Михаил Черненок

Иллюзия жизни

Глава I

После затяжной трескучей грозы с проливным дождем майский вечер выдался на удивление ясным, как в песне: «И солнце всходило, и радуга цвела». Грозовой ливень основательно прополоскал надгробия на обширном кладбище, расположенном в двух километрах от окраины райцентра, и теперь памятники людской скорби искрились капельками влаги, словно их обсыпали стеклянной крошкой. Над вечным покоем царило сизоватое марево. В свежий, отдающий сыростью, запах молодой травы неприятно вплетался удушливый смрад жженой резины от чадящей струйками дыма легковой «Тойоты», которая догорала в березовом подлеске за кладбищенской оградой. Передние дверцы автомашины с обеих сторон были распахнуты, а заднюю часть ее разворотило на две половины, видимо, взорвавшимися в топливном баке парами бензина. За рулем автомобиля скрючился в неестественной позе обугленный труп то ли подростка, то ли низкорослого мужчины.

Такую безрадостную картину увидели участники следственно-оперативной группы во главе с районным прокурором Антоном Бирюковым, приехавшие к месту происшествия после анонимного телефонного звонка в милицию. Оперуполномоченный уголовного розыска невысокий крепыш Слава Голубев, глядя на черный труп, мрачно проговорил:

– Вроде школьник какой-то сгорел…

Лысый флегматик судебно-медицинский эксперт Борис Медников, натягивая резиновые перчатки, тотчас спросил:

– Ты, опер, какого роста?

– Среднего, – ожидая подвоха, ответил Слава.

– С милицейской фуражкой и на высоких каблуках?

– Чистоганом, Боря.

– Так знай, сыщик… – Медников вздохнул. – Если тебя столь круто засмолить, то станешь похож на детсадовца. А этот «школьник» был ростом под метр семьдесят с гаком.

Стоявший возле них кладбищенский сторож – сутулый худой старик со сморщенным словно печеное яблоко небритым лицом испуганно огляделся. Поправив ворот замызганной, явно с чужого плеча камуфляжной куртки, он сиплым голосом поддержал судмедэксперта:

– Вы как в воду глядели. Погибший гражданин был далеко не школьного возраста и рост имел выше среднего. Я с ним немного познакомился.

– Что он здесь делал? – спросил прокурор Бирюков.

– Поминал дружка…

Сторож оказался разговорчивым, но туговатым на уши. По его словам, вскоре после полудня, когда на небе стали сгущаться темно-лиловые грозовые тучи, на кладбище состоялось захоронение. Едва катафалк и автобус с похоронной процессией уехали, в черной иномарке подкатил примерно сорокалетний скромно одетый мужчина со светлой, будто льняной, шевелюрой. Поставив автомашину на этом самом месте, где она сгорала, мужчина прошел к памятнику с фотографией молодого солдата, похороненного больше десяти лет назад. Увидев сторожа, подозвал его к себе и предложил помянуть друга. При этом немного поговорили. На просьбу Бирюкова – рассказать содержание того разговора сторож поцарапал заскорузлыми пальцами белесую щетину на подбородке и вроде бы стал вспоминать:

– Содержательного в разговоре было мало. Мужчина перво-наперво предложил: «Батя, помяни цинкового мальчика». Чтобы поддержать беседу, я поинтересовался: «Кто это такой?». Он ответил: «Дружок детства. Погиб в Афганистане при выполнении интернационального долга. Сегодня ему исполнилось бы тридцать пять лет. Из них пятнадцать годиков он уже лежит здесь упакованным в цинковый ящик». – «А вы кто будете?». Мужчина усмехнулся: «Непризнанный гений». И, как мне, глуховатому, показалось, назвался Федором Разиным. Насочинял, мол, больше тысячи отличных стихов, но данный ему Богом талант теперь никому не нужен. После этого откупорил четушку водки, налил полный пластмассовый стакашек и протянул мне, На закусь предложил банан. Пришлось отказаться. Я бананами не закусываю.

– Без закуски пить вредно, – громко сказал судмедэксперт.

Сторож смущенно кашлянул:

– Да, конечно, но это… от привычки зависит.

– Что дальше было? – спросил Бирюков.

– Ничего особого не было. Мужчина вновь накропил мне стакашек. Пришлось вдругорядь закусить, как говорится, рукавом. Тут он предложил послушать стихи, посвященные памяти друга, которые сочинил нынешней ночью. Я пояснил, что плоховато слышу. На это он сказал: «Ну иди отдыхай, батяня. Буду читать в одиночку».

– И вы ушли?

– Да, конечно, пошел… – старик показал на небольшой вагончик без колес у въезда на кладбище. – Там вон, в сторожке, прилег на топчан подремать. Очнулся от забарабанившего по крыше дождя, мигом перешедшего в ливень. Из интереса глянул в оконце и увидал, как угощавший меня мужчина, спасаясь от ливня, со всех ног драпанул к своей машине.

– Сильно он «напоминался»?

– Как сказать… В основном, почти всю четушку выпил я. На его душу пришлось не более пятидесяти граммулек. От такой нормы не пристало ему вообще опьянеть. За короткий миг ливень обернулся форменным потопом. Заполыхали молнии и так гулко загромыхало, что я, считай, совсем оглох.

– От чего машина загорелась?

– Возможно, ошибаюсь, но мне почудилось, что одновременно с громовым раскатом молния так хлёстко врезалась в машину, что та сразу огненной свечкой вспыхнула.

– Топливный бак взорвался?

– Нет, взрыв бабахнул позднее, когда пламя забушевало во всю ивановскую.

– В это время вблизи кладбища были люди?

– Перед грозой в подлеске, за иномаркой, бродил какой-то мужик с великом и рюкзаком за плечами. Потом как-то незаметно куда-то пропал.

– Что он там делал?

– Наверно, полевой чеснок собирал, а может, траву жал для кроликов.

– И больше никого не было?

– Нет. Обычно здесь посетители толкутся постоянно. Одни приходят усопших родственников помянуть, другие – могилки подправить. Еще в последнее время от хулиганистой шпаны отбоя не стало. Повадились, варвары, срывать с памятников медные таблички да алюминиевое литье для сдачи в металлолом. Сегодня же, видать, надвигавшаяся гроза отпугнула народ.

Бирюков показал на примятую возле догорающей «Тойоты» траву, затем на продавленный широкими автомобильными колесами след, который направлялся из подлеска к щебеночной дороге, и сказал:

– По-моему, здесь еще кто-то был…

– Тут часто автомашины останавливаются, – быстро ответил сторож. – Может, это раньше проехали.

– След совсем свежий.

Старик наморщил и без того морщинистый лоб. Поколебавшись несколько секунд, согласился:

– Да, конечно, следок почти тепленький. Наверно, какой-то проезжий шофер, завидев пожар, из любопытства сюда подворачивал.

– Много их было, «проезжих»?

– Раз, два – и обчелся. Вскоре после того, как эта машина загорелась, по щебенке к райцентру промчался черный заграничный автомобиль наподобие нашенского «газика». Следом за ним, чуток позднее, проколотил забрызганный грязью красный «Запорожец».

Никакой связи этих автомашин с пожаром «Тойоты» сторож не усматривал. После уточняющих вопросов Бирюкова старик сказал, что черный автомобиль он увидел лишь тогда, когда тот промелькнул по дороге мимо сторожки, а красную легковушку разглядел издали. Выехал «запорожский казачок» из леса. Напротив горевшей «Тойоты» на минутку тормознул. В это время взорвался бензобак, и «Запорожец», будто ошпаренный, изо всех силенок газанул к райцентру.

– В том, что это был именно «Запорожец», не сомневаетесь? – спросил Бирюков.

– Совсем не сумлеваюсь. Я же бывший автослесарь. Да и у моего сына такой же марки автомобильчик, только зеленого цвета. И белых полосок у него нету.

– Что за полоски?

– Ну, у этого, у красного «казачка», на заднем стекле были две белые полосы: одна – вверху стекла, другая – понизу. Для чего они, я не понял.

– Номерные знаки не разглядели?

– Какие там знаки! Весь обляпался грязью, лишь обмытая ливнем крыша краснела.

– Вы не звонили о пожаре в милицию?

Сторож откровенно удивился:

– А откуда мне было звонить?… Телефона в моем распоряжении не имеется.

Бирюков посмотрел на Голубева:

– Пока следователь и эксперты будут осматривать место происшествия, сходи со сторожем к могиле, где потерпевший поминал друга. Посмотри, не осталось ли там чего-либо существенного.

Голубев понимающе кивнул. Через несколько минут, уверенно лавируя между металлическими оградками скученных могилок, сторож привел Славу к покрашенной серебрянкой жестяной пирамидке с красной звездочкой на вершине. С овальной фотографии на эмалевой табличке, прикрепленной к памятнику, смотрел юный паренек в форме десантника. Подпись под фотографией извещала, что Кузуров Валерий Николаевич прожил на этом свете всего-то около двадцати лет. На могильном холмике в стеклянной поллитровой банке стоял букетик медуниц с мелкими фиолетовыми цветками. Возле скамейки у небольшого квадратного столика валялась пустая водочная четвертинка с наклейкой «Столичная», пластмассовый белый стаканчик и кожура от двух бананов.

– Вот тут состоялся помин, – сипловато сказал сторож.

– Уточните подробности поминального разговора, – попросил Голубев.

– Я, кажись, все подробным образом изложил прокурору. Чего еще надо?

– Скажем, как «непризнанный гений» назвал себя?

– Так прямо и заявил: «Непризнанный гений Федор Разин».

– Это точно?

Сторож замялся:

– Фамилию внятно я не расслышал. Возможно, Дразин или что-то подобное. Уточнять постеснялся. Да, прямо говоря, и ни к чему мне были подробные уточнения.

Слава взглядом указал на фиолетовый букетик:

– Медунки он принес?

– Да, конечно. При мне ставил цветочки в банку.

Голубев медленно прошелся вокруг могилки. Под ногами в траве хлюпала вода. Обнаружить какие-либо следы или отпечатки пальцев на четвертинке и пластмассовом стаканчике при такой сырости было невозможно. Их замыл грозовой ливень. Из дальнейшего разговора Слава узнал, что сторожа попросту все называют Митей, а по паспорту он Митрофан Семенович Чибисов. Возраст его шестьдесят пять лет. До пенсии слесарил в автохозяйстве. Последнюю пятилетку «давит топчан в кладбищенской сторожке». Выпивает практически каждый день, так как по христианскому обычаю грешно отказываться от помина усопших душ. Однако чересчур алкоголем не злоупотребляет и сторожевую службу несет исправно. Проблема в этой службе лишь одна: трудно остановить варварские ночные набеги молодых балбесов, похищающих цветные металлы с надгробий. Связываться с ними опасно – могут запросто упокоить. И вообще, по мнению Чибисова, современная молодежь распоясалась хуже некуда. Пить спиртное, курить и наркоманить начинают в школьные годы. От этого гибнут и душой, и телом на корню. Нынче на этом вот кладбище уже похоронили троих молоденьких пареньков, окочурившихся от передозировки героина. Девчонки тоже безобразничают. К примеру, его собственная внучка Тамарка еще до совершеннолетия сбежала от родителей в Новосибирск и пятый год болтается там без работы, как портянка в проруби…

Стараясь не отвлекаться на общие рассуждения, Голубев повернул разговор к интересующему его делу. К рассказанному ранее сторож, нахмуренно помолчав, вдруг добавил:

– Не могу утверждать определенно, но чудится мне, будто, когда Федор, спасаясь от ливня, прибежал к своей иномарке, там маячили два человека.

– Как они выглядели? – мигом ухватился Слава.

– Один мужик толстого сложения, вроде беременной бабы. Другой – высоченный здоровяк.

– Как одеты были?

– Сквозь ливень не разглядел.

– Они там поджидали Федора?

– Бог их знает.

– И что дальше?…

– Все трое разом скрылись с моих глаз. Тут сверканула молния, а чуток спустя огненное пламя вспыхнуло и черный дым от иномарки повалил.

– Интересный факт.

– Сразу-то я умолчал об этом факте из опасения, как бы не наболтать чего попало. Теперь думаю, авось мое предположение окажет следствию помощь. Или зря сказал?

– Нет, не зря, – быстро ответил Слава и тут же спросил: – Федор не кричал?

– Никаких криков не слышно было. Ливень по крыше сильно молотил, да и раскаты грома оглушали. Вперившись глазами в пожарище, я, откровенно говоря, проморгал, откуда выкатился похожий на «газик» черный автомобиль, промчавшийся мимо моей сторожки…

Когда Голубев с Чибисовым вернулись к месту происшествия, обугленный труп уже извлекли из каркаса сгоревшей машины и завернули в брезент. Следователь Петр Лимакин, изредка переговариваясь с прокурором Бирюковым, писал протокол осмотра. Судмедэксперт Борис Медников частыми затяжками докуривал сигарету, а эксперт-криминалист Тимохина в форме майора милиции, присев на корточки, фотографировала выпуклые цифры на обгоревшем Госномере «Тойоты». Около нее в раскрытом кофре лежала упакованная в прозрачный целлофановый пакет связка ключей: один, двухбородчатый, как от гаражного замка, два других – плоские, похоже, автомобильный и от квартиры.

– Лена, что за ключики? – спросил Голубев.

– В траве возле «Тойоты» нашли, – ответила Тимохина.

– Что еще отыскали?

– Обгоревшую десятилитровую канистру из-под бензина да метровый кусок металлической арматуры толщиной в три пальца.

– И все?

– К сожалению, Славочка, все.

Голубев вздохнул:

– Не густо…

Глава II

Люминесцентные лампы заполняли прокурорский кабинет холодным мертвенным светом. Угасший майский день давно погрузился в плотные сумерки, но участники следственно-оперативной группы, словно забыв о времени, продолжали дотошно анализировать скупые факты случившегося происшествия. В том, что ЧП выпало далеко не ординарное, сомнений ни у кого не было. Значит, для его раскрытия придется потратить уйму сил, смекалки и времени. Это угнетало. Тем более, что первоначальные сведения были довольно скупыми. Заключались они всего-то в свидетельских показаниях кладбищенского сторожа, который не столько утверждал, сколько лишь предполагал. Мало ли что могло «почудиться» старику после поминок без закуски.

Антон Бирюков обвел взглядом хмурые лица присутствующих и спросил:

– Итак, друзья, на чем остановимся?…

Первым, как всегда, отозвался Слава Голубев:

– Хочешь не хочешь, Антон Игнатьич, а придется первоначально отрабатывать версию «Умышленное убийство и поджог машины с целью сокрытия следов преступления». Тут сразу возникает закавыка с установлением личности потерпевшего. По словам сторожа, на поминках он назвался Федором Разиным. Возможно, Дразиным, но по справке ГИБДД, сгоревшая «Тойота» принадлежала тридцатипятилетнему Георгию Васильевичу Царькову, проживающему в райцентре по улице Кедровой. Спрашивается: с какой стати «непризнанный гений» катался в чужой машине?

– Наверное, по доверенности, – сказал следователь Лимакин и продолжил: – В телефонном справочнике райцентра есть двое Царьковых. Царьков Г. В. действительно проживает на Кедровой, а Царькова С. М. – на улице Гражданской. Я пытался дозвониться до них, однако оба телефона упорно молчат, хотя гудки вызова идут исправно. Ни Разина, ни Дразина в телефонном справочнике нет. Завтра придется поискать его через паспортную службу милиции. – Лимакин встретился взглядом с Голубевым. – Придется, Слава, тебе этим заняться.

Голубев шутливо нахмурился:

– Вы, гражданин следователь, без меня, как без рук.

– Скорее, как без ног. Ты же оперативник, тебя ноги кормят, – миролюбиво ответил Лимакин.

– Поддерживаешь мою версию?

– На иную пока намека нет. Находящиеся возле леса автомобили от молнии свечкой не вспыхивают. – Следователь глянул на эксперта-криминалиста. – Так ведь, Лен?…

Тимохина утвердительно наклонила голову:

– Судя по обугленному до костей трупу и выгоревшему дотла салону «Тойоты», в нее перед тем, как поджечь, влили не меньше десяти литров бензина. Поэтому она и вспыхнула свечкой.

– Лена, а что ты думаешь об автомобильном следе, который придавил траву от места происшествия до щебеночной дороги? – спросил Голубев.

– Лишь то, что принадлежит он импортному джипу.

– Наши отечественные ни УАЗ, ни «Нива» не подходят?

– Не подходят, Славочка. У них скаты намного уже импортных внедорожников.

– Что, по-твоему, может вывести нас на преступников?

Тимохина достала из кофра целлофановый пакет со связкой ключей. Положив его на столик перед Голубевым, сказала:

– Только вот это…

Голубев будто удивился:

– Смотри-ка, совсем не обгоревшие!

– Они в пяти метрах от «Тойоты» в траве лежали.

– Интересно, кто их обронил: преступники или потерпевший?

– На этот вопрос, Славочка, постарайся ответить сам. Ты ведь у нас смекалистый опер.

Голубев наигранно вздохнул:

– Что вы будете делать, когда уйду на пенсию? Зачахнете без моей смекалки.

– Не покидай ты нас, голубчик… – с цыганским надрывом внезапно пропел молчавший до этого судмедэксперт.

Слава всплеснул руками:

– Какой талант прорезался! Пой, Боря, дальше, пой!

– Дальше слов не знаю, – буркнул Медников.

Бирюков улыбнулся:

– Задремал, доктор?

– Убаюкали мрачные рассуждения. Уж полночь близится, а истины все нет. Сказать хочу.

– Говори.

– София Михайловна Царькова с улицы Гражданской мне знакома. В прошлом году, замещая ушедшего в отпуск хирурга, я удалял ей воспалившийся аппендикс.

– Кто она?

– Весьма приятная молодая дама сексапильного дизайна.

– И только?…

– Разве этого мало?

– Для полного впечатления маловато.

– Даю подробную ориентировку. Возраст чуть за тридцать. Умна и обаятельна. Закончила торговый институт. Успешно занимается бизнесом. Три года назад, когда киллеры застрелили райцентровского виноторговца Всеволода Красноперова, выкупила ставший безхозным магазин и первым делом заменила длиннющую вывеску «Французские вина и коньяки» на лаконичную «Три мушкетера». Год спустя, за бесценок приобрела на улице Гражданской избушку-развалюшку. На этой усадьбе отгрохала двухэтажный коттедж из красного шлифованного кирпича с колоннами, мраморными дорожками, сауной и другими надворными постройками похлеще, чем у нашего главы районной администрации. Мастерски управляет новейшим «Мерседесом». С мужем, хотя неофициально разведена, поддерживает дружеские отношения.

– А кто этот муж? – вставил вопрос Лимакин. – Не владелец сгоревшей «Тойоты» Георгий Васильевич Царьков?

– Чего не ведаю, о том умолчу.

– Почему развелись, тоже не знаешь?

– Я свататься к пациентке не собирался и в ее семейные нюансы не вникал. Сама София Михайловна на эту тему передо мной не исповедовалась. Правда, однажды, когда бывший супруг приволок ей огромный пакет с продуктами, которых на неделю хватило всей палате, смущенно сказала, что он – участник афганских событий советского периода. Был контужен, и в последнее время у него «что-то с головой».

– Видел его?

– Мельком. Стройный кудрявый блондин, чем-то смахивающий на Сергея Есенина.

В разговор вмешался Голубев:

– По словам кладбищенского сторожа, «непризнанный гений», поминавший погибшего в Афгане дружка, тоже был блондином, со «светлой, будто льняной, шевелюрой».

– Он не Царьковым назвался, а Разиным или Дразиным, – возразил Лимакин.

– Может, это его псевдоним.

– Под псевдонимом обычно прячутся халтурщики. Разин же считал себя гением.

– Да он из чувства юмора мог ляпнуть насчет гениальности. Постараюсь этот вопрос завтра выяснить.

– Обязательно выясни.

– Еще, Слава, надо срочно отыскать красный «Запорожец» с двумя белыми полосками на заднем стекле, – сказал Бирюков. Возможно, его водитель окажется более осведомленным свидетелем, чем кладбищенский сторож.

– На прошлой неделе этот «полосатик» минут двадцать мне глаза мозолил, – флегматично изрек Медников.

– Где?! – враз спросили Лимакин с Голубевым.

– В автомобильной очереди у железнодорожного переезда. Поехал на бензоколонку заправить свой «жигуль» и следом за красным «Запорожцем» попал в затор. Пока ждал прохода товарняков в оба направления, любовался красивыми размашистыми надписями на продолговатых полосах ватмана, наклеенных на заднее стекло изнутри салона. На верхней полосе написано: «Удачи тебе, браток!», на нижней: «Вырасту – стану джипом».

Голубев оживился:

– Госномер «Запорожца» не усёк?

– Насчет номера, каюсь, сплоховал. Игривые надписи наизусть учил.

– За рулем кто сидел?

– Худощавый молодой паренек в джинсовой куртке и с аккуратно подстриженным затылком. Лицо, разумеется, сквозь затылок не разглядел.

– Волосы какие?

– Русые.

– Судя по надписям, с юмором парень.

– Похоже, что не зануда.

– Заключение медэкспертизы когда сделаешь? – спросил Бирюков.

– Завтра к полудню.

– Насколько, по-твоему, возможно опознание потерпевшего?

– Опознать его можно будет только с помощью компьютерного совмещения или по ДНК.

– Ох, это долгая песня, – вздохнул Голубев.

Судмедэксперт усмехнулся:

– Быстро, сыщик, только кошки плодятся, да и те слепые родятся.

– Может, Боря, тебе что-нибудь известно об импортном джипе, который проехал от сгоревшей «Тойоты» к щебеночной дороге? – не унимался Голубев. – Будь другом, скажи.

– Скажу. Ныне этих джипов развелось больше, чем налоговых инспекторов. – Медников посмотрел на часы. – Пора, дружки, расходиться, не то вместо позднего ужина придется рано завтракать.

– Пойдемте по домам, – поднимаясь из-за стола, сказал Бирюков. – Утро вечера мудренее.

Глава III

На следующий день спозаранку Голубев стал звонить Царьковым. Несмотря на настойчивые продолжительные зуммеры, ни один из телефонов не ответил. Когда терпение иссякло, Слава направился в паспортный стол. К его удивлению, жителей с фамилией Разин или Дразин в райцентре не оказалось. Ругнув в душе кладбищенского сторожа, который, по всей вероятности, из-за глухоты спутал фамилию «непризнанного гения», Голубев на всякий случай уточнил адреса Царьковых и решил сходить вначале к владельцу сгоревшей «Тойоты» на улицу Кедровую. После, если того не окажется дома, наведаться к его однофамилице Софии Михайловне, проживающей по улице Гражданской. Чтобы согласовать свои действия со следователем, позвонил Лимакину. Следователь одобрил намеченный план и посоветовал прихватить с собой связку ключей, обнаруженных на месте происшествия. Вдруг, мол, окажется, что «Тойота» в угоне, а какой-либо из ключиков подойдет к гаражному замку Царькова.

Кедровая оказалась тихой полусонной улочкой, застроенной, как по линейке, небогатыми бревенчатыми домами. Вопреки названию на ней не было ни одного кедра. Вместо разлапистых сибирских великанов в некоторых палисадниках зеленели подрастающие елочки да сосенки. В придорожной мураве, выклевывая козявок, копошились суетливые воробьи. Тут же в поисках дармового питания лениво вышагивали голенастые бройлерные куры.

Пройдя добрую половину улицы, Слава остановился у приземистого старого пятистенника с выкрашенной ярко-красным суриком жестяной крышей. На низком, в две ступеньки, крыльце, свернувшись калачиком, дремал пушистый рыжий кот, а на входной двери домика висел большой амбарный замок. Такой же замчище «украшал» створчатые двери покрывшегося ржавчиной металлического гаража. Даже без примерки было ясно, что ни один из найденных возле сгоревшей «Тойоты» ключей к таким запорам явно не подходит. Сонную тишину улицы внезапно нарушил строгий голос:

– Молодой человек, тебе что надо?…

Голубев оглянулся. В ограде противоположной усадьбы, облокотившись на решетчатую калитку, стояла дородная пожилая женщина в длинном неопределенного цвета халате и сурово смотрела на него.

– Хотел поговорить с хозяином, да Георгия Васильевича вроде нет дома, – ответил Слава.

– Ну и нечего к его хозяйству приглядываться, – по-прежнему строго заговорила женщина. – Там уже все украдено. На прошлой неделе ночью разбойники уволокли последнюю алюменивую флягу, в какой Гоша воду от колонки возил.

Слава подошел к женщине. Улыбнувшись, сказал:

– Я из милиции.

– Почему не в милиционерской форме? – недоверчиво спросила женщина.

Пришлось показать служебное удостоверение. Лишь после внимательного изучения развернутых корочек женщина подобрела. Голос ее стал мягче:

– Извините, молодой человек. Облюбовали воры нашу улицу. Что ни ночь, то у кого-нибудь да что-нибудь утащат. Особо алюмений воруют. Лично у меня, к слову сказать, из баньки ковшичек сперли и даже проволочные закрутки, какими поврежденные штакетины были укреплены, открутили. Пришлось гвоздями забор чинить.

– Автомашины не угоняют? – закинул удочку Слава.

– Пока Господь миловал. Да у нас тут всего-то две машины на пятьдесят дворов. У Гоши Царькова – дорогая, японская. А у его соседа, старика Андрияна Пахомова, так себе… собранный из утиля «москвичонок».

– Когда Царьков бывает дома?

– Постоянно домоседничает.

– Но сегодня нет. И телефон его со вчерашнего вечера не отвечает.

Женщина пожала плечами:

– Позапрошлой ночью я почти не спала. Раз по разу вскакивала. Мерещилось, будто воры во дворе шарятся. Все окошки проглядела. У Гоши до утра свет горел. Наверно, стихи сочинял. Он постоянно по ночам сочиняет. Вчера его видела. Часа за два до грозы на своей черной японке куда-то поехал. Возвратился или нет из той поездки, не знаю.

– Где он работает?

– Нигде. Военную пенсию получает по ранению. После десятилетки не сумел поступить в институт и загремел в армию. Попал в такую часть, которую из Сибири отправили воевать в проклятый Афганистан. Там он перед концом службы получил сильную контузию. Рассказывал, будто взрывом бомбы так припечатало к каменной скале, что голова чудом не разлетелась вдребезги. Больше года от него не было никаких вестей. Нина Сергеевна – мать Гоши, царство ей небесное, куда только не писала! И в воинскую часть, и в министерство обороны – отовсюду молчок. Совсем отчаявшись, она заказала сорокоуст во всех российских монастырях, какие тогда существовали. Отправила им денежные переводы: кому – рубль, кому – два, кому – пятерку. То ли монашеские молитвы помогли, то ли военные хирурги постарались. Гоша выжил и вернулся домой хотя и с инвалидностью, но вполне нормальным парнем. Оказывается, чтобы укрепить порушенный затылок, ему зашили в голову пластинку из очень прочного металла.

– На умственных способностях это не отразилось? – спросил Голубев.

– Нисколько! Знаю его с пеленок. Каким разговорчивым шустряком был, таким и остался. В первый же год после демобилизации поступил в железнодорожный институт, но быстро бросил учебу.

– Почему?

– Говорил, разочаровался в выбранной специальности. Дескать, от природы имеет талант сочинять стихи. Не хочу опровергать такое заявление, но, по моим мыслям, причина кроется в другом.

– В чем именно?

– Когда Гоша ушел из института, бушевал самый разгар перестроечной заварухи. Прихватизировали кто что может. Спекуляцию узаконили. Книжки какие попало разрешили печатать за свой счет. Вот Гоша и клюнул на эту приманку. Сначала торговлей занимался. Потом, как блины, стал стряпать стишки. Считай, всю избу и сараюшку до потолка завалил книжками. И все не унимается. Как одержимый, дни и ночи напролет строчит, строчит. Из-за этого и жена от него ушла.

– На ком он был женат?

– На Сонечке Царьковой.

– Это она построила на улице Гражданской двухэтажный дворец?

– Она, София Михайловна. Очень милая да терпеливая женщина, но и у нее в конце концов нервы лопнули. К слову сказать, при бракосочетании Гоша записался на фамилию жены. До женитьбы он был Поносов. В школе над ним посмеивались. С первого класса приклеили прозвище «Понос».

– Книги под какой фамилией он выпускает?

– На корочках и на первых листах всегда печатается «Георгий Царьков». Ниже разные названия бывают. Портрет в каждой книжке обязательно.

– И много у него книжек?

– Складывать уже некуда.

– Имею в виду разные названия.

– Разных полдесятка, наверное, наберется.

– Под именем «Федор Разин» или что-то в этом роде ни одной нет?

– Нету. Царской фамилии Гоша не стесняется.

– А «непризнанным гением» себя не называл?

– Не слышала такого. Недавно вроде с досады пожаловался, будто угнетает его никчемность жизни. Я удивилась: «Ты что это раскис?» Он горько вздохнул: «Не могу, Матрена Фроловна, найти ответы на проклятые вопросы: кто я, что я, зачем и кем вызван к жизни? В чем мое предназначение?». Гоша всегда называет меня по имени-отчеству. А Сонечка, словно родная, кличет просто «тетя Мотя». До слез жалко мне Сонечку. И внешностью удалась на загляденье, и умом, и хозяйственной сноровкой, а вот в семейной жизни не повезло. Влюбилась, что ли, она в Гошу безоглядно. Давно живут врознь, но Соня по-прежнему заботится о Гоше, как о родном. Постоянно загружает его холодильник продуктами под завязку, чтобы не голодал бывший муженек…

Заговорив о Царьковой, «тетя Мотя» так увлеклась, что предложила Славе присесть на лавочку перед палисадником и даже ни с того ни с сего назвала свою фамилию – Пешеходова. Когда уселись рядом, Слава, воспользовавшись паузой, спросил:

– Разве Георгий Васильевич сам не может позаботиться о себе, любимом?

– Вот вы правильно сказали «о себе, любимом», – с ходу подхватила тетя Мотя. – Кроме себя, Гоша по-настоящему никого не любит. Единственный ребенок в семье с малых лет привык к постоянной заботе и вниманию родителей. И теперь чувствует себя большим ребенком, за которым нужен постоянный уход. Счет деньгам совсем не знает. Друзьям последнюю рубаху готов отдать.

– Много у него друзей?

– Приезжают откуда-то солидные ребята в заграничных машинах. С водочкой и закуской.

– Часто Царьков выпивает?

– Когда Соня с ним жила, в рот хмельного не брал. Стоило ей переехать в новый дом, Гоша стал ходить покачиваясь. Последнее время вроде перестал качаться.

– В райцентре с кем он дружит?

– Первейший друг у Гоши сосед Андриян Петрович Пахомов. Иногда пьянчужки всякие к нему заглядывают, перехватить деньжат без отдачи на бутылку. Часто школьники забегают. Гоша подписывает и дарит им свои книжки за спасибо.

– Где берет деньги на издание книг?

– Соня оплачивает. Она богато живет. Содержит винный магазин «Три богатыря».

– «Три мушкетера», – поправил Голубев.

Пешеходова махнула рукой:

– Я постоянно мушкетеров с богатырями путаю. Для меня они одно и то же. И тех, и других по трое. Старик Пахомов смеется надо мной, а я все никак не могу их запомнить.

– Родители Георгия Васильевича живы?

– Умерли. Нину Сергеевну от переживаний за сына рак в могилу свел, а отец Василий Константинович раньше супруги от инфаркта скончался. Сонечка тоже круглая сирота.

– Она местная?

– Из Новосибирска. Познакомились, когда Гоша там учился. На загляденье приятная была парочка.

– В последнее время между ними конфликтов не было?

– И не могло быть. Соня почти месяц, как уехала отдыхать на заграничный курорт. Может, от того, что давно ее не видел, Гоша заскучал основательно. Тут как-то зашел ко мне за домашним квасом. Осунувшийся, невеселый. На мой вопрос – Заболел, Гошенька, что ли? – поморщился: «В цейтноте нахожусь». Не поняла, спросила: «Что это такое?» – Это, Матрена Фроловна, такая разновидность творческого запоя, когда сон пропадает». – «Так возьми да закодируйся». – «Кодирование для алкоголиков. А я бессонницей страдаю». – «С чего так?». Усмехнулся: «С тоски, порожденной талантом и необъятными просторами родины». «Наверное, по Соне затосковал?» «Нужен я ей, как зайцу колокольчик»… Со стороны, говорят, рассуждать легко, но, по моим наблюдениям, устал Гоша от сочинительства. Еще Андриян Пахомов донимает его критическими замечаниями. Башковитый старик! Годов уже за восемьдесят, а выглядит богатырем. Образование имеет, по ранешним меркам, церковноприходское, но стихотворений помнит немыслимое количество. И высказываниями исторических мудрецов напичкан, как подсолнух семечками. Чего по жизни ни спроси, тут же вспомнит то библейское высказывание, то Наполеона, то других великих людей.

– Он может хоть что-то рассказать о Царькове?

– Как же не может, коли постоянно с Гошей судачит.

– Где его дом?

Пешеходова показала на продолговатый домик с застекленной верандой, соседствующий с царьковским пятистенником:

– Вон, рядом с усадьбой Гоши. Только щас вы с Андрияном не встретитесь. Старик раненько по утру укатил на «москвичонке» удить карасей. Вернется не раньше обеденного времени.

Голубев посмотрел на часы – до обеда было еще далеко. Он хотел попрощаться с тетей Мотей, но та вдруг спросила:

– Что это милиция заинтересовалась Царьковым? Набедокурил Гоша чего?

– Вчера в грозу машина его сгорела, – уклончиво ответил Слава.

– О, Господи!.. Сам-то жив остался или как?…

Пришлось вновь увильнуть:

– Пока не известно, выясняем обстоятельства пожара.

Глава IV

О том, что большая часть «ограниченного контингента» советских войск вернулась из Афганистана не только с физическими ранениями, но и с нарушенной психикой, Голубев знал давно. Выжившие из ума старцы брежневского политбюро, толкнувшие великую державу в заведомо проигрышную авантюру, не представляли, какую беду принесет многострадальной России их безумная затея. Невыносимый для северного человека афганский зной, заставлявший даже генералов подстригаться почти наголо, поднятый суховеями скрипучий песок на зубах, кровавые схватки с озверевшими до фанатизма душманами, беспредел отцов-командиров, водка и наркотики изувечили души едва достигших совершеннолетия «интернационалистов». Уцелевшие в бессмысленной мясорубке защитники чужой «свободы» вернулись на Родину в разгар перестройки. Впавшее в перестроечную эйфорию Отечество бросило их на произвол судьбы. Наученные убивать, но не имеющие гражданской специальности парни оказались не у дел. Одни из них стали тихо спиваться, другие в поисках куска хлеба потянулись к криминальным группировкам, расплодившимся в ту пору, будто грибы после теплого дождя.

Анализируя рассказанное тетей Мотей Пешеходовой, Слава сделал вывод, что Георгий Васильевич Царьков – типичная жертва афганских событий. Вставленная хирургами в голову Гоши «пластинка из очень прочного металла» спасла ему жизнь, но не восстановила нарушенную психику: А поступки психически нездорового человека, как известно, не поддаются логическому осмыслению. Разгадать бредовый замысел не сможет никакой мудрец. На основании имеющейся информации о загадочном ЧП, уверенно можно было утверждать лишь то, что у кладбища сгорела «Тойота», принадлежавшая Георгию Васильевичу Царькову, и поминал погибшего в Афгане дружка никто иной, как этот самый Царьков. Почему он назвался кладбищенскому сторожу Федором Разиным или Дразиным, казалось замысловатой загадкой. Какая необходимость заставила его скрыть от случайного собутыльника свое подлинное имя?…

Мучительно пытаясь разгадать непостижимое, Голубев вышел с улицы Кедровой к автобусной остановке. Одновременно с ним, визгнув тормозами, тут же остановился переполненный пассажирами маршрутный автобус. Решив доехать в удачно подвернувшемся транспорте до прокуратуры, Слава бросился к распахнувшейся со скрипом двери, протянул руку, чтобы ухватиться за поручень, но из автобуса прямо к нему в объятия буквально вывалился элегантно одетый Витя Синяков. Покрытое потной испариной красное, словно кумач, лицо известного в райцентре карманника было таким растерянным, что Слава мигом забыл о поездке. Изобразив неописуемую радость, он воскликнул:

– Какие люди в Голливуде!

– Здрасьте, – смущенно выдавил Синяков.

– Здорово, Витюшка. С удачей тебя.

– С какой?

– Из чужого кармана.

– Я давно завязал, Вячеслав Дмитрич.

– Не верю.

Синяков надушенным носовым платком вытер потное лицо и широко развел руки:

– Обыскивайте.

– Не буду, – Слава, проводив взглядом отъезжающий автобус, указал на пустующую в остановочном павильончике скамейку: – Присядем, обменяемся опытом творческой работы.

– Какое у нас с вами творчество?

– Ну, как же. Ты – творец, я – критик. Преимущество на твоей стороне. Мне – хуже. Приходится осмысливать закрученные тобой сюжетные ходы.

– Да бросьте…

– Бросил бы, но не могу. Служба обязывает. Давно тебя не видел. Хочу узнать: как дела, как семья? Или опять на такие пустяковые вопросы ответишь по-российски: «Денег нет»?

– Есть деньги. И довольно чистые, отмывать не надо.

– Ответ, достойный делового человека…

В криминальных кругах райцентра Витя Синяков слыл самым фартовым специалистом по «карманной тяге». В отличие от измотанных наркотой «рукосуев», брезгливо именуемых в блатном мире щипачами, которые, добывая деньги на очередную дозу, сплошь да рядом теряют рассудок, щеголеватый красавец «Синяк» извлекал чужие кошельки так изящно, что никогда не «засвечивался» на месте преступления и не имел ни одной ходки на зону за рискованный карманный промысел. Еще Витя промышлял карточной игрой, где тоже был блестящим виртуозом и шутя обставлял всех райцентровских шулеров. Играл всегда на трезвую голову. Лишь однажды сел за картишки в изрядном подпитии и вляпался, мягко говоря, в несвойственное: не только проигрался до нитки, но и оказался втянутым в групповую кражу из коммерческой палатки. Оказавшись на скамье подсудимых, Синяков не стал изворачиваться и выгораживать подельников. Учитывая чистосердечное признание и первую судимость, суд определил Вите трехгодичное наказание условно. На вопрос судьи – согласен ли подсудимый с таким решением? – Витя, смущенно опустив глаза, тихо ответил «Да, тюрьма не место для интеллигентного человека». С той поры прошло три года. За это время в райцентре Синякова никто не видал. До Славы Голубева доходил слушок, будто Витя окопался в Новосибирске и, неведомо на какие доходы, зажил там припеваючи. И вот нежданно-негаданно Его Величество случай свел Славу с Витюшкой, что называется, лицом к лицу.

Голубев подождал, пока Синяков усядется рядом на скамейку, и спросил:

– Говоришь, завязал с чужими карманами?

– Капитально.

– Почему же из автобуса вывалился красный, как вареный рак?

– Едва не сорвался с тормозов, – Витя еще раз вытер лицо. – Представляешь, Вячеслав Дмитрич, на предыдущей остановке втиснулась в автобус роскошная телка. Достала, росомаха, из кожаной сумки кошелек, раскрыла его, чтобы расплатиться с кондукторшей, и я ахнул. Перед глазами зазеленело от тысячных купюр. «Она что, – думаю, – издевается?». А телушка вообще озверела. Расплатившись, сунула лопатник в сумку, даже не задернула на ней «молнию» и перекинула на ремешке за спину Мне под правую руку. Не поверишь, чуть сердце не остановилось. В холодный пот бросило. Если б автобус не затормозил, бля буду, рыдала бы безмозглая телушка над пустой сумкой. Старая привычка хлеще наркотика дает себя знать. С сегодняшнего дня закаялся в автобусах ездить. Боюсь, поддамся на провокации лохов. Понимаешь?

– Не понимаю, Витюшка. Откуда же у тебя чистые деньги?

– Играю.

– На нервах?

– В разных казино и в «Шарокатице».

– Казино – понятно, а шарокатица?…

– Бильярдная так называется в здании новосибирского Госцирка.

– И не проигрываешь?

– Проигрывает тот, кто отыгрывается. Я такой заразой не маюсь. Пока масть идет, беру взятки. Чую паленым запахло, сразу шабашу и отваливаю в другую игральню. Все честно, без нарушения Уголовного кодекса.

– Навар как?

– Неплохо. Двухкомнатную квартиру с евроремонтом и козырной мебелью на Красном проспекте купил, пару тачек имею. Новую «Вольво» и подержанный «Запорожец».

– Зачем тебе две машины?

– Одному зомби, который вечно отыгрывается, одолжил двести баксов. Отдавать невезучему фраеру нечем. Навязал мне «Запорожца». Пришлось взять. На днях пригнал его к мамке. Пусть у нее во дворе постоит, авось пригодится.

Славу будто кольнуло:

– «Запорожец» красного цвета?

– Угу.

– На заднем стекле две белые полосы. На верхней написано «Удачи тебе, браток!», на нижней – «Вырасту – стану джипом». Правильно говорю?

– Правильно.

– Зачем написал?

– Надписи сделал прежний хозяин. Для хохмы не стал отклеивать. Мне они не мешают. – Синяков с упреком посмотрел на Голубева. – Чего попусту придираетесь?

– Не придираюсь, Витюшка, осмысливаю: почему ты при наличии собственного транспорта поехал сегодня в переполненном автобусе?…

– Да потому, что вчера колесо проколол, а запаски не имею. Решил вот заглянуть в «Автосервис», чтобы уговорить знакомого механика сделать ремонт на дому.

– Сам не в состоянии справиться с таким пустяком?

Витя пошевелил ухоженными длинными пальцами:

– Руки берегу.

– С такими пальчиками мог бы стать классным пианистом.

– Пацаном до слез просился в музыкальную школу, да мамка работала техничкой. Лишних денег не имела, чтобы оплачивать мою прихоть.

– И ты решил добивать деньги криминальным путем?

– От судьбы не уйдешь. Считается, что свободной воли у человека только тридцать процентов. Остальное диктуют звезды. Каждый выполняет свою кармическую задачу.

– Интересная теория. На звезды, Витюшка, надейся, но сам не плошай. Если второй раз окажешься на скамье подсудимых, вместо условного срока получишь безусловный.

– Тогда я по пьяни засыпался. Теперь не пью.

– Скучно, наверно, без выпивки?

– Ничего, привык. Я ведь по Новосибирску постоянно в машине езжу. Когда учился в автошколе, чтобы получить права, инструктор по вождению нам всем строго наказывал: «Не верьте жене и тормозам, не мешайте водку с портвейном, а за рулем вообще не пейте». Этот наказ соблюдаю свято.

Голубев посмотрел в настороженные карие глаза Синякова:

– Куда ты вчера ездил, когда колесо у «Запорожца» проколол?

– Колесо прокололось почти у дома, а ездил в лес.

– Подышать свежим воздухом?

– Теперь весна, авитаминоз. Мамке захотелось свежей черемши. За кладбищем, в лесочке, есть поляна, где этот полевой дар растет. Туда и катался.

– Один там был?

– Еще какой-то молчаливый пожилой мужик с велосипедом подножный корм собирал. По-моему, он то ли в большой рюкзак, то ли в мешок черемшу складывал.

– А у кладбища в грозу чего ты останавливался?

Синяков удивленно вскинул брови:

– Вы пасли меня?

– Витюшка, уголовный розыск не имеет никакого отношения к животноводству, и я не пастухом служу. Отвечай прямо: из каких соображений тормознулся у кладбища?

– Хотел посмотреть, как чья-то иномарка пламенем пылала.

– Не знаешь, кто ее поджег?

– Поджигателей не видел, однако по тому, как от полыхающего костра прытко отвалил черный джип, можно смикитить, что между братвой состоялась крутая разборка.

– Кто с кем, по-твоему, разбирался?

– Давно не корефаню с местными братками и не знаю, каким дымом теперь в райцентре пахнет.

– В милицию не ты звонил о пожаре?

– Я.

– С какого телефона?

– По мобильнику набрал ноль-два. Называться не стал, чтобы в дураки-свидетели не привлекли.

– У тебя и мобильник есть?

– У меня, Вячеслав Дмитрич, теперь есть все, что необходимо холостяку с чистой совестью.

– Блефуешь или, действительно, богат?

– Нынче, при бессовестном ограблении страны олигархами, богатство – понятие относительное. По сравнению с новосибирскими тузами я – бедняк, по райцентровским меркам – богач.

– С новосибирской братвой не тусуешься?

– Необходимости в этом нет.

Голубев смерил взглядом новенький светло-серый искрящийся костюм Синякова и вдруг вспомнил ветхую избушку Витиной родительницы на окраине райцентра. Осененный внезапной мыслью, быстро спросил:

– Твоя маманя на какой улице теперь живет?

– Там же, где раньше жила, на Гражданской. Только в другом домике.

– Старую избу продала?

– Продала. На месте той халупы теперь двухэтажный терем стоит. Бизнесменша Царькова выкупила нашу усадьбу.

– Знаешь Софию Михайловну?

– Естественно. Сам заключал с ней договор купли-продажи.

– Как она, на твой взгляд?

– Клевая киска. Не толстая, но с аргументами. И с мозгами. Больше сказать не могу, в карты с ней не играл.

– А с ее бывшим мужем?…

– Гоша – бзикнутый чудик. Пытался разгадать мой способ игры. Пришлось объяснить ему, что главное в картежной игре ловкость рук и никакого мошенства.

– И все?

– Еще просил подыскать бескорыстного спонсора для издания новой книги стихов. Я отсоветовал.

– Почему?

– Думать о бескорыстии нынешних спонсоров, Вячеслав Дмитрич, так же смешно, как сетовать на недостаток молока от мертвого быка.

– Давно последний раз видел Царькова?

– Не далее, как позавчера приезжал ко мне со слезами. Жалобился, мол, погибшего в Афганистане корефана помянуть не на что. Дескать, Сонька – Золотая ручка упорхнула в солнечную Грецию, и теперь без нее хоть топись, хоть вешайся. Из сострадания к погибшему другу кинул Гошеньке стольник.

– Не знаешь, из-за чего семейная жизнь Царьковых развалилась?

– По наблюдениям со стороны, у них была не жизнь, а тоска – мухи дохнут. Михайловне нужен супруг под стать ей: умный и деловой. А одержимый стихами Гоша похож на… чудо в перьях.

– Царьков не называл себя Федором Разиным?

– Белены он объелся, что ли?…

– Вчера перед грозой, поминая на кладбище друга, закусывал не беленой, а бананом, но почему-то назвался кладбищенскому сторожу непризнанным гением Федором Разиным. Или Дразиным – сторож толком не расслышал.

– Бредит тот сторожила, как сивая лошадь. Гоша постоянно твердит, что он – талантливый поэт, и никакими кликухами не прикрывается. – Синяков, словно спохватившись, уставился Голубеву в глаза. – Это Гошина «Тойота» у кладбища сгорела, да?

– Его.

– И сам Гоша погорел?

– Самого по обугленным костям опознать трудно, – не стал скрывать Слава.

Розовое чисто выбритое лицо Синякова покривилось в болезненной гримасе. На какое-то время Витя словно потерял дар речи.

– Цирк с конями… – наконец тихо проговорил он и гневно завозмущался: – Бесконтрольная братва распоясалась хуже итальянской мафии! Зря в России «вышку» замораторили. Торгующие смертью жить не должны!..

– Остынь, Витюшка, – спокойно сказал Голубев. – Чего раскипятился, будто сам в замазке?

Гневный запал Синякова тут же погас. Лицо его сделалось скорбным. Витя опустил взгляд на сцепленные в пальцах руки и заговорил вроде как с обидой:

– Не гневи Бога, Вячеслав Дмитрич. После тухлой замазки трехгодичной давности я зарок себе дал, что никогда больше не буду ввязываться в групповухи. Есть же хорошая пословица: «Что знают двое, то знает и свинья». В этом я убедился на собственном опыте. Да и отношения с Царьковым у меня были без напряга, чтобы забивать с ним «стрелку» для сведения каких-то счетов.

– А с кем у него был «напряг»? – спросил Слава.

– Клянусь, не в курсе. Последние три года я появляюсь в райцентре, когда мамке надо помочь. Прежних связей не поддерживаю, на глаза ментам не лезу и никакой информации о криминальной паутине, естественно, не имею.

– Даже предположительно ничего не можешь сказать?

– Не могу, не знаю.

– Есть деловое предложение… – внезапно сказал Голубев и сделал выжидательную паузу.

– Какое? – не выдержав затяжного молчания, спросил Синяков.

– Прозондируй у братвы, что за душегубы появились в райцентре. Раньше у нас таких не было.

Брови Синякова нахмурились, а взгляд ускользнул в сторону.

– Не обижайтесь, Вячеслав Дмитрич, но в азартную игру под названием «Стукач» я не играю, – сухо проговорил Витя. – Во-первых, она из разряда шулерских, во-вторых, опасна для жизни. Братки мочат стукачей безжалостно.

– Трусишь?

– Нет, берегу собственную голову.

– Ну, что ж, Витюшка… Как говорят умные люди, на нет и суда нет, – завершил разговор Слава и, пожав Синякову кисть руки, поднялся со скамейки.

Синяков проводил его долгим взглядом. Заметив подъезжающий к остановке автобус, будто испугавшись, вскочил на ноги и торопливо зашагал по направлению к «Автосервису».

Глава V

Несмотря на сильное повреждение трупа огнем, Борису Медникову удалось установить, что смерть потерпевшего наступила до пожара от кровоизлияния при переломе шейных позвонков с разрывом позвоночной артерии в результате сильного удара тупым предметом по задней поверхности шеи. В качестве орудия убийства был использован толстый металлический прут, обнаруженный на месте происшествия. Убийцы затолкали мертвое тело в автомобиль и, облив бензином, подожгли.

Антон Бирюков, прочитав заключительную часть экспертизы, посмотрел на сидевшего в его кабинете судмедэксперта и спросил:

– Борис, о титановой пластине в затылочной части черепа потерпевшего что скажешь?

– Это заживленная травма, примерно, пятнадцатилетней давности, – ответил Медников. – Иными словами, в молодом возрасте парень перенес сложнейшую трепанацию черепа.

– Теперь сколько ему лет?

– Около тридцати пяти.

Бирюков посмотрел на сидевшего рядом с Медниковым следователя Лимакина:

– Совпадает с возрастом Георгия Васильевича Царькова, владельца сгоревшей «Тойоты».

– Совершенно верно, Антон Игнатьевич, – подтвердил следователь. – По всей вероятности, вместе с машиной сгорел и хозяин…

Едва начавшийся разговор прервал внезапно вошедший в кабинет Слава Голубев. Привычной скороговоркой бросив короткое «Здрав-желаю!», он с ходу плюхнулся на стул и командным тоном будто приказал:

– Докладывайте, коллеги, чем занимаетесь?

– По-крупному выиграл в Бингошоу? – усмехнувшись, спросил Лимакин.

– Дуркует опер, – буркнул Медников.

Голубев повернулся к нему:

– Спокойно, эскулап, без дураков. Могу через суд привлечь к ответственности за оскорбление.

– Диагноз оскорблением не является.

– Успокойтесь, друзья, – сказал Бирюков. – Давайте говорить по делу.

– Дельце, Игнатьич, на этот раз нам выпало – печальней некуда, – живо отозвался Голубев и покосился на судмедэксперта. – Какую сказку эскулап написал?

Бирюков подал ему заключение экспертизы. Пробежав сосредоточенным взглядом машинописный текст, Слава воскликнул:

– Все ясно! В своей «Тойоте» сгорел Гоша Царьков. Он с афганской войны носил в затылке металлическую пластину.

Вернув заключение Бирюкову, Голубев стал подробно рассказывать о своем разговоре с тетей Мотей Пешеходовой, затем – с Витей Синяковым. Когда он умолк, Бирюков сказал:

– Давно я не слышал о карманнике Синякове.

– Витюшка утверждает, что перестал чистить чужие карманы. Перешел на легальный бизнес: играет в казино и в бильярдной. Там к уголовной ответственности не привлекают. Разве только канделябрами могут побить шулера.

– На всех мошенников канделябров не хватит, – усмехнулся Лимакин.

– Это, Петя, не наша проблема, – Голубев наморщил лоб. – Лично меня в данный момент беспокоит назойливый вопрос: из какой корысти Царьков назвался Федором Разиным?… Кладбищенский сторож вроде бы не финтил. И о черном джипе, и о Витюшкином красном «Запорожце» с белыми полосками правдиво сказал, а вот насчет Федора Разина какую-то шараду выдал… – Слава обратился к судмедэксперту: – Может, у Царькова сдвиг по фазе во время поминок произошел или что-то другое?…

Медников с прищуром посмотрел на Голубева:

– Ты предпочитаешь писать карандашом или на бумаге?

– Не понял твоего вопроса.

– А свой понимаешь? По трупу, сыщик, невозможно определить, какие мысли одолевали человека накануне смерти.

– Я думал, ты хотя бы предположительно скажешь.

– Предполагать можно, что угодно, но пользы от этого мало.

– Ладно, Боря, замнем для ясности. Сегодня еще раз сгоняю на Кедровую и душевно побеседую с ветераном Пахомовым, который по словам Пешеходовой, знает Царькова лучше, чем она.

– Как зовут этого Пахомова? – заинтересовался Бирюков.

– Андриян Петрович.

– Так это же мой земляк, из Березовки. Когда я учился в школе, он заведовал колхозной зерносушилкой. После выхода на пенсию Андриян переехал жить в райцентр. Интересный старик. В механических делах мастер – золотые руки и в поэзии большой дока. Его стихи публиковались в районной газете. Даже в журнале «Сибирские огни» несколько стишков было напечатано. Из Новосибирска к нему приезжали профессиональные поэты. Петрович их в школу приводил. Такой вечер поэзии закатили, что из наших школяров, пожалуй, один я не увлекся сочинительством.

– Тяму не хватило? – с серьезным видом спросил Медников.

– Не хватило, Борис. Не тянуло меня в поэтические небеса, считал, что лучше…

– Иметь синицу в руках, чем «утку» под кроватью? – снова ввинтил вопрос судмедэксперт.

– Лучше заниматься тем делом, которое получается, чем витать в несбыточных мечтах, – улыбнувшись, сказал Бирюков и обратился к Голубеву. – При встрече с Пахомовым обязательно передай ему мой привет.

– Он не навешает лапши на уши? – спросил Слава.

– Гляди в оба. Петрович – старик умный, наблюдательный, но любит пофилософствовать и покритиковать все на свете.

– Ты, Слава, при встрече с Пахомовым сосредоточься на выяснении друзей Царькова, – сказал следователь. – Возможно, он увяз в долгах. Может, Пахомов знает, у кого и сколько денег брал Царьков. Характером Георгия Васильевича поинтересуйся. Выясни, не склонен ли он был к немотивированным скандалам или к драке.

– Все, Петя, сделаю по полной программе. Меня сильно интересует: почему молчит телефон Софии Михайловны?… Не бросила же она свой дворец на произвол судьбы. Наверняка там кто-то живет.

– Я все-таки дозвонился до Царьковой. Ответила домработница. Судя по голосу, молодая и вежливая, но скрытная, как секретарша из фирмы с сомнительной репутацией. Лаконично сказала, что хозяйка вернется из Греции через неделю. Тогда со всеми вопросами надо обращаться лично к ней.

– Ты не напугал ее прокуратурой?

– Нет, не стал попусту представляться. Поручил участковому Кухнину, чтобы понаблюдал за дворцом.

– Может быть, лучше мне повидаться с «секретаршей»?

– Не надо прежде времени поднимать волны.

– Пожалуй, ты прав. Толя Кухнин – опытный участковый, не подведет. – Голубев достал из кармана связку ключей, найденных возле сгоревшей «Тойоты», и показал их Бирюкову. – С этими ключиками, Игнатьич, что делать? Они не от замков Царькова.

– Пока положим их в сейф. Дальше – время покажет, – ответил Антон. – При беседе с Пахомовым учти, что Андриян Петрович не терпит категорических возражений. У него только два мнения: свое и неправильное.

– Учту, Игнатьич, спасибо за подсказку.

– Ну, как говорится, с Богом… Действуй.

Глава VI

Второй раз идти на улицу Кедровую пешком Голубев поленился. Поехал в служебном милицейском УАЗе. Миновавшее зенит майское солнце основательно высушило после вчерашней грозы придорожную мураву, на которой дремали разморенные теплом куры. Как и утром, на улице парили тишина и покой. Пахомов, к сожалению, еще не вернулся с рыбалки. На вопрос Голубева – когда он может вернуться? – щуплая с поблекшими глазами супруга Андрияна Петровича, прищурясь, посмотрела в безоблачное небо и ответила неопределенно: «Если не останется на вечернюю зорьку, скоро будет дома». Чтобы не сидеть сложа руки в ожидании, Слава развернул УАЗ и направился к участковому инспектору милиции Анатолию Кухнину. Попетляв по переулкам и окраинным улочкам, минут через десять остановился у добротного дома, огороженного забором из штакетника, с тесовыми воротами и калиткой.

Высокий, в плечах косая сажень, Кухнин смуглостью лица и черными, как смоль, волосами походил на заправского цыгана. Он имел четверых сыновей-погодков, младшему из которых было всего лет девять, и постоянно сетовал, что для прокорма такой оравы приходится держать большое подсобное хозяйство. Для обеспечения семьи мясом основной упор был сделан на кроликов. Ушастых «проглотов» в кухнинском хозяйстве ежегодно вырастало не менее полсотни штук. Когда Слава вошел в просторный ухоженный двор, Анатолий ремонтировал дверь крольчатника. Поздоровавшись, оба уселись на березовые чурбаки. Не дожидаясь вопросов, Кухнин сразу сказал:

– Звонил мне Лимакин насчет Царькова. Никогда бы не подумал, что безобидный поэт так печально закончит жизнь.

– Что о нем знаешь? – спросил Голубев.

Участковый помедлил с ответом. Тяжело вздохнув, заговорил сердито:

– Больной человек, контуженный на бессмысленной войне. Страшно сказать, сколько здоровых парней окалечили! И теперь дуракам неймется. Едва вылезли из Афгана – в Чечню влезли. Не могли миром решить проблему народа, который, кроме кинжала, ничего в руках не держал… – Кухнин поморщился. – Ладно, помолчу о политике. Тут, если что не так, не наше дело, как говорится, Родина велела.

– Ого! – воскликнул Слава. – И тебя на стихи повело?

– От деда Пахомова нахватался. Да и Гоша Царьков заколебал. Как ни встретит, первым делом: «Толян, послушай, что вчера сочинил». Месяц назад ненароком обидел мужика. Он только начал новый опус: «Солнце вышло из-за тучи», а я сдуру ляпнул: «Но, увидев дурака, снова скрылось в облака». Гоша умолк, будто под дых его ударили, и перестал со мной здороваться.

– Не понял юмора?

– С юмором у Гоши было все в порядке, но, когда замечал пренебрежение к его стихам, обижался словно малолетний ребенок.

– Непризнанным гением Федором Разиным не называл себя?

– Да ты что! Всегда представлялся: «Георгий Царьков, талантливый поэт». Однажды ему заметил, мол, не скромничаешь, Гоша вроде удивился: «А чего, Толян, скромничать? О скромности надо кричать, иначе ее никто не заметит».

– Друзей много имел?

– Наведывались к нему иногородние сослуживцы по Афганистану. Водочку пили, разговоры вели да песни на Гошины стихи об Афгане пели.

– Ты с ними не выпивал?

– С какой стати. В чужие компании никогда не лезу. Тем более, что в Афгане я не был, и говорить мне с ними не о чем. Дед Пахомов у них был почетным гостем. Умеет старик о высоких материях пофилософствовать да об Отечественной войне красочно рассказать… – Кухнин помолчал. – Недавно видел приезжавшего к Гоше крутого толстяка в кожане. Пальцы веером, сопли пузырем. Хотел проверить документы, но он быстро укатил. После Гоша мне сказал, будто это распространитель его книг был. Только, судя по виду, для этого, с позволения сказать, «распространителя» стихи – как язык суахили.

– О финансовых долгах Царьков не говорил?

– Не было у него долгов. София Михайловна содержала бывшего супруга в достатке. И книги его в издательствах оплачивала.

– Ради чего?

– А чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало.

– Почему их семейная лодка развалилась?

– По-моему, из-за Гошиной инфантильности, хотя сам он свою вину не признавал. Как-то я сказал ему: «Другой, на твоем месте, за такую жену, как Соня, держался бы двумя руками, а ты, будто капризный несмышленыш, в упор не видишь ее забот». Гоша расхохотался и ответил частушкой:

У меня была жена, она меня любила,

Изменила только раз, а потом решила:

Эх, раз! Да еще раз!

Да еще много-много раз…

– Погуливает София Михайловна?

– Наверно, не без этого. Как говорит дед Пахомов, Сонечка – женщина репродуктивного возраста. Природа требует, чтобы она пополняла демографическую копилку страны, а Гоша напрочь игнорировал супружеские обязанности.

– Сказывалась иная сексуальная ориентация?

– Нормально ориентировался мужик в бабах, но словно не замечал их. Вероятно, последствия контузии дали о себе знать.

– Выпивал Царьков часто?

– Никогда не видел его пьяным.

– И в скандалы не ввязывался?

– Нет. После звонка Лимакина я много версий перебрал, но так и не решил, каким сволочам Гоша перешел дорогу.

– Может, бывшей супруге он мешал создать новую семью…

– И Соня решила избавиться от него?

– Да.

– Сомневаюсь. Царьков никаких препятствий в устройстве личной жизни Соне не чинил. Заботу о Гоше София Михайловна проявляла по своей собственной воле. Да и женщина она серьезная, не какая-нибудь сорви-голова.

– Откуда у нее богатство?

– Пути обогащения российских бизнесменов неисповедимы. Интересоваться у новых русских источниками их доходов так же неприлично, как в доме повесившегося говорить о веревке. На эту тему потолкуй с дедом Пахомовым. Старик по-соседски знает всю подноготную Царьковых.

– А что за домработница у Софии Михайловны?

– Точнее сказать, экономка Яна Золовкина. Тридцатилетняя эффектная дамочка с очаровательными глазками.

– Местная?

– Из Новосибирска. Мастер спорта по стрельбе из боевого пистолета. Работала тренером в городском тире и занималась самбо в спортклубе «Динамо». Теперь заведует у Царьковой домашним хозяйством. По совместительству – телохранитель.

– Редкая для женщины специальность.

– Редкая, да меткая. Такую «девушку» подножкой не повалишь.

– Незамужняя?

– Состоит в гражданском браке, точнее – сожительствует со жгучим брюнетом баскетбольного роста с окладистой бородкой и усами. По документам – Валентин Павлович Сапунцов. Служит охранником в коммерческой фирме «Эталон-плюс». Мне назвался коллегой. Дескать, до «Эталона» служил участковым в Центральном РОВД Новосибирска. Общительный рубаха-парень. Живет в Новосибирске.

– И как они общаются?

– Наверно, Золовкина туда ездит. В прошлом году он сюда несколько раз приезжал в «Мерседесе». Но нынче что-то я ни разу его не видел.

– А к Софии Михайловне кто приезжает?

– Мужчины к ней не ездят. Она сама постоянно в разъездах. По уши в коммерции. За последнюю пятилетку впервые выкроила месяц на отдых за границей. И вот в ее отсутствие какие-то идиоты сожгли Гошу. Выбрали, сволочи, момент, когда мужик остался без пригляда.

– Тебя это не настораживает?

– Скорее, озадачивает. Преступники были явно осведомлены, что Соня в отъезде. Но отыскать этих сволочей так же сложно, как найти живого свидетеля падения Тунгусского метеорита.

– Не усложняй ситуацию, – оптимистично сказал Голубев. – Не так черт страшен, как его малюют.

Кухнин скептически скривил губы:

– Дед Пахомов на этот счет приводит английскую поговорку: «Знакомый черт лучше незнакомого».

– Считаешь, что это дело рук залетных гастролеров?

– Не сомневаюсь, но не могу понять, с какой целью совершено убийство. Безобидный Царьков был гол, как сокол. Никакой наживы убийцы от него не могли получить.

– Он много книжек наиздавал, а обыватели считают, будто авторы гребут деньги лопатой…

– Да в нашей округе малолетние пацаны и те знали, что Гоша только издает книги, но ни хрена за них не получает. Царьков бескорыстно раздавал свои произведения с автографами направо и налево.

– Даже не пытался их продавать?

– Кому они нужны, кроме самого Гоши… – Кухнин, повертев в руках поднятую с земли щепку, отбросил ее в сторону. – Вертится у меня мыслишка: не связано ли это убийство с бизнесом Софии Михайловны?… Допустим, рэкетиры вымогали у Царьковой куш, но она отказалась бросать деньги на ветер. Чтобы запугать строптивую бизнесменшу, гангстеры прикончили бывшего мужа. Подтвердить или отвергнуть такую версию может только София Михайловна.

– Ты проконтролируй, когда она вернется из-за границы, и сразу сообщи мне. О других наблюдениях тоже незамедлительно информируй.

– Об этом мог бы и не напоминать.

– Лишнее напоминание не повредит, – Голубев протянул Кухнину руку. – Будь внимателен, Анатолий. Поеду к Пахомову. Может, дедок уже вернулся с рыбалки.

Глава VII

Пахомов оказался ростом и богатырской комплекцией под стать Кухнину, только возрастом был раза в два старше участкового. Седой как лунь старик в брезентовом рыбацком наряде сидел на крыльце своего дома и приматывал изоляционной лентой к длинному бамбуковому удилищу катушку с капроновой леской. Когда Голубев представился и передал привет от Антона Бирюкова, Андриян Петрович откровенно обрадовался:

– Не зазнался на прокурорской должности Антоша! Помнит земляка, а?…

– Помнит, – сказал Слава.

– Как здоровье у Антона Игнатьевича?

– Не жалуется.

– Молодец. У него крестьянская закалка. Школьником, бывало, таскал на горбушке мешки с пшеницей наравне с мужиками. Бирюковская порода жилистая. Антошкин дед Матвей сто пятнадцать лет прожил. Папаша – Игнат Матвеевич, мой ровесник, до сей поры хворями не страдает. Наведывался я нынче к нему в Березовку. Погостевал, окуней на Потеряевом озере вместе половили. Правду сказать, рыбалка стала намного хуже, чем в былые годы. Паскудники браконьеры даже пиявок в водоемах поубивали электрическими удочками. Придумал какой-то изверг эти приспособления. Вся живность от них гибнет. Сегодня полный день провел на пруду, а добыча – сиротская. Полтора десятка карасей изловил да одного отчаюгу карпа упустил. Здоровенный карпина брался. Прочная леска, будто паутинка, лопнула.

– Андриян Петрович, я приехал к вам по делу Георгия Васильевича Царькова, – осторожно сказал Голубев.

Румяное от солнцепека лицо Пахомова стало смурым:

– Мотя Пешеходова, как сорока на хвосте, успела передать мне нехорошую весть. Царьков-то, догадываюсь, погиб?

– К сожалению, так.

– Вот печаль-то какая… – старик покачал белой головой и посмотрел Славе в глаза. – Тебя как зовут?

– Вячеслав.

– А по отчеству?

– Дмитриевич.

– Во внуки мне годишься. Не осерчаешь, если буду на «ты»?

– Не осерчаю.

– Ну, садись рядком да поговорим ладком.

Чтобы Пахомов не увел разговор в сторону, Голубев, усевшись на крыльцо, сразу сказал:

– Следствию нужны факты, позволяющие раскрыть серьезное преступление.

Старик, задумавшись, поджал обветренные губы:

– Нитше говорил: «Фактов не существует, есть только интерпретация». Исходя из этого, Вячеслав Дмитриевич, об одном и том же явлении можно услышать разные суждения. Согласен или станешь возражать?

– Согласен. В розыскной работе каких только суждений не наслушаешься.

– По-другому и быть не может. Единомыслие в России пытались ввести только два человека: Козьма Прутков да товарищ Сталин. Из этой затеи не вышло, мягко говоря, ничего. Все люди индивидуальны. Заставь десяток художников нарисовать один и тот же пейзаж, и каждый из них нарисует картину по-своему. У каждого свой взгляд, свое мнение. Вот и мы с Мотей Пешеходовой перед твоим приездом разошлись во мнениях о Гоше Царькове.

– Мнение тети Моти я знаю, – сказал Слава. – Теперь хочу услышать ваше.

– Слушай внимательно и мотай на ус. С разными пьянчужками, как считает Матрена, Царьков не вожжался. Приезжали к нему афганские однополчане. Водку и пиво привозили, однако вакханалий не учиняли. Воспоминания вели дружеские, без вопросов: «Ты меня уважаешь?» или настоятельных требований: «Пей до дна!».

– Царьков любил выпить?

– В одиночку никогда не пил. За компанию поднимал чарку, но не до икоты. Меру знал. Водка – национальный напиток россиян. Еще при советской власти армянскому радио задавали вопрос: «Какой русский мужик водку не любит?» Радио ответило: «Мёртвый». Шутка, а доля правды в ней есть. Теперь заядлые коммунисты трубят: «Обнищал народ! От безысходности самогон хлещет, спивается!». А при их правлении мы разве коньяки да массандровские вина смаковали?… Самогон – напиток бедных. Это правильно. Так ведь и при развитом социализме деревня сплошь выезжала на самогоне. Тридцать лет назад сын привез городскую невесту. Барышня из себя, как поет Пугачева, «вся такая, блин, такая!». На асфальте выросла. Лакированные сапожки в селе грязью испачкала. Вышла тишком в сенцы. Там стояла пятидесятилитровая фляга полнехонькая прозрачной, как слеза, воды. Зачерпнула горожанка ковшик, вышла во двор и стала отмывать обувь. Моет и не может понять: почему чистейшая на вид вода так дурно пахнет?… Жених, выбежав к ней, ахнул: «Надюха, ты чем сапоги моешь?! Это же самогон, приготовленный на нашу свадьбу!». Сноха до сих пор не может вспоминать тот случай без смеха.

Голубев улыбнулся:

– Случай, действительно, юморной.

– Юмор юмором, однако скажу тебе, Вячеслав Дмитриевич, серьезно. Теперешняя жизнь в России, конечно, не сахар. Да и при коммунистах она была не сладкий мед. Величайшее завоевание социализма – торжество фразы. Величие советской державы шло в одном флаконе с нищетой, а благополучие – с позором. И вот что интересно: многие россияне тоскуют по такому абсурду. Мои ровесники, ветераны Отечественной войны, получают хорошие пенсии. Чего не жить на заслуженном отдыхе? Нет, кучкуются с оппозиционерами, требуют возвращения в светлое прошлое. Зачем? Могу понять осужденных арестантов. Их сколько ни корми, они все равно на волю смотрят. А эти-то, звонари медальными побрякушками, какую радость в соцлагере забыли?… Раскулачивание, репрессии, продуктовые карточки и талоны или вместо денег смех один?… Бессмыслица похлеще, чем телега без колес.

– Вы правы, – сказал Голубев. – Умные люди добровольно не хотят хлебать баланду и в исправительно-трудовой лагерь не просятся. За колючую проволоку попадают из-за глупостей.

– Глупости надо делать с умом, иначе получается с разбегу об телегу. Так было и у коммунистов. Хотели сделать жизнь сказкой, а вышло точно, как в сказке: карета превратилась в тыкву, принцесса – в золушку, а лакеи – в крыс. И вот все у нас так. Когда меня спрашивают о будущем, отвечаю словами Марка Аврелия: «Не теряйте мужества – худшее впереди». Жизнь невозможно повернуть назад. Все ошибки уходят в прошлое, прошлое невозвратимо, значит, ошибки неисправимы. Согласен, а?…

– Что кануло в Лету, того никакими стараниями не поправишь, – согласился Голубев и сразу попросил: – Андриян Петрович, расскажите о Царькове.

Пахомов кончиком языка облизнул верхнюю губу:

– Царьков уже явился на суд небесный, на тот суд, который всякому воздает по делам его.

– Проанализируйте поступки Георгия Васильевича. Вот, скажем, подпивши, он мог ввязаться в драку?

– Опьяняет душу человеческую не одно вино. Опьяняют еще и страсти: гнев, вражда, ненависть, ревность, месть и многие другие, между которыми бывают даже благородные побуждения. Поэтому нет ничего труднее, как анализировать душу и сердце человека… – старик, словно вспоминая, помолчал. – На моей памяти Гоша ни в какие безобразия не ввязывался. У него была одна, но пламенная страсть – поэзия. От этой страсти рухнула его семейная жизнь. Ты не пробовал сочинять стихи?

– Даже в мыслях этого не было.

– Счастливый ты парень. Бог тебя уберег от тяжелой болезни, которая зовется графоманией. Болячка эта неизлечима. Поразив душу в молодости, она гложет человека до глубокой старости. Знаю об этом не понаслышке. Сам – графоман с большим стажем. Сочинительством занялся, едва осилив грамоту. К концу десятилетки накропал две толстые тетрадки стишат. Намеревался поступить в литературный институт, да Отечественная война помешала. Забрали восемнадцатилетнего паренька в пехоту и отправили на фронт. Попал в самое пекло, под Брест. Повидал такое, чего ни в сказке сказать, ни пером описать. Фашисты перли напролом, а мы – ни тпру, ни ну, ни кукареку. У них даже песни были угрожающие: танки идут, самолеты летят и все такое мощное. А у нас: «Эх, тачанка-ростовчанка, все четыре колеса!». И вот прет на меня, лежащего в самодельном окопчике, бронированное чудовище, а кроме бутылки с зажигательной смесью, остановить его нечем. Вскакиваю с поллитровкой в руке и ору что есть мочи: «Стой, курва!». Не слышит он, вражина, моего угрожающего крика и, даже загоревшись, не останавливается. Второй бутылки, чтобы разжечь костер поярче, в запасе нету. Единственное спасение – ноги. Так вот на своих двоих рысью и прогарцевал я от Бреста до Москвы, пока маршал Жуков не заставил остановиться. Обратный путь, от Москвы до Берлина, уже на бронетехнике одолел. Домой вернулся в двадцать три года с белой, как свежий снег, головой. Человеческие нервы не из молибдена сделаны, и всякие срывы бывают. Такая вот арифметика…

– После войны не пытались поступить в литинститут? – заинтересовавшись рассказом ветерана, спросил Слава.

– За военные годы отец искурил мои тетрадки со стихами. Для сочинения новых свободного времени не стало. Голодно было после войны в Березовке. Колхоз обнищал, завалился. Это уж после Игнат Матвеевич Бирюков, вернувшись с фронта полным кавалером орденов солдатской Славы, на ноги его поставил. Родители мои состарились. Пришлось на краткосрочных курсах выучиться на тракториста и от зари до зари тянуть механизаторскую лямку. Графоманский зуд возобновился у меня в хрущевскую пору, когда культ личности развенчали. Взялся за перо – вроде получилось. Отправил пару стихов в районную газету. Их напечатали. Послал еще – тоже проскочили. Я осмелел. Запустил большой пакет в «Сибирские огни». Опять победа! Опубликовали подборку на двух журнальных страницах. Познакомиться со мной приехали из редакции поэты Саша Плитченко и Гена Карпунин. Похвалили, помогли составить сборничек карманного формата. Новосибирское издательство его одобрило, но хрущевская оттепель уже кончилась, и областной цензор, чтоб ему долго жить, зарубил мой труд. Де, мол, стихи антисоветские, подрывают устои социализма. Такой приговор ударил меня по рукам. Идти на сделку с совестью и восхвалять репрессивную власть я не мог ни за какие коврижки. На то были причины. Родители мои, имевшие до революции середняцкое хозяйство, оказались кулаками. Колхозники до хрущевской поры, как рабы, горбатились за копеечные трудодни, и паспорта им не давали, чтобы не улизнули из колхозного ярма. Со мной, защитником Отечества, власть тоже поступила, как последняя проститутка. Когда я стал ей не нужен, демобилизовала из армии без копейки в кармане. Дескать, благодари, солдат, Бога, что жив остался. Косточки других, павших в боях за Родину, до этих пор не захоронены и тлеют в лесных урманах…

Голубев воспользовался возникшей паузой:

– С Царьковым вы на почве стихов сблизились?

– Пушкин писал: «Бывают странные сближенья». Так и у нас с Гошей произошло. Контуженный душманами молодой человек потянулся к деду-ветерану, сохранившему ясность мышления. Наверное, сказалось нечто общее в наших судьбах. Гоша впал в стихотворство, как и я, будучи школяром. Первые его стихи напечатали «Пионерская правда» и журнал «Мурзилка». Прочно оседлать крылатого Пегаса парню, как и мне, помешала война. Из Афганистана Гоша вернулся с размозженным затылком. А в задней части черепной коробки находится мозжечок, который влияет на равновесие тела и координацию движений. Врачи сумели поставить инвалида на ноги, однако повреждение мозжечка периодически давало себя знать, и Гошина походка становилась как у матроса в тот момент, когда корабль уже перевернулся. По-другому говоря, ходил будто пьяный. А в последние годы вспыхнул у него рецидив графомании. Имея больную голову, писать хорошие стихи невозможно. Получается безликость языка либо вычурность, когда рождаются нелепые загогулины, типа «Бледный месяц на пруду качает падшую звезду». Здорово, но непонятно. Объяснить, в чем тут секрет, или сам сообразишь?

– Уже сообразил, – не задумываясь, сказал Слава.

– Молодец, быстро смекаешь. А до Гоши такие нюансы доходили туго. Приведу один пример… Приносит он мне стихотворение, посвященное женскому Дню. Читаю: «Российская женщина, русская мать, не знаю, каким тебя словом назвать!». Говорю: «Друг мой, надо думать не только о рифме, но и о смысле. Так ты можешь дорифмоваться до: „Гулять, твою-мать!“. Поскучнел поэт: „Спасибо, Петрович, учту“. Но никакой урок не шел ему впрок. Так и продолжал рифмовать Жучку с „закорючкой“. Случались у него и откровенные заскоки. Прошлой зимой прибегает возбужденный: „Петрович! Гениальное начало стиха придумал, послушай: мороз и солнце – день чудесный“. – „Еще ты дремлешь, друг прелестный“ – сразу продолжил я. Гоша себя – кулаком по лбу: „Идиот! У Пушкина слямзил строку и обрадовался, гениальный дурачина“…

– Андриян Петрович, а у Царькова не было «заскоков», когда он называл себя непризнанным гением Федором Разиным? – вставил вопрос Слава. Заметив на лице Пахомова недоумение, тут же добавил: – Так он назвался кладбищенскому сторожу накануне своей трагедии.

– Федором Разиным? – уточнил старик.

– Или Дразиным. Сторож толком не расслышал.

– Сторожит кладбище, кажется, Митя Чибисов?

– Да, Митрофан Семенович.

– Я с ним в автохозяйстве работал. Он же глухой, как чурка. Говорит, Федор Дразин?…

– Да, так.

– Федор Дразин… – задумчиво повторил Пахомов и через несколько секунд хлопнул ладонью по коленке. – Это ж наверняка Теодор Драйзер!..

– Какая связь между поэзией и прозаиком Драйзером? – удивился Голубев.

– Никакой связи нет. Это шутка пенсионера Моментовича. Жил на нашей улице мой ровесник, бывший адвокат. До революции его мамаша была кухонной служанкой у венценосной семьи последнего российского монарха. На основе ее воспоминаний адвокат настрочил роман о Николае-втором. Опус получился, прямо сказать, неважнецкий. Ни одно издательство не взялось его напечатать. Сидели мы как-то вечерком с незадачливым романистом на этом крылечке и обсуждали свои неудавшиеся судьбы. Неожиданно Гоша Царьков появился. Моментович сразу: «Еще один непризнанный гений! Теодор Драйзер!». Царькову эта фраза втемяшилась в голову. Иногда Гоша вспоминал ее ни к селу ни к городу.

– Не предвидел я такого оборота, – признался Слава. – Считал, что под этим скрывается нечто серьезное.

– Как заметил некогда Эдгар По, мудрость должна полагаться на непредвиденное, – голосом доброжелательного наставника сказал Пахомов.

– В нашей работе, Андриян Петрович, непредвиденного хоть отбавляй. Случай с Царьковым вообще – темный лес…

– Преступники, Вячеслав Дмитриевич, распоясались от безнаказанности. Живем точно по Марксу: «Того, кто украл булку, посадят в тюрьму. А тот, кто украл железную дорогу, будет выбран в парламент».

Голубев перечислил несколько версий гибели Царькова, но Пахомов назвал их несостоятельными. По словам старика, долгов ни больших, ни малых – у Гоши не было, так как оплачивала его «самиздатовские» книги София Михайловна – женщина умная и не зловредная. На рэкет она не жаловалась, хотя Андриян Петрович, беседуя с ней о разгуле преступности, задавал такой вопрос. Личных врагов, которые могли бы свести какие-то счеты, покладистый Царьков не имел. Если же участковому Кухнину кто-то из Гошиных посетителей показался уголовником с растопыренными пальцами, так это предвзятость, вызванная чрезмерной подозрительностью Анатолия, который в каждом незнакомце видит потенциального преступника.

– Кухнин – опытный сотрудник милиции. Предвзятостью он не грешит, – возразил Слава.

– Значит, ошибается, – упрямо сказал Пахомов. – Наверное, Максим-толстый попал к нему на подозрение.

– Кто это такой?

– Книжный продавец. Фамилию не знаю. Месяц назад Гоша в разных газетах и по местному телевидению дал объявление: «Требуются молодые люди для реализации книг. Оплата пятьдесят процентов от каждого проданного экземпляра. Цена договорная». Вскоре Максим подкатил. Взял у Гоши без предоплаты типографскую упаковку книг и пропал бесследно.

– Он местный житель?

– Не знаю.

– На какой машине приезжал?

– На черном японском внедорожнике с никелированными наворотами.

– Как сам выглядит?

– Издали – брито-спортивной наружности. Вблизи – пузатый увалень с пятью волосинками в шесть рядов на лысине. Вылитый Фантомас. Возраст годов под тридцать. Одет был в спортивные брюки и кожаную куртку на молнии.

– Других книжных продавцов не было?

– Прибегали пигалицы школьного возраста, парни какие-то приезжали в «Жигулях». Полистали Гошины сочинения, поморщились и ничего для реализации не взяли. На том Гоша и успокоился. Больше объявлений не стал давать.

– Дорого обходилось издание его книг?

– В последний сборник София Михайловна двадцать пять тысяч вбухала.

– Откуда у нее такие деньги?

– Из магазина «Три мушкетера».

– А первоначальный капитал где взяла?

– Всенародное несчастье ей помогло. В разгул приватизации, когда смелые грабили Россию явно, а трусы тащили тайком, Соня работала в Агропромбанке. Оформила там большой кредит. Вскоре, как известно, стараниями московских жуликов агропромовская копилка с треском лопнула, и возвращать кредитные деньги стало некуда. Главный столичный вор, хапнув миллиарды, как пушкинский Дубровский, скрылся за границу и живет там посвистывая. А София Михайловна в полном соответствии с Законом обзавелась винным магазином. Теперь пластается изо всех силенок, чтобы в финансовую трубу не вылететь. В России, по определению Саввы Морозова, легко богатеть, а жить трудно.

– Слышал, будто Царькова построила дворец хлеще, чем у Главы районной администрации, – сказал Голубев.

Пахомов иронично подмигнул:

– Главу района, пожалуй, не перещеголяла, но коттедж получился славный, в два этажа с мезонином.

– Зачем одинокой женщине такие хоромы?

– Это на российский взгляд – хоромы, а по зарубежным меркам – нормальное жилье. Привыкли мы обитать в лачугах да малогабаритках. Многие из зависти теперь осуждают «новых русских». Всех, кто сориентировался в рыночной неразберихе, считают заклятыми врагами и ворами. У меня другое мнение: кому карман позволяет, пусть на месте лачуг возводят дворцы. Недвижимость за границу не увезут. Все новостройки в России останутся. Красивее от них наша земля станет.

– Раньше София Михайловна жила здесь, на Кедровой?

– Здесь, как только они с Гошей поженились. Исключительно трудолюбивая женщина. Успевала и в доме прибрать, и постирать, и овощные грядки в огороде прополоть.

– Теперь, наверное, прислугу содержит?

– Из прислуги у нее в коттедже постоянно живут только сторожиха Галина Григорьевна, женщина в годах, с обученной овчаркой да, как говорили в старину, ключница Яна Золовкина. Новосибирская спортсменка, которая заведует всем хозяйством. Молодуха, скажу тебе, с перчиком. Лицом и статью красна, на язычок остра, в работе шустра.

– И при всех расходах Царькова еще оплачивает стихотворство бывшего мужа. Неужели такой великодушный жест вызван страстной любовью?

– В русском языке слово любить равнозначно слову жалеть. София Михайловна оберегала бывшего супруга из жалости. Клятву она дала мучительно умиравшей свекрови, что ни при каких обстоятельствах не бросит Гошу на произвол судьбы. При мне это было. Нина Сергеевна на моих глазах скончалась. Я и похороны ее организовывал. Гоша при смерти матери впал в такой транс, что практически ничего не соображал.

– А до того каким он был?

– Вполне нормальным. Стихов не писал. С помощью афганских сослуживцев успешно занимался предпринимательством. Подержанную «Тойоту» купил, Софию как куколку нарядил и сам одевался неплохо.

– Разводились Царьковы мирно?

– Без проблем. Собственно говоря, развода, как такового, не было. Просто Гоша наотрез отказался переезжать из родительского дома в коттедж. По просьбе Софии Михайловны я уговаривал его не супротивиться. Он – ни в какую! Дескать, в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань. Возможно, правда была на его стороне. Когда жена тянет семейный воз словно ломовая лошадь, а муж витаете облаках, трудно ужиться под одной крышей. Согласен, а?…

– С этим трудно не согласиться, – сказал Слава. – Пешеходова тоже что-то в этом роде мне говорила.

Пахомов усмехнулся:

– Матрена может наговорить сорок бочек арестантов. Она, как магнитофон, запоминает чужие слова, но свои мысли у нее на уровне куриных. Чего ты хочешь от пожилой женщины, которая не отличает «Трех мушкетеров» от «Трех богатырей». Часто приходится одергивать старую. Серчает! По соседям трещит, будто критикой допекаю Гошу. Да, если бы я не критиковал его, он бы сочинял несусветную чушь либо чужие стихи под своей фамилией публиковал. А еще по просьбе Софии Михайловны я следил, чтобы Гоша не увлекался алкоголем. Надо отметить, тут он к моим словам прислушивался.

– Стоило ли Царькову вообще выпивать?

– Не только выпивать, но и напрягать голову сочинительством не стоило. Разными путями пытался его сдержать, мол, Гоша, не суетись, нажми на тормоза. Приводил ему чеховское высказывание о том, что писатель должен писать много, но не должен спешить. В этом отношении все советы отлетали от него, как от стенки горох. Оттого и получалось рифмованное пустозвонство…

С Пахомовым Голубев расстался перед закатом солнца. Андриян Петрович проводил Славу до калитки, попросил его передать низкий поклон Бирюкову, а напоследок сожалеючи проговорил:

– Тяжкая судьба выпала Гоше Царькову. Сложное нынче время, точно по Пушкину: «И всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет!»…

Глава VIII

Хмурое утро к началу рабочего дня посветлело. Оживились, защебетали птахи, порхающие в кронах зазеленевших тополей. На продолговатой клумбе у входа в прокуратуру проклюнулись бутончики ярко-оранжевых весенних цветов. В поисках нектара по ним деловито елозил толстый мохнатый шмель с золотистой полоской на брюшке. Голубев, миновав прохладный вестибюльчик, легко взбежал по лестнице на второй этаж прокуратуры. Кабинет следователя оказался закрытым. В светлой приемной комнате чернобровенькая секретарша Оля, стоя перед висевшим на стене овальным зеркалом, старательно подкрашивала и без того алые губки.

– Оленька, не порть личико! Шеф у себя? – на одном дыхании выпалил Слава.

– У себя, проходи, – скосив взгляд на обитую дерматином дверь, тихо ответила секретарша и, словно застыдившись, спрятала тюбик с помадой в косметичку.

Бирюков отодвинул в сторону лежавшую перед ним стопку деловых бумаг. Пожимая вошедшему в кабинет Голубеву руку, сказал:

– Садись. Лимакин задержался в морге у Медникова. Оформляет постановление о назначении экспертизы для идентификации лица потерпевшего по компьютерному фотосовмещению.

– Я, Игнатьич, уже не сомневаюсь, что в сгоревшей «Тойоте» обуглился Георгий Васильевич Царьков, – присаживаясь возле прокурорского стола, категорично заявил Слава.

– Сомнения могут возникнуть у судей, если не представим неопровержимые доказательства. Лимакин придет с минуты на минуту. Тогда совместно обсудим всю информацию и наметим план дальнейшей работы. Встретился вчера с Пахомовым?

– Встретился. Низкий поклон тебе от Андрияна Петровича. Колоритный ветеран.

Бирюков улыбнулся:

– Мои земляки все колоритные. Торчкова Ивана помнишь?

– Который вместо «комбриг» говорил «кумбрык»?

– Да, за что и прозвище такое получил.

– Он жив?

– В прошлом году умер. А закадычным другом у Кумбрыка был Арсентий Ефимович Инюшкин – гвардейского роста старик, под стать Пахомову, только с буденновскими усами. И вот, бывало, как сойдутся эти друзья в колхозной конторе, мужики от смеха животы надрывали. Однажды Торчков посмотрел по телевизору популярную передачу о теории относительности Эйнштейна. После вечернего «разбора полетов» на бригадной летучке подсел к Инюшкину: «Арсюха, ты можешь объяснить русским языком теорию относительности? Вчерась я битый час провел у телека и ни хрена не понял. В чем там гвоздь секрета?» Инюшкин расправил усы: «Секрет, Ваня, заключается в пустяке. Мысленно представь, что в исправительно-трудовой колонии зэки строем идут на обед. Представил?» – «Ну, идут». – «А на самом-то деле они ведь сидят». – «Как сидят, если идут?» – «Да вот так. В колонии зэки почему находятся?» – «Отбывают наказание». – «Иными словами, значит, сидят. Так?» – «Ну, сидят». – «Вот в этом и весь гвоздь теории. Идут-то они относительно, а сидят основательно». Торчков, поцарапав затылок, вздохнул: «Ох, и дурят же нашего брата по телеку! Вместо сурьезной беседы плетут всякую хренотень»…

Не успел Голубев отсмеяться, с папкой под мышкой в кабинет вошел насупленный следователь. Поздоровавшись, сел напротив Голубева.

– В чем проблема? – спросил Слава. – Почему мрачный?

– Для компьютерного совмещения нужна портретная фотография Царькова. Где ее взять, не знаю, – ответил Лимакин.

– Царьков издавал книжки со своими портретами. Фотка оттуда годится?

– Годится, если не испорчена ретушью.

– Теперь, Петя, не советское время, когда все подряд ретушировали. Нынче тексты и фото печатают без прикрас, – Голубев повернулся к Бирюкову. – Надо, Антон Игнатьич, провести осмотр в доме Царькова. Кроме фотографии, может, обнаружатся какие-то записи или фамилии людей, с которыми Царьков контактировал.

– Сделаем это сегодня, – сказал Бирюков. – А пока докладывай собранную информацию.

Слава стал излагать содержание вчерашних бесед с участковым Кухниным и стариком Пахомовым. Завершив подробный пересказ, после недолгого молчания добавил:

– Практически мне удалось раскрыть лишь один вопрос: «Федор Разин или Дразин» – это Теодор Драйзер. Все остальное, к сожалению, по-прежнему затянуто плотным туманом.

– Но из тумана уже высветился похожий на Фантомаса книжный продавец Максим-толстый, приезжавший к Царькову в черном внедорожнике, – заметил Бирюков. – Надо разыскать его.

– Если «Фантомас» местный, мигом разыщу, – оптимистично заявил Голубев.

– Это первое, что тебе следует сделать, – продолжил Антон. – И еще одно срочное поручение. Запроси Информационный центр УВД и областное Управление угрозыска, чтобы выяснили: чем промышляет в Новосибирске карманник Синяков, и что за фирма «Эталон-плюс», которую охраняет сожитель Яны Золовкиной. Как его фамилия?

– Сапунцов. Предполагаешь, он может оказаться в числе подозреваемых?

– Предполагать и подозревать будем позже, когда появятся факты. Сейчас же надо проверить все окружение Царьковых.

В разговор включился следователь:

– Кстати, Слава, обязательно выясни прошлое Золовкиной. При телефонном разговоре с ней мне не понравилась лаконичность этой «домработницы».

– Еще какие поручения будут? – спросил Голубев.

– Срочно выполни эти. Дальше будем определяться по ходу дела, – ответил Бирюков и посмотрел на Лимакина. – Пригласи, Петр, эксперта-криминалиста Тимохину, и втроем поедем смотреть жилье Царькова.

…На улицу Кедровую следственная группа приехала в прокурорских «Жигулях». Белая машина без сигнально-мигалочных наворотов не привлекала к себе внимания, однако как только остановилась возле дома Царькова, у калитки противоположной усадьбы будто из-под земли выросла дородная фигура тети Моти Пешеходовой.

– Пригласи ее в понятые, – сказал Лимакину Бирюков. – Еще позови Пахомова, если Андриян Петрович не на рыбалке.

Ни Пешеходова, ни Пахомов от предложения «поучаствовать в осмотре» отнекиваться не стали. Увидев Антона Бирюкова, старик обрадовался так, словно долго-долго ждал этой встречи и наконец-то дождался. Обнявшись будто с родным сыном, он придирчиво оглядел темно-синий прокурорский мундир и восхищенно проговорил:

– Отлично выглядишь, земляк! Это какой же у тебя чин?

– Старший советник юстиции, – ответил Антон.

– По военным меркам, судя по звездам на погонах, в полковниках ходишь. До генеральской звезды рукой подать, а?…

– Прокуроров с генеральскими звездами в районах не держат.

– А ты двигай выше. Если мохнатой руки в верхах нету, сам настоятельно просись.

– Напрашиваться самолюбие не позволяет.

– Отбрось сантименты! Гордость да самолюбие, Антон Игнатьевич, как нижнее белье. Их надо иметь, но не надо показывать. Стань ласковым, и начальство тебя возлюбит.

Бирюков засмеялся:

– Не люблю, Андриян Петрович, подхалимажа.

– Без него труднее жить.

– Ничего, как-нибудь проживем.

Лимакин, обращаясь к Бирюкову, сказал:

– Дверной запор придется взламывать.

– Не надо, не надо, – торопливо проговорил Пахомов. – У меня есть ключи. Гоша постоянно боялся их потерять и запасной комплект передал мне на хранение.

Когда участники следственной группы вместе с понятыми вошли в дом Царькова, им показалось, что вместо жилого помещения они попали в книжный склад. Одна из комнат была в полном смысле слова забита типографскими упаковками книг. Такие же книжные пачки, уложенные друг на друга, возвышались от пола до потолка по обеим сторонам неширокого коридорчика, оставляя лишь узкий проход в кухню и смежную с ней комнату, в которой находились просторный кожаный диван, полированный платяной шкаф и небольшой школьного типа письменный столик. На столике – стопка чистой бумаги, плоский белый телефон с кнопочным набором, мельхиоровый подстаканник, заполненный цветными карандашами, и портативная пишущая машинка «Любава». На вложенном в ее каретку листке было отпечатано четверостишие:

Какой резон заваривать мне кашу,

Ведь я уже успел перебеситься.

Я раньше опасался, что откажут,

Теперь боюсь, что могут согласиться…

– Стишок, кажется, со смыслом, – обернувшись к Пахомову, сказал Бирюков.

– Плагиат, – ответил старик. – Списал Гоша у кого-то. Сам такое он не мог придумать.

– А вдруг талант прорезался…

– Хэ, Антон Игнатьевич, – усмехнулся Пахомов. – Как говорил Шолом-Алейхем, талант, если он есть, так и есть, если его нет, так и нет.

– По-вашему, у Царькова таланта не было?

– Задатки были, да уплыли.

Бирюков перевел взгляд на книжную полку, укрепленную к стене над столиком. Среди прочих книг выделялось шесть книжек, на корешках которых значилось одно и то же: «Георгий Царьков. Лирика».

– Полное собрание сочинений Гоши, – сказал Пахомов.

Над полкой висела цветная фотография молодой русоволосой женщины в белой блузке с отложным воротом и загнутыми широкими обшлагами. Облокотившись на узорный подлокотник кресла, женщина опиралась подбородком на сцепленные в пальцах руки. Кисть ее левой руки обвивала в три ряда жемчужная нитка, а на безымянном пальце золотился бирюзовый перстенек. В ушах серьги-подвески из продолговатых перламутровых камешков, соединенных между собой серебристыми колечками, миловидное лицо было задумчивым, с опущенным грустным взглядом.

– Что за красавица? – спросил Бирюков.

– София Михайловна Царькова, – ответил Пахомов. – Вдохновительница Гоши и издатель его трудов.

– В жизни Сонечка намного интереснее, чем на этой печальной карточке, – подхватила тему Пешеходова. – Извел ее, милочку, одержимый Гоша своим глупым трудом.

– Ты, Матрена Фроловна, с предвзятым суждением не встревай в разговор, – строго одернул Пахомов. – Одержимость – не вина, а беда Гоши.

– Как, Петрович, не вина, если он сам признавал, что впустую сочиняет. Мол, одни убытки от его книг.

– Это тебе он так говорил, но в душе считал, что пишет на вечность, и лишь потомки смогут по достоинству оценить гениальность написанного.

– Чо ж ты сам-то перестал писать для потомков?

– Я – особая песня. Вовремя сообразил, что не в свое время родился.

– Видишь, как! Ты сообразил, а у Гоши соображения не хватило. Сонечка перед отъездом мне жаловалась: «Больно смотреть на его мучения. Не знаю, тетя Мотя, что дальше делать. Лечиться ни под каким предлогом не хочет. Измаялась я с ним. Иногда наваливается такая тоска, хоть в петлю лезь».

– Не сгущай краски. Никогда не слышал, чтобы София Михайловна про петлю заикалась.

– Что она перед тобой будет слезу лить. Это у нас с ней был свой, бабский, разговор.

– В своих разговорах бабы всякую чушь плетут.

Краем уха слушая понятых, Бирюков снял с полки книги Царькова и стал их рассматривать. Первые четыре сборника тиражом по тысяче экземпляров каждый были отпечатаны на хорошей белой бумаге, с цветным портретом автора на глянцевом картонном переплете. Последние две книги выглядели бледно. Серая газетная бумага, мягкая невзрачная обложка и однотонный авторский портрет внутри. Тираж их уменьшился наполовину. Антон наугад раскрыл один из сборников и прочитал первый попавшийся на глаза стих:

Сидел я молча у окна

И наслаждался тишиной,

С той поры моя любовь

Всегда со мной.

А, может быть, окно разбить

И окунуться с головой

В мир иной?…

Окунуться в другой свет,

Где живет художник и поэт.

Лимакин пригласил понятых для осмотра кухни. Вместе с ним включилась в работу эксперт-криминалист Тимохина. Бирюков тем временем выбрал сборник с авторской фотографией, наиболее подходящей для компьютерного совмещения, и принялся перебирать на полке другие книги. В основном это были сборники известных советских поэтов. Среди них стояла исписанная до половины общая тетрадь, оказавшаяся дневником, который время от времени вел Царьков. На первой странице четким почерком был выведен эпиграф: «Ошибки уходят в прошлое. Прошлое невозвратимо, значит, ошибки неисправимы. (А. П. Пахомов)».

Первая же запись в дневнике, датированная пятым числом июля прошлого года, заинтересовала Бирюкова. Убористый разборчивый текст занимал больше двадцати страниц:

«Софа – щедрая душа! – отправила нас с Яной Золовкиной на теплоходе в круизное плавание по Оби. Считает, что я – душевнобольной, и поручила своей подруге-телохранительнице опекать меня. Каюта-люкс на двоих. В одной половине расположился я, в другой – опекунша. По-моему, она большой красоты и маленькой добродетели. Из тех, которые думают, что спать по ночам в своей постели в одиночестве – это чудачество. Поплаваем – увидим.

Вечером отчалили из Новосибирска и на следующий день приплыли в Томск. Речной вокзальчик с претензией на шик, но так себе. Город – купеческая старина вперемешку с каменными коробками эпохи социализма. На экскурсию с оравой туристов не поехали. Пошли бродить вдвоем. Случайно забрели в коммерческий тир, где нам предложили пострелять из «Макарова». Золовкина 8 пуль всадила в десяточку и лишь 2 сорвала в девятку. В Афган бы ее, мочить душманов! Я из 100 возможных очков выбил только 12. Не владею офицерским оружием. Привык из «Калашника» поливать. Из Томска поплыли дальше на север.

Прошла ночь, настало утро, после утра настал день. Из открытого окна каюты смотрю на Обь. Пыхтят буксиры, пролетают крылатые «Метеоры». Жарко! Яна в купальничке, почти топлесс, лежит на кровати, уткнув глаза в забойный детектив. Что она в нем находит? Учится убивать?… Предложил ей свои стихи. Отмахнулась. Обиделся, но виду не подал.

Приплыли в Колпашево. Не город – большая деревня. Туристам показали высокий крутой берег, где более десяти лет назад Обские волны размыли тайное захоронение «врагов народа», загубленных в застенках НКВД. Сотни человеческих черепов и скелетов неведомо куда унесли речные воды. Вот это достопримечательность! Вопрос на засыпку: забудет ли народ такое преступление «народной» власти?…

После Колпашево устроили «зеленый отдых». Дамский визг на лужайке, волейбол, дурацкие приколы затейников. Два поддатых кацо стали клеиться к Яне. Обещали искупать в шампанском. Отшила, назвав меня мужем. Забавно, почему она за трое суток плавания никому не отдалась?… Ошибся я, что ли, назвав ее «чудачкой»?…

Сургут – столица сибирской нефти и газа. Девятиэтажки на болоте. Множество новейших импортных автомашин. Живут же люди! Писать лень.

Нижне-Вартовск – портальные краны. Город в тайге. Тайга, тайга, кругом тайга…

В Ханты-Мансийск приплыли с восходом солнца. Мешанина старого с новым. По словам экскурсовода, это, кажется, единственный в России город, где не поленились снести памятник Ленину. Вот и все его отличие от других Обских новостроек.

Салехард – затопляемая весной тундра. Ресторанщики затарились рыбой под завязку. Будем кушать балыки. Дальше – Обская губа. Там осетры, но нам туда не надо. Наш теплоход, наяривая «Прощанье славянки», развернулся в обратный путь. Вода, вода, кругом вода…

Завтрак – обед – ужин. Кормят, как на убой. Час за часом, день за днем. Плывем назад, но мне кажется, что теплоход по-прежнему держит курс на Север. Не умею ориентироваться на реке. Золовкина перечитала все свои детективы, теперь разгадывает кроссворды из вороха купленных газет. Судя по тому, как она без словарей вспоминает заковыристые словечки, эрудиция у нее – дай Бог каждому! Заговорили о деньгах. Яна считает, что надо зарабатывать как можно больше. Я заявил: «Всех денег не заработаешь. Все хорошо в меру». К единому знаменателю не пришли. Бесплодный разговор подсказал мне интересную тему. Буду писать цикл стихов «Деньги – зло». Не напрасно А. П. Чехов сказал: «Ничто так не оглупляет и не развращает человека, как деньги». Постараюсь развенчать мамона – этот символ стяжательства, жадности и чревоугодия. Осененный вдохновением, легко сочинил начало первого стихотворения «Жезл Мамоны». Получилось чуть-чуть высокомерно и категорично. Пахомов опять скажет: «Гоша, будь проще – и читатель потянется к тебе». Хотя, не буду лукавить, спонтанно родившиеся строчки нравятся мне. Натуру не исправишь.

Сегодня День Военно-морского флота. Кроме вахтенных во главе с убеленным сединой капитаном, весь теплоход гуляет. Мы с Яной тоже решили пропустить по рюмочке коньяка. Зашли в гудящий весельем бар. Хотели мирно посидеть, но помешал подваливший к Яне с фужером шампанского успевший нафужериться Кацо. Представился родственником нефтяного магната Ходорковского. Врет! По орлиному носу – типичный Хачик из Еревана. Приплясывая, рассказал анекдот: «Ну что, покурим?» – «Я не курю». – «Может, по сто грамм?» – «И не пью». – «Тогда кольнемся?» – «Да нет, я йогой занимаюсь». – «Понимаю… Значит, своей дури в голове хватает». Яна, улыбнувшись, отшила прилипалу: «Отвали, сын Кавказа, пока ноги держат». Чтобы избавиться от него, пришлось уйти из бара на палубу. Но Кацо достал нас и там. Запел о несметном богатстве. Имеет в Новосибирске коттедж с бассейном, а в Австралии – виллу с садом Семирамиды. «Мерсы», «Тойоты» и разные «Ауди» меняет словно перчатки. Кавказцу подпевал кирюха одесского пошиба. То ли телохранитель, то ли босяк, прильнувший к денежному мешку. Слушая заливалу, Яна строила удивленные глазки, как Юля Меньшова в телепередаче «Продолжение следует». Трагическая у Яны судьба, но держится она молодецки. Завидую! Писать о ее трагедии не хочу. Своих проблем невпроворот. Чует, сердце: уломает кавказец Яночку…

…Свершилось! Вечером Янке захотелось на дискотеку в бар. Я отказался, сел за стихи. Ушла одна. Вернулась за полночь злая, будто ведьма, с хрустящими баксами в руке. На вопрос – где так долго была? – огрызнулась: «Пиво пила!» и стала в умывальной раковине отмывать красное пятно на белой юбке. Забавно: то ли Кацо лишил Яночку невинности, то ли у нее такой критический день, что даже прокладки с крылышками не помогают?…

…Долго трепались о сексе. Мое мнение: «Минздрав предупреждает: левые связи опасны для здоровья». Яна, напротив, считает, что хороший левак укрепляет брак. Ни то, ни другое лично меня не касается. Передающийся половым путем СПИД мне не угрожает. Как говорит Софа, что-то у меня с головой… Из интереса спросил Яну: «Если бы муж застукал тебя с любовником в постели, ты бы выкрутилась?». Захохотала: «Сказала бы, я – не я, или, в крайнем случае, шла мимо, запнулась и упала в постель». Ну, Янка – оторви да выбрось! Давно бьюсь над вопросом: с какой целью Софочка подсадила мне такую «оторву»?… Чтобы соблазнить меня? Какой смысл?… Мы с Софой давно не стыкуемся, и я не запрещаю ей леваков. Напрямую говорил: «Если невтерпеж, заведи ”Милого друга” и – по Нойнбергу: хочешь, становись Буденным, хочешь – лошадью его». Обиженно надула губки: «Циник». Не понимаю, что в этом циничного?… Жизнь есть жизнь, а люди – не ангелы.

…Ха-ха-ха! Выяснилась причина красного пятна на белой юбке. Оказывается, вдрызг набравшийся Кацо опрокинул на подол Яночки фужер с остатками кагора. Хорошо, что не наблевал даме в колени. На возмещение морального и материального ущерба отстегнул 500 новеньких долларов. Новая юбка стоит максимум 400 российских рэ. Сорит армянин баксами. Видать, легко они ему достаются. Опять я ошибся в Яне. Не надо думать о людях хуже, чем они есть.

…Плыли, плыли и наконец приплыли в Новосибирск. Настроились ехать с речного вокзала на железнодорожный, чтобы добраться до райцентра в электричке. Неожиданно к Яне подвалил бородатый верзила с букетиком из трех гвоздичек. Яна вроде бы чуть растерялась, но быстро представила его, как своего мужа, Валентина, и назвала меня: «А это – Гоша, муж моей хозяйки». Верзила сказал: «Г-гы, очень приятно» и чмокнул Яну в щечку. Она почему-то его не поцеловала, только погладила по бороде. Валентин усадил нас в новейший серебристо-белый «Мерседес» и сразу повез в райцентр. Всю дорогу безостановочно травил анекдоты. Мне запомнился только один… Идет игра «Кто хочет стать миллионером?», последний вопрос перед миллионом. Новый русский не может сообразить, а ведущий говорит: «У вас две подсказки: помощь друга и помощь зала». Новый русский выбирает помощь друга, звонит ему: «Вован, пришли пару пацанов, тут мужик миллион отдавать не хочет». Янка расхохоталась пуще некуда. Я промолчал. Валентин мне не понравился с первого взгляда. Вроде бы рубаха-парень, но есть в нем что-то отталкивающее. Похож на человека сомнительной серьезности. Не понимаю, какие достоинства нашла в нем Янка, чтобы выходить за него замуж. После трагической гибели Игоря она мужиков в упор не видела, а тут вдруг… появился муж. Для меня это загадка без разгадки. Ну, да Бог с ними. Как говорится, у них своя свадьба, у нас своя.

Эти строки пишу задним числом, дома. Холодильник затарен продуктами, в кухне и на письменном столе чистота, ни пылинки. Софа позаботилась о моем возвращении, но душу мою по-прежнему гложет вопрос: зачем она отправила меня в турне с балдежной Янкой? Честно говоря, мне это путешествие было не очень-то и нужно. Показал Софе объявление в газете о продаже путевок на предстоящий круиз, мол, неплохо бы посмотреть северные города, где не бывал. Софочка мгновенно ухватилась: «Завтра куплю путевки тебе и Яне. Боюсь одного отправлять. Вдруг с тобой в пути что-то случится». А что, спрашивается, со мной могло случиться? За борт с теплохода упаду или в заложники бандиты захватят?… Во-первых, я не ребенок, во-вторых, кому нужен нищий поэт, из которого выжать деньги труднее, чем из козла – молоко. Нет, что-то здесь не так… Спроста такие штучки-дрючки не делаются. По логике напрашивается вывод, что Софа избавилась на месяц от Яны, чтобы беспрепятственно встречаться с ее мужем-анекдотчиком. Валентин без сомнения – половой гангстер и нахал. Только вряд ли романтичная Софочка клюнет на такого хохмача… Но почему Янка после месячной разлуки не поцеловала мужа?… Наверно, тоже заприметила что-то недоброе. Вопросы, вопросы, вопросы… Мне бы сейчас писать стихи, а я сижу за письменным столом баран-бараном. Нет, не из ревности напрягаю голову – из любопытства. Собственно, а ради чего раздуваю дым без огня? Какое мне дело, кто из них с кем забавляется? Моя песенка спета. Зачем изобретать самолет, когда аэропорт уже закрыт. Все! О путешествии ставлю точку. Надо заниматься серьезным делом, а не бредить пустяками. Дай им Бог счастья, а мне – творческого вдохновения.

Дальнейшие записи в дневнике носили хаотический характер. Касались они, в основном, творческих мук, дальнейших планов и рассуждений о жизни. Вместо конкретных дат Царьков использовал упрощенную «хронологию»: вчера, сегодня, завтра, на прошлой неделе, месяц назад, а чаще всего вообще не указывал, когда сделана запись.

Антон Бирюков, пропуская «творческие муки и замыслы», стал останавливать внимание лишь на тех записях, которые касались отношения Царькова с окружавшими его людьми. На третьей странице после «Путевых заметок» Царьков написал:

«Вчера приезжали афганские друзья Серега, Женька и Шурка. Выпили по три рюмки. Бог троицу любит! Помянули наших мальчиков, вернувшихся домой в цинковых гробах. Всплакнули. Шурка мастерски играет на гитаре. Сочинил несколько песен на мои стихи. Вчетвером спели их. Отъезжая, парни взяли на реализацию мои книги. Заплатили сразу по-королевски: три тысячи рэ. Я – богатый! Презренные бумажки пришлись как нельзя ко времени. Сегодня Софе исполняется 32 года. Купил огромный букет роз, дорогой торт и 32 свечки. Софочка опешила. Со слезами сказала: „Спасибо, милый. – И вспомнила слова из моей любимой песни: Ведь были же мы счастливы когда-то, любили, ну а разве это мало?“. Я хотел продолжить в рифму: „Пришел другой, и ты не виновата, что тосковать и ждать меня устала“. Глянул в ее грустные глаза и не стал намекать на Валентина. От предложенного бокала шампанского отказался. Поцеловал Софе ручку и уехал. Этот аэропорт для меня закрыт навсегда».

Перелистнув несколько страниц, Бирюков заинтересовался другой записью:

«Умер адвокат Арон Моментович. Энергичный был старик. Всю жизнь защищал в суде правых и виноватых. Многих спас от тюрьмы. Некоторые из его подзащитных теперь стали „богатенькими Буратино“. А их заступник ушел из жизни нищим. Любил щедро угощать друзей. Его фраза: „Друзья уходят – грязная посуда остается“. Имел зоркий глаз и острый язык. Назвал меня „Непризнанным гением, Теодором Драйзером“. Насмешка, но я не в обиде. Сравнение с американским классиком – не худшее из сравнений. Люблю драйзