по крайней мере, это миф справедливый. Это не похоже на «иногда они возвращаются», это не американская страшилка, это возмездие за зло, которое совершили и совершают взрослые. До сих пор совершают, как мы с тобой успели убедиться. Так если на этом свете за всю эту взрослую жестокость не находится достойного наказания, так пусть… пусть они возвращаются оттуда и мстят. Мстят кроваво и беспощадно. Я только «за». И это будет самый лучший, самый справедливый конец истории.

Катя молчала. Она не узнавала свою подругу. Анфиса всегда отличалась здравомыслием, скепсисом, она была реалистка до мозга костей. Но неделя отдыха в Двуреченске, в этом краю валдайских колокольчиков и неразгаданных тайн, изменила ее. Ах, как изменила!

– Давай лучше подумаем о том, что случилось этой ночью, а не той, давней, майской, – тихо сказала она.

– Не могу я ни о чем думать. Голова пухнет. Я просто хочу услышать твое мнение, Катя. Ты самый близкий родной мой человек, ты моя лучшая подруга. Скажи, по-твоему, ОНИ имеют право возвращаться и мстить?

– Думаю, имеют. А может, и нет. Только ведь все это неправда, Анфиса.

Школьники с мороженым с визгом, с радостными воплями пронеслись мимо. Катя почувствовала, что на глаза ее наворачиваются слезы. С чего бы это так распускаться?

Они зашли в какой-то двор, сели на скамейку. Обеим надо было успокоиться. Прошмыгнул дворник-таджик в оранжевой спецовке, глянул с любопытством: чего это расселись две «биби-ханум» и глаза у обеих на мокром месте? И платки носовые в руках?

– Выпить нам надо. Идка вон с утра коньяку приняла сто пятьдесят, и все снова в ажуре, – Анфиса всхлипнула. – А налижешься, голова совсем соображать перестанет. Над чем ты предлагала мозгами пораскинуть, а, Кать?

Катя вытерла глаза.

– Надо все-таки разобраться в главном. Что же произошло сегодняшней ночью.

– Нападение, стрельба, потом убийство этого, как его… Половца. Он-то откуда взялся?

– Судя по информации Шапкина, он типичный уголовник.

– Но что он имеет против Ольги Борщаковой? И как все это связано с остальным?

– Кажется, напрямую не связано никак. Анфиса, здесь, в Двуреченске, имеют место быть три разные истории, жертвами которых стали дети. Уткин и его сынишка – это одна, история цирковых детей фокусника Валенти и его внучатого племянника Симона – это другая. А центральными фигурами третьей являются Борщакова и ее дочь. Что нам известно? Некто Половец – бывший уголовник через пятилетнюю Настю вручает дочери Борщаковой страшный рисунок, пугает девочку саму и ее мать. Половец на художника не похож. Возможно, Шапкин проверит и установит за ним такой дар, однако я что-то в это не верю. – Катя вспомнила ночной бой. – С пистолетом он умел обращаться ловко, но чтобы рисовать карандашом… В отель Половец проник с целью убить Борщакову и… вот насчет Даши не знаю, тут пока информации мало. Вроде стрелял он в обеих, а может, только в мать? Во время погони он был ранен милицией. А чуть позже в Сухом переулке кто-то выстрелил в него из его же собственного пистолета и ранил уже смертельно.

– А может, он сам застрелился?

– Исключено. В него стреляли. И пистолет его исчез. С кем он встретился ночью, когда за ним гнались? Если он маньяк-педофил, то… тут уж я совсем ничего не понимаю. Но если он наемник, киллер, нанятый кем-то для того, чтобы сначала напугать, а затем и убить Борщакову, то… Встретиться он мог только с одним человеком – с тем, кто его нанял, с заказчиком. Половец был в безвыходном положении. Машину ему пришлось бросить, сам он был ранен. Он мог позвонить, потребовать помощи, чтобы его спрятали. Заказчик явился и… Видимо, Половец ему доверял, раз позволил добраться до своего пистолета. А может, обессилел от раны, не смог сопротивляться. Его прикончили, чтобы он молчал.

– Но кто может до такой степени ненавидеть Борщакову и Дашу, чтобы пойти на такое?

– Мы не знаем с тобой пока ни мотива, ни личности того, кто стоит за Половцем.

– А Шапкин, думаешь, знает больше?

– Не уверена.

– Может быть, это какие-то коммерческие дела? Может, Ольга кому-то задолжала или это какие-то ее конкуренты? Все же отель, бизнес, а в таких вещах, как заказное убийство, это почти всегда главная причина.

– Часто, но не всегда, – ответила Катя. – С Борщаковой можно поговорить снова, но, по-моему, она сама теряется в догадках и до такой степени напугана, что… Тот, кто стоял за Половцем и убил его, может нанести новый удар. А «Дали» по сути беззащитная территория. На хваленую охрану сама видела, какая надежда. Проспали, дверь забыли запереть.

– Ты уверена, что забыли?

Катя пожала плечами.

– Один там, как оказалось, был боец и защитник – Игорь Хохлов, – вздохнула Анфиса. – А я все на него бочку катила. А он свой лоб ради хозяйки, ради любовницы под пули не побоялся подставить. Вот и думай о пацанах плохо… Но он теперь в больнице. А в отеле только женщины – Ольга, Идка, старуха Маруся Петровна, девочка да эти Зубаловы. Они вроде линять собрались, от страха небось все поджилки трясутся.

– Тебе тогда вроде что-то показалось необычным в поведении Зубалова? И Симон что-то насчет него болтал, туман какой-то напускал.

– Волхвам не верь, – отрезала Анфиса, – но раз такие дела, нам нечего тут рассиживаться. Нам надо быть там.

Глава 41

ЧУЖИЕ СОВЕТЫ

До городской больницы, где лежал в реанимации Игорь Хохлов, Ольга Борщакова в этот день не добралась. Зато вместе с Дашей и Марусей Петровной в сопровождении двух охранников ездила в церковь. Она не часто заглядывала в храм. Молиться не очень-то умела, но ей казалось, что церковь в данной ситуации – это самое правильное место. Даша в церкви вела себя тихо, как мышка, разглядывала иконы. Врач, лекарство и сон пошли ей на пользу. И она выглядела почти совсем здоровой, даже слабый румянец вернулся на ее щеки.

Маруся Петровна – «шестидесятница» – чувствовала себя в церкви скованно и как-то не в своей тарелке.

Потом они вернулись в отель. Следом на машине приехала Ида. Она тоже, оказывается, была в городе. Парилась в городской сауне. Поднялась к себе в номер, переоделась в черный кашемировый свитер, брюки, на голову повязала яркую бандану. Сидела в холле у зажженного камина, вытянув ноги. Официант из бара принес ей чашку кофе.

К ней подсела Марина Ивановна Зубалова.

– Уезжаете сегодня? – спросила ее Ида.

– Да вот хотела, и муж согласился, даже чемоданы уже собрала. А у мужа в поясницу вдруг вступило. В таком состоянии он вести машину не может. Ночной кошмар всему причиной. Я так испугалась, услышав выстрелы. И Олег… он, конечно, не трус, но согласитесь – такое пережить на отдыхе.

– Радикулит дело поправимое, два дня, и будет опять как огурчик. – Ида отпила кофе. – А сколько сейчас времени?

– Почти пять, – к женщинам присоединилась Борщакова.

Она еще утром перебралась в другой номер из разгромленного люкса. Но оставаться там одной ей не хотелось. Тяжело было одной. Маруся Петровна с Дашей тоже пришли в холл. Девочку повели кормить.

– Быстро время летит, – Ида расслабленно улыбнулась. – Ну как вы, дорогая моя?

– Вот немножко в себя пришла.

– Вам поспать не мешало бы.

– Не могу, какой уж тут сон, лучше посижу. И делами не могу заниматься. А завтра к обеду к нам сразу две группы прибывают. Немцы и японцы. Чем японцев кормить? Ума не приложу. Русскую кухню они не очень, а приличного суши-бара, точнее, вообще никакого суши-бара у нас в Двуреченске нет. Не в Новгород же за сырой рыбой посылать, да и нет там ее.

– Прикажите, чтобы в ресторане напекли для них блинов.

– Вы думаете?

– Экзотика, – усмехнулась Ида.

– Вы тоже от нас уедете? – спросила Борщакова.

– Наверное, да. Завтра. Хотела еще побыть, но что-то… для меня бедной слишком все экстремально.

– Я понимаю. А как же… он?

– Не знаю. Уж как-нибудь.

– Простите, но я дам вам совет. Я Ромку знаю давно, он хороший мужик, но он вам, Ида, не годится. Вы самостоятельная, а он… он просто неудачник. И за воротник закладывает.

– У меня, наверное, слабость к неудачникам. Я сама неудачница.

– Да что вы? Переживаете по поводу работы? Все устроится. Чтобы такая умная женщина, как вы, и не нашла себе хорошее место в Москве? А по поводу Ромки Шапкина… еще один вам совет дам: очень уж его не терзайте, он и правда что-то такое себе вообразил насчет вас. Под полтинник уже мужику, как и мне. Я-то уж угомонилась…

– Неужели? – усмехнулась Ида.

– Ну, почти. – Борщакова с горькой благодарной нежностью вспомнила Хохлова. (Завтра, завтра переведут в палату, и надо съездить, навестить, обласкать.) – Что было – то не в счет. У меня один свет в окошке – дочка моя. Все – ей, все для нее. А Ромка наш все еще хорохорится, вторую молодость с вами пережить собрался. Не выйдет ничего у дурака старого. Но… вы уж пожалейте его, а?

– Посмотрим. Это ваш совет? Я когда-то внимательно слушала чужие советы. По молодости. Но ничего, кроме неприятностей, от этого не получила.

– Извините, я не хотела, я не навязываюсь…

– Не обижайтесь, Ольга. Просто это так необычно. После всего, что вы тогда говорили нам о не очень счастливом своем браке, я думала, что вы злы на всех мужчин. А вы о жалости твердите. Честно говоря, что такое жалость, я не очень-то понимаю.

– Видно, и вам в жизни несладко пришлось, – вздохнула Борщакова. – Ну что ж, раз такое дело, сердцу тоже надо волю дать. Шапкин Ромка от этого, думаю, не размокнет. Он…

– У него были женщины?

– А вы его все-таки немножко ревнуете. Не беспокойтесь, ничего равного вам он в жизни не встречал. Так, продавщицы, врачиха одна была, еще одна в паспортно-визовом отделе – эта его пассия потом замуж выскочила. В общем ерунда, не стоит даже об этом думать.

– Смотрите, Олег Ильич, – Ида обратила внимание на входящего в холл Зубалова. – Как ваше здоровье?

– Что? – Он оглядывал холл.

– Поясница ваша как, лучше?

– А, да, ничего, немного отпустило.

– Олег, так, может, мы… все собрано, – тихо сказала Марина Иванова.

– Ты что, угробиться на машине хочешь? Я же сказал тебе, надо подождать, пока приступ пройдет. Я же не шофер, в конце концов, и не ишак, и не твой раб, – Зубалов повысил голос, уже никого не стесняясь. – Ольга, вы-то как сами?

– Нормально. Жива.

– А где Дашенька?

– Вон идет, полдничала. – Ольга поднялась навстречу дочери. – Ну, что, сокровище мое, чем собираешься заняться?

Даша заулыбалась, увидев Зубалова. Его «конный номер» явно произвел на нее неизгладимое впечатление. И даже события ночи не выветрили его из ее детской памяти.

– Бабушка сказала, вы уезжаете, – она подошла к нему.

– Нет, еще нет, что ты, деточка. – Зубалов протянул руку, погладил девочку по волосам, потом увлек ее к дивану. Они сели рядышком.

– А где ваша лошадь?

– На конюшне.

– Не будете сегодня кататься?

– А ты хотела бы поездить на лошади? Так в чем же дело!

– Олег! – оборвала его Марина Ивановна.

Он сразу как-то сник.

– Нет, девочка, сегодня вряд ли получится. Спина у меня болит. Завтра на лошади покатаемся. Идет?

– Идет, – Даша кивнула, – а мы в церкви были.

– Понравилось тебе там?

– Там чем-то пахнет.

– Это ладан, дым такой, – сказал Зубалов. Осторожно, чтобы собравшиеся в холле ничего не заметили, он подвинул свою ногу к Даше, ощутил бедром ее бедро. Сердце у него забилось, но он продолжал как ни в чем не бывало: – А это что у нас тут? Шахматы? – потянул к себе лежавшую на журнальном столе среди газет и журналов коробку в «клеточку». – Даша, а ты играешь в шахматы?

– Плохо, меня папа учил, когда я еще маленькая совсем была. Но я все забыла.

– Ты часто вспоминаешь папу, да?

– Да, – девочка оглянулась на мать.

– Это хорошо, это правильно, – Зубалов тайком еще теснее прижался бедром к ее бедру, – а шахматы… Хочешь поиграем сейчас? Вспомним, я тебя научу. Смотри, тут есть разные фигуры. – Он открыл коробку и высыпал шахматы на стол. – Вот это король, это королева, это вот ладья, а это конь…

– Так когда же на лошади покатаемся? – капризно и одновременно кокетливо спросила Даша.

– Завтра, я тебе это твердо обещаю. Приведут лошадь с конюшни, и я тебя позову. Ты жди. А это вот у нас пешки…

– Принесите мне еще кофе, – попросила Ида заглянувшего в холл официанта с подносом, который хотел забрать у нее пустую чашку, – только не эспрессо, а капучино с пенкой побольше.

Глава 42

ПАРТИЯ В ШАХМАТЫ

По возвращении Катя и Анфиса, несмотря на все свои тревоги и подозрения, застали в «Далях» какую-то неестественную, почти мирную картину. То ли всеобщую усталость, то ли полную покорность судьбе, какое-то эмоциональное отупение, поразившее всех как вирус.

СЛОВНО И НЕ БЫЛО НИЧЕГО. СЛОВНО И НЕ СТРЕЛЯЛИ, НЕ БИЛИ СТЕКЛА И ЗЕРКАЛА. СЛОВНО НИКТО И НЕ НАПАДАЛ В НОЧИ, НЕ УМИРАЛ.

Маруся Петровна смотрела телевизор. В ресторане накрывали к ужину. Даша и Олег Ильич Зубалов, оживленно перешептываясь, играли в холле в шахматы. На рецепции звонил телефон. Ида на диване перед камином листала сентябрьский «Elle».

В половине восьмого приехал Шапкин. Они о чем-то тихо поговорили с Идой, потом она поднялась к себе, а Шапкин вернулся в машину. Сидел за рулем, курил, ждал.

Катя не выдержала, подошла. Темно, облака на небе, и на этот раз никакой луны. В салоне шапкинского «самохода» играла магнитола – «Я спросил у ясеня, где моя любимая…».

– Тебе что, голуба? – во рту Шапкина тлела сигарета.

– Ничего. Вы приехали, и что же, снова гуд бай?

– Прокатимся немножко по окрестностям.

– А что с делами?

– Послезавтра из Москвы приедут, машину Половца забирать, она ж в розыске числится, как угнанная. Пули и гильзу от пистолета проверили, вроде пушка его нигде не светилась прежде по учетам. Поквартирный обход переулка провели, так все жильцы как жмурики дохлые – никто ничего, дрыхли.

– Я все думаю, кто за этим Половцем стоит? Кто же его нанял? Ведь его наняли как киллера?

– Похоже на то. Я только что с базы из Елманова, мы там лесника и его семью опрашивали. Половец жил у них. Смирный был, говорят. Не рыбачил, не охотился, лодку иногда брал напрокат. Ну пил вроде как. То ли прятался там, то ли ждал, когда его услуги потребуются. Лесник сказал – он один раз взял лодку и долго не возвращался. А вернулся какой-то чудной, сам не свой. Хату он у них снимал, так в помещение вроде как боялся заходить, все сидел на пороге, лампу керосиновую попросил, так ее и жег всю ночь. Потом отошел маленько, прежний стал, но тоже молчун молчуном.

– Может, он все-таки маньяк? Ненормальный?

– Может, и маньяк. Только вот рисовать он точно не умеет, нам из колонии, где он последний раз срок отбывал, факс пришел с его характеристикой и данными.

– А что Трущак?

– Сидит. Дался этот псих тебе, голуба.

– Он меня пугает. И Анфису тоже. Умом я понимаю, что все, что он сказал, – просто психоз, но его поведение… как он в обморок грохнулся… Слушайте, Роман Васильевич, а вообще у этой вашей легенды городской про убийство фокусника Валенти была…

– Что?

– Ну какая-то официальная версия, объяснение?

– Отец мой рассказывал, что тогда, в мае сорок восьмого года, почти сразу же задержали какого-то ханыгу залетного, представили вроде как разбой с мокрухой.

– А убийство детей?

– Когда их нашли в провале, некого уже было подозревать, голуба. Все семейство их цирковое сгинуло.

– А вот я слышала, что в их доме на улице Ворошилова как-то странно дверь была взломана.

– Вроде было что-то такое, вроде не было. Да ты больше слушай, враки все это, сказки, тьма и суеверие. Все быльем давно поросло. Все сгинуло. И к нашим делам отношения никакого не имеет.

– А все же вы держите Симона Трущака в ИВС. И зеркала, про которые он говорил, оказывается, целы.

– Сожжем их потом к чертовой матери. – Шапкин пыхнул сигаретой. – Я сюда хотел машину патрульную прислать, так Ольга отказалась наотрез. Не любит она нас. «Менты»… Меня вот по старой дружбе терпит. Эй, ты чего приуныла, голуба?

– На сердце тяжело.

– Не дрейфь. Я это… тут у вас снова заночую, если, конечно, не прогонят меня.

– Вон ваша Ида, – недовольно сказала Катя. (В который уже раз?)

Ну, сказала и отошла от машины. Третий лишний, третий – как банный лист на причинном месте в подобной ситуации.

– Я готова, – Ида открыла дверь «самохода». Она была в том же костюме из кашемира, только сверху накинула теплую пашмину и распустила волосы.

Шапкин включил зажигание. Но трогаться с места не торопился.

– Что так смотришь на меня?

– Ты очень красивая сегодня.

– А вчера ночью хуже была?

– Вчера мы…

– Пытались узнать друг друга поближе, но до конца не удалось, да? – Ида протянула руку и провела по его щеке. – Не переживай. Я завтра уеду.

– А я тебя не отпущу.

Она тихо засмеялась.

– Не пущу, слышишь?

– Давай, жми на газ. Ночь какая сегодня темная.

– Ты не можешь вот так просто после всего… бросить, уехать, я ж тебя…

– Ну задержи меня, как того учителя. Надень наручники, брось на нары.

– Ластонька, я…

– Жми на газ. Целая ночь впереди. Зажжем по полной?

Огни «самохода» скрылись в конце темной аллеи. В это время Даша и Зубалов в холле наконец-то закончили свою «партию в шахматы».

– Значит, завтра прокатимся? – снова с детской настойчивостью напомнила Даша.

– Да, да, все будет завтра – и лошадь, и… Я седло поудобней тебе подберу. Я все сделаю для тебя, СОКРОВИЩЕ МОЕ, ты жди.

– Ты похож на моего папу. Он вот также мне все обещал.

Она слезла с дивана и вежливо сказала ему: «До свидания, спокойной ночи». Зубалов собрал шахматы в коробку. У него дрожали руки и пылала голова.

Глава 43

ЗАПИСКА

У себя в номере Зубалов ничком рухнул на постель. Потом вскочил. Марина Ивановна застала его в лихорадочном волнении. Он включил телевизор, но на экран даже не глядел, не сидел на месте, мерил номер шагами. Пространство внезапно стало ему тесным.

– Олег, ты что?

– Ничего, отстань.

– Но я же вижу, ты не в себе.

– Отстань от меня!

– Олег, завтра утром мы ведь уедем отсюда?

– Что? – Он обернулся, и Марина Ивановна внезапно испугалась.

– Мы ведь хотели уехать… твоя спина…

– Оставь меня в покое, сволочь, гадина! – прошипел он. – Можешь катиться ко всем чертям хоть сейчас, ты мне надоела, обрыдла, ведьма, видеть тебя больше не могу, слышишь ты?!

– Олег!

Он со всей силой хлопнул дверью. Над постелью мигнуло бра.

После шахмат спать Даше совершенно не хотелось. Перед глазами так и прыгали все эти коричневые, белые клеточки и фигурки. Ей вдруг вспомнилось, как они с отцом играли однажды вот так – позапозапрошлым летом на террасе их дома, того, что сейчас весь в ремонте, в трубах. Даша почувствовала легкий жар, возможно, у нее поднялась температура. Ну и пусть, маме и бабушке она про это не скажет. А то опять позовут доктора, а тот приедет с медсестрой, а та со шприцем, начнутся снова уколы, как и тогда, когда она болела скарлатиной.

– Будете вместе с бабушкой Марусей сегодня, хорошо? – сказала ей мать.

Даша ничего не имела против. Прошлая ночь представлялась ей чем-то фантастическим, почти нереальным. Толком она так и не поняла, что случилось. Разбилось окно, а потом что-то грохнуло или наоборот – сначала был грохот, гром, а потом звон стекла. И мамин «друг» (Даша в свои восемь лет прекрасно понимала смысл этого слова) Хохлов закричал что-то и больно толкнул ее на пол, а затем схватил из маминого шкафа ружье. Ну совсем как по телику показывают в сериалах – все летит, все бьется, все дядьки орут, дерутся, все в крови. Только она в кино совсем не настоящая, томатная или вишневая – это каждый дурак знает. И в «Антенне» про это написано, и во «Всех каналах». Похож был Хохлов на «крепкого орешка»? Нет. Скорее на какого-то психа ненормального. А вот дядя Олег на папу похож. Даша вздохнула. И даже пахнет от него также – немножко потом и немножко туалетной водой, такой приятной, арбузной.

Папы нет, он умер. А дядя Олег обещал ей лошадь, седло, поездку верхом. Как он здорово тогда лошадь на дыбы поднял. Такой смелый, дядя Олег. Совсем как древний рыцарь. Они с папой читали книжку про рыцарей, и те все бились на турнирах такими длинными копьями, а потом подносили своим дамам на конце копья розу. Даша представила себе сначала розу, затем рыцаря из книги с картинками. Рыцарь был похож на папу и на дядю Олега. Лошадь взвилась на дыбы, только ею теперь уже умело и ловко управляла сама Даша: в черной шляпке и амазонке – такие она видела в одном кино «про любовь», на которое они ходили все вместе – мама, папа, она – давно, очень давно, когда папа еще был жив. И не уезжал от них в Москву.

Амазонка – это здорово, где бы такую достать? Даша задумалась. Маме надо сказать, у мамы много денег, и она купит ей все, что она захочет. Может быть, даже и лошадь?

Рыцарь на коне – дядя Олег проскакал куда-то мимо, мимо… Даша вспомнила, как сидела впереди него на лошади. Он погладил ей спину. Это было приятно и немножко стыдно. А на диване, когда они играли в шахматы, он гладил ей руку. Она не сказала об этом никому. Папа ведь тоже гладил ей руку и трепал по голове, и целовал, а когда она была совсем маленькой, сажал на плечи.

Все эти впечатления были так свежи, так ярки. Они почти совсем заслонили собой ночной грохот, звон стекольный, крики. А про рисунок и девочку в розовом Даша уже и помнить-то забыла.

Рыцарь дядя Олег проскакал галопом, вернулся и поднес ей на конце длинного копья розу…

И тут она тоже вскочила на лошадь, ну совсем как Кира Найтли…

– Ну что, сокровище, пойдем укладываться, – бабушка Маруся подошла к ней, тяжело опираясь на трость. – Одиннадцатый час уже, пора. Ты все свое взяла?

Даша поискала глазами свою белую кенгурушку. Она сняла ее, когда они играли в шахматы, оставшись в брючках и футболке. Кенгурушки на диване не было. Она нашла ее на кресле.

Маруся Петровна заковыляла к лифту. У лифта ждал охранник. В лифте Даша отвернулась к зеркалу, вделанному в стену. Увидела себя на фоне чего-то темного. А, это охранник свет собой заслоняет. Она высунула язык. Просто так – вот тебе, зеркало. Запустила руку в карман кенгурушки и нащупала там какой-то листок. Клочок бумаги.

У себя в номере Маруся Петровна сразу направилась в туалет. А Даша достала листок из кармана. Это была коротенькая записка, отпечатанная на принтере, а в ней всего несколько слов: «Лошадь будет ждать тебя завтра утром в семь часов. Мы покатаемся, ты только не опаздывай, выйди в коридор и никому не говори. Это будет для всех большой сюрприз».

Даша вздохнула – счастливая, довольная. Ну вот, он же обещал ей. Она озабоченно глянула на свои наручные часики (подарок мамы). Не проспать бы только. В школу, впрочем, она никогда не просыпала. А в часиках есть такой зуммер, нажимаешь кнопочку, и они запищат как комар в нужное время, разбудят. Она хотела было сказать бабушке Марусе, чтобы та ее подстраховала. А потом вспомнила предупреждение «никому не говорить». Бабушка, пожалуй, запретит ей, не пустит на прогулку так рано. И никакого сюрприза не выйдет.

Рыцарь на коне дядя Олег снова проскакал мимо галопом. Конь под ним храпел и косил глазом. Черный шахматный конь, про которого папа говорил ей, что он ходит «кочергой».

Глава 44

НОМЕР 2011

Каркала ворона, и Анфиса проснулась. А может быть, все случилось наоборот: она открыла глаза, что-то разбудило ее – во сне. Эти черные горластые – они сгинули куда-то из парка и не прилетали. И вот за окном снова хриплое: карр! карр!

За окном номера – серая мгла. Сырое осеннее утро, раннее утро, туман. Карр! Словно колокол треснувший, валдайский кладбищенский колокол.

Анфиса повернулась на бок: эти сумасшедшие дни… она и забыла, она практически совсем позабыла все… уехал, бросил… Костя, мой Костя уехал, а я здесь… И Катя… А он уехал к семье, к ребенку, к дочери. Сколько раз он показывал ее фотографию. Смешная девчушка, маленькая, похожая на Дашу, сколько раз Анфиса втайне мечтала, что и у них будет вот такая же… такая же… похожая на Дашу?!

Она отбросила одеяло. Что это? Какой-то звук – тихий, неясный. Такие звуки рождает ночь, а сейчас утро, вон рассвело уже. Но что-то ведь ее разбудило? Сон? Она попыталась сосредоточиться. Там, во сне, было темно. И качался какой-то фонарь – уличный, ржавый. Качался, качался, качался, пятно света металось туда-сюда по земле, по траве, по треснувшему асфальту. Там были вросшие в землю ступеньки, крыльцо под козырьком и дверь, обитая дерматином. И еще что-то там было, что напугало ее во сне, заставив проснуться, уйти, убраться оттуда – сюда, в явь, в реальность, в свой номер, в постель под теплое одеяло. Оттуда – сюда, оттуда… А что было там?

В двери, обитой дерматином, зиял пролом – от крыльца до дверной ручки: рваная дыра, ощерившаяся как пасть расщепленными досками и клочьями грязной ваты. Дверной дерматин был похож на содранную кожу. А фонарь перед крыльцом все качался, качался, скрипел, а вокруг были тьма и полное безветрие. Ночь. Штиль.

А за окном – мгла, утро…

Звук – не с улицы, из гостиничного коридора…

– Катя! – Анфиса приподнялась, испуганно глядя на дверь номера. – Катя!

– Я не сплю.

Шапкина разбудил шум воды. Как будто река, делившая город Двуреченск пополам, поменяла свое русло и влилась широким потоком в окно, в уши, в сон, который снился, а может, грезился наяву.

Перед глазами вращалось огненное радужное колесо, сердце было переполнено счастьем, а тело было чужим, тяжелым. Эта ночь, эта их ночь вдвоем. Ни с одной женщиной никогда у него не было так. Никогда, ни с кем…

Шум воды – река, водопад Кивач. И сам он плыл куда-то сквозь счастливую сонную радугу, как счастливый утопленник… нет, любовник… нет, муж – ее муж, потому что эта ночь связала их навсегда.

Там, в машине, он обнял ее. И она… Ее губы, ее руки. Нежное бесстыдство, телесный жар – он не ожидал, что все будет вот так, хотел, добивался, добился, получил. Но все равно не ожидал. Ее глаза, густые ресницы в полщеки, сладкий от алой помады рот, ее руки, которые обнимали его – там, в машине, на темном берегу реки у подножия Зяблинского холма. И потом здесь – в ее номере, куда они вернулись глубокой ночью, чтобы продолжить все – на этой вот широкой двуспальной кровати, на которой она так долго, преступно долго была одна. Без него.

Никогда ни с кем…

Ни с одной женщиной…

А ведь их у него было, было…

А он и не знал, что возможно такое…

Счастье…

Бессилие…

Шум воды…

По дороге в отель они купили три бутылки шампанского. В эту ночь в ее номере оно текло рекой. И он забыл обо всем – об Уткине, о мальчике, об экспертизе, о водителе фуры, о Половце, упокоившемся в боксе морга до лучших розыскных времен, о девочке, о рисунке, о выстреле в Сухом переулке, об улице Ворошилова…

В мутной сонной воде, которую он слышал и по которой плыл, что-то блеснуло – как рыба. Острый осколок зеркала – тот самый, который он нашел там, внизу, в провале, куда не спускался с самого детства. Там, в провале, осколок.

У самого лица распустился красный цветок – ее сладкий от помады рот, ее дыхание… Алкоголь, шампанское… Неужели он до такой степени надрался?! Три бутылки шампанского, но что для него, Романа Шапкина, этот кислый лимонад?

Шум воды…

По сонной мутной реке плыла постель, и они лежали вдвоем. Он обнимал ее, он был мужем и хозяином, он делал, что хотел, она позволяла ему, позволяла все. Ее гибкое послушное тело, смуглая кожа, медовый привкус на губах. Она была нежна и ненасытна, смеялась, запрокидывая голову, обнимая, сплетаясь, соединяясь с ним. Шампанское, пролитое на ее смуглую грудь, на смятые, сбитые простыни…

Никогда ни с кем…

Ни с одной…

В его сорок восемь, как в первый, самый первый волшебный раз…

Мать моя – женщина…

Японский городовой…

Тело было словно отлито из чугуна или же налито свинцом. Шапкин с трудом оторвал голову от подушки. Постель рядом с ним пуста. А в ванной шумит вода. Она там принимает душ, готовя себя для него, для утра, для новых поцелуев на этой казенной гостиничной постели. Лучше бы они поехали не сюда, а к нему домой, но он же обещал, что будет здесь, заночует здесь. Но разве такую ночь можно назвать оперативным дежурством?

Голова была чужой, пустой. Шум воды нарастал, захлестывал. Сонная мутная река заполнила весь номер, подхватила, закружила его в водовороте, как счастливого утопленника… любовника… Опять что-то сверкнуло: острый зеркальный осколок рассек кожу на груди у самого сердца.

Шапкин не ощутил боли, он просто хотел, чтобы она вышла из ванной, выключила этот чертов душ, чтобы вернулась к нему как можно скорее.

Зуммер на часиках – мамином подарке запел, запищал над самым ухом, и Даша проснулась бодрая и отдохнувшая. Чрезвычайно деловая. Выскользнула из постели как угорь. Бабушка Маруся спит – и пускай. Лошадь и дядя Олег ждут ее.

Легкий стук в дверь номера. Ну вот! Он же обещал. Она прямо на пижаму стала натягивать брюки, кенгурушку, сунула ноги в кроссовки. Сейчас они прокатятся по парку. Это такой восторг – лошадь. У нее такая грива и губы мягкие. Надо будет в ресторане хлеба попросить, чтобы угостить. Но нет, тогда сразу же позвонят маме, разбудят ее, а она, пожалуй, запретит. Скажет – холодно, сыро, потом. Всегда все потом. Вот у папы всегда все, что он обещал, было быстро и сразу.

И у дяди Олега так. Сказано, то есть написано в записке – сделано. Лошадь ждет, они поедут по парку к детской площадке. Даша, сопя, зашнуровывала кроссовки. Нет, к детской площадке они не поедут, там… Там ведь… В общем, там может встретиться та девчонка в розовом – противная, грязная, мерзкая, как свинюшка. О, она показала бы ей, побила бы снова, как тогда… При всех – при маме, при бабушке, при этом здоровом дядьке-милиционере это было нетрудно и совсем не страшно. А вот когда она… Даша тряхнула головой: нет, ничего, просто тогда на площадке она как-то растерялась. Все случилось так неожиданно. И отчего-то ей подумалось, что эта дрянная девчонка пришла к ней… ну, оттуда, от папы, которого с ней давно уже нет.

А, все ерунда!

На улице ее ждет лошадь. Дядя Олег – там, в коридоре, они спустятся вниз. Это будет такой сюрприз для всех. Может, он даже научит ее прыгать через барьер, вон в «Унесенных ветром» девчонка, ну дочка Скарлетт, прыгала же, а ведь была совсем крохой.

Даша вышла в коридор. Никого. Странно. Наверное, дядя Олег уже внизу. Она попыталась вспомнить, какой же у него номер? На этом этаже все номера вначале имеют цифру «20», что значит второй этаж. Мамин люкс в том крыле, у них с бабушкой сейчас 2026-й, а у дяди Олега и его жены (скучная она какая-то, похожа на училку пения) 2009-й.

Даша прошла по коридору. Мягкая дорожка, матовые светильники. Надо спуститься на лифте, а можно и по лестнице. Она поравнялась с дверью, на которой была табличка с номером 2011, до лифта оставалось всего несколько шагов.

Кто-то осторожно нажал на ручку двери 2011-го номера – изнутри, хотя после отъезда австрийских туристов номер числился на рецепции пустым, незанятым. Дверь тихо приоткрылась. Даша не успела даже обернуться. На нее сверху упало, обрушилось что-то темное, душное. Это было одеяло. Чья-то рука впилась ей в подбородок, зажимая рот, не давая вскрикнуть. Рывком ее поволокли внутрь в пустой номер, где, кроме постели, кресел и телевизора, как и в других номерах, было только зеркало – обычный предмет стандартной гостиничной обстановки.

Глава 45

ЛЕДЯНОЙ ПОЛ

Пол был ледяной: Катя опустила босые ноги и тут же отдернула, точно обожглась. Но уже в следующую секунду она была у двери.

Этот звук…

ТАКИЕ ЗВУКИ – ДЕТИ НОЧИ, А СЕЙЧАС УТРО…

Туман – белесый кисель, бледное лицо Анфисы, и этот звук – то ли хрип, то ли предсмертный стон…

Кто там за дверью?!

Катя рванула ручку: освещенный коридор, все светильники горят, ковровая дорожка – красная тропа в…

Ковровая дорожка сбилась, загнулась возле двери 2011-го номера. Он был совсем рядом, почти напротив. Катя была уверена, что он пуст и заперт, и тем не менее…

Этот звук, этот хрип, стон, возня…

«Два, ноль и одиннадцать в сумме дают тринадцать, только в отелях не бывает тринадцатых номеров, а тут…»

Не раздумывая, не мешкая, Катя бросилась к двери 2011-го. Она ударила в нее плечом, зная почти наверняка, что дверь заперта и не поддастся ее слабым силам. Дверь с грохотом распахнулась и ударилась о косяк. Катя едва не упала, но удержалась на ногах. То, что она увидела, заставило ее удержаться.

Кровать, туалетный стол, зеркало на стене. И кто-то, спиной к двери, в белой мужской сорочке, согнувшись, прижимает к полу какой-то бесформенный сверток в одеяле – задыхающийся, бьющийся, извивающийся в агонии. Хищные руки, сомкнутые в смертельной хватке. Катя увидела ноги в детских кроссовках, выпростанные из-под одеяла. Она знала, кто бегал в этих кроссовках по отелю, по дорожкам парка. Она узнала и рубашку – именно она была частью парадного костюма Романа Шапкина, когда он приезжал в «Дали»…

У Кати потемнело в глазах, из последних сил она рванулась вперед и…

ЭТО БЫЛ НЕ ШАПКИН. Белая мужская сорочка была на женщине. И женщина эта была Ида.

Все дальнейшее Катя потом вспоминала с трудом. Яростный вопль – то ли вакханки, то ли безумной, то ли гиены, у которой пытаются отнять жертву: А-А-А-А-А – У-У-У!!!

Ида распрямилась как стальная пружина и наотмашь ударила Катю. Она уже не сдерживала себя, крича, воя, и этот вопль наполнил собой «Дали», внушая ужас всем, кто…

– Отпусти девочку! – Катя сражалась не с человеком, а именно с гиеной, потерявшей свой прежний облик. – Отпусти, ты что?! Не смей!

– Все равно прикончу, задушш-ш-шу-у гадину. Это все она… все из-за нее…

Гиена – не женщина обернулась, оскалилась. Удар – и Катя отлетела к туалетному столику. Грохот, треск – это в Анфису, следом ворвавшуюся в номер, полетел сначала стул, а потом тяжелая мраморная пепельница. Пепельница попала Анфисе в ключицу. Сломала кость. Правая рука Анфисы бессильно повисла.

Гиена – не женщина сбросила с Даши одеяло. Ее руки сомкнулись на детском горле. Даша захрипела. Катя вцепилась в белую сорочку – ткань не выдержала, гиена повернулась и…

Удар, боль, удар…

– Не смей, отпусти Дашу, – Катя чувствовала ее силу, ее ярость. – Все равно не дам, не позволю!

– Убью и тебя, и ее, вас всех… ненавижу… эту гадину… ее вонючую мамашу и всех, всех ненавижу…

Внезапно гиена ослабила свою хватку. Поднялась в полный рост. Возле ног ее на полу лежала девочка, а в руках был пистолет «ТТ».

– Ну вот и все, – она усмехнулась, оскалилась победоносно. – Не хотела стрелять, лишний шум… Но теперь придется. Быстро обе лицом к стене!

Анфиса, держа сломанную руку здоровой, игнорируя угрозу, молча как таран бросилась вперед. Все дальнейшее произошло в считаные секунды. Катя схватила в охапку с пола девочку, а на пороге номера возник Роман Шапкин… Затуманенный взгляд, заторможенная реакция… В шампанское, что так щедро лилось в ночь любви, была подмешана лошадиная доза финлепсина. Но, услышав шум и крики, он поднялся…

Ванная в номере Иды оказалась пуста, вода текла из открытого крана, а в номере 2011, до которого было рукой подать, бились насмерть.

– Роман Василич! – крикнула Катя. – Осторожнее, у нее пистолет!

Он не услышал, он двигался словно автоматически. Анфиса, крича от боли в сломанной ключице, всем своим немалым весом обрушилась на женщину-гиену, и та, сбитая с ног, нажала на курок. Выстрел! Шапкин пошатнулся, на его голой груди расползлось и стало стремительно расти, увеличиваться кровавое пятно.

Выстрел! Вспышка! В следующее мгновение Катя схватила руку, сжимающую пистолет, и начала бить, бить, бить ею об пол, плача, крича, проклиная, зовя на помощь, – бить, бить, беспощадно, пока эта хрупкая женская могучая безжалостная рука не разжалась.

Шапкин лежал ничком на пороге. В коридоре и в номере было уже полно охраны. Снова кто-то кричал: «Скорую»! Врача! Милицию!»

2011-й наполнился людьми. Но Катя никого не видела, кроме… Дашино личико, посиневшее от удушья. Катя наклонилась над девочкой, чтобы понять – случилось самое страшное или же…

Она прижалась губами к губам девочки. Дыхание – она ощутила его, стук крови, пульс в детском запястье…

– Она жива, Анфиса, слышишь, она жива, все в порядке!!

ДЕВОЧКА ЖИВА!

В ответ раздался новый вопль, полный разочарования и злобы – женщину-гиену четверо здоровенных охранников выволокли в коридор.

Глава 46

ФАЛЬШИВЫЙ ПАСПОРТ

Из скопища машин – милиции, прокуратуры, городской администрации, военных, – забивших двор отеля, Катя ПОСЛЕ ВСЕГО помнила только две «Скорых помощи». Одна, распугивая кур и собак на улицах Двуреченска, умчала Дашу, ее мать и Анфису, помахавшую Кате здоровой рукой: «Ничего, ничего, подружка, все хорошо, прорвемся!»

В другую «Скорую» на каталке погрузили Романа Шапкина, и Катя поехала с ним. Не с Дашей, не с Анфисой, а с ним, потому что…

– Тампон, повязку! Быстрее! Еще тампон! – Молоденький врач в тесном «гробике» «Скорой» нервничал.

Все было тщетно: сквозь толстый слой ваты и марли на груди Шапкина ширилось, росло, росло, ползло кровавое пятно, пропитывая насквозь бинты, самый воздух, не оставляя надежды.

Катя сидела рядом на откидном стуле, держала, обнимала голову Шапкина. Каждый ухаб на дороге отзывался в его большом сильном теле болью.

– Что ж это такое, что ж это такое, чтожэтотакое, чтожэтотакое… – бормотал он. Бредил. – Что ж это такое… Как же это… Розыск идет… Запасайтесь, дьяволы, гробами, буду стрелять! Вот как входили, а тут… Что ж это такое, как же это…

Пятно на груди становилось все больше, больше.

– Если довезем до операционной, спасем, а так… – Молоденький врач с треском разорвал новый перевязочный пакет.

– Роман Василич, миленький… – Катя готова была нести, тащить его на руках, лететь, если бы у нее были крылья. – Роман Василич, ну, потерпите, ну, пожалуйста!

– Какая тоска… – Он смотрел на нее и не видел, он уже практически ничего не видел, уходил. – Тоска…

– Роман Василич, ну, пожалуйста… Не умирайте, я прошу вас, я… А что с нами будет, а мы-то как же. – Катя плакала, ревела. – Как же мы без вас, что мы будем делать, ведь столько всего… их всех столько еще – этих уродов, ублюдков, педофилов, этих Уткиных, убийц, этих скотов… их же столько еще остается, а как же мы без вас с ними со всеми справимся, как же найдем, как посадим, прикончим как… Ну, пожалуйста, не умирайте, помогите нам… А что с детьми будет, с другими детьми? Кто им поможет? Кто, кроме вас, Роман Василич?! Не уходите от нас! Кто им поможет, кто их спасет?!

В затуманенном взоре что-то мелькнуло – тень тени, вернувшейся оттуда сюда. Шапкин напрягся.

– Говорите с ним! – крикнул врач. – Говорите ради бога, не молчите! Мы уже приехали!

Катя бежала рядом с каталкой: двор больницы, коридор, операционная. Двери ее закрылись.

Катя рухнула на банкетку. И сидела долго.

Утро. День белый.

Из травматологии приковыляла Анфиса: куртка на плече внакидку, как ментик гусарский. Плечо и рука в гипсе. Села рядышком.

– С Дашей все хорошо. Ольга с ней.

И опять они ждали долго.

А потом из операционной вышел врач – пожилой, хмурый дядька. И очень просто сказал, как отрезал:

– Состояние тяжелое, но жить будет.

Мимо, точно белые санки, проскрипела каталка.

– Вот и все, – Анфиса вытерла слезы. – Слышишь, Катя, никто больше не умрет. Вот и все.

– Нет, не все.

И на этот раз наконец-то Катя оказалась права.

Сентябрь вступил в последнюю свою декаду. Окрестные леса в золоте и багрянце намокли от дождей и туманов. День проходил за днем под открытым зонтом и отовсюду – с карнизов, с ветвей – срывались тяжелые капли. А потом снова выглянуло солнце и все мокрое высушило, просквозило ветром, готовя к грядущей зиме, к холодам, к снегу.

Сидеть в кабинете следователя прокуратуры и давать свидетельские показания проще как-то в дождливый непогожий день, чем в день солнечный. Но Катя и Анфиса дней, увы, не выбирали.

Солнечным днем они обе переступили порог кабинета начальника ОВД подполковника Поливанова. А там уже собралась вся опергруппа – сыщики, следователь прокуратуры, городской прокурор, все, кроме Романа Васильевича Шапкина, которого после операции переправили в областной военный госпиталь.

Подполковник Поливанов пожал руки Кате и Анфисе. На столе были разложены два паспорта и какая-то папка с листами ватмана.

Следователь прокуратуры передал Кате паспорта.

– Вот, ознакомьтесь. Это ее поддельный паспорт, а это вот настоящий. В отеле она появилась под именем Иды Шиловой. Паспорт хоть и фальшивый, но работа вполне приличная. На рецепции при заселении в отель паспорт не вызвал подозрений у обслуживающего персонала. А вот ее настоящий паспорт, она имела его при себе в своем багаже. Ее настоящее имя, как видите, Анна Родионова.

Анфиса через плечо Кати заглянула в паспорта, нахмурилась, припоминая… нет… или же…

– Уроженка Москвы Анна Родионова, прописана по адресу Ленинский проспект, дом 124, сотрудница, как мы установили, рекламной фирмы «Орион-Вест», занимающейся размещением рекламы, а также дизайнерскими проектами и художественным оформлением, – сказал следователь. – В течение нескольких лет Родионова находилась в близких отношениях с покойным мужем Ольги Борисом Борщаковым, была его любовницей.

– Черт возьми! – Анфиса ударила себя здоровой рукой по колену. – Катя, но тогда же… тогда все…

– В свое время она три года отучилась в Строгановском художественном училище, профессионально рисует, вот тут ее папка с набросками, эскизами. Тоже нашли в ее вещах. Сами можете убедиться, что все это наброски к одному и тому же рисунку, вот этому, – следователь достал из другой папки ТОТ САМЫЙ РИСУНОК. – Она добивалась максимально устрашающего эффекта и добилась. И этот свой эскиз отдала Алексею Половцу, которого наняла в Москве для совершения убийства.

– Она сама в этом призналась? – спросила Катя.

– Она призналась. Я сумел добиться от нее признания. Мы с коллегами сумели, – следователь прокуратуры выпрямился, помолчал. – Учитывая, что она совершила покушение на жизнь несовершеннолетней и пыталась убить сотрудника правоохранительных органов, у нас было больше чем достаточно доказательств, чтобы… В общем, она поняла, что при таком раскладе ей лучше признаться во всем самой. Слава богу, майор Шапкин остался жив, благодаря во многом вам, девушки. Короче, Родионова призналась, согласилась сотрудничать со следствием, сейчас она дает показания.

– Но чем ей помешали Ольга и Даша? – спросила Катя. – Ведь Борис Борщаков погиб в автокатастрофе, и это, как я помню, было почти полтора года тому назад.

– Родионова в течение нескольких лет была его любовницей, а хотела стать его законной женой. Насколько мы поняли из ее показаний, Борщаков постоянно обещал ей, что разведется, однако все тянул, не разводился. И причиной тому были их совместный с женой бизнес – отель, и дочь, которую Борщаков просто обожал. Именно девочка была главной причиной того, что он не уходил из семьи к Родионовой, с которой у него были очень серьезные отношения, любовь, как она сама утверждает. Родионова ненавидела Дашу и ее мать еще при жизни Бориса Борщакова. А когда он так нелепо и трагически погиб на шоссе по пути к ней в Москву, она… Она осталась у разбитого корыта. Официально она – никто, любовница. А вдове Ольге Борщаковой досталось все – деньги, собственность, отель. Если бы Борщаков не тянул из-за дочери с разводом, женился бы на Родионовой, то многое из того, что он имел, досталось бы ей. И она стала бы обеспеченной женщиной, а так… По ее собственным словам, уголовника Половца она наняла в Москве для убийства Борщаковой. Мотив – ненависть, месть за… за то, что та получила все, а Родионова ничего, за то, что она была женой Борщакова и осталась его вдовой. Однако по приезде в «Дали» у Родионовой созрел иной план. Она наглядно убедилась, насколько дорога Даша матери, к тому же в это самое время в городе искали пропавшего ребенка, и все это совпало, подстегнуло, родило иной план. Родионова предложила Половцу сначала напугать мать и дочь, а затем и убить обеих – естественно, за большее вознаграждение. Половец, по ее словам, сначала согласился, он был жаден до денег. Он устроился жить на охотничьей базе, ждал своего часа, когда Родионова прикажет ему вступить в игру, которую она затеяла. Первым ходом в этой игре был вот этот самый рисунок, который она нарисовала и через Половца, а тот, в свою очередь, через малолетнюю Настю Трехсвятскую вручил Даше. Девочка и ее мать были напуганы.

– Помнишь, ты говорила, что во всем этом есть смысл, если преступник, убийца видит реакцию своих жертв, наслаждается их страхом, – Анфиса обернулась к Кате. – Она же все время была рядом с ними, она наблюдала, она… она вела себя как настоящий маньяк!

– Как обезумевшая от злобы, зависти и ревности баба, сатана в юбке, – буркнул подполковник Поливанов. – Она и сейчас еще… видели бы вы ее тут у нас на допросе.

– Ее злоба во многом была адресована девочке. И лишь потом Борщаковой, – сказал следователь. – Именно маленькую Дашу она считала главной помехой в своей жизни – в том, что она не стала женой Борщакова, не стала его законной вдовой – обеспеченной, богатой. За убийство Даши она обещала Половцу двойную плату, и тот согласился, но потом внезапно отказался. Это она так говорит.

– Почему отказался? – спросила Катя.

– Она и сама этого до конца не понимает. Сначала соглашался, а затем вдруг отказался наотрез. Говорит, странный он стал какой-то, вроде не в себе немного. Однако потом успокоился. И то, ради чего его и наняли, собрался выполнить. В ту ночь Половец по договоренности с Родионовой приехал к реке, оставил машину на пляже, прошел через парк, миновал охрану, поднялся по черной лестнице. Он знал расположение номера Борщаковой, а дверь с лестницы Родионова предварительно для него открыла. Он проник на террасу и оттуда стал стрелять из пистолета «ТТ» через окно. Кстати, пистолет мы проверили – он нигде не числится, не проходит по другим делам, видимо, куплен Половцем непосредственно для выполнения заказа на убийство. В ту ночь он, к счастью, промахнулся, потом началась погоня…

– Шапкин Рома его как волка гнал на машине, и этот здешний сотрудник Игорь Хохлов тоже не сплоховал, и вы тоже, Екатерина Сергеевна, на помощь подоспели, в общем, отбились от киллера сообща, – хмыкнул Поливанов. – А она, Родионова, при всем этом снова присутствовала, и такой расклад ее не устроил. Она решила быть в курсе дальнейших событий.

– Она предложила меня отвезти в отдел, делала вид, что за Шапкина переживает, – сказала Катя.

– За себя она переживала, как бы Половца не взяли, а тот бы не раскололся, ее бы не заложил, – Поливанов покачал круглой, как шар, головой. – Половца наши на посту ДПС очередью зацепили, ранили, машина его встала, он хозяйке своей позвонил – знал, что у той машина на ходу, просил помощи, убежища. Она и явилась: в отделе у нас сказала, что возвращается в отель, а сама махнула в Сухой переулок, где Половец ждал, крюк небольшой. В качестве раненого, о котором заботиться надо, скрывать, да и потом расплачиваться с ним, Половец ей не нужен был. Она застрелила киллера из его же пистолета. Вытащила из кобуры, когда он, раненный, оперся на нее, чтобы до ее машины дойти. А потом она решала для себя, что делать – уехать из отеля или закончить то, что задумала. И месть, злоба, ненависть пересилили. Даже чувство осторожности, инстинкт самосохранения дал сбой – до такой степени она ненавидела девочку и желала ее смерти.

– Но как она выманила Дашу рано утром из номера? – воскликнула Анфиса.

– Об этом мы поговорим с самой девочкой, когда врачи позволят, – сказал следователь прокуратуры. – Сама Родионова – Шилова говорит, что подкинула Даше записку. Поводом стал один разговор между Дашей и Олегом Зубаловым, подслушанный ею вечером, что-то насчет конной прогулки. Но тут пока неясно – мы Зубалова допросили, но он все категорически отрицает и как-то истерически неадекватно ведет себя. И его жена… в общем… с супругами еще будем работать, они важные свидетели… Родионова планировала разделаться с девочкой быстро. Накануне она украла на рецепции ключи от пустующего номера. Она хотела задушить девочку, а потом вернуться к себе в номер, где… Ну, тут еще тоже предстоит разбираться, возможно, и служебное расследование проводить, потому что в ту ночь с ней в номере находился, как вам известно, наш сотрудник, который, по существу, возглавлял все разыскные мероприятия по этому делу… В бокале с остатками шампанского, из которого он пил, обнаружен сильнодействующий лекарственный препарат финлепсин, она намеренно одурманила его…

– Она Романа Васильевича околдовала собой. Он влюбился в нее, – сказала Катя.

– Она нас всех околдовала собой, глаза нам отвела, мы все верили ей. И не надо никакого служебного расследования, – пылко воскликнула Анфиса. – Он… он жизнью своей там, в номере, рисковал, и если бы не он, то… Не надо служебного расследования, ну пожалуйста!

Следователь только развел руками.

– Угораздило Ромку, – вздохнул Поливанов, – ведь это ж надо так… в его-то годы…

– Вы бы ей под руку подвернулись вместо него, и вы бы не устояли, – сказала Анфиса. – Она… Шилова ведь тоже из породы этих – фокусников, гипнотизеров, волхвов.

– Кого, простите?

– Она обманщица и убийца. – Катя сравнила паспорта – фальшивый и настоящий. Одно и то же лицо. Женское лицо, в которое, наверное, можно влюбиться, расплатившись потом за все по полной – смертью в автокатастрофе на темной дороге или пулей в груди.

– Половец не был ее любовником? – спросила она Поливанова.

– Говорит, что нет. Но чем-то она ведь собиралась с ним за кровь расплачиваться. А большой суммы в баксах мы что-то в ее багаже не нашли.

– Дашу она рисовала с натуры?

– С натуры и по памяти.

– А она что, специально попросила Половца выбрать девочку в чем-то розовом?

– Я что-то не понял вашего вопроса, Екатерина Сергеевна, – сказал Поливанов. – Вы про Настю Трехсвятскую спрашиваете, так ведь? Нет, Половец на девочку и ее мать-пьянчугу вышел совершенно случайно.

Катя снова глянула на паспорта, на папку с набросками. Нет, нет, и еще раз нет – не стоит сейчас вспоминать миф сорок восьмого года, бесполезно, ни к чему…

Они переглянулись с Анфисой. Кажется, с мифами в Двуреченске покончено: на время или же навсегда – это покажет будущее.

Они и не догадывались – ни здесь, в кабинете начальника местного отдела милиции, ни на станции вечером, где их провожали на поезд благодарные Ольга Борщакова и Маруся Петровна, они и не догадывались, и не подозревали, что НОВЫЙ МИФ уже на пороге и только ждет своего часа.

Самый подходящий час – полночный, когда город тонет во мраке, когда гаснет свет в окнах, и даже на вершине Зяблинского холма становится так же темно, как и там, внизу – в провале, обернувшемся для кого-то могилой.

Глава 47

ПРИСТУП

ИВС Двуреченского ОВД.

00 час. 48 мин.

ЕЕ привезли в отдел из областного следственного изолятора для проверки показаний на месте происшествия в ходе следственного эксперимента. Эксперимент касался эпизода в Сухом переулке. ОНА согласилась показать и рассказать на видеокамеру в присутствии понятых, как встретилась с Алексеем Половцем и как завершила эту встречу в ночи выстрелом из пистолета «ТТ».

В согласии сотрудничать со следствием и давать признательные показания крылся трезвый расчет и страх. Мысли в голове роились как шершни, отчаянные, тревожные мысли. Она ни в чем не раскаивалась, даже и не помышляла об этом. Мысли ЕЕ были совсем о другом: покушение на жизнь сотрудника правоохранительных органов, МЕНТА. Следователь с каменным лицом предъявил ей этот эпизод одним из первых и дал понять, что…

Ничего прямо не было сказано, но она насмерть перепугалась. Мысли свербели, прожигали насквозь мозги как угли: МНЕ ЭТО НЕ ПРОСТЯТ. Они, менты, они же все заодно, они всегда в таких случаях идут до конца, чтобы было неповадно, чтобы помнили, знали – такое дело, как попытка убийства одного из них, не пройдет. Они посчитаются за это. Как? Да очень просто. Ночью зайдут в камеру, глаза не успеешь открыть, как уже… Прикончат, придушат, накинут на шею удавку. И объявят потом, что так и было, что, мол, сама руки на себя наложила. Повесилась…

Днем, когда шли допросы, эти мысли как-то растворялись, линяли, уходили на второй план, однако ночью не давали покоя, лишали сна. О каком раскаянии могла идти речь? Для раскаяния в уме места не было. Ненависть и та как-то ослабла, сменилась острым чувством разочарования, стыда за собственную глупость, за неспособность все задуманное довести до конца, как представлялось в злых ядовитых мечтах после гибели Бориса Борщакова, которого она…

Его она любила по-настоящему и хотела стать его женой. А он до самого последнего своего часа предпочитал ей эту писклявую мозглячку, свою дефективную дочь, этого недоноска…

«Как же вас прикажете называть – Анна, Ида?» – спросил ее следователь на первом допросе. Она лишь пожала плечами. Зови меня Дита фон Тиз, начальник. Я всегда подражала этой дуре, этой прекрасной обманщице, реанимировавшей стиль грозных 40-х.

Черные длинные перчатки…

Алая помада…

Там, в номере, надо было сразу стрелять, прибить, прикончить их всех – патронов бы хватило, а она…

Она многое сделала не так: два паспорта, зачем она привезла с собой тот, настоящий? И права – она так и не сумела сделать права на фамилию «Шилова» (паспорт приобрела у сведущих в таких делах людей через Интернет, а вот с правами села в лужу). И теперь это тоже улика против нее. И наброски карандашом с натуры – надо было сразу все сжечь. А она не сожгла. Она была так уверена в себе, уверена, что номер ее никогда не подвергнется обыску, ведь не зря же она затеяла игру «секс в маленьком городе» с этим дураком, с этим ментом Шапкиным…

Если бы он умер, они, менты, этого бы ей не простили. А так есть шанс пожить – даже тут, в тюрьме. Следователь ничего прямо ей не сказал, конечно, осторожный, сволочь. Но она поняла, прочла между строк, она ведь не идиотка. Если будет сотрудничать, давать показания – есть шанс пожить, не сдохнуть, как навозная муха, в этих серых стенах СИЗО.

Всю косметику у нее отобрали. Нет даже осколка зеркала, взглянуть на себя. И там, в изоляторе, и здесь, куда ее привезли сегодня вечером.

Как тут тихо. Который сейчас час? Понятно, что ночь, но все же… Лампочка горит в сетке под потолком. Шаги за стеной. Кто в соседней камере? Кто ее сосед?

Почему-то мысль эта снова наполнила ее сердце тоской и тревогой.

Кто ее сосед? Почему он не спит в такой час? Отчего она тоже не может уснуть, лежит как неживая, вытянувшись на жестких нарах?

Отчего… этот потолок, эти стены… такие…

– Проверь шестую, из опорного звонили, скоро доставят троих, поножовщина в Приречном, что ли… В четвертую никого не сажать, начальник приказал, ОН там один.

Тяжелые шаги по коридору. Лязг железной двери. Дежурный по ИВС и конвой с ночным обходом.

ОНА отвернулась к стене. Отчего эта стена такая? И кто, кто там за ней – в соседней, в четвертой? Кажется, слышны его шаги, его дыхание там, за стеной, хотя этого быть не может. Стена такая толстая, кирпичная, непрошибаемая стена…

А если подкоп?

Как глупо, нелепо… Так напортачить, столько готовиться, и не сделать ничего, чтобы отомстить, чтобы прикончить, прикончить их…

А если побег во время этого их долбаного следственного эксперимента в Сухом переулке? Не удавка, так пуля… Поймают, не сбежать, все равно поймают…

РАСКАИВАЮСЬ ТОЛЬКО В ОДНОМ: НЕ СМОГЛА, НЕ ПОЛУЧИЛОСЬ.

А если…

Шаги за стеной в четвертой. Кто же там ходит – как хищник в клетке из угла в угол? И почему эта стена… стена, что их разделяет…

Она приподнялась на локте, прижала руку к виску. Что это? Спазм? С ней уже было такое однажды там, в «Далях». Этот придурок, этот импотент Зубалов молол что-то там, в ресторане, что-то насчет того, что неплохо было бы узаконить педофилию. А ей как стрела вонзилась в сердце, в мозг фраза: «СЛИШКОМ ВЕЛИКО БЫЛО ИСКУШЕНИЕ. НЕВОЗМОЖНО БЫЛО НЕ ПОДДАТЬСЯ». Это было сказано о ней, про нее. Все в этих нескольких словах – все ее чувства и мысли после гибели Бориса Борщакова. Все чувства и мысли. Слишком велико было искушение отомстить – нет, не за его смерть, в ней никто, в том числе и они – его дражайшая семейка, не были виноваты. А за ее собственную несостоявшуюся жизнь, за пущенные под откос, как «Невский экспресс», надежды, планы…

Слишком велико было…

Висок… Сердце… Что это с ней? Спазм? Тьма? Она умирает?

В глаза, ослепшие от темноты, как бурав вошел свет – мертвенный и ровный. Ей почудилось, что она едет, падает куда-то вниз, точно на лифте. И стена камеры стала стеной лифта – того, гостиничного, где ей как-то однажды привиделась такая странная, совершенно непонятная картина… галлюцинация… В стене лифта было зеркало, и сейчас оно снова возникло – из этого мертвенного белесого света. Оно было прозрачным, и сквозь него проступили очертания соседней четвертой камеры – нары, унитаз, узкое окно под потолком, забранное толстой решеткой. На нарах, ссутулившись, сидел мужчина в синем спортивном костюме.

СКВОЗЬ ЗЕРКАЛО – СТЕНУ она видела его лицо. Значит, это и есть ее сосед. Незнакомый или же… Она вспомнила, где и когда видела его. В тот вечер, когда искали мальчишку, этого пропавшего поганца, и в отель прибыл на машинах отряд волонтеров из числа горожан. Этот тогда был с ними. Его звали Кирилл Уткин, завуч школы и по совместительству учитель физики, безутешный отец, оказавшийся не кем иным, как…

Уткин вскинул голову. Взгляд его был прикован к окошку под потолком. Сквозь решетку в камеру лился лунный свет – тонкими белесыми струями. Свет пятнал пол камеры, точно плесень. Лампочка над дверью, забранная сеткой, замигала, замигала, погасла…

Она видела его лицо сквозь зеркало. Он пялился на темную стену, иссеченную белесыми лунными струями. Струи соединились, образовав несколько сгустков, которые начали наливаться тьмой.

Она видела его лицо, и на лице этом был ужас. Уткин поднес руку к горлу, словно защищаясь.

Темные сгустки начали расти, превращаясь в фигуры.

ОНА почувствовала, как сердце ее сжимается…

Над самым ухом раздался свист, словно кто-то тихонько дунул, а потом взял аккорд на губной гармошке. Гармошку прижимал к губам правой рукой мальчик лет восьми. Он стоял вполоборота на фоне тюремной стены, она не видела его лица, видела лишь правую руку с гармошкой, а вместо левой было… Левая кисть отсутствовала, она видела зияющую рану, торчащие осколки кости…

Перелив губной гармошки. Какая мелодия… «Рио Рита», гимн сороковых…

Существо медленно двинулось к Уткину, а за ним следовало другое – по полу камеры, на карачках, глухо рыча, по-звериному тычась носом, словно ища, нюхая след… В нем уже не было человеческих черт, не было НИЧЕГО, только напялено на мертвое изъеденное червями тело что-то розовое, смутно похожее на детское платьице…

Уткин издал горлом звук, как будто он тонул, захлебывался. Вскочил, метнулся к двери камеры.

В это время с той стороны из коридора в «глазок» четвертой заглянул дежурный конвоир. Перед ним мелькнуло искаженное ужасом лицо, вытаращенные глаза…

Конвоир отпрянул. Секунду он медлил, приходя в себя, соображая, что же это было. Что померещилось ему ночью в четвертой?

Но эта секунда там, за стеной, обернувшейся зеркалом, стала длинной, почти бесконечной.

Она видела, как Уткин вытянул руки вперед, защищаясь от НИХ. На фоне темной стены из лунных нитей соткался еще один сгусток – третий. В зеркале она увидела его отражение: ребенок, мальчик. Темная челка, воротник клетчатой рубашки, щербинка между молочными зубами.

ОНИ обернулись к нему, ожидая знака, а потом ринулись на свою жертву. Вопль боли разорвал тишину изолятора. ОНА видела все, зеркало показало ей, КАК ЭТО БЫВАЕТ, КОГДА ОНИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ И МСТЯТ ТЕМ, КТО УБИЛ ИХ.

Хруст костей, ломаемых с нечеловеческой силой, клочья содранной кожи, мяса, сизых кишок, вырванных заживо, багровые брызги, пятна, черная в лунном свете кровавая лужа, а в ней, как в зеркале, – старый фонарь, взломанная, вспоротая когтями дверь, щепки, клочья дерматина и ваты…

Зеркало стало тьмой. Тьму пронзил лунный луч: три нити соединились в одну и тут же пропали.

Зеркало треснуло…

Дежурный конвоир крикнул: «Сюда, к четвертой!» Он недоумевал, колебался всего мгновение. Дверь камеры с лязгом открылась, и сотрудники ИВС в неверном свете мигающей лампочки, которую, наверное, закоротило, увидели Уткина лежащим на полу. Он хрипел, тело его дергалось, пальцы скребли пол, а на посиневших губах выступила пена.

– У него сердечный приступ, сестру сюда быстро из санчасти! Если что, потом хлопот не оберемся, до пенсии отписываться будем! – крикнул дежурный по ИВС.

Сестра прибежала, склонилась над телом, начала делать массаж сердца, вколола что-то, но…

– Не дышит, он уже не дышит, – она расстегнула синюю уткинскую «олимпийку». Тело было чистым – без ран, без синяков, без ссадин. – Он… он мертв. Похоже на внезапную остановку сердца.

В соседней камере что-то слабо стукнуло, а потом послышался странный звук – то ли плач, то ли вой, то ли смех.

Когда и эту дверь открыли, гремя тюремными ключами, то увидели женщину на нарах. Она тряслась, заслонялась руками, сучила ногами, подтягивая колени к подбородку, сжималась в комок, словно защищаясь от чего-то невидимого или видимого лишь ей одной.

– Вызывайте следователя, – приказал дежурный по ИВС. – Звоните в отдел, информируйте: скоропостижно скончался от сердечного приступа. А этой… этой истеричке сделайте укол успокоительного.

Треснувшее зеркало разлетелось миллионом осколков.

Один – самый острый – обернулся иглой шприца в руках тюремной сестры.

Content

Татьяна Степанова
ДРАКОНЫ НОЧИ

Глава 1 ДРАКОНЫ НОЧИ

Глава 2 «ЕСТЬ УБИЙСТВО И УБИЙСТВО»

Глава 3 ЛЮДИ ИЗ РАДУГИ

Глава 4 «ДАЛИ» – ВИД ИЗ ОКНА

Глава 5 «ДАЛИ» – ВИД СНАРУЖИ

Глава 6 «СЧАСТЛИВАЯ ПАРА»

Глава 7 ПРОВАЛ

Глава 8 ИДА

Глава 9 ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ

Глава 10 СОКРОВИЩЕ

Глава 11 РЕМОНТ В ТЕАТРЕ

Глава 12 ОГНИ

Глава 13 ВОРОНЬЕ

Глава 14 РИСУНОК

Глава 15 «ВЗРОСЛЫХ НЕ БЫЛО»

Глава 16 БАЛЬЗАКОВСКИЙ ВОЗРАСТ

Глава 17 «ЭРА ПЕДОФИЛОВ»

Глава 18 ЗЕРКАЛО И ВЕТОШЬ

Глава 19 МАЛЬЧИК

Глава 20 ХОР

Глава 21 ГУБНАЯ ГАРМОНИКА

Глава 22 «ОНИ БЫЛИ МЕРТВЫ»

Глава 23 ПОИСКИ

Глава 24 «СОБЕРЕМ МАЛЬЧИКОЛЮБЦЕВ…»

Глава 25 ПРИЗРАК В КУДРЯШКАХ

Глава 26 УРОК ФИЗИКИ

Глава 27 «И ВСЕ-ТАКИ СТРАННО…»

Глава 28 ПОДОЗРЕНИЕ

Глава 29 СЕМЕЙНАЯ ТАЙНА

Глава 30 ТЬМА

Глава 31 ВОДИТЕЛЬ ФУРЫ

Глава 32 КРАШЕНАЯ РАМА

Глава 33 ВЕТРЕНЫЙ ДЕНЬ

Глава 34 «ПОДСТАВЬ ДРУГУЮ ЩЕКУ»

Глава 35 МАТЬ И ДОЧЬ

Глава 36 ПОГОНЯ

Глава 37 СМЕРТЕЛЬНОЕ РАНЕНИЕ

Глава 38 РАЗНЫЕ ПУЛИ

Глава 39 «OCCULTUS»

Глава 40 КОГДА ПУХНЕТ ГОЛОВА…

Глава 41 ЧУЖИЕ СОВЕТЫ

Глава 42 ПАРТИЯ В ШАХМАТЫ

Глава 43 ЗАПИСКА

Глава 44 НОМЕР 2011

Глава 45 ЛЕДЯНОЙ ПОЛ

Глава 46 ФАЛЬШИВЫЙ ПАСПОРТ

Глава 47 ПРИСТУП