Михаил Серегин

Танец гюрзы (Сборник)

Танец гюрзы

Пролог

Смерть нежна

Огромная темная фигура вынырнула из переулка и двинулась к двухэтажному зданию, залитому неоновым светом многочисленных вывесок и снопом разноцветных лучей, вырывающихся из проемов арочных окон.

Самой огромной была неоновая надпись «Хамелеон», увенчанная светящимся красным контуром фигурки какого-то зверька, представлявшего собой нечто среднее между крысой и змеей.

Вероятно, по мысли дизайнеров, именно так должно выглядеть животное, по имени которого и был назван ночной клуб.

Впрочем, человек в черном не направился к входу в клуб, возле которого прямо на ступеньках сидела обнявшаяся парочка и довольно откровенно выказывала свою приязнь друг другу. Быть может, не направился потому, что из дверей клуба вышел свирепый охранник и прогнал парня с девушкой. Но возможно, и по иной причине.

Человек обошел клуб и приблизился к решетке, за которой находилась VIP-автостоянка, совсем недавно оборудованная хозяевами клуба. Она была заперта, но темная фигура одним движением перемахнула более чем двухметровую ограду и двинулась дальше.

А навстречу нарушителю уже бежал рослый охранник. Он подлетел к человеку в черном и с размаху ударил его в грудь:

– Куда ты прешься, дятел?!

С таким же успехом он мог ударить в гранитную скалу.

Словно разжатая мощная пружина, вперед выбросилась сильная рука, и стальные пальцы, сжав шею незадачливого стража автостоянки, сломали ее с легкостью, с которой ребенок ломает хрупкую игрушку.

Тот захлебнулся кровью, и тотчас же убийца отшвырнул его к задней стене клуба, погруженной во мрак, словно охранник был плюшевой игрушкой, а не рослым и массивным мужчиной.

На внутренний двор выходили несколько окон второго этажа, но только одно из них светилось слабым зеленоватым светом.

К тому же оно было приоткрыто.

Именно оно привлекло внимание человека, который только что убил здоровенного амбала, словно придушил котенка. Он поднял голову, и свет упал на его лицо.

На нем были черные солнцезащитные очки.

Хотя ни о каком солнце не шло и речи – был час ночи, – а двор клуба, в отличие от его парадного входа, освещался только одним полукиловаттным фонарем.

Человек вынул из-под куртки моток тонкого троса с металлическим наконечником замысловатой формы на конце, отдаленно напоминающим рыболовный крючок, и, коротко размахнувшись, бросил его в стену.

Судя по тонкому свисту и невероятной скорости, с которой наконечник мелькнул в воздухе, бросок был исполнен прекрасно тренированной рукой, причем с такой силой, что наконечник вошел в кирпичную стену, как в масло.

Человек с силой потянул за трос, проверяя, прочно ли зафиксирован наконечник, а потом легко и бесшумно, как кошка, поднялся по стене и заглянул в окно.

Его глазам предстала следующая картина.

Комната была одной из двух в типовом гостиничном номере люкс, и хотя в ночном клубе «Хамелеон» гостиничные, естественно, услуги не предоставлялись, человек, находящийся в данный момент в этих апартаментах, очевидно, не относился к числу простых смертных.

Цепкие глаза за черными очками выхватили участок комнаты, где и находился этот «не просто смертный».

...Мужчина крепкого телосложения, уже лысеющий и седеющий, но с бугристой мощной спиной, стоял перед столиком, на котором лежала обнаженная девушка. Если учитывать, что и на мужчине ничего не было, то несложно было предположить, чем они собирались заняться.

В тот момент, когда человек в черном бесшумно проскользнул в окно и стал за занавес, девушка громко простонала, почти вскрикнула и судорожно сцепила руки на шее склонившегося над ней мужчины.

Человек в черном вынул серебристый пистолет с глушителем, его пальцы быстро пробежали по обойме. Он делал все четко, выверенными движениями, даже не глядя при этом на пистолет. Его движения были какими-то слишком автоматическими и отрывистыми, как у заведенной куклы.

Возможно, он был под воздействием какого-то сильного наркотика.

Тем временем парочка на столе уже подбиралась к пику наслаждения.

Движения мужчины набрали еще большую амплитуду, став еще порывистей и резче, будоражащие стоны девушки сползли до стенающих всхлипов, раз за разом выхлестываясь до какого-то беспомощного щенячьего визга. Пистолет в руке черного человека медленно поднялся на уровень лысеющего затылка мужчины, и, когда пара на столе дошла до апогея и из груди потенциальной жертвы вырвался низкий стонущий рев, киллер выстрелил в голову мужчины.

Негромкий хлопок захлебнулся в воплях раскочегарившейся девушки и наплывшей волне чувственной музыки, которая негромко звучала в апартаментах.

Мужчина на мгновение застыл в воздухе, а потом его простреленная голова ткнулась лбом в грудь любовницы, тело обмякло, и перебитыми плетями обвисли руки.

А девушка блаженно закрыла глаза и, широко раскинув тонкие руки, пробормотала:

– Дорогой... это было... великолепно...

Она даже не поняла, что ее любовник уже несколько секунд как мертв. Ведь такое его поведение было естественно в подобной ситуации.
Черный человек перчаткой смахнул след своей ноги с подоконника и исчез во тьме за окном.

Глава 1

Почему гроб не стоит ставить «на попа»

– Та-а-ак, – мрачно протянул Свиридов, глядя на скорчившуюся в углу дивана огромную фигуру Афанасия Фокина. – Блестяще. И за какие же это такие заслуги твой дядя отправляет тебя на другое место работы?

– Да я тут ни при чем, – сказал тот. – Во всем виноват мерзкий дьячок Повсикакий. Эта патлатая тварь напоролась, как последняя свинья... нет, такой свиньи не найти, чтобы она вела себя, как этот блядский выкормыш Повсикакий...

– Ну, дальше.

– А что дальше? Дальше мне нужно было служить литургию, а я еле это самое... на ногах держусь. И ни одной службы наизусть не помню. Я Повсикакию говорю: ты мне дай текст этого бреда, который я там перед прихожанами произносить должен. Он говорит: «Понял, батюшка отец Велимир. Щас посмотрю в ризницкой и представлю...» Гнида!!!

Отец Велимир феерически выругался и грохнул массивным кулаком по журнальному столику так, что он, жалобно хрястнув, развалился. Причем одна из ножек угодила в катающуюся на занавесках обезьянку по прозвищу Наполеон. Обезьянка заверещала и убежала в соседнюю комнату.

– Дьячок Повсикакий, конечно, мерзавец, но зачем же мебель ломать, Афоня? – неодобрительно проговорил Владимир. – И обезьяну чуть на тот свет не отправил. Зачем обижать животное? Все-таки твой предок, если, конечно, верить Дарвину.

Фокин даже не взглянул в сторону двери, куда с воем выбежал ошарашенный Наполеон (такое прозвище мартышка получила за свое пристрастие к ношению старинной треуголки, в точности соответствующей той, которая была у великого французского императора).

– Предок? – проворчал он. – А... ну да... это когда в академии нас учили по Артуру Кестлеру, что человек – плод злокачественной мутации орангутанга.

– Ну, так что же дальше? – спросил Свиридов, игнорируя замысловатое рассуждение служителя православной церкви.

– А дальше он подсунул мне какую-то книжку... или че там это... и пальцем ткнул, что надо читать... хотя я, признаться, тогда как-то не очень... буквы в глазах расплывались, да и вообще до амвона на автопилоте дошел.

Владимир мрачно захохотал.

– Значит, начинаю службу... зачитываю несколько фраз... упорно не понимаю, что я там такое читаю... только мне кажется, что по залу прокатывается какой-то апокалиптический гул. Ну, думаю, допился до белой горячки, болван. Поднимаю глаза и вижу, как на меня из тумана выплывают два бабских лица, значится: одно хохочущее... так радостно, словно ее в комнате смеха пять часов продержали... аж багровая вся, в конвульсиях содрогается. А второе злобное. Такая почтенная старая мегера с утиным носиком и скорбно сложенными губками. «Оспи-и-иди! – думаю. – Что же это такое?» Потом оказалось, что я сидел на этом самом амвоне на корточках и читал статью из «Пентхауза» про оральный секс.

Свиридов беззвучно захохотал, закинув голову на спинку кресла. А Фокин, скромно улыбнувшись, подвел итог своей знаменитой литургии:

– Двое певчих поддерживали меня под мышки, чтобы не свалился на прихожан. Потом они же меня и увели. Причем, как оказалось, я вырывался и орал: «Общество „Память“, русский террор, вешай жидов и Россию спасай!» Главный певчий – Кабанов – на меня очень обиделся. Оказывается, его настоящая фамилия никакой не Кабанов, а Коган и что его папу звали Абрам Самуилович. А сам-то он по паспорту пишется не какой-нибудь там Моисей Абрамович, а Антон Анатольевич.

– Н-да-а-а, Афоня, – с трудом переводя дыхание от смеха, выдавил Владимир. – Этот случай даже в твоем обширном эпатажном репертуаре – жемчужина.

Фокин, хитро прищурившись, сказал:

– Да, но выгнали-то меня вовсе не за это...

– Как не за это? Ты что... учудил что-то еще похлеще?

– Ну да, – скромно ответил отец Велимир. – Правда, там не только я один чудил... Именно в тот день, когда произошел скандал на литургии, я должен был отпевать какого-то важного покойника из администрации губернатора. Неизвестно, на какой должности работал этот господин в администрации, потому как по своим габаритам он подходил разве что для элитного вышибалы в продвинутом ночном клубе: здоровенная туша, длиной около двух метров, плечищи из разряда «косая сажень», физиономия – как у раскормленного породистого бульдога. В общем, такого в обычный гроб явно не упакуешь.

Проживал этот кадр из госструктур в центре города, в двух минутах ходьбы от Воздвиженского собора, в котором – как ты, надеюсь, помнишь – я служил, в шестнадцатиэтажном доме, причем на четырнадцатом этаже.

С помощью двух церковных служек я благополучно прибыл на место выноса тела, вывалился из епархиального «двухсотого» «мерса», произведя самое наиблагоприятнейшее впечатление своей атлетической статной фигурой и породистым бородатым лицом.

Я сделал все, как надо, – помахал кадилом и глубоким трагическим басом драматического оперного певца провозгласил: «Мир вам, дети мои!»

Потом поднялся наверх, в квартиру, сделал все положенное по ритуалу, вернулся обратно на улицу и величественно застыл во главе толпы безутешных родственников, дожидаясь выноса клиента.

И вот – когда все провожающие усопшего в последний путь собрались в полном составе, когда роскошные венки с траурными лентами с золотыми надписями уже украшали ступеньки подъезда, когда приглашенные музыканты уже взяли инструменты на изготовку и яростно надули щеки, – вот в этот-то скорбный момент по толпе прошелестела весть, что возникла маленькая техническая заминка.

Как уже упоминалось, покойный был очень представительным, осанистым и грузным мужчиной, а дубовый гроб, в котором он возлежал, был просто колоссален и соответственно неподъемен. Грузовой же лифт, в котором и предполагалось изначально транспортировать гроб, как это часто бывает, оказался безнадежно сломанным.

Конечно, оставался еще и пассажирский лифт, но в него внушительный гроб не уместился бы ни при каких условиях. Даже будучи поставленным «на попа».

Последнее предложение почему-то развеселило оркестр, который сообразно моменту уже успел принять горячительных напитков.

Никто не знал, что делать, родственники нервничали, я с музыкантами выпил за упокой души раба божьего. Хорошие, надо сказать, ребята попались. В конце концов мы сели на находящуюся поблизости детскую карусель и начали поминочное действо. С нами был и один из церковных служек, который был водителем епархиального «мерса».

Тем временем организационный комитет с лихорадочным жаром обсуждал, что делать.

Вынесение гроба по лестнице исключалось: лестничные пролеты многоэтажных домов, даже новейшей постройки, не предназначены для таких широких маневров.

Пришедшая в чью-то не совсем здоровую или, что более вероятно, не совсем трезвую шальную голову идея спустить гроб на веревках из окна тоже не впечатлила оргкомитет и родственников. Во-первых, не представлялось возможным достать канаты такой длины, а во-вторых, наличествовал чисто этический момент: скажем, выходит какая-нибудь старушка на балкон развешивать белье, а мимо нее во всем инфернальном великолепии торжественно проплывает здоровенный гроб.

Тут, не дай бог, и вторые похороны могут состояться.

Вот мы с моим новым другом кларнетистом Никашкой и предложили новый метод решения проблемы: взять усопшего под белы ручки, вынуть из гробика и проехать с ним в пассажирском лифте.

А уж пустой гроб в два счета стащат по лестнице. И уже на последнем пролете уложат покойника обратно в гроб и чин чинарем вынесут из подъезда.

Предложение было принято.

Но вот найти достойную кандидатуру на роль почетного труподержателя оказалось не так легко. Я предложил возложить эту завидную миссию на главного наследника, который больше всего выгадал от смерти работника городской администрации, но, увидев его узенькие плечики, цыплячью грудку и постную рыбью физиономию, немедленно отказался от этой цели.

Дело в том, что покойника нужно было постоянно удерживать от падения, а это было под силу только очень сильному физически человеку. И я, Володька, не выдержал и произнес: «Стучите, и отворят вам... ищите, и найдете. Поелику воспрошахом... в общем, так, дорогие россияне: я проеду с усопшим, мир его праху, в лифте, а вы приплюсуете к моему гонорару скромную мзду».

И меркантильно назвал сумму.

Несложно предположить, что измучившиеся родственники с радостью, хотя не без изумления, согласились на это предложение.

Кларнетист Никашка, который из всех музыкантов был самым пьяным, присоединился ко мне.

Друзья-музыканты и церковный служка, помогая нам загрузиться в лифт, наперебой выдавали остроты касательно того, как будет весело, если кто из жильцов нижних этажей остановит лифт для подсадки.

«Вот, можно сказать, и поставили „на попа“, – сказал дирижер оркестра, кривясь от с трудом сдерживаемого гомерического смеха.

Лифт тронулся и почти немедленно застрял между десятым и девятым этажами, потому что, рассказывая Никашке утреннюю историю про чтение «Пентхауза» на литургии, мне пришлось несколько раз подпрыгнуть.

Мы с Никашкой просидели в застрявшем лифте около часа. Мне к тому же пришлось постоянно удерживать труп от падения и травить анекдоты про попов и покойников, но Никашке почему-то смешно не было. Он даже не хотел пить джин из плоской бутылочки, которую – ты знаешь – я всегда ношу при себе.

Впрочем, в компании с покойником не было скучно – время от времени он выскальзывал из рук и падал на Никашку. Несчастный музыкант сдавленно стонал от ужаса и неотступно трезвел.

Когда нас вызволили, несчастный кларнетист находился в состоянии, близком к столбняку. Он неотрывно смотрел в одну точку и бормотал что-то про маму и про то, как она была права, когда советовала ему поступать не на духовое отделение консерватории, а по классу фортепиано.

А теперь представь себе, Володька, – с жаром продолжал Фокин, машинально бросая кусочками апельсинной кожуры в обиженно гримасничающего Наполеона, – какие лица были у родственников и толпы любопытных зевак, собравшихся на переполох, когда после более чем получасового – и напрасного! – ожидания в подъезде бедные гробоносцы вышли на улицу с пустым гробом! Паника была еще та!

Чтобы найти, где именно находится лифт с парочкой Фокин – Никашка и их ценным грузом, а потом выловить спеца, способного быстро починить лифт, потребовалось немало времени.

Увидев лицо Никашки, все поняли, что дело плохо. Возможно, от постоянных падений на него покойного у несчастного кларнетиста поехала крыша.

Его тут же отправили в больницу, а его место в оркестре занял я. Ты же знаешь, Володька, как я недурно играл на флейте, а уж на кларнете сыграть – пара пустяков!

Отказать мне не могли, хотя и пытались.

Зрелище было еще то. В составе похоронной процессии шел совершенно пьяный оркестр и, едва-едва удерживая хохот, гнусаво дудел в свои инструменты, а впереди вышагивал я, размахивая кадилом и выдувая из кларнета звуки, которые знатокам Ветхого завета наверняка напомнили бы о трубе Иисуса Навина, в результате игры на котором рухнули стены Иерихона.

Правда, я запаздывал на три такта, но это придавало «Траурному маршу» Шопена просто-таки авангардное звучание.

Безутешные родственники шли на подгибающихся от смеха ногах, судорожно закрывая лица рукавами и платками и давясь от скомканного беззвучного хохота, а горе-оркестранты с багровыми все от того же чудом сдерживаемого смеха лицами все-таки выдували траурные звуки, находясь буквально в одном шаге от истерического припадка.

На кладбище во время панихиды я успел провозгласить «вечную память» и упал в яму, вырытую для другого покойника, которому суждено было стать соседом многострадального работника администрации в его последнем приюте.

В яме я совершил несколько судорожных скачкообразных прыжков, на манер того, как это делает хомячок, посаженный в трехлитровую банку, и, осознав наконец весь трагизм своего положения, продолжил траурную службу уже из могилы.

И тут музыкантов одолел необоримый, уже давно подавляемый хохот.

Один за другим музыканты валились на землю и корчились в беззвучных конвульсиях. Вскоре то же самое произошло и с большинством родственников – включая вдову! Вероятно, ее нервы просто не выдержали безумного наплыва эмоций, потому что она села у могилы своего мужа и разразилась совершенно безумным жутким хохотом, словно разрывавшим ей легкие.

– Ты только представь, Володька, – скорбная процессия, два тромбониста, скрипач – единственные из оркестра, кого не одолел хохот, – тихо корчащийся в истерическом припадке дирижер, выдающий странные пассы руками... помирающие от смеха родственники, а из ямы, под звук одиноких тромбонов и гнусавой скрипки, доносится мой бас...

Закончив церемонию, я отхлебнул из бутылочки, свернулся в могиле калачиком и мгновенно уснул.

Как меня поднимали наверх – не помню...

А на следующий день, то есть вчера, меня вызвали в управление епархии к митрополиту Филарету, моему двоюродному дядюшке, и с громом и молнией сообщили, что на меня подали жалобу несколько родственников покойного... Это, наверно, из тех, кто не смеялся... и потребовали немедленно уволить меня как позорящего высокий священнический сан. Дядя сказал, что совсем лишать меня сана не будет, а просто переведет по договоренности в другую епархию, куда-то в Нижегородскую область... с понижением в дьяконы.
Свиридов отчаянно хохотал, не в силах произнести и слова в ответ.

* * *

За все эти выходки теплым мартовским днем Афанасий Фокин с понижением в дьяконы был отправлен на житье-бытье в Нижний Новгород.

Если бы он только знал, в какую дьявольскую свистопляску попадет и как жутко завертит его и близких ему людей судьба, то наверняка отказался бы от этой поездки и предпочел, чтобы его вообще лишили сана.

Глава 2

Опасные глаза

– Ты знаешь, кто звонил буквально несколько минут назад? – спросил Свиридов у своего младшего брата, который тщетно пытался поймать и водворить в клетку кружащегося по всей комнате попугая Брателло. Последний с хриплым клекотом рассекал воздух, оглашая пространство комнаты пронзительными воплями «Ррразведем лоха, брррратва!» и «Отдай герррру, шмаррра!». При этом он грассировал подобно породистому парижанину.

– Кто? – недовольно спросил Илья, очередной раз упустив мерзкую птицу.

– Да отстань ты от него, – сказал Владимир. – Чего он тебе сдался?

– Да эта гнида у меня цепочку свистнула! Опять клювом распотрошит, и чини тогда!

Владимир посмотрел на злобную птицу: в самом деле, на шее попугая – в полном соответствии с его грозным криминальным именем – болталась тонкая золотая цепочка с крестиком, подаренная младшему Свиридову Фокиным в ту пору, когда Афанасий еще служил в Воздвиженском храме.

– Эту сволочь убить мало, – продолжал развивать плодотворную тему Илья. – Мало того, что редкая скотина, так еще и скотина с крыльями.

– Говоришь, убить мало? – лениво проговорил Свиридов, дотягиваясь правой рукой до своего любимого пневматического пистолета. Он только что плотно пообедал и потому благодушествовал. – Что, Илюха, может, подстрелить его... и дело с концом?

В устах любого другого человека, предлагающего подстрелить неистово кружащуюся и просто беспорядочно мечущуюся по комнате птицу, подобные слова прозвучали бы неуместной похвальбой и желанием покрасоваться. Но Илья Свиридов прекрасно знал, как стреляет его брат и как свободно, почти не целясь, он подстреливает опрометчивых домашних тараканов, рискнувших выбежать на обои в поле зрения Владимира (Фокин утверждал, что он их нарочно разводит, чтобы было на ком практиковаться в стрельбе).

Поэтому младший брат протестующе замахал рукой и быстро проговорил:

– Да что ты такое говоришь! Щас он сам утихомирится. Кто там, ты говоришь, звонил?

– Звонил Фокин, – ответил Владимир. – Он приехал в город и теперь горит желанием нас навестить.

– Афанасий вернулся! – с блеснувшей в глазах радостной искоркой воскликнул Илья. – Два месяца ни слухом ни духом, и вдруг на тебе – выкатился свет ясен месяц на простор речной волны.

– Не месяц, а расписные Стеньки Разина челны, – лениво уточнил Володя. – На машине из Нижнего приехал. О-па! Не он ли это, случаем? – прибавил он, потому что в этот момент раздался звонок. – Иди-ка открой, Илюха.

– Открой-ка лучше ты... не видишь, я занят. Эту тварь надо все-таки выловить.

Свиридов не стал спорить, а сунул ноги в мягкие тапочки в виде двух львов, которые Фокин почему-то называл педерастическими, и пошел открывать дверь.

Щелкнул замок, дверь распахнулась, и на пороге появилась огромная статная фигура, облаченная в дорогой черный пиджак, ладно пригнанный по фигуре и сообщавший ей стройность и элегантность.

– Ну, здорово, Афоня! – широко улыбнувшись, сказал Свиридов. – Проходи!

Они обнялись, Фокин басовито рявкнул:

– Рад тебя видеть, дружище!

Фокин приехал не один. С ним была высокая, стройная, темноволосая женщина в сером деловом костюме, с бледным и, как показалось Владимиру, холодным лицом с несколько неправильными чертами. Она шагнула вперед, и Свиридов увидел, что у нее огромные темно-зеленые глаза, мягкий подбородок и яркие чувственные губы, вероятно, особо ценимые Афанасием.

Сам же Афанасий изрядно изменился. Он сбрил бороду, оставив только стильную трехдневную небритость, а волосы, которые должно оставлять любому священнику, зачесал назад и завязал, и теперь до пошлого походил на ортодоксальных итальянских мафиози в голливудских боевиках – этаких серьезных мужчин в черных костюмах, с зачесанными назад гладкими набриолиненными темными волосами, курящих сигары и разговаривающих короткими внушительными фразами.

– Хорошо выглядишь, Афоня, – сказал Владимир. – А что же ты не представляешь меня даме? Насколько я могу судить, мы с ней незнакомы.

Фокин как-то сразу помрачнел. Ослепительная улыбка сошла с его лица – хотя, надо отметить, Свиридов не произнес ничего недозволенного, предосудительного или тем более оскорбительного.

– Это Полина, – коротко сказал он, быстро посмотрев на женщину и переведя взгляд на Владимира. – Поля... это Владимир, мой друг. Мой лучший друг, – прибавил он каким-то особенным, многозначительным тоном, акцентировавшись на слове «лучший».

– Очень приятно, – сказал Свиридов, и в ответ мелодичный голос темноволосой женщины проговорил:

– Мне также, Володя. Афанасий много говорил о вас. Только... только я представляла вас немного иным.

– Каким же?

– Сложно сказать. По рассказам Афанасия вообще сложно составить однозначное впечатление. Таким... таинственным, что ли. Каким-то байроновским героем, перенесенным в современность.

«Ну-ну, лепи, мымра», – саркастически проскрежетало в мозгу, и Свиридов поймал на себе пристальный темный взгляд прищуренных глаз Фокина.

«Да, Афанасий изменился не только внешне, но и внутренне, – отметил Владимир. – Он стал каким-то... скрытным, что ли. Эта нездоровая многозначительность никогда раньше не присутствовала в поведении Фокина...»

– Ну что, Афоня, все еще отправляешь культ или уже перешел на сугубо светские занятия? – спросил Володя, жестом предлагая гостям пройти в комнаты.

– Да какое там... – неопределенно отмахнулся тот. – В храме я... дьяконом. Куда дядька сплавил, там и торчу. А-а-а, Илюха! Здорово!

Этот возглас Фокина был вызван появлением торжествующего Свиридова-младшего в одних трико с болтающимися коленями и с золотой цепочкой на шее – той самой, которую коварно умыкнул попугай. Сама же птица, угрюмо нахохлившись, находилась в руках Ильи.

Обвившись вокруг правой ноги, к младшему Свиридову плотно присосался второй член домашнего зверинца – обезьяна Наполеон.

– А, здорово, Афоня, ежкин перец! – воскликнул Илья и тут же, увидев перед собой молодую женщину, о присутствии которой в своей квартире до сих пор не догадывался, выдавил благожелательную улыбку и, придерживая спадающие под весом Наполеона трико, поспешил ретироваться. Вероятно, для того, чтобы одеться более прилично.

– Располагайтесь, – пригласил Владимир. – Что будете? Кофе, ликеры? Может, по рюмочке за знакомство?

– Да, пожалуй, – ответил Афанасий. – Тебе чего, Поля? Водку будешь?

– Почему бы и нет, – чуть нараспев, растягивая слова, ответила та. – В конце концов, мы же в России, а не в Лос-Анджелесе, из которого недавно вернулся мой брат. Говорит, что если попросишь бутылку водки – немедленно вызовут «Скорую помощь» и госпитализируют. Причем в психиатрическую клинику.

К этой невесть к чему сказанной тираде больше всех прислушивался попугай Брателло. Он сидел на абажуре лампы, с умным видом склонив голову в сторону говорящей и подогнув под себя одну лапку. Потом подпрыгнул и гаркнул едва ли не в самое ухо Полине:

– Отдай герррру, шмаррра!!

Та вздрогнула:

– Что он сказал?

– Он сказал: «Отдай геру, шмара», – снисходительно пояснил Афанасий. – В смысле: отдай героин, нехорошая женщина. У него вообще такой... социально ориентированный репертуар. Недаром у него прозвище Брателло.

– У вас много животных, Володя, – сказала Полина. – Я смотрю, у вас есть еще обезьяна...

– ...и кот, – добавил Фокин. – А раньше были еще вторая обезьяна по прозвищу Папа Зю... ее Наполеон мочил вовсю, и Илюха ее отдал каким-то знакомым... и еще какая-то собака. Она то ли сдохла, то ли сбежала.

Фокин имел в виду одноглазого эрдельтерьера по кличке Кутузов, который в полном соответствии с историческими параллелями не на жизнь, а на смерть враждовал с хвостатым Наполеоном. Впрочем, на редкость проворный и ушлый Наполеон изменил-таки ход истории (как мы помним, исторический Наполеон Кутузову проиграл, правда, с треском разбив его при Аустерлице) и выжил Кутузова из квартиры Ильи почти тем же манером, что и Папу Зю.

– Вы любите животных? – дежурно спросила Полина.

– Не я люблю животных, а мой брат Илья, – ответил Свиридов. – А я животных, наоборот, отстреливаю.

Полина взмахнула длинными ресницами:

– Простите... вы охотник?

Сидящий рядом с ней Фокин засмеялся:

– Угу... охотник. Охотник на тараканов. Я всегда говорил, что он их нарочно разводит, чтобы было по кому стрелять.

– Ладно, – сказал Свиридов, – сейчас принесу с кухни все, что надо. Одну минуту.

Как только он вышел, Полина посмотрела на Афанасия и хмуро произнесла:

– Что-то не похож он на человека, о котором ты мне говорил. По твоим рассказам, он просто супермен какой-то, а тут – обычный мужик. По тараканам стреляет. Гм... детство чистой воды. И зоопарк этот... Хотя, конечно, красивый, ничего не ска...

– Не бурчи, Поля, – перебил ее Фокин. – Я знаю, о чем говорю. Этот, как ты выразилась, впадающий в детство охотник на тараканов – самый совершенный боец, какого я когда-либо знал. А знал я их, как ты сама понимаешь, немало. Впрочем, это легко может подтвердить твой брат. Он ведь точно так же, как и я, был штатной единицей «Капеллы». А там были только лучшие. Элитные офицеры спецназа ГРУ. А ты говоришь – обычный мужик. Какой же он должен быть? С двумя херами, что ли?

Этот грубоватый юмор Фокина вызвал у Полины только легкую улыбку и чуть недоуменное пожимание хрупкими изящными плечами.
Фокину всегда нравились узкие женские плечи...

* * *

Афанасий говорил Полине правду.

И в то же самое время он многого недоговаривал.

Фокин сказал о том, что он и Свиридов в самом деле являлись бывшими офицерами секретнейшего спецотдела ГРУ под звучным наименованием «Капелла». И о том, что ныне Владимир Свиридов пребывал в отставке и пробавлялся случайными заработками.

Он упоминал о том, что Илья, работающий в сфере модельного бизнеса, иногда привлекал к этому своего брата, обладающего идеальной фигурой, хотя Владимир был слишком ленив, чтобы закрепиться на определенном поприще и терпеливо, кропотливо и упорно взбираться по карьерной лестнице, обеспечить себе солидный счет в банке, спокойное и безбедное житье на закате лет и снискать всеобщие почет и уважение.

Но Фокин не сказал, что у его друга было свое поприще, свой род занятий.

Потому как этот самый род занятий Свиридова характеризовался одним выразительным и все более народным словом – «киллер».

Причем киллер высочайшего класса, работающий только по особым заказам.

А отчего бы ему, этому классу, не быть высоким после обучения в высшей школе ГРУ Генштаба и последующей многолетней учебы, стажировки и работы в уже упоминавшемся элитном отделе Главного разведывательного управления под красивым музыкальным названием «Капелла».

«Музыканты», разучивающие «романсы» в этом отделе под руководством опытнейшего «дирижера», матерого волка внешней разведки полковника Платонова, считались самыми совершенными и непревзойденными убийцами на территории всего бывшего Союза. Четырнадцать человек, четырнадцать офицеров ГРУ в звании от лейтенанта до капитана.

Государственные киллеры.

Они выполняли заказы государственных спецслужб до расформирования отдела «Капелла» в 1993 году в связи с реформированием силовых структур России и невозможностью дальнейшего финансирования этой элитной группы офицеров, обходившихся ох как недешево. После этого экс-капелловцы в полном составе направились в Чечню, где выполняли специальные поручения диверсионного плана.

Надо отметить, не без успеха, в отличие от общей картины событий на чеченском фронте.

После ранения Свиридов оставил военную службу, но ненадолго. Обстоятельства сложились так, что он вынужден был продолжать зарабатывать себе на жизнь кровью и смертью других людей.

Смерть не желала отпускать своего верного и безотказного служителя.
Но неверным будет утверждать, что после многих лет Владимир превратился в некое живое подобие терминатора, косящее все на своем пути и несущее ужас и гибель. Очень красноречиво по этому поводу выражался его старый друг Афанасий Фокин, ныне принявший сан и служащий литургии в соборе (он чистосердечно полагал, что это может искупить грехи его бурной и кровавой молодости). Он частенько называл Свиридова не иначе, как Робин Гудом. Правда, без привнесения той мессианско-освободительской наивности, которыми в контексте современности окутана личность легендарного шотландца, героя сотен баллад.
В свою очередь Владимир именовал Фокина братом Туком – монахом-забулдыгой, постоянным спутником Робин Гуда. Надо сказать, что Афанасий, принявший в связи с возведением в сан имя отца Велимира, куда больше смахивал на Тука, чем Свиридов на Робина.

* * *

В тот момент, когда Афанасий произносил свою заключительную фразу – про гипотетическую необычность анатомии Свиридова, в частности его мочеполовой системы (это про «мужика с двумя херами»), – в комнату вошли одновременно Илья в приличных брюках и рубашке и Владимир с подносом, на котором стояли бутылка водки «Кристалл», бутылка джин-тоника, ваза со льдом, пакет яблочного сока и ваза с апельсинами и грушами.

– Сойдет? – спросил он, ставя поднос на столик.

– Сойдет, – ухмыльнулся Фокин. – Наливай, Володька. За встречу.

Пока Владимир наливал, Илья усиленно пялился на Полину. При этом он, как весьма прожженный женолюб – несмотря на свои двадцать три года, – смотрел сквозь приспущенные ресницы, что делало его взгляды почти незаметными.

Та в самом деле была красива, несмотря на то что ее черты нельзя было назвать классическими, но вот глаза... Большие, необычного разреза, чуть раскосые, эти глаза были словно подернуты мутноватой зеленой дымкой – как два омута спокойной и холодной воды, в которых за налетом ряски таится притягательная, жуткая, слепая бездна. И если она открывается, то не отпускает уже никогда.

Опасные глаза.

Женщин с подобной внешностью и глазами, словно подернутыми влажной пеленой, обычно называют довольно пошло – роковыми.

Впрочем, во внешности «роковой» спутницы Фокина не глаза интересовали Илюху. Его взгляд довольно откровенно блуждал по ее высокой груди, обтянутой тонкой блузкой, и длинным ногам в узкой, выше колен, юбке.

«Да, – рассуждал про себя Илья, – этот Фокин всегда умел выбирать настоящих самок».

Поговорив несколько минут о несущественных вещах, вспомнив мелочи, обсуждение которых всегда предшествует важным разговорам, Афанасий предложил тост за дружбу, а потом, почесав за ухом, произнес:

– Вообще, Владимир, мы приехали к тебе не просто так.

– Да я уж понял, – негромко отозвался Свиридов. – Ну, говори, что у тебя там.

– У меня сегодня... машине крыло поцарапали, – неожиданно сказал Фокин и одним коротким движением выплеснул содержимое бокала в свою глотку. Потом закурил сигарету (точнее, сигариллу – маленькую сигару) «Captain Black» и, глубоко, неумело затянувшись и выпустив струйку дыма, перекинул ее из одного угла рта в другой, только потом добавил:

– А мусор с меня штраф взял... сука.

Свиридов прекрасно знал, что Фокин курит только тогда, когда волнуется. Ну, и когда примет огромную дозу спиртного...

Сейчас Афанасий был абсолютно трезв. И потому все эти терзания сигареты могли свидетельствовать только об одном: начиная говорить о каком-то важном для него деле, Фокин чувствовал себя не в своей тарелке.

Владимир быстро посмотрел на спокойную Полину, а потом сказал:

– Знаешь, Афоня, ты мне напоминаешь жену Шурика из «Иван Васильевич меняет профессию». Она там говорила: я должна сообщить тебе ужасную новость. Дескать, у меня сегодня в кафе увели перчатки... и еще я полюбила другого. Так что давай сразу... без всяких этих предисловий и пропедевтик.

– Лучше я скажу, – проговорила Полина. – Дело в том, что еще неделю назад я могла считать себя самой счастливой женщиной на свете. У меня была замечательная семья, достаток в доме, сбалансированная жизнь... наконец, любимый человек, – она выразительно посмотрела на Афанасия, – и вдруг в один прекрасный день все это рухнуло, как по взмаху волшебной палочки...

Она налила себе водки и, не добавив ни джин-тоника, ни льда, выпила одним глотком, смешно поморщилась и тут же продолжила: – Дело в том, что неделю тому назад убили моего отца, Валерия Знаменского, одного из самых известных предпринимателей Нижнего. А убили отца, Володя, на похоронах его компаньона, Ивана Андреевича Кириллова. Они были совладельцами фирмы «Элизеум» и банка «Астрал». Очень мощной финансовой структуры. И вот теперь эта структура фактически обезглавлена. Если не считать того, что сейчас делами управляет мой брат, Роман Знаменский. Вам должно быть знакомо это имя, Володя...

– Извините, Полина... не припомню.

– А имя Шопен вам ничего не говорит? – немного помедлив, выговорила Полина и уставила тяжелый взгляд широко распахнутых глаз в лицо Свиридова.

Владимир вздрогнул: он понял, кого имела в виду Полина Знаменская...

Речь, разумеется, шла не о великом польском композиторе, чей «Траурный марш» совсем недавно так вольно переиначил Фокин, играя на кларнете.

Кодовое имя Шопен и позывные ИФ-18 принадлежали штатной единице спецотдела «Капелла» – одному из четырнадцати прекрасно обученных и практически неуязвимых элитных офицеров спецназа ГРУ.

Перед глазами Владимира, как на экране компьютера, возникло широкое лицо черноволосого некрасивого человека с широко расставленными небольшими глазами, высоким лбом и жесткой складкой узких, плотно сжатых губ. Так вот, значит, как звали тебя по паспорту, Шопен, – Роман Знаменский...

По секретному уставу «Капеллы» ее единицы не должны были знать настоящих имен друг друга. Им давалось определенное кодовое имя, и офицер работал в отделе исключительно под ним.

Все подчиненные полковника Платонова, завзятого меломана и поклонника классической музыки, знали его маленькую слабость – давать офицерам отдела кодовые обозначения, имеющие самое прямое отношение к музыке. Офицеры бывшей контрразведки, составлявшие элитное подразделение «Капелла», носили наименования «Бетховен», «Шопен», «Глинка», «Штраус» и тому подобные.

Они знали друг друга исключительно по этим прозвищам и не подозревали, как кого зовут на самом деле. Так, под именем агента Вагнера скрывалась персона лучшего друга Свиридова Афанасия Фокина.

Да и сама спецгруппа носила явно музыкальное название, а полковник Платонов проходил в соответствующих сферах под именами «Дирижер» или «Скрябин».

Кстати, единственный, кто имел не музыкальное кодовое имя, был лучший офицер отдела – Владимир Свиридов.

Он работал под этаким историческо-астрологическим именем «Стрелец».

Свиридов посмотрел на все еще не отрывающую от него пристального взгляда Полину и неожиданно произнес – совершенно безотносительно к разговору:

– У вас очень опасные глаза, Полина. Вам никто не говорил, что за такие глаза раньше сжигали на кострах?

– Что вы имеете в виду, Владимир? – холодно спросила она.

– Инквизиция точно приняла бы вас за ведьму. Вот что я имею в виду.

Она улыбнулась:

– Разве я такая страшная?

– Вы думаете, ведьмы были страшными, безобразными, всклокоченными старухами? О нет. Преимущественно они являлись красивыми молодыми женщинами. И очень часто – не в меру красивыми. Ну, хорошо. Мы отвлеклись от темы... Значит, ваш брат – бывший агент отдела ГРУ «Капелла»? – медленно спросил он и вопросительно посмотрел на Афанасия.

По своей форме вопрос был адресован Полине, но по сути предназначался Фокину. Он и ответил:

– Да, Роман – наш бывший коллега. До этого работал заместителем финдиректора «Астрал-банка». Теперь к нему перешел значительный пакет акций структур, возглавлявшихся его отцом, Валерием Ивановичем, и буквально вчера совет директоров концерна утвердил его своим главой.

– Я до сих пор не могу понять, как погибли Кириллов и папа, – сказала Полина. – Дело в том, что деятели из прокуратуры, ведущие расследование, только разводят руками: дескать, сделано настолько чисто, что ни к чему не придерешься. Работал профессионал. И еще... – Полина склонилась к столику, взяла апельсин и, качнув его на руке, проговорила: – Рома упорно твердит, что это не простые убийства. Что он чувствует за всем этим руку его старых боссов. Руку разведслужб...

– Но вам известно, что «Капеллу» расформировали много лет назад... в конце девяносто третьего года, вскоре после расстрела Белого дома? – строго спросил Владимир.

Он не любил говорить о «Капелле» и о своем прошлом. И потому, когда его вынуждали затрагивать эти табуированные темы, держался сдержанно и сухо.

Полина почувствовала это. Ответ ее был максимально краток:

– Да, известно.

– Значит, Роман подозревает в причастности к убийству вашего отца и его компаньона нынешние спецслужбы?

– Возможно.

– Выслушай ее, Володя, – быстро проговорил Фокин.

Свиридов посмотрел на Афанасия, потом на Илью.

– Я слушаю... Полина, – тяжело вздохнув, произнес он.
И братья Свиридовы выслушали историю Полины Знаменской, тем более что, если судить по взволнованному лицу Фокина, это касалось его очень близко.

Глава 3

Нижегородский апокалипсис

Валерий Иванович Знаменский, по утверждению его дочери Полины, являлся одним из наиболее влиятельных бизнесменов Нижнего Новгорода и области. В самом деле, фирма с пышным претенциозным названием «Элизеум» являлась крупным холдингом, контролировавшим ряд промышленных и торговых предприятий.

Фирма «Элизеум» представляла собой мощную экономическую структуру, включающую в себя торговый дом, банк, ряд крупных риэлторских контор, весьма значительную разветвленную сеть магазинов, а также достаточно существенное число более мелких из крупных предприятий, так или иначе контролируемых возглавляемым Знаменским и Кирилловым концерном, то есть подотчетных или самим боссам лично, или номинальным главам этих фирм, являвшихся подставными лицами и в конечном итоге марионетками в руках вышеупомянутых воротил нижегородского бизнеса.

Так что их богатство, влияние и политическо-финансовый вес (оба были членами областной Думы и крупными акционерами ряда нефтяных компаний) могли стать предметом зависти и неприязни, что в конечном итоге и сослужило дурную службу Валерию Ивановичу и Ивану Андреевичу.

Кириллов был убит прямо в ночном клубе, где он и его люди любили отдыхать, расслабляясь после утомительных трудов. Клуб был либерального толка – культивировалось стрип-шоу и оказание интимных услуг, а так как клуб «Хамелеон» и принадлежал «Элизеуму», то Иван Андреевич, никогда не стеснявший себя строгой моралью, редко упускал возможность посетить его.

Где, как говорят, устраивал оргии, на которых употреблял кокаин и занимался групповым сексом.

А убили его прямо в объятиях его любимой дамы легкого поведения. Убийца проник в номер и отработал Кириллова выстрелом в затылок.

Выстрел прозвучал в тот самый момент, когда усиленно ублаготворявший девушку прямо на столе совладелец «Элизеума» испытывал оргазм.

И проститутку вовсе не удивило то, что любовник внезапно задрожал, а потом, на секунду застыв в воздухе, рухнул на нее всем телом.

Иногда он вел себя так и раньше.

То, что произошло на самом деле, дошло до нее гораздо позже: после того, как несколько минут он не шевелился и не говорил.

Самый термоядерный оргазм способен лишить мужчину способности передвижения и дара речи максимум на минуту-полторы.

Но он при этом дышит.

После того как на место приехали компетентные органы, эксперты заявили, что проникнуть в номер киллер мог только по абсолютно вертикальной стене совершенно без выступов, без карнизов и уж тем более без банальной лестницы на случай пожара.

Впрочем, окно было открыто, но никаких следов или отпечатков пальцев на нем не оказалось.

Зато прямо под окном нашли убитого охранника автостоянки. Ему сломали шею. Судя по тому, что никаких других повреждений или следов борьбы на его теле не оказалось, сделали вывод, что схватка была мгновенной: охранник сразу оказался в роли жертвы.

Похороны Кириллова, как то водится, состоялись на третий день. На них было очень много народу – несколько сотен. Отпевание происходило в одном из самых величественных храмов города и было очень пышным.

Как вспоминает Полина, некоторые из сидящих на паперти нищих огребли по целому состоянию: коллеги и родственники покойного не скупились.

И тут же, в храме, произошло страшное: компаньон Ивана Кириллова, второй из отцов-основателей и владельцев «Элизеума», Валерий Знаменский упал замертво прямо на ступенях алтаря.

Все присутствующие онемели: шок был опустошающим и жутким. На фоне последних событий все восприняли это как нечто мистическое.

Ближайшие родственники и личный врач Знаменского знали его как очень здорового, спокойного и уравновешенного человека, сохранившего свое тело, нервы и мозг от разрушающего воздействия жизни, всегда выдерживавшего режим и не позволявшего себе – в отличие от компаньона – злоупотреблять алкоголем, табаком и общением с женщинами. Особенно – легкого поведения.

Сын Знаменского Роман тут же велел отвезти отца в больницу и сам поехал вместе с ним.

Врачи безапелляционно констатировали смерть от внезапной остановки сердца.

И тогда Роман велел произвести вскрытие. Тут же. Без секунды промедления.

В результате вскрытия было установлено наличие в организме достаточно редкого препарата, используемого в хирургии, – тубарина. Кроме того, при тщательном исследовании обнаружили на бедре тончайший прокол, сделанный миниатюрной иглой. То, что удалось обнаружить тубарин и прокол, по мнению личного врача Знаменского Бориса Шевцова, – огромное везение. Потому что компоненты препарата рассасываются в организме через сорок минут после введения, и идентифицировать тубарин потом очень сложно.

При поверхностном исследовании в качестве причины смерти могут назвать инфаркт, а при более оперативном и тщательном – СВС, или так называемый «синдром внезапной смерти», встречающийся обычно у младенцев, но иногда поражающий и взрослых.

Если бы вскрытие было произведено на десять или даже пять минут позже, утверждал Шевцов, никаких посторонних веществ в организме Валерия Ивановича обнаружить бы уже не удалось.

Роман Знаменский – бывший высококлассный специалист разведывательных структур – после такого вердикта без труда назвал орудие смерти. Это миниатюрный шприц-автомат, который буквально на доли секунды прижали к ноге Валерия Ивановича, – и смерть не заставила себя долго ждать.

Валерия Знаменского убили не менее изощренно и виртуозно, чем его компаньона, на чьи похороны он пришел, чтобы умереть сам.

– А потом брат стал получать угрозы, – продолжала Полина. – Ему звонили и говорили, чтобы он немедленно отошел от дел, если не хочет разделить судьбу своего отца и его компаньона. Присылали факсы. Просто оставляли записки. Причем в самых неожиданных местах. Например, в доме Романа – прямо на прикроватной тумбочке. Афанасий хотел разобраться со всем этим... еле сам ноги унес.

– Еле сам ноги унес? – переспросил Свиридов. – То есть убийцы в принципе уже известны? По крайней мере, есть определенные предположения? Я имею в виду... помимо этого абстрактного предположения о руке спецслужбы.

– Ну да, конечно, – сказала Полина. – Кое-что имеется.

– Там, как и тут, есть много нехороших молодых людей, промышляющих если не разбоем, то чем-то с этим смежным, – вмешался Фокин. – Ну так вот... есть там один такой Толя Виноградов по прозвищу Винни. Редкий ублюдок. В свое время у него были серьезные проблемы с «Элизеумом», он едва не обанкротился, потом выплыл... Последнее же недоразумение связано с акциями одной нефтяной компании, пакет акций которой у него буквально из-под носа увели представители Знаменского. В общем, этот Винни... он крепко впаян, как ты любишь выражаться, Владимир, в структурную схему нижегородского криминала. Не вор в законе, но контактирует с таковыми, еще советского производства, и в большинстве своем – кавказцами. Точнее – есть два кавказца.

– Гизо и Анзор, – подала голос Полина.

Свиридов сидел неподвижно, изредка лишь постукивая пальцем по поверхности столика. После того как Фокин замолчал, он медленно, внушительно проговорил:

– Знаешь что, Афоня... пойдем поговорим на кухню. Вы уж меня извините, Полина, – обернулся он к молодой женщине, – но в подобном деле могут быть нюансы, о которых вам лучше не знать.

– Но это же касается непосредственно меня... – начала было та, но Владимир не стал слушать, а только вежливо улыбнулся и кивнул Фокину в сторону кухни.

Полина пожала плечами и надула губки. Афанасий, заметив это, наклонился к ее уху и негромко проговорил:

– Он всегда знает, что делает. В конце концов... ты мне доверяешь?

– Да, конечно!

– Так вот, а я ему доверяю, как себе... Нет, больше, чем себе. Ты еще не знаешь Володьку.

– А в залог я оставляю вам моего брата, – сказал молодой женщине Свиридов, который прекрасно слышал все, что сказал Фокин. – Он не даст вам скучать, пока мы будем отсутствовать.
Илюха задумчиво кивнул...

* * *

– Прежде всего скажи мне, с какой целью ты пришел сюда и притащил эту милую даму, – проговорил Владимир. – Я полагаю, ты хочешь, чтобы я поехал с тобой в Нижний...

– Этого хочу не только я... Этого хочет Знаменский и этого хочет Полина.

– Полина... – задумчиво протянул Свиридов. – Опасная дама.

– В смысле? – насупился Фокин.

– В смысле – опасная для мужиков, – уточнил Свиридов. – Уж на что ты у нас перекати-поле, а и то к ней прикипел. И не думай протестовать, я прекрасно все вижу. И вообще, Афоня... если ты ее любишь, то я рад за тебя.

Афанасий улыбнулся.

– Ну... возможно, мне действительно хорошо с ней... впрочем, что я говорю... мне очень хорошо с ней, ни с одной бабой так не было. Но только этот дамоклов меч над ее семьей... Я иногда начинаю думать, что это все из-за меня. Нет... не в прямом смысле, а просто по какому-то божественному наитию.

– Ты заговорил о боге?

Фокин налил водки себе и Свиридову, они выпили, закусили, и Афанасий продолжил:

– Ведь это обрушилось на ее семью... после того, как я с ней познакомился. А познакомился я с ней всего лишь две недели назад. Четырнадцать дней... И вот – десять дней тому назад убит компаньон ее отца. Семь дней тому назад, на похоронах Кириллова, – уже сам Валерий Иванович. И вот теперь угрозы по адресу Романа, ее брата. Нашего с тобой бывшего собрата по оружию. И по крови.

– Ну да... по крови жертв, пролитой нами вместе с Романом, – задумчиво проговорил Свиридов. – Ладно. Не бери в голову, Афоня. Ты хочешь, чтобы я помог тебе?

– Роман предлагает тебе огромные деньги. Первоначально он хотел предложить их мне, но Полина запротестовала. Она сказала, что не хочет, чтобы еще один дорогой ей человек был подвержен таким опасностям.

– Значит... эта Полина знает, кто я такой? – спросил Свиридов.

– Да... то есть нет. То есть она, конечно, знает, что ты, как и я, как и ее брат, работал в «Капелле» у Платонова, что ты специалист экстра-класса и лучший из всех четырнадцати, что были в нашем отделе. Но то, чем ты занимаешься сейчас... нет, она не знает.

– Ну хорошо. А что Знаменский... он же ведь тоже проходил ту же школу, что я и ты... Он что, не может обезопасить себя с достаточной...

– Если ты говоришь о личных его качествах, – перебил Фокин, – то сейчас он совсем не тот, что был в «Капелле». У него были прострелены оба легких, и теперь он не выносит больших нагрузок – задыхается. Кроме того, там еще какие-то проблемы со здоровьем. Да ты увидишь его сам – поймешь. У него на лице все написано.

– Та-ак, – протянул Свиридов. – Но ведь главная сила – не в мускулах, а в мозгах. Так ведь нас учил полковник Платонов? Значит, ты говоришь, что началось с твоего знакомства с Полиной Знаменской? А как оно произошло, это знакомство?

– Ну... ты же знаешь, у меня все из ряда вон... – скромно ухмыльнулся Фокин и с хрустом откусил грушу. – Это было в церкви... во время вечернего богослужения. Ты же знаешь, я теперь диакон, разжаловали, как говорится... Так вот, идет служба, отец Аристарх басит что-то там, я тоже поддакиваю... ну, да чего там тебя вводить в тонкости всех этих литургических штучек...

– Сколько ты перед этим выпил? – насмешливо спросил Владимир.

– Нисколько, – серьезно ответил нижегородский пастырь. – В том-то все и дело, что нисколько. Так вот, служба уже подходит к концу, и вдруг я натыкаюсь взглядом на нее... на Полину. Даже не могу сказать, как это было... Ты же знаешь, Володька, я всегда насмехался над всякими там любовями с первого взгляда, но тут даже не любовь, а так... удар грома. Меня словно притянуло к ней... – И Афанасий, вероятно, не сумев подобрать слов для описания того, что происходило с ним во время того памятного богослужения, неожиданно выругался и выпил полстакана водки.

– Ну?

– А что – ну? Черт его разберет, но только мне кажется, что это какая-то пантомима, разыгранная кем-то свыше... чтобы я с ней встретился и познакомился. Понимаешь, как в дешевых голливудских боевиках... к ней докопались несколько забавных таких хлопцев ублюдочного вида. Вероятно, завалили в храм по загону. Ну, стали че-то там ей зачехлять... лапать. Я сам лично знал таких болванов, которые в церковь ходили телок снимать. Естественно, под наркотой. Как будто других, более рыбных мест мало. Ну вот... тут литургия кончилась, и я прямо к ней через весь храм. Ее к тому времени уже едва ли не в мешок упаковывали. Ну, я подошел и спросил: что это вы тут, нечестивцы, вытворяете в святом храме? Она рванулась ко мне, говорит: скажите им, святой отец! Типа с богом поговорить не дают!

– А ты?

– Сказал. Одному в бубен, второму в жбан. Один из них все орал: «Не тронь меня, гнида, я святой архангел Гавриил!» Ну... он у меня и вылетел из церкви, как будто с крыльями был, – Фокин загадочно усмехнулся. – Правда, приземление было неприятным.

– Надо думать.

– Я к ней вернулся и спросил: «Ну, как вы? Ничего?» Она говорит: «Спасибо, что избавили меня от этих... „святых“. Они, если по зрачкам судить, вообще ничего не соображали. А я сказал: „Нормально, после общения со „святыми“ вы, можно сказать, легко отделались. Не как в анекдоте...“

– Ты что, еще и анекдоты ей рассказывал в церкви?

– А что?

– А какой анекдот-то? Церковный?

– Почти. Альпинист забирается на отвесную гору, садится отдыхать. Вдруг смотрит: сидят два мужика, один вдруг вскакивает и прыгает в пропасть. Альпинист хватается за голову: господи боже мой! Трындец! И вдруг тот же самый мужик, который прыгнул, вылетает из пропасти обратно и приземляется рядом с ним. Альпинист в непонятках:

– Как это у тебя так получилось, браток?

– Да ты понимаешь... тут сложные атмосферные явления... восходящие воздушные потоки и тому подобная научная хрень. В общем, разбиться невозможно, вынесет обратно, и все такое.

Тот говорит:

– Правда, что ли?

– Хочешь – сам попробуй!

Альпинист, недолго думая, прыгает, камнем падает вниз, ну и, естественно, разбивается в ошметки. К первому мужику подходит второй, который до этого все время молчал, и говорит укоризненно:

– Ну и сука ты, архангел Михаил!

Свиридов невесело засмеялся и спросил:

– И что, ты ее тут же закрутил и утрамбовал?

– Ну конечно, по твоей же методике отработал, – отозвался тот. – Прямо к ней домой и поехали после ресторана. И так далее...

– Насчет «так далее» можешь не уточнять, – сказал Свиридов. – Одним словом, ситуация складывается следующая: на Знаменских охотятся, и потому Роман хочет нанять меня. Нанять в качестве кого? И на какой срок?

– А вот это уже будет видно, – коротко проговорил Фокин. – Все это ты обсудишь с ним самим.

– Никогда не думал, что буду работать на Знаменского, – сказал Свиридов. – Предпоследний раз мы виделись с ним, когда отрабатывали прыжки с поезда, двигающегося со скоростью сто километров в час. Ты сдавал этот зачет в другой группе. Он тогда неплохо отработал... классно, можно сказать.

– Предпоследний раз? А последний?

– А последний... – Свиридов поднял брови и, постучав вилкой по столу, ответил: – А последний раз я видел его в мае девяносто третьего, когда мы в паре с ним отработали заказ на одного ублюдка. Бывшего кагэбэшника, а потом банкира и финансового воротилу, который вышел из рамок дозволенного... Ну, ты меня понимаешь...

Фокин бросил на друга короткий взгляд и с несвойственной ему сухой сдержанностью кивнул:
– Да... разумеется.

* * *

Свиридов и Фокин вошли в комнату и увидели, что Полина уже не так хмурится, как в момент их уединения на кухню. Определенно Илья успел развеселить даму, немного подпоить и рассмешить. Впрочем, не стоит удивляться, что младший Свиридов так быстро нашел подход к женщине. Все-таки он продолжительное время работал преимущественно в женском коллективе и потому в разговоре с женщиной чувствовал себя как рыба в воде.

Полина подняла на вошедших мужчин свои большие глаза, и Владимир Свиридов почему-то невольно вздрогнул, ощутив на себе их словно бы рассеянный мягкий взгляд.

Нет, неудивительно, что эти глаза притянули Афоню там, в церкви.

– Ну что? – спросила она.

– Я поеду с вами в Нижний и встречусь с вашим братом, – сказал Свиридов. – А дальше – будет видно.

– Спасибо, – сказала она. – Рома будет рад вас видеть.

– Вы приехали на машине, да? – спросил Владимир.

– Да. Она стоит в вашем дворе.

Свиридов выглянул в окно и тут же увидел стоявшую напротив своего подъезда элегантную черную машину с чрезвычайно изящными обводами корпуса, судя по всему, совсем новенькую, матово отливавшую на ярком майском солнце.

– «Fiat Marea»? – проговорил он. – У вас хороший вкус, Полина.

– Нет, это у меня хороший вкус, – сказал Фокин. – Это я купил ее буквально несколько дней назад. Как говорится, дешево и сердито.

– Это сколько же в Нижнем платят попам, если они могут покупать себе такие авто? – воскликнул Свиридов.

– Во-первых, не попам, а священнослужителям, – с постной миной поправил Афанасий, – а во-вторых, я купил ее не на зарплату, а на нетрудовые доходы, как то формулировали при социализме.
– Кто бы сомневался... – пробурчал Илья, отдирая от себя назойливого Наполеона.

Глава 4

Семья Знаменских

В Нижний Новгород они приехали уже к вечеру. Свиридов был не из тех людей, у которых сборы занимают больше времени, чем сам переезд, поэтому он оделся и приготовился к поездке за считанные минуты. Он проделал бы все это еще быстрее, если бы не Наполеон, который с редкостным упорством и наглостью крутился под ногами и мешал Владимиру что было сил и возможностей.

Вероятно, он почувствовал, что один из его хозяев уезжает и может вернуться не скоро.

Вела машину Полина, а Свиридов и Фокин сидели на заднем сиденье, пили пиво и играли в карты на деньги. К концу пути они опустошили целый ящик, и Свиридов проиграл своему другу пятьсот с лишним рублей.

На этот раз ставки были не очень высоки. Иначе проигрыш Владимира выражался бы куда более существенной цифрой.

Зачем он так быстро согласился на сомнительное предложение Афанасия? Конечно, потому, что тот был его лучшим и, возможно, единственным другом.

Но еще и потому, что человек, который намеревался платить ему достаточно приличные деньги – правда, еще непонятно, за какую именно деятельность и какие конкретно деньги, – этот человек был его старым знакомым и коллегой по работе в «Капелле».

А это значило для Владимира очень много...

Но была еще одна причина.

Свиридов пребывал в бездействии уже около месяца и чувствовал на горле мучительные стылые пальцы скуки.

Адреналин.

Ему просто не хватало адреналина.

За окном бушевал май, в воздухе блаженно расползался аромат молодости и обновления, воспламенял, губил, заставлял жить, но в душе Владимира была опустошающая, глухая боль одиночества... И весна, и эти люди за окном не могли дать его нервам того, в чем он и так отчаянно и откровенно нуждался.

Не могли дать леденящего предчувствия неотвратимой опасности. Опасности, которая заставляет мобилизовать все силы, чтобы хотя бы иметь шанс парировать смертоносный удар, а потом, мгновенно собравшись и перестроившись, нанести удар ответный – нанести наверняка, без вариантов и без трусливых откатов на попятную.

– Лечиться тебе надо, Владимир, – время от времени говорил Илья, глядя на брата в подобные критические минуты. – Сгонял бы к психоаналитику.

– Ну да, – отозвался Свиридов. – Ты че... американских сериалов насмотрелся, что ли? «Доктор, у меня такая психологическая травма! Такая кошмарная проблема! Ах, боже мой, я места себе не нахожу! Я так страдаю! У моего попугайчика начался понос!»

Илья только пожимал плечами.

И вся эта жизнь с тупой растратой заработанных на крови других людей денег, все эти жаркие отупляющие Канары и Гавайи с толпами сытых, светлых и равнодушных людей, да и квартира его брата – все это было таким пресным и до безобразия расслабляющим нервы, что порой хотелось плакать от бессилия и жалости к себе и этой бесцельной, тягомотной, стылой и спокойной светлой жизни.

И он бы заплакал, если бы умел.

Единственное, что в данный момент жизни не давало закиснуть в вязком и плотно вбирающем в себя покое, – это азарт. Владимир всегда был азартным человеком и, несмотря на пресловутую военную выдержку, отдавался игре без остатка, даже если играл не он. Ведь дело не в том, кто играет, а в увлекательности самой игры.
И сейчас, судя по всему, в Нижнем его ждала увлекательная игра...

* * *

Он встретился со Знаменским в банке. Один на один. Афанасию нужно было в храм, Полине по делам, к тому же они полагали, что Владимир и Роман лучше договорятся наедине.

– Здравствуй... Стрелец.

– Здравствуй, Шопен, – спокойно ответил Свиридов.

– Ты изменился, – сказал Знаменский. – Несколько лет назад ты был... моложе.

– А ты что же, хотел, чтобы я молодел? Ты тоже изменился.

– Плохо выгляжу?

– Если честно – неважно.

У Знаменского было измятое серое лицо смертельно уставшего от работы и от самой жизни человека. На лбу залегли глубокие морщины, а под небольшими малоподвижными глазами темнели мешки.

И еще – судя по всему, он был болен какой-то тяжелой и неизлечимой болезнью.

А ведь этот человек был одногодком Владимира. Выглядел же Знаменский на все сорок пять.

– Значит, тебя зовут Владимир, – проговорил Роман Валерьевич. – Смешно, правда? Знакомы уже много лет, а не знаем, как зовут друг друга. Мерзкая машина, перемалывающая людей...

– Это ты о «Капелле»?

– И о «Капелле» тоже. Вообще о спецслужбах. Как они делали из нас терминаторов без нервов и чувств, помнишь?

– Ты впадаешь в патетику, – произнес Владимир. – Об этом поговорим потом. Сейчас о деле. Я слышал о тех несчастьях, которые обрушились на твою семью. Чем я могу быть тебе полезен?

– Полина уже говорила, каким именно образом убили моего отца? – хмуро спросил Знаменский и отхлебнул из стакана воды. Подобно своему отцу, человеку пуританских нравов, кроме воды, он ничего не пил.

– Да. Впрыснули тубарин шприцем-автоматом.

– А тебе это ничего не напоминает?

– Напоминает, – после некоторой паузы ответил Свиридов. – Примерно так же мы с тобой в девяносто третьем отработали Зернова, бывшего полковника КГБ, который вылез в столичные банкиры. И что – исходя из этого ты утверждаешь, что к убийству Валерия Ивановича имеют отношение современные спецслужбы? Зыбкое и, если хочешь, бесплодное суждение.

– Ну хорошо, – сказал Знаменский. – Пусть так. Пусть зыбкое и пусть бесплодное. Только я не хочу, чтобы все это повторилось. Этот кошмар потерь... Не хочу, понимаешь?! У меня еще остались сестра и дядя, ветеран Афганистана, который сейчас возглавляет охранное агентство, принадлежащее «Элизеуму». Да и я сам еще хочу пожить... хотя не знаю, как с этим получится. Я чертовски устал. Есть у нашего предпринимательского сословия такая болезнь – СХУ. Синдром хронической усталости.

– От этой болезни есть прекрасное и безотказное средство, – бесцветным голосом сказал Владимир. – Контрольный выстрел в голову.

– У тебя по-прежнему черный юмор, – не моргнув и глазом, отозвался Роман. – Так что вот так... сам понимаешь, нападение – лучшая атака, – неожиданно добавил он, а потом вдруг замолчал.

– Что же ты хочешь предложить?

– Я хочу предложить тебе найти и уничтожить тех людей, которые убили моего отца и его компаньона, Ивана Андреевича, – отчеканил Знаменский. – За это я заплачу, и очень щедро, не сомневайся.

– Да в этом-то я не сомневаюсь. Сомневаюсь я в другом. Каким образом мне, новому человеку в этом городе, не имеющему информации о кругах потенциальных подозреваемых, отработать твои гонорары?

– Вот потому, что ты тут новый, ты и нужен мне.

– Сам понимаешь, – продолжал Владимир, – для подобной работы нужно обширное досье на твоих недоброжелателей, в частности, на некоего Толю Виноградова по прозвищу Винни и его кавказских друзей Гизо и Анзора. Не тебе объяснять, как готовятся заказы.

Роман Валерьевич помрачнел.

– А-а-а, ты уже знаешь про этих козлов, – сказал он. – Ну что же... ты получишь нужную информацию. В практически любом затребованном тобой объеме. Так ты согласен?

Свиридов пожал плечами.

– Буду говорить предельно ясно, – сказал он. – Насколько я понял, предлагаемая тобой работа сильно смахивает на расследование. Скажу честно... частным детективом мне еще быть не приходилось.

– Это тебя смущает? После работы-то в «Капелле»?

– Меня ничего не смущает. Даже то, что дела эти – определенно «глухие». Хотя, конечно, у твоих структур должно быть побольше прихватов среди местной братвы, чем у ментов. Хорошо, Рома... Я возьмусь за это дело. Но только при одном условии: ни при каких условиях не пытайся меня убрать. Это ясно?

– Яснее некуда, – отозвался тот. – Теперь несколько частных моментов, а потом я направлю тебя к своему дяде, главе охранного агентства «Берсерк», Феликсу Величко.

– Феликсу? – переспросил Свиридов. – Имя довольно зловещее.

– Внешность примерно такая же, – сказал Знаменский. – Подчиненные зовут его Эдмундычем. Хотя он Николаевич. Иногда мне даже кажется странным, что он родной брат моей покойной мамы. Такое несходство. Да, кстати... как тебе моя сестра Полина?
– Ничего. Красивая. Остается только завидовать Фокину...

* * *

Феликс Величко оказался высоким сухощавым мужчиной с орлиным носом, резкими чертами лица и пронизывающими серыми глазами. Как ни странно, он выглядел моложе своего племянника Знаменского, несмотря на то что самому было уже под полтинник.

Свиридов нашел его в тире спорткомплекса при охранном агентстве «Берсерк». «Серьезная контора», – подумал Владимир, оглядывая со вкусом отделанное просторное помещение.

– Вы от Романа? – быстро спросил Феликс гортанным, довольно неприятным голосом. – Владимир, если не ошибаюсь? Роман сообщал, что вы неплохой специалист и будете сотрудничать с нами. – И Величко, окинув пристальным взглядом высокую статную фигуру Владимира, добавил: – Если вы представляете собой хотя бы шестьдесят-семьдесят процентов от того, каким был Роман семь лет назад, то вы будете определенно полезны нам.

– Сам Роман оценил бы мой уровень в сто десять—сто двадцать процентов своей формы семилетней давности, – невозмутимо ответил Владимир.

– В чем в чем, а в скромности вам определенно не откажешь, – в тон ему произнес Феликс. – Ну, хорошо. Пройдемте в мой кабинет.

Они преодолели длинный коридор, соединявший спорткомплекс с офисом охранного агентства «Берсерк», прошли мимо нескольких невозмутимых парней с автоматами и в камуфляжной форме, которые при приближении шефа с достоинством вытянулись перед ним, свернули в другой коридор и поднялись на второй этаж. «Тоже мне – Пентагон», – подумал Владимир.

В приемной величковского кабинета Владимир увидел громоздкого высоченного мужчину в черном костюме и расстегнутой на груди белой рубашке. Его оперный бас грохотал прямо в ухо хорошенькой длинноногой секретарше в мини-юбке, которая мелодично смеялась, то и дело страдальчески морщась – наверно, когда децибелы баса ее собеседника зашкаливали за пределы допустимого.

– Опять херней страдаешь, Андрей? – недовольно проговорил Феликс. – Ты же должен быть на объекте.

– Да ладно тебе, Эдмундыч! – махнул рукой тот. – Щас буду... одна нога здесь, другая там. У меня тут с Леночкой приватная беседа.

– А ну кругом марш, я сказал, – внушительно произнес Величко, не повышая голоса, и верзила, поняв, что на сегодня препирательства с боссом неуместны, вытянулся по струнке и ретировался.

– Проходите, – сказал Феликс, указывая Свиридову на дверь своего кабинета. – Лена, нам два кофе.

– Да, Феликс Николаевич, – прощебетала та, взмахнув длиннейшими ресницами.

Величко прошел мимо нее, как мимо мумии, а Владимир скользнул взглядом по умопомрачительным ножкам девушки.

«Вот с кем нужно зажигать, а не с Полиной, – насмешливо подумал Владимир. – У этой ума не больше, чем у новорожденного котенка, а у Полины в одном мизинце больше изощренного женского ума, чем у этой куколки».

– Че, понравилась? – спросил Величко, когда они оказались в кабинете. – Только не советую. При ней кавалером состоит Артемов. Тот товарищ, которого я только что выпроводил...

– Ага, шкаф с антресолями, – сказал Свиридов. – Габаритный хлопец, ничего не скажешь.

– Третий призер России по боксу в тяжелом весе, – отрекомендовал Величко. – Ладно. Приступим. Роман сказал мне, чтобы я дал вам самую подробную информацию о Виноградове, Цхеидзе и Квицинии.

– Это которые Гизо и Анзор?

– Гизо Цхеидзе и Анзор Квициния. Совершенно верно. Ребята серьезные, с большими связями, в том числе в Москве. У нас на них нарыта кое-какая информация. Садитесь, читайте.

Он подошел к компьютеру, ввел в него свой личный код и получил доступ к досье трех деятелей нижегородского криминального бизнеса.

– Пожалуйста.

Свиридов наскоро пробежал глазами текст, потом посмотрел на Величко и в нескольких словах резюмировал свое мнение от прочитанного:

– Ну что, нормальные уголовники. Конечно, мотивы у них какие-то были. Особенно у этого, Виноградова. Парень в последнее время широко развернулся, и, насколько я понял, его интересы начали пересекаться с интересами концерна Знаменского. Грузинская парочка, как я понимаю, тут активных дел не ведет. Все больше пасет братовский климат... чтобы, значит, беспредела особого не было, к общаку лапы не тянули и об понятия ноги не вытирали. Этакие Соловьи-разбойники на Муромской дорожке.

– Насчет Соловья – это верно. Анзор-то одноглазый. Еще на зоне попортили гляделку. – Феликс посмотрел на секретаршу, которая принесла свежеприготовленный кофе, проследил направление взгляда Свиридова, а потом, когда за девушкой закрылась дверь, проговорил: – Значит, начинаете работу? Что вам для этого требуется? Говорите. Роман приказал оказать любое содействие.

– Мне требуется оружие... я перечислю, какое именно. Мне требуется квартира и приличный гардероб. На последнем особо акцентирую ваше внимание, Феликс Николаевич: это мне нужно для работы. Кроме того, мне нужен полный комплект профессионального гримера – кремы, тени, парики, ну и так далее, и спецоборудование: линзы-цветоустановщики, меняющие цвет глаз, стяжки для кожи... одним словом, я представлю вам список всего этого... реквизита.

– Что еще? – Величко был невозмутим. – Машину?

– Насчет машины – позже. Возможно, и не потребуется. В случае чего – сообщу дополнительно.

– Средства связи – мобильник, пейджер или даже рацию – не нужно?

– Нет.

– Вы собираетесь их мочить вглухую, без всяких понятий и разборов полетов? – сухо осведомился Величко.

– С чего вы взяли?

– Просто я бы на вашем месте поступил именно так.

– Почему бы вам не встать на мое место?

– Мне?! Да меня засветят и замочат если не через несколько дней, так через несколько недель. Меня каждая собака знает. Тут нужен человек со стороны. Типа вас, Владимир. Как я понял, Роман на вас рассчитывает.

– Я никого пока мочить не собираюсь, – сухо проговорил Владимир. – Всему свое время. А секретарша у вас ничего. Надеюсь, ваш Артемов не очень к ней привязан?

– Вы что, и на нее нацелились? А как же Толя Виноградов? – неуклюже пошутил Величко. При этом его сухое вытянутое лицо осталось невозмутимым.

– Человек, надолго остающийся без женщины, быстро обнаруживает свою профнепригодность, – назидательно проговорил Свиридов. – У вас есть бумага и ручка? Сейчас подам вам официальный список затребованного, – чопорно сообщил он, определенно подстраиваясь под манеру поведения Феликса Величко.

Тот протянул ему папку с вложенными в нее чистыми листами, а потом быстро вышел из кабинета, чтобы не мешать Свиридову, которого Знаменский отрекомендовал Феликсу как самого виртуозного специалиста, какого он когда-либо знал.

– Кто это, Феликс Николаевич? – осторожно справилась секретарша.

Он посмотрел на нее исподлобья, а потом процедил сквозь зубы:
– Опасный тип, Леночка. Собирается оформить тебя в свою собственность...

* * *

Часов в одиннадцать вечера в квартиру Полины Знаменской пожаловал незваный гость. Он был облачен в элегантнейший светлый костюм, довольно вульгарную цветную жилетку и ослепительно-белую сорочку с фальшивыми бриллиантовыми запонками.

Гость был белокур, кареглаз и обладал аристократически-бледным цветом лица. Благодаря всему этому он изрядно смахивал на жеманного представителя сексуальных меньшинств, косящего под светского льва.

Ему открыл гостивший у Полины Фокин, который держал в кармане халата заряженный пистолет.

– Антон Семеныч? Здра-авствуйте, – нараспев поздоровался гость и игриво покрутил перед носом Афанасия инкрустированной серебром тросточкой. – Могу я видеть Полину?

– А ты кто такой? – довольно нелюбезно пробасил Афанасий, у которого зверски болела голова. – Какой еще Антон Семеныч?

– А это говорит одна актриса, – все тем же педерастическим фальцетом продолжал странный гость. – Нет-нет, не знакома, но уж-жасно хочу познакомиться! Вы до какого часа работаете? До четырех? А я вам еще позвоню! Я оч-чень настойчива-ая!

Фокин оторопел. В голове его грохотала боль, словно безжалостные жернова перемалывали его мозг. Он ничего не понял и не нашел ничего лучшего, как молниеносным движением вырвать пистолет и, ткнув его под нос паясничающему молодому человеку, пробурчать:

– А ну, мать твою, шуруй отсюдова, педрила гребаный!

– Классического советского кино ты не знаешь, Афоня, – свиридовским голосом сказал педераст. – Следует отвечать: «Жду!» А ты: «Шуруй отсюдова, педрила гребаный». Ну что это такое?

– Это ты, что ли, Володька? Я тебя и не узнал. А это что за маскарад? Вырядился тут каким-то... Пиноккио. Заходи. А про какого это Антона Семеныча ты мне плел?

– Да это же из «Иван Васильевич меняет профессию», – отозвался Свиридов. – Диалог Шпака и Милославского. Ну, сколько раз тебе повторять, что это мой любимый фильм?

В этот момент в прихожую вышла Полина и с удивлением воззрилась на Владимира, который в самом деле был неузнаваем в своем маскараде.

– Вы кто?

– И вы туда же, – вздохнул Свиридов. – Дело в том, что я ваш новый сосед. Живу двумя этажами выше.

– Сосед? – выдохнула Полина, а потом прищурила свои большие глаза и произнесла: – А-а-а, это вы, Владимир... Роман дал вам квартиру?

– Совершенно верно, – подтвердил тот. – Хоть вы меня узнали, Полина. А то Афанасий прямо по матушке меня... Извините, что я разыграл такую пантомиму, просто я проверял, сохранил ли форму и свои актерские кондиции.

– Зачем все это?

– Да я собираюсь посетить ночной клуб «Друид», где часто появляется один из интересующих меня господ. Надеюсь, сегодня он там появится. Что, Афоня, не пойдешь ли со мной? Сегодня просто разведка. Боевые действия открываются позже.

– Нет, он не пойдет, – поспешно проговорила Полина и схватила Афанасия под руку. – У него жутко болит голова. И вообще... у меня сегодня на него большие планы.

И она обольстительно улыбнулась.
– Вот как? – сказал Владимир. – Впрочем, это не важно. У меня сегодня тоже большие планы.

* * *

В «Друид» он пошел не один: с ним была та самая секретарша Лена, на которую он сегодня так откровенно и в результате небезуспешно пялился в офисе Феликса Величко. Девушка просто не устояла перед фонтанирующим обаянием «нового сотрудника агентства».

Андрей Артемов, верзила из числа подчиненных Величко, был забыт и вычеркнут из списков рыцарей, осаждающих маленькое глупенькое сердце красавицы.

Впрочем, в плане работы вечер и ночь прошли впустую: Анатолий Виноградов, у которого именно «Друид» был самым любимым ночным заведением города, не появился.

Впрочем, Свиридову грех было жаловаться на судьбу: он получил временное место жительства со всеми удобствами и даже сверх того, получил приличный аванс, который теперь успешно тратил в компании красивой, хотя и безнадежно недалекой девушки.
Впрочем, Владимиру всегда нравились глупенькие.

Глава 5

Лотерея для Винни

В восемь утра к Свиридову пришел Фокин. Он был мрачен, с серым помятым лицом, как будто не спал всю ночь.

– Ты знаешь, мне всю ночь снились кошмары, – проговорил он. – Не нравится мне все это.

– То есть?

– Дело в том, что я тебе еще не все сказал про эти темные дела с «Элизеумом». Мне снятся кошмары всякий раз, когда кого-то убивают. Например, два дня подряд перед смертью Кириллова. Потом точно так же – перед убийством Знаменского-старшего. И всякий раз по две ночи. Вот увидишь... сегодня ночью они опять будут, эти кошмары.

– И завтра снова кого-то убьют, – мрачно подытожил выкладки Фокина Свиридов. – Так, что ли, Афоня?

– Выходит, так.

– Знаешь, по-моему, твои обязанности пагубно воздействуют на твое здоровье. А еще хуже – неумеренное потребление алкоголя... бр-р-р, гадость какая! – И Свиридов, который сам пил до трех ночи, провел рукой по бледному похмельному лицу. – Так что там за кошмары тебе снятся... в-в-в... пива не хочешь?

– Давай.

– И я выпью. – Свиридов зубами открыл бутылку «Холстена» и протянул ее Афанасию, потом взял себе вторую и спросил: – Ну... так что за сны?

– Как будто я завис посреди какого-то огромного багрового пространства, ко мне тянутся чьи-то руки, вытягивают из меня ниточки, как из клубка... и... вот так. Больше толком ничего не помню.

– И каждый раз такое?

– Нет, все время разное... только я не помню. Забываю тут же.

– Вот что, Афоня, – серьезно сказал Свиридов, – притормаживай ты с питьем, раз тут такое замысловатое дело. Конечно, сразу не отвыкнешь, но ты вот купи себе такой алкогольный бальзам... Он сотни полторы стоит, что ли. Я тебе покажу его. Приличная вещь. Добавляй помаленьку его в кофе и пей. Только не переусердствуй. И каждый день сбавляй дозы. Один мой знакомый так почти совсем бросил. Сейчас только по большим праздникам, да и то по рюмочке – и больше ни-ни.

– Думаешь, что все это от бухла?

– Ну, если не от него, то от чего же?

– Полина говорит, что это, может, чья-то злая аура... про какие-то там эманации разглагольствовала. Типа сглазили меня, что ли. Она же у меня повернутая на всей этой эзотерической терминологии. Иной раз такое завернет... Я однажды пришел к ней пьяный в жопель, а она как брякнет мне на пороге, что это, понимаешь ли, экзистенциальный кризис... что я витаю где-то в трансцендентных мирах. Я не выдержал и блеванул прямо на пороге.

В этот момент из спальни Свиридова вышла Лена, завернутая в одну простыню, и Фокин одобрительно прицокнул языком и пробормотал:

– Быстро сориентировался на новом месте, сукин сын...

Нельзя сказать, что новообретенная подружка Владимира сильно смутилась при виде постороннего мужчины. Более того, она отметила наличие в квартире Афони лишь легким кивком в его сторону и обратилась с упреком к Свиридову:

– Ты что же это не разбудил меня в семь, Вова? Я же из-за тебя опоздаю на работу, и мне влетит.

– Ничего, скажи Феликсу, что на тебя напали несколько живописных сексуальных маньяков, затащили в подворотню и там предложили диспут о творчестве Иосифа Бродского, – не поворачивая головы, проговорил тот. – Ладно... хочешь, я позвоню твоему шефу и скажу, что ты вырывалась и кричала: «Хочу работать!» – а я не пускал.

– Ой, не надо, – пискнула Леночка, испуганно посмотрела на Фокина и ретировалась.

– Еще один способ излечиться от кошмаров, – проговорил ей вслед Свиридов. – И вообще... я не понимаю, чего ты паришься, Афоня. По-моему, у тебя под боком такой образчик женщины, что пора бы уже у тебя отжимать...

Афанасий свирепо хрюкнул:
– Только попробуй...

* * *

Уже к вечеру контуры отработки Свиридовым гонорара очертились более или менее зримо: Владимир узнал, что господин Виноградов, он же Винни, собирается в казино «Имола».

Владимир начал готовиться к приятному и содержательному разговору с человеком, который мог вывести на след убийц руководства «Элизеума».

Или самому оказаться убийцей – все дело в том, с какой степенью заинтересованности спрашивать.

Прежде чем направиться в казино, Свиридов поспешил решить два вопроса, находящихся в тесном контакте друг с другом: одежда и внешность.

Разумеется, не следовало удостаивать «Имолу» посещением под оболочкой своего естественного облика, так сказать, в природном обличье. Впрочем, с этим проблем не возникало. Владимир всегда знал, что его актерские данные в сочетании с навыками очень даже приличного гримера и стилиста давали ему возможность утверждаться в любом облике – хоть деда-паралитика на инвалидной коляске. Впрочем, сегодня такой экстремальной внешности не требовалось.

Требовалось иное: серость и неброскость.

Свиридов подошел к зеркалу и внимательно рассмотрел себя. Полковник Платонов всегда сетовал на то, что природа наделила самого лучшего из его «музыкантов» яркой сценической внешностью. Что, по мнению шефа «Капеллы» (кстати, который и сам был видным мужчиной), было для работника спецслужб существенным недостатком.

Показателен один пример: когда в восемьдесят шестом году курсанты «Капеллы» проходили восьмимесячный курс актерского мастерства, который вел, кстати, народный артист СССР, сотрудничающий со спецслужбами, Стрелец получил о себе самый лестный отзыв и полушутливое предложение переходить в театр этого деятеля культуры в случае, если его, Свиридова, выгонят из «Капеллы».

Разумеется, Свиридов отказался в такой же полушутливой-полусерьезной форме.

Владимир решил про себя тогда, что единственный храм культуры, куда он может попасть после отчисления из спецгруппы, – это церковь, где его будут отпевать.

Впрочем, как выяснилось позже, отчисленные курсанты не могли рассчитывать даже на это. Уставной посмертный минимум: погребальная урна для пепла – и все. Никаких тебе культурных программ с отпеванием, торжественными похоронами и поминками.

Владимир решил проблему внешности очень просто. Он решил сыграть мужчину средних лет, спокойного, обеспеченного и ничем не выделяющегося из ряда лиц своего – так называемого среднего – сословия. Какого-нибудь менеджера коммерческой фирмы, не очень крупного бизнесмена или серьезного программиста в банке.

Свиридов почему-то полагал, что программисты должны быть наделены чувством азарта – быть может, полагал так потому, что двое его знакомых «компьютерных гениев» разорились на игре в рулетку. Один потом застрелился, а второго посадили за попытку взлома компьютерной сети одного из крупных банков.

Владимир надел парик с великолепной по достоверности лысиной, искусно загримировал лицо под почтенного представительного мужчину средних лет. В глаза вставил линзы, меняющие и скрадывающие, оптически притупляющие их выразительный блеск. Вынув кисточки, начал наносить грим.

Затем, покончив с лицом, надел строгий вечерний костюм. На палец надел обручальное кольцо. Потом внимательно посмотрел в зеркало, откуда его меланхолично разглядывал пятидесятилетний солидный бизнесмен. Так. Работа исполнена очень прилично. Еще немножко теней под глазами и сдержанности в походке – и все.

Обозрев содеянное, Владимир остался доволен тотальным изменением своей неподобающе видной и яркой для киллера внешности.

В казино он пришел к одиннадцати. Заплатил за вход невозмутимому верзиле, окинувшему его коротким пристальным взглядом, и прошел в зал. Насколько он мог судить, Виноградова еще не было.

Зал казино по своему дизайну и размерам не уступал иным московским заведениям подобного же игорного профиля. Задняя стена его, почти целиком застекленная, выходила на ночную Волгу, и оттуда открывался превосходный вид.

В полутемном зале, где свет разбрасывали лишь несколько неоновых мягких ламп и крутящийся фейерверк в самом центре казино, тем не менее не казалось темно. Напротив, полумрак навевал какой-то располагающий к неспешному отдыху уют. А, быть может, это настроение сообщала даже не звучащая, а как-то пропитывающая прохладный кондиционированный воздух легкая музыка. Причем непонятно было, откуда она исходила, потому как эффект присутствия имелся, а никаких колонок или иных источников не было и в помине.

Разумеется, это обстоятельство никого не занимало, равно как оно не занимало и Владимира, уже прекрасно вжившегося в образ степенного, спокойного и солидного мужчины средних лет.

Он взял бокал с подноса подошедшей девушки, обносящей легкими алкогольными напитками посетителей казино, а потом подошел к рулеточному столу и сделал минимальную ставку. И проиграл.

Впрочем, это нисколько не огорчило Владимира: настоящая игра должна была начаться позже.

Виноградов появился через несколько минут.

Это был среднего роста шумный толстяк с целой свитой лиц криминальной наружности. Он направился к бильярдным столам, уселся прямо на один из них и громогласно потребовал чего-нибудь закусить.

Судя по тому, как мгновенно и подобострастно его обслужили, он был здесь частым и желанным клиентом. И это несмотря на то что казино – не место для пожирания пищи.

А Виноградов ее именно пожирал. Причем так, словно его не кормили двое суток.

Он ожесточенно работал челюстями, время от времени что-то рявкая в зажатый между плечом и маленьким ухом сотовый телефон. Рядом с ним сидел амбал и синхронно двигал могучей челюстью, достойной иного питбуля.

Свиридов допил шампанское, поставил его на поднос официанта и, подойдя к группе господ, только что начавших играть в русский бильярд, непринужденно предложил партию c хорошей ставкой.

Его предложение неожиданно было принято.

В то же самое время к Винни, который продолжал свою ночную трапезу, подошел человек в черном костюме и, наклонившись к самому его уху, негромко произнес:

– Анатолий Ильич, будьте любезны... вы понимаете, у нас серьезное заведение, так что не могли бы вы кушать в другом месте? Скажем, перейти на второй этаж?

Виноградов поморщился. Потом отставил от себя прибор, вытер руки салфеткой и, швырнув ее одному из своих людей, ответил:

– А я уже закончил.

Последующие полтора часа Свиридов наблюдал за Виноградовым, подыскивая варианты – как бы подобраться к тому поближе. За это время он успел выиграть несколько партий у своих новых знакомых.

Впрочем, удивляться тому не стоило – Свиридов блестяще играл в бильярд.

Он отметил для себя одно важное обстоятельство: Виноградов играл не хуже его. Удар у толстячка был хорошо поставленный, глаз наметанный, игровое мышление – на очень приличном уровне. И это несмотря на то что за эти полтора часа Винни успел выпить немало джина и текилы, в особенности последней, – на текиловые коктейли он налегал как-то особенно свирепо.

Свиридов не стал особо мудрствовать в своем решении: выиграв очередную партию, он направился к Винни, который точно так же разнес в ошметки собственного охранника и теперь нацеливался перебраться наверх, где был устроен тир и кегельбан.

Покер или, скажем, рулетку, по всей видимости, господин Виноградов не уважал.

Питбулевидный охранник – по виду раздобревший на новорусских харчах внук Полиграфа Полиграфовича Шарикова – остановил его:

– Эй, мужик, ты куда?

– Я не к вам, – спокойно проговорил Владимир и посмотрел на Виноградова, который только что допил коктейль и крутил между пальцев кий. – Вот к вам. Разрешите предложить вам партию в бильярд. Я видел, как вы играете... По «сотке» для начала, а?

Охрана оторопела от подобной прямолинейности и нахальства: чтобы какой-то левый мужик пер к их боссу с предложениями сыграть!

Виноградов прищурил один глаз и посмотрел на Владимира со слабым интересом.

– Да пошел ты, мужик, – наконец сказал он. – А впрочем, давай. Только учти: я по мелочи не играю. Пролетишь – мало не покажется. Усек?

– Идет, – сказал Свиридов.

Один из амбалов Виноградова установил «пирамиду», и Толя сказал:

– Ну... по «тонне» за партейку. Ниче?

– Нормально, – проговорил Свиридов. – «Тонна» так «тонна».

– Только бабки сразу на кон, – отозвался Виноградов и бросил на зеленый стол несколько смятых сотенных долларовых купюр. – Иначе не играю.

– Справедливо.

И Владимир присоединил к ним свою ставку.
Амбалы смотрели с пробудившимся интересом: примерно так же школьники смотрят, как их классный авторитет собирается навешать наглецу из другого класса.
Первую партию Свиридов провалил. Нарочно. Владимир не собирался сразу обыгрывать Виноградова – он знал законы азарта и потому вовсе не хотел отпугивать «клиента». Правда, проиграл он ее на последнем шаре, когда вся партия висела на волоске, и Винни нервно отпивал коктейль и потирал от возбуждения руки.

Расчет был верным: сразу же после свиридовского проигрыша Толян предложил сгонять еще по одной. Партнер оказался действительно достойным, и Виноградов не собирался отпускать его так легко.

Вероятно, в Нижнем Новгороде было не так много отличных бильярдистов.

Следующую партию Анатолий Ильич проиграл. Причем Свиридову пришлось пустить в ход все свое мастерство, чтобы не просадить еще одну тысячу долларов, после чего его финансовое положение могло стать совсем шатким.

Впрочем, разохотившемуся Виноградову помешали сыграть третью партию: прострекотал сотовик, Анатолий Ильич отложил кий и рявкнул:

– Да... слушаю. Что тебе еще? Приехать? О черт! Я занят! Что? Ну... ну ладно. Еду... бляха-муха!

Он повернулся к Владимиру и, скривившись, сказал:

– Извини, брат. Жена баламутит. Опять, говорит, ирод, бабки просаживаешь, а тут дочка приволокла домой стаю дебилов из своего этого... колледжа. Пойду выкуривать этих козлов. Извини. Как тебя, то бишь, зовут?

– Володя.

– Ага. Володя. Вован, значит. А меня, значит, Толян. Так вот, Вован. Завтра в десять на этом же месте. Отказы не принимаю. Таких игроков, как ты, поискать. Не придешь – на дне морском раскопаю. А потом опять закопаю, – добродушно хмыкнул он и, хлопнув Владимира по плечу, выкатился из зала во главе своей своры.

Выслушав этот образчик бандитского юмора, Свиридов выпил еще шампанского, а потом вышел вслед за Виноградовым.

Тот уже уезжал. Амбал распахнул перед ним дверь черного «пятисотого» с большим количеством нулей на номере, Винни плюхнулся на сиденье, и весь кортеж в составе трех авто умчался.
«Ну надо же, – иронически подумал Свиридов, – и у бандитов развито чувство семейственности. Жена позвонила, что дочь набедокурила, – и любящий папаша оставил вожделенное казино, прервав на половине разыгранную бильярдную партию, и поехал разруливать перегибы в воспитании своего избалованного и перекормленного роскошью и вседозволенностью чада».

* * *

Свиридов подошел к своему новому автомобилю «Фольксваген Пассат», на который только сегодня была оформлена доверенность, – в ней он именовался Полуниным Владимиром Сергеевичем – и открыл его.

И немедленно почувствовал, что в машине кто-то был.

Так гончая чувствует запутанный след зайца, пробежавшего по тропе несколько минут назад.

Очень интересно...

Человек, который был здесь, бесспорно, не заметил нескольких «капелловских» хитростей, которые всегда оставлял Владимир для установки факта проникновения в его авто постороннего лица.

Что-то типа тонкой полосы прозрачного скотча, приклеиваемого особым образом на дверь, и тому подобных мелких и неразличимых хитростей.

Что он тут делал?

Как нейтрализовал сигнализацию?

Если он оставил в автомобиле взрывное устройство, то кто это был и каким образом он вычислил Владимира?

Свиридов быстро осмотрел автомобиль снаружи, потом опустился на колени и посмотрел под днищем. Ничего.

Если его ведут, то это могут быть люди Знаменского или Феликса Величко. Потому что только они знают тип сигнализации, установленной на этой машине, и могут иметь ключ от центрального замка.

Ведь замок не поврежден.

Свиридов вставил ключ в замок и, резко повернув его, отпрыгнул в сторону.

Ничего.

Вероятно, со стороны это выглядит смешно: человек открывает собственную машину и тут же шарахается от нее, словно за рулем расположился сам дьявол.

Владимир открыл дверь и, выждав несколько секунд, сел в салон. Чисто. Но ведь кто-то тут был...

Если нежданный гость не оставил взрывного устройства, то он мог оставить что-то другое. Микрочип, подающий радиосигналы для пеленга, или «жучок» с микрофоном.

Свиридов быстрыми, выверенными движениями, почти вслепую, исследовал салон. Это заняло несколько минут, но теперь он мог поручиться за то, что на осмотренной им площади ничего упомянутого выше нет.

Погодите, дорогие россияне. Ну, конечно. Вентиляционная решетка. Излюбленное место для установления подслушивающих устройств. Как говаривал полковник Платонов: «Если вы ставите „жучок“, никогда не всовывайте его в вентиляторную решетку. Это пошло и ненадежно».

Человек, который был здесь, в «Капелле» не работал, что было очевидно хотя бы из того, что палец Свиридова, просунувшись сквозь решетку вентилятора, нащупал нечто похожее на средних размеров таблетку на внутренней пластинке вентилятора. «Жучок»! Вот это уже веселее.

Свиридов убрал руку и задумался. Теперь очевидно, что его ведут. Быть может, те же самые люди, что снабдили его этой машиной.

Значит, ему не доверяют. Или причины еще более сложны и изощренны, и остается только гадать, каковы планы его работодателей.

Если это они...
Поставив «жучок» на место, Владимир завел двигатель и поехал домой. В квартиру, которая точно так же была предоставлена ему фирмой «Элизеум»...

* * *

На следующий день Свиридов снова был в казино «Имола». Он ждал Виноградова.

Тот не замедлил явиться. Владимира он заметил сразу, но направился к нему только после того, как выпил бокал с золотистым коктейлем.

– Ну что, Вован, готов для новой партии? – спросил он. – Смотри... сегодня я злой, буду играть до полного разорения.

Стоявший за спиной Винни «питбуль» хмыкнул и принял из рук хозяина пиджак.

– Ну что... для начала по «пятихатке», – сказал Винни и посмотрел на Владимира. Свиридов лишний раз подивился тому, с каким упорством этот тип дразнил фортуну, выбрав себе в партнеры самого опасного человека, которого только можно было найти. Его, Свиридова.

– По «пятихатке» так по «пятихатке», – индифферентно откликнулся Свиридов и пригладил седеющие виски парика.

Игра началась. Официант принес виски со льдом, Виноградов выпил, Свиридов лишь пригубил...

– Ты вообще кто такой? – спросил Толя, нацеливаясь кием в шар. – Чем занимаешься?

– Программист я, – ответил Свиридов, сказав первое, что пришло на ум. – Из Питера. А тут гощу у брата. Скоро уеду обратно домой.

– Из Питера? – переспросил Толян. – Программист? Значит, в компьютерах жестко шаришь? Типа там хакер? В Интернете рубишь?

– Ага, – сказал Владимир. – Куда ж современному человеку теперь без Интернета.

– Давно в бильярд играешь?

– Да уже лет десять с хвостиком, – честно ответил Свиридов.

– А я с малых лет.

– Да я смотрю, ты и сейчас не очень стар. Помладше меня на десяток, а то и больше.

– Ты че, по возрасту, что ль, паришься? – переспросил Виноградов. – Да не менжуйся. У тебя рука-то, я посмотрю, как у молодого. Удар поставлен классно.

– Что верно, то верно, – без ложной скромности ответил Владимир и нацеленно ударил шаром по другому, который по длинной траектории угодил во второй, а тот свалился в лузу. Впрочем, как и первый. – А как вот тебе такой дуплетик, Анатолий Ильич?

Толян скривился: удар Свиридова был очень удачен и исполнен мастерски.

– Пойду-ка я отолью, – сказал он. – Че-то моча стукнула в брюхо. Погоди, Вован.

– Угу.

– Гусь, со мной, – сказал Виноградов, и длинный, жилистый и в самом деле чем-то похожий на гуся здоровяк последовал за боссом. Перед Виноградовым следовал «питбуль». Вот такая охранная зоологическая коллекция.

Свиридов усмехнулся, вспомнив слова из монолога какого-то известного сатирика: «Жалко „новых русских“! Жалко, что тут скажешь! Они даже в туалет спокойно сходить не могут – сначала секьюрити вперед забежит и посмотрит в унитаз: не блеснет ли оттуда дуло киллера, которое прострелит их хозяину нижнюю голову...»

Он допил свое виски и двинулся вслед за трио Виноградов – два охранника. Гусь и Винни прошли в огромную белую дверь с золоченым мужским силуэтом и буквой G – «gentlemеn». «Питбуль» же остановился перед ней и застыл в стойке плохо дрессированной гориллы, выслеживающей свой гипотетический обед.

Свиридов оглядел пустынный коридор с фигурой охранника где-то метрах в пятидесяти от туалета, у большого стрельчатого окна, а потом шагнул к «питбулю».

– Погоди, – сказал тот. – Там босс.

– А если я в штаны наделаю, так ты мне их стирать будешь? – насмешливо спросил Владимир.

Тот грозно насупился.

– Борзеешь, мужик. Думаешь, сгонял с Толяном три партии в бильярд, так теперь типа сам черт не брателло? Держи дистанцию, баклан.

– Чего-то ты сегодня невнимательный, – сказал Владимир добродушно. – В сортир еще не ходил, а ширинка не застегнута. Все хозяйство засветил.

Тот машинально опустил голову и тут же получил такой удар по голове, что закатил глаза и сделал попытку без чувств рухнуть у двери, но Владимир успел перехватить обмякшее плотное тело и, раскрыв дверь мягким тычком ноги, втащить в «предбанник» и свалить его у белой итальянской раковины.

А затем запер дверь на замок.

Потом Владимир открыл вторую дверь, ведущую уже в туалет, и направился к кабинкам. Их было три. Впрочем, понять, в какой именно был Виноградов, было несложно – у правой кабинки торчала длинная фигура Гуся.

Свиридов шагнул к нему и, прихватив сзади за шею, сжал в жестком захвате. Тот дернулся, как придушенная рыхлая курица, и безжизненно повис в руках Владимира. Владимир аккуратно уложил его вдоль стены с заботливостью, с которой отец укладывает малолетнего сына, и распахнул легкую белую створку, за которой смутно маячил силуэт грузного мужчины.

Тот резко обернулся и посмотрел на Свиридова. Потом дернулся и, резко застегнув ширинку, бросил через плечо:

– Да ты че, Вова, берегов не чуешь совсем? Как тебя эти болваны пустили? Ты че, в нату...

– Молчи, козел, – сказал Владимир и, выхватив пистолет, ткнул им в бок Виноградова так, что тот скривился от боли и открыл было рот для хриплого матерного проклятия, но Владимир схватил его твердыми пальцами левой руки за нос и, бесцеремонно притянув к себе, проговорил: – В общем, так, Толя. Сейчас мы идем отсюда, садимся в твою машину и ведем короткую содержательную беседу. Если вздумаешь нервничать и буйствовать – пристрелю, как собаку. Все ясно?

– Я не понял... – проговорил тот голосом переводчика третьесортных голливудских блокбастеров. – Ты что, Вова... мусор? Так я тебе не советую. Уволят к ебеням, Вова. Лучше пусти, и будем считать, что ты перепил. Ты что, Вова... жить надоело, баклан?

– Не гнуси, Виноградов, – ответил Свиридов голосом, от которого на спине Анатолия Ильича выступил холодный пот. – Не бери меня на понт. Я не из мусарни.

Тот захлопал ресницами, а потом проговорил:

– А кто же ты тогда такой, программист Володя из Питера... ФСБ?

– Почти, – сказал Свиридов. – Так мы пойдем в твою тачку и поговорим или устроим коллоквиум на тему «Основополагающий волюнтаризм Артура Шопенгауэра»?

– Да я... – начал было тот, но тут же получил такой удар по почке, что придушенно застонал и почувствовал на своем затылке стальное касание пистолетного дула.

– Разгибайся, сука, – прозвучал холодный голос Свиридова. – Думаю, если я тебя здесь пристрелю, много людей скажет мне спасибо. Правда, тебя к этой категории населения не отнесешь. Иди, Толя, и не потей. В общем, так... Сейчас мы идем к выходу. Своим скажешь, что нужно обсудить одну приватную проблему. Если пикнешь – убью. При всех. Мне все равно, запомни: меня здешние хлопцы не смогут взять. Можешь спросить у своих горе-охранничков, которые валяются вот тут, в сортире.

Толян смотрел на холодное лицо Свиридова и не столько слышал, сколько чувствовал слова – холодные, тяжелые, беспощадные, – которые падали один за другим и буквально припечатывали к дорогому матово-белому кафелю.

И еще – он чувствовал, что его случайный партнер по бильярду не блефует и не берет его на испуг.

Такой может...

– Пошли, – холодно сказал Владимир.

Они прошли мимо вырубленных Свиридовым Гуся и «питбуля», Виноградов шел чуть впереди, Свиридов сзади, засунув руку с пистолетом под пиджак.

– Сейчас мы войдем в зал, и ты будешь рассказывать мне какой-нибудь тупой анекдот. Пройдешь мимо своих, между фразами бросишь им, что сейчас вернешься. Главное, не умолкай ни на секунду. Слова – индикатор душевных процессов. Задумаешь нехорошее – я сразу почувствую. Будешь молчать больше трех секунд – стреляю. Ясно, Толян?

– Я-ясно.

– Начинай.

– Что ра... рассказывать-то? – поспешно отозвался тот. Вероятно, после предупреждения Свиридова он предпочитал не хранить молчание и секунды. – А? Что рассказывать-то... Вова?

– А что-нибудь про «новых русских».

– А-а-а... ну... типа... типа женится этот «новый русский» на простой чиксе... девушке. А будущая теща типа ему... говорит, значит: «Да ты ж этот... дебил. Гвоздя забить не можешь!»

«Новый русский» так кипежнул... возмутился так и грит:

«А на хера оно мне нужно! На хера оно мне нужно? То есть типа... на хрена...»

В этот момент они миновали бильярдный стол, за которым стояла охрана, и Свиридов незаметно от амбалов ткнул пистолетом в бок Виноградова, и последнее «на хрена» было проглочено, а вместо этого Виноградов быстро выпалил секьюрити:

– Я щас... приду. Играть и пить... пиво... всем! – неожиданно для самого себя рявкнул он, и охранники недоуменно воззрились на нервного босса.

– Так что там про гвоздь, Анатолий Ильич? – самым непринужденным тоном спросил Свиридов.

– А... про гвоздь... типа гвоздь забить не можешь, – повторил Виноградов и вытер мелкий бисерный пот со лба и висков. – Значит... на хрена оно мне это нужно... м-м-м... у меня по этому делу специалисты есть. Кого хочешь забьют! Ну че... н-не веришь? Ну давай адрес... Гвоздя.

– Актуальный анекдот, – сказал Владимир, галантно открывая перед толстяком дверь. – Давай, выходи. Чего это ты замолчал?

– Уже уходите, Анатолий Ильич? – спросил охранник на входе, тупо воззрившись на Виноградова, на котором не было ни пальто, ни даже пиджака. – А что это...

– Да... то есть нет, – поспешно ответил Виноградов и оглянулся на Свиридова. – Сейчас...

Он вышли на улицу. С Волги дул свежий порывистый ветер, и легко одетый Винни начал ежиться: не спасал и внушительный подкожный слой жира. Поэтому он облегченно вздохнул, сев по приказу Свиридова за руль своего «Мерседеса».

– Ну... трогай, – сказал Владимир. – Чего смотришь? Отъедем на пару кварталов, что тут на парадном входе светиться... Ну, че копаешься? Водить-то хоть умеешь? А то небось только на шофере своем катался, верно?

– Ты кто такой? – лихорадочно спросил Винни, заводя двигатель. – Программист...

– Да так, любопытствующий, – холодно ответил Свиридов. – Хочу задать тебе несколько вопросов и услышать на них содержательные и исчерпывающие ответы.

– Какие еще... вопросы?
– О партийности, идейности и семейном положении, – ответил Владимир ткнул пистолетом в мощную шею Толяна. – Хватит метелить языком. Поехали.

* * *

– Сейчас поиграем в лотерею, – сказал Владимир, когда они отъехали от казино на несколько кварталов и встали на пустынном, малопросматриваемом дворе с единственным въездом через узкую арку. – Я буду задавать вопросы, ты – отвечать. Если мне покажется, что ты брешешь, – буду стрелять. Не смертельно, но вообще чувствительно. Готовы к блиц-турниру, Анатолий Ильич?

Толян пробормотал что-то маловразумительное и гнусавое – как будто пальцы Свиридова все еще были на его носу.

– Кто убил Кириллова?

– Какого... Кириллова?

– А я думал, что вопросы буду задавать я, – насмешливо сказал Владимир. – Кириллова Ивана Андреевича, совладельца «Элизеума».

– А... его. Нет... я ничего не знаю. Ты думаешь, это я его заказал?

– По всему выходит, что так. А потом пришил Знаменского. Разве не ты в первую очередь был заинтересован в их смерти?

– Да разве я... разве я стал бы так... из-за этих акций...

– Вот, – одобрительно сказал Свиридов, – и мотивы назвал, сукин кот. Значит, их убил не ты?

– Н-нет... да не я же, мать твою!

Винни в отчаянье рванулся всем телом в сторону Свиридова, перехватив пистолет у своей шеи, и попытался вырвать его, одновременно обхватив Владимира левой рукой.

Ничего хорошего из этого не вышло: Владимир перехватил его запястье и молниеносным движением завернул руку амбала за спину, а потом вроде бы без особого напряжения сжал грубую кисть Винни своими мускулистыми, длинными и тонкими, как у профессионального пианиста, пальцами. Однако что-то глухо хрустнуло, и Виноградов коротко взвыл от дикой боли.

– Ну, я же говорил, что не надо, – тоном совестливого медведя из известного мультфильма «Волк и теленок» сказал Владимир. – И вообще, парень... в свое время меня научили ломать двумя пальцами граненые стаканы. Так что твою потную пятерню я, если что, превращу в дурно пахнущий фарш без труда, вот и сэкономишь на электромясорубке. Как говорится: «Тефаль» – ты всегда думаешь о нас!»

– Да ты мне руку сломал, сука! – простонал Толя.

– Ну, не руку, а только пару пальцев. Так что не строй из себя Спартака в Капуе. Хотя, если повторится что-то подобное, останешься у меня инвалидом на всю жизнь. Обещаю.

– Ты что... из этих... что и Рома Знаменский?

– А что ты знаешь про «этих», из которых Рома Знаменский?

– Спецслужбы... – простонал Толян, качая свою искалеченную кисть, как мать качает ребенка.

– Тем более, – сказал Владимир, который не видел смысла отрицать свою принадлежность к спецслужбам.

– У вас у всех там такая... хватка?

– Какая?

– Ну... м-мясника с большого рынка.

– Ты мне зубы не заговаривай, Анатолий Ильич, – устало сказал Свиридов. – Лучше говори все, что тебе известно о смерти Кириллова и Знаменского-старшего. Значит, не ты заказчик?

– Н-нет... да нет же!

– Но ты должен что-то слышать краем уха, – настойчиво проговорил Владимир. – Ну не верю я, что в таком, в принципе, не самом большом городе, как ваш, взялся с потолка какой-то неизвестный недоброжелатель и злодейски порешил бедных ребят из «Элизеума», а вся городская братва – совершенно не в курсе. Хотя, скажем, твои друзья Гизо и Анзор только затем тут и сидят, чтобы фильтровать обстановочку и отсеивать нежелательный элемент.

При этих именах Виноградов тяжело вздохнул, а потом произнес:

– Я только знаю, что Гизо... что Гизо...

– Ну что – Гизо? – подтолкнул его стволом Свиридов.

– Что он должен был встретиться с Кирилловым насчет Знаменского-старшего... Говорят, что в последнее время у Кириллова со Знаменским не заладилось, и Гизо был в курсе. Ему даже рассказали, как однажды Валера пришел... в «Хамелеон» и...

– Валера? Это Знаменский-старший, стало быть?

– Да... Он пришел в «Хамелеон» и закатил Кириллову скандал... типа прошелся по непоняткам, какого хера тот только и делает, что жабает водяру и харит блядей. И еще по коксу прикалывает... такое инфо один барыга московский скинул.

– Значит, у Кириллова и Знаменского были недоразумения на почве невоздержанного образа жизни Кириллова, так?

– Ну...

– Кириллов закидывался коксом. Интересно. И по какому такому поводу должен был встретиться Кириллов с господином Цхеидзе?

– Я не знаю... встреча не состоялась. Кириллов пробил стрелу. Еще бы он ее не пробил, если в тот момент, когда он должен был базарить с Гизо, его трупняк кантовали из «Хамелеона».

– А могу я спросить у самого Гизо?

Виноградовские глаза округлились, и он стал удивительно похож на огромного перепуганного моржа, который вылез из проруби, закинул ласты на край льда, и тут же на эти ласты наступила здоровенная лапа белого медведя.

– У... Гизо? – переспросил он. – Спросить у Гизо? Да ты че... зачем тебе это надо?

– Ты в самом деле в бильярд переиграл или мне тут дурачка перекатываешь? – задумчиво произнес Свиридов, и в полутемном салоне Винни увидел на его лице такое выражение, что тут же забыл о своих страхах перед Гизо и Анзором: воочию, лицом к лицу, перед ним сидела куда более реальная опасность.

– Ну, так как насчет Гизо?

– Когда он тебе нужен?

– Сейчас же.

– Да... ну ладно. Они обычно в это время сидят в маленьком клубе на Казанской. Там их черная, то бишь кавказская, сходка.

Свиридов протянул Толяну телефонную трубку и коротко, внушительно произнес:
– Звони.

Глава 6

Откровенность Гизо Цхеидзе и комментарий Романа Знаменского

– Але... Гизо? Это Толян. Виноградов. Есть дело. Нужно встретиться. Не, не к тебе в клуб. Там твоих слишком уж много.

– А ты што, замочить меня рещил, а, Толян? – насмешливо пророкотал в трубке низкий медленный голос с едва уловимым грузинским акцентом.

– Тут к тебе человек из... из Питера, – сказал Виноградов. – Хочет поговорить. Есть дело.

– А «зелень» твой человэк не притаранил? За разговор? Или он в законе?

– Можно сказать, что и так.

Свиридов отобрал у Виноградова трубку:

– Цхеидзе? Нужно с тобой увидеться. Хотел бы поговорить с тобой о Кириллове и Знаменском. Только не стоит отказываться. Все равно рано или поздно разговор состоится. И лучше рано.

– Ты кто такой? – спросил грузинский вор в законе. – Фээсбэшник, что ли? Сейчас вашему брату много воли дали. Но ты прав... о Кириллове поговорить надо. Только тот ли ты, кем хочешь казаться?

– А ты думаешь, что нормальный человек сунулся бы в твое змеиное гнездо?

Ответом ему был короткий смешок:

– Ну, если так. Приходы. Где?

Свиридов назвал одну из небольших площадей в центре города.

– Подъезжай туда и жди меня в машине. Только, пожалуйста, Гизо... не надо устраивать со мной разборы полетов. Все, что мне нужно от тебя, – это информация, а не твоя жизнь.

Молчание. Потом голос Гизо ответил все с той же еле уловимой насмешкой:

– Ну, будь по-твоему. А как тебе удалось так прессануть Выноградова? У нэго даже голос дрожал, а он, насколько мнэ известно, нэ самий трусливый шакал в этом городе.

– Ну почему же запугал? – в тон невидимому собеседнику отозвался Свиридов. – Он мне даже анекдоты рассказывал. Туповатые анекдоты, правда, но ничего. Про Гвоздя. Для ночного времени суток покатит. Словом, через четверть часа на площади.

– Догаворылись.

– Я не знаю, зачем все это надо таким образом... но игру ты затеял опасную... программист Вова из Питера, – сквозь зубы процедил Виноградов. Очевидно, неприкрытая насмешка, звучавшая в голосе Гизо Цхеидзе, откровенно разозлила Винни.

– Не парься, родной, – отозвался Владимир. – Пока что поедешь со мной, а там поедешь доигрывать в бильярд. Ах, да... – его взгляд упал на сломанную кисть Винни, и он покачал головой: – Да, незадача. От бильярда тебе лучше воздержаться... месяц-другой. Ну ничего... сделаем тебе кратковременную анестезию.

– Какую анест... – начал было Виноградов, но больше ничего сказать не успел.

Кулак Свиридова, молниеносно прочертив в воздухе короткую дугу, коснулся точки под правым ухом Анатолия Ильича. Казалось, удар был не особо силен, но только голова Винни, бессмысленно качнувшись, ткнулась в лобовое стекло, массивное тело обмякло и аморфной грудой безыдейного мяса навалилось на руль.
– Абыдно, да? – сказал Свиридов и, выйдя из машины, направился на место встречи с Гизо. Благо оно находилось в десяти минутах ходьбы от подворотни, где стоял «Мерседес» Виноградова.

* * *

Когда Свиридов добрался до указанной им самим площади, машина Гизо уже стояла там. По крайней мере, это была с большой степенью вероятности именно машина Цхеидзе, потому что никакого другого личного автотранспорта там не наблюдалось, а время встречи уже подошло.

Свиридов прошел вдоль массивного здания, примыкавшего к площади, стараясь держаться в тени. Потом нащупал под пиджаком прямоугольный предмет, закрепил его на поясном ремне и проверил готовность... Через минуту он пошел к машине.

Когда до темно-синего (или черного, в рассеянном полумраке скудно освещенной площади было плохо видно) «Кадиллака» оставалось примерно метра два, из машины вышел человек и встал на пути Свиридова.

– Аружые? – негромко проговорил он.

– Наркотики? – в тон ему договорил Владимир согласно распространенной формуле таможенного досмотра. – Ничего такого не держим.

Тот быстро досмотрел его почти неощутимыми движениями, потом наклонился к приоткрытому окну «Кадиллака» и сказал:

– Он чист, Гызо.

– Пусть присаживается, – послышался знакомый по телефонному разговору низкий голос.

Обыскавший Владимира кавказец распахнул перед ним дверь машины и чуть подтолкнул в спину:

– Садысь.

В салоне авто были двое мужчин. Один, судя по всему, охранник. Второй – худощавый, гладко выбритый кавказец с орлиным носом, большим властным ртом и большими полуприкрытыми глазами, судя по той надменности, которую буквально источал весь его облик, и был сам Гизо Цхеидзе.

Кстати, у него такие же мешки под глазами, как и у Знаменского. Это что, отличительная черта нижегородских бизнесменов с полукриминальным или вообще чисто криминальным прошлым?

– Значит, это ты звонил? – медленно проговорил он полувопросительным-полуутвердительным тоном и пристально посмотрел на Владимира. – Интерэсно. Ну, гавары. Только я прежде хотел бы сказат, что если ты побеспокоил меня понапрасну – накажу. Мое время нэ казенное. Мне все равно, какие у тебя там дела с Виноградовым и госбезопасностью.

– Ну, не надо, Гизо, не пугай, – проговорил Владимир спокойно. – Пуганый я.

– Да, ты, я смотрю, человек нэ простой, – сказал тот. – Шифруешься. Не хочешь, чтобы я узнал твое настоящее лицо.

Владимир пожал плечами: говоря про лицо, кавказец определенно понимал это слово не в прямом его смысле.

– Мне известно, что непосредственно перед своей смертью Кириллов хотел встретиться с тобой и поговорить о Знаменском и дальнейших перспективах работы «Элизеума», – сказал Свиридов. – Ты отслеживал его и собирал на него компромат. В частности, тебе стало известно, что Кириллов употребляет кокаин и что у него трения со Знаменским...

Гизо поднял тяжелые веки и посмотрел на Владимира с пробудившимся интересом:

– Это кто же тебе натрэпал? Неужели Винни? Я смотрю, ты рэзвый парэнь. Можешь плохо кончить, – неожиданно сказал он. – Ну, что тебе сказать? И Кирыллов, и Знамэнский – мэртвы, и теперь можно сказат. Да, Кирыллов просил меня о встрече. Я нэ очень рвался на это рандэву. По чести сказат, Кирыллов был плохой человек и плохой бизнесмен. Нэ знаю, как Знамэнский вел с ним дела.

– Вероятно, Знаменский хотел избавиться от Кириллова, – сказал Владимир. – А Кириллов, в свою очередь, хотел избавиться от Знаменского.

Гизо усмехнулся.

– Вэрно говоришь. Хотел... Вот именно с этим он ко мне и пришел. Теперь уже нэ суть важно – Кирыллов умер. И сдается мне, что убрал его именно Знамэнский. Вернее, один из его родственничков.

– Феликс Величко?

– Ага... я смотрю, ты неплохо информирован. Да, Феликс Величко. Откровенно говоря, лично я считаю, что это дело рук его людей. Потому что убрали Кирыллова по аткровэнно театральному сценарию. Пантомыма. Голая телка, распахнутое окно. Наработалы красивый сцэнарий для мэнтов – дескать, дэйствовал суперкиллер.

– Тогда кто же убил Знаменского? Ведь не собственный же сын организовал это? Или Величко, который, как мне кажется, не является самостоятельной фигурой?

Кавказец прищурился.

– Слышком много слов, – наконец сказал он. – Я нэ люблю, когда мужчина слэшком много говорит. Вот Кирыллов любил поговорить – и его убили. И Знаменский был такой же – и его тоже с намы нэт. Что касается компромата на Кирыллова, как ты мне тут зачехлял... так вот что я могу тебе сказать по этому вопросу. Кирыллов был очень, очень нэвоздержанным человеком. Любил удовольствия. Свэрх всякой меры. Приличный человек так себя вести не будет. И еще кокс. А наркота – это вообще последнее дело. И Знамэнский также считал, – многозначительно и зловеще добавил грузин.

– Ладно, – сказал Свиридов. – А уж не ты ли убрал Знаменского? Все-таки, как я полагаю, Кириллов собирался встретиться с тобой именно за этим.

Гизо поднял указательный палец и покачал им почти перед самым носом Свиридова.

– Мне никто еще не говорил в лицо такых вещей. Ты сам не удивляешься, что все еще жив?

– Да вроде нет.

– А я удивляюсь. Нэт, я тебе нэ угрожаю. Просто ты рисковый человек. Наверно, нэ мне первому рэжещ правду-матку. Я смотрю, ты уже нэ пэрвой молодости, но это первый благоприятный признак. Судя по всэму, ты плохо обошелся с Винни. Нет, если ты убил его – это меня особо нэ расстроит. Но тэбя накажут.

– Значит, ты думаешь, что Кириллова убили по заказу Знаменского, а конкретно – его убрали люди Величко, а самого Знаменского убил кто угодно, кроме тебя? – холодно спросил Владимир.

– Ты хоть понымаешь, чем рискуешь, задавая такие вопросы?

– Понимаю, – ответил Свиридов. – Понимаю, и не надо мне угрожать. Рискую я ни больше ни меньше как своей жизнью. Но и твоей тоже. Тут у меня в поясе есть немного пластиковой взрывчатки. В пряжке ремня – взрыватель. Так что, если ты захочешь меня убить, я просто-напросто возьму и твою жизнь тоже. А ведь ты этого совсем не хочешь, не так ли, генацвале?
– Нэт, ты не из ФСБ, – отозвался кавказец. – Кажется, я догадываюсь, откуда ты. Ты из того самого отдела, в котором работал Рома Знамэнский. Об этом отделе много говорили, но все из пустого в порожнее. Я нэ знаю, что за люди в нем работалы, но предпочитаю не связываться с вами. Теперь, чтобы ты раз и навсегда забыл о моем существовании: я нэ убивал Знаменского. Мнэ это нэвыгодно. Теперь всем заправляет его сын, с которым сложно договариться по всем вопросам – и финансовым, и иным, – Гизо пригладил седеющие жесткие волосы на висках и после короткой паузы продолжил: – А с Валэрием Ивановичем можно было вести разговор. И с Кирылловым тоже. Конечно, как партнер и как конкурент – лучше Кирыллов. Он более сговорчив и уступчив, его легче взять. А Знаменский-младший – это совсем другой человэк. Так что сам видишь... ни мне, ни Виноградову не была выгодна смерть компаньонов по «Элизеуму». Иди. Мне больше нечего сказать тебе.

* * *

Машина с Гизо Цхеидзе уже несколько минут как уехала, а Владимир все еще стоял у фонаря и смотрел, как мимо пролетали редкие ночные автомобили. Где-то поблизости слышалась пьяная песня – вероятно, загулявшая компания вышла на ночную рекогносцировку, проще говоря, отправилась за догоном в ближайший магазин или ларек.

– Вот такие пирожки с крысятами, – пробормотал Свиридов и направился к тому самому дому, который вплотную примыкал к площади. Там он вытащил из-под массивного куска отставшего асфальта свой пистолет и, поймав такси, поехал домой.

Вернее, на квартиру, которую предоставил ему Роман Знаменский.

В этот вечер Владимир провел большую разъяснительно-воспитательную работу, как он сам это называл. Но принесла ли она плоды – это еще вопрос. Скорее уж появилось еще больше непонятного и загадочного, чем было раньше.
Гизо определенно говорил искренне. И еще, кажется, он в самом деле думал, что к убийству Кириллова причастны люди Величко, то есть правой руки Валерия Знаменского. Один компаньон убрал другого.
Величко. Если сопоставить услышанное от Гизо с обнаружением в машине искусно заныканного «жучка» для подслушивания – а не исключено, что такими «жучками» напичкана еще и вся квартира, – то можно сделать вывод, что игра ведется гораздо более сложная и неоднозначная, чем Владимиру показалось изначально.

Кстати, и эта глупенькая Лена, секретарша Феликса Николаевича... Она тоже могла оказаться вовсе не такой глупой и просто сыграть свою роль. А он, Владимир, всегда мастерски державший удар от мужчин, всегда предвидевший контрмеры и даже просчитывающий действия представителей сильного пола на много шагов вперед, порой терялся перед женщиной.

Перед женской интуицией, перед диковинной женской логикой. Да в конце концов просто перед женскими чертами.

«Ну, нагородил, – подумал Владимир. – Эта тяга к силлогизмам и жонглированию фактами еще никого до добра не доводила. Исключение составляет разве что только Холмс, который-таки не упал в Рейценбахский водопад».

Свиридов приехал на квартиру, взял в руки предоставленный ему Феликсом Величко излюбленный пневматический пистолет и прицелился в огромного, геркулесовского вида таракана, вышедшего на ночную прогулку – на людей посмотреть да себя показать.

И тут они, эти друзья человека. Даже в квартире с евроремонтом.
Свиридов нажал на курок и вмял таракана в стену. А потом упал на диван и, не раздеваясь, уснул непроницаемым для сновидений свинцовым сном.

* * *

Наутро – часов в десять – он зашел к Полине.

То, что он застал у нее Фокина, его не удивило: в самом деле, Афанасий тут разве что не прописался. Но, помимо отца Велимира, тут же находился и старший брат Полины – Роман Знаменский.

Появление Владимира он встретил так, словно ожидал его прихода. Полина тут же предложила Свиридову кофе со сливками.

– Мне только что звонил... Кто бы ты думал? – проговорил Знаменский, прихлебывая кофе.

Владимир едва сдержал улыбку.

– Если ты скажешь, что это был Виноградов, то я долго буду смеяться.

– В точку! – воскликнул Роман Валерьевич. – Именно. Он спрашивал, уж не с моей ли подачи на него напустили какого-то, как он выразился, переодетого дедка, который проломил череп его лучшему охраннику, завалил другого, а самому Винни сломал руку?

Свиридов пожал плечами.

– Говорит, какой-то программист Вова из Питера... так назвался обидчик многострадального Винни, – с жаром, в принципе не свойственном его холодной и рациональной натуре, продолжал Знаменский. – Играл с ним в бильярд два вечера, а потом отломил конечность и заставил свести с Гизо. Чем уж все кончилось, Толян не знает...

– Что же он тогда Гизо не позвонил?

– Что-то его не тянет пока что говорить с Цхеидзе. Так что, Володя... тебе, случаем, не знаком этот программист из Питера?

– Да пробегал такой мимо, – сказал Владимир. – А если серьезно... какие отношения в последнее время были между Кирилловым и Валерием Ивановичем?

Знаменский отставил кофе в сторону и проговорил:

– Нормальные. Они же компаньоны. А что?

– А то, что, по другим данным, Кириллов и ваш покойный родитель сильно расходились во взглядах. Валерию Ивановичу не нравился образ жизни Ивана Андреевича, а того не устраивал непомерный прагматизм компаньона, грозивший подмять и самого Кириллова, и его долю в деле. И тогда Кириллов обратился за помощью... правильно, к Гизо Цхеидзе.

Знаменский побледнел.

– Та-ак... – мрачно протянул он. – Значит, мои подозрения были небеспочвенны.

– Я говорил с Гизо, и он заявил, что не имеет отношения к убийству Знаменского. Равно как и к устранению Ивана Кириллова.

И Свиридов изложил собеседникам доводы Гизо, накануне приведенные им в машине: почему Цхеидзе была невыгодна смерть сразу обоих совладельцев «Элизеума».

– И ты ему веришь? – мрачно спросил Роман, выслушав Владимира.

– Это не важно – верю ему я или нет... А вот веришь ли ты ему? Это гораздо существенней.

– Я не знаю, что и думать. Значит, Кириллов планировал убийство отца?

Свиридов повернул голову и посмотрел сначала на Фокина, мрачно лакающего утренний кофе с рекомендованным Свиридовым бальзамом, а потом перевел взгляд на смертельно бледную Полину.

– Иван Андреич... убить папу? – пролепетала она, опуская глаза. – Но как же так, Володя?

– Пока еще никак. Я буду продолжать работу. Посмотрим, что будет дальше. Но только один момент, – Свиридов повернулся к Знаменскому и смерил его пристальным взглядом: – Роман Валерьевич, ты уверен, что доверяешь мне?

– Стараюсь, – немедленно последовал ответ.

– А зачем же тогда твой Величко подсовывает мне в машину «жучки»? Ведь это дело рук его хлопцев, я почти уверен. Сразу впендюривать «жучок» не стали, боялись, что я тщательно осмотрю машину. А потом всунули.

– Что ты такое говоришь? – нахмурился Роман. – «Жучок»? Я никаких распоряжений на этот счет не отдавал.

– Это радует, – елейным тоном ответил Свиридов.

– Я разберусь с этим. А где «жучок»?

– У меня в машине. Приклеен на пластинку вентиляторной решетки.

– Угу, – Знаменский поднялся с места и, взяв телефонную трубку, сказал, вероятно, обращаясь к охране: – Поднимайтесь наверх. Я выхожу.

Потом вдруг что-то вспомнил, повернулся к Владимиру и сказал:

– Да... совсем голова дырявая стала. У меня же сегодня юбилей. Тридцать четыре года. Будем праздновать, хотя и не хочется. А куда деваться – солидный бизнесмен владеет многим, но себе не принадлежит.

– А где?

– В «Хамелеоне»...

После ухода Романа Полина вышла на кухню и закрыла за собой дверь.

– Что-то у тебя мрачный вид. Как будто не я, а ты совершал этот сумасшедший ночной вояж, – сказал Свиридов Фокину.

– Опять, – проворчал Фокин.

– Что – опять? Эти твои... неврастенические видения?

– Да... сегодня всю ночь колбасило. Полина сказала наутро, что у меня было такое лицо, словно в меня вселился легион бесов.

– Легион бесов? В священника? Да, это тяжелый диагноз, – озабоченно проговорил Владимир. – Ну ничего... разве легион бесов способен справиться с Афоней Фокиным?

– Свежо питание, да дезинфицируется с трудом, – буркнул тот. – Посмотрим. Пойдешь сегодня на именины Знаменского? Говорят, будет знатно. А то в последнее время этот их «Элизеум» впору переквалифицировать в похоронную контору. Мрачно. Надо развеяться.

– Это я уговорила брата устроить торжество, – сказала Полина, входя в комнату. – Он очень сопротивлялся, говорил, какое там еще торжество, когда девять дней по отцу послезавтра. Но нельзя же все время думать о мертвых. Он прямо весь извелся, с лица спал.

– Это точно, – сказал Фокин. – Постарел он за последнее время сильно.

Полина опять куда-то вышла. И в этот самый момент Свиридов наклонился к самому уху Афанасия и негромко произнес:
– А если верить твоим снам и приметам, Афоня, то сегодня должно произойти следующее убийство... Ведь кошмары продолжались у тебя две ночи подряд, не так ли?

Глава 7

«И мальчики кровавые в глазах...»

Ночной клуб «Хамелеон» блистал огнями.

Точно так же, как тогда, около двух недель назад, когда в апартаментах на втором этаже был убит Иван Андреевич Кириллов. Снова из окон и арочных балконных проемов вырывалась музыка и яркий свет, снова растрачивались огромные деньги, предоставленные фирмой «Элизеум» и собственно ее фактически единоличным владельцем Романом Знаменским.

Сам юбиляр запоздал. Он приехал на торжество, когда оно было уже в полном разгаре. Впрочем, большинство гостей не смущалось отсутствием хозяина и юбиляра. Распорядитель торжества, разбитной молодой человек лет около тридцати, бывший эстрадный конферансье, мастерски дирижировал действом, и, казалось бы, все забыли, по какому поводу сегодня устроена такая пышная вечеринка. По какому поводу сюда пригласили около полутора сотен гостей, среди которых большую часть составляли сотрудники «Элизеума», охранного агентства «Берсерк», банка «Астрал», а также смежных и дочерних коммерческих структур.

Молодого человека, ведущего действо, опекала и направляла сестра Романа Валерьевича, Полина Знаменская, сопровождаемая непривычно мрачным и бледным Фокиным.

Свиридов крутился неподалеку от них вместе со своей новой подружкой, уже многократно упоминаемой выше, – секретаршей шефа «Берсерка» Леночкой.

В отличие от Фокина Свиридов был феерически – даже несколько наигранно – весел и прикинут в полном соответствии со своим сегодняшним поведением, а именно в тот самый элегантный светлый костюм, в ту самую вульгарную цветную жилетку и в ту самую ослепительно-белую сорочку с фальшивыми бриллиантовыми запонками, в которых он явился на квартиру к Полине.

Знаменский появился около десяти вечера. Он вошел в зал ночного клуба в окружении Феликса Величко и нескольких рослых молчаливых охранников.

При его появлении ведущий взмахом руки оборвал музыку и провозгласил:

– Король вечера, господа! Виновник сегодняшнего торжества, наш радушный и гостеприимный хозяин Роман Валерьевич Знаменский!

Раздались приветственные выкрики подвыпивших гостей, вспыхнули аплодисменты, постепенно все это слилось в один нестройный восторженный вой, и Роман Валерьевич, кисло раскланявшись, сел во главе столов, замкнутый в кольцо своими телохранителями. Предложили тост за здоровье именинника, и гости стали осаждать Знаменского с бокалами в руках – вероятно, чтобы чокнуться с ним.

Пропускали к нему не всех. Свиридов не пошел к Роману, он наблюдал издали, как отсеивали особо неблагонадежных гостей и только нескольких, так сказать, «допустили к телу» хозяина.

Роман с улыбкой чокался с этими избранными, но Владимир успел отметить, как один из секьюрити, прежде чем передать бокал с шампанским Знаменскому, сделал из него короткий глоток.

Проба на смерть.

Полина с Фокиным тоже подходили к Роману и, естественно, были допущены. Ну еще бы: родная сестра «самого» и ее потенциальный муж, тем более старый товарищ Знаменского!

Куда уж благонадежнее.

Владимир видел, как тяжело давались Роману все эти улыбки и дежурные приветствия.

И Свиридов был совершенно прав: Роману было тяжело. Ему было трудно даже дышать. Простреленные в свое время легкие периодически давали сбои, и все дорогостоящее лечение не могло до конца устранить последствия ранения шестилетней давности. Кроме того, его до крайности раздражали все эти гости, крутившиеся возле него с назойливостью мух.

Родственники, «друзья и коллеги» из кожи вон лезли, чтобы понравиться новому хозяину мощной коммерческой структуры, и даже жужжали так же надсадно и надоедливо, как мухи.

Кроме того, сегодня состоялся довольно неприятный разговор с Феликсом, и Величко признал, что проявил неуместную инициативу и впаял «жучок» в машину Свиридова, да еще пару-тройку раскидал по его квартире, а также велел поставить домашний телефон Владимира на прослушивание.

– Какого хера? – резко сказал Роман. – Что это за самодеятельность? Хорошо еще на «хвост» ему никого не сажал, а то вообще был бы концерт по заявкам тружеников села. Да ты что, не понимаешь, с кем имеешь дело? Твои остолопы могут испортить ювелирную работу! Охранять они умеют, но пусть занимаются своим делом, а не учат отца детей делать, а парня из «Капеллы» – вести расследование и наказывать виновных. Понятно?

– Куда уж понятнее... – проворчал дядя Феликс.

И вот теперь на душе у Романа было довольно погано. Он, как говорится у Пушкина, «достиг высшей власти» в фирме своего отца и «царствовал» вторую неделю, но это не добавило ему ни душевного спокойствия и равновесия, ни удовлетворения.

Полина видела это. Она подошла к брату и предложила ему пройти в апартаменты наверху и отдохнуть.

– Только будь осторожен, Рома... у меня какие-то нехорошие предчувствия, – произнесла она. – Не отпускай от себя дядю Феликса.

– Да ладно тебе, Поль, – слабо улыбнулся Роман, – что со мной случится? А вот отдохнуть не мешало бы. Весь день как белка в колесе... Еле вырвался сюда, а тут тоже – хрен редьки не слаще.

– Ничего не случится? – обиделась Полина. – Ты забыл, что в этом же самом клубе убили Ивана Андреевича?

– Да тут весь квартал оцеплен, – отозвался Знаменский. – Феликс хотел даже снайперов посадить на крыши, но я сказал: «А кто тебе даст гарантию, что один из них не окажется убийцей?»

Полина вздрогнула.

– Я-то, конечно, пошутил, а он все всерьез воспринял. Снайперов отменил.

Роман посмотрел в широко раскрытые зеленоватые глаза сестры и улыбнулся – у него внезапно закружилась голова, словно пол под ногами слабо качнулся, и он, едва не потеряв равновесие, ухватился за плечо Полины. Потом сел на стул и невесело засмеялся.

– Как старикашка, черт побери, – проговорил он. – Дыханье тяжелое, голова кружится... Только мальчиков кровавых в глазах... нет.

– Мальчики кровавые – вредно для здоровья. Особенно психического... – отозвался сидевший неподалеку Свиридов.

Стоявший за плечом Знаменского Величко проговорил:

– Вот что, Рома. Пойдем наверх, отдохнешь. А потом, если будет желание, вернешься сюда. Они тут до утра, думаю, намылились.

– Может, домой? – спросил Роман и посмотрел на Полину. – Нет... впрочем, нет. На черта я тогда все это устраивал? Правда?

– Правда, Рома, – ответила она и посмотрела на Фокина, который мрачно пытался выпить водки, но та, по всей видимости, просто уже не лезла ему в глотку.

Тем более что под боком торчал Свиридов, который назидательно советовал другу воздержаться от ударного употребления алкоголя.

Тем временем Знаменский отправился на отдых. Не в апартаменты, в которых был убит Кириллов – уж слишком тяжелые воспоминания, – а в соседние, не менее комфортабельные покои.

Здесь ему уже приготовили достойный прием. Как только Знаменский вошел в апартаменты, так возле дверей занял пост один из самых профессиональных охранников «Берсерка» – тот самый Андрей Артемов, что ворковал с секретаршей Леночкой в офисе Величко.

На втором этаже всего располагалось пять номеров, а также малый зал и бильярдная, совмещенная с баром. Все это, естественно, для VIP-персон.

Бар и бильярдную, имевшие общую стену с апартаментами Знаменского, оккупировали несколько личных охранников Романа Валерьевича во главе с Феликсом Величко. Впрочем, они не слишком расслаблялись: в бильярд играли только двое охранников, а сам Феликс Николаевич сидел в низком кресле и курил сигару, баюкая на колене пистолет излюбленной киллерской марки «ТТ».

В малом зале собрались несколько высокопоставленных работников банка «Астрал» и головного офиса фирмы «Элизеум». Они смотрели стриптиз в исполнении нескольких танцовщиц «Хамелеона» и пили коньяк. Потом президент банка пожелал лично отконвоировать одну из милых танцовщиц в номер.

Еще два номера постигла та же судьба.

В четвертом номере находились Полина и Фокин. Фокин, судя по всему, от пережитых ночью страхов опять нажрался и теперь отчаянно страдал от реализации рвотного рефлекса.

Свиридов с секретаршей Леночкой расположился в последних свободных апартаментах.

Тех самых, в которых был убит Кириллов.

Знаменский лежал на кровати, тупо уставившись в потолок. В голове его витала безотчетная тревога, глухое, немотивируемое предчувствие.

«Расстраиваются нервы? Близкое предчувствие смерти? Чепуха, отстой! Просто никак не могу войти в колею. Да уж, стать председателем совета директоров – это тебе не два пальца обоссать. И все-таки...»

Он поднялся с кровати и направился в находящийся тут же, в апартаментах, туалет. Шаркая ногами, добрался до него, думая: «Господи, ведь еще несколько лет назад был здоров, как бык, мог чуть ли не гвозди жрать и бревна ломать через колено! А теперь...»

...Роман, застегнув ширинку, угрюмо посмотрел на белоснежный унитаз и протянул руку к белому рычажку сливного бачка. Рычажок отчего-то заклинило, и Роман потянул сильнее.

Короткая, ослепительно яркая вспышка показалась ему совершенно бесшумной. Возможно, он даже не успел понять, что его уже можно вычеркивать из списка живых.

Его отбросило на спину, чудовищая боль пронизала все тело, и он увидел, как перед мутнеющим взглядом выплыло чье-то невероятно знакомое лицо со стеклянными глазами.

И – словно по какому-то предсмертному озарению – он понял, кто его убийцы и как стало возможно то, что произошло.

Лицо исчезло, и Знаменскому послышались отдаленные звуки артиллерийской канонады. Потом он понял, что это обыкновенная перестрелка. Треск автоматных очередей и сухое щелканье одиночных выстрелов.

Вероятно, это уходил его убийца.

Роман снова закрыл глаза, а потом почувствовал на своих губах чье-то дыхание. Он попытался поднять свинцовые веки, и из кровавого тумана на него выплыло лицо Володи Свиридова.

Знаменский прошептал несколько слов, смысла которых он уже не успел разобрать, и кровавый калейдоскоп, закрутившись перед его глазами стремительным водоворотом, вобрал его в себя.
Навсегда...

* * *

Грохот взрыва дополз до Свиридова глухим сотрясением стен и позвякиванием люстры, и лишь только потом в уши надсадно вполз, ворвался глухой рваный рев.

Владимир рванулся из комнаты, распахнул дверь, и тут же на него прянули звуки автоматных очередей, бледная пороховая гарь и сдавленные крики.

Он бросился по коридору и вбежал в бильярдную, где еще недавно сидели охранники из «Берсерка».

Его глазам предстала чудовищная картина.

Прямо на пороге, изогнувшись в луже крови, застыло тело Феликса Величко. Рядом с ним неподвижно лежали еще двое охранников.

Еще дальше – у входа в апартаменты Знаменского – валялся труп Артемова с простреленной головой.

Свиридов взвыл и, подобрав автомат Андрея, бросился в комнаты Романа.

Тут его ожидал еще один маленький апокалипсис.

Дверь ванной комнаты сиротливо болталась на одной нижней петле, а когда потрясенный Свиридов приблизился еще на треть метра, и вовсе с грохотом рухнула на пол, ломая кафель. Из обнажившегося дверного проема валил сизый дым. За его клубами не было видно, что же, собственно, творится сейчас в самом туалете.

Знаменский лежал на спине, подогнув к животу обе ноги. Одна рука была заломлена за спину, вторая, с разорванной ладонью, откинута. Впрочем, нет... нельзя сказать, что его ноги были подогнуты именно к животу. Потому что живота как такового не было.

Вместо него было какое-то жуткое кровавое месиво. Свиридов пошатнулся и, глотнув рассеивающийся дым, опустился на колени.

Губы умирающего Знаменского дрогнули. Странно, как он был все еще жив после такого ужасающего ранения.

– Шевцов... сердце ангела... и мальчики кровавые в глазах... – выговорил он и, кажется, попытался даже приподняться.

– Что ты говоришь, Рома? Кто... кто это был?

– Шевцов... сердце ангела... – повторил Знаменский и уронил голову на окровавленный кафель.

Он был мертв.

Свиридов поднял голову и, до боли прикусив губу, чтобы убедиться, что все это не сон, направился к двери, на ходу вынимая из автомата почти полностью опустошенную обойму и перезаряжая его.

Коридор по-прежнему был пуст: вероятно, никто из тех, кто не пострадал от этих выстрелов, ничего не слышал из-за грохочущей музыки, занятия любовью, когда вообще мало на что обращаешь внимание, или тотального алкогольного опьянения. И может быть, и того, и другого, и третьего сразу.

Свиридов ворвался в малый зал, где в рассеянном свете красных ламп, в будоражащем алом полумраке несколько пьяных банковских служащих смотрели на то, как вокруг отполированного металлического шеста вращалась по спирали почти голая девица. Пространство пронизывала насыщенная тягучая музыка, и, вне всякого сомнения, никто из этих людей не слышал ни взрыва, ни выстрелов.

Даже амбал из охраны клуба у самого входа, который смотрел на стриптизерку так, как будто ему еще ни разу на своем веку не приходилось видеть обнаженных женщин, – по всей видимости, и он остался в полном – и преступном! – неведении.

Свиридов рванул его за руку и рявкнул в самое ухо:

– Всех своих – на уши, сукин сын!

– А? Что?! – вскинулся тот.

– Знаменский убит!

То, что происходило в клубе далее, иначе, чем вавилонским столпотворением, не назовешь. Парни из секьюрити, млеющие в нижнем и верхнем залах, запоздало оцепили все номера, перекрыли все входы и выходы...

Те же охранники, что наиболее профессионально отнеслись к своему делу – Феликс Величко и трое его подчиненных, – те, кто столкнулся с убийцей лицом к лицу, были мертвы.

Лишь в одном из них теплилась жизнь, но и он через несколько минут затих на руках своих коллег из службы безопасности «Хамелеона».

Всех гостей выстроили у стен и начали тщательно проверять. Всех до единого – даже председателя правления банка «Астрал», нагловатого молодого человека лет тридцати пяти—тридцати семи, который смог встать с кровати с большим трудом, да и то цепляясь за свою любовницу – девушку из стрип-шоу.

Даже Фокина, который в этот момент вдохновенно блевал в номере, где находилась и Полина Знаменская. По всей видимости, бравый священнослужитель пил и в тот момент, когда происходила кровавая вакханалия.

После смерти Знаменского и Величко все бразды правления до приезда компетентных органов взял в свои руки Свиридов. Когда один из охранников попытался спросить, по какому такому праву он тут вылезает, Владимир просто врезал ему по физиономии со словами, что у него-то есть право распоряжаться тут. Он первый обнаружил трупы. Он первый поднял тревогу, в то время как все остальные просто ничего не слышали, увлекшись прожиганием жизни.

У некоторых из гостей были обнаружены пистолеты. Но, насколько мог судить Свиридов, охранники из «Берсерка» были расстреляны из пистолета-автомата израильской марки «узи». И тут он не мог ошибаться – гильзы от «узи» усеяли весь пол в коридоре и бильярдной.

Ни у кого из гостей «узи» не было.

Ночной клуб был весь перевернут приехавшими на место страшной трагедии сотрудниками ФСБ и УБОПа. Несколько гостей отправились в КПЗ, прочие были отконвоированы по домам под подписку о невыезде.

Свиридов, Фокин и Полина Знаменская вернулись домой только к утру.

Впрочем, Владимиру так и не суждено было заснуть. До десяти утра он сидел на своей кухне в одиночестве (несмотря на то что Полина предлагала ему переночевать у нее вместе с Афанасием), пил крепчайший чай с ромом и лихорадочно размышлял о событиях, которые как громом поразили их.

Знаменский... что же могли значить его загадочные слова? «Мальчики кровавые в глазах» – это понятно. Пушкин. Но фамилия «Шевцов» и особенно последующее: «сердце ангела» – все это решительно не укладывалось в мозгу.

Бред?

Едва ли. Шевцов... Шевцов... Шевцов!

В его памяти всплыли недавние слова Полины – тогда, еще в Саратове, когда она рассказывала о смерти своего отца: «...То, что удалось обнаружить тубарин и прокол, по мнению Шевцова... это личный врач папы... это огромное везение. Потому что компоненты препарата рассасываются...»!

Шевцов – это личный врач Валерия Ивановича Знаменского. Тот самый, что установил в организме своего пациента содержание редкого препарата, и убившего Знаменского-старшего.

И вот теперь фамилия личного врача отца звучит в устах умирающего сына.
Свиридов порадовался, что не довел последние слова Романа до сведения ментов. Он сам. Он все сделает сам. Это дело чести...

Глава 8

Недомолвки Бориса Шевцова

Фокин пришел к Владимиру сам. Около одиннадцати, бледно-зеленый то ли с перепою, то ли от недосыпу. И, увидев его лицо, Свиридов тут же вспомнил кошмар Фокина.

Мистика какая-то... как объяснить эти непостижимые совпадения? Провидческий дар у него, что ли, открылся?

Вся семья Знаменских уничтожена. Вся, кроме Полины.

– Полина уехала куда-то с утра, – сказал Афанасий. – А мне как-то жутко. И выпить хочется, и не могу. Не знаю, куда себя деть. Вроде бы надо в храм идти, работать... но в то же самое время... какая, к дьяволу, работа?

– А куда она поехала? – спросил Владимир, протягивая Фокину «Ярпиво».

– По поводу наследства что-то... Ты что, не знаешь, что ей теперь переходит чуть ли не девяносто процентов акций «Элизеума», контрольный пакет «Астрал-банка» и не слабый кусок от величковского охранного агентства... Этот Феликс Эдмундыч, ее дядя...

– Значит, теперь ее нужно охранять как зеницу ока, – сказал Владимир.

– Да ты бы видел, какая с ней охрана поехала, – сказал Афанасий. – ОМОН, хмыри из прокуратуры, ну и из «Берсерка», само собой.

– Афоня, ты знаешь, кто такой Шевцов?

– Да, а что? Это личный врач Знаменского... Валерия Ивановича. То есть я хотел сказать: бывший врач, – поправился Фокин.

– Ты знаешь, где его найти?

– Конечно. В частной клинике... она при «Элизеуме» как бы. Знаменский-старший его уволил, а Рома по старой памяти довольно часто ездил. Советовался.

– А почему старший Знаменский его уволил?

– Черт их знает! А ты у Полины спроси.

– Так тебя и пустили к Полине, – грустно сказал Свиридов. – Ты вот что... собирайся, поехали. Нечего тебе тут прохлаждаться.

– Н-не понял...

– А что тут непонятного? Я плохо выполнил свою работу. Убили нашего старого товарища. Боевого товарища, между прочим. Я согласился помочь вам и приехал в Нижний, а теперь ты помоги мне – помоги найти этого неуловимого козла, который перестрелял всю семью Знаменских. Судя по всему, мы имеем дело с незаурядным противником. Я до сих пор не могу понять, куда он делся тогда из клуба. Э-эх! Выскочить бы мне в коридор несколькими секундами раньше, я бы его непременно взял! Но как... как он мог уйти?! Вот что я никак не могу понять!

– Я, честно говоря, вообще ничего не помню, – пожаловался Фокин. – Раньше мог выпить раза в три больше, чем на этом юбилее, а тут немного плеснул на жабры, и завернуло в тряпочку, как грязное белье в «Аристоне».
– Стареешь, Афоня, – отозвался Свиридов. – И все-таки... и все-таки... как этому скоту удалось уйти? Ну ведь ни одного следа, ни одной улики, ничего... ничего.

* * *

Против ожиданий Свиридова, который не без оснований предполагал, что он может не найти в клинике Шевцова, если уж он в самом деле причастен к смерти Знаменского, доктора они нашли.

Борис Миронович Шевцов оказался довольно молодым мужчиной лет сорока, высоким, худощавым, весьма представительным, со светлыми волнистыми волосами, выбивающимися из-под докторской шапочки. В момент приезда Свиридова в клинику он оперировал, и Владимиру пришлось подождать около часа, прежде чем тот освободился.

– Вы из милиции? – спросил он, увидев Свиридова.

– Почему вы так подумали?

– Просто на больного вы не похожи, а в последнее время ко мне несколько раз заходили ваши коллеги... Ну, насчет загадочной смерти Валерия Ивановича, – на лице Шевцова появилось искреннее сожаление.

Свиридов покачал головой.

– Нет, я не по этому вопросу. Я доверенное лицо Романа Знаменского. Можно сказать, его старый товарищ. И сейчас я хотел бы задать вам несколько вопросов, если вы, конечно, располагаете хоть каким-то временем.

Доктор Шевцов постучал по столу полусогнутым длинным пальцем профессионального хирурга, а потом сказал:

– А могу я позвонить самому Роману Валерьевичу?

Владимир поднял на него невозмутимые глаза:

– Простите, доктор... а как ваше имя-отчество?

– Борис Миронович.

– Так вот, Борис Миронович, к сожалению, вы не сможете позвонить господину Знаменскому. Потому что вчера вечером Роман Валерьевич был убит в ночном клубе «Хамелеон».

Доктор Шевцов сорвал с переносицы очки, медленно протер их, потом снова водрузил на нос, прикурил сигарету, и только после этого переспросил:

– Как же? Как же... это так?

– А вы не слышали?

– Да откуда же я мог слышать? – ошеломленно проговорил Шевцов. – Откуда же я мог слышать, если у меня до трех ночи была срочная операция важному клиенту, а потом я спал... у себя в кабинете... до половины седьмого утра. А потом снова операция. Плотный график у меня в последние три дня, что же вы хотите?..

Доктор Шевцов снова снял очки, покрутил их в руках и бесцветным голосом выговорил:

– Значит, снова убийство. А как?

– Направленный точечный взрыв. Довольно сложная технически штука. Явно работал профессионал.

– И ведь ни разу не повторились, – пробормотал Борис Миронович. – Сначала выстрел в затылок, потом укол тубарина, теперь взрыв этот, как его... точечный направленный. Ни разу.

– Меня вот что интересует, Борис Миронович, – проговорил Владимир. – Дело в том, что перед смертью Знаменский дважды упоминал вашу фамилию. Вы не можете объяснить, с чего бы это? Я подоспел на место взрыва первым и спросил у него: «Кто?» – а он назвал вашу фамилию. Конечно, я не говорю, что это вы убили его. Скорее всего нет, потому что работал профессиональный киллер. Но...

– Я понял, – перебил его Шевцов. – Нет, я не знаю, почему он назвал именно мою фамилию. Возможно... возможно, он вспомнил, что я констатировал смерть его отца и установил ее причину. А теперь настал его черед, и он вспомнил меня. Конечно, все это довольно общие и вообще циничные рассуждения, но... но ничего более конкретного.

– Понятно, – сказал Владимир. – Надеюсь, вы будете скромны и никому об этом до поры до времени не скажете. Потому что он произнес не только вашу фамилию.

– Что-то еще?

– Да. Он сказал про кровавых мальчиков в глазах... это все понятно – из Пушкина...

– Нет, если хотите, то это тоже про меня, – прервал его Борис Миронович. – Дело в том, что это моя любимая фраза за операционным столом. Бывают, конечно, и кровавые девочки... одним словом, издержки специальности.

– Да, у медиков довольно опасный юмор, – сказал Свиридов. – Но и это еще не все. Знаменский сказал так: «Шевцов... сердце ангела». Вот про это «сердце ангела» я и хотел бы у вас спросить.

Шевцов задумался.

– «Сердце ангела»? – проговорил он. – Одну минуту... что же это такое может быть? Погодите... м-м-м... а как это по латыни... нет, что-то не сходится. Гм... сердце ангела. Вы знаете, и тут я не могу вам помочь. Я сначала подумал, может, это сленговое название какого-нибудь медицинского препарата... мы часто оперируем неофициальной терминологией. Но нет. Ничего такого не припомню.

– Вы подумайте, – сумрачно проговорил Владимир. – Все-таки предсмертные слова Знаменского.

– Нет, не знаю. Кажется, фильм такой есть. Господи... фильм... чушь какая.

– Ну хорошо, – сказал Владимир. – Простите, Борис Миронович, а каковы были ваши отношения со Знаменским-старшим в последние дни его жизни?

– А это не секрет, – быстро и решительно сказал Шевцов, и на лице появилась обида человека, которого незаслуженно оскорбляют. – В последний период своей жизни Валерий Иванович и я несколько охладели друг к другу. А ведь мы с ним знакомы давно, еще с тех пор, когда он познакомился со своим компаньоном Кирилловым.

При фамилии «Кириллов» по лицу Шевцова промелькнуло легкое облачко отчужденности и настороженности.

– С Кирилловым?

– Да-да, с Кирилловым. Я и Кириллов учились на одном курсе мединститута, а потом еще и в аспирантуре. Аспирантуру он бросил, решил, что ему это не надо. Потом на заре перестройки занялся мелким бизнесом... кооператив там, еще что-то. В начале девяностых познакомился с одним из моих пациентов. Этим пациентом и был Валерий Иванович Знаменский. И все... у них закрутилось. А вообще, если хотите знать, Кириллов – мой двоюродный брат, – совершенно неожиданно закончил Борис Миронович.

«Одни родственнички, – промелькнула в мозгу Свиридова сардоническая мысль. – Феликс Величко – дядя Романа Знаменского, Кириллов – двоюродный брат доктора Шевцова. Клановый подход к делу, ничего не скажешь».

– А из-за чего ваши отношения с Валерием Ивановичем ухудшились?

Шевцов замялся.

– Вы знаете... это личное дело.

– Ошибаетесь, уважаемый... это дело общественное, – мастерски копируя голос и интонации Бунши из излюбленного свиридовского «Ивана Васильевича», сказал Владимир. – И вообще, Борис Миронович, мне кажется, что я спрашиваю не из праздного любопытства, – добавил он уже своим обычным голосом.

– Да, конечно, – поспешно сказал Шевцов. – Валерий Иванович узнал, что я был близок с его дочерью.

– С Полиной?

– У него есть другие дочери? – саркастическим контрвопросом, не лишенным горечи, проговорил Борис Миронович. – До тех пор, пока она не встретила этого... из храма.

– Фокина.

– Вот именно, Фокина. А вы его знаете?

– Так, немного, – быстро сказал Владимир, резонно предполагая, что разговор о Фокине не станет самым приятным для человека, который именно из-за Афанасия, как выясняется, расстался с Полиной. – Значит, вас уволили именно из-за этого, Борис Миронович?

– Да, – сухо ответил Шевцов. – Впрочем, я не жалею, – неожиданно сказал он. – Как я вижу, семье Знаменских перестал сопутствовать успех. Очень жаль. А Полина... – Сняв очки, он протер стекла, а потом как-то жалко, вымученно улыбнулся: – Еще неизвестно, кому больше повезло – мне или господину Фокину. Внешность у него, конечно, весьма солидная... Полине всегда нравились крупные мужчины, но вот только...

– Что? – спросил Владимир.

Борис Миронович подслеповато прищурился и посмотрел на Владимира так, как он смотрел, вероятно, на пациента на операционном столе.

– Вот что... как вас зовут?

– Владимир.

– Очень приятно... Так вот, Владимир, вам никогда не приходилось пристально наблюдать за Полиной?

– Приходилось, – с кривой усмешкой отозвался Свиридов. – Приходилось. За такой женщиной как-то сложно не наблюдать, тем более пристально.

– Вам нравятся ее глаза?

– Глаза? У нее опасные глаза... Очень опасные. Казалось бы, маловыразительные, но на самом деле... это, вы знаете, как омут, затянутый болотной ряской. Многие принимают за зеленую полянку – и тонут.

– Да, вы не из милиции, – одобрительно сказал Шевцов. – У них таких образных выражений даже в «Улице разбитых фонарей» не встретишь. Так о чем я? Ага... я иногда, знаете, теряю нить рассуждения... Одним словом, у вашего друга Фокина, или кто он вам там... У него не наблюдается ухудшения сна или аппетита?

– Еще как наблюдается. Я ему даже пить отсоветовал. В смысле спиртные напитки.

– Что... кошмарные сны снятся?

– Вот именно.

Лицо Шевцова как-то потускнело, потом он почти шепотом спросил:

– А что, Фокин в самом деле бывший работник какого-то наисекретнейшего отдела спецслужб? Там, где раньше работал и Рома Знаменский?

– Пожалуй, вы недалеки от истины. Но какое это имеет значение?

– Нет... просто я всегда полагал, что сотрудники госбезопасности, или кто он там, имеют особо прочную психическую организацию.

– Организация там в самом деле ой-ой, – вкрадчиво сказал Владимир. – Но психическая порой пробуксовывает. А что вы хотите этим сказать?

– Вы ведь тоже оттуда? – проговорил Шевцов. – Не вздумайте отнекиваться и отрицать, я уверен, что оттуда. Так вот, вы, как человек с достаточно прочной психикой и прагматическими взглядами, скажите мне: вы верите в ауру и теорию энергетических доноров и вампиров?

Свиридов пристально посмотрел на умное, чуть ироничное и определенно взволнованное лицо врача. Неспроста все это он говорит. Такое впечатление, что он хочет сказать что-то важное, словно что-то вырвать из себя, показать это Свиридову, но не может – или не смеет.

– Да, – сказал Владимир. – Для меня слово «аура» – довольно конкретное, почти физиологическое понятие, а не какой-нибудь абстрактный символ. Так учили меня не самые последние в психологии спецы. На основе Юнга и Ясперса.

Шевцов посмотрел на Владимира с уважением.

– Тогда вы меня поймете, – сказал он. – Так вот, Полина – это типичный энергетический вампир. Быть может, это проистекает из детства... отсутствие материнского влияния, сплошь мужское окружение. И потому каждый из мужчин, кто находился с нею рядом, со временем испытывал сначала психологический, а потом и откровенно физиологический дискомфорт. И еще... у девочки есть медиумические способности. Аутогипноз и гипноз. Это не шутка, дорогой мой Владимир. Это одно из тех обстоятельств, которое вынуждает меня радоваться тому, что сейчас Полины нет со мною рядом. Мы с ней и сошлись на почве склонностей к парапсихологии. Я-то всегда ею увлекался, хотя и хирург, а вот Поле – привили.

Владимир, даже не глядя на лицо Шевцова, понимал, что доктор чего-то недоговаривает, но это «что-то» нельзя вырвать из него никакими усилиями. Тем более посредством грубой силы.

В голосе Бориса Мироновича билась какая-то нервная жилка, едва уловимая истерическая интонация...

Странно. Ну ничего. Все это вполне поправимо. Можно предпринять ряд конкретных действий, и все станет на свои места.

– Благодарю вас, Борис Миронович, – проговорил Владимир. – Если честно, вы мне очень помогли.

– Правда?

– Правда. Возможно, мы еще увидимся. – Свиридов еще раз посмотрел на длинные пальцы Шевцова, с силой комкающие какую-то бумажку, и добавил: – Если бы я не пришел к вам в клинику, то подумал бы, что вы музыкант. Пианист.

– С чего вы взяли? – спросил тот.

– Ваши руки. Точнее, ваши пальцы. Что, у всех хирургов такие пальцы?

– Почему же, – отозвался Шевцов, – вы читали «Собачье сердце»?

– Булгакова? Читал.

– Там берутся в фокус пальцы профессора Преображенского, и акцентируется то обстоятельство, что они толстые, короткие и непрестанно шевелящиеся.

– Как гусеницы, – машинально добавил Владимир. – Ну... Всего доброго, Борис Миронович.
– Всего доброго, – рассеянно ответил хирург и углубился в какие-то бумаги.

* * *

Свиридов вернулся домой только к вечеру. Но была проделана большая и, главное, мастерски исполненная работа. А именно...

Он выяснил адрес доктора Шевцова, вырядился каким-то слесарем и явился к нему домой. Впрочем, слесарский маскарад ему не понадобился: в квартире никого не было.

Открыть замок при помощи великолепных отмычек, изготовленных на основе последних разработок союзного КГБ и состоявших в свое время на вооружении у штатных единиц «Капеллы», отняло у Владимира пятнадцать секунд. Замок был не самый сложный.

В квартире Свиридов поставил несколько «жучков», разместив их так умело, что не нашли бы даже сотрудники органов, не говоря уж о рассеянном и подслеповатом докторе.

Один всунул в телефон.

В рабочем кабинете Шевцова он тоже оставил один – мало ли что. Но пока в кабинете никого не было.

Впрочем, такой ли этот доктор рассеянный и подслеповатый? Ведь он явно что-то недоговаривает... Все эти замысловатые рассуждения о медиумических способностях Полины, о Кириллове и Фокине, – все это вело к одному источнику – к истине, и, по-видимому, эта истина была по-настоящему жуткой.

И это «сердце ангела»... кажется, фильм такой, как сказал Шевцов.

Взгляд Свиридова упал на весьма навороченный видеомагнитофон «Панасоник-650», притулившийся на полке рядом с довольно-таки простеньким «акаевским» телевизором. Возле него лежала довольно внушительная стопка лицензионных видеокассет, водруженных одна на другую. «Молчание ягнят», «Адвокат дьявола», «Без лица», «От заката до рассвета», «Криминальное чтиво», «Транспойттинг», «Пуля».

Довольно мрачная коллекция, что и говорить.

Свиридов невольно вздрогнул, увидев это название. Да, кажется, в самом деле в последние несколько лет нервы порядком поиздержались и стали не в меру чувствительными. Можно сказать, расшатанными.

«Сердце ангела».

Свиридов вытащил кассету из стопки и, перевернув, прочитал краткую аннотацию: «Частный детектив Гарри Ангел получает заказ найти некоего музыканта Джонни, пропавшего без вести. Но все люди, с которыми он сталкивается в поисках Джонни, загадочным образом погибают: кто-то убивает их со зверской жестокостью. Постепенно Гарри понимает, что разгадку следует искать...»

«...в нем самом», – отчетливо прозвучало внутри Свиридова. И он вспомнил содержание фильма: загадочный адвокат просит найти этого самого Джонни. Гарри ищет, круг смыкается – все люди, которые могут дать какую-то информацию о Джонни, погибают. И наконец Гарри понимает, кто убивает их. И кто тот адвокат, который заказал ему найти Джонни.

Господи, неужели?..

Смутная и зловещая догадка мелькнула в мозгу Свиридова...

Когда он вернулся домой, Фокин все еще сидел в его квартире и мрачно ковырялся в довольно глубокой ранке на руке.

– Надо же так напороться... – смутно бормотал он, заливая ранку спиртом.

– А где Полина? – спросил Владимир. – Она еще не вернулась?

– Нет, – мрачно ответил Фокин. – Она звонила, сказала, что очень много дел и что вернется не раньше чем завтра. К обеду.

– Отлично, – отозвался Свиридов и надел наушники, намереваясь прослушать происходящее в квартире Бориса Мироновича Шевцова – конечно, если вернулся хозяин.

Хозяин вернулся. И сейчас он говорил с кем-то по телефону. Голос его собеседника, глуховатый и полный скрытого раздражения, неспешно выкатывал тяжелые и внушительные, как булыжники, слова, которые тут же заставили Владимира затаить дыхание:

– Боря, я знаю, что у тебя сегодня был этот парень, которого нанимал Роман. Надеюсь, ты был достаточно скромен?

– А чего мне скрывать? – дрожащим голосом спросил Борис Миронович. – Это же не я...

– По телефону такого не говорят, – перебил его собеседник. – Надеюсь, ты ничего не говорил про Полину и про «сердце ангела»?

– Н-нет...

– Красивое название, правда? Я придумал. По аналогии с кокаином – «angel dust», «пыль ангела», как называют кокс забугорные «торчки». Ну, так там действительно пыль, а тут – «сердце».

– Тебе про кокс лучше знать, это не мой профиль.

– Что-что? – насмешливо поинтересовался собеседник.

– Да нет... все нормально.

– А зачем ты вообще домой поперся? Я же говорил тебе, чтобы ты все подготовил к операции. Мы будем в десять.

– Я не был дома двое суток, – в голосе Бориса Мироновича послышались обиженные нотки, – в конце концов, я человек или нет? Я уже сорок часов нормально поесть не могу, а ты еще хочешь, чтобы я после этого нормально отработал. Так нельзя, Ваня, – уже примирительно закончил он.

– Ну, ладно. Но только в десять, или нет, – в одиннадцать все должно быть подготовлено. Давай.

Свиридов повернулся к Фокину, который продолжал мрачно латать свою поврежденную конечность, вожделенно вдыхая при этом спиртовые пары и подозрительно косясь на друга, и сказал:

– Афоня, тебе приходилось при жизни общаться с Кирилловым?

– Да видел я его раза два... в кабаке. В «Хамелеоне».

– Два?

– Два.

– А разговарить не приходилось?

– Да какое там разговаривать! Он там телку какую-то морально готовил к неизбежному...

– К аморальному и оральному? – усмехнулся Свиридов.

– Вот-вот. Ну, пили мы с ним раза... два. На брудершафт из них... раза три.

– Интересная арифметика получается. Значит, его голос ты слышал?

– Ну да. А что? Он со мной из могилы говорить собрался, что ли? Поелику вопрошахом сущим во гробех...

– Я тут один разговорчик записал, – перебил Афанасия Свиридов. – Послушай. Думаю, тебе должно быть интересно.

Фокин надел наушники и стал слушать. По мере того как запись разговора двигалась к завершению, его широкое, заросшее густой щетиной лицо все больше вытягивалось. Потом он отшвырнул наушники и спросил:

– А кто дал тебе эту запись?

– То есть как дал? Я сам ее записал...

– Да ты не мог ее записать! Потому что ты приехал в Нижний уже после того, как ухлопали Кириллова.

– То есть...

– То есть это Кириллов разговаривает с каким-то хмырем. Борисом Мироновичем, кажется, он его называл.

Свиридов поднял голову и пристально взглянул на Фокина. Потом внимательно посмотрел ранку на его руке и сказал:

– Ты уверен в том, что это Кириллов? Что это его голос?

– Да, уверен! Только откуда у тебя эта запись?

– Я записал ее только что, в твоем присутствии. Когда ты так яростно нюхал спирт...

Фокин широко раскрыл глаза и сказал деревянным голосом:

– Может, ты скажешь, что у меня началась белая горячка, но мне действительно показалось, что это голос Кириллова.

– Почему белая горячка? Ты же только что говорил, что уверен – это он.

– Но он же подох!

– Значит... воскрес, – холодно сказал Свиридов.

– Я тебя не понимаю...

– Неудивительно. Я тоже тебя не понимаю. Но теперь у нас есть прекрасный шанс расставить все точки над «i». Надо поехать в гости к Борису Мироновичу.

– Но я хотел поспать... глаза слипаются, – запротестовал Фокин.

Но Свиридов не стал его слушать.
– Потом поспишь, – коротко сказал он. – Будет тебе и ванна, и чай с какао. Поехали!

Глава 9

«Ворота ада отверзнуты...»

Уже через пятнадцать минут Фокин и Свиридов стояли перед дверью, которую Владимир сегодня уже открывал за считанные секунды при помощи своих универсальных «капелловских» отмычек.

Но теперь хозяин был дома, и к таким противоправным методам проникновения в квартиру прибегать не имело смысла.

Владимир позвонил несколько раз. Потом оглянулся на бледного Фокина, которому все происходящее, по всей видимости, нравилось все меньше и меньше.

– Кто там? – наконец раздался за дверью слабый голос.

– Откройте, Борис Миронович. Это Владимир. Я был у вас сегодня на работе.

– Простите, но у меня сейчас нет времени. Если вы хотите меня видеть, то зайдите завтра во второй половине дня ко мне в клинику.

– Сожалею, Борис Миронович, что вынужден беспокоить вас, но мне нужно видеть вас немедленно. Не думаю, что это отнимет много времени.

Через несколько минут дверь отворилась. Шевцов, помятый и бледный, в вытертых джинсах, тапочках на босу ногу и голый до пояса, мутно посмотрел на Владимира и сказал:

– А... ну проходите. Только ненадолго. Я в кои-то веки вырвался домой, чтобы немного поспать. Погодите... вы что, не один? Это кто с вами?

– Это тот самый господин Фокин, о котором мы с вами говорили сегодня, – сказал Владимир, проходя в прихожую. Пропустив Афанасия, он закрыл за собой дверь. – Он тоже отчаянно хотел спать. Так что я получаюсь полным извергом. Не дал поспать двум хорошим людям. Ну, ничего. Повод для этого очень неплохой... Борис Миронович, у вас есть что-нибудь из аудио?

– Центр, – сонно ответил тот. – А что?

– Я хотел бы без предисловий дать вам прослушать одну запись. А потом мы поговорим. Хорошо?

– Ну хорошо, – несколько удивленно ответил тот.

– Странно... у меня было предчувствие, что я могу не застать вас дома, – вдруг сказал Свиридов. – Очень рад, что ошибся.

И он поставил кассету в деку музыкального центра.

«...– По телефону такого не говорят. Надеюсь, ты ничего не говорил про Полину и про „сердце ангела“?»

Свиридов посмотрел на доктора Шевцова. Смертельная бледность залила усталое лицо хирурга, и он как-то сразу постарел на несколько лет и стал таким, каким, возможно, себя и ощущал, – средних лет человеком с уже подорванным здоровьем и накопившимся за многие дни, месяцы, а то и годы гибельным утомлением – тяжелой, свинцово-серой усталостью.

«– Н-нет...

– Красивое название, правда? Я придумал. По аналогии с кокаином – «angel dust», «пыль ангела», как называют кокс забугорные «торчки». Ну, так там действительно пыль, а тут – «сердце».

– Тебе про кокс лучше знать, это не мой профиль...»

– Хватит, – резко сказал Шевцов и закрыл лицо руками. – Выключите это.

Свиридов исполнил его просьбу, а потом спросил:

– Вы побоялись сказать мне правду там, в больнице?

– Я и сейчас боюсь, – вымученно ответил Борис Миронович, механически приглаживая всклокоченные, светлые, с довольно сильной проседью волосы. – Но тут уж никуда не деться. Они недооценили вас. Да и я тоже. Хотя это не мой профиль. Я врач, а не агент спецслужб...

– Что такое «сердце ангела»?

– Это придумала Полина. Красивое название, правда? Это она придумала, когда мы вместе с ней смотрели фильм с тем же названием. Вы видели его?

– Видел, – непередаваемым тоном сказал Свиридов. – А ведь вы намекали мне тогда, в клинике, что такое «сердце ангела». Но я не сразу понял... И ведь вы говорили про медицинский препарат.

– Да, это психотропный препарат, – сказал Шевцов. – Производное от очень сильного седативного наркотика синтетического происхождения. «Сердце ангела»... не буду использовать медицинскую терминологию... одним словом, он вызывает повышенную внушаемость. Человек становится покорным и подконтрольным. Впрочем, паралича волевых импульсов это не вызывает, человек может контролировать себя, но только при условии, если он не подчинен сильному влиянию извне.

– И он может не отдавать отчета в своих действиях?

– Да, я же сказал... если оказывать на него дополнительное воздействие.

– А если не давать большую дозу единовременно, а растягивать ее на шесть раз... скажем, в течение двух дней во время завтрака, обеда и ужина?

Шевцов поднял на Свиридова потухший взгляд.

– Я вижу, вам и так многое известно, – сказал он. – Да, все верно. Если давать человеку малые дозы «сердца ангела», то эффект будет менее очевидным. Человек будет апатичным, будут прослеживаться симптомы психастении, кроме того, повышенная угнетаемость, по ночам – кошмары...

При слове «кошмары» Фокин вздрогнул.

– А пониженный иммунитет к алкоголю в списке симптомов значится? – тихо спросил он.

– Да.

Фокин оцепенело уставился в одну точку на полу, словно в его голову проникла какая-то совершенно бредовая, чудовищная идея, которая могла оказаться истиной.

– Говоря о дополнительном влиянии, вы, конечно, имели в виду Полину, которая и без «сердца ангела» оказывала на многих людей неизгладимое впечатление, – медленно проговорил Свиридов, которого бросило в холод при одной мысли о том, что сейчас может твориться в душе Фокина.

К своим мыслям он и прислушиваться боялся: так страшился того, что его подозрения могут оказаться правдой.

– Да, – ответил Шевцов.

– То есть она могла сказать человеку, находящемуся под действием препарата: пойди и убей – и он пойдет и убьет, причем будет рваться к выполнению поставленной задачи, как робот – без страха и упрека?

– Да.

Свиридов замолчал, не найдя в себе сил дальше открывать занавес этой чудовищной тайны. Впрочем, она уже и не была тайной – чудовищная истина лежала перед ними. И кто мог подумать, что все повернется именно так?..

Фокин, подняв голову, посмотрел на Свиридова и тихо спросил:

– Значит... убийца найден? Значит, больше никого не нужно искать? Это – я?

Владимир хотел что-то ответить, но к горлу подкатил жуткий удушливый ком, и он только слабо махнул рукой, словно отгоняя назойливое насекомое.

Фокин перевел пылающий взгляд на Шевцова и спросил срывающимся тоном:

– Нет... скажи, ты... Борис Миронович, все это правда? Все это сделали... со мной?

– Да, – с трудом выдавил тот.

На скулах Фокина заходили желваки, на лбу и висках вздулись синеватые жилы, словно он делал непосильное усилие, поднимая громадный груз... Афанасий несколько раз хватанул ртом воздух и прохрипел:

– Что же это вы сделали... суки.

И в следующее мгновение клокочущая хриплая ярость бугристо вздула шею Афанасия, из глотки вырвался нечленораздельный гортанный вопль – вероятно, такой же рвал голосовые связки умирающим индейцам, из последних сил ползущим по примятой тропе войны, – и его рука, молниеносно выброшенная вперед, схватила Шевцова за горло, и стальные пальцы дрогнули в гибельном сжатии.

Покойный охранник с VIP-автостоянки ночного клуба «Хамелеон» рассказал бы Шевцову об этом великолепном выпаде, если бы не захлебнулся собственной кровью.

Но, к счастью для Бориса Мироновича, реакция Свиридова оказалась столь же молниеносной, как и у его друга. Он бросился на Афанасия, одной рукой обхватил его за плечи, а второй разжал пальцы, которые, не вмешайся Владимир, через доли секунды сломали бы шею несчастного врача, как яичную скорлупу:

– Афоня!! Господи... ты что, снова хочешь стать убийцей?!

Вероятно, не столько усилия Владимира, кстати, сколько этот крик, полный гнева и боли, образумил Фокина. Он выпустил свою жертву, у которой уже посинели лицо и шея, а глаза едва не выскочили из орбит.

Шевцов упал на пол, жадно хватая воздух. Он был на волоске от того, чтобы не потерять сознание, а потом с трудом отполз к креслу и прислонился к нему правым боком.

– Ты что, Афоня, опомнись. Не нужно этого...

– Они же... они же уби...

Слово «убили» буквально застряло в глотке Фокина на полувздохе: вероятно, он хотел сказать, что Полина и Шевцов убили Знаменских и еще много других людей, но он вспомнил, кто именно – пусть и не по своей воле и вообще без воли – был исполнителем.

– Не нужно так, Афоня, – продолжал Свиридов, не выпуская Фокина из рук, – успокойся...

Фокин тем временем взял себя в руки.

– Борис Миронович, – тихо проговорил он, – почему именно я?

– Я не знаю, – ответил тот. – Я сам такое же орудие в руках этих людей, как и вы. Я сам хочу освободиться от него... и даже пытался рассказать все Владимиру, но не могу. Он держит мою жизнь в своих руках.

– Кто – он? Кириллов? Но ведь он же умер!

– А вы не помните, Афанасий, что похороны проходили в закрытом гробу? Я сам готовил тело покойника к погребению... как ближайший родственник Ивана. Так вот – в «Хамелеоне» тогда был убит не он. Я не знаю... они все спланировали... но там, в «Хамелеоне», был не Кириллов, а его двойник.

– Двойник? Что это еще за штучки из мексиканских сериалов?

– Двойник, бывший актер. Иван раскопал его где-то в Вологде или Костроме, в нищем театрике. Удивительное сходство. У Кириллова мания преследования, он патологически боится смерти. И потому решил обмануть ее. Этот дублер у него уже около года. Иногда заменяет его на приемах, на стрелках. Никто не знал. Никто. Кроме меня. Я сам делал этому актеру легкую косметическую операцию, чтобы отточить его поразительное сходство.

– Значит, он собирался выдать себя за мертвого? – проговорил Владимир. – Тогда все ясно. А я еще недоумевал... открытое окно, тусклый фонарь – все как по заказу. Словно в «Хамелеоне» готовились к визиту киллера. – Свиридов, запнувшись, посмотрел на Фокина, а тот сказал:

– Значит, я убил не Кириллова, а этого актера? Да? Нужно исправить это недоразумение... эту ошибку.

И договорил совсем уж зловеще понизившимся голосом:

– Воздать по заслугам настоящему Кириллову.

Потом он повернулся к Шевцову и спросил:

– Но Полина... что побудило ее на такое? Ведь это именно она задавала мне программу, – Фокин перевел дыхание, как ныряльщик, вынырнувший на поверхность водоема, и продолжал: – Убить отца, брата и еще дядю... это как же их надо ненавидеть?

– Я не хочу говорить об этом, – произнес Борис Миронович и отвернулся. – Мне тяжело говорить об этом. Пусть она сама скажет. Объяснит, если сможет.

– Если сможет, – эхом повторил Фокин, бессмысленно, как-то по-старчески пожевал губами, судорожно кривя углы рта, отчего лицо его расползлось в пугающую горькую гримасу, и наконец проговорил:

– А что это за фильм... «Сердце ангела»? Я никогда его не видел.

– Мистический триллер, – откликнулся Свиридов. – Зрелищная вещь. Микки Рурк и Роберт Де Ниро.

Фокин взял с полки видеокассету с фильмом, покрутил ее в руках, прочитал аннотацию на обороте и проговорил:

– И кто же этот Джонни, которого ищет Гарри Ангел? И кто убийца?

– Дело в том, что убийца – это Джонни. Он убивает всех, с кем говорит Гарри. Но самое веселое, что Гарри – это и есть Джонни. Такой жуткий мутант с двумя душами в одном теле. Сначала он, как Гарри Ангел, опрашивает знакомых Джонни. А потом в его теле пробуждается Джонни, и он сам зверски убивает тех, с кем недавно мирно разговаривал.

– А заказчик? Зачем он нанимал именно Гарри Ангела? Знал, что он и есть Джонни? То есть тело Джонни и тело Гарри – это один и тот же... организм? – Фокин потряс головой и посмотрел на Владимира.

– А заказчиком был дьявол, – сказал Свиридов и, отобрав у Фокина кассету, вставил ее в видак. Потом нажал несколько кнопок на пульте управления, и на экране появился Роберт Де Ниро с распущенными волосами; его глаза вспыхнули желтым огнем преисподней, когда он произнес, глядя на съежившегося перед ним Микки Рурка: «Врата ада отверзнуты, и гореть тебе там вечно».

Фокин зачарованно смотрел на экран, а потом, медленно дотянувшись до пульта дистанционного управления, швырнул им в телевизор. Тот угодил прямо в нижнюю панель несчастного «Акая» и, срикошетив от нее на пол, раскололся.

– Одним словом, так, Борис Миронович, – проговорил Свиридов. – Если вы хотите сохранить себе жизнь, то выслушайте меня внимательно.

– Вы мне уже спасли ее сегодня, Владимир, – блеклым голосом проговорил Шевцов и выразительно посмотрел на огромную неподвижную фигуру Фокина. – Я вас внимательно слушаю. Тем более что мне надоело все это. Я не могу больше жить. В страхе. В крови. С меня хватает той крови, что я вижу у себя в операционной. И впредь я хотел бы сталкиваться с кровью только там.

– Красиво говоришь, – прохрипел Фокин, не поворачиваясь.

– Одним словом, я знаю, что вы сегодня делаете операцию, – сказал Владимир. – То ли в десять, то ли в одиннадцать. Кириллов, я так понимаю, заинтересован в том, чтобы вы ее провели.

– Разумеется. Потому что я делаю ее именно ему.

– Да? Какую именно?

– Пластическую.

– А-а... Он решил поменять внешность.

– И внешность, и имя. Ведь он не может прибрать к рукам все наследство Знаменских под своим прежним именем и обличьем. Тем более что он давно хотел подтянуть себе морщины и подкорректировать нос. А тут такой, можно сказать, великолепный повод.

– Конечно, вся эта кровавая свистопляска затеялась из-за денег, – задумчиво сказал Владимир. – Да... все зло из-за денег. Вероятно, Знаменский собирался устранить Кириллова от руководства концерном. Надоело ему, что Иван Андреевич мало работает и все больше колобродит. Да еще к кокаину пристрастился... Вот Кириллов и разработал этот дьявольский план...

Шевцов и Фокин угрюмо молчали.
– Ладно, – проговорил Владимир, – мы сделаем так...

* * *

Когда через час Свиридов и Фокин вышли из подъезда, Владимир проговорил:

– Только одного я не могу понять. Откуда Знаменский знал про «сердце ангела» и как он определил, что против него использовали человека, опоенного этим замечательным снадобьем.

– Отправляйся на тот свет и спроси, – буркнул Фокин и отвернулся.

Подойдя к свиридовской машине, он рванул на себя дверцу так, что едва не выворотил ее с корнем, а потом плюхнулся на сиденье и бессмысленно забормотал, вероятно, желая найти хоть какой-то выход сжирающей его нервной энергии, коварно пронизавшей все тело!

– Ухапил волк овечку... как во святой обители гопы попа обидели... н-да-а... общество «Память», р-русский тер-рор-р-р, вешай жидов и Россию спасай.

Свиридов молча заводил двигатель.

Неожиданно Фокин резко повернулся к нему и спросил:

– А вот скажи, Володька, честно: ведь ты давно подозревал, что дело не в мифическом суперкиллере, что все гораздо проще и что человек, который был исполнителем, находится совсем близко?

– Да, – не задумываясь, ответил Свиридов.

– И я тоже, – тяжело бросил отец Велимир. – Только не думал я, что он находится настолько близко.

– Все еще можно исправить, – холодно сказал Свиридов. – В конце концов, что ты сделал такого, что кардинально отличалось бы от наших функций в «Капелле»? Ведь и там мы убивали людей, которые не сделали нам ровным счетом ничего дурного, кроме того, что они имели несчастье прогневить госаппарат.

– Но Знаменский... он же наш друг... то есть старый товарищ!

– А разве тебе, да и мне, никогда не приходилось убивать старых боевых товарищей? – жестоко отчеканил Владимир. – Вспомни Олега Панфилова! Я до сих пор никак не могу забыть, как полковник Платонов вызвал меня к себе в кабинет и так сердечно, как всегда перед важным заданием, на «ты», сказал: «Сынок, один из твоих коллег нарушил кодекс „Капеллы“ – он принял левый заказ. Я постановил исключить его из отдела и вычеркнуть его имя из списков. Тебе осталось только завизировать мое решение...» – Свиридов бросил на Афанасия взгляд, который, будь он овеществлен в горячее земное пламя, наверняка испепелил бы священника-убийцу, и отчеканил: – А ты помнишь, как, по выражению Платонова, визировались у нас подобные исключения из отдела?

– Помню... Изящным росчерком пули между глаз. И двумя контрольными выстрелами в голову, – глухо ответил тот.

– Совершенно верно. И ничего. Никаких угрызений совести. Так надо. Долг казался превыше всего. И чего же теперь бабе грустить о своей целке? – грубо проговорил Свиридов, выруливая из шевцовского двора. – Просто тебе обидно, что Полина и Кириллов использовали тебя на халяву как послушный и очень боеспособный... благодарный материал? Правда?

– Заткнись! – вдруг рявкнул Фокин. – И без тебя на душе муторно! Сам-то! Сам-то до сих пор... промышляешь смертью!

Свиридов побледнел еще больше, но тем не менее твердо проговорил:

– Вот именно. Ты на моем фоне – ангел.

При слове «ангел» Фокин вздрогнул.

– Я до сих пор остаюсь киллером, а ты только случайно попал под людей, которые оказались изощреннее тебя и смогли использовать тот потенциал, который ты уже столько времени загоняешь под рясу.

Фокин опустил голову, словно слова Владимира придавили его непосильной тяжестью правды, в них заключавшейся.

– Я сам рассказал ей о себе, – тихо произнес он. – Сам. Просто Роман узнал меня и упомянул о «Капелле»... а дальше я уже пошел трепать языком. Ну... по пьянке и так далее. Ты знаешь. Разве я мог представить...

– Конечно, не мог, – откликнулся Владимир, прерывая Фокина, словно принимая от него эстафету страшной необходимости разряжать набрякшую гулкую тишину, зависшую в ушах и колотящуюся в барабанные перепонки. – Конечно, не мог. А мы стареем, братец Тук. Стареем. Еще несколько лет назад мы не были такими чувствительными.

– Угу...

– А вообще, – произнес Владимир, – я догадывался, кто убийца, еще раньше. И окончательно понял, увидев твою рану. Вот эту царапину на руке.

– А что... царапина?

– Просто я подумал, на что это ты мог так напороться, и пришел к выводу, что это... осколок керамического сливного бачка.

– Осколок бачка?
– Да, того самого бачка, где ты заложил взрывное устройство направленного действия.

Глава 10

«...И гореть тебе там вечно»

«Покойный» Иван Андреевич Кириллов, здоровый и свежий, хотя и довольно бледный от почти двухнедельного сидения в четырех стенах, ужинал.

Это был плотный, представительный мужчина с правильным, четкого и гармоничного рисунка лицом, которое можно было назвать даже красивым, если бы не маловыразительные миндалевидные глаза и не вялая линия расплывшегося подбородка. Хотя в целом он старался держать себя в форме и имел довольно спортивную подтянутую фигуру, еще не начавшую трещать по швам от чрезмерного жира.

Он ел медленно, с аппетитом, смакуя каждое блюдо и каждый кусочек, а перед ним сидела двадцатишестилетняя женщина с большими зелеными глазами, подернутыми дымкой, глазами, надменно полуприкрытыми вспухшими веками... бледная, холодная, с угрюмо залегшими тенями под глазами и двумя пятнами лихорадочного багрового румянца на щеках, и, заметно волнуясь, говорила ломающимся, звонким, словно играющим на самой высокой и трагической – на грани разрыва – раскатистой струне:

– Надо уезжать отсюда, Ваня. Я чувствую во рту привкус крови. Ты понимаешь, стоит мне закрыть глаза, и земля начинает дымиться под ногами, и как будто кто-то хохочет: «Нет-нет, это все так тебе не пройдет, Поля. Мы придем к тебе, и ты услышишь, как бьется сердце ангела...»

– Загоняться не надо и психостимуляторами колоться тоже, – грубо перебил он. – У тебя же глаза красные. Ты чего гонишь, Полька?

Она медленно подняла веки и облизнула яркие губы: дескать, прости, ну что еще можно ожидать от взвинченной бабы, – и сказала деревянным голосом:

– Как только оформим документы, давай уедем как можно скорее...

– Какое уезжать? – проговорил Иван Андреевич, властно и бесцеремонно прерывая Полину. Вероятно, эту завидную привычку он плотно усвоил с некоторых пор, потому что черпал из арсенала своего хамства что-то больно часто. – Уезжать тоже надо с умом. Я не желаю продавать акции наших предприятий откуда-нибудь из Лондона или там типа Мальорки. Не то. Дела надо делать на месте. Тем более что покупателей долго искать не придется.

Словосочетание «наших предприятий» он произнес с особым, жирно причмокнувшим смаком, как если бы отведал мяса откормленной индейки, обжаренной в собственном соку.

– Кто?

– Да хотя бы тот же Виноградов и его черножопые дружки-воры. Эти... Гизо и Анзор.

– Цхеидзе? Да ты что, Ваня? Они же нелюди! Им папаша даже руки не подавал, что этому Толе-Винни, что Гизо с Анзором. – А-а-а, – протянул тот, – о родителе, безвинно убиенном, заговорила? Вспомнила? А как ты инструкцию своему терминатору давала, глазками буравила и шприц в белы ручки вкладывала – забыла? Так что теперь, дорогая моя, что мне, что тебе как-то затруднительно говорить о моральной чистоплотности. Да и не нужна она тебе – с такими-то бабками! Pecunia non olet – деньги не пахнут, как говаривал император Веспасиан, обложив безбожным налогом римские сортиры.

Полина долго молчала, а потом тихо произнесла:

– Не тебе, Ваня, напоминать мне об этом. Ладно. Все уже сделано. Только не надо цитировать очередного римского правителя: жребий брошен, и все такое. Не будем ссориться. Я сама улажу все финансовые проблемы. Это займет от силы две недели.

– Ага, а мне минимум неделю придется сидеть в этих клетушках! – Кириллов обвел взглядом высоченные стены с шикарными лепными потолками и, очевидно, сочтя, что он недостаточно объективно характеризовал прелести его убежища, добавил: – Халупа, бля!

– Не ругайся, Иван, – тихо проговорила Полина. – Ешь лучше...

– «А ты придешь домой, Иван, поешь, и сразу на диван, иль вон кричишь, когда не пьян... ты что, Иван?» – продекламировал Кириллов, довольно удачно подражая интонациям Высоцкого, а потом отложил вилку и произнес: – Ты лучше скажи, что будем делать с твоим суперменом? Так его тут бросим или что? Конечно, он весьма кстати попался нам под руку, но теперь не мешало бы, чтобы он скрылся с горизонта.

– Да Афанасий-то ладно, – сказала молодая женщина, – он ничего не знает, не помнит и не поймет. А вот Шевцов...

– Шевцов? Да Шевцов меня волнует меньше всего! – сказал Кириллов. – Шевцов. Доктор. Простой смертный. А вот этот Фокин, несмотря на его туповатый вид и склонность к алкоголизму, все-таки остается бывшим офицером этой... «Капеллы». Тут еще и его дружок, за которым он поехал по просьбе твоего братца.

Кириллов налил себе коньяка, выпил и закусил кусочком лимона, обсыпанного сахарной пудрой. Через минуту он продолжил развивать свою мысль:

– Откровенно говоря, я не ожидал, что он исполнитель такого класса. Как работает, а! И это если учесть, что он пьет беспробудно, никакого режима, вся жизнь через жопу, как говорится. Какой же он был раньше, когда постоянно поддерживал свою форму в спецслужбах?

– А об этом справься у Свиридова. Кажется, я рассказывала тебе, как он голыми руками взял Толю Винни в казино, набитом виноградовскими охранниками под завязку. Да так его порасспросил о житье-бытье, что наутро тот звонил Роману и жаловался... нарочно не придумаешь.

Иван Андреевич покачал головой.

– Ты лучше расскажи, что было в «Хамелеоне», когда Фокин соорудил мину направленного действия... так, что ли, он говорил. Я думал, он не сможет уйти. Как все было-то, а, Поля?

– Я сама не поняла, как он опять сумел уйти, – сказала Полина. – Я думала, что придется его сдать. Но как он превратил в решето лучших берсерковских охранников моего ублюдочного дяди! Я просто глазам своим не поверила.

– Ты не лепи мне тут всякие предыстории. Рассказывай.

Полина качнулась вперед, словно ее кто-то легонько подтолкнул в спину, и начала говорить.

Кириллов отставил от себя даже коньяк, что само по себе было делом из ряда вон выходящим: настолько интересен был рассказ молодой женщины.

Фокин в самом деле пытался смыть всю усталость и накипевшее тревожное недоумение наиболее часто культивируемым им методом – надрызгавшись до чертиков. Правда, организм, который в последние два дня стабильно получал дозы «сердца ангела» в еде (Полине несложно было делать это, благо Афанасий фактически жил у нее), плохо принимал алкоголь.

Правда, те небольшие дозы спиртного, которые со скрипом и скрежетом все-таки преодолели блокпост фокинской глотки, оказали на него воздействие, сравнимое разве что с эффектом от выжирания полутора литров водки почти без закуски на канонических похоронах деятеля саратовской администрации, перевернувшегося от возмущения в гробу. Фокин начал клевать носом, смахнул со стола тарелку с салатом, которая угодила на брюки сидящего по правую руку от него банковского служащего.

Тот – тоже пьяный – скоропалительно решил было вывести Афоню из состава почетной делегации гостей и препроводить на улицу или на второй этаж, где обстоятельно и с расстановкой начистить ему морду.

В ответ Афанасий громыхнул чудовищное ругательство. Свиридов развел молодцов и сам предложил Полине отправить Афоню на заслуженный отдых – домой или лучше наверх, в один из апартаментов.

Полина так и сделала, тем более это было необходимо для исполнения столь виртуозно разработанного плана.

Она отвела шатающегося Фокина наверх и уложила на кровать. Фокин находился в пьяном недоумении не более десяти минут. Могучий организм даже с ослабленным иммунитетом легко поборол опьянение, вызванное совсем небольшой дозой спиртного.

Симптомы фокинского опьянения один к одному повторяли состояние какого-нибудь зеленого юнца, наглотавшегося дешевой шипучки на спирту, которая в нашей торговле с успехом выдается за шампанское. Юнец нажрался, голова пошла кругом, ножки повело в разные стороны – но вскоре все пришло в норму так же спонтанно, как разладилось.

Полина дала выпить Афанасию отрезвляющего коктейля, где содержалась довольно приличная доза «сердца ангела», которую организм отца Велимира, уже подготовленный двухдневным отравлением, принял легко и без видимого эффекта.

Фокин поднялся и угрюмо взглянул на Полину.

– Странно, – сказал он, – выпил немного, а отключился...

Его лицо было мертвенно-бледным, зрачков почти не было видно, как у зомби, а голос был глухим, сырым и надтреснутым: даже Свиридов не узнал бы сейчас голоса и интонаций своего друга.

– Смотри на меня, – сказала Полина.

Фокин покорно поднял на нее стекленеющий взгляд и чуть подался назад, словно его несильно толкнули в грудь.

Потому что в его сознание, как ломающий все вихрь, как каток асфальтоукладчика, ломающий и подминающий все под себя, ворвался немигающий зеленый взор Полины Знаменской – два луча, пронизанных непоколебимой, могучей волей, и источающие их два болотца мутной зеленоватой влаги, таящихся в нежном лице женщины, сейчас казались Фокину двумя озерами мироздания, по которым, подобно мелкой ряби по воде, кружила одна беспощадная истина, за пределами которой ничего быть не могло.

Все, что скажешь, повелительница. Все, на кого укажешь пальцем.

Ничто меня не остановит.

Сознание быстро гасло, вручая бразды правления над могучим и оттренированным телом первородным рефлексам, безошибочному, магнетическому животному инстинкту.

Со стороны это выглядело довольно забавно: огромный верзила с мутным взглядом, скорчившись, как полупарализованная горилла, и опустив руки вдоль тела почти до земли, понуро вжался в низкий диванчик, а перед ним на корточках сидит молодая женщина и, не отрывая от него неподвижного взгляда – вероятно, исполненного презрения к прожигателю жизни, – что-то выговаривает ему: дескать, как ты дошел до жизни такой, скотина.

Такое впечатление создалось бы у любого гостя, который сознательно или по ошибке зашел бы в номер.

Если бы он только мог знать, как видимое не соответствовало действительности!

Фокин плохо слышал, что говорила ему Полина: информация закладывалась в мозг, словно минуя барабанные перепонки, – напрямую. Конечно, это не было так, но его восприятие было настолько искажено дозами психотропного яда и этим властным взглядом, от которого нет сил оторваться, что он не понимал этого.

А говорила она вот что – медленно, звонко, чеканя каждое слово, как по капле расплавленного воска роняя в распахнутый для нее мозг Фокина:

– Сейчас ты возьмешь подготовленный тобой неделю назад заряд и прикрепишь его в апартаментах номер два. Останешься там. Спрячешься так, чтобы тебя никто не обнаружил. Туда придет Роман Знаменский. Роман Знаменский. Ты должен убить его. Когда он подойдет к тому месту, где ты прикрепишь взрывное устройство, ты должен привести эту мину в действие. Потом будешь уходить. Всех, кто попадется тебе на пути, убивай. Автомат лежит там, где ты его оставил четыре дня назад.

Полина не сказала, куда должен уходить Фокин. Потому что она заранее рассчитывала на то, что он погибнет там, под пулями амбалов Феликса Величко.

Мавр сделал свое дело – мавр может уходить.

А зачем ей и Кириллову нужен был Фокин, если все люди, которые так или иначе мешали Ивану Андреевичу, были бы уже устранены?

Поэтому Фокина и отправили на смерть, приказав убить Романа шумным, хлопотным и опасным способом.

Но все повернулось иначе.

Когда прозвучал взрыв, Полина нервно выпила водки прямо из стоявшего перед ней хрустального графинчика и постаралась убедить себя в том, что ей очень плохо и что ее сейчас вырвет.

Функция самовнушения, возведенная у Полины до высот аутогипноза, сработала прекрасно: молодая женщина не успела даже добежать до туалета, и ее вывернуло прямо на роскошный ковер.

«Боже, как мне на самом деле хреново, – промелькнуло в мозгу г-жи Знаменской. – Какая я впечатлительная... Обеспечу себе полное очищение от подозрений...»

Но дверь номера распахнулась, и на пороге появился Афанасий с пистолетом-автоматом «узи». В его руке чуть пониже локтя торчал маленький беленький керамический обломок. Крови почти не было.

Он пересек комнату и, широко размахнувшись, швырнул оружие в приоткрытое окно, выходившее на Волгу.

Бросок был так силен, что «узи» шлепнулся в воду метрах в двадцати от берега, несмотря на то что от «Хамелеона» до береговой линии было не меньше пятидесяти метров.

Бывший офицер «Капеллы» оказался слишком крупной дичью для борзых Феликса Величко.

«Нужно что-то делать», – мелькнуло в голове Полины.

Впрочем, Полине нужно отдать должное: она почти мгновенно поняла, что ей следует делать. Это был единственный вариант. Правда, Афанасий при этом оставался цел, но... Значит, заслужил.

Она протянула ему графин водки и, направив на своего живого робота неподвижный взгляд, сказала:

– Выпей до дна.
Он послушно исполнил ее приказание. Его стошнило через несколько секунд, но к тому времени Полина успела доставить Афанасия туда, куда не добежала сама, – в туалет.

* * *

– Здорово, – сказал Кириллов. – Ты и Фокин – два профессионала высокого класса. Интересно, что бы было, если бы он вышел из-под твоего контроля.

– Невозможно, – сказала она. – Я дала ему большую дозу. Правда, при этом он несколько потерял мобильность... Но мы и хотели, чтобы он не смог вернуться. – Что и говорить, приятно работать с настоящими специалистами, – сказал Кириллов. – Вот что, Полина: нам не стоит связываться с твоим попом и его дружком Свиридовым. Опасные ребята. Я думаю, тебе просто стоит поговорить с ним. Дескать, так и так, извини. Люблю другого. Долго боролась, но ничего не смогла сделать с собой.

Эти слова, обычно исполненные высокой горечи и боли, в устах Ивана Андреевича, осоловевшего и благодушествующего после сытного ужина, прозвучали как издевательство.

– Да? – звонко проговорила она – словно тонко вскрикнул колокольчик. – Другого? Это кого?

Иван Андреевич самодовольно ухмыльнулся и потер плотно набитое брюхо.

– Ну, хотя бы моего братца двоюродного. Борю.

– Шевцова? – недоуменно спросила она. – А что, если он захочет...

– Не захочет, – перебил ее Кириллов. – К тому времени уже никто ничего не захочет. Так, – он взглянул на часы и поднялся, – нам пора. Впрочем, если хочешь, ты можешь оставаться здесь.

– Нет, я поеду с тобой.

– Это как же так? Ведь к тебе такая уйма охраны приставлена. Они так просто не отвяжутся. Да и у ментов ты пока что на заметке. Или ты их с собой возьмешь? В смысле, не ментов, конечно, а парней из «Берсерка»?

– Ага, – беззаботно ответила Полина. – Скажу, что мне срочно нужно в клинику. Здоровье не то... сам понимаешь, Ваня.

Кириллов покачал головой, а потом его массивное лицо словно просветлело.
– А ведь так, пожалуй, будет лучше, – сказал он.

* * *

– Я так и не понял, Иван, как тебе следует делать операцию, – сказал Шевцов. – Ты не сказал, как...

– Боря, я это уже слышал, – перебил его Кириллов. – Я покажу, как тебе следует делать операцию. Посмотри в зеркало.

Шевцов перевел взгляд со сдержанно улыбающегося двоюродного брата на огромное зеркало во всю стену больничного фойе второго этажа клиники. В этом зеркале на фоне фигурной решетки, обвитой стеблями какого-то вьющегося декоративного растения, отделяющего мягкий уголок, в котором сидели Кириллов и Шевцов, – на фоне этой решетки отражались затемненные силуэты сидящих в креслах двух мужчин.

И женщины, неподвижно застывшей на низком диване в трех метрах от них.

– Подойдем к зеркалу, – предложил Кириллов. – Давай, Боря.

Несмотря на то что на первый взгляд внешне Кириллов и Шевцов отличались довольно существенно, при более внимательном осмотре становилось очевидно, что все эти отличия малозначимы и легкоустранимы под скальпелем пластического хирурга.

У Шевцова был более глубокий и здоровый оттенок кожи и не такие узкие, как у Ивана Андреевича, губы. Правда, его нос был несколько короче, а подбородок имел более ясные очертания, а не расплывчатый одутловатый контур, как у Кириллова.

Но все остальное – высокий и узкий, словно сжатый с боков лоб, овал лица, характерные крутые скулы, переносица, брови и надбровные дуги, – все это носило черты неоспоримого сходства, если не сказать – тождественности. Только выражение и разрез глаз – большие, светлые и чуть прищуренные Шевцова и миндалевидные, чуть мутноватые и насмешливые Кириллова – были у двоюродных братьев различными.

Да еще прическа: полуседая всклокоченная грива Шевцова и аккуратно уложенные черные короткие волосы Кириллова.

Но для опытного и наблюдательного взгляда было бесспорно, что двое стоящих перед зеркалом мужчин – близкие родственники.

– Ну? – сказал Кириллов.

– Вообще я примерно представляю, как я выгляжу, – сказал Шевцов.

– Ну, тем лучше. А теперь взгляни на меня и постарайся, чтобы я выглядел точно так же. Волосы у меня уже готовы.

Сидевшая чуть поодаль Полина поднялась с места и, раскрыв сумочку, вынула из нее парик, похожий на собственную шевелюру Шевцова так, что складывалось впечатление, что с доктора сняли скальп, если бы тотчас нельзя было убедиться, что голова Бориса Мироновича в полном порядке.

Шевцов попятился.

– Да вы что? – пробормотал он. – Ты что задумал, Иван?

– А что? – контрвопросом, причем довольно бессмысленным, ответил Кириллов и выглянул в окно, где у входа стояли две темные иномарки и прохаживались несколько крепких молодых людей – охранники из «Берсерка». Эти парни хотели идти с Полиной в клинику, но она ограничилась тем, что поставила у входов на второй этаж, где находилась она, Кириллов и Шевцов, по рослому амбалу, которые никого не пропускали.

Включая врачей и медсестер.

Сам же Кириллов приехал сюда в очень умело наложенном гриме – чтобы никто из работников охранного агентства, упаси боже, не узнал своего «покойного» хозяина.

– А что же будет со мной? – быстро спросил хирург. – Ты что, задумал заменить меня моими же руками?

– Ну, какой ты сложный, – лениво протянул Кириллов. – Никто тебя не собирается заменять. Ты думаешь, я убью тебя, после того как приобрету твою внешность? Не скрою, такой вариант был бы самым удобным. Но я всегда рассчитывал на твою скромность. И еще... если ты откажешься провести операцию так, как я наметил, то несомненно подпишешь себе смертный приговор.

Борис Миронович обернулся на Полину и увидел, что она держит в руке пистолет.

– Идет большая игра, Боря, – сказал Кириллов. – На кону не один миллион долларов. И потому сам понимаешь: деньги решают все, как сказал бы товарищ Сталин, живи он в наше время, а не полувеком раньше.

Шевцов побледнел.

– Хорошо, – тихо сказал он. – Только я надеюсь, что Полина не будет стоять у меня над душой с пистолетом во время операции. Это очень тонкий и трудоемкий процесс, и меня не стоит нервировать. Если ты, Ваня, конечно, не хочешь отойти от наркоза и обнаружить, что у тебя перекошенная физиономия или неправильно скорректированный нос.

Кириллов засмеялся и хлопнул Бориса Мироновича по плечу.

– Ну, вот и прекрасно, Боря. Я всегда знал, что ты здравомыслящий человек. Пойдем.

– Для операции мне необходим ассистент, – проговорил Шевцов. – Уж не думаешь ли ты, что я буду оперировать один? Это очень неудобно, да порой и рискованно.

– Ну хорошо. Где твой ассистент?

– А его ваши амбалы не пускают, – со сдержанным недоброжелательством проговорил врач. – Тут же весь этаж зачищен, чтобы, не дай бог, кто из посторонних не проник.

– Где этот ассистент? – спросила Полина, вынимая сотовый телефон. – Как его зовут?

– Владимир Сергеевич, – ответил Шевцов.

– А фамилия?
– Полунин.

Глава 11

Tabula Rasa

Через несколько минут высокий, сутулый седой мужчина лет пятидесяти вошел в белоснежную операционную, где в кресле уже растянулся Кириллов. Шевцов сидел за столом и что-то угрюмо писал.

Чуть в стороне на кушетке сидела Полина и рылась в своей сумочке. Пистолет лежал рядом и сразу бросался в глаза: серебристая «беретта» так называемой «дамской» модификации – небольшой, умело примененный к нежной женской руке пистолетик. Впрочем, такой же смертоносный, как и его «мужские» аналоги.

– Борис Миронович, – заговорил ассистент высоким, чуть надтреснутым голосом, – я не понимаю, в чем дело. Почему на входе какие-то молодые люди подозрительного вида? Почему они меня обыскивают, как будто я киллер какой-то?

В этот момент он увидел пистолет, лежащий у колена Полины, и невольно осекся.

– Так надо, Владимир Сергеевич, – оторвавшись от бумаг и сощурив глаза на ассистента, проговорил Шевцов. – Заходите. Только ничему не надо удивляться. Все исключительно в целях безопасности.

Вероятно, за свою долгую врачебную карьеру у Владимира Сергеевича выработалась ценная привычка ничему не удивляться или, по крайней мере, не проявлять свое удивление.

Шевцов встал.

– Ну что, Владимир Сергеевич, приступим?

Полунин вымыл руки и аккуратно, палец за пальцем, протер их спиртом, а потом отрывисто произнес:

– Я готов.

– Анестезия, – коротко проговорил Шевцов, и в его руках оказался шприц.

Он уже поднес его к руке Кириллова, как тот вдруг придержал кисть хирурга и внятно произнес тому в лицо:

– Только без фокусов, Боря.

Шевцов сухо кивнул и вонзил иглу в локтевой сгиб Ивана Андреевича.

Стоящий рядом с ним Владимир Сергеевич бросил быстрый взгляд на Полину: она сидела, широко раскрыв подернутые зеленоватой влажной дымкой глаза, и неотрывно смотрела на лежащего в кресле Кириллова.

А с тем происходило что-то странное.

Ноздри его расширились, он судорожно втянул воздух, словно пытаясь уловить летучий запах смерти, которая только что вошла в его жилы через тонкую иглу анестезионного шприца. Потом брови его сломало слепое, будоражащее подозрение, он приподнялся с операционного кресла и бессмысленно посмотрел на Бориса Мироновича.

– Ах ты, сука, – пробормотал он и упал в кресло.

Полина схватила пистолет и, вскочив, прицелилась в Шевцова.

– Ты что... ты что ему ввел?

Лицо ее пылало, волосы разметались по щекам, а в голосе промелькнули первые истерические нотки, которые в сочетании с зажатым в ее тонких аристократических пальцах пистолетом звучали просто угрожающе.

Владимир Сергеевич протестующе поднял руки и медленно проговорил:

– Простите, леди... вероятно, тут какая-то ошибка...

– Ошибка? – звонко бросила та и, подскочив к Шевцову, ткнула пистолетом ему в лоб. – Ошибка? – Она посмотрела на слабо шевелящегося Кириллова, который остекленевшими глазами, разъехавшимися в разные стороны, как при сильном расходящемся косоглазии, бессмысленно таращился перед собой.

Вероятно, такой же не замутненный смыслом взгляд бывает у новорожденных.

– Такой взгляд бывает у новорожденных, – каким-то новым голосом произнес Владимир Сергеевич и пригладил седые бачки, – древние римляне называли это tabula rasa. Чистая доска, на которой можно писать все, что угодно. Все, что угодно.

В ту же секунду дверь распахнулась и вошел высоченный мужчина с «ТТ» в правой руке. Он тяжело дышал, словно перед этим пробежал вокруг клинического корпуса раз эдак восемнадцать, и был сильно бледен. Эта пепельно-серая бледность угрожающими пятнами проступила сквозь его смуглую кожу и в сочетании с лихорадочно горящими темными глазами выглядела по меньшей мере впечатляюще.

Едва прикрытая, инстинктивно-животная угроза была разлита во всех жестах и порывистых движениях этого человека.

Это был Афанасий Фокин.

При виде его Полина слабо вскрикнула, пистолет в ее руке дрогнул, и в ту же секунду ассистент Шевцова перехватил его и вырвал у молодой женщины. Потом швырнул на пол и произнес:

– Заходи, Афоня.

Ассистент снял седой парик, отклеил седые бачки и, подойдя к раковине, несколькими энергичными движениями смыл грим, а затем вынул колор-линзы, меняющие цвет глаз.

И когда он повернулся к Полине, она с ужасом увидела перед собой холодное чеканное лицо и серые глаза Владимира Свиридова.

– Вла... Владимир, – пролепетала Полина. – Но... как же так?

– Я ведь и представился вам как Владимир Сергеевич. Более того, Полунин Владимир Сергеевич – это именно то имя, которое проставил в доверенности на выданный мне автомобиль ваш покойный брат, Полина Валерьевна. Роман Знаменский, которого вы так красиво убили.

Полина растерянно перевела взгляд на Афанасия и услышала:

– Спасибо тебе за высокую честь. Из всех специалистов высокого уровня, из всех мастеров и гроссмейстеров смерти ты выбрала именно меня. И не прогадала. Я в самом деле еще не растерял своей «капелловской» формы. Очень жаль. Лучше бы меня убили тогда, в «Хамелеоне», когда ты послала меня убить своего брата.

Полина отвернулась и медленно выговорила чужим, ломающимся голосом:

– Что вы ввели Кириллову? Он же... он же еще жив. Значит, это не яд?

– Яд, – коротко ответил Свиридов. – Только очень медленного действия. И еще... обычный яд убивает тело человека. А этот... о, этот убивает душу. Убивает волю. Я же сказал вам, древние римляне называли это tabula rasa.

Полина подняла на Владимира скованное завораживающим, безудержным страхом лицо. Такой страх приходит только к тому, кто ждал очень долго этого неповторимого мгновения, когда нельзя двинуть рукой и ногой, а в голове рвется и пульсирует ватная грохочущая пустота.

– «Сердце ангела»? – выдавила она.

– Совершенно верно. И очень приличная доза. Не такая, которую вы так милосердно подмешивали Афанасию три раза в день. Большая. Очень большая. Сомневаюсь, понимает ли нас сейчас Иван Андреевич. Но я не сомневаюсь в одном: в том, что он поймет вас, Полина.

Свиридов, сняв белый халат, швырнул его на кушетку и проговорил:

– Этот человек – чистый лист. Напишите в нем одно слово. Вы ведь так мастерски умеете диктовать людям свою волю. Борис Миронович говорил, что у вас недурные медиумические способности.

И он посмотрел на бледного Шевцова, который стоял, опустив руки и вперив глаза в одну точку, словно желая отрешиться от всего происходящего.

Да, вероятно, так оно и было.

В этот момент заговорил Фокин.

– Зачем все это было нужно, Полина? – проговорил он, и в его голосе уже не было ярости. Просто горькое недоумение и боль. – Я не понимаю... у тебя все было... ну чего тебе не хватало?

Полина вздрогнула и подняла на Фокина глаза, в которых было мало человеческого... в самом деле, завораживающее, притягивающее ведьмовство. Сейчас она походила на замершую змею, на гюрзу, таящую в своем жале смертельный яд.

Глаза, которые могут притянуть и убить.

– В том-то все и дело, что мне хватало... слишком хватало всего этого, – хрипло сказала она. – Тебе не понять. Мне надоело видеть людей, готовых отдать за меня все, – проговорила она срывающимся голосом, – любые деньги, любые жертвы. Но на самом деле... на самом деле я никому не была нужна... с детства. Папа... он всегда занимался своим бизнесом. Роман всегда был чужим и суровым старшим братом. Причем того, что он был братом, я не чувствовала, а вот старший... о, он не уставал напоминать мне, что я младшая в семье и что мое слово ничего не значит.

Она покачала головой и посмотрела сначала на Фокина, а потом на Шевцова.

– У меня были любовники. Не так мало, но и не много. Здесь присутствуют... трое. Что им было нужно от меня? Деньги? Мои секс-услуги? Все, что угодно, но только не я. Поэтому я никого не любила.

Шевцов глухо, мучительно кашлянул, а Полина подошла к Кириллову и, положив тонкую бледную руку на его плечо, продолжала:

– И тогда я полюбила сама. Полюбила не знаю за что. Возможно, что он подлец и использует меня. Я даже не знаю, любил ли он меня... любит ли сейчас. Он почти никогда не говорил мне о нежности и желании служить мне, как царице... как богине, но часто кричал мне в лицо, что ненавидит меня, что устал мучиться со мной и хочет, чтобы я умерла... подохла.

Она закрыла глаза и голосом как будто бы равнодушным и нарочито громким – но слышно было, как в нем лопались нервы и ворочалась боль, – сказала:

– Но при этом он обнимал меня, как не обнимал никто, и говорил снова и снова слова о том, как прекрасна настоящая жизнь, и о том, что бы мы могли достигнуть, если бы перед нами открылись все двери. И этого человека... мой отец хотел убить. Потому что Иван надоел ему. Наверно, он мешал его бизнесу, его наполеоновским планам. Я слышала, как он говорил об этом с Феликсом, моим дядей, и Романом. И я передала все Ивану. Вот и все. Участь их была предрешена...

– Можешь не продолжать, – холодно проговорил Фокин. – Я удачно подвернулся на роль исполнителя, правда? Удачнее не придумаешь?

Он повернулся к Кириллову и проговорил, обращаясь не столько к «покойному» совладельцу «Элизеума», сколько ко всем остальным:

– Теперь-то ты понимаешь, козел, что я чувствовал. Вот что такое «сердце ангела». И теперь... теперь ты на самом деле чистая доска, на которой осталось место только на одно слово: смерть. И напишет его... напишет его... – Он повернулся к Полине, и глаза его вспыхнули едва ли не так, как у Роберта Де Ниро в роли Сатаны в «Сердце ангела», когда с губ сорвались беспощадные слова: – Ну же, Поля, скажи ему, что пора умирать! Скажи, что осталось только подойти к этому окну, встать на подоконник, приоткрыть створку и шагнуть навстречу майскому ветерку... на наконечники больничной ограды!

– Ну, – процедил Свиридов, – что же ты встала? Неужели тебе неинтересно посмотреть на то, как работает твоя схема в отношении высокочтимого Ивана Андреевича? К чему всяческие этические препоны? Ведь он мертв уже почти две недели – его убил Фокин!

Полина качнула головой, и с губ ее сорвалось какое-то жалобное нечленораздельное блеяние: пощадите! Не надо!

Но не у тех она просила жалости.

– Что же ты медлишь? – проговорил Афанасий и, шагнув к Кириллову, легко вырвал его из операционного кресла и буквально поднял в воздух – ноги экс-компаньона Знаменского-старшего болтались в нескольких сантиметрах от пола. Голос Фокина властно гремел, и он был страшен:

– Ты хочешь, чтобы мы и тебе вмазали этой дряни, которой ты меня пичкала? Чтобы и ты превратилась в муху на клею, как этот ублюдок? – И он тряхнул Кириллова за шкирку так, что из груди того поднялся сдавленный хриплый клекот. – А?

И тут в дело вмешался Шевцов.

– Отпустите его, Афанасий, – сказал он. – Не нужно. Он не понимает, что он на самом деле труп. Не нужно суда Линча. Пусть их привлекут к ответственности по закону. Я готов дать показания.

– Зако-о-ону? – заревел Афанасий и, уронив Ивана Андреевича на пол, бешено сверкнул на хирурга глазами. – Закону, вы говорите? Да ты с ними заодно!

– Вот поэтому я и хочу дать показания, – проговорил Шевцов. – Их с лихвой хватит на то, чтобы госпоже Знаменской и господину Кириллову накрутили по «двадцатке».

– Ну да, – лениво проговорил из угла Свиридов. – Конечно. Как будто нам неизвестно, что делают с правосудием у нас в матушке-России. Сто пятьдесят, а лучше двести «тонн» гринов – и дело развалится. Никакие показания не помогут. Тем более что вы, Борис Миронович, – единственный свидетель. Кто поручится за ваше здоровье и самую жизнь?

– И вообще, – добавил Афанасий, – боюсь, что в судебном процессе крайним окажусь я. У меня меньше всех денег из всей нашей дружной компании убийц.

Свиридов поднял брошенный на пол пистолет Полины и проговорил:

– Впрочем, предложение Бориса Мироновича не так глупо, как может показаться на первый взгляд. Можно попробовать. Думаю, что и господа Виноградов и Цхеидзе с удовольствием дадут показания по этому запутанному делу. Образчики «сердца ангела» у нас есть, равно как имеется и его наличие в крови Фокина.

Афанасий протестующе замотал головой, и в этот момент Полина поднялась с кушетки и быстро подошла к лежащему на полу Кириллову. Присела на корточки и, взяв его за подбородок, посмотрела прямо в его глаза и нараспев произнесла несколько слов.

Кириллов медленно поднялся. Его движения были скомканными и порывистыми, как у заведенной куклы. Доза «сердца ангела» была так велика, а слова и взгляд зеленых колдовских глаз Полины так неотразимы, что, вероятно, сознание было парализовано совершенно. Только команда зомбированного мозга и реализация двигательных импульсов.

– Вы хотели, – тихо сказала Полина, – пусть лучше будет так. Я написала слово...

– Tabula rasa... – в ужасе пробормотал Шевцов. – Господи...

Кириллов достиг окна и, взявшись за створку, потянул ее на себя. Та не подавалась. И тогда он почти без замаха, слабым тычком ударил в угол огромного стекла, и то с грохотом обрушилось на него.

Из многочисленных порезов тотчас пошла кровь, но Кириллов этого словно не заметил. Он точно так же разбил второе стекло и начал карабкаться на подоконник, но тут к нему подскочил Борис Миронович и, пачкаясь в кирилловской крови, попытался стащить его вниз.

– Что ты делаешь, Ваня... не надо!

Тот механически отмахнулся, и Шевцов отлетел в угол. Причем упал очень неудачно – разбил себе нос, лоб и губы. Но тут же приподнялся и выкрикнул, сплевывая кровь:

– Не надо!

Но было уже поздно. Кириллов постоял на окне, потом не то чтобы пошатнулся – нет, скорее подоконник вывернулся из-под его ног! – и молча камнем упал вниз.

Фокин, подбежав, выглянул из окна.

В полосе яркого света, льющегося из оконного проема, на ограде, примыкавшей к клиническому корпусу, на острых бронзовых остриях, которые обошлись «Элизеуму» в весьма приличную сумму, – выплывая из ночной тьмы, висело тело недавнего совладельца фирмы. Оно было пронизано насквозь в нескольких местах, и по ограде стекала темная жидкость.

– Черрт, – проговорил Фокин, – святой Себастьян, ерш твою медь!

Двери операционной распахнулись, и с автоматами наперевес ворвались двое парней в камуфляже. Это были охранники из «Берсерка», которые, услышав шум, поспешили выяснить его причину.

Впрочем, нельзя сказать, что это любопытство, сопряженное с профессиональным долгом, принесло им пользу. Стоящий чуть в стороне от дверей Свиридов ударил ногой в челюсть первому, а второго достал мгновенным звериным прыжком.

Автомат лязгнул о пол, и двое покатились в короткой беспощадной схватке.

Она в самом деле была короткой: Владимир подтвердил высокую репутацию птенцов гнезда Платонова, то бишь расформированного спецотдела ГРУ «Капелла». Вырубленный им здоровяк без чувств растянулся на полу.

Свиридов поднялся и, устало отряхнув джинсы и рубашку, сказал Полине:

– Вы правильно поступили, Полина Валерьевна. Думаю, что теперь суд будет более благосклонным к вам. А если не суд, так уж Гизо и Винни – точно. А при наличии хороших адвокатов у вас есть шанс и вовсе отделаться условняком или замять дело. Только я не думаю, что деньги, измазанные кровью вашей семьи, принесут вам счастье. Пошли, Афоня.

– Но... – начал было тот, но Владимир мягко, но властно перебил его:

– Ты потом сам поймешь, что мы слишком задержались в этом городе.

Они вышли через черный ход и сели в свиридовский «Фольксваген». Только тут Фокин обрел дар речи.

– Да ты что, Володька, с ума сбрендил? Оставить их... вот так? Да я...

– Не зуди, Афоня. Нельзя допустить, чтобы ты пачкал руки в крови этой змеи. Есть другие варианты. Сейчас я сделаю один звонок, и ты сам все поймешь.

Свиридов набрал на своем мобильнике номер и проговорил:
– Гизо? Это говорит твой старый знакомый по ...ской площади. Да, программист Володя из Питера. Как там поживает покалеченная конечность Винни? Нормально? От и добре. А теперь о деле. Нужно встретиться. Мне известны убийцы Знаменских и Кириллова. Я думаю, тебе это будет интересно. Дело касается больших денег, сам понимаешь...

Эпилог

«Заключенная под стражу Полина Знаменская, обвиненная в организации заказных убийств отца, брата и дяди, покончила жизнь самоубийством в следственном изоляторе. Экспертиза установила, что смерть наступила от большой дозы сильнодействующего синтетического наркотика».

– Вот и все, – сказал Свиридов. – Теперь и нам можно сваливать из Нижнего. А то затаскали по мусарням и прокуратурам.

Фокин кивнул. За неделю, истекшую с момента трагической смерти Кириллова – «второй» смерти! – он сильно осунулся, подурнел и оброс бородой. Глаза ввалились и смотрели затравленно.
– Непонятно только, откуда в камере оказался этот самый сильнодействующий наркотик, – продолжал Свиридов. – Да, Гизо в самом деле не бросает слов на ветер: техническое исполнение на высшем уровне. Достали аж в следственном изоляторе! Чище сработали бы только ты да я...

Несвятое семейство

Пролог памяти

Владимир Свиридов часто вспоминал обстоятельства, которые свели его с неповторимой и неподражаемой Алисой Смоленцевой.

Он всегда считал, что за всю свою жизнь проигрывал только дважды: первый раз – судьбе, отправившей его на свалку жизни после того, как в девяносто пятом его «ушли» в отставку из спецназа ГРУ после ранения. И ему пришлось все начинать с нуля, с чистого листа.

И второй раз – он проиграл госпоже Смоленцевой. Алисе. Альке. Которую он не захотел понять до конца.

Как не хотят заглянуть в затянутое мутной зеленью зеркало тихого омута, боясь, что закружится голова, неотвратимо притянут чьи-то глаза в слепой глубине и ты уйдешь туда без права возвратиться и раскаяться в своей роковой ошибке…

Все началось холодным сентябрьским вечером в угрюмой и неласковой Москве девяносто третьего. Да, той самой осенью, когда в столицу снова, как в незабвенные августовские дни девяносто первого, ввели танки. …Владимир помнит тот прохладный осенний вечер, порывы рваного ветра, мечущегося между стволами вязов в старом парке, по которому медленно шел он – молодой человек лет двадцати восьми, с умным тонким лицом интеллигента в десятом поколении и большими, необычайно красивого разреза глазами. В этих умных и равнодушных глазах светилось спокойное, отстраненное довольство окружающим миром.

Несмотря на то что своей осанкой, внешностью и походкой, артистически мягкой, гибкой и элегантной, этот человек выделялся на фоне снующих по аллеям людей – судя по их многочисленности, все они возвращались с работы, – на него никто не обращал внимания.

Он не спеша шел по дорожке, а пальцы – длинные тонкие пальцы профессионального музыканта – сжимали ручку черного футляра для скрипки.

Ветер прихотливо трепал его волнистые темные волосы, и время от времени молодой человек поправлял ниспадающую на лоб прядь легким движением руки.

Он преодолел длинную аллею в красно-желтых водоворотах опавших листьев и вошел в подъезд желтого пятиэтажного дома, расположенного возле парковой ограды. Поднялся на третий этаж и, подойдя к внушительной железной двери с номером 21, окинул ее пристальным взглядом сузившихся от напряжения глаз. Коротко звякнув металлом в кармане невзрачного серого полуплаща, он извлек связку отмычек. …Нет, это был не классический набор примитивных отмычек, которым пользуются заурядные воры-домушники. Отмычки, замелькавшие в руках интеллигентного молодого человека со скрипкой, представляли собой чудеса творческой мысли конструкторских бюро ФСБ и ГРУ. Человек, в совершенстве умеющий пользоваться этими инструментами, мог за минуту открыть металлическую дверь с фактически любой сигнализацией и степенями защиты.

Впрочем, тот, кто сейчас манипулировал отмычками, умело открывая замысловатые замки и блокираторы, мог вскрыть почти любую квартиру или машину при помощи отвертки, гвоздя и молотка.

Не говоря уж о гидравлическом домкрате. Который, кстати, вовсе не такая невообразимая неподъемная махина, каким его себе представляют многие. Он легко собирается из легких алюминиевых трубок.

Молодому человеку со скрипкой потребовалась лишь одна минута, чтобы открыть дверь, на которую наверняка были написаны тома гарантийных свидетельств о полнейшей ее надежности и неприступности.

Он проскользнул в темную прихожую, не зажигая света, тщательно вытер подошвы ботинок о половичок и прошел в комнаты.

Окна гостиной выходили на парк. Из них прекрасно просматривались подходы к подъезду, в который двумя минутами раньше вошел молодой человек со скрипкой.

Он бросил пристальный взгляд вниз, туда, куда только что подъехала черная «Ауди» и вышедший из нее плотный здоровяк почтительно распахнул заднюю дверь и подал руку сначала пожилому лысеющему мужчине с хищным ястребиным носом, а потом средних лет невысокой женщине в дорогом стильном пальто, модной шляпке, с миловидным капризным лицом и порывистыми движениями.

Молодой человек уложил футляр скрипки на подоконник и открыл его…

Но там была вовсе не скрипка.

В футляре лежали части дальнобойной винтовки с оптическим прицелом и глушителем, а также пистолет «беретта». С уже навинченным глушителем и заправленной обоймой.

Именно он и оказался в артистической руке с тонкими пальцами профессионального музыканта…

– А где Алька? Она сказала, во сколько сегодня придет домой?

– Она сказала, что задержится у подруги, Владимир Казимирович. Если останется переночевать, то позвонит.

– Бардзо добже, Артур. Ты свободен.

И мужчина с ястребиным носом сделал неопределенный жест рукой, который, вероятно, должен был обозначать, что сегодняшний рабочий день его шофера закончен.

Тот сдержанно, но в то же самое время предельно почтительно кивнул и исчез во мраке лестничного пролета.

– Ты не боишься, Володя, что она попала в дурную компанию? – произнесла женщина, не переставая при этих, в общем-то очень естественных в устах всякой матери, словах капризно кривить губы.

Мужчина досадливо поморщился и, набрав четырехзначный цифровой код, вставил ключ в замочную скважину.

– Что же ты молчишь? – не отставала супруга.

– Да ладно тебе, Маринка, – отмахнулся мужчина, – гонишь тут не по делу. Она нормальная девка. А что ты хотела… чтобы она в восемнадцать лет сидела дома и никуда не выходила? Вот тогда надо было бы беспокоиться, а сейчас, по-моему, все совершенно в норме.

– Вот ты так всегда, Владимир Казимирович, – перешла на сухой официоз Марина. – Стоит тебе сказать о дочери, так ты тут же строишь из себя беззаботного бодрячка и начинаешь петь песенку «Все хорошо, прекрасная маркиза».

Владимир Казимирович, которому свирепые демарши супруги, по всей видимости, были не в диковинку, пробурчал под нос что-то сдавленно-неодобрительное и открыл дверь.

Щелкнул выключатель, и Владимир Казимирович машинально прикрыл рукой глаза. Когда же он рискнул отнять ладонь от лица и приоткрыть зажмуренные глаза, то увидел перед собой молодого человека очень приятной наружности, стоящего в дверях гостиной и со сдержанным любопытством рассматривающего Марину, снимающую обувь.

– Вы… вы кто такой? – наконец выдавил Владимир Казимирович, и его хриплые слова совпали с коротким захлебывающимся криком Марины:

– Вы что… с Алисой, да? Она уже домой начала водить…

– Вы Владимир Казимирович Бжезинский? – спокойно спросил молодой человек, не обратив ни малейшего внимания на несносную даму.

– Да, но…

– Можете больше ничего не говорить. Мне очень жаль.

Владимир Казимирович не успел даже испугаться, настолько приятное и успокаивающее впечатление производил этот нежданный гость – несмотря даже на известного рода щекотливость ситуации, – как из-за спины молодого человека с завораживающей, неуловимой для глаза обычного человека быстротой вынырнула рука с зажатым в ней пистолетом.

Марина перекосила рот в беззвучном крике, увидев, как окаменел ее муж, на лбу которого нелепой и жуткой кляксой возник кровавый росчерк пули, – но увидеть, как он сполз по двери на пол, ей уже было не дано. Холодный взгляд киллера упал на парализованную страхом женщину, и тут же его мозг четко продиктовал единственно возможное решение: никаких свидетелей.

Он перевел на нее дуло пистолета и дважды выстрелил в перекошенное ужасом лицо, а когда она упала, хладнокровно произвел еще два – контрольных – выстрела, направленных в голову Владимира Казимировича Бжезинского и его супруги Марины Алексеевны Смоленцевой.

Это было двадцать девятое сентября девяносто третьего года. На следующий день Владимиру Свиридову, элитному офицеру спецназа ГРУ, с таким беспощадным профессионализмом исполнившему заказ госструктур, исполнилось двадцать семь лет.

Только двадцать семь.

Количество людей, которых к тому времени отправил на тот свет Владимир Свиридов, исчислялось несравненно большим числом. …В последнее время он все чаще засиживался допоздна наедине с самим собой в самых дорогих элитных ночных заведениях Москвы (благо деньги, перечисляемые ему за отработку заказов, вполне позволяли жить на широкую ногу – с известной долей здоровой сдержанности, разумеется) и думал о своей роли в этой жизни. О страшной роли чистильщика, палача, волка криминальной России, который призван уничтожать зло.

Бесспорно, он, офицер ГРУ, обученный и вышколенный по недосягаемо высоким стандартам, обязан был выполнять все приказы своего начальства и лично начальника спецотдела «Капелла» полковника Платонова. Степень мотивированности этих приказов всегда оставалась для него, исполнителя, ненужным звеном в классической цепочке Заказчик – Организатор – Исполнитель.

Организатором являлся полковник Платонов. Исполнителями – они, четырнадцать офицеров спецназа ГРУ из особого отдела «Капелла», переориентированных с внешних приоритетов противостояния на внутренние. Враг был обозначен предельно четко: буйно расцветшая преступность, тесно смыкающаяся с максимально криминализированным бизнесом и властными структурами.

Заказчиком же во всех случаях являлось государство. …Свиридов сидел за столиком в полном одиночестве и неотрывно смотрел на неотвратимо – раз за разом – пустеющий бокал. Иногда он косился на застывшее где-то там, в полумраке стенной ниши, металлически поблескивающее зеркало: оттуда в отсветах трех свечей мрачно наплывало застывшее суровое лицо с чеканным профилем, четко очерченными губами и властным подбородком… Слепая, замкнувшаяся сама на себе сосредоточенность, упирающаяся в обреченность, придавала этому молодому лицу выражение, присущее только очень опытным, много и горько пожившим людям.

«Тоже мне – страдания юного Вертера… Если бы меня видел полковник Платонов, меня немедленно отчислили бы из "Капеллы" (а отчисление из "Капеллы" осуществлялось только одним путем – нажатием на спусковой крючок)», – мелькала в голове Владимира заблудившаяся стылая мысль. Нарастающий с каждым последующим бокалом шум в ушах не давал отойти от мрачных размышлений и переключиться, ну, скажем, на созерцание сидящей через столик еще совсем молоденькой девушки.

На созерцание с последующим приятным знакомством…

Допив бокал, Свиридов посмотрел на девушку: нельзя же, в самом деле, строить из себя этакого Спинозу, озабоченного высокоморальными изысками смысла жизни. Ведь ему только двадцать семь. Только двадцать семь.

Поднявшись, он преодолел разделяющее их расстояние, присел за ее столик и тихо произнес:

– Я вижу, у вас такое же человеконенавистническое настроение, как и у меня. Давайте лучше ненавидеть друг друга, чем весь мир сразу.

Девушка вскинула на него большие темные глаза, и Владимир увидел, что она в самом деле еще очень молода – не больше восемнадцати лет. Но в глазах девушки тлела вековая боль.

– А я и не ненавижу весь мир, – ответила она. – Это для истеричных тинейджеров… Много чести его ненавидеть. Вы, наверно, выпили немного больше, чем следовало бы. А у вас что, сегодня день рождения?

– Как это вы догадались?

– Просто я ненавижу свой собственный день рождения. И когда в этот день ко мне приходит куча гостей с еще большей кучей подарков и начинает говорить всякие глупости о моем цветущем виде и в высшей степени замечательной фигуре… так вот, на моем лице появляется такое же выражение, как вот сейчас было на вашем.

Свиридов улыбнулся.

– Почему-то многие люди, напротив, любят свой день рождения, – произнес он. – Честно говоря, думал, что я один такой урод, который терпеть не может ощущать себя именинником.

Девушка подняла брови:

– Урод? По-моему, вы вовсе не урод. Вы, между прочим, самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела…

– С вами что-то случилось? – почти перебил ее Свиридов, которого такая откровенная категоричность – без примеси глупо-загадочного мямлящего кокетства, которое обычно преобладает в речи красивых девиц, – взбудоражила и полоснула какой-то горькой болезненной тревогой. – Не молчите… ведь случилось, правда?

Девушка покачала головой, а потом, не сводя со Свиридова глаз, выпила бокал с ядовито-оранжевым коктейлем и наконец тихо произнесла:

– Просто вчера вечером я осталась одна. Совсем… одна. – И с беспощадной откровенностью добавила: – Вчера вечером убили моих родителей.

– А ты… что же ты?.. – машинально вырвалось у Свиридова.

– А я сбежала из дома, чтобы никогда туда больше не возвращаться. Пусть эти тетушки и дядюшки сами решат, что делать. Как организовывать похороны. Как делить наследство, наконец.

– А ты? – будто не в силах сойти с колеи одной и той же короткой фразы, спросил Владимир.

– А я не хочу сойти с ума. …И девушка на едином дыхании рассказала ему, как пришла домой в одиннадцать утра и, открыв дверь, обнаружила буквально на пороге квартиры трупы отца и матери. Их убили хладнокровно и со знанием дела. О том, что работал профессиональный киллер, она догадалась по сакраментальным контрольным выстрелам в голову.

Прибывшая через полчаса бригада следователей и куча невесть откуда появившихся родственников и коллег по работе показались ей просто никчемным шумом и беспорядочным мельканием рук, ног и соболезнующих лиц. Нельзя сказать, что она сильно любила своего эгоистичного, мало интересующегося жизнью дочери отца и страдающую истерией и самодурством мать, но все равно… это были единственные родные люди.

– Мне сказали, что их убили прямо в квартире и что человек, который сделал это, вошел туда до них, открыв дверь какими-то хитровыебанными отмычками, – медленно произнесла она. – Следак еще сказал, что, по всей видимости, работал специалист экстра-класса… видно по почерку. Как каллиграфически выверенно он расписался на лбу моего папаши! – В ее горле что-то сухо хрипнуло, словно вымученно и страшно рвались скрытые струны, и Свиридов одним движением опрокинул в рот только что принесенный официантом омерзительный ром.

Таких совпадений просто не может быть! Но тем не менее одно из таких несуществующих совпадений сидело в метре от Владимира. И именно он, Свиридов, уничтожил семью этой девочки с такими широко распахнутыми горькими глазами и тихим, раздавленным голосом.

Ему никогда еще не приходилось сталкиваться – вот так, лицом к лицу! – с людьми, на плечи которых он, по мановению руки неумолимого Долга, обрушил целую лавину безвылазного и беспощадного горя.

Вероятно, только Достоевскому под силу описать, что может происходить в душе подобного человека в такой момент. Но глупо вообще рассуждать об этом.

– Прости, – сказал Владимир. – Наверно, мне лучше уйти. – Он попытался подняться, но она схватила его за руку и заставила сесть на место.

– Не уходи! Я даже не знаю твоего имени, но не уходи… Я не могу остаться вот так…

Свиридов на всю жизнь запомнил последовавшую за этим ночь. Они ушли из клуба в три часа ночи и пошли прямо к нему, на его служебную московскую квартиру, которую оплачивало ведомство, приговорившее к смерти Владимира Казимировича Бжезинского, отца Алисы. …Но самое необъяснимое – это то, что между ними ничего не было. Ни взрыва страсти, до предела обостряемой несчастьем и горьким привкусом непоправимой утраты на губах. Ни шекспировских монологов о ненависти и невозможности остаться таким, как есть, о невозможности остаться в этом мире вообще.

Они говорили о себе. О возникших на пепелище боли, с одной стороны, и невозможности говорить откровенно – с другой. Все это смахивало на какой-то совместный психоз. Это было так завораживающе, что Свиридов невольно почувствовал: он не сможет оторваться от этой девушки. Только время позволит ему сделать это. И она, Алиса, тоже чувствовала, что этот человек, которого она назвала самым красивым мужчиной в своей жизни… что он не мог встретиться просто так.

Их свело вместе то, что обозначают до слезливости банальным и до банальности слезливым: сама судьба протянула руки, чтобы пересечь их пути. Никакой любви с первого взгляда. Никакого успокоения. Просто способ увести себя от засасывающих в трясину мыслей.

А наутро, когда слепой, по-детски беспомощный серый рассвет начал неуклюже тыкаться в окна и тереться о стекла ветвями облетевших тополей, как щенок трется о ногу хозяина… Владимир неловко коснулся губами щеки буквально рухнувшей в изматывающую усталость мертвого утреннего сна девушки и произнес:

– Ну что ж… пусть я потом буду думать, что у меня белая горячка и что я редкий дурак… Но только мне кажется, что она будет моей женой. Ничего не могу сделать по-человечески.

Свиридов никогда не бросал слов – даже таких дурацких, как вышеприведенные, – на ветер: в тот же день, повинуясь какому-то непреодолимому императиву всего своего существа – перевернуть, изменить что-то в слепой и бездарной своей жизни! – они стали мужем и женой. И Алиса стала жить у Свиридова, даже не подозревая, кем является этот человек…

Пародия на плохую мелодраму. Если бы все было не так обжигающе жутко и не могло произойти на самом деле.

В конце концов, каждый человек имеет право хотя бы на одно безумство в своей жизни. Даже если этот человек – офицер элитного отдела спецслужб.

Глава 1

Старый незнакомый

– «Жил Александр-р Герцевич… еврейский музыкант… в-в-в… он Шуберта наверчивал, как чистый бриллиант», – бормотал Афанасий Фокин, перелезая через отчаянно качающийся и пригибающийся к земле деревянный забор, которым была обнесена строительная площадка недостроенного дома. Этот забор весьма напоминал долговязого человека – такой же нескладный. Его прочность явно не соответствовала почти трехметровой высоте.

Забор зубовно стонал и натужно скрипел под массивной тушей Афанасия Сергеевича, но все-таки не падал.

Но вот когда Фокин забрался на самый его верх, всем своим видом напоминая композицию «собака на заборе», и с силой оттолкнулся от забора ногами, – несчастное ограждение не сдюжило.

Целый его пролет выворотился и, ломая стойки, рухнул на землю, а Афанасий, которого огрело-таки обломком доски по широченной спине, невольно присел от удара и головокружительно выругался.

– Бля… понастроили тут чудеса мусорной архитектуры… – пробормотал он. – Какие-то бревна падают… этих строителей надо было послать в Грозный укрепления строить: ни один чеченец не прошел бы… свалился от восторга.

Бесспорно, Фокин перелез бы через забор таким образом, что он и не скрипнул – физическая подготовка и координация движений вполне позволили бы, – но сегодня он несколько перебрал со спиртными напитками. Кроме того, настоятельная потребность выиграть заключенное буквально полчаса назад пари… впрочем, об этом несколько позже.

Фокин тяжело перешагнул через вздыбившийся обломок рельса, невесть кем и неизвестно зачем заплавленный в а la «коровья лепешка» толстый кусок грязного асфальта, и направился к темной громаде недостроенного дома.

Он довольно быстро забрался на самый верхний этаж дома, где были аккуратно сложены стопки красного и белого кирпича, и, почти вслепую отыскав какую-то здоровенную, перемазанную в полузасохшем бетоне бочку, начал швырять в нее кирпичи. Это заняло не так уж мало времени, потому как после каждой стопки препровожденных в бочку кирпичей Афанасий Сергеевич вынимал ополовиненную бутылку водки и любовно к ней прикладывался, напевая под нос что-то наподобие: «Ну я ж пил из горлышку, с устатку и не евши… шо ж вы хотите…»

Набросав кирпичей, он привязал к бочке веревку и, перекинув ее через блок, быстро спустился по этой веревке обратно на грешную землю.

Если бы только видели его в этот момент прихожане Воздвиженского собора, в котором он вот уже два года – по какому-то совершенно невероятному, до хруста костей, выверту судьбы – обретался в сане священника со звучным именем отец Велимир!

Доверие, и без того подорванное бесчисленными появлениями Фокина на литургии в нетрезвом виде и мастерскими совращениями нескольких прихожанок с последующим образумлением их ревнивых мужей, – это доверие паствы и вовсе достигло бы критической нулевой отметки, увидь она, как и каким замысловатым образом ее духовный наставник вдохновенно ворует кирпичи со стройки.

Фокин обернул веревку вокруг мощного запястья и потянул на себя. Бочка не поддалась. Она плотно прикипела к лесам, сцепленная с ними едва ли не двумя центнерами кирпичной поклажи.

Фокин собрался с силами и, уцепившись одной рукой за дерево, второй дернул так, что потемнело в глазах, а бочка сорвалась с лесов и пошла вниз, стремительно набирая скорость. Незадачливого отца Велимира оторвало от дерева и стремительно потащило вверх, потому как обмотанная вокруг запястья веревка, перекинутая через блок где-то там, наверху, упорно тянула наверх под действием падающего груза. И так как бочка с кирпичами была куда тяжелее Афанасия, он птицей-бабочкой взмыл к небесам, не успев даже рявкнуть сакраментального: «Балля-а-а-адь!»

Где-то в районе третьего этажа траектории движения отца Велимира и расхищаемого им чужого добра пересеклись, и тяжеленный груз чиркнул по боку Фокина, распоров куртку и рубашку, как будто то была туалетная бумага, – и Афанасий, матерно взвыв, полетел дальше.

– В-в-в… с-суки!!

Бочка ударилась о землю и, подпрыгнув, развалилась. Кирпичи вывалились из нее, масса тела зависшего где-то возле четвертого этажа Афони превзошла полегчавший груз, и в полном соответствии с законами физики осколки бочки взмыли вверх, а Фокин рухнул на пятачок земли, откуда его несколькими секундами раньше унесло в запредельные выси.

Такого испытания не выдержал даже бычий организм Афанасия – он потерял сознание.

Впрочем, так как особо терять было нечего – большую часть сознания отец Велимир оставил в близлежащем кабаке, – он пришел в себя буквально через несколько минут. Пощупав ноющий бок и ушибленное колено, убедился в том, что вроде ничего не сломано.

И тут его взгляд упал на обмотанную вокруг запястья веревку, и Фокин, облизнув с прикушенных губ кровь, головокружительно выругался.

– Ну какого херувима я намотал эту веревку? – пробурчал он, основательно облегчив душу несколькими замысловатыми синтаксическими конструкциями, и освободил руку от предательской веревки. После чего ему на голову со свистом рухнули останки обретшей свободу злополучной бочки.

Это было последней каплей. Фокин простонал что-то непотребное и шумно свалился в канаву, наполненную какой-то дурно пахнущей жижей.

* * *

– И где этот дятел? – проговорил Владимир Свиридов, насмешливо рассматривая балансирующего перед ним на дрожащих от перепоя и пружинящих, словно в морскую качку, ногах плотного молодого парня серой мелкоуголовной наружности.

– Вв-в-в… каккой дятел?

– Ну Фокин, что б его подняло да шлепнуло!

Если бы Свиридов знал, до какой плачевной буквальности его слова соответствуют всему действительно происшедшему с Фокиным, то, возможно, он и не стал употреблять пожелание именно в такой форме. Но он не имел представления о том, куда пошел отец Велимир, и уж тем более не мог догадаться, какая именно жидкость из числа содержащихся в организме ударила тому в голову и на что конкретно его подвигла.

– Ф-ф-ф… Фокин? Это типа тот здоровый, который чехлил базар, шо он типа святоша и там вроде в церкви паству дрючит?

– Вот именно.

– А он пошел на стройку.

– Это еще зачем?

– А мы с ним заключили п-пари… типа там… вощем…

– Какое там еще пари? – со сдержанной тревогой в голосе спросил Владимир.

– Н-не знаю.

– На какую стройку? – бросил Свиридов.

– Да в-вон типа… которая типа под…

– Ясно, – Владимир хлопнул неустойчивого гоблина по плечу, отчего тот малоэстетично хрюкнул и упал головой под стол. Набежавшие официанты принялись поднимать незадачливого выпивоху, а Владимир, покачав головой, поспешил к выходу из ночного клуба.

В самом деле, на какую именно стройку отправился отец Велимир, догадаться было несложно.

Потому что буквально в ста метрах от ночного клуба «Морской конек», где культурно отдыхали Свиридов и Фокин с товарищами, находилась стройка элитного жилкооператива. И, учитывая, что двигательные способности пресвятого отца Велимира сложно было признать в тот момент удовлетворительными, дальше чем до нее он едва бы дошел.

Свиридов добрался до стройки за какую-то минуту и, легко перемахнув через забор, уже сломанный каким-то ретивым радетелем, наклонился и рассмотрел четко отпечатавшиеся на влажной рыхлой земле следы. Совсем свежие и просто-таки огромные следы. Сложно предположить, что в этот поздний час сюда могло забрести сразу два человека такой богатырской комплекции – с широченными шагами и геркулесовой ступней.

Несомненно, следы принадлежали отцу Велимиру.

Свиридов прошел по следу и наткнулся на груду кирпичей. Судя по тому, что многие из них были банальным образом расколоты, несложно было предположить, что их сгружали сюда каким-то особенно варварским способом.

В этот момент за спиной Владимира что-то сдавленно булькнуло, и он, обернувшись, увидел Фокина, который пытался выкарабкаться из какой-то чудовищной ямы помойного типа. Пресвятой отец был с ног до головы перемазан жидкой грязью, а на лбу налипло краснокирпичное крошево – вероятно, Фокин при падении ткнулся головой в кирпичи и, чего и следовало ожидать, размолол их в порошок.

Или что-то вроде того.

– Вероятно, вот это и значит – нажраться, как свинья, – откомментировал Свиридов, протягивая Афанасию руку и помогая изрядно подмочившему одежду и репутацию горе-священнослужителю выкарабкаться из канавы. – Разве что только не хрюкаешь.

Фокин, дернув ногами, прохрипел:

– Погоди… зацепился за что-то… тяни.

Владимир напряг все силы и рванул Фокина на себя. Как бы ни был тяжел отец Велимир, от таких усилий он вылетел бы из ямы, как выдернутая огородником редиска из земли.

Но, против всех ожиданий, он только подался вверх на каких-то десять сантиметров.

– Дедка за бабку, кошка за мышку, внучка за Жучку, тянем-потянем, вытянуть не можем, – пробурчал Свиридов. – Там какая-то особо тяжелая коряга, надо думать.

– Попробуй еще раз… а то я уже ног не чую… холодно… – сипло выдавил Фокин. – Там че-то типа как держит…

– Да попробую, конечно, что ж мне – тут тебя оставлять, что ли? – грустно усмехнулся Свиридов и, крепко сцепившись с Афанасием, потянул его так, что потемнело в глазах…

На свет божий показались облепленные грязью ноги Афанасия. Вокруг одной из них обмотался тонкий, но, очевидно, прочный канат. Прочный – это оттого, что к одному из концов каната был привязан здоровенный обломок бетонного блока – килограммов эдак на семьдесят, не меньше. Вероятно, это именно он мешал Фокину выкарабкаться.

Второй конец уходил в яму.

Свиридов настороженно взглянул на отфыркивающегося и усиленно матерящегося смиренного служителя церкви, который сдирал с ноги злополучный канат. Что-то непонятно, зачем на стройке кому-то потребовалось привязывать канат к фрагменту строительного блока.

В этот момент Фокин выдал особо аппетитную ругань и, продолжая сидеть на земле, поднял тяжеленный кусок железобетона так, как будто то был пятикилограммовый кирпич, и замахнулся, собираясь швырнуть его обратно в канаву.

– Погоди! – поспешно остановил его Свиридов. – Положи его на землю.

– Поплавал бы сам в этом отстойнике, посмотрел бы я, как ты тут кудахтал бы, – проворчал отец Велимир, но кусок железобетона все-таки положил.

Свиридов тем временем взялся за канат и с силой потянул его на себя. Черная гладь всколыхнулась, нехотя разошлась тяжелыми ленивыми кругами, и с мерзким чавканьем и бульканьем, которые обычно можно услышать при наличии в доме засорившегося унитаза, на поверхность вырвалось что-то продолговатое и густо облепленное грязью.

Свиридов некоторое время посмотрел на это, а потом сказал:

– Длинновата веревка-то. Метра полтора будет. Хотя канава, конечно, поглубже…

– Ты это о чем?

– А вот о чем, – проговорил Владимир и выволок выуженный из канавы предмет на берег.

Фокин взглянул на свиридовский «улов» и, вцепившись грязными пальцами в еще более грязную короткую бороду, проговорил:

– Так вот, значит, как… Оказывается, у меня был напарник по заплыву… …Заляпанный грязью предмет оказался трупом высокого, атлетически сложенного мужчины. Пресловутая грязная веревка была обмотана вокруг его горла. По всей видимости, он был убит совсем недавно, потому что тело не было обезображено гниением или отвратительным разбуханием вследствие нахождения в воде.

Свиридов пристально вгляделся в черты лица покойного и проговорил:

– У меня смутное ощущение, что я его где-то видел… По всей видимости, его не утопили… бросили в воду уже мертвым.

– А может, он просто упал в воду, типа как я… только ему не так повезло? – предположил Фокин, который, по всей видимости, не утратил остатки хмеля даже в связи с таким замечательным купанием.

– Ага… шел, зацепился шеей за веревку с куском железобетона и упал в удачно подвернувшуюся яму, – откомментировал Свиридов. И вдруг воскликнул: – Вспомнил! Вспомнил, где я видел этого парня!

– Здесь же, только где-то так позавчера? – иронично ввинтился Афанасий. – Когда мочил его… типа вот в этой воде?

– Ну и шуточки у тебя, Афоня, – махнул рукой Владимир. – Дело в том, что этот парень работал у Бжезинского… предпринимателя, которого отработал наш отдел в девяносто третьем.

– Бжезинский? – Фокин поморщился и заворочал грязным пальцем в слипшихся волосах на затылке. – Б-бжезинский? Что-то я такого не припомню. Мало мы, что ли, тогда ихнего брата почикали?

– Зато я помню, – сказал Владимир. – И вот этот парень, который валяется тут перед нами, – это Артур, шофер и личный телохранитель Бжезинского Владимира Казимировича, убитого двадцать девятого сентября девяносто третьего года в собственной квартире. Пять лет… да, прошло почти пять лет.

Фокин пристально взглянул на присевшего на корточки друга, и вопрос: «Кто именно убил упомянутого бизнесмена?» – замер на его губах, еще хранящих неприятный привкус грязной, с примесью бензина и мазута, воды из ямы, из которой выловили мертвого Артура…

* * *

– Зачем ты полез на эту стройку? – вопрошал Владимир ранним утром следующего дня Фокина, совершенно замученного чудовищным похмельем. – Зачем тебе понадобилось выкидывать эти цирковые номера?

– В-в-в… – Фокин попытался подняться с подушки, но неистово закружившуюся голову свинцово припечатало обратно, а перед глазами заметался хоровод жгучих и воющих, с алыми горчинками ада, огоньков. – Вот это колбасит… плю… плю… плющит… такого ваще никогда…

– На, испей из моего кубка, боярин, – хмуро проговорил Владимир и протянул Афанасию запотевший от холода простой граненый стакан, до краев наполненный чем-то слабо пузырящимся и желто-лимонным, с мутной алеющей поволокой.

– А-а-а… – слабо протянул тот, – «капелловское» пойло… антипохмехмельный кок… коктейль… эт-та хоррошо… м-м-м…

И, с трудом приподнявшись на подушке, отец Велимир вылил содержимое стакана в глотку и, одобрительно ухнув, снова рухнул на диван.

– Так зачем ты вообще поперся на эту стройку? – вновь спросил Владимир.

– Да что тебя это так… интересует?

– А то, что мне звонили из уголовного розыска. И менты затребовали свидетельские показания. Твои и мои. Насчет вчерашнего кордебалета на стройке. Так что, братец, давай приходи в чувство, одевайся – и курц-галопом в отделение.

– За что это? – поинтересовался Фокин, которого куда больше смутила необходимость вставать и куда-то идти, чем слова «уголовный розыск».

– А ты что, не помнишь?

– Н-нет. А что я должен помнить? – Фокин с трудом приподнялся на локте и тут же, коротко простонав, упал на спину – именно этот локоть он основательно разбил при падении. – В-в-в… бляха-муха, прохватило-то как! Мы что, вчера кого-то отметелили до полного, боже избави?

– Надеюсь, что нет. Потому что я же не могу с тобой находиться безотлучно, как при малом ребенке, так что не знаю, что ты там без меня мог натворить. Нажрался ты вчера просто катастрофически.

– Иже еси на небеси… – обессиленно простонал отец Велимир и сделал очередную попытку подняться. Она оказалась несколько более удачной, чем предыдущая. – Грехи наши тяжкие… Ну, что там еще?

* * *

– Свиридов Владимир Антонович? – следователь пристально посмотрел на сидящего перед ним невозмутимого мужчину лет тридцати-тридцати двух и заглянул в тонкую папку. – Я хотел бы узнать, при каких обстоятельствах вы обнаружили труп гражданина Орлова Артура Евгеньевича. Конечно, сегодня ночью вы рассказали это довольно внятно, но тем не менее…

– Да, конечно, – отозвался Владимир. – Я же говорил, что вылавливал из канавы гражданина Фокина, который упал туда, находясь в нетрезвом виде.

– Ага… гражданина Фокина. А что делал на стройке гражданин Фокин?

– Он был более чем основательно пьян. Я думаю, мотивация вполне достаточная.

– Возможно. Только у меня есть к вам еще несколько вопросов, которые я не имел возможности задать вчера. – Следователь поднял на Владимира красные от бессонницы глаза с болезненными коричневыми кругами под ними и, постучав по столу полусогнутым указательным пальцем, проговорил: – Мы обыскали покойного. Помимо документов, при нем обнаружена записная книжка. И в этой записной книжке черным по белому стоит ваш адрес и ваш телефон.

– В самом деле?

– Да. Что вы можете сказать по этому поводу?

– Только то, что я сказал вам вчера. В свое время я был знаком с этим человеком. Правда, только визуально. Он работал у Владимира Казимировича Бжезинского, в то время довольно известного московского бизнесмена. Господин Бжезинский возглавлял совместное российско-польско-американское предприятие.

– Вам известно, где сейчас находится этот господин Бжезинский?

– Да, известно. На Котляковском кладбище в Москве. Бжезинский был застрелен осенью девяносто третьего… кажется, в сентябре. По всей видимости, это было заказное убийство. Впрочем, если я не ошибаюсь, дело так и не раскрыли. Да… позвольте взглянуть на записную книжку Орлова.

Следователь поджал губы и протянул Владимиру небольшой блокнотик с покоробившимися листами. Вода внесла губительный беспорядок в записи – она размыла и почти совершенно обесцветила буквы, но не настолько, чтобы невозможно было прочитать эти записи.

– Ваше имя обведено красными чернилами, – проговорил следователь. – Так что, как видите, нам не потребовалось долго гадать, что делал тут, в Поволжье, этот человек, прописанный в Москве.

– И что же?

– Вероятно, он намеревался встретиться с вами. А вышло наоборот: вы встретились с ним, да еще в такое неудобное время и в таком неудобном месте. Слишком много совпадений.

– Неужели это следует понимать как задержание? – сухо спросил Свиридов.

– Разумеется, нет. Но ведь вы утверждаете, что этот человек не знает вас?

– Я сказал, что я знаю его визуально. Что касается того, знает ли он меня, я не могу утверждать с полной определенностью. С большой долей вероятности – нет, он меня не знает.

– Вы, кажется, бывший офицер?

– Да. Армейский спецназ. Комиссован по ранению и вышел в отставку. …Свиридов никогда и никому не говорил о своей былой принадлежности к Главному разведывательному управлению Генерального штаба и уж тем более – к спецотделу «Капелла», о существовании и целях создания которого было известно считанному числу людей. Распускать язык было чревато последствиями. Особенно если учитывать специфику нынешней деятельности Владимира.

После того как Свиридов и Фокин вернулись на родину, в Саратов, в мае девяносто шестого года, перед ними остро встала проблема: кому они нужны после того, как весь мыслимый их потенциал был задействован на службу государству, а потом демобилизовали и попросту списали из спецслужб… Не выбросили ли их на свалку, как отработанный человеческий материал? Кому они нужны сейчас?

Первое потрясение ожидало Свиридова уже сразу по возвращении. Он без труда нашел квартиру родных, но, когда он сообщил открывшему ему дверь долговязому парню лет двадцати, от которого к тому же за километр разило бормотушным перегаром, что, дескать, он, Владимир, является его родным братом, – тот решил, что кого-то из них посетил жестокий приступ белой горячки.

Выяснилось, что у Ильи – так звали родного брата Свиридова – имеется официальное уведомление, присланное непосредственно соответствующей инстанцией ГРУ Генерального штаба, что курсант такой-то военной академии Свиридов Владимир Антонович погиб в Афганистане 30 июля 1988 года при выполнении боевого задания.

То есть почти восемь лет тому назад.

Оказывается, именно таким замечательным образом кураторы «Капеллы» вычеркивали суперкиллеров из списка живых. Одно то, что Владимиру удалось это обнаружить, могло во времена Брежнева и Андропова считаться чудом. Впрочем, хватка спецслужб давно была уже не та… К тому же у них появилось много куда более важных и животрепещущих проблем, чем отслеживать и в перспективе ликвидировать своих бывших элитных работников. Или «музыкантов», как именовал офицеров «Капеллы» их шеф – полковник ГРУ Платонов.

Свиридов попросил Илью показать этот замечательный документ, а потом горько рассмеялся и порвал на маленькие клочки злокозненную бумажку.

Ко времени возвращения Владимира из семьи Свиридовых в живых остался только брат: мать и бабка умерли, а отец, Антон Сергеевич, был убит еще в восемьдесят втором все в том же Афгане.

На следующий день Илья и Владимир отправились в ресторан «Менестрель», одно из наиболее приличных заведений города. Приличное даже на фоне московских «зубров жанра», то бишь тех ночных клубов, в которых так любил проводить время Владимир – еще с того памятного девяносто третьего года.

С момента посещения «Менестреля» и пошел отсчет деятельности Владимира на вновь обретенной им «малой родине».

К сожалению, эта деятельность мало отличалась от «капелловской» кровавой зачистки человеческих душ. …Свиридовы влипли в банальную драку, в которой, с одной стороны, были Илья и Владимир (пара сопровождавших их девушек, естественно, не в счет), а с другой – едва ли не десяток максимально озлобленных и вооруженных парней, которые, как выяснилось несколько позже, принадлежали к откровенно бандитской группировке, возглавляемой знаменитым Валерием Марковым по прозвищу Китобой.

Итог столкновения угадать было не так уж сложно. Как сказал комментатор в выпуске новостей, сообщая о драке двух автолюбителей с Майком Тайсоном, нетрудно понять, кто взял верх. Команду Китобоя в полном составе транспортировали в больницы со всеми видами травм и степеней их тяжести. Все-таки недаром полковник Платонов считал, что один офицер его отдела стоит десяти крупногабаритных бугаев.

А лучшим бойцом «Капеллы» шеф не без оснований считал Свиридова. …Илья, которому первым же ударом разбили нос и врезали в солнечное сплетение, отполз в угол и в дальнейшем только наблюдал, как его брат учил парней Китобоя манерам, приличествующим истинному джентльмену. А когда бедняги бандиты закончились и их место заняли сначала двое парней из охраны «Менестреля», а потом и наряд милиции, прибывший на шум, как водится, с получасовым опозданием, то началось главное веселье.

Разгорячившийся и уже изрядно пьяный Свиридов не оценил того, что подбежавший страж порядка дружелюбно вытянул его резиновой дубинкой. В следующую секунду незадачливый мент полетел в один угол, его напарник – в противоположный, а третьего, самого решительного и даже успевшего вытащить табельный пистолет, чтобы прищучить разошедшегося правонарушителя, Владимир прямым ударом левой ноги отправил попросту в глубокий нокдаун.

Конечно, образ мышления капитана спецназа вполне понятен: как несколько жалких бандитов осмелились оскорбить его, элитного офицера ГРУ, который смотрел в лицо смерти уже тогда, когда эта бритоголовая помесь дворняжки и сбежавшего из зоопарка злобного гиббона только еще трусливо шарила по подворотням, выдирая авоськи у старушек и в профилактических целях пиная ногами переусердствовавших с сивухой алкашей! А тут еще и мусора тянут свои привычные к протоколам руки, чтобы добраться до него, Владимира Свиридова, которого миновали пули Афгана, который полз по пышущей жаром дороге из Кандагара и цеплялся коченеющими пальцами за уступы дымящихся кровью гор Кавказа, который смотрел на черные провалы окон горящего Белого дома, ел подметки собственных ботинок в заваленном бункере в Ливане и прыгал с мчащегося под откос с ужасающей скоростью поезда.

И эти юнцы, если что и видевшие, так только глупую муштру в школе МВД, что-то пытаются сделать с ним! …Вне всяких сомнений, он был пьян и не прав. И когда его все-таки задержали общими усилиями охраны ресторана и милиции, а потом посадили в камеру предварительного задержания, он горько задумался над тем, как порой прихотливо и попросту смехотворно складывается судьба: пройти в буквальном смысле через ад, взять на себя перед богом грех за сотни убийств – и сесть в тюрьму за нанесение средней тяжести телесных повреждений и оказание сопротивления представителям правоохранительных органов при исполнении.

Но его жизненному пути не суждено было – хотя бы временно – заглохнуть на такой нелепой фарсовой ноте. Вскоре его освободили.

Но цена, которую он за это заплатил, была непомерно высокой.

Кто бы мог подумать, что его освободят по ходатайству того самого Валерия Маркова, с чьими ребятами он так ловко разобрался в кафе. Но вовсе не для того, чтобы устроить самосуд и благополучно спровадить его на тот свет.

Марков, воевавший когда-то в Афганистане, будучи бойцом армейского спецназа, при личной встрече с Владимиром выразил даже восхищение его умелыми действиями.

– Школа, брат Володя. – Марков, рослый, статный мужик лет тридцати пяти, тяжело хлопнул его по плечу сильной ручищей и ухмыльнулся во все широкое, массивное приветливое лицо. Бандита Валерий Леонидович напоминал чрезвычайно мало и по внешности, и по манерам, и по выговору. – Школа сразу видна. Спецназ?

– Спецназ, – сквозь зубы ответил Свиридов.

– В Чечне был?

– И в Чечне тоже. Я много где был.

– Что, и в Афгане был? – поинтересовался Марков. И, увидев утвердительный кивок Владимира, удовлетворенно воскликнул: – Ну, тогда ты прям совсем родной. За что ж ты так моих дуболомов-то отрихтовал? Да и мусоров пощелкал не слабо. У них там есть такой милый лейтенант Петров, он накануне отбил почки одному шестаку так, что тот двинул кони на следующий день… Так вот, после тебя его отправили в больницу примерно с тем же диагнозом. Разрыв почки.

– За плохие манеры тоже иногда надо отвечать, – угрюмо ответил Свиридов. – А если хочешь узнать подробности, спроси у самих, как ты выразился, дуболомов.

– Да мне с ними неинтересно разговаривать, я наперед знаю, что они там лепетать будут. А вот с тобой поговорить интересно. – Китобой посмотрел на Владимира тяжелым испытывающим взглядом и, помассировав пальцами виски, медленно, чеканя каждое слово, проговорил: – Ты серьезно влип, Владимир. Скажем, я смогу тебя отмазать, но в наше время ничего не делается даром. Услуга за услугу.

– Мне в самом деле нет никакого интереса протирать нары, – незамедлительно отозвался Свиридов. – Не мое это. Что же ты хочешь от меня?

Марков хотел совсем немного…

А именно – убрать одного замечательного государственного деятеля, совмещающего работу в городской мэрии и активный, но и весьма сомнительный, а порой попросту противозаконный, криминальный бизнес. До недавних пор он, покровительствуя Маркову, прикрывал его группировку в верхах, а теперь на волне предвыборной кампании решил реализовать кое-какие свои амбиции. В этом плане союз с откровенным криминалитетом был ему невыгоден, и этот господин – с милой и дружелюбной фамилией Веселов – решил избавиться от недавних партнеров.

Потеряв ряд позиций и двоих ближайших своих помощников, не говоря уж о мелочи, Китобой догадался, кто стоит за всем этим, и решил начать ответные военные действия, но два последовавших одно за другим покушения на ренегата провалились.

Именно в этот момент под руку подвернулся явно не дилетант в науке убивать – Владимир Свиридов.

Вот какова была теперь плата за его свободу…

Свиридов честно расплатился по представленным ему счетам. Очевидно, наука убивать оказалась для Владимира не профессией, а призванием, потому что он вынужден был использовать свое мастерство даже тогда, когда вовсе не желал этого.

Впрочем, когда это интересовались его мнением?..

После этого случая Свиридова вновь развернуло к старой профессии.

Он остался киллером. Просто от работы на государство он перешел на работу к новым хозяевам этой жизни.

Глава 2

Кот Базилио и лиса Алиса

– Этот следак сказал, что Орлов приехал в наш город для того, чтобы повидать меня. По всему выходит, что я ему зачем-то дико понадобился, несмотря на то что он меня лично не знает. Вероятно, существует кто-то, кому совсем бы не хотелось, чтобы его разговор со мной состоялся.

Фокин, все еще бледно-зеленый с перепоя, только кивал головой в ответ на умозаключения Свиридова.

По словам Афанасия, кто-то заключил с ним пари на то, что он не сумеет взять со стройки пачку кирпичей (пачка – это шестьсот шестьдесят шесть штук). Кирпичи находились на четвертом этаже, и снять оттуда пачку кирпичей без необходимой техники представлялось делом чрезвычайно трудоемким и хлопотным.

Вот Афанасий и доказал, что это все вовсе не так и что существуют обходные пути в деле загрузки и отгрузки кирпича.

Все это звучало настолько нелепо, бессмысленно и сопровождалось таким апокалиптическим утробным иканием, что Свиридов плюнул с досады и отправился на кухню – принести стакан воды. Чтобы незадачливый отец Велимир, значится, перестал икать.

Владимир вернулся через минуту. В одной его руке был искомый стакан с водой, а во второй он держал радиотелефон.

– Ну да ладно, – проговорил Владимир довольно спокойно, – думаю, я разберусь в этом эксцессе и без твоего участия, Афоня.

Фокин одним махом залил содержимое стакана в свою широченную пасть, а Свиридов набрал номер и, услышав, что в трубке прозвучал сочный мужской голос, проговорил:

– Валера? Это я. Дело в следующем…

* * *

…Валерий Леонидович Марков, в соответствующих кругах известный под внушительным именем Китобой, раздраженно потер трехдневную щетину, которая так нравилась его многочисленным подружкам, и посмотрел на высокого плотного парня с широченными тяжелыми плечами, массивными щеками и небольшими мутными глазами, скрытыми за очками с тонированными стеклами. Благодаря этим очкам, которые этот здоровяк никогда не снимал, потому как был изрядно подслеповат, босс прозвал его Котом Базилио, и это прозвище, с легкой руки Маркова, подхватили все члены криминального сообщества – большие и малые. Многие даже не знали, что Кота Базилио зовут Сергеем Грязновым, а вовсе не Базилем или просто Васей, как сокращенно от погоняла титуловали его многие.

– Ну что, Базиль, – хмуро проговорил Китобой, – опять сел в лужу?

– Что ты имеешь в виду, Леонидыч? – осторожно спросил тот.

– Ты был вчера в «Морском коньке» со своими имбецилами?

По всей видимости, слово «имбецил» не входило в лексикон Кота Базилио, потому что он заморгал и, сняв очки, начал нервно протирать их.

– С кем? – наконец переспросил он.

– С такими же уродами, как ты, – мрачно проговорил Китобой. – Да будет тебе известно, Вася, что существует такое показательное на твоем примере понятие, как олигофрения – умственная недоразвитость с рождения. И ее три стадии – дебильность, имбецильность и самая тяжелая – идиотия. Я думал, ты находишься в стадии имбецильности, но теперь полагаю, что ошибся. Ты просто идиот.

– Но при чем тут «Морской конек»?

– «Морской конек» тут в самом деле ни при чем. А при чем тут только два человека, которые тридцать лет тому назад сделали возмутительную ошибку, не воспользовавшись средствами контрацепции. Твои родители, Базилио.

– Но я типа ничего такого, чтобы…

Китобой поднялся во весь свой внушительный рост и, бесцеремонно обрывая своего телохранителя, буквально рявкнул:

– Я же сказал, чтобы вы не провоцировали Фокина на разные фокусы!

– К-какого Фокина?

– Святого! Того здоровенного парня, который вчера рассекал в рясе.

– А-а-а… теперь я понимаю, в чем дело. Так он сам виноват, этот козе… мужик. Он че-то там рамсовал с Вальком и Косым. Я не знаю. А что такое… кто такой этот парень? Он говорил, что он типа в церкви… в натуре так, что ли?

– К этому парню я тебе не советую приближаться и на километр. Ваше счастье, уроды.

– Да кто он?

– Знакомый другого моего знакомого. Робина.

– Робина? Вот этого самого, который… который подчищает… – На лбу Базиля появились крупные капли пота, по всему лицу проступили бледно-серые пятна, свидетельствующие о том страхе, которое вызвало такое короткое, как контрольный выстрел в голову, имя – Робин.

– Да, который стоит вас всех вместе взятых, корявых козлодоев, – отповедовал Китобой.

– Но, надеюсь, он на нас… не в претензии? – осторожно поинтересовался Базилио.

– Надейся. В общем, так: приведи сюда идиота, который кидал понты перед Фокиным. Я посмотрю в его честные глазки…

* * *

Вечером того же дня Базилио, встревоженный и злой, сидел в своем излюбленном «Морском коньке» и мрачно пил текилу, которую он ненавидел всеми фибрами своей живущей по понятиям души. Текила традиционно вызывала у него тошноту, но сегодня он нарочно пичкал себя этим забугорным пойлом, вперив угрюмый взгляд прямо перед собой, в матово отливающую поверхность стола.

В самом деле, ему было о чем задуматься. Давно он не видел своего спокойного и выдержанного босса таким рассерженным и взъерошенным. И было бы из-за чего – всего лишь из-за того, что какой-то в умат пьяный поп полез на стройку, а там благополучно свалился в канаву строительного происхождения и едва не утонул.

Но то, что он нашел в этой канаве… Как будто в городе больше нет канав для того, чтобы в них благополучно падать!

Такое хитросплетение обстоятельств… нет, решительно на этом можно свихнуться. Да и Китобой, который сначала отдает приказание, потом его рассматривает! И еще всех и вся матерно ругает за выполнение этого распоряжения!

Кто такой этот поп?

Китобой сказал максимально ясно: друг Робина. Об этом Робине Базиль слышал не так много, но и того, что он слышал, вполне хватало для того, чтобы сегодня вечером вот так, сдавленно вздыхая, нажираться текилой, а не раздавить пару шампусика с какой-нибудь отпадной клавой и отвалиться с ней в номер на второй этаж.

О человеке по имени Робин ходили легенды. Никто толком не знал, кто он, никто не видел его, но тем не менее многие уже успели ощутить на себе виртуозность его работы. Ощутить в первый и последний раз.

Потому что Робин был козырной картой Валерия Маркова по прозвищу Китобой. Маркова, который уже вполне легально владел четвертью или даже третью города. Маркова, чьи враги и конкуренты из Саратова, Самары, Волгограда, Ульяновска – можно сказать, почти из всего Среднего и Нижнего Поволжья умирали и исчезали, как по взмаху волшебного жезла, а потом профессионалы из угрозыска, ОБНОНа и ФСБ просто разводили руками: как говорится, на нет и суда нет.

Говорили, что этот самый Робин связан со спецслужбами и до сих пор имеет карт-бланш на отстрел криминальных авторитетов Поволжского региона в рамках программы государственного контроля легального криминального бизнеса.

Утверждали, что этому человеку нет равных в искусстве убивать. Базиль до сих пор прекрасно помнил, как одного из злейших недругов Китобоя, бензинового короля Сафонова, нашли мертвым в его коттедже, охраняемом не хуже резиденции главы иного государства. По данным баллистической экспертизы выяснили, что крупнокалиберная пуля прошила десятимиллиметровое бронестекло мансарды, на которой находился хозяин дома, и попала в голову бизнесмена, будучи уже на излете, и что стреляли со склона горы почти в полутора километрах от дома Сафонова.

Гора была тщательно обшарена, и гипотеза подтвердилась: в одном из овражков, исполосовавших склоны, был найден футляр от скрипки, а в нем – редкий образчик стрелкового оружия, состоящего на вооружении у элитных частей российского спецназа: снайперская винтовка «В-94» калибра 12,7 мм с инфракрасным прицелом.

Увидев этот агрегат больше чем полутораметровой длины, один из экспертов-криминалистов схватился за голову и сказал, что работал специалист, с большой степенью вероятности имеющий выходы на российские спецслужбы.

– Неудивительно, что голову этого несчастного Сафонова собирали буквально по кусочкам, – проговорил он. – Еще бы… засадить в него бронебойную пулю, хотя и с расстояния в полтора километра и среди ночи… Н-да-а-а, есть, как говорится, снайперы в русских селеньях! И джип на ходу остановит, и в череп легко попадет! Н-да-а-а… …Базиль мрачно покачал головой: его дальнейшие жизненные перспективы представлялись ему довольно-таки туманными. Не только потому, что Китобой, кажется, взбучился довольно серьезно (из-за такой ерунды, господи!), но и из-за этого самого Робина, чтоб его… Ну кто знает, что взбредет в голову этому так называемому суперкиллеру, мать его!

Вася вспомнил, как совсем недавно Марков, будучи изрядно подшофе, разглагольствовал о покойном Солонике, которого многие титуловали российским киллером номер один:

– Ну какой он, на хер, номер один! Какой-то курганский мент, который возомнил себя крутым, взял ствол и ну палить во всех подряд! Конечно, курганские были людьми очень серьезными, кто спорит, но где сейчас эти серьезные люди? В основном там же, где и их суперкиллер, – то есть в гробу! Да и откуда ему быть суперкиллером? Откуда он знает секреты по-настоящему серьезных ведомств, где обучали спецов экстра-класса?

– Это каких еще ведомств? – спросил тогда Базилио.

Марков посмотрел на него, как врач психиатрической клиники смотрит на страдающего синдромом Дауна пациента, и ответил:

– А ты будто не знаешь. ГРУ, КГБ. Сейчас ФСБ. Спецназ федеральной безопасности. Вот где потенциальные суперкиллеры. А не рядовые мусора, которые только и знают, с какой стороны заряжать и каким пальцем нажимать на курок. – Китобой потер аккуратно подстриженные виски и добавил: – Самые классные и профессиональные киллеры никому не известны. Как говорится, такие люди, как молнии – о них узнаешь, когда они поражают. …Базилио вспомнил эти слова Китобоя и подумал, что тот не мог сказать их просто так. Не мог… У него должны быть основания, чтобы так говорить. И этими основаниями может быть принадлежность этого самого Робина к названным Марковым спецслужбам.

Базиль поежился и опрокинул в себя отвратительное кактусовое пойло.

Алкоголь уже растекся по телу, словно выжимая из сосудов и мышц одеревенелую скованность и сообщая мыслям приятную сумбурную легкость. Базиль повеселел и поднял голову. Нет, не так уж все и плохо. Зачем этому Робину убивать его? Да что он такого сделал?

И этот пьяный святоша… не похож он на человека, за обиду которого таинственный козырь Маркова поставит ему, Коту Базилио, алый росчерк пулей между глаз.

– Что-нибудь еще желаете? – вдруг прозвучал над его головой мелодичный женский голос.

Базилио оторвал взгляд от пустого бокала и вскинул прищуренные подслеповатые глаза на ту, что произнесла эти сакраментальные слова.

Это была девушка лет двадцати трех, скорее среднего роста, чем высокая, с несколько неправильными чертами лица и большими, широко расставленными голубовато-зелеными, цвета морской волны, глазами. Она была одета, как официантка ночного клуба «Морской конек», но Базилио мог побиться об заклад, что еще вчера она тут не работала.

– Да… желаю, – проговорил он.

Чего именно – или кого именно – он тут же пожелал, говорить не стал, а для начала заказал бутылку шампанского и заявил, что не прочь распить ее вместе с очаровательной служительницей ресторана. За знакомство, так сказать.

– Ну что вы, – проговорила девушка с такой волнующей, упруго вибрирующей ноткой кокетства в голосе, что темпераментного Базиля едва не подбросило на стуле, – я же на работе. Причем первый день. С какой же стороны я себя зарекомендую? Насколько мне известно, консумация в этом клубе не практикуется.

– Что, простите? – ухмыльнулся Базилио.

– Консумация. Так в цивилизованном обществе называют раскрутку клиента на максимальную сумму… Подсаживается к нему девушка из шоу или официантка и говорит: «Драгоценный, а что, если нам выпить за любовь какого-нибудь вина, да подороже?» Ну и так далее.

– Вот это «так далее» нравится мне больше всего, – отозвался Базиль. – Да вы не бойтесь, присаживайтесь. Директор этого заведения – мой хороший знакомый. Только на одну минуту, прошу вас!

Он не стал говорить, что этот хороший знакомый просто задолжал Китобою крупную сумму денег, но Валерий Леонидович, как человек, уже вставший на рельсы цивилизованного бизнеса, не стал сдирать с бедняги три шкуры, а просто открыл в заведении неограниченный кредит своим людям.

Базиль вынул мобилу и, набрав нужный номер, проговорил:

– Кирилыч? Да, это Базилио. – Он краем глаза взглянул на несколько скептически улыбающуюся девушку и продолжил:– Должен тебе сказать, что ты проявляешь удивительный вкус в отборе персонала.

– Ты это о ком? Случайно не об этой рыженькой лисе, которая уже надинамила половину моих охранников, а одного, который начал было действовать по принципу «мымра, в койку!», так и вовсе спустила с лестницы.

– Да, похоже, что именно она. А почему «лиса»? – усмехнулся Базиль, не в силах оторвать плотоядного взгляда от высокой груди официантки.

– Потому что зовут Алиса. Будь с ней осторожен, девочка горячая, жжется. Еще не успели перевоспитать. Конечно, если это та самая. В-в-в… ну конечно, она!

– А что это ты так уверенно? – Потому что я стою за твоей спиной!

Базиль обернулся и в трех шагах от себя увидел смеющееся толстое лицо хозяина «Морского конька» с ослепительной металлокерамической улыбкой.

– Что, собрался абонировать ее на вечер? – все так же смеясь, спросил Олег Кириллович. – Ну что ж, желаю успеха. На сегодня, Алиса, вы прикрепляетесь к нашему дорогому гостю Коту Баз… то есть Сергею Ивановичу.

– Прикрепляетесь? – ничуть не смутившись, но и не проявив никакого особенного восторга, спросила девушка. – Это как?

– Ну-у-у… – протянул Базилио. – Вы все неправильно поняли. Вас никто ни к чему… типа… не обязывает. Давайте просто попытаемся расцветить свою жизнь новыми, стало быть, красками…

– Вы что, любите рыжий цвет? – спросила она, присаживаясь за столик под пристальным взглядом хозяина «Морского конька».

Базилио вопросительно посмотрел на него, словно говоря: «Как, ты еще здесь?» – и тот, пробормотав нечто вроде «желаю приятно провести время», испарился с максимальной скоростью, которую только можно было развить при его рыхлой комплекции.

– При чем тут рыжий цвет? – отправив Кирилыча куда следует, самодовольно спросил Базилио.

– Но вы же сказали, что хотите расцветить свою жизнь новыми красками. А я могу предложить вам только одну краску – рыжую. У меня рыжие не только мои волосы. Я сама рыжая – по жизни.

– Лиса Алиса? – усмехнулся Базиль.

– Ну да. Вам что, Олег Кирилыч сказал?

– Что сказал?

– Мое имя, – снисходительно улыбнувшись, проговорила та.

Базиль поймал себя на мысли, что владелец «Морского конька» едва ли кривил душой, когда говорил, что с этой девушкой надо быть осторожнее: жжется. Да, она в самом деле не похожа на других официанток этого клуба.

Она совершенно иная.

Базиль установил это с точностью патологоанатома, делающего вскрытие. …Несмотря на то что Китобой любил титуловать Базилио идиотом, остолопом, кретином, болваном и иными, еще менее лестными наименованиями, тот мало им соответствовал, потому как был довольно умным и проницательным человеком и неплохо разбирался в людях. И это несмотря на шесть классов образования.

Именно поэтому Китобой, львиную часть ближайшего окружения которого теперь составляли люди с высшим юридическим, экономическим и иным вузовским образованием, ценил недоучку Базилио и держал его при себе.

– Ты в самом деле похожа на лису, – неожиданно для себя самого проговорил Базиль. – Особенно глаза. Тебе никто не говорил, какие у тебя опасные глаза?

– Говорили, – отозвалась Алиса. – А вот тебе не говорили, что ты изрядно смахиваешь на кота Базилио?

На «ты» она, стоит отметить, перешла с той же легкостью, что и ее собеседник.

Он усмехнулся.

– Олег Кирилыч назвал же тебя Котом Базилио, – продолжала она. – Правда, он тут же исправился и обратился к тебе по имени-отчеству: Сергей Иванович. Но это, по-моему, напрасно. Ты не Сергей Иванович. Ты в самом деле типичный кот Базилио.

– Ну коли так, давай выпьем, – сказал Базиль, открывая шампанское. – Лиса Алиса и кот Базилио… нарочно не придумаешь.

Придумаешь. Еще как придумаешь. Особенно если знать о подобной встрече заранее и рассчитать каждый жест, каждое движение и каждую истекшую с момента знакомства минуту.

* * *

Нет ничего банальнее знакомства в ночном клубе. Нет ничего банальнее возможных вариантов его продолжения. Особенно если оба участника этого приятного знакомства не гонятся за оригинальностью, а, напротив, – идут по самому короткому и наезженному пути.

По всей видимости, мужчина и женщина с каноническими определениями своей сущности – Кот Базилио и Лиса Алиса – пошли именно по такому пути. Иначе как истолковать то, что уже через полтора часа они оказались в одном из номеров второго этажа, который владелец «Морского конька» Олег Кириллович Гринько довольно презрительно именовал «кабинками для особо озабоченных».

– Я думала, ты гораздо хуже, – пробормотала Алиса, отстраняя лицо от потного плеча Базиля. – Обычно такие накачанные молодые люди, как ты, являют собою полное интеллектуальное бессилие и, что самое трагичное, половое бессилие тоже. Недавно мне одна моя подруга рассказала историю про то, как ее пытались трахнуть в тренажерном зале. Четыре квадратных амбала со шварценеггеровской макулатурой… то есть мускулатурой. Она задержалась на тренировке дольше обычного, а потом по ошибке зашла в мужскую раздевалку. И что же ты думаешь?

– Что… я думаю? – буркнул Вася, которому после его с Алисой секс-экзерсисов не хотелось не то что вести насыщенный диалог, но даже слушать, что говорит его случайная подруга.

– Ни у одного из этих уродов даже не встало! Вроде как они хотели, да только, наверно, одного хотения было недостаточно. Так что они ее только потискали, ей уже самой захотелось, а эти козлы что-то пробурчали и начали одеваться. Вот такие дела.

– Угу…

– А что ты сегодня, как только пришел, был такой мрачный? Сидел и пил с таким видом, словно хотел дико напороться и забыться.

– Да так, – неопределенно отозвался Базиль, – получил я сегодня дюлей влегкую.

– От Маркова?

Как ни перла Базиля расслабуха, он все-таки приподнялся на одном локте и вопросительно взглянул на Алису.

– Да… от Маркова. А ты откуда знаешь?

– Ну уж… работать в клубе, который ему фактически принадлежит, и не знать о нем. А что он тебя сегодня пропесочил, так это я только предположила.

– Не надо таких предположений, – мрачно проговорил Базиль. – Предположила…

– Да ладно тебе… котелло, – с легкой иронией произнесла Алиса и погладила его по небритой щеке. – К слову пришлось. А про Маркова я потому упомянула, что мне про него все уши прожужжали. Дескать, чуть ли не самый серьезный человек в этом городе. Широкие связи… с Москвой в том числе. И еще, – девушка наклонилась к его уху, – несмотря на то что я тут работаю только один день, мне уже напели несколько занимательных историй про некоего Робина.

Базилио вздрогнул.

– И что тебе рассказывали?

– Да так… разные страшные сказки для малышей среднего детсадовского возраста. Цепной пес Китобоя, который его спускает на всех своих недругов… эдакая собака Баскервилей нашего времени.

Грязнов осуждающе поджал губы и покачал головой.

– У тебя не в меру болтливый язык, – произнес он. – Не нужно говорить об этом. Тем более что, по слухам, этот Робин часто бывает в «Морском коньке». Просто никто не знает его в лицо. Может быть, он и сейчас отвисает внизу… в зале.

Алиса глухо засмеялась.

– Ну хорошо, Вася. Не буду больше. Просто мне раззадорили любопытство… рассказывали, как недели две назад убили какого-то Сафина… Симонова… Сафонова с расстояния чуть ли не в два километра. Ближе подобраться было нельзя, да и не потребовалось…

– Кто это все болтает? – раздраженно перебил ее Базилио.

– Да какая разница… О ком же еще сплетничать местным работничкам, как не о своих хозяевах?

– Ты какая-то странная, бля буду, – не удержался от критического восклицания Базиль. – Вроде как жестко продуманная, и в то же самое время фильтр засорился… Тебе фильтровать базар надо. У нас братва не любит про этого Робина трепаться. Кто он такой, я не знаю и знать не желаю. Кто мало знает, тот долго живет, сама понимаешь. Не маленькая уже.

* * *

В самом деле – не маленькая. Двадцать три года от роду, и за спиной пролегла дорога, которую иной человек не прошел бы и за всю жизнь.

Дорога истоптанных кривых судеб и слепых, невероятно нелепых и в результате провидческих, по-змеиному прихотливых капризов случая.

Слишком много совпадений. Слишком много. …Нет, Алиса вовсе не имела в виду то, как смехотворно точно совпало прозвище ее случайного саратовского знакомца с ее собственным именем и в результате образовало классическую пару жуликов и воришек из известного произведения Алексея Толстого.

Это еще ничего. А вот то, как она встретилась с человеком, знакомство с которым было одним из важнейших этапов ее деятельности в этом городе… вот это было интересно.

Она вспомнила, как точно так же несколько лет тому назад, наверно, в самую страшную для нее ночь, она встретила другого человека, которому суждено было сыграть совсем непродолжительную, но такую важную роль в ее короткой, как грозовая июньская ночь, жизни.

Его звали Владимир Свиридов, и Алиса помнила каждый час, который она провела с ним. Нет, это была вовсе не любовь, хотя бы просто потому, что после смерти ее родителей Алиса не могла представить, каким образом можно любить чужого человека до самозабвения. Глупые забавы для школьников…

Нет, для Алисы Смоленцевой даже говорить о возможности какого-то чувства к мужчине казалось бессмысленным и смешным. Возможно, это тоже в своем роде пережиток юношеского максимализма и подчеркнуто скептического отношения к жизни, слишком выпуклого и нарочитого, чтобы быть искренним… но тогда она верила, что это именно так.

Она как воочию помнила темные глаза и тревожно застывшее в полумраке почти пустого ночного клуба лицо Владимира. Ей всегда казалось, что это было совсем недавно.

Он оказался для нее единственным человеком, с которым она чувствовала себя спокойной и защищенной – и это несмотря на то что его ни на секунду не отпускала слепая, будоражащая тревога… Алиса часто ловила ее в глазах Свиридова, но он ни на секунду не давал ей усомниться в том, что ему хорошо и уютно рядом с ней.

Впрочем, о каком взаимопонимании может идти речь, если они провели вместе всего лишь три ночи и четыре дня.

Алиса не знала и не хотела знать, кто таков этот человек, которого она так нелепо и так удачно выбрала для себя из сотен других мужчин – различной степени привлекательности и неравнодушности к ней самой, деньгам и влиянию ее отца.

Только однажды, в день, оказавшийся последним для их нелепого и такого небывалого существования вместе, бок о бок, она спросила его:

– Влодек (Алиса на польский манер называла его Влодеком, все-таки ее отец был поляком), а кто ты, собственно, такой? Ты говорил, что ты офицер… но офицеры ходят на службу, ездят в командировки, а ты… ты вот уже несколько дней сидишь дома и стреляешь из своего пневматического пистолета в потолок. Уже в двух рожках люстры лампочки прострелил…

– А ты что, уже захотела, чтобы я уехал в командировку? – скептически спросил он. – Мы же с тобой прожили вместе всего три дня, а ты уже интересуешься… а не поехать ли тебе, дорогой, в командировку.

На этом инцидент был исчерпан. А на следующий день – знаменательный, великий и кровавый день третьего октября тысяча девятьсот девяносто третьего года – Владимир исчез навсегда. Через две недели Алиса узнала, что он принимал участие в событиях у Белого дома и телецентра Останкино, и даже прочитала его фамилию в списке погибших.

Позже она узнала, что произошла какая-то путаница в бумагах и что Владимир не погиб в девяносто третьем. По бумагам получалось, что он был убит… в Афганистане в восемьдесят восьмом году.

Алиса оказалась женой человека, который официально был мертв. Она попыталась найти его могилу, но никто толком не мог ответить, где похоронен человек, который совсем недавно стал ее мужем.

Глава 3

Гости съезжались на дачу…

– Да, я слушаю, – проговорил Свиридов, лениво дотягиваясь до телефона, который назойливо трезвонил вот уже битую минуту. – Да говорите же, еб тыбыдып!

Это утро нельзя было назвать самым приятным в его жизни. Накануне поздно вечером его с Фокиным опять вызывали в милицию и задали два-три глупейших вопроса, после которых Владимир едва не пришел в бешенство, а Афанасия пришлось буквально оттаскивать от следователя. Процесс усмирения разбушевавшегося церковнослужителя стоил последнему нескольких ударов по шее и по почкам, после чего Фокина торжественно водворили в КПЗ.

Разгневанный Свиридов позвонил Маркову, и Фокина выпустили под залог и подписку о невыезде.

Всю ночь Владимиру не спалось. Надо сказать, что ночевал он у брата Ильи, где и был официально прописан, хотя чаще всего жил в другой квартире, оформленной на третье лицо. Как говорится, в берлоге, где можно было в любой момент отлежаться и переждать неприятности. …Свиридов ворочался с боку на бок и размышлял над тем, что, по всей видимости, следователь был прав и что Орлов в самом деле направлялся к нему, Свиридову.

Но зачем? Или здесь замешана та, которую он не видел уже несколько лет и почти забыл, как она выглядит, – Алиса? Ведь этот найденный в канаве мертвым Артур Орлов был шофером ее отца…

Под утро ему все-таки удалось задремать, но этот ранний звонок вырвал его из объятий невыразимо приятной утренней дремы, особенно желанной после бессонной ночи. Владимир в очередной раз проклял выработанный годами работы в спецслужбах сигнальный звериный инстинкт, никогда не позволяющий ему отключаться совершенно, каким бы утомленным и разбитым он себя ни чувствовал.

Как оказалось, звонил Китобой. Судя по голосу, он был в довольно-таки приподнятом настроении, что в последнее время было для него большой редкостью.

– Але, Вован, не пузырься, что я тебе в такое ранье звякнул. Просто я хотел тебе сказать, что у меня сегодня знаменательная дата.

– Что-что? – недовольно отозвался Владимир. – Какая там еще знаменательная дата? День рождения Хо Ши Мина, что ли?

– Какого еще Хо Ши Мина, ежкин кот? Сегодня мой, понимаешь… день рождения. Сорок лет. Я совсем и забыл, что там закупили жрачки и бухла на несколько штук баксов и отгрузили на дачу. Новая у меня дача, не знал? Так что, будь любезен, сегодня к трем! Будь там, как штык!

– День рождения? Мои наилучшие поздравления… А что касается дачи… мы же договаривались, Валера, что мне не стоит особо светиться, а?

– Да ладно тебе, – откликнулся Китобой. – Это уже перебор, Володя. Да кто там что подумает, а? Там же сто человек будет всяких… Тем более что… Знаешь, кто будет освящать мою новую конуру?

– Если ты скажешь, что Фокин, я буду долго и истерично смеяться.

– Вот именно, Фокин!

– Ну ты даешь, Валера. Ну…

– Да никаких «ну»! Услуга за услугу! Вытащил я твоего Афоню из КПЗ… Вытащил.

– Вытащил. Только, наверно, не столько моего, сколько твоего, если он тебе пропилеи собрался освящать.

– Но ведь когда ты меня о чем-то просишь, я всегда иду тебе навстречу. Помнишь, недавно ты трамбовал какую-то жесткую шмару, у нее муж типа московский банкир? Так стоило тебе только заикнуться: Валера, дай погонять «мерс», а то «бэха» – это как-то несолидно, я же не стал рамсовать, верно? Так что приезжай, не пожалеешь. Телки там из агентства модельного подогнались, все зашкальный отпад… да и вообще. Бассейн, сауна, бильярд, все такое. У меня там есть газончик английский, так у него один подогрев на семь штук гринов тянет. Голландская система, на стадионе у «Аякса» примерно такой же.

– Только у «Аякса», наверно, немного побольше. Хорошо, я приеду, – произнес Владимир. – Но только ты со свойственной тебе предусмотрительностью не оставил мне расклада. Думаешь, я имею понятие о том, где тебе отгрохали этот дворец?

– Поедешь вместе с Афанасием, – ответил Марков и, коротко попрощавшись, дал отбой.

…Свиридов доехал до нового загородного особняка Маркова вместе с Фокиным. Впрочем, если быть до конца точным, это Фокин доехал до китобоевской Альгамбры со Свиридовым, потому что ехал Афанасий на свиридовском «БМВ»: свой потрепанный «Опель» пресвятой отец буквально на днях познакомил с одним из фонарных столбов на Московском проспекте.

Знакомство вышло столь тесным, что «Опель» без раздумий списали в металлолом, а отцу Велимиру попеняли, что такой уважаемый человек – и так демонстративно пренебрегает правилами дорожного движения. А по совместительству и моральными нормами, потому что на увещевания гибэдэдэшника Афанасий Сергеевич промычал что-то маловразумительное и мешком выпал из салона покалеченного авто.

Перепуганные гибэдэдэшники вызвали «Скорую», врачи которой с удовлетворением констатировали отсутствие каких бы то ни было травм на монументальном теле Фокина, а также наличие алкогольного опьянения в высшей степени, квалифицируемое сакраментальным: «Пьян, как последняя свинья».

Фокина лишили прав, да если бы и не лишили, личного автотранспорта у него все равно уже не было, и вот теперь он сидел в машине Свиридова, размахивал рукавами своей праздничной ризы и возмущенно грохотал глубоким протодиаконским басом:

– Да что ты тащишься, аки смерд на чахлой кобыле? Сто шестьдесят – это разве скорость, пуп ты многогрешный?!

Свиридов только отмахивался, а под конец, устав от воплей и проклятий святого отца, увеличил скорость до двухсот километров в час. Увеличение скорости совпало с ухудшением качества дороги, и «БМВ» начало угрожающе подбрасывать на ухабах. Фокин, который накануне изрядно выпил, наконец замолчал, его доселе багрово-красная физиономия покрылась зеленовато-серой бледностью: вероятно, на почве жесткого абстинентного синдрома Афанасия Сергеевича порядком растрясло и теперь усиленно тошнило.

– Харош, Владимир… харр… ош… по воде аки посуху… бля-а-а…

Свиридов покосился на страдальческую харю отца Велимира, на фоне которой лик святого мученика Себастьяна, пронизанного стрелами, показался бы просто средоточием покоя и довольства жизнью, и поспешил сбавить скорость.

Тем более что уже показался шлагбаум, возле которого маячили две темные фигуры охранников.

Свиридов назвал свою фамилию, ее нашли в списке приглашенных, и машину пропустили под неподвижными стальными взглядами марковской охраны.

Вилла Валерия Маркова в самом деле заслуживала того, чтобы отпраздновать на ней славный сорокалетний юбилей одного из крупнейших бизнесменов Поволжья, по совместительству – влиятельнейшего криминального авторитета, державшего под своим контролем половину саратовской братвы. Эти пропилеи представляли собой внушительнейшее сооружение, изрядно смахивающее на средневековый замок – то ли остроконечными башенками с круглыми окнами по углам здания, то ли стенами с контрфорсами и стрельчатыми окнами…

– Лепота-то какая, – вяло выдавил Фокин и почти вывалился из машины, и его тут же неудержимо выворотило прямо на великолепный английский газон. Доездился, Михаэль Шумахер недоделанный.

Свиридов вспомнил слова Маркова о том, что один подогрев для этого газона обошелся в семь тысяч долларов, и, поспешно подхватив опорожнившегося Фокина под руку, буквально поволок его к внутренней ограде.

В этот момент, едва не задев блистающим черным боком дверцу свиридовского авто, на стоянку перед виллой вырулил огромный «мерс-600», а за ним – два джипа, вероятно, с охраной.

«Это что – новые друзья Китобоя?» – раздраженно подумал Владимир, видя, как только несколько сантиметров отделяли его многострадальную «бэшку» от центра техобслуживания. …Из «Мерседеса» не торопясь извлек свои упитанные телеса высокий рыхлый мужчина лет сорока, с круглым самоуверенным лицом, двойным подбородком, модной трехдневной небритостью и сытым выражением вальяжного и снисходительного довольства жизнью. Погладив вздымающееся над ремнем вместительное брюшко, мужчина пристально посмотрел на дом Китобоя и произнес:

– Это я удачно заехал!

Свиридов скептически посмотрел на цветущее лицо самодовольного господина, окинул взглядом сухощавого невысокого мужчину – довольно-таки пуританского вида, – появившегося рядом с толстяком, и пошел к парадному входу в дом. На самой верхней ступеньке широкой белоснежной лестницы стоял представительный бородатый швейцар в белоснежном фраке и, приветствуя всех входящих поклонами, придерживал массивную трехметровую дверь.

Свиридов присвистнул:

– Ничего себе! Живут же люди, ек-ковалек! А мы с тобой, Афоня, все больше лазаем по стройкам… кирпичи воруем!

* * *

Банкетные столы были накрыты в главном приемном зале виллы, по своему великолепию мало чем уступающем иным бальным залам прославленных исторических дворцовых комплексов. У потолка раскинулись в вычурном хрустально-золотом великолепии огромные роскошные люстры. По краю зала шла обведенная фигурным мраморным портиком балюстрада, вдоль которой на белоснежной стене красовалось несколько картин – довольно удачных копий мировых шедевров.

С балюстрады широкие арочные двери вели на огромный балкон с дорическими колоннами, впрочем, сработанными довольно грубо.

На этом-то балконе в окружении нескольких дам в вечерних (хотя день был еще в полном разгаре) туалетах стоял сам виновник торжества. Выглядел он весьма представительно – высокий, широкоплечий, в идеально пригнанном по фигуре дорогом темном костюме. Разговаривая с женщинами, он время от времени оглядывался и искал кого-то взглядом.

– Где этот чертов Базилио? – наконец бросил он одному из стоящих чуть поодаль охранников, и в его голосе, несколько секунд назад бархатно-мягком, явственно прозвучало глухое раздражение. – Я же поручил ему сопроводить Маркелова, а то, не ровен час, заблудится.

– Маркелов только что подъехал. С ним и Сергей Иванович, – почтительно доложил тот.

– Ага… отлично. Подъехал, значится. Вот и чудно, дорогие россияне.

Выдав этот набор трюизмов, Китобой направился в дом – встречать дорогих гостей.

Он столкнулся с толстяком на лестнице. Тот медленно поднимался по ступенькам, опираясь на руку сухощавого господина, который, несмотря на то что был почти на голову ниже своего босса, вероятно, отличался большой физической силой. По крайней мере, так решил Свиридов, который стоял у двери и удерживал на месте беспокойно озирающегося отца Велимира.

Китобой, увидев Владимира, приветливо кивнул ему и бормочущему богохульства пресвятому отцу, а потом поспешил навстречу толстяку:

– Мое почтение, Кирилл Глебович! Рад, что вы приняли мое приглашение.

– И не жалею об этом, – приятным, чуть хрипловатым вальяжным голосом ответил тот. – Не так ли, Януарий Николаевич?

Сухощавый господин с диковинным именем еле заметно кивнул и помог Кириллу Глебовичу подняться на последнюю ступеньку.

– Прошу в дом, господа, – проговорил Китобой и жестом радушного хозяина указал на широко распахнутые бородатым швейцаром двери. – Надеюсь, то, что приготовили мои люди, вам понравится.

– Это кто? – спросил у Фокина Свиридов. – Ты же в курсе почти всех знакомств Маркова. Чего нельзя сказать обо мне…

– Кто? – переспросил Фокин и тут же пожал широченными плечами: – А черрт его знает!!

Форма ответа явно не приличествовала священнослужителю. Вероятно, это почувствовал и сам отец Велимир, потому что повернулся к представительному швейцару с бородой и, неопределенно покрутив пальцем в воздухе, спросил:

– Это… стало быть, братец… вот этот, толстый, на «шестисотом» «мерине» – это кто такой?

– Это Кирилл Глебович Маркелов, известный нижегородский предприниматель, с которым планируется подписание крупного контракта, – без запинки ответил тот.

– А встречают ентого нижегородского… словно это папа римский, – пробурчал Фокин и, задрав ризу, вытащил из карманов джинсов пейджер и маленькую плоскую бутылочку, до половины наполненную янтарной жидкостью, по всей видимости, виски, и прошипел:

– А кто… спер мое кадило?!

* * *

Последним в этой процессии шел Базилио. Он был важен и неприступен, ведя под руку какую-то умопомрачительную девицу, при виде которой Фокин присел и длинно и витиевато выругался, что по обыкновению означало у него высшую степень восхищения.

– Ты глянь, Володька, какую будку оттяпал себе этот вертихвост, – проговорил он.

Свиридов, рассеянно взглянув по направлению, указанному отцом Велимиром, кивнул: да, Базилио в самом деле в кои-то веки проявил отличный вкус и пришел на торжество в сопровождении великолепной дамы.

Это была среднего роста молодая женщина лет двадцати с небольшим, с короткими рыжими волосами, глазами цвета морской волны и чуть вздернутым точеным носиком. На ней было закрытое вечернее платье, так удачно подчеркивающее все достоинства и формы ее стройной и статной фигуры, что Владимир и Афанасий, как и все присутствующие мужчины, невольно обратили на нее свое внимание.

Марков не был исключением. Он прищурился, словно страдал близорукостью, и, некоторое время постояв неподвижно, шагнул вперед, но, очевидно, вспомнив о том, что Базилио всего лишь его подручный, с достоинством выпрямился. Когда Базиль поравнялся с ним, произнес:

– Здорово, Вася. Заставляешь ждать. Впрочем, это не суть важно, если учесть, кем ты украсил мой юбилей. Ну представь же меня, Сергей Иваныч.

– А-а-а… – протянул тот. – Познакомься. Это Валерий Леонидович Марков, мой шеф и хозяин этого замечательного дома. А это – Алиса. …Если бы Фокин не пожирал глазами прекрасную незнакомку и посмотрел бы на Свиридова, он увидел бы, как отхлынула кровь от загорелого лица его друга и как конвульсивно дернулись губы…

– Господи… Алиса?!

* * *

Обряд освящения новой китобоевской жилплощади прошел, как говорится, на скорую руку, благо человек, призванный провести эту торжественную церемонию, то бишь господин Фокин Афанасий Сергеевич, находился не в самом лучшем самочувствии.

Впрочем, Валерий Леонидович, казалось, и не заметил того, как дрожали руки незадачливого священнослужителя и как в его слова, долженствующие быть преисполненными торжественности и благолепия, время от времени вкрадывалась предательская икота.

Все его внимание было поглощено спутницей Базилио. Марков раз и навсегда причислил Базилио к категории мужиков, неспособных выбрать себе приличную женщину.

Но на этот раз Базилио удивил его. Как же этот подслеповатый колобок умудрился закадрить такую отпадную девицу? И где? Уж явно не в досуговом агентстве, представительницы которых большей частью и удовлетворяли потребность Базиля в женском общении.

Впрочем, размышления Валерия Леонидовича прервал очередной богомерзкой акт икания отца Велимира, и на этом ритуал освящения закончился.

Свиридов не слышал и этого. Все его мысли были поглощены одним: неужели это она, Алиса? Как же так он не узнал ее с первого взгляда? И если это она, то каким образом она попала сюда? Ведь таких совпадений не бывает. Труп Орлова в строительной канаве и Алиса на торжестве по поводу сорокалетнего юбилея Маркова – все это может оказаться звеньями одной цепи.

Но вокруг кого… вокруг чьего горла губительным объятьем сомкнется эта цепь?

Свиридов незаметно проскользнул в двери дома и, оставшись незамеченным, поднялся на балкон, где еще двадцать минут тому назад в блестящем обществе прозябал Марков. Стоящий на балконе одинокий охранник не сводил с Владимира пристального взгляда.

И еще это приглашение Маркова… Марков отроду не приглашал его ни на какие мероприятия, предпочитая не афишировать своего знакомства со Свиридовым, а вот сегодня…

Владимир привык доверять Китобою – за два года тот еще ни разу не подвел его. Впрочем, излишне говорить об этом: если бы Марков подвел хоть раз, кто-то из них двоих сейчас не топтал бы эту землю.

Скорее всего – Китобой.

В этот момент Свиридов почувствовал, что за его спиной возникло смутное, почти неуловимое движение.

– Куда же ты, Алиса? – послышался голос Базилио, и Свиридов медленно обернулся.

Алиса стояла в пяти шагах от него и досадливо смотрела через плечо, туда, где в огромном арочном проеме маячила громоздкая фигура Кота Базилио.

– Куда это ты так поспешно ускакала? – повторил он, приближаясь, а потом подозрительно взглянул на Свиридова: – М-м-м… а это еще кто?

Алиса взглянула на Владимира огромными голубовато-зелеными глазами, в которых смутно поднималось нечто, очень смахивающее на смятение, но ответила она тем не менее совершенно спокойно:

– Прости… мне показалось, что вот этот джентльмен не кто иной, как мой кузен Влодек из Познани. Но я ошиблась… – она искоса посмотрела на Базилио и добавила:– Я же говорила, что мой отец был поляком. Вот я и удивилась, подумав, что может делать мой кузен на этом празднике жизни?

Базилио, вновь смерив Свиридова подозрительным взглядом, спросил:

– А вы что… тоже деловой партнер Китобо… Валерия Леонидовича?

– Да, в какой-то мере, – машинально ответил Владимир. – Можно сказать, что я его дальний родственник.

– Ага… – успокоился Базилио и, подхватив под руку Алису, повел ее к выходу с балкона. Спустившись, она обернулась, и Свиридов грустно улыбнулся, прекрасно осознавая, что это и есть его жена и что она узнала его быстрее, чем он ее.

Как поется в известной эстрадной песенке, поражающей изощренными синтаксическими наворотами: «Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она, чтоб посмотреть, не оглянулся ли я».

Глава 4

Водоворот

После плотного обеда, сопровождаемого обильной выпивкой (в плане которой особо усердствовали, как отметил Свиридов, двое – Базилио и, разумеется, отец Велимир), гости разбрелись по дому.

Кое-кто остался за столами, многие предпочли оккупировать бильярдную, в которой располагалось пять столов для русского бильярда, три стола для пула, то есть американского бильярда, а также – что самое существенное – роскошный бар, где были представлены все виды спиртных напитков в неограниченном количестве.

Фокин, выпив еще немного водки и вискаря сверх своих обеденных норм, удостоверился, что не может даже толком попасть кием по шару, не говоря уж о том, чтобы загнать последний в лузу. Хотя, надо признать, святой отец омерзительно играл в бильярд и в кристально трезвом виде.

Поняв, что его присутствие в бильярдной совершенно излишне, Афанасий присоединился к группе гостей, которой Марков, раскрасневшийся от застолья, решил показать дом.

Важный гость из Нижнего Новгорода и его тень с диковинным именем Януарий Николаевич также были в группе экскурсантов.

Забрели в тир, по совместительству являвшийся и кегельбаном. Марков взял в руки пистолет, водрузил на голову наушники и несколько раз выстрелил в мишень, висевшую примерно в тридцати метрах от него.

– А вы прилично стреляете, Валерий Леонидович, – проговорил Маркелов, рассматривая в бинокль пораженную Китобоем мишень. – А что, Януарий Николаевич, постоим за честь Нижнего, а?

Тот молча кивнул, взял в руки пистолет и, тщательно прицелившись, трижды выстрелил.

– Ну-с, Валерий Леонидович, потрудитесь посмотреть, – торжественно объявил Маркелов. – Как по заказу. Три из трех. Все в десяточку.

Китобой помрачнел: вероятно, его сильно задело то, что телохранитель заезжего бизнесмена оказался более классным стрелком, чем он, Валерий Марков, бывший боец армейского спецназа, не забывающий тренироваться и сейчас. Он качнул головой, и его взгляд медленно пополз по лицам столпившихся за его спиной гостей, на секунду остановился на бледном лице Алисы, в ухо которой отчаянно заливал какую-то апокалиптическую чушь изрядно пьяный Базилио, а потом взор Китобоя коснулся неподвижно стоявшего рядом с отчаянно болтающим Фокиным Владимира Свиридова.

Какая-то губительная нерешительность промелькнула на властном лице Маркова, а твердая сардоническая складка губ дрогнула и распустилась в какой-то жалкой, кривой полуулыбке. Он качнулся вперед и, чувствуя на себе чей-то буравящий взгляд, негромко произнес, уже не смотря на Свиридова, но таким тоном, что Владимир понял, кому были адресованы эти короткие смятые слова:

– Ну что… может, ты…

– Э, щаз тряхну стариной, – вдруг прогрохотал отец Велимир, которого никто ни о чем не просил. И, поставив на пол недопитую стопятидесятиграммовую бутылочку виски, двинулся к стойке тира.

Марков задохнулся от неожиданности и открыл было рот, чтобы возразить пресвятому отцу, но в этот момент Свиридов громко проговорил:

– Ну что, Афанасий Сергеевич… помнится, ты не только кадилом махать горазд! Как-то раз на охоте мы с тобой неплохо уложили кабана…

– Это в-верно, – проговорил Фокин и, отодвинув попавшуюся на пути к тиру девицу со словами: «Уйди, старушка, я в печали…» – взял в руки пистолет.

Марков недоверчиво посмотрел, как пляшет в руках подвыпившего святоши ствол, и выговорил:

– Ну смотри у меня, Афоня… промажешь, буду жаловаться в епархию. Сана лишат к чертовой матери.

– Не говори под руку, Валерий Леонидыч… отлучу от церкви! – пробормотал Фокин и, вытянув вперед руки с зажатым в них пистолетом, внезапно застыл как влитой. Дрожание рук куда-то исчезло, уступив место сосредоточенной, упругой окаменелости, за которой угадывалось напряжение натренированного, опытного стрелка.

Стрелявший перед ним Януарий Николаевич пристально посмотрел на Афанасия и отвернулся…

Бах! бах! бах! бах! бах! бах! – шесть выстрелов, следующих один за другим, почти без временного интервала, так что в ушах особо подвыпивших или же попросту непривычных к стрельбе гостей они слились в один непрерывный лающий грохот.

Свиридов, прищурившись, посмотрел на мишень, и по его губам скользнула одобрительная кривая усмешка:

– Артист…

Фокин опустил пистолет и, тяжело привалившись боком к стойке, проговорил:

– Ну-ка… подгоните сюда мишень, чтобы и я мог поглядеть. …Мишень оказалась аккуратно прострелена в шести местах таким образом, что дырочки от пробоев образовывали крест.

– Э, святотатствуешь, отец Велимир? – довольно ухмыльнулся Китобой. – Не ожидал от тебя такого.

– Такого святотатства… или такой стрельбы? – вклинился Базилио, отцепляясь от уха Алисы.

Кирилл Глебович Маркелов посмотрел на то, что сделал последний стрелок, и повернулся к Афанасию, который как ни в чем не бывало допивал из бутылочки виски.

– Н-да-а-а… это впечатляет, – резюмировал он свои впечатления. – Ваша взяла, Валерий Леонидович. Мы проиграли честно. Ай да святой отец! Чему же это вас в семинариях только учат?

– Звиняйте дядьку, коли что не так, – отозвался тот. – Я сегодня немного не в форме… наверно, съел чего-то не того…

Свиридов беззвучно хохотал за его спиной…

* * *

– Ниче бассейн, а? Шесть метров глубиной, по олимпийским стандартам. Вот так. Впрочем, господа, все, что я показал, – это так… ерунда. Теперь, как говорится, о главном, – сдержанно проговорил Марков. – У меня имеется одна ну совершенно эксклюзивная достопримечательность. Как говорится, секрет фирмы.

Они сидели на берегу бассейна вокруг заранее накрытых столиков пляжного типа, тем не менее заставленных всеми мыслимыми роскошествами продуктово-питьевого фронта. Они – это несколько руководителей дочерних марковских фирм, Маркелов, Януарий Николаевич и несколько девушек из агентства, которыми хвастался Валерий Леонидович еще в телефонном разговоре со Свиридовым.

Китобой сидел с фактически голой девицей на коленях и разглагольствовал, время от времени поглядывая в сторону бассейна, на ровной бирюзовой глади которого качался огромный надувной понтон, на котором вповалку лежали Свиридов, Фокин, один из работников головного офиса концерна Маркова и с ними четыре девушки в ярких купальниках.

Компания пила пиво и хохотала.

На противоположном бортике бассейна в цветных шезлонгах развалились Базилио и Алиса. Они забавлялись еще непринужденнее и изобретательнее, чем компания на понтоне: взяв по бутылке открытого шампанского, они зажимали пальцем горлышко и, встряхнув бутылку, направляли струи пенистого напитка в хохочущие физиономии друг друга.

Периодически Базилио срывался со своего лежбища и, подскакивая к девушке, начинал облизывать сладкую липкую жидкость с ее тела. Она смеялась и отталкивала его. Один из толчков привел к тому, что Базиль упал в бассейн и был тут же выловлен компанией на надувном понтоне. Он хотел было вырваться, но его не пускали; тогда он попытался применить силу, но одним коротким неуловимым движениям Свиридов завернул ему руку за спину и ткнул носом в упругую красную резину понтона, а Фокин схватил за ноги и легко, как выловленную из реки рыбу, поднял вверх и швырнул обратно в воду. …Владимир и Алиса наглядно демонстрировали, как весело и хорошо им в доме Китобоя. Причем демонстрировали друг другу.

– Умеют ваши люди отдыхать, Валерий Леонидович, – одобрительно проговорил толстый нижегородский бизнесмен. – Это не всем дано. Так что вы хотели показать нам? А может быть, пора перейти к делам?

– Нет-нет, о делах завтра. После обеда. Куда спешить, Кирилл Глебович? Дело важное, обстоятельное, и гнать ну совершенно ни к чему.

– Это верно, – согласился тот. – Разрешите нескромный вопрос…

– Это смотря какой.

– Что это за священник такой, который стреляет, как дай бог стрелять любому спецназовцу?

Китобой широко и неестественно улыбнулся:

– А-а-а, отец Велимир? Это, можно сказать, особый священник. Откровенно говоря, я… не особо наслышан о том, чем он занимался раньше, но мне известно, что священником он – ну без году неделя. Да и то его все время собираются лишить сана.

– Алкоголизм – страшное социальное зло, – понимающе кивнул Маркелов и переглянулся с Януарием Николаевичем. – Ну да ладно… так что вы хотели нам показать?

– Одну минуту. – Маркелов буквально стряхнул со своих коленей девицу из модельного агентства и, подойдя к краю бассейна, крикнул:

– Эй, кто хочет посмотреть чудо архитектуры эпохи застоя?

– Эпохи отстоя, – пробурчал Фокин, который к тому времени успел выпить три литра пива и обшарить все укромные места двух лежащих по бокам дам. Те слабо попискивали, но не сопротивлялись. – Ну что он там еще придумал? Пойдем глянем одним глазком, а, Володь?

Тот покосился на Алису, уже не пытающуюся уклоняться от назойливых объятий изрядно подвыпившего Базилио, и проговорил:

– У Валеры всегда интересные идеи. По крайней мере, устройство этого чуда архитектуры может оказаться куда непредсказуемее, чем анатомическое строение Лены и Светы, между которыми ты изволишь возлежать.

* * *

Китобой открыл тяжелую металлическую дверь, ключи от которой ему заботливо преподнес один из охранников виллы. За дверью оказалась металлическая лестница, по всей видимости винтовая. На присутствующих повеяло сырой прохладой, характерной только для подвальных помещений.

– Идем за мной, – проговорил Китобой. – Только накиньте халаты… тут холодновато.

Лестница осветилась мягким молочно-белым светом люминесцентных ламп, и процессия начала медленно спускаться.

Лестница оказалась в самом деле винтовой, и притом довольно крутой. Последнее обстоятельство вызвало определенные проблемы у Базиля, потому как если – по причине алкогольного опьянения – лежал он на шезлонге еще довольно удачно, то процесс передвижения давался ему куда с большими сбоями и пробуксовками.

Впрочем, на его счастье, кончилась лестница довольно быстро. Всего через несколько оборотов вокруг собственной оси. Хотя, как подсчитал Владимир, шедший последним, это соответствовало примерно тридцати метрам ниже уровня поверхности бассейна.

Китобой проскользнул в полуоткрытую металлическую дверь, за ним последовали заинтригованные гости, и…

Они оказались в огромном зале, своими размерами значительно превосходящем тот, в котором началось застолье. Вдоль его стен тянулись ряды плотно запертых мрачных дверей – с интервалами примерно в десять метров одна от другой. Впрочем, эти двери казались просто какими-то крысиными дырами по сравнению с колоссальными размерами всего зала, вероятно, не менее грандиозного, чем иные пещеры естественного происхождения.

Его длина составляла не менее ста пятидесяти-двухсот метров. Ширина – не менее семидесяти. Пустые серые стены вздымались вверх на высоту никак не меньше девяти– или десятиэтажного дома.

Раздались возгласы удивления. Кирилл Глебович присвистнул, даже не пытаясь скрыть восхищения.

– Это что за бункер? – наконец спросил он.

– А это я специально прикупил… Меня в свое время гноили в чем-то наподобие…

– Тюрьме? – пробулькал Базилио, буквально повиснув на плече Алисы.

– Секретном объекте, – досадливо поморщившись, проговорил Марков. – Типа вот этого, только немного поменьше. Не знаю, что тут было раньше… может, несколько шахт для ракетных установок, супербункер на случай ядерной войны или секретное хранилище, мне без разницы. У меня тут склады и автостоянка. Такого подземного гаража, вероятно, нет и у султана. Хотя машин, надо признать, у меня существенно поменьше.

– То есть вы уже знали, что тут находятся такие подвалы… когда покупали участок земли для строительства дома? – пискнула одна из девиц.

– Разумеется.

– А это что такое?

Все повернулись по направлению, указанному одним из гостей, и увидели идущую столь стены до самого потолка лестницу с несколькими маленькими, не больше квадратного метра, горизонтальными площадками на высоте примерно восьми и шестнадцати метров. Вдоль лестницы шло несколько толстенных труб с огромными кранами.

Потолок в этом месте был довольно странный. Он шел как бы уступом метра в четыре по отношению к остальной площади потолка, зависнув на высоте примерно в двадцать метров, словно корпус внушительного корабля странной прямоугольной формы. Металлическое покрытие этого корпуса резко выделялось на фоне ровной темно-серой бетонной поверхности свода бункера.

Вдоль металлического покрытия шли несколько параллельных труб, оплетенных вязью труб существенно меньшего диаметра.

– А-а, это, – протянул Китобой, – там мы уже были. Это же дно бассейна.

– Черрт! – вырвалось у Фокина. – То есть твой бассейн висит над этим бункером, сын мой? О-спии-иди вседержитель, матка боска ченстоховска!

И он хватил здоровенный глоток из вновь початой бутылки виски и перекрестился.

– Ну и что? – пожал плечами Марков. – Просто через бункер было проще наладить прямое водное сообщение с Волгой. К тому же у меня в задумке есть несколько интересных штучек… так, знаете ли.

– А если бассейн прорвет? – спросил до этого момента молчавший Януарий Николаевич. – Ведь в таком случае содержимое бассейна сработает по принципу водоворота и может засосать тех, кто будет в этот момент там находиться. И несложно представить, что будет в таком случае с ними. Падение с высоты метров этак в двадцать пять – это не шутка.

Марков повернулся к Кириллу Глебовичу и тускло посмотрел на него взглядом, который мог означать только одно: уйми своего горе-пророка.

– Я думаю, вы погорячились, Януарий Николаевич, – произнес тот. – У господина Маркова все сделано на совесть.

– Хотя, конечно, если сунуть в стык листов дна бассейна эдак кило два пластита… хороший водоворотик получится! – буркнул себе под нос Базилио и окончательно спикировал на холодный бетонный пол.

Януарий Николаевич медленно повернулся к произнесшему эти слова человеку и окинул его распростершуюся фигуру холодным внимательным взглядом.

– Заберите этого артиста, – кивнул Марков. – Унесите его в одну из спален, пусть проспится. Он мне часам к одиннадцати будет нужен.

Гости разбрелись по гигантскому бункеру, в самом конце которого за чисто символической оградой стояло несколько машин, вероятно, и составляющих автопарк Маркова. Их было около десятка, но и это довольно внушительное количество личного транспорта выглядело жалко на фоне громадного пустого пространства, пронизанного рассеянным светом нескольких мощнейших, киловатт на десять каждая, ламп и направленными лучами четырех армейских прожекторов, сходящимися к центру бункера, посреди которого стояла небольшая, метров на пять, вышка с вмонтированной в нее жилой секцией.

– А это еще зачем? – спросил Маркелов.

– Охрана, – коротко ответил Китобой. – Тут стоит машин чуть ли не на «лимон» зеленых, да еще хранится всяких прибамбасов примерно на столько же.

– Это что же именно? – прищурился Кирилл Глебович.

– А что конкретно вас интересует?

– Ну… об этом мы можем поговорить завтра, – усмехнулся нижегородский предприниматель.

И они обменялись выразительными взглядами.

Тем временем Свиридов проследил взглядом, как двое парней выносят окончательно морально разложившегося Базилио, и, подойдя к Алисе, негромко произнес:

– Алька, что ты тут делаешь?

– Это же я хотела спросить у тебя, – в тон ему отозвалась молодая женщина. – Что ты делаешь на этом свете? Я думала, ты умер. Ведь твоя фамилия была в списке погибших тогда, третьего октября. И ты не сделал ничего, чтобы опровергнуть эту ложь.

– Ты ничего не знаешь, – покачал головой Владимир. – Ты ничего… – Он поймал на себе неодобрительный взгляд Маркова и, презрительно сузив глаза, заговорил совсем по-другому:– Надо сказать, мы выбрали не самое лучшее время и не самое лучшее место для подобного разговора, так что давай лучше повременим. А, Алька?

– Хорошо, Влодек, – кивнула Алиса и, слабо улыбнувшись – вероятно, вспомнила, как давно она не называла его так (если не считать случая на балконе), – отошла.

Марков, решив воспользоваться отсутствием Базилио, навис над Алисой и начал говорить ей какие-то безвкусные комплименты, а Свиридов, даже не глядя в их сторону, начал медленно подниматься по лестнице.

Его нагнал Фокин.

– Ты что скуксился, сын мой? – прогремел он. – Шо это шта-а-а, понимашь, за загогулина? – смехотворно растягивая слова, добавил он голосом Бориса Николаевича. – Телка отмазала? Да подумаешь, какая-то там рыжая кикимора! Одного ухажера отгрузили в расход, она теперь второго шлифует! Девчонка не промах, на мелочь пузатую типа тебя да меня не клеится!

– Не нравится мне все это, Афоня, – отмахнулся Свиридов. – Пойдем-ка лучше выпьем да постреляем. Кажется, сегодня ты недурно утер нос этому похожему на селедку… как его там… Говнуарию Николаевичу?

* * *

Они вернулись в бассейн, которому суждено будет стать основной ареной событий примерно через полтора часа. К тому времени прыткий дуэт друзей уже успел выпить энное количество кальвадоса, рома и водки «Кристалл» с яблочным соком, а также близко пообщаться с девицами, которые катались с ними на понтоне.

Надо сказать, Фокин несколько зациклился на последнем мероприятии – вероятно, сыграло злую шутку неумеренное потребление алкоголя, – а развеселившийся Свиридов показал бильярдистам несколько особых ударов, которым в свое время его научил еще шеф «Капеллы» полковник Платонов, блестяще игравший в бильярд и превосходивший лучших игроков столицы.

Бильярдисты выпучили глаза, а Свиридов, окончательно подняв себе настроение, направился в бассейн.

Тут он застал банальную по существу и удивительную по составу участников батальную сцену. Взъерошенный и в доску пьяный Базилио вцепился в несколько оторопевшего от такой прыти Китобоя и отчаянно пинал его ногами, при этом издавая звуки, которые исторгал бы воинственный троглодит, колотящий дубинкой подстреленного мамонта:

– Ы-ы-ы… в-в-в… бля… засрр… гы-нидда!!

Причиной всего этого, по всей видимости, была Алиса, которая стояла в трех шагах от потасовщиков и поправляла топ купальника, который и без того мало что прикрывал, а теперь еще и сполз. …Впрочем, силы были неравны. Атлетически сложенный Китобой, несравненно более трезвый, чем Базилио, к тому же бывший в куда лучшей физической форме, быстро показал, кто хозяин и застолья, и его отдельно взятого эпизода.

– В-вот козлина-а! – взвыл Базилио, получив сильнейший удар под ребра, но ничего более сказать не успел, потому что прекрасно выполненным хуком с правой Китобой отправил его в нокдаун.

– Суньте-ка его в подвал, пусть прохладится, – бросил он подбежавшим охранникам. – А то, кажется, в теплом месте проспаться как следует ему не удалось.

И он головокружительно выругался.

Ни Кирилла Глебовича, ни Януария Николаевича поблизости не было – как узнал Владимир несколько позже, в этот момент оба они расслаблялись традиционно «новорусским» способом: пили пиво в сауне с девочками, – и потому Китобой мог не строить из себя респектабельного бизнесмена.

Базилио бесцеремонно швырнули в проем двери, ведущей в подвал, и захлопнули ее прямо перед носом пытающего выползти оттуда незадачливого драчуна.

– Что случилось? – спросил подошедший Свиридов.

– Да так… – не глядя на него, ответил Марков и, налив себе водки, выпил одним большим глотком. – Я сидел с Алисой… Даже обидно – пообщался минут десять, ничего толком и не успел… только влегкую подкатил, сам понимаешь. А этот дятел приперся сюда неизвестно что ловить и начал строить из себя Отеллу.

– Понятно, – коротко ответил Свиридов и покосился на девушку, которая нервно отпила из бокала немного мартини, потом плеснула в бокал водки и залпом выпила коктейль. Ее бледное лицо несколько порозовело, и она, вскарабкавшись на вышку для прыжков, красиво изогнулась в воздухе и почти без всплеска вошла в воду.

– Какая, а? – проговорил Китобой и посмотрел на Свиридова. – Ничего девочка, как, Вован?

– Да, – неопределенно ответил тот, – главное, чтобы это вовремя распознать…

Марков, пожав плечами, стер с плеча Свиридова губную помаду.

– А тебе, я посмотрю, уже все равно, – подмигнул он. – Я смотрю, ты парень прыткий. А где это шляется пресвятой отец?

– А у него проблемы, – ответил Владимир. – Пить надо меньше. Он там молитвы возносит.

– Это что же… кончить, что ли, не может? – буркнул Марков и, сняв с себя халат, бодрым шагом проследовал к вышке. Взобрался на нее и, некоторое время помахав руками, сделал довольно приличное сальто и вошел в воду если не так удачно, как Алиса, то уж по крайней мере настолько хорошо, чтобы застраховать себя от возможностей отбить живот и гениталии.

Свиридов взял со стола связку бананов и вместе с ними прыгнул в бассейн – прямо в одежде и обуви.

– Эй! – окликнул его Марков, который настиг Алису и, приобняв ее за талию, втащил на надувной понтон, на котором двумя часами ранее плавала свиридовско-фокинская компания. – Ты что же это загрязняешь мне водоем? Надеюсь, ты не страдаешь недержанием?

Неизвестно, к чему была оглашена эта, откровенно говоря, совершенно несмешная фраза, но только она совпала с довольно нескромным движением Китобоя, от которого многострадальная верхняя часть купальника Алисы наконец лопнула и упала в воду. Китобой поднял брови, обозревая открывшиеся ему прелести, а Свиридов, скроив мину а la «ревнивый супруг», выругался и, выпрыгнув из воды на манер ватерполиста, швырнул в Китобоя связкой бананов.

Бросок был настолько точен и силен, да и произошло это так неожиданно, что сидящий на краю понтона Китобой свалился в воду и погрузился в глубь бассейна примерно метра на два: вероятно, бросок на мгновение оглушил его.

Понтон запрыгал на воде, и Алиса тоже не удержалась на нем и свалилась прямо в руки подплывшему Свиридову.

– Ты что, с ума сошел? – воскликнула она и тут же, хлебнув воды, закашлялась.

– «Наша маленькая Света захлебнулась от минета, и за это наш отряд исключен из октябрят», – продекламировал Владимир. Втащив ее на понтон, он нахально вцепился в сосок на ее обнаженной груди. – Это что же такое, – гнусаво продолжал он, не разжимая зубов, – сначала Грязнов, потом Марков, а на законного мужа ноль внимания!

– Да ты пьян, Влодек! – воскликнула Алиса и шлепнула его по голове. – Пусти!

Свиридов выпустил ее грудь и, меланхолично паясничая, свалился обратно в воду.

И вот тут произошло что-то странное и из ряда вон выходящее.

Владимиру показалось, что тугая волна, накатив из глубины бассейна словно разжатая пружина, рванула его к бортику… Послышался какой-то сдавленный глухой грохот, как будто где-то далеко ворочались гигантские жернова. Промелькнула мысль, что в самом деле следует меньше пить, но в этот момент он больно стукнулся о бортик и понял, что это не галлюцинации.

На поверхность воды вырвался огромный, тускло отливающий пузырь… Он поднял понтон, на котором находилась Алиса, примерно метра на полтора, а потом его прорвала свистящая струя воздуха, и он с плеском и клекотом осел, расшвыривая во все стороны тугие концентрические волны, захлестнувшие борта бассейна и смывшие в воду два шезлонга.

Свиридов вскрикнул, потому что в голове молнией промелькнула чудовищная мысль, и он, выскочив на бортик бассейна и широко открыв рот, заорал во всю мощь глотки:

– Вылезайте из бассейна, мать вашу! Быстрее, быстрее, идиоты!

Впрочем, его предупреждения касались только четырех человек: большинство тусующихся в бассейновом помещении находилось вне воды и с аппетитом пожирало ужин, запивая его неумеренным количеством вин и прочих спиртных напитков. А те четыре человека, которые плавали в бассейне, были: два сотрудника марковских фирм, уже вылезающие из бассейна, сам Китобой – все еще где-то там, в глубине – и Алиса на надувном понтоне в самом центре бассейна. …Уровень воды в бассейне вдруг начал понижаться так стремительно, что все еще не успели понять, что же, собственно, происходит – а ее убыло уже больше чем на полтора метра, а в центре бассейна начали вырисовываться угрожающие круговые контуры водоворота, быстро притягивающего к себе все, что находилось в бассейне.

Словно паук, сидящий в центре гибельной паутины и подбирающийся к угодившим в нее жертвам…

– Господи! – одеревеневшими губами выдавил Свиридов и, одним движением сорвав с себя рубашку, бросился обратно в воду. Туда, где барахтался наконец-то всплывший на поверхность Марков и болталась на понтоне окаменевшая от ужаса Алиса.

Впрочем, последняя быстро поняла, чем грозит ей промедление: она бросилась в воду и поплыла изо всех сил, но единственное, чего она достигла, так это того, что смогла хотя бы оставаться на месте. Слишком близко от нее оказалась страшная воронка водоворота…

Свиридов вцепился в Алису хваткой бешеного питбуля в момент эпилептического припадка в то мгновение, когда ее уже начало затягивать в глубину, и рявкнул:

– Верревку, суки! Быстррро!

Присутствующие вели себя странно: вместо того, чтобы как-то помочь попавшим в беду, они беспорядочно бегали по краю бассейна и что-то вопили. Один даже сорвался в воду, но его тут же вытащили.

Охранники беспорядочно суетились, один зачем-то начал раздеваться, и в этой кутерьме, подавляя все звуки, нарастал глухой сдавленный рев чудовищного водоворота, в воронке которого уже – почти без шанса на спасение – вертелся в смыкающейся в одной точке смертельной поступательной спирали Китобой…

В этот критический момент на арене событий появился Фокин в длинных шортах, с мобильником и почему-то кадилом, все еще распространявшим вокруг себя запах ладана. Он шел с блаженной улыбочкой на лице, поддерживая под руку мертвецки пьяную модель, заплетавшуюся в собственных ножках, пусть даже растущих от ушей.

Вероятно, кризис половой жизни пресвятого отца был удачно преодолен и разрешен.

– Афоня-а-а-а!! …Фокин повернулся и, увидев отчаянно плывущего к бортику бассейна Свиридова, помахал ему рукой:

– А-а-а… воспослахом-м-м сущщих на небеси… в-в-в… Володька?!!

Надо отдать должное Фокину, соображал он быстро. Пока остальные метались в поисках чего-нибудь мало-мальски смахивающего на веревку, он отпустил руку своей дамы, после чего она свалилась на мокрый кафель и тотчас заснула, и опрометью бросился прямо к пожарному шлангу, находившемуся в живописной сейфовидной коробке, застекленной затемненным тонированным стеклом. Вероятно, шланг находился тут больше для антуража, потому как сложно представить возможность пожара в помещении для бассейна, но сейчас он оказался как нельзя более кстати.

Фокин ткнул локтем в стекло и, вытащив оттуда шланг, молниеносно размотал и кинул его конец Свиридову, который находился всего лишь в двух метрах от бортика. Но сила всасывания водоворота была столь стремительна, что, вероятно, Владимиру и Алисе все-таки не удалось бы достичь борта бассейна, если бы не Фокин.

Свиридов перехватил конец шланга, и Фокин начал с силой тянуть на себя. Уже через две секунды Алиса оказалась вне водной стихии – ухватившийся за спусковой поручень Свиридов буквально вытолкнул ее из бассейна…

Крепко ухватив шланг, он скользнул обратно, туда, где в трех метрах ниже обычного уровня бассейна бился губительный водоворот.

В толще воды уже вырисовался смерчевидный спиральный хоботок, и клокотание, похожее на сморкание и харкание безнадежно простуженного великана, свидетельствовало о том, что между воздушным пространством бассейна и бункером внизу образовался прямой воздушный канал.

Водоворот достиг максимальной силы.

Он засосал понтон, на котором еще недавно плавала Алиса…

Китобой что-то крикнул, но его голос потонул в грохоте бушующей воды, низвергающейся с более чем двадцатиметровой высоты на бетонный пол огромного подземного зала в большой, вытянутой формы пробой. Дыра на глазах расширялась за счет того, что листы, прилегающие к ней, прогибались под чудовищным давлением проносящихся по ним кубометров.

Свиридову осталось буквально два-три метра до мечущегося на гребне спиральной волны Китобоя, как послышался металлический хруст и скрежет… И тяжеленный фрагмент металла, выворотившись из креплений, рухнул вниз, в бункер.

Закричала и захрипела вода, словно кромки металла больно полоснули ее туго спеленутое тело. Хрипнул водоворот, со страшной скоростью глотая остатки воды, и Марков, даже не успев крикнуть, скрылся в клокочущем зеве пролома. …Свиридов только чудом избегнул той же участи. Его с непреодолимой силой повлекло в водоворот, но несколько человек, вцепившись в пожарный шланг, не отпускали. К счастью, расстояние, отделяющее Свиридова от воронки, было не так уж мало – иначе не помогли бы никакие усилия.

Вода слепила, рвала, неистовствовала. Последние конвульсии уходящего в провал водоворота швырнули Владимира об обнажившееся дно бассейна…

Когда он открыл глаза, то обнаружил, что лежит на самом краю пролома. Листы толстенного металлического дна на самом краю провала погнулись, словно жесть консервной банки. Так велика была сила, бушевавшая здесь.

Свиридов, с трудом преодолевая неистовое головокружение и острую боль в правом плече, глянул вниз, туда, где в двацати с небольшим метрах под ним в тускло отливающей свинцовой воде распростерлась неподвижная фигурка.

– Как же так? – пробормотал Свиридов. С кончика его носа несколько раз капнула кровь, пятная серебристый металл. – Ну… ну как же так?

– Ты сам уцелел только чудом, – грустно проговорил стоящий над ним Фокин.

Владимир поднял голову, вытер кровь с рассеченного лба и увидел в пяти шагах от себя – точно так же на дне бассейна – неподвижную Алису. Она стояла, как-то по-детски запрокинув голову и опустив руки, и это несмотря на то что ее грудь все так же ничего не прикрывало.

– Проворонили, – проговорил Владимир и, приблизившись к Алисе, накинул ей на плечи фокинскую рубашку. – Проворонили… суки!

Он поднялся по узкой вертикальной лестнице на бортик бассейна и произнес:

– Вниз!

И в тот же момент раздался чей-то сдавленный вопль, и на кафель, лицом вниз, был с силой брошен какой-то человек. Он упал, вытянув вперед окровавленные руки.

Человек поднял на Свиридова распухшее, в ссадинах, лицо, и Владимир с трудом узнал в нем Грязнова.

Кот Базилио!

Свиридов подскочил к нему и, схватив за шиворот, легко поднял в воздух и зашипел в лицо:

– Что там было? Почему твои руки в крови? А ну-ка пойдем!

– Не-е, погоди, – начал было один из охранников, вероятно, после трагической и нелепой смерти своего босса и явного подозрения, падающего на одного из руководителей охраны Китобоя Сергея Грязнова, почувствовавший свою значимость. – Ты это постой, брателло. Ты что тут командуешь, типа? Мы тебя вообще в первый раз видим.

Свиридов отпустил Базилио. Скривив угол рта, он приблизился к оратору и неожиданно коротким взмахом кулака опрокинул детину на мокрый пол.

– А если будешь говорить умные речи, то и в последний, – с пугающим спокойствием проговорил Владимир. – Ты лучше бы таким умником себя показал, когда Валеру с Алькой спасать надо было.

Тот открыл было рот, но, так ничего и не сказав, только вытер тыльной стороной ладони кровь с разбитой губы.

В этот момент одна из дверей дома распахнулась, и из нее хлынули вооруженные люди. Впереди них широкими решительными шагами шел Маркелов. Невозможно было представить, как всего несколько часов назад этот же человек с трудом поднимался по ступенькам парадной лестницы!

Глава 5

Особенности национального розыгрыша

– Эт-та что за похоронная процессия, – процедил сквозь зубы Фокин при появлении новых действующих лиц, среди которых он заметил немало марковских охранников. Но то, что во главе их шел толстый Кирилл Глебович и его неприятного вида сухощавый телохранитель, – это его смутило.

Еще более удивило всех присутствующих то, как они повели себя по приходе на место трагедии.

– Всем оставаться на своих местах, руки за голову, и ни одного резкого движения! – тоном, далеким от того, какой должен выдерживать даже самый важный гость, проговорил Януарий Николаевич.

– Если это и похоронная процессия, то хоронить будут скорее всего нас, – вполголоса откомментировал замечание отца Велимира Свиридов, а потом повернулся к Алисе: – Как ты себя чувствуешь, Алька?

– Лучше, чем могла бы, – в тон ему ответила она. – Но… что это было, Влодек?

Свиридову показалось, что она и не заметила появления Маркелова, Януария Николаевича и их камарильи.

– Это выяснится в ближайшие несколько минут, – отозвался он. – Но мне почему-то кажется, что один из людей, собравшихся в этом доме, – хладнокровный и изощренный убийца. Причем я не исключаю, что таких замечательных людей может оказаться несколько.

Алиса, вздрогнув, облизнула губы.

– То есть… ты думаешь, что это убийство?

– Вот именно. Взрыв, пробоина в дне бассейна – и Гитлер капут.

– Вы что-то сказали? – вкрадчиво спросил Януарий Николаевич, приближаясь к Свиридову.

– Я сказал, что тут произошло убийство. Вот и все.

– И убийца вам известен?

Свиридов прищурил на наглеца холодные темно-серые глаза и медленно, чеканя каждое слово, проговорил:

– Мне кажется, у вас должны быть веские основания, чтобы разговаривать в этом доме в подобном тоне.

– Майор Федеральной службы безопасности Шепелев, – следовал немедленный ответ, и перед глазами Свиридова появилось внушительное удостоверение сотрудника ФСБ.

– Вам неплохо удается совмещать работу в спецслужбах с ударными вахтами у господина Маркелова, товарищ майор, – без тени насмешки проговорил Свиридов. – Но если так, то вам и карты в руки. И я со всей ответственностью заявляю, что тут произошло убийство.

– Тройное убийство…

Шепелев вскинул глаза и увидел, как к нему медленно приближается окровавленный Базилио.

– Что?

– Тройное убийство, – стараясь говорить внятно, повторил Базилио. – Не только Китобой… еще двое охранников… в подвале, на вышке.

– Оцепить помещение! – скомандовал Шепелев, но произнес он это, как отметил Свиридов, больше для того, чтобы подчеркнуть свою роль в происходящем. Потому как зал, где находился бассейн, был давно оцеплен. – Вниз!

– Именно это я и собирался сделать, – с удовлетворением проговорил Свиридов.

* * *

В бункере их ждала страшная картина.

Посреди него, совершенно теряясь в этом огромном пространстве, лежало тело Китобоя. Он лежал на том самом обломке металла, который сыграл столь роковую роль в его жизни. А вверху, на потолке, светлела страшная рваная клякса пробоины… Клин блеклого голубоватого света от нее освещал затопленный водой примерно на уровне щиколотки пол как раз на том месте, где застыл труп несчастного хозяина виллы.

В нескольких метрах от Маркова валялось все, что осталось от резинового понтона.

Подойдя к Китобою, все увидели, насколько обезображено его тело.

Лицо перечеркивал глубокий рваный шрам, даже не шрам, а скорее разруб, снесший нос, проломивший переносицу, лоб и выколовший глаз. Рана, вероятно, была смертельной, даже если бы после этого Марков не падал с двадцатипятиметровой высоты.

– Наверно, его занесло на острый край листа, – проговорил Свиридов.

– Н-да, – процедил Януарий Николаевич, в котором так неожиданно проклюнулся майор ФСБ Шепелев. – Наверно, так оно и было. И главное – разыграно как по нотам.

У вышки их ждало еще одно «приятное» зрелище. Возле нее ничком лежал охранник с пробитой головой. Вся левая часть его черепа, включая вдавленный висок, была сплошь залита кровью.

– Где этот?.. – неопределенно проговорил Шепелев, и к нему тотчас подтолкнули мелко дрожащего Базилио. Лицо его, обычно красное и самодовольное, теперь было неправдоподобно бледным, из угла большого рта тоненьким ручейком стекала кровь: от напряжения он прокусил себе губу.

– Рассказывай, – коротко проговорил Януарий Николаевич.

– А что тут рассказывать, – пробормотал тот, – я почти ничего… ничего не помню. Как тут оказался, не помню. Что тут делал… помню только, что я бродил по этому залу и споткнулся о… обо…

– Обо что?

– Вот… об него, – и дрожащий палец Базилио завис в направлении мертвого охранника. – А вон там, у стены… там лежит второй. Я увидел это и бросился по лестнице… начал стучать… а меня выволокли и сразу башкой об пол.

– Занимательный фокус, – проговорил Шепелев. – Шел и наткнулся на труп. Как попал, не помню. Прямо как в кино: шел, упал – закрытый перелом, потерял сознание, очнулся – гипс.

– Угу… – чисто механически выдавил Кот Базилио, щуря подслеповатые глаза, – свои очки он где-то потерял.

– Только ведь это не кино, – вступил в разговор парень, которому разбил лицо Свиридов. Он оказался руководителем охраны виллы – не путать с Базилио, который был одним из руководителей службы безопасности Китобоя. – Так что, Сергей Иваныч, ты серьезно попал.

– А ты и рад, Кривов, – пробормотал тот. – Только радоваться тут особо нечему. Босс погиб… теперь мы все ноль без палочки…

– Так ведь сам ты и замочил его, козел, – рявкнул Кривов, который, по всей видимости, не был в трауре от подозрения, павшего на Базилио. – А теперь нас тут по непоняткам разводишь, петух гамбургский!

– Спокойно, – вмешался Свиридов. – На мой взгляд, обвинять Грязнова в убийстве очень опрометчиво. Посмотрите на него. Какой из него убийца? Он еле стоит на ногах. Это очевидно уже на первый взгляд. Можно привести ряд веских доводов, свидетельствующих о том, что он не имеет никакого отношения к этому преступлению. Исполненному, кстати, человеком – или людьми – достаточно высокого профессионализма.

Шепелев покачал головой и махнул рукой в сторону столь словоохотливого Свиридова, который, если уж говорить откровенно, сам вполне мог потянуть на подозреваемого…

* * *

В следующий час все стали свидетелями бурной энергии Шепелева и примкнувшего к нему Кривова. Оба этих товарища в спешном порядке распихали гостей по многочисленным комнатам, к каждой из них поставили охрану – так что теперь все могли почувствовать себя в роли арестованных.

Впрочем, как отметил Владимир, действия Шепелева не были лишены логики. Это касалось и распоряжения отобрать у всех гостей мобильные телефоны.

Круг подозреваемых был очерчен максимально конкретно: Грязнов и – почему-то – Фокин с Алисой.

Привлечение Алисы в качестве подозреваемой еще можно было как-то замотивировать – все-таки она приехала вместе с Базилио и не была отмечена в списке гостей, но обвинения в адрес Фокина в мозгу Свиридова просто не укладывались.

Конечно, священник-киллер – это звучит интригующе, но нельзя же строить обвинение на одной любви к опасным парадоксам! И еще – оставалось только поражаться, как молниеносно Шепелев сумел взять ситуацию под свой контроль и с какой готовностью подчинилась ему, фактически незнакомому человеку, охрана виллы.

Хмель как-то сразу улетучился из головы Владимира после того, как его, Фокина и еще нескольких человек из числа присутствующих в бассейне в момент несчастья проконвоировали в одну из спален, обыскали и, несмотря на возражения гостей, неожиданно ставших заложниками так феерично изменившейся ситуации, – банально заперли на ключ.

– Ничего не понимаю, – проговорил рослый лысеющий мужчина с длинным узким носом и впалыми щеками – один из тех двоих, кто едва успел выпрыгнуть из бассейна в тот момент, когда воду начало неудержимо всасывать в пролом. – Что же все-таки произошло? Почему нас, как баранов, загнали сюда?

– На первый ваш вопрос ответить не так уж и сложно, – отозвался Свиридов. – Просто какой-то преисполненный гуманистических идей доброжелатель прикрепил ко дну бассейна взрывчатку… вероятнее всего – пластит килограммчика этак на полтора-два. Количество довольно невинное, но, как вы знаете, содержимое всяческого резервуара подчиняется определенным физическим законам. Так произошло и здесь: вода устремилась в пролом и начала затягивать туда всех, кто плавал в бассейне.

– А убитые охранники?

– Ну… это элементарно. Вероятно, им просто не понравилось, что кто-то хочет подорвать их хозяина.

– Хитро придумано все это, – пробормотал Фокин, который уже успел где-то раздобыть бутылку водки и теперь прикладывался к ее горлышку.

– Ничего не понимаю… – пробормотала одна из девиц, в чью хорошенькую головку, к тому же изрядно затуманенную алкоголем, упорно не укладывалась жестокая фантасмагоричность происшедшего.

Окровавленного и взъерошенного Грязнова довольно-таки бесцеремонно втолкнули в комнату, где находились Януарий Николаевич, Маркелов, Кривов и еще двое неизвестных Базилио мужчин, и почти силой усадили на черный офисный стул с вертящимся сиденьем.

К тому времени Базилио уже успел несколько собраться с мыслями и подбирал ответы на возможные нелицеприятные вопросы. Какими именно они будут, догадаться было несложно.

– Ну что, Сергей Иванович, у вас было время вспомнить, что именно вы делали в бункере после того, как подрались с ныне покойным Валерием Леонидовичем Марковым? – спокойно проговорил Шепелев.

– А вы, Януарий Николаевич, неплохо освоили роль следователя, – отозвался Грязнов, приглаживая вздыбившиеся на макушке короткие темные волосы. – Только мне непонятно, по какому праву вы ее присвоили.

– Вот это другой разговор, – одобрительно произнес Шепелев. – Солидно и по делу. Гораздо лучше, чем тот жалкий лепет в подземном бункере. Что касается присвоенных мною полномочий, то хочу заметить, что я являюсь майором ФСБ, а большая часть приехавших с Кириллом Глебовичем людей также является офицерами Федеральной безопасности.

– Никогда еще у Китобоя в гостях не было такой ментовской кодлы, – усмехнулся Базилио. Поднявшись со стула, он громко произнес: – Я последний раз заявляю: не надо вешать на меня косяки и давить на меня порожняк насчет того, что я убил Китобоя и двоих парней. Да одного из них я с пеленок знал, вместе в школу ходили! Вы че, в натуре! Никого я не убивал. Это все, что я могу сказать. – Он громко прокашлялся и добавил: – Сто раз говорили мне: не надо жабать водяру до столбняка… и вот на-от тебе – такой камуфлет! Ну ладно, гражданин начальник, я все сказал.

Базилио издевательски засмеялся и сел обратно на стул. Самообладание возвращалось к нему, и к холодному, упругому желанию постоять за себя примешивалась струйка отчаянно горчащей злобы и ярости.

Януарий Николаевич переглянулся с одним из незнакомых Базилио мужчин и после долгой паузы произнес:

– Игра в молчанку была всегда очень интересным занятием, но это только до поры до времени. Уберите его.

* * *

Следующей была Алиса. Ее привели в ту же комнату, но в ней она застала лишь одного Шепелева. Он прохаживался взад-вперед вдоль окна и крутил в пальцах ручку с золотым пером.

– Ну что, дорогая моя гражданка Смоленцева, – заговорил он тоном, определенно претендующим на ироничную доброжелательность, – вы тоже намерены добросовестно мариновать нам мозги, как ваш сообщник, веселый господин Грязнов, или все-таки сообщите что-то по существу? Например, как вы приехали сюда с замечательным расчетом убить Валерия Леонидовича Маркова.

Лицо Алисы не дрогнуло, а глаза не раскрылись широко и изумленно; напротив, вся она как-то подобралась, а каменная складка твердых губ выказала всю надменность, какая только была в ее характере.

Она все еще не успела переодеться и по-прежнему была в фокинской рубашке, которую тогда, на дне опустевшего бассейна, накинул ей на плечи Свиридов.

– Что вы такое говорите, товарищ майор? – спокойно спросила она. – Вероятно, сегодня днем вы употребили немного больше спиртного, чем то положено людям вашего звания и рода деятельности. Или же вы проявили впечатлительность и никак не можете прийти в себя от той… в самом деле жуткой катастрофы, которая тут произошла.

– И которую вы так тщательно организовали.

– Я? Да вы что, заговариваетесь, что ли? Я едва не погибла вместе с Валерием Леонидовичем! Если бы не… – она запнулась, но через секунду продолжила, так и не назвав имени Свиридова: – Если бы мне не помогли, то вам не пришлось бы разговаривать тут со мной таким замечательным манером… меня пришлось бы отскребывать от бетона бункера!

– Это в самом деле было бы очень печально, – сказал Шепелев. – А теперь послушайте меня… Я далеко не такой идиот, за которого вы меня тут держите. Дело в том, что мы достаточно давно наблюдаем за вами, Алиса Владимировна. Еще с того времени, как вы общались с господином Орловым Артуром Евгеньевичем, ныне – вероятно, тоже по какому-то непредвиденному стечению обстоятельств – покойным.

Алиса слушала все это с тем же каменным лицом, но при имени Орлова вздрогнула и заломила руки, судорожно переплетя тонкие пальцы.

– Артур… убит? – спросила она в момент, когда Шепелев сделал выжидательную паузу.

– Не знаю, может, с ним произошел несчастный случай… Но, вероятно, это был довольно мудреный несчастный случай, когда человека находят в канаве с едва ли не стокилограммовым камнем на шее.

– И этот камень, конечно, привязала тоже я, – глухо отозвалась Алиса. – Конечно, не буду с вами спорить по такому очевидному для всех факту. – Она откинула широкие рукава рубашки, обнажив тонкие загорелые руки, и согнула правую руку в локте так, как это обычно делают культуристы, демонстрируя бицепс: – Вот, обратите внимание, и мускулы себе подкачала, чтобы стокилограммовые камни было сподручнее перетаскивать, гражданин начальник.

– У вас с гражданином Грязновым опасное чувство юмора, – присев на подоконник и закурив сигарету, сказал Януарий Николаевич. – У меня был один знакомый прокурор, который тоже очень любил шутить подобным образом. Так вот, месяц назад его нашли в подмосковной лесополосе в фрагментарном виде. Экспертиза показала, что прокурор наткнулся на такого же шутника, как он сам, и тот попросту разделал его бензопилой. Вероятно, по числу лет срока, который в свое время навесил ему этот прокурор. Для лиц нашего рода деятельности юмор – опасная роскошь, Алиса Владимировна.

– Как это – «нашего рода деятельности»? – скривила губы Алиса. – Вы что, хотите сказать, что я тоже ментовского рода-племени? Интересная гипотеза.

– Вы – не ментовского рода-племени, как вы соизволили образно выразиться, – глухо откликнулся Шепелев. – Вы из рода и племени прирожденных убийц.

При этих словах, полных глухой сардонической угрозы, нервные ноздри молодой женщины коротко раздулись и затрепетали.

– А вот ваши шутки явно не блещут остроумием, – после некоторой паузы произнесла она. – Я, конечно, понимаю, что ваш нынешний, так ловко узурпированный вами статус в этом доме дает вам какое-то право говорить порядочной женщине любые гадости и непристойности, мотивируя это интересами следствия… но за любые слова стоит отвечать.

– А, это по принципу «за козла ответишь», – отозвался Шепелев, а потом резко спрыгнул с подоконника и, приблизившись к Алисе, заговорил быстро, тихо и отчетливо: – А теперь шутки в сторону. Мне известно о вас все. Мне известно, что вы, дорогая Алиса, работаете на один из наиболее засекреченных отделов Главного управления ФСБ. Не станем поминать всуе… как мудро говорили древние римляне в подобном случае. Раньше, еще до развала Союза, вашему месту работы соответствовал замечательный спецотдел под звучным музыкальным наименованием «Капелла»…

Алиса мертвенно побледнела и протянула к Шепелеву цепенеющую руку. -…в ФСБ вас привели поиски убийцы ваших родителей и некто Артур Орлов, которого, кажется, я уже сегодня упоминал. Вам удалось выяснить, что киллер числился именно в отделе «Капелла», но ни его паспортных данных, ни его кодового имени, под которым он работал, вам неизвестно.

– Тварь! – почти неслышно процедила сквозь зубы Смоленцева, но, по всей видимости, Януарий Николаевич обладал чутким слухом, потому что его губы тронула презрительная понимающая улыбка, и он продолжал с еще большей ядовитой многозначностью:

– Орлов был вашим любовником. Вы можете этого не отрицать, можете это не подтверждать, мне это безразлично. Но небезразлично другое, а именно то, что этот самый Орлов давно являлся осведомителем нижестоящих под «Капеллой» структур. Наиболее важная информация направлялась лично полковнику Платонову, командиру отдела. Кроме того, буквально на днях выяснилось, что Орлов имел самое непосредственное отношение к смерти ваших родителей: именно он сообщил, в какое время удобнее отработать Владимира Казимировича и Марину Алексеевну. То есть тот, кто убил их, действовал по раскладу, представленному вашим Артуром…

– Это ложь!! – перебила его Алиса. Ее тонкие пальцы сжались в кулаки так, что побелели костяшки, а обманчиво рассеянные яркие глаза буквально извергали пламя. – Артур не мог быть стукачом спецслужб! Да и зачем ему наживать себе головную боль, помогая мне в поиске убийцы моих родителей, если он и сам причастен к этому убийству?

– Дорогая моя Алиса Владимировна, это элементарно. Артур только сообщил, когда господин Бжезинский подъедет домой двадцать девятого сентября девяносто третьего года. Без охраны. И Владимира Казимировича и Марину Алексеевну хладнокровно отправили на тот свет за то, что господин Бжезинский осмелился пойти на невыгодный спецслужбам союз с одной из криминальных группировок Москвы. После этого вы очень хотели найти убийцу ваших родителей. Посодействовав в этом, Орлов мало чем рисковал, поскольку был третьестепенным звеном в схеме заказного убийства, и вы едва ли докопались бы до его роли в этом. Зато он получал очень много: ваше доверие и – соответственно – вас и доступ к вашим деньгам. С подачи симпатизировавшего вам Орлова, который, как вы узнали, был бывшим штатным работником КГБ, вы попали на обучение в одну из секретных школ, существующих при ФСБ и ГРУ. Еще раз повторю, Орлову это ничем не грозило.

– Что бы вы понимали, – горько проговорила Алиса. – Что бы вы понимали… строите из меня эдакую графиню Монте-Кристо…

Шепелев не обратил ни малейшего внимания на реплику Алисы.

– И вот… вам удалось через Орлова выйти на некоего Яна, довольно высокопоставленного сотрудника ФСБ, который за определенное вознаграждение согласился помочь вам в ваших поисках. Вы полностью положились на Орлова, потому как контакты с Яном шли исключительно через него. Ян имел доступ к архивам, впрочем, достаточно ограниченный, и потому нужно было пойти на определенный риск, я бы даже сказал – очень существенный риск, чтобы нарыть что-то в вашем деле. И вот, – продолжал Шепелев, – этому Яну удалось выяснить, что человек, убравший вашего отца, проходил в секретных документах «Капеллы» сразу под двумя именами: одно – для внешнего пользования – Стрелец, другое – в пределах Российской Федерации – Робин.

Алиса опустила руки и как-то странно склонила голову, словно на шее у нее повис неподъемный груз.

– Через полтора года поисков выяснилось, что этот Робин состоит на довольствии у поволжского авторитета Китобоя, он же Валерий Леонидович Марков, в статусе последнего аргумента во всех спорах – безотказного, невидимого и неуловимого киллера.

– Откуда вам все это известно? – спросила Алиса безжизненным голосом.

– Я отвечу вам на этот вопрос, но чуть позже… – майор ФСБ прикурил вторую сигарету от первой и продолжил:– И Ян начал с вами переговоры. Либо вы соглашаетесь убрать Маркова, который давно уже заслужил горящую путевку на небеса, и получаете выход на вашего старого недруга, а также неплохой гонорар. Либо… начинается сильное охлаждение отношений с Яном.

– Если вы настолько в курсе его дел… то чем он так досадил ему, товарищ майор?

– Покупкой вот этого бункера, например. Торговлей наркотиками и оружием, которые должны храниться тоже здесь, в бункере. И – что самое главное – намерением употребить давно списанные запасы урана и плутония. Они хранятся тоже здесь. В этом бункере. В одной из каверн, куда, по всей видимости, ведет самая дальняя дверь центрального хранилища. Мы еще разберемся с виновниками такой вопиющей халатности, когда стратегический объект, пусть законсервированный, достался частному лицу… но не в этом дело. И даже не в этом бункере.

Он покачал головой, а потом заговорил совсем иным тоном – быстро и энергично:

– А вы неплохо взялись за дело, дорогая Алиса Владимировна. Безошибочно наметили себе своеобразного посредника – Грязнова, едва ли не самого приближенного к Маркову человека. Прекрасно его обработали…

– Какая-то шпионская сказка, – пробормотала Алиса, словно не слыша последних слов Шепелева. – Да, все так. Вы меня раскрыли. Но как? Каким образом? – Она приблизилась к Шепелеву и, широко раскрыв глаза, взяла его за руку и проговорила: – Неужели что-то произошло с этим Яном? Его раскололи?

– Вы не столь догадливы, доро… – начал было Шепелев, но не успел закончить этой, по-видимому, блещущей остроумием фразы. Потому что Алиса рванула на себя его руку и ловким приемом перекинула майора через себя. Это было сложно ожидать от хрупкой девушки, и, по всей видимости, Шепелева застали врасплох.

Но он быстро исправился.

Легко, словно играючи, разжал ее захват и отшвырнул от себя с силой, которую тоже было сложно заподозрить в этом отнюдь не богатырского сложения мужчине, впрочем, как и угадать в плавных хищных движениях Алисы отточенное владение приемами дзюдо.

Она не успела привстать, как он уже оказался на ней и, зафиксировав ее шею в жестком захвате, прошептал ей на самое ухо:

– Нет, многоуважаемая Алиса Владимировна. Ян отнюдь не раскололся… – И, приникнув губами почти к самому уху Алисы, добавил:– Потому что Ян – это я.

И отпустил ее.

Алиса стремительно обернулась. В ее больших глазах медленно всплывало отливающее гневом недоумение.

– Простите, Януарий Николаевич, – проговорила она. – Может, я чего-то недопонимаю, но к чему тогда вся эта комедия?

Она негодующе встряхнула головой и медленно поднялась с пола. Шепелев закурил уже третью сигарету – вторая сломалась в короткой схватке с Алисой.

– А все дело в том, что нам удалось установить очень важный факт, – проговорил он, выпуская несколько колец дыма. – Причем важный преимущественно для вас, Алиса Владимировна.

– Что же?

– Нам удалось точно установить, кто скрывается под таким романтическим именем Робин. Проще говоря… мы нашли убийцу ваших родителей.

Алиса некоторое время стояла неподвижно, а потом шагнула к окну и, опершись руками на подоконник, спросила бесцветным голосом, продолжая стоять к майору спиной:

– Каким образом?

– Почему же вы не спрашиваете, кто это?

– Потому что вы ответите, что он здесь, и назовете какое-то малозначащее имя, которое, быть может, взято с потолка. А мне нужен весь расклад… все доказательства, понимаете вы это или нет?! Меня слишком долго водили за нос! Мне все время казалось, что вы панически боитесь этого человека из «Капеллы»… что он слишком крупная дичь и всем нам не по зубам. Поэтому я и говорю: каким образом вы определили, что он – это он?

– Очень просто, – сказал Януарий Николаевич. – Его сдал сам Китобой. Мы надавили на него… подняли кое-какие его грешки и пригрозили, что он дорого за них заплатит. Нет, не деньгами, хотя и это тоже. А этот бункер… одним словом, мы подключили к делу крупного нижегородского авторитета, партнера Маркова по бизнесу и нашего старого друга. ФСБ охотно сотрудничает с умными людьми из криминала, вы же знаете, Алиса Владимировна. Одним словом, Китобою было некуда деваться: он наследил слишком много. И это убийство Сафонова, не последнего человека в воровской иерархии. Ведь это чистая заказуха, и когда коснулось определения заказчика, все подумали на Маркова… и исполнителем наверняка был Робин… В стране можно перечесть по пальцам людей, которые могут среди ночи разнести череп человеку сквозь бронестекло с расстояния в полтора километра!

– И… что? – задыхаясь, спросила Алиса.

– И мы приказали ему сдать этого киллера. На его счету слишком много подвигов. Или – или. Или Марков получает «двадцатку» или «зеленку»…

– Простите? -…то есть высшую меру наказания, или он сдает Робина. Он предпочел быть умным мальчиком. Китобой позвонил и сказал, что этот парень будет на его юбилее. И кто это – он даст нам понять.

– И… как же?

– Мы приехали. И он дал понять, кто этот человек. Помнишь тот тир? Когда я стрелял в мишень и выбил три «десятки» из трех?

– Да.

– А потом Китобой что-то сказал, и пошел стрелять тот здоровенный пьяный поп, который сегодня так ловко махал кадилом?

По лицу Алисы, словно вода по асфальту в дождливый день, медленно расплылась пепельная бледность.

– То есть… вы хотите сказать, что это и есть тот самый, что…

– А ты помнишь, как он стрелял? – резко перебил ее Шепелев. – Ты помнишь, как великолепно он стрелял? И ведь этот человек был еще довольно сильно пьян. Да что там говорить… выучка видна за версту, ее не укроешь никаким священническим одеянием и саном!

– Что, эти показательные стрельбы были запланированы с самого начала?

– Ну… можно сказать и так. Ведь Марков позвал именно его, и никого другого.

– Но он же… Он спас нам жизнь! Этот человек, которого вы называете убийцей, спас нам жизнь!

Януарий Николаевич нахохлился, как тощий серый воробей, и выкатил плоскую грудь.

– Кому это «нам»? – быстро спросил он. – Кому это – «нам», а?

Алиса покачала головой, словно еще отказываясь верить тому, что сообщил ей Шепелев, и пробормотала:

– Но как же так… ведь он друг… лучший друг Влодека…

– О ком это вы говорите? Уж не о том ли смазливом молодом человеке, к которому весь вечер вас дико и, по-моему, довольно-таки небеспочвенно, ревновал Грязнов? Я подумал, что он из того же модельного агентства, что и девицы, в таком количестве оккупировавшие дом господина Маркова.

– Да, да, – машинально проговорила Алиса. – Погодите… кто же тогда устроил взрыв в бассейне? Может быть, это вовсе не… И вообще… ведь на мне его рубашка…

Она вперила какой-то стеклянный, отсутствующий взгляд в Януария Николаевича и, тяжело вздохнув, вдруг упала на ковер, лишившись не только самообладания, но и сознания.

Женская природа взяла свое.

Януарий Николаевич припал на одно колено и, быстро расстегивая пуговицы на груди Алисы, чтобы плеснуть туда холодной воды, пробормотал:

– Вот и разбери этих баб… то приемы рукопашного боя и мимика Штирлица, а то раз – бац! – и в отказ, то бишь в отвал… Ого!

Последнее восклицание относилось уже к обнажившейся груди Алисы, которую в этот день не видел, кажется, только ленивый: как уже упоминалось, она по-прежнему была в фокинской рубашке, надетой на голое тело.

Глава 6

Имя Робина

– Ну и что же теперь будет?

– А будет то, что если ты не бросишь эту бутылку, то очень скоро снова убатонишься, – проговорил Свиридов, окидывая взглядом шатающуюся фигуру Фокина, который ни секунды не мог усидеть на месте, а шлялся по комнате, натыкаясь на собратьев по несчастью и элементы мебели.

– Ч-че? – неадекватно отреагировал на слова Владимира пресвятой отец.

– Великаго дара расточив богатство, с бессмысленныя скоты пасохся окаянный, – гнусаво проговорил Свиридов и молниеносным движением выхватил бутылку из рук отца Велимира. – Д-дай сюд-да!

– А-а… ты… прокля… отлучу…

– Воистину капут, – закончил Свиридов, двумя огромными глотками пропев отходную молитву остававшейся в бутылке водке.

Фокин злобно выругался и присел на низкий пуфик. Потом взял с полки какую-то коробочку гробовидной формы и начал вертеть ее в руках с таким идиотским видом, что, как ни были угрюмы и настороженны протрезвевшие от свалившихся на них проблем гости-пленники, по комнате прокатился сдавленный смех. …Вероятно, Афанасий нажал на какую-то кнопку, потому что «гробик» внезапно раскрылся, и из него на манер чертика из табакерки выскочил скелет с огромным мужским достоинством в рабочем состоянии, и защелкал челюстью. Послышалось какое-то жужжание, а потом из коробочки послышался гнусавый голос, с жутким акцентом выговаривающий сочную немецкую брань, в которой навязчивым лейтмотивом повторялось:

– Швайн… швайн… русиш швайн…

От неожиданности Фокин выронил коробочку и подпрыгнул так, что пуфик жалобно хрустнул, и Фокин свалился на пол вслед за раскрошившимся скелетиком, оборвавшим свой монолог на самой трагической ноте.

– Ну, Афоня… как говорится, подпись под иллюстрацией: «Однажды два ежа, бля, упали с дирижабля», – пробормотал Свиридов, задыхаясь от душащего его истерического смеха. – Прямо как из анекдота…

– Какого еще анекдота? – проворчал Фокин, поднимаясь и потирая ушибленный бок.

Истерически прыснули две девицы, а доселе мрачный господин со впалыми щеками продолжал смеяться и в изнеможении откинулся на спинку дивана.

– Так какого анекдота? Че ты мне тут…

– Да есть такой анекдот. Про тебя, Афоня. Поймали дикари-людоеды американца, француза и русского. Вождь племени и говорит: в общем, так. У нас подходит время обеда. Сейчас дадим каждому из вас по три свинцовых шара и посадим в наглухо запертую хижину. Кто сумеет меня рассмешить с помощью этих шаров, того мы употреблять в пищу не будем.

Отлично. Через час приходит вождь к французу. Тот встал на один шар, а двумя другими начал жонглировать. Вождь посмотрел на него, скривился и говорит: «Да у нас так каждый младенец умеет. Сожрать его!»

Приходит к американцу. Тот настругал деревяшек, устроил кегельбан и ну свинцовыми шарами играть в кегли! Вождь посмотрел и говорит: «Да это че, у нас такая игра каждое воскресенье. В кишках уже сидит. Так что придется тебе, упитанный парень из НАТО, пойти на бифштекс».

Приходит к русскому. Заходит в хижину, все племя ждет снаружи. Вдруг выскакивает вождь, дико хохочет, аж загибается и кричит: да отпустите этого русского к черрртовой матери!

– Но что произошло, вождь? Чем это он тебя так рассмешил?

– Да вот… захожу я в хижину, а этот идиот сидит и горько плачет. Я говорю: «Ты что плачешь, русский?» А он и отвечает: «Пропала моя головушка… один шар я пропил, другой потерял, а третий… сломал!»

Фокин отрывисто захохотал. К нему присоединилась примерно половина присутствующих.

– Ну что эта-а тако-ое, – укоризненно протянул толстый господин, и в этот же момент дверь открылась, и на пороге возник здоровенный парень в строгом черном костюме и с автоматом наперевес.

– Кажется, сейчас нас будут бить, – медленно проговорил Фокин.

– Возможно, ногами, – подытожил Свиридов.

Парень потоптался в дверном проеме и наконец проговорил отнюдь не агрессивным тоном:

– Который типа поп, то есть священник… значит, на выход.

– Да ты че, Валентин, забыл, как меня звать, что ли? – медленно произнес Фокин и пнул сломанный пуфик. – Еще несколько дней назад гулял вместе со мной на свадьбе… а тут с вещами на выход, и, как говорится, ни богу свечка ни черту кочерга.

Непонятные морализаторские рассуждения Афанасия увенчались малоразборчивым бормотанием, сквозь которое только изредка прорывались короткие матерные слова.

– Давай, не болбочи, – равнодушно проговорил парень с автоматом. – Поднимай задницу и двигай.

* * *

Пошатываясь от нахлынувших алкогольных эмоций, Фокин вошел в просторную комнату, в которой перед этим проводили душеспасительные морально-воспитательные беседы с Базилио и Алисой. Кстати, оба они находились там же.

Помимо Грязнова и Смоленцевой, здесь были Кривов, Кирилл Глебович Маркелов и два безымянных человека в темной одежде. Вероятно, это были такие же сотрудники госбезопасности, как Януарий Николаевич Шепелев. Человек с коротким кодовым именем Ян.

В данный момент он стоял чуть поодаль от всех остальных и вполголоса разговаривал по сотовому телефону. В момент прихода Фокина с конвойным Януарий Николаевич оторвал трубку сотовика от уха и, положив ее во внутренний карман пиджака, поднял глаза на отца Велимира и произнес:

– Проходите, проходите, почтенный гражданин Фокин. Присаживайтесь. Как я смотрю, вы не совсем в норме.

– Водяру жрут, – неразборчиво буркнул Валентин – парень, приведший Афанасия на спектакль. – С чего ж ему в норме быть?

Шепелев пристально посмотрел на Фокина и наконец с усилием, словно бы нехотя выцеживая каждое слово, проговорил:

– Я говорил о вас с Москвой. Вы удивительный человек, проживший интересную жизнь. Что касается…

– Обо мне с Москвой? – пробормотал отец Велимир. – Поелику воспослахом… в-в-в… это как – обо мне с Москвой?

– В свое время вы работали на ГРУ. И я совершенно уверен в том, что местом вашей работы был спецотдел «Капелла». Выяснить это с совершенной точностью достаточно затруднительно, даже можно сказать, почти невозможно. Личные дела вас и ваших бывших коллег находятся в таком гиперсекретном спецхране, что, по всей видимости, получить документальные характеристики вашей деятельности в начале девяностых годов мне не удастся. Впрочем, этого и не надо: имеющейся в наличии информации вполне достаточно. Поэтому мне осталось спросить вас прямо: вы числились в «Капелле» под именами Стрелец и Робин, не так ли?

Фокин поднял на Шепелева непонимающий мутный взгляд.

– Шы… шыто?

– Не стройте из себя дурачка, господин Фокин. Я уже понял, что вы прекрасный актер, так что не стоит растрачивать талант на пустяки и работать вхолостую. Вас сдали. Вас сдал ваш же благодетель Валерий Леонидович Марков. К несчастью, сейчас уже покойный…

– Чего-то я не понимаю, – громко и хрипло сказал Афанасий. – То есть как… меня в чем-то обвиняют, так, что ли? А то к чему тогда эти судейские ужимки и этот болван Валька… который до сих пор не научился правильно автомат держать?

– Вы – киллер, – коротко проговорил Януарий Николаевич. – Вы зарабатываете себе деньги на существование тем, что отпеваете в храме людей, которых сами же и убиваете. Как мне сказали только что, именно вы служили на похоронах господина Сафонова, которого застрелили потрясающим выстрелом с дистанции в полтора километра. Да что говорить… вы сегодня замечательно продемонстрировали, как можете стрелять. А ведь перед этим вы, как говорится, приняли на грудь столько, что с лихвой хватило подохнуть пяти американцам.

Фокин выпучил глаза.

– Вы знаете, – наконец произнес он, – в фильме про неуловимых мстителей есть такой милый эпизод: летит самолет, а этот цыган, который у них там был, и говорит… типа что это такое? А ему отвечают: а это беляк. Вот и мне тоже кажется: может, допился… может, беляк начался?

– Едва ли. По-моему, белая горячка вам вообще не грозит. Такая уж у вас конституция.

– Общество «Память»… русский террор… вешай жидов и Россию спасай, – бессмысленно пробубнил Афанасий. – Да вы что тут, все с ума посходили, что ли? Может, вы скажете, что и Маркова убил я? Подложил, понимаете ли, мину, и шарррах! А перед этим, разумеется, стырил в бункере пару кило взрывчатки с единовременным убиением двух китобоевских парней… А? Ведь это примерно то же самое, что обвинять меня в том, что я этот… Робин, а? Да нет… какой еще… этот самый… я скорее отец Тук.

– Что он несет? – впервые за все время разговора подал голос Маркелов. – Отец Тук… что за ересь?

Неожиданно Алиса приблизилась к Фокину и, глядя ему в самое лицо, негромко, но очень внятно произнесла:

– Афанасий… ты что, в самом деле был киллером «Капеллы»?

Тот не успел ничего ответить, но по тому, как дернулось его лицо, молодая женщина поняла: был. Убивал…

Она повернулась к Шепелеву и проговорила:

– Вы выдадите его мне?

– Согласно договоренности.

– Вот и прекрасно, – холодно отозвалась Алиса. – Тогда дайте мне возможность остаться с ним наедине. Я не говорю – сейчас, я подразумеваю – в ближайшее время.

Шепелев переглянулся с одним из своих людей и наконец повернулся к Смоленцевой.

– Вы хотите решить свои проблемы прямо сейчас? Здесь, в этом доме?

– Да, – твердо проговорила Алиса.

Януарий Николаевич задумчиво покачал головой и отвернулся к окну, вероятно, размышляя над тем, какой же ответ дать Алисе…

– Вероятно, я продолжаю что-то недопонимать, – вмешался Фокин, которого снова начало шатать, как только он ослабил самоконтроль. – Не знаю, что уж вы там темните, но только могу вам как на духу… в общем, я не убивал никакого Сафонова. Не знаю, откуда вам известны подробности моей личной биографии, но я не тот, кого вы ищете. Это уж как бог свят…

Алиса резко переменилась в лице.

– Подробности твоей личной биографии? – воскликнула она. – Подробности твоей личной биографии? А ты сам не можешь вычленить из всей своей занимательной и обширной жизни один маленький, незаметный… будничный, я бы сказала даже, эпизод… Это было двадцать девятого сентября девяносто третьего года. Конечно, ты даже не помнишь этот день. А вот я… я – помню. В этот день убили моих отца и мать. Их предал человек, которому они доверяли, как себе, и которого я считала своим лучшим другом. Человек, которого нашли мертвым в какой-то грязной канаве.

– Двадцать девятого сентября девяносто третьего года? – пробормотал Фокин. – Позвольте… но ведь в этот день… в этот день…

И в его памяти неумолимо, как труп утопленника на поверхность разлившейся бурной реки, всплыли негромкие, размеренные слова, сказанные совсем недавно вот такой же тихой майской ночью: -…и вот этот парень, который валяется тут перед нами, – это Артур, шофер и личный телохранитель Бжезинского Владимира Казимировича, убитого двадцать девятого сентября девяносто третьего года в собственной квартире. Пять лет… да, прошло почти пять лет.

Фокин упорно не мог вспомнить, кто произнес эти еще недавно такие малозначащие, а теперь, быть может, определяющие и в его, Афанасия, жизни, и в жизни этой хрупкой молодой женщины с искаженным от гнева и боли лицом и лихорадочно сверкающими глазами слова.

И тут ответ пришел. Свалился, как острие гильотины на голову осужденного. Как же так он мог забыть! И сколько же надо выпить, чтоб из памяти хоть на мгновение ушли эти короткие слова: Робин. Стрелец. Два кодовых имени его лучшего друга.

Владимира Свиридова.

И это именно Володька сказал о смерти Бжезинского тогда, на стройке. Афанасий был феерически, раблезиански пьян, но он помнит, как он хотел спросить у Свиридова: а кто, собственно, отработал Бжезинского и его жену? – но слова буквально застыли на его губах.

Разве мог он тогда предполагать, что ему предстоит вспомнить эту сцену буквально через два с половиной дня, стоя, как под прицелами расстрельной команды, перед глазами этих людей, невесть откуда взявшихся, но осознающих свое право говорить таким образом с ним, отцом Велимиром, с ним, Афанасием Фокиным, бывшим офицером спецназа ГРУ?

Шепелев, казалось, и не слышал этого короткого разговора между Фокиным и Алисой. Он стоял лицом к окну и смотрел на свое отражение в черном окне, плотно залепленном сгустившимися ночными сумерками.

И вдруг – совершенно неожиданно для всех – негромко рассмеялся.

Алиса резко обернулась.

– Что вы нашли во всем этом смешного, господин Шепелев? – произнесла она.

Тот медленно повернулся. На его лице все так же играла холодная полуулыбка, но в глазах светилось нечто иное – трезвый, прагматичный, циничный расчет.

– Просто мне очень понравилось, как вы, Алиса Владимировна, выразили желание собственноручно пристрелить господина Фокина, – проговорил он. – Полагаю, вы планировали отконвоировать его в подземные коммуникации марковского бункера – туда, за двери, где роится куча длиннейших галерей, шахт и штреков, – и там преспокойно пустить пулю в замечательный пастырский затылок. Место настолько малопосещаемое, что труп найдут лет эдак через триста. Если вообще найдут, конечно. Клиент очень благодарный – сам себя исповедует, заочно прочтет отходную молитву, а то вам сразу, не отходя от кассы, отпустит грех смертоубийства. Хоть он и смертный. Как вам такое развитие событий, бесценнейший господин Фокин?

– Да вы что, с ума тут все… посходили? – пробормотал отец Велимир, судорожно вцепившись себе в бороду…

То, что произошло через доли секунды после этой фразы, сложно поддается описанию, но тем не менее вполне укладывается в мозгу.

Фокин подскочил на месте, как длительно воздерживавшийся горный козел, завидевший на склоне горную, соответственно, козу, и без разворота ударил левой ногой в живот стоящего за ним Валентина с автоматом. Тот отлетел метра на три, к самой двери, и, въехав головой в дверной косяк, потерял сознание: так был силен удар.

Впрочем, Афанасий тоже не удержался на ногах, потому как такие показательные акробатические пируэты из боевого арсенала какого-нибудь Джеки Чана требуют прежде всего прекрасной координации движений и превосходного функционирования вестибулярного аппарата. Все это после столь сильного кутежа работало у Афони со скрипом…

Падая, Афанасий ухватился за плечо оторопевшей Алисы и тут же получил от нее такой удар в переносицу, что его развернуло и ткнуло носом в пол.

Алиса бросилась вперед и сомкнутыми перед собой кулаками нанесла неотразимый удар в основание черепа Фокина – прием, который мог бы в таком роскошном исполнении вырубить любого нормального здоровенного мужика.

Но в том-то все и дело, что пьяный Афанасий Сергеевич не относился к числу нормальных мужиков. Этот удар не только не лишил его чувств-с, но, напротив, несколько отрезвил.

Он перевернулся на спину и, парировав прекрасный выпад Алисы, отшвырнул ее от себя метра на четыре… Алиса упала на пол и, неудачно вписавшись прямо в угол стойки, на которой находился огромный телевизор «Panasonic», сползла лицом в ковер.

С виска ее, словно нехотя, скатилась тонкая алая струйка…

Фокин вскочил на ноги и тут же получил такой оглушительный удар в подбородок, что снова не устоял на ногах и упал спиной на пол.

– Брраво!! – сказал Януарий Николаевич, который, собственно, и нанес последний удар, молниеносно переместившись от окна к месту основных событий. – Браво! – повторил он и направил на Фокина пистолет Макарова. – Вы умеете замечательно решать проблемы с женщинами. Лежать! – рявкнул он с режущей, жесткой, повелительной интонацией, которая еще ни разу не появлялась в его спокойном, выдержанном голосе. – Лежать, козел!!

И он ткнул отца Велимира, пытавшегося было привстать, дулом пистолета в лоб так сильно, что тот буквально рухнул на пол, а на широком лбу пресвятого отца начала наливаться багровая ссадина:

– Как говорится, мавр сделал свое дело, мавр может полежать.

– Я не понимаю… – пробормотал Афанасий. – Вы что, нарочно позволили мне вырубить Валентина и Алису?

Шепелев отрывисто захохотал, к нему присоединились Маркелов и Кривов. Хотя ничего смешного, бесспорно, во всем происходящем не было.

– Каков, а? – спросил Шепелев, глядя на Маркелова. – Каков, а, Кирилл Глебович? Я позволил ему вырубить этих двоих… гм! Вероятно, он полагает, что я намеренно огласил, что с ним хочет сделать Алиса, а? Я рассчитал, что он не сумеет сдержать себя, потому как основательно пьян, да и вообще кому нравится слушать, что его собираются пустить в расход?

Маркелов хлопнул широкой ладонью по подлокотнику кресла и снова засмеялся.

– Но самое смешное, – продолжал Шепелев, – самое смешное состоит в том, что господин Фокин совершенно прав… я в самом деле спровоцировал его на эту вспышку и позволил рассчитаться с госпожой Смоленцевой, которая в последнее время стала позволять себе слишком много.

– Ты что… серьезно? – спросил Маркелов и, резко выдохнув, прямо-таки застыл с отвисшей челюстью.

– Молчите, Кирилл Глебович, – жестко произнес Януарий Николаевич. – Молчите, если не понимаете сути дела. Тем более что это, можно сказать, и не ваше дело. Вы свое дело уже сделали. Мне ни к чему эта девка. Она была нужна постольку, поскольку платила деньги, пока не просадила все, что осталось у нее от папаши. Робин нужен нам самим. Таких спецов не следует пускать в расход. Зря, что ли, государство в свое время истратило на их подготовку такие деньги? Не так ли, Афанасий Сергеевич?

Фокин лежал на спине, широко раскинув руки и уставив в потолок мутный, бессмысленный взгляд. На вопрос Шепелева он никак не отреагировал.

– Поднимите его, – после долгой паузы произнес майор ФСБ. – Нечего валяться, как куску дерьма. Так даже говорить с ним как-то противно.

После того, как это было исполнено, Януарий Николаевич энергично прошелся по комнате, склонился над Алисой и, пощупав пульс и приоткрыв у нее правое веко, приблизился к Фокину. Не сказал про Смоленцеву ни слова, он начал сразу о деле.

– Вы согласны работать на нас? – внушительно спросил он. – Подождите, ничего не говорите. Дело в том, что перед вами даже не стоит традиционной дилеммы: нет или да. У вас в запасе есть только это самое «да». А как же иначе? Ваш босс сдал вас с потрохами и теперь с чистой совестью отправился на небеса. Возможно, что и не без вашей помощи, хотя лично я такой вариант исключаю. Лежащая вон там милая девушка приложит все усилия, чтобы вас уничтожить. Что-что, а уж уничтожать она умеет… учили примерно там же, где и вас. Конечно, не с таким блеском и основательностью, но все же, как говорится, контора солидная и с традициями. Так что готовить плохих спецов там не умеют. Кроме того, стоит вам попасться под раздачу прокуратуре, за ваши подвиги вам наверняка накрутят по высшей ставке. И никакие апелляции и кассации не помогут. Вот теперь можете собраться со всеми мыслями, которые у вас остались после злоупотребления алкоголем, и отвечайте.

– Что вы от меня хотите? – проговорил вконец запутавшийся Фокин, которого от полученных ударов и наконец-то серьезно навалившегося опьянения мутило и дико клонило в сон. Непреодолимо было желание не просто заснуть даже, а приникнуть щекой к прохладному полу, ощутить его незыблемость и то, что он никуда не вынырнет, никуда не денется, осознать это и уже потом отрубиться.

Пусть даже с пулей в голове.

Это, если рассуждать философски, тоже покой, и проистекающих отсюда плюсов не отнять.

– «Вечный покой… сердце вряд ли обрадуи-и-ит… – пробормотал он, безнадежно перевирая мелодию и пытаясь сфокусировать разъезжающиеся зрачки на расплывающемся в свете мощной люстры лице Януария Николаевича, – вечный покой… для седых пирамид… а для… для зви-изды… шта-а-а сарр…»

Лицо Януария Николаевича дернулось куда-то вверх, и, повинуясь неосознанному импульсу, Фокин поднял ноту до какого-то писклявого дисканта:

– «…са-арвалась и падаи-ит, есть только миг… а-аслепительный миг!..»

И, ткнувшись носом в подлокотник кресла, в которое его усадили два подчиненных Януария Николаевича, рыхлой массой растекся по сиденью и уже через несколько секунд вывел носом первые басовые трели.

– И ты думаешь, что этот болван и есть тот самый Робин? – неуверенно спросил Маркелов. – Что-то не похоже… ведет себя, как идиот.

– Вот то-то и оно, – произнес Януарий Николаевич и повернулся к Кривову: – А вы что думаете по этому вопросу, Кривов? Ведь вы были достаточно приближены к Маркову. Возможно, он при вас даже упоминал о Робине. Как вы полагаете… господин Фокин и есть этот самый суперкиллер, о котором еще разве что героических саг и баллад не писали, как о его староанглийском тезке?

Кривов, вжавший коротко остриженную голову в широченные плечи, издал какой-то неопределенный звук, а потом сказал:

– А мне по барабану… он это или не он. Китобой про него мало травил… может, и он. Скорее всего он. Он часто крутился при Валерии Леонидыче… все время нажирался в хлам… шифровался, сука, под дурачка работал. Только я никогда не забуду, как месяца полтора назад он под орех разделал в «Менестреле» пятерых наших… там и Валька был, которого он щас убатонил… – И Кривов показал на уже слабо шевелящегося Валентина. – Потом Китобой жестко разорялся… говорил, что типа мы не сечем поляны… берегов не чуем, и все такое. Я тогда и подумал: а че это за поп такой, который месит пятерых не самых хилых мужиков и за которого потом впрягается сам Леонидыч?

– То есть ты полагаешь, что он на самом деле этот… Робин. Ну что ж, понятно.

– И что же мы будем делать с ними? – спросил Маркелов и показал пальцем на Фокина и Алису.

Януарий Николаевич пожал плечами.

– А что с ними делать? Оставим их здесь. Пусть поспят пару-тройку часиков, пока мы не закончим все свои дела. На всякий случай стоит вколоть им немного снотворного. А то эти парни из «Капеллы» всегда были хитрыми бестиями. Под стать своему шефу. Хотя я о нем знаю только понаслышке.

– Снотворного?

– Ага. Подстрахуемся, так сказать. Ну, и оставим здесь охрану.

– Не слишком ли много предосторожностей ради…

– Не слишком, – перебил майор ФСБ. – Не слишком. В отношении такого человека, как этот… Робин… в отношении такого человека никакая предосторожность не кажется излишней.

Маркелов понимающе кивнул.

– Ладно, – сказал Шепелев. – Можно сказать, что основную задачу мы решили.

Неожиданно Кривов, окинув недоуменным взглядом всех присутствующих, проговорил:

– Это как… как это – основную задачу решили? Интересно… а кто же все-таки убил моего босса… Валерия Леонидыча?

Глава 7

Возвращение в бункер

– Э-э, почентка крэскована, – почему-то на ломаном польском пробормотал Свиридов, оглядев лица своих соседей по огромной, роскошно обставленной комнате, так неожиданно приспособленной под камеру. Лица угрюмые, заплаканные, застывшие в оцепенелом ожидании, просто тупо-сонные и оскорбленные, отстраненно-равнодушные.

Но в который раз он не нашел среди них беззаботной бородатой хари, обладатель которой с таким молодецким размахом ломал мебель и глушил из горла водку. Отец Велимир, которого увели час назад, все еще не вернулся.

Ситуация глупейшая, но по сути своей трагичная и для кого-то смертоносная. При чем тут Фокин? При чем тут Алиса и Базилио? Никто из них не мог взорвать бассейн, хотя говорить определенно и с совершенной уверенностью он мог только за Афанасия.

По одной лишь причине, что Владимир знал бы о намерениях Фокина сделать это, а также о мотивах, побудивших служителя церкви перейти к столь экстремальным силовым методам, которые так часто использовались им еще несколько лет назад, в пору работы в замечательном отделе полковника Платонова.

Тогда кто же взорвал бассейн?

Это вполне могли сделать те, кто потом так виртуозно взял на себя роль вершителей правосудия до прибытия на место преступления ну совсем уж компетентных органов.

Если Шепелев и компания эти органы вообще вызывали.

К слову – зачем тогда они отобрали все наличные мобильные телефоны?

Впрочем, была одна зацепка. А именно – откуда убийца или убийцы взяли взрывчатку? Свиридов знал, что за третьей от конца дверью бункера хранится гексоген и динамитные шашки. Надо полагать, об этом знали только самые приближенные к Маркову люди.

Но не исключено, что убийца кто-то из них…

Свиридов прислушался к шагам расхаживающего за закрытой дверью охранника, а потом встал с ковра, на котором он вот уже более получаса сидел в позе лотоса, время от времени раскачиваясь взад и вперед и упираясь спиной в колени хорошенькой девушки с заплаканным личиком, сидевшей на диване. Последняя, по всей видимости, переживала по поводу ухода отца Велимира больше Свиридова, потому как периодически трогала Владимира за плечо и спрашивала тонким беспомощным голоском:

– Его ведь там не убьют, правда, Володя?

– Да нет, не убьют, – рассеянно отвечал всякий раз Свиридов, а потом снова переходил к размышлениям, а девушка – кстати, одна из тех трех, что катались с Владимиром и Афанасием на понтоне, а потом сплотились в еще более тесную компанию, напившись и попросту занявшись групповым сексом, – продолжала всхлипывать. …Так вот, Свиридов поднялся с ковра и, взяв ее за руку, произнес:

– В общем, так… пойду-ка я выясню, что там с Афоней и Алькой.

– Да ты что, Вова?.. Там же охранник!

– Это не проблема, – сказал Свиридов. – Только ты должна мне помочь.

– Да… хорошо… а как?

– Подойди к двери и позови этого самого охранника.

– И что сказать?..

– Ну, скажи, что ты хочешь в туалет. Хотя постой… туалет-то тут есть, и ванная тоже. Скажи, что мне плохо с сердцем и что я сейчас отброшу лапти, если он не сходит за лекарством. Авось и такая тупая отмазка прокатит. А если нет, то… посмотрим.

– Ладно.

Все вышло до смешного просто. Охранник даже не стал спрашивать, зачем его зовут, а приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы Свиридов мог молниеносно схватить его за горло, потянуть на себя и ударить о дверной косяк с такой звериной силой, что дюжий детина бессмысленно округлил маленькие глаза и на несколько секунд потерял ориентацию в пространстве.

Это был его приговор.

Свиридов распахнул дверь и, втащив незадачливого цербера в комнату, повалил на ковер. Сняв с груди охранника автомат, отбросил его в сторону и, сжав горло стальными пальцами, негромко, но вполне внятно и с прямой угрозой коротко спросил:

– Где он?

– К-кто? – прохрипел тот, корчась под стальной хваткой бывшего офицера спецназа ГРУ.

– Где Фокин, спрашиваю?! Куда его отвел этот… как его… Валентин?

– В эту… на втором этаже… рядом с этой… с бильярдной.

– Понятно. Шепелев там?

– Ага, – ответил тот и вдруг попытался приподняться и сбросить с себя Владимира.

Но не тут-то было.

На глазах обомлевших собратьев по несчастью Свиридов досадливо крякнул и дважды так приложил самонадеянного типа ошеломляющими прямыми ударами в голову, что охраннику ничего не оставалось, кроме как рухнуть на ковер и позорно вырубиться без права восстановления в сознании на протяжении ближайшего часа.

– Теперь можно и погулять, – пробормотал Свиридов и, взяв из обмякшей ладони здоровяка ключи, проскользнул в дверной проем. На самом пороге остановился и под глухой ропот присутствующих, которые подумали, что их сейчас выпустят, приложил к губам указательный палец.

– Тихо. Прошу не шуметь, граждане. Идет заседание…

* * *

Казалось, огромный дом вымер, ни звука, ни шороха. Застывшие фигуры охранников у дверей тех из комнат, где находились получившие статус пленников гости ныне покойного Валерия Маркова. Глухие вздохи раскачивающихся за окном деревьев. Троекратный бой часов где-то там, наверху.

Три часа ночи…

– «Никого не будет в до-оме… кроме сумерек. Один зи-и-имний день в сквозном проеме незадернутых гарди-ин», – в лучших традициях вокальной школы Афанасия Фокина прогнусавил себе под нос Свиридов. – Вот это и называется: вымерли, как мамонты… А это что? Стоп!

Он прижался к стене, а потом медленно проскользнул за тяжелую портьеру, которые были развешаны по всему дому, включая коридоры, везде, где были мало-мальские окна.

Послышались приближающиеся шаги и приглушенный говор нескольких людей. Вероятно, их было не меньше трех, а то и четверо-пятеро.

– Я не во всем понимаю тебя, Януарий Николаич, – проговорил сочный, чуть дребезжащий баритон, который мог принадлежать только одному человеку – Кириллу Глебовичу Маркелову. – Почему ты не хочешь свалить отсюда прямо сейчас? Подписывать мне договор уже не с кем, так что никакого личного интереса у меня нет. Поспать же можно и в машине.

– Что бы вы понимали в колбасных обрезках, – отозвался второй голос, суховатый, сдержанный, как-то особенно веско чеканящий каждую фразу. – Мы должны оставаться здесь до прибытия ментов. Я их вызову ближе к утру.

– Как же ты собираешься им объяснить, почему вызвал их только утром, хотя взрыв произошел поздно вечером… ночью? А?

Шепелев что-то ответил, но Свиридов не расслышал – собеседники удалились на достаточно приличное расстояние.

Удостоверившись, что в коридоре нет никого, кроме него и мирно дремлющего охранника на низеньком диванчике у самых дверей соседней с бильярдной комнаты – именно туда, по словам незаслуженно пострадавшего от Владимира парня, повели Фокина, – Свиридов вышел из-за портьеры и бесшумным кошачьим шагом двинулся по коридору.

Подойдя к уткнувшемуся носом в собственную грудь охраннику, присел рядом с ним на диванчик и задушевно спросил:

– Але, гараж… земляк, а не в этой ли комнате дают в кредит средним и мелким оптом хороших п..дюлей?

– А… что? – дернулся было тот, но Владимир одной рукой перехватил его подбородок, а второй ударил в точку чуть пониже уха.

Тот, не пикнув, откинулся назад и, ткнувшись затылком в спинку дивана, сполз вниз.

В этот момент из-за поворота вышел еще один человек. В нем Свиридов узнал одного из двух, по всей видимости, офицеров ФСБ, сопровождавших Шепелева и Маркелова.

Свиридов, пригнувшись, спрятался за тушу охранника. К счастью для него, вырубленный им парень худобой не страдал…

– Эй, как тебя там, – окликнул охранника гэбэшник. – Никак, ты вздумал дрыхнуть? Даже поссать нельзя сходить… тут же в отвал шмякается… работничек.

Тот, разумеется, не ответил.

Тогда господин из ФСБ подошел ближе и вознамерился было потрясти «задремавшего» охранника за плечо, но тут же перед его глазами возник молодой человек, которого он видел сегодня сначала за праздничным столом, а потом в бассейне в обществе едва прикрытых девиц… Подручный Януария полез в кобуру за табельным пистолетом…

Но не успел: молодой человек, еще недавно казавшийся ему ленивым и изнеженным, оказался несравненно быстрее его.

Неуловимый удар уложил офицера прямо на неподвижное тело охранника из «секьюрити» покойного Валерия Леонидовича Маркова.

– Второй уровень прошли, – резюмировал Владимир, оценивая взглядом результат своей короткой, но такой плодотворной деятельности. – Тупость какая…

После этого он осмотрел замок и, убедившись в том, что он заперт, пробормотал под нос:

– Жалко, не с кем поспорить, что я открою это чудо механики булавкой или скрепкой за пять секунд. М-м-м… за шесть. – И потянул на себя в самом деле открытую дверь.– М-да… теряю форму. …Он сразу же различил два неподвижных темных силуэта и в одном тут же узнал – по громадным размерам – отца Велимира. Чуть поодаль виднелся другой силуэт – женский.

Алька!

Свиридов бросился к Афанасию и, прощупав пульс, убедился, что тот жив и даже сохранил прекрасный сон. Потом он поднял с пола Алису и положил ее на диван.

Отняв руку от ее головы, он увидел, что пальцы перепачканы в чем-то темном. Кровь…

…Пульс прощупывался слабо, и Свиридов понял, что должен зажечь свет. Иначе ему не удастся хорошенько осмотреть ее и понять характер поражения.

Возможно, придется искать лекарства.

Придется пренебречь опасностью обнаружения. Он проверил позаимствованный у охранника автомат, удостоверился, что налицо полная обойма, и, крепко стиснув зубы, щелкнул выключателем…

* * *

– Что это такое?

Маркелов поднял голову. В дремотном тумане на него наплыло встревоженное лицо Януария Николаевича, а в уши ворвался сухой ядовитый голос:

– Что это такое?

– А… это… это часы, Януарий Николаевич, – машинально ответил Маркелов, ничего не понимая. – Уже почти четыре… у-у… четыре. А-а… уфф… вы же пошли в этот подземный бункер. Мне можно поспать… Что теперь-то мешает мне это сделать?

– В помещении, где мы оставили Смоленцеву и Фокина, горит свет.

– А я-то тут при… Что?!

– Вот-вот.

– Ты же говорил, что оставляешь там своего лучшего человека. Типа он…

– Не знаю, что там произошло, но нужно немедленно идти туда!

* * *

Алиса с трудом открыла глаза и тут же увидела перед собой встревоженное лицо Владимира.

– Ну наконец-то, – выдохнув, проговорил он. – Я уж было подумал, что не вытяну тебя. Эти придурки, наверно, вкололи тебе снотворное… Подстраховались, скоты…

Свиридов тронул пальцем только что перевязанную им голову Алисы, посмотрел на едва проступившее сквозь белоснежные бинты пятнышко крови и спросил:

– Кто это тебя так?

– Он, – механически ответила Алиса.

– Кто – он?

– Твой лучший друг. Он убийца. Он наемный убийца.

И она, приподнявшись с помощью Свиридова, посмотрела в сторону ритмично сопящего Фокина.

– Что-то я не понял, – сказал Владимир. – Это что, Фокин ударил тебя так, что я сейчас еле откачал?

– Да…

– Ну и ну, – протянул Свиридов. – А что ты там говорила про наемного убийцу?

– Он убийца, – с усилием произнесла Алиса. – Он раньше работал в спецотделе Главного разведуправления… «Капелле»… Может, слыхал? Ты же тоже в каком-то спецназе служил, да, Влодек?

Свиридов кивнул, не сводя с нее внимательного, холодно-цепенеющего взгляда.

– Помнишь, когда мы встретились с тобой тогда, в ночном клубе… много лет назад? Ты еще сидел мрачный и пил все подряд. В тот день тебе исполнилось двадцать семь лет. Ведь помнишь?

– Да, конечно, Алька, – машинально проговорил Свиридов, уже зная следующие слова Алисы. – Конечно, помню.

– Так вот, накануне убили моих родителей. Застрелили в упор. Я… я долго искала того, кто сделал это… я долго пыталась понять, кто и за что… Я даже училась в школе при… при… в общем, я нашла этого человека. Этого убийцу. В документах «Капеллы» он числится как… и здесь, в этом городе, он известен как Робин.

Несмотря на все самообладание Свиридова, он вздрогнул, почувствовав, как волна леденящего ужаса продрала позвоночник, высекая искры мурашек на коже. Побледнел как полотно и, не справившись с собой, сказал что-то совершенно неуместное:

– А не выключить ли свет? Очень жарко… то есть я хотел сказать… очень ярко.

Алиса словно не слышала этого. Она облизала губы и проговорила, понизив голос почти до шепота:

– Так вот, Влодек… моих родителей убил он, Фокин. Я спросила у него это сегодня прямо в лицо, и если бы ты видел его гримасу… Такого выражения лица не может быть у человека, который невиновен.

Свиридов молчал, не зная, что должен и что не должен говорить. Конечно, он прекрасно понимал, по какой причине так изменился в лице Фокин. Афанасий знал истинного убийцу Владимира Казимировича и Марины Алексеевны. Тогда это не было преступлением, потому что было просто исполнением долга. Бжезинский был нечистоплотным и максимально криминализированным дельцом, по которому плакала тюрьма.

Но этот человек был отцом сидящей перед ним женщины. Его, Свиридова, жены.

Свиридов так и не нашелся что сказать. Да этого и не потребовалось. Потому что дверь распахнулась и на пороге возник Шепелев.

– А-а-а… – протянул он, увидев Владимира. – А вы-то как сюда попали?

– Представьте себе, посредством последовательного переставления ног, – ответил Свиридов, ощущая такое опустошающее облегчение, какого не испытывал уже давно. Более того, он был рад появлению хоть кого-то, да хоть самого дьявола, потому что это избавляло его от необходимости что-то говорить Алисе, уже заклеймившей его как убийцу.

Правда, пока только заочно. Но скоро она все равно узнает правду…

Шепелев стремительно вошел в комнату, за ним Маркелов и еще трое. Двое с пистолетами, один с укороченным автоматом «АКМ-У».

Один из вооруженного анонимного трио подошел к Свиридову и скомандовал:

– Р-р-руки за голову!

– Простите, не понял, – тихо проговорил Свиридов. – В чем дело?

– Я же спросил: как вы здесь оказались? – холодно проговорил Шепелев и искоса взглянул на Алису, смотрящую на него широко раскрытыми глазами. – А вы начинаете умничать. Вот и извольте отвечать за свои слова.

– Я это… фигурально, – поспешно проговорил Владимир, изображая на лице высшую степень озабоченности, тревоги и недоумения.

– Ты давай базарь нормально, – в рифму перебил его фээсбэшник с автоматом и вопросительно посмотрел на своего шефа Шепелева.

Свиридов поспешил воспользоваться образовавшейся паузой и быстро затараторил:

– Я, значит, это самое… вышел в коридор и наткнулся на тех… которые валяются вон на том диване. И дверь… она была приоткрыта, а тут люди… Алиса и отец Велимир. Я испугался, что им плохо, и начал приводить их в чувство… вот так…

– По всей видимости, у вас не самые плохие познания в медицине, – прервал его Шепелев. – Я вот только одного не могу понять: какого черта вы мешаете следствию? Обвиняемые…

И тут уже Януарий Николаевич был перебит на полуслове. Алиса с трудом приподнялась на диване, невзирая на то что Владимир пытался удержать ее в горизонтальном положении, и воскликнула:

– Это кто обвиняемый, господин Ян? Это я обвиняемая? Наверно, потому, что считаете меня причастной к убийству Маркова, вы оставили меня валяться здесь с проломленной головой, да еще вкололи лошадиную дозу снотворного? Хотя отлично знаете, что я здесь именно для того, чтобы убить Маркова… но не успела выполнить нашей с вами договоренности, потому что кто-то меня опередил… И не исключено, что это были вы!!

Свиридов остолбенел. «Я здесь именно для того, чтобы убить Маркова!..» «Наша с вами договоренность!» О господи!

Так, значит, Алиса была связана с этими малосимпатичными субъектами?

– То есть вы предполагаете, что я промышляю кидняком, Алиса Владимировна? – вкрадчиво прошипел Януарий Николаевич.

– Почему… предполагаю? Я в этом просто уверена. Иначе вы не стали бы так поступать со мной.

Майор ФСБ резко выдохнул:

– Ну что ж, Алиса Владимировна, вероятно, вы правы. Вероятно, мы оба заблуждались, начиная наше сотрудничество. Впрочем, эти заблуждения легко устранить.

Он махнул рукой, и Алису грубо сорвали с дивана…

– Полегче с ней, она еще очень слаба после ваших инъекций! – не выдержал Свиридов.

В ответ он получил такой удар по голове, что едва устоял на ногах, а в глазах заходили черные и белые полосы.

– Разбудите и этого, – сказал Шепелев, кивнув на отца Велимира. – Стоило ему колоть снотворное, чтобы теперь будить, – проворчал Маркелов.

– Кто же знал, что все так произойдет, – отозвался Шепелев и свирепо взглянул на Свиридова.

Владимир понял, что его сработанное под «случайного лоха» лепетание не прокатило.

Фокина будили долго. Не меньше пяти минут. Сначала трясли за плечо и колотили по щекам, но от толчков и раскачиваний массивная туша лишь слабо колыхалась, а удары по щекам гасились хоть и не особо внушительной и окладистой, но тем не менее какой-никакой бородой. Потом его начали попросту пинать ногами, а затем охаживать прикладом автомата Калашникова.

Наконец Афанасий Сергеевич подал признаки жизни.

Он сдавленно замычал, а потом на багровой физиономии, расцвеченной несколькими мелкими и одной – на лбу – очень даже внушительной ссадиной, проклюнулся мутный невидящий глаз.

Вслед за ним – через гроссмейстерскую паузу – и другой.

– Очнулся, скотина, – произнес Маркелов, который тоже внес свою лепту в пробуждение добра молодца. – И кто бы мог подумать, что вот такая гляделка способна высмотреть башку человека с полутора километров, а потом шлеп – и в «десятку»?

Фокина подняли и вновь несколько раз хлестнули по щекам. Алиса отстранила не ожидавшего от нее такой прыти конвоира и, шагнув к Афанасию, коротко размахнулась и влепила ему такую затрещину, что тот устоял на ногах только благодаря тому, что попятился и наткнулся спиной на стену.

– Тяжелая у вас рука, Алиса Владимировна, – насмешливо произнес Шепелев. – Не позавидую я вашему будущему мужу… если он, конечно, у вас будет.

Свиридов не выдержал.

– А он у нее есть, господин юморист, – холодно проговорил он. – И, между прочим, пока ни на что не жалуется.

Януарий Николаевич нахмурился.

– То есть как это – есть? Это что – шутка? И кто же этот счастливчик?

– Я.

Майор ФСБ пристально посмотрел на Свиридова и вдруг рассмеялся.

– Да, в самом деле – повезло, – наконец прервал он свой оскорбительный смех. – Повезло… как утопленнику.

– Какому утопленнику? – переспросил Свиридов, проклиная свой дурной язык, но не находя в себе сил остановиться – так его бесил этот самоуверенный, властный, наглый человек. – Уж не господина ли Маркова вы разумеете под «утопленником»? Хотя нет – его сложно назвать утопленником… скорее уж жертвой синдрома Икара.

В тот момент, когда Владимир произносил эту тираду, их уже вывели из комнаты и теперь вели коридором. На фразе: «Уж не господина ли Маркова вы разумеете под "утопленником"?» – Шепелев вдруг вздрогнул и произнес:

– Что-то ты больно разговорчивый… Уж не ты ли убил Маркова, а потом разыграл всю эту пантомиму со спасением своей якобы жены?

– Вам в кино надо работать, товарищ майор, – сочувственно произнес Свиридов. – Сценаристом. «Оскара» или «Пальмовую ветвь» бы получили. Или хотя бы «Нику». А то смотрите – загубите талант.

Идущий за ним Фокин, как он себя ни мерзко чувствовал, все же засмеялся. А Владимир получил такой удар прикладом прямо по черепу, что не устоял на ногах. Тяжело упав на колени и схватившись обеими руками за голову, он почувствовал, как пальцы увлажняются горячей вязкой жидкостью.

Проломили-таки башку…

– Надо сказать, что методы ведения душеспасительных бесед у вас в лучших традициях гестапо, – проговорил он сквозь зубы. – Как говорится в таких случаях: а вас, Штирлиц, я попрошу остаться.

– Хватит на сегодня, – перебил его Шепелев. – Так, этого в машину, а этих двоих – в бункер. В предпоследнюю дверь.

– Значит, в лабиринт? – уточнил подчиненный.

– В лабиринт.

– Вы нас убьете? – отрывисто спросила Алиса.

– А как бы вы хотели? Я думаю, если бы мы и оставили вам жизнь, через пару дней вы предпочли бы, чтобы мы вас убили. Просто вы еще не видели, что это такое.

– Что – это? – пробормотала Алиса.

Ей ответил Свиридов:

– Тебе же сказали: лабиринт.

Глава 8

Метод колобка

…Глухо лязгнула массивная железная дверь, прокатился мерзкий смешок, и Владимира с Алисой подтолкнули к лестнице, по которой они уже спускались несколько часов назад.

– Кажется, влипли, – пробормотал Свиридов, оглянувшись на непроницаемые лица и автоматы двух конвоиров, идущих за ними. – Н-да… кажется, сейчас нас будут убивать… а потом зашвырнут куда-нибудь в конец галереи, что за этими дверями в бункере, и усе. Мусора, если и приедут в дом Маркова – а они приедут, куда они денутся, – никогда не найдут нас. М-м-м… Интересно, это в самом деле стратегический объект?

– По-видимому, да. Причем не исключено, что здесь и сейчас хранятся запасы радиоактивных изотопов, по словам Шепелева, – проговорила Алиса.

Свиридов серьезно посмотрел на нее.

– По-моему, я очень многого о тебе не знаю.

– Вот это совершенно справедливо, – сказала она. – Возможно, что и не узнаешь.

– Хватит пи…ть, – внушительным басом проговорил один из конвоиров и подтолкнул Свиридова дулом автомата в спину так, что он едва удержался от того, чтобы не свалиться с крутой лестницы и не сломать себе шею. – Еще успеешь наговориться.

– А… Значит, нас не собираются пришить?

– Зачем? – хохотнул тот. – Мы поступим по методике вашего замечательного общего друга Китобоя. Оказывается, юморной человек был. Он сажал своего должника или там просто недоброжелателя в лабиринт, и через пару суток тот готов был не то что долг выплатить или больше на Маркова не наезжать, а всю жизнь бомжевать, лишь бы больше не иметь вокруг себя замкнутого пространства. Клаустрофобия называется.

– Ага, – угрюмо добавил второй. – Мы там пошарились влегкую и набрели на такое кладбище… скелетов десять, не меньше, по всей этой галерее. Ну, да че я вам рассказываю… сами увидите.

– Там же вроде как законсервированы радиоактивные отходы, – сказал первый. – Даже непонятно, зачем на них строить себе виллу.

– А черт его разберет.

Под аккомпанемент этой милой беседы Свиридов и Алиса спустились до самого центрального зала бункера и медленно направились вдоль ряда массивных железных дверей в глубь огромной искусственной пещеры. Трупа Маркова уже не было, но вода, вылившаяся из бассейна, все так же хлюпала под ногами, и все так же лежал на сером бетоне огромный фрагмент дна бассейна. …Именно через этот фрагмент и навернулся конвоир, шедший со стороны Свиридова. Споткнулся и, стараясь удержать равновесие, схватился за руку Владимира. …Владимир мгновенно перехватил шею опростоволосившегося парня в жестком захвате и буквально швырнул конвоира в его напарника.

В шее амбала что-то хрустнуло, и он с полного разгона врезался в своего напарника, который значительно уступал ему в размерах.

Туша первого подмяла второго, и в считанные доли секунды, пока это барахтающееся переплетение конечностей извивалось и конвульсивно разбрызгивало во все стороны холодную воду, мгновенно отреагировавшая на нежданный зигзаг фортуны Алиса подскочила и ударила нижнего конвоира правой ногой прямо в голову.

А Владимир синхронно схватил за волосы его более массивного товарища и с силой ткнул лбом в бетон.

Все было кончено в какие-то доли секунды.

Свиридов уселся прямо на пол, игнорируя то обстоятельство, что его брюки тотчас промокли, и истерически рассмеялся. В пробитой голове разлилась оглушительная пронизывающая боль, словно раскачивались и надсадно вопили большие и малые колокола да еле ворочались в разные стороны ленивые веера фейерверков.

– Вот теперь верю, что ты в самом деле была на обучении в спецшколе… леди киллер! – наконец произнес он, резко меняя тон на совершенно серьезный, почти угрюмый. – Ну что… пошли?

– Тебе не страшно, что я… пришла сюда убить твоего, по-видимому, друга? – остановила она его.

– Ты вообще специализируешься на отстреле моих друзей. Сначала собиралась прикончить Китобоя. Не успела. Теперь думаешь замочить Афанасия…

– Но он…

– Ладно! Разберемся позже! А сейчас пойдем-ка наружу… у нас там еще много дел!

– Но… что нам делать?

Свиридов сверкнул мгновенной кривой усмешкой и, приблизив свое лицо к Алисе так, что почувствовал на своих губах ее легкое дыхание, проговорил:

– Есть такой замечательный метод… именуемый методом Колобка. Для него необходимо иметь быстрые ноги… Реализуется этот метод по известной с детства схеме: я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, а от тебя, мусор поганый, и подавно уйду. Впрочем… еще посмотрим, кому от кого придется бегать. Хотя нет ничего неблагодарнее и глупее, чем строить из себя Рэмбо во Вьетнаме.

Подцепив носком туфли автомат, он, легко подкинув его, поймал и каким-то приглушенным голосом – словно боялся, что его кто-то услышит в этом огромном пустынном бункере, так похожем на склеп какого-то великана, – добавил:

– И еще… вот что: кажется, я знаю, кто убил Валеру Маркова.

* * *

– Ну, где эти уроды? – Януарий Николаевич, уже собирающийся сесть в машину, вопросительно посмотрел на широченную лестницу парадного входа, уже светло-серую в преддверии рассвета. – Неужели так долго открыть и потом закрыть две двери?

– Может, что случилось? – предположил Маркелов, а стоящий в группе своих подчиненных Кривов пожал широкими плечами: дескать, мало ли что может еще произойти в этом доме, в котором разве что только землетрясения да извержения вулкана еще не было.

– Я не думаю, что это вероятно, – сказал Януарий Николаевич. – С проломленной головой, да и многоуважаемая Алиса Владимировна, прямо скажем, не в лучшей форме… и это против двух вооруженных профессионалов. Нет, это более чем маловероятно. Скорее всего там заминка с замками. Господин Марков жалел на них смазки.

– Януарий Николаевич, – подошел к нему один из его людей, – с внешнего поста сообщают, что подъехали менты. Две машины.

– А, прекрасно, – проговорил Шепелев. – Пропускайте их. Им будет чем здесь заняться. И все-таки… где же эти два дегенерата, которых я столь поспешно назвал профессионалами?

* * *

– Я не понимаю только одного, – сказал Свиридов. – Если тут стоят все эти машины, то они каким-то образом попадают на поверхность, так? Если, конечно, Марков не решил их законсервировать.

– Я спрашивала у него об этом. Он сказал, что тут имеется специальный лифт. Но он блокирован. Код от него известен только самому Маркову, так что угнать машину… А ты планировал, вероятно, именно это, Влодек?.. Угнать машину тебе не удастся.

– Идиотизм какой-то, – пробормотал Владимир. – И охота ему было ставить охрану, если его чудеса автомобилестроения все равно невозможно позаимствовать? Хотя да… они, наверно, охраняли не столько машины, сколько сам бункер и содержимое его галерей за железными дверями, что вдоль стены.

Они быстро и бесшумно поднялись вверх по лестнице, по которой их проконвоировали двумя минутами раньше в противоположном направлении, и вышли в знакомый зал бассейна.

– Вот оно, начало всех неприятностей, – сказал Свиридов. – Та-а-ак!

Из выходящего на стоянку перед домом окна он увидел, как возле маркеловского «Мерседеса» остановились две милицейские машины, захлопали двери и на свет божий появилось около десятка служителей правопорядка – в форме и в штатском.

…Владимир не мог слышать, о чем говорили начальник прибывшей опергруппы и майор ФСБ Януарий Николаевич Шепелев. Но эта беседа наверняка его заинтересовала бы.

– Что тут произошло? – угрюмо спросил капитан МВД. – Убили, что ли, кого? Если скажете, что самого Китобоя, все равно не поверю.

– Да и не верьте, – отозвался Шепелев и сунул тому в нос свое внушительное удостоверение. – Но тем не менее все так и произошло.

– А, ФСБ? – без особого энтузиазма протянул капитан. – Пострел везде поспел… так вы что, в гостях, что ли, у него были?

– Совершенно верно. Как видите, у Маркова широкий спектр гостей – от офицеров ФСБ до наемных убийц. Одним из таких милых и законопослушных граждан является, по всей видимости, арестованный нами гражданин Грязнов. Он находится в доме под охраной людей Кривова, который руководит местными амбалами Маркова.

– Кто, Базилио? – удивленно подпрыгнул капитан и повернулся к своим подчиненным: – Слыхали, мужики… говорят, Грязнов пристрелил Маркова!

– Да не пристрелил, – покачал головой Шепелев, садясь в машину. – Там все гораздо веселей… Ну да сами посмотрите… Это надо видеть собственными глазами. Всего наилучшего! Вероятно, мы еще вернемся, чтобы более плотно заняться этим делом.

– А этих двоих, которые со Смоленцевой, что… ждать не будем? – удивленно произнес Маркелов.

– Им осталась машина. Сами доедут. Сколько можно, – как-то странно проговорил Шепелев и отрывисто приказал водителю: – Поехали!

– Э, погоди, – начал было милицейский капитан, шагнув к задней двери «шестисотого», но «мерс» с Маркеловым и Шепелевым уже тронулся и в сопровождении черного джипа «Опель Фронтера» выехал на дорогу, ведущую от виллы Маркова на основную автотрассу.

* * *

– Я нашла свою сумочку, – проговорила Алиса. – Она была в гардеробе при бассейне… там, где вы с какими-то шалавами позаимствовали понтон.

– Ревность – нехорошее чувство, – откомментировал Свиридов, продолжая с интересом наблюдать за действиями ментов и фээсбэшников.

– Ревность? Что-то ты о себе возомнил, Влодек. С чего это ты взял, что я тебя ревную, точно так же, как и ты меня. Тебе небось по барабану, трахалась я с Базилио или нет.

Свиридов быстро взглянул на нее и усмехнулся, но усмешка тут же исчезла с его лица, сменившись на выражение недоуменного одобрения, потому что Алиса раскрыла сумочку, вынула из нее маленький серебристый пистолет и проверила наличие в нем полной обоймы.

– Это что… твои киллерские принадлежности?

– Да, – коротко ответила Алька. – Ну что, поехали за ними?

– Я вижу, у тебя есть конкретные предложения – на чем именно?

– Да… на «Паджеро» Базилио. Мы на нем вдвоем приехали – он и я. Ему он все равно пока что не понадобится… Тем более что у меня есть пульт управления от сигнализации и бортового компьютера.

Свиридов вскинул автомат и молча кивнул. …Они вылезли из окна первого этажа, потому что воспользоваться главными дверями не представлялось возможным. Им удалось, оставшись незамеченными, залезть в машину и завести двигатель.

Вот здесь их и заметили люди Кривова и бросились наперерез с явной целью схватить, обезоружить и навешать так, чтоб другим было неповадно. Несколько человек из опергруппы бросились вслед за кривовскими парнями, желая принять участие в поимке личностей, собирающихся незаметно покинуть дом, в котором произошло убийство.

– А глаза добрые-добрые!! – заорал Свиридов и, высунув из окна автомат, дал короткую очередь по набегающим – нет, не на поражение, а на оказание устрашающего морального эффекта.

Те дружно бросились на землю, а двое, вероятно, самых продвинутых, пригнувшись, продолжили передвижение перебежками. Один оказался в нескольких метрах от машины, когда Алиса широким жестом открыла свою дверь в уже тронувшейся с места машине и проговорила:

– Ну че, козел… добро пожаловать!

Тот машинально вскинул руки, увидев в руках молодой женщины небольшой серебристый пистолет, и тут же негромкий хлопок выстрела уронил его на колени… Парень вздрогнул, словно к его телу приложили раскаленное железо, и упал лицом вперед.

– Да ты что же это, сука! – взревел Свиридов. – У тебя что, руки чешутся?!

– А что же я должна была…

– Да заткнись ты, б…! – грубо рявкнул Владимир, въезжая в забор и снося два его пролета. За свиридовским «Мицубиси Паджеро» уже поспешно трогались с мест автомобили людей Кривова и оперативников. – Зачем ты стреляла в этого парня? Что, киллерские замашки покоя не дают? Это же охранник Маркова… что он тебе…

– Да что ты читаешь мне мораль? – в свою очередь вспылила Алиса, прерывая его на полуслове. – Кто только что сломал шею такому же, как этот… в которого выстрелила я?

– Там вопрос стоял: или – или… Или они, или мы… А так, как ты, убивают только в американских боевиках, да и то третьесортных! – Свиридов взглянул в зеркало заднего вида и произнес: – Ну ладно… будем считать, что от этих мы оторвемся. Жалко, что мне не удалось взять из бункера марковскую «Ламборджини»… я там уже присмотрел.

– «Ламборджини»? – угрюмо переспросила Алиса.

– Это такая колымага, которая берет с места сто километров в час за три с половиной секунды, – отозвался Свиридов. – Конечно, не по этой дороге на ней ездить, но все равно… двести, а то и двести пятьдесят и по нашим колдобинам можно врубить. Конечно, если за рулем буду сидеть я.

– А на этой мы догоним Шепелева?

– Может быть… Не оставлять же им Афанасия.

– Это точно, – холодно проговорила Алька, и Свиридов невольно содрогнулся, услышав в ее словах беспощадную, жестокую, равносильную смертному приговору холодную решимость.

* * *

– Н-ну шта-а это такое? – хрипло спросил Фокин, пытаясь приподняться на сиденье и буквально оглушая сидящего с ним рядом Шепелева чудовищным перегаром.

– Сиди… герой, – отозвался тот, невольно морщась и отворачиваясь. – Не ворочайся. Весь бок мне отдавил свое тушей.

– Нет… я не понял…

– Репертуар не сменился, – насмешливо проговорил Маркелов. – Все тот же набор: «не понял», «че за дела?» и «кажется, я выпил больше нормы». И вообще, Януарий Николаевич, напрасно вы посадили его в одну машину с нами. Окружающей атмосферы он явно не озонирует.

– М-м-м… – пробурчал Фокин.

– За нами следует какая-то тачка, – объявил шофер. – Метров триста от нас. Наверно, нагоняет.

– Это, вероятно, наши отстающие.

– Пока не видно. На чем они должны ехать, Януарий Николаевич?

– На «Волге».

– Черной?

– Да.

– Машина черная, но «Волга» это или нет – непонятно. Слишком далеко.

– Да это, наверно, Володька, – пробурчал Фокин. – Просек, что вы меня куда-то этапируете, и соскочил от ваших недоделков. Щас вас разделает под орех.

Маркелов рассмеялся, а Шепелев, напротив, угрюмо насупился и, повернувшись к Афанасию, негромко и вкрадчиво спросил:

– Простите, пресвятой отец… а вы что, так уверены в профессионализме вашего друга? Как я успел заметить, паясничает он недурно, да и язык у него подвешен, но что касается… кто он вообще такой?

– А пусть он сам ответит на этот вопрос, – уже вполне ясным и осмысленным голосом ответил Фокин. – Вот сейчас подъедет и ответит.

Шепелев наклонился к Маркелову и что-то сказал вполголоса, но толстый нижегородский бизнесмен – или кто он там был – только отмахнулся. Тогда Януарий Николаевич поджал губы и сухо бросил водителю:

– Увеличьте скорость.

– Аа-а, – почти радостно протянул Фокин. – Вот то-то же. Кстати, ребята… я, конечно, понимаю, что вы можете меня замочить, но любой вид смерти я предпочту смерти от похмелуги и сушняка.

– Это джип, – вдруг заговорил водитель. – На этом джипе приехал Грязнов. Он показывал нам дорогу, поэтому я запомнил его авто.

– Та-ак, – протянул майор. – Понятно. Это Смоленцева. Надо сказать, ее неплохо обучили в спецшколе. Но одна она не могла… черррт!

Он резко повернулся к Фокину и, неожиданно схватив его за ухо, выхватил из внутреннего кармана пистолет и приставил к левому виску отца Велимира:

– Кто такой этот твой дружок? Говори!!

Фокин засмеялся хриплым, каркающим смехом и пожал плечами с таким беззаботным видом, словно у него спросили, который час, а у него не оказалось часов:

– Я не знаю, кем он должен оказаться для вас, но я знаю его как Владимира Свиридова.

Шепелев оттолкнул дулом пистолета голову Фокина и, опустив стекло, высунулся и посмотрел назад – туда, где уже буквально в нескольких десятках метров стремительно мчался джип «Мицубиси Паджеро». Тот самый, на котором приехал на виллу Валерия Леонидовича Маркова Сергей Грязнов по прозвищу Кот Базилио.

Джип двигался с поразительной скоростью, нагоняя «Мерседес» Маркелова буквально на глазах. Вероятно, тот, кто сидел за рулем, был очень хорошим водителем. Потому что по дороге, по которой сейчас двигались автомобили, делать примерно двести с хвостиком километров в час мог только безумец или же человек, способный буквально срастаться с машиной.

Шепелев вынул мобильный телефон и, быстро набрав номер, проговорил:

– Николаев, видишь «хвост»? Черный джип «Мицубиси Паджеро», на котором Грязнов показывал нам дорогу к марковской вилле. Он следует за нами. Сними его с трассы. Да… совсем сними.

– А ты уверен, что это не твои же люди? – встревоженно спросил Маркелов.

– Уверен. Если бы это были мои, то они накрутили бы на мобильный. …»Опель Фронтера», который ехал перед «шестисотым», пропустил авто с шефом вперед и, снизив скорость, в один момент поравнялся с «Мицубиси». Тонированные стекла синхронно опустились, и из-за них вынырнули дула автоматов.

Свиридов затормозил так резко, что у Алисы перехватило дыхание от врезавшегося в грудь ремня безопасности. «Опель Фронтера» с людьми Януария Николаевича пролетел вперед, но тут же резко сбросил скорость – его развернуло поперек дороги, но подчиненные Шепелева быстро выправили ситуацию и снова почти поравнялись со снизившим скорость «Мицубиси».

Из окон хлестнули сухие автоматные очереди, но Владимир успел вывести свою машину из сектора обстрела, снизив скорость еще больше.

– Держи руль! – проговорил Владимир, с трудом удержав машину на трассе после такого торможения, исполнения которого не постыдился бы Мика Хаккинен или Жак Вильнев – чемпионы последних лет в «Формуле-1».

– Что-о?

– Держи руль прямо, чтобы мы не скатились в кювет!!

И Свиридов, опустив стекло со своей стороны, высунулся чуть не до пояса – на что не осмеливались фээсбэшники – и засадил целую обойму в упор в заднюю панель «Опеля».

С грохотом разлетелось заднее стекло, выбитым глазом вытекла правая фара, и «Опель Фронтера», взлетев на маленький мостик и сокрушив хлипкие перильца, пролетел по воздуху не меньше двадцати метров и, со всего размаху ударившись передним бампером о землю, перевернулся… Несколько раз прокатившись по земле, снес десяток молодых березок, переломал большое количество пыльных кустов и, проутюжив несколько метров грунта на одном боку, застыл. …Нет, он не взорвался, как это обычно происходит в голливудских боевиках с выписавшими ряд воздушных пируэтов машинами. И это несмотря на то, что бензобак был прострелен очередью. Просто для того, чтобы произошел взрыв, нужен ряд условий: неполный бензобак, концентрация бензиновых газов, которые, собственно, и взрываются, и хотя бы незначительный доступ воздуха. А не одна пуля в бензобак – раз, и готово.

Но «Опелю» и без того хватило – вероятно, одна из пуль Владимира убила или тяжело ранила его водителя.

– Стреляй!! – завопила Алиса, увидев, что их визави на полном ходу слетели с трассы, и Свиридов, пустив вдогонку еще одну – последнюю – очередь, рухнул обратно на сиденье. Перехватив руль и бросив «калаш» на колени, он снова увеличил скорость, потому что «мерс» с Шепелевым и Маркеловым успел довольно неплохо оторваться.

Но как ни старались они уйти, им это не удавалось. Свиридов выжимал все возможности из своей машины, а вот у водителя «шестисотого», по всей видимости, никак не получалось употребить всю мощь великолепного мерседесовского двигателя на святое дело отрыва от погони – громадное шикарное авто то и дело подбрасывало на колдобинах, и он волей-неволей был вынужден снижать скорость из-за угрозы загреметь в кювет. Водитель «мерса» не забывал проклинать при этом своего преследователя и удивляться, как тот успевает объезжать эти проклятые российские выбоины!

– Теперь ты, Алька, – процедил Свиридов. – Стреляй по колесам. Стрелять-то, надеюсь, научили?

– Исключительно по безоружным страдальцам, – ответила та, вероятно, вспомнив, как жестко отчитал ее Владимир за выстрел в марковского охранника.

И, вынув свой маленький серебристый пистолет, сняла его с предохранителя.

– Только будь осторожна, – проговорил Свиридов. – Они могут ответить.

Словно в подтверждение его слов, из окна «мерса» высунулась рука с пистолетом и раздалось несколько одиночных выстрелов.

Владимир резко вильнул в сторону, отчего машина только каким-то чудом не вылетела в кювет – вероятно, потому что в последнюю секунду Свиридов все-таки успел обуздать «железного коня».

Но, несмотря на все эти предосторожности, одна из пуль все-таки попала в лобовое стекло.

Более того, она задела плечо Алисы, и оно немедленно начало обильно кровоточить.

Свиридов злобно выругался, а Алиса, сжав зубы, высунула руку из окна и несколько раз выстрелила, метя по колесам.

– Е-есть! – дурным голосом заорал Владимир, увидев, как внезапно огромное литое тело «Мерседеса» вдруг занесло влево, завизжали тормоза и «шестисотый» – словно в замедленной съемке – юзом сполз с трассы, поднимая тучи пыли. – «И нет нам покоя-а… га-ари, но живи… погоня, погоня, погоня, погоня… в горррячей кррови!»

Глава 9

Выбор на роль смертника

В «Мерседесе» разворачивались не менее захватывающие события.

Когда Шепелев начал стрелять по «Мицубиси», сидящий с правой стороны от Фокина мужчина синхронно приставил пистолет к голове Афанасия, вероятно, для того, чтобы тот не сделал каких-либо лишних движений.

Отец Велимир, осознав весомость представленных аргументов, вел себя тихо. Но вот «мерс» с простреленным Алькой колесом поволокло в сторону, а охреневший водитель начал тормозить, и машину вовсе утащило на обочину.

Шепелева бросило головой о боковое стекло, парень, приставивший к голове Фокина пистолет, ткнулся носом в переднее сиденье – и тут уж Афанасий не сумел удержать себя от того, чтобы не сделать пару-тройку лишних движений.

Он выбросил перед собой скованные наручниками здоровенные ручищи и ударил ими по голове своего сторожа – в точку чуть пониже левого уха.

Нет надобности говорить, что этот удар, сильно, умело и точно нанесенный специалистом в этом деле, вырубил парня, как умелый лесоруб вырубает в бору тонкую молоденькую сосенку.

Почти тут же Фокин ударил локтем сидящего слева от него Шепелева, еще не пришедшего в себя после тычка в стекло, и поверг его в совсем уж сомнамбулическое состояние.

Водитель, однако, успел уклониться от смертельно опасного захвата мощных рук Афанасия и выскочить из машины. Но только для того, чтобы попасть под удар набегающего Свиридова – такой сильный, что водила не устоял на ногах и ткнулся носом в придорожную пыль.

И получил еще один – прямой в голову, от которого потерял сознание и отправился в коматоз.

Самым расторопным оказался, как это ни странно, толстый и рыхлый Маркелов.

Он успел перехватить пистолет, выпавший из ослабевшей руки оглушенного Афанасием офицера ФСБ, и, выскочив из машины, открыл стрельбу.

Алиса едва успела пригнуться, когда две пули разбили лобовое стекло «Мицубиси Паджеро», а Владимир рухнуть на землю – фонтанчики пыли взлетели буквально в нескольких сантиметрах от него… Свиридов перекувырнулся и, встав на колено, несколько раз выстрелил в Маркелова.

Кирилл Глебович выронил пистолет и с каким-то детским изумлением перевел взгляд ниже, на свой толстый живот, на котором проступило кровавое пятно и быстро расплылось на белоснежной рубашке. Потом шагнул вперед и упал на одно колено.

– Ты что же это, сука? – удивленно спросил он, отнимая от раны перемазанные в крови кончики пальцев. – Ты что же это…

Фраза осталась незаконченной: Кирилл Глебович упал на землю.

– «И тогда главврач Маргулис-сь… телевизерр запретил!» – торжествующе заорал Фокин, выскакивая из «Мерса» и таща за собой полуоглушенного Шепелева. – Ну что, тварь… взял? – И он швырнул Януария Николаевича на землю. – Не того искал, придурок!

Шепелев оторвал от земли перепачканное в пыли лицо и тихо спросил у подошедшего Свиридова:

– Кто вы… такой?

За Владимира ответил неожиданно тихим, но внятным и упруго вибрирующим голосом Афанасий Фокин:

– А это и есть Робин. Тот самый, что с полукилометра прострелил башку Сафонову. Китобой сдал тебе не того.

– Это правда? – спросил Януарий Николаевич, садясь на корточки и ощупывая гудящую голову.

Только тут Владимир почувствовал, как он устал от этой погони, бессонной ночи, встрясок, перестрелок и схваток. Только тут он почувствовал, как раскалывается от боли и слабо кровоточит пробитая голова, как ноет ушибленное еще там, в пустом бассейне, плечо, как в кончиках пальцев придушенной маленькой птицей бьется кровь и клубком змей расползается по жилам непролазная, свинцовая усталость.

– Это правда? – хрипло повторил майор ФСБ и, пошатываясь, поднялся на ноги.

И тогда Свиридов, не оглядываясь на застывшую на переднем сиденье Алису, которая, вероятно, еще думала, что ей отказывает слух, чувствуя, что только одно слово может спасти и очистить его хотя бы перед лицом самого себя, уронил это слово – короткое и тем не менее означающее слишком много:

– Да.

Шепелев покачал головой и, подняв на Свиридова холодный, стеклянный взгляд, вдруг засмеялся.

– Ты что? – агрессивно спросил его Фокин.

– Сами догадайтесь…

Свиридов повернул голову – и увидел Алису, которая стояла, широко расставив ноги, и целилась в его, Владимира, голову.

– Сколько же лет ты мог мне врать? – тихо проговорила она. – Теперь все понятно… как же я сама не поняла столь очевидное? Господи, ведь у меня было предчувствие, что все это неспроста… Та встреча в ночном клубе, тот разговор и дальше… ведь есть же бог на земле. Значит, это ты, Влодек… убил моих родителей?

– Да.

Наибольший эффект эти слова Алисы оказали, кажется, на отца Велимира. Он сдавленно простонал и, схватившись руками за голову, опустился на землю:

– Ой, какой же я дурак… я забыл…

– Ничего, Афоня, – не двигаясь с места, проговорил Свиридов. – Ты сказал все правильно. Если бы это не сказал ты, пришлось бы говорить мне. Но не при таких благоприятных условиях…

– Бла-го-при-ят-ных? – выдавил Фокин.

– Смотря для чего, – внезапно заговорил Януарий Николаевич. – Для Алисы Владимировны они, например, как нельзя более благоприятны. Алиса Владимировна… ведь вы же так долго искали убийцу своих родителей. Истратили на поиски целое состояние. По сути, исковеркали свою жизнь. И вот теперь он стоит перед вами и подтверждает, что да… это он выполнил заказ спецслужб. Чего же вы медлите?

– Володя, можно, я его пристрелю? – сквозь зубы спросил Фокин.

Свиридов не ответил. Он смотрел в источающие пламя глаза Алисы и думал, что вот так, от руки женщины, которая если и не любила тебя, но, во всяком случае, помнила о твоем существовании долгие годы, – вот так умирать обиднее всего. Он хотел что-то сказать, но снова – как тогда, в доме Китобоя, – не знал, что именно.

Но слова все-таки нашлись. – Да… я бывший киллер «Капеллы». Да и сейчас, откровенно говоря… мои занятия не сильно изменились. Вот поэтому я и не сумел вернуться к тебе после того, как я участвовал в штурме Белого дома. Вот поэтому меня и вычеркнули из списка живых, поместив мою фамилию в список погибших.

– Ты меня уничтожил, Влодек, – сказала Алиса. – Уничтожил. Оказывается, все эти годы я искала тебя… С помощью вот этого человека, который тоже предал меня, но не так больно, как ты.

– У нас нет времени для душещипательных бесед, – жестко проговорил Свиридов. – Через пару минут здесь будут менты. Так что решай, кто из нас предал тебя больней… как ты говоришь. Потому что один из нас не должен оставаться в живых. Потому что тот, кто выживет, спишет вину за перестрелку на мертвого и…

– Хватит, – перебила его Алиса. – Януарий Николаевич, подойдите сюда. Вы же говорили, что Марков должен был в тире пригласить стрелять того, кто является этим самым… киллером. Почему же тогда…

– Ах, вот в чем дело… – проговорил Владимир. – На этот вопрос могу ответить и я. Марков звал вовсе не Фокина, а меня. А Афоня был пьян и полез по собственной инициативе… Китобой взвесил, кто из нас ценнее для него, и подумал, что отец Велимир вполне потянет на суперкиллера. Вот так.

– Януарий Николаевич, как вы думаете… кого мне пристрелить? – вдруг произнесла Алиса, медленно вдавливая курок нацеленного в голову Свиридова пистолета. – Его или вас? Вы, кажется, собирались сгноить меня в бункере…

– Обоих, – за Шепелева ответил Владимир.

Алиса молниеносным движением перевела дуло пистолета со Свиридова на Шепелева. Раздался выстрел.

Шепелев беззвучно упал на землю и застыл.

– Не могу, Влодек, – тихо проговорила Алиса. – Пусть тебя убьет кто-нибудь другой. Не могу. Нет… из меня получилась бы плохая корсиканка. Прощай.

И, сев в «Мицубиси Паджеро» с уже трижды простреленным лобовым стеклом, она включила зажигание.

Джип сорвался с места и быстро исчез за изгибом высокого холма.

Фокин перевел взгляд с трупа Шепелева на «мерс» с простреленным колесом, возле передней двери которого валялся водитель, потом посмотрел на присевшего на корточки Свиридова и, сдавленно сглотнув, спросил:

– Володь… а что это она про плохую корсиканку говорила?

– Вендетта, Афоня. Кровная месть, которую принято осуществлять при любых обстоятельствах, – ответил Свиридов и посмотрел на дорогу, по которой уже мчались к ним две машины опергруппы. – А она не сделала того, что нужно делать по законам кровной мести. А я еще говорил про какие-то ее киллерские замашки…

Милицейские машины подъехали, из них посыпались менты и прозвенел неистовый басовый вопль:

– На землю!.. Мор-рды вниз, р-р-руки за голову!

И набежавший мент для профилактики со всего размаху пнул буквально рухнувшего на пыльную обочину Свиридова…

* * *

– Так кто же убил Маркова? – проговорил следователь и пристально посмотрел на помятое лицо Свиридова.

– Я отвечу, – тихо ответил Владимир. – Только позовите сюда Грязнова…Кот Базилио выглядел еще хуже, чем Свиридов. Разбитое лицо опухло и болезненно потемнело. Глаза превратились в угрюмые и бесконечно тоскливые щелки.

– Я сделал все точно так же, как и ты, Базиль, – сказал ему Свиридов. – Меня приказали отвести в лабиринт… один из охранников споткнулся и упал. И я разделался с ними. Разве не так было в случае с тобой? Разве Марков не приказывал отвести тебя в галереи… в которых, между прочим, хранится взрывчатка и много других занимательных вещей? Я помню, как тебя швырнули за дверь, ведущую в бункер, вероятно, потом тебя взяли те двое, что постоянно сидели в башенке, и повели прохладиться в этот лабиринт… эдак на денек-другой. Может быть, один из них упал, и ты, протрезвев то ли от злобы, то ли от страха, разобрался с ними в лучших традициях спецназа. А потом… вероятно, ты и не хотел убивать Китобоя, просто в запале хотел показать, что с тобой нельзя обращаться, как с бессловесной тварью. Поэтому ты взял в башенке ключи, вспомнил цифровой код и открыл дверь камеры, где хранилось оружие и, в частности, взрывчатка. Только одного я не могу понять… а именно: как ты в таком состоянии не свалился с лестницы, пока лез и прикреплял заряд?

Базилио поднял на Владимира угрюмый взгляд и после долгой паузы проговорил:

– Я сам не знаю, как это получилось… я просто хотел вернуться обратно в бассейн. Самым коротким путем. Все сделал чисто автоматически… что мне водка… когда мне что-то очень надо, я могу сделать и в полной отключке. Я даже не понял… Я не знал, что все так получится… водопад… грохот. Мне стало плохо… только потом я вспомнил и понял, что произошло… но я никого не хотел убивать…

Эпилог

– Он не хотел убивать и Орлова. Но только Марков приказал – и никаких гвоздей. Артур, вероятно, успел засветиться в своем желании найти меня. Конечно, он не знал, что я и есть тот самый Робин. Возможно, он просто заглянул в паспорт Алисы и решил найти меня. Вероятно, он узнал по своим каналам, что я остался жив после штурма Белого дома и что та, афганская смерть в восемьдесят восьмом – еще более нелепая фикция. Наверно, хотел найти для того, чтобы я как-то воздействовал на Алису: дескать, выручай, брат, твоя жена затеяла опасную игру или что-то около того. Не знаю… Теперь остается только гадать. Так или иначе, причина могла быть не очень серьезной. Но она повлекла за собой серьезные последствия.

Свиридов налил себе еще водки и, чокнувшись с Фокиным, одним движением опрокинул содержимое рюмки в рот.

Они сидели в ночном клубе «Морской конек» – том самом, в котором отработала только один день Алиса Смоленцева. Накануне их выпустили из КПЗ под подписку о невыезде. Следствие по делу об убийстве Валерия Маркова и перестрелке на дороге установило, что известный самарский авторитет Маркелов и его сообщник, бывший сотрудник спецслужб Шепелев, похитили с виллы Маркова священника Воздвиженского собора отца Велимира. Друг священника Владимир Свиридов, дабы воспрепятствовать этому, попытался догнать злоумышленников. В результате перестрелки Маркелов был тяжело ранен и от полученных ран скончался в больнице.

Шепелев был убит.

Один из приближенных Маркова, Сергей Грязнов, кстати бывший «афганец» и сослуживец Маркова, признал, что он заложил заряд взрывчатого вещества под бассейн в загородном доме Маркова, но сделал он это в состоянии аффекта и будучи сильно пьян, так, что мало что помнил из содеянного.

Сознался он и в убийстве Артура Орлова.

– Мне приказал Китобой. Зачем – не знаю. Я всегда выполнял его приказы. О том, что стал виновником его смерти, сожалею. Очень сожалею. Я не хотел…

Свиридов и Фокин выпили за упокой души покойного Маркова. И уже под конец их пьянки, не отягощенной излишними разговорами, Фокин проговорил:

– А Алиса… что теперь будет с ней?

– А что будет с ней? Не знаю. Это с самого начала было безумием. Впрочем, не надо заблуждаться. Ни она, ни я не любили друг друга. Просто помешательство… И я рад, что это все закончилось, – проговорил Владимир. И после долгой паузы добавил: – Хотя, быть может, я потерял больше, чем думаю сейчас. Быть может…

И – подняв голову от стола – с несколько истеричным смехом вдруг проговорил:

– Слушай, Афоня… а ведь мы тогда так и не выяснили, зачем ты, собственно… полез на эту стройку? А?..

Content

Михаил Серегин
Танец гюрзы (Сборник)

Танец гюрзы

Пролог Смерть нежна

Глава 1 Почему гроб не стоит ставить «на попа»

Глава 2 Опасные глаза

Глава 3 Нижегородский апокалипсис

Глава 4 Семья Знаменских

Глава 5 Лотерея для Винни

Глава 6 Откровенность Гизо Цхеидзе и комментарий Романа Знаменского

Глава 7 «И мальчики кровавые в глазах...»

Глава 8 Недомолвки Бориса Шевцова

Глава 9 «Ворота ада отверзнуты...»

Глава 10 «...И гореть тебе там вечно»

Глава 11 Tabula Rasa

Эпилог

Несвятое семейство

Пролог памяти

Глава 1 Старый незнакомый

Глава 2 Кот Базилио и лиса Алиса

Глава 3 Гости съезжались на дачу…

Глава 4 Водоворот

Глава 5 Особенности национального розыгрыша

Глава 6 Имя Робина

Глава 7 Возвращение в бункер

Глава 8 Метод колобка

Глава 9 Выбор на роль смертника

Эпилог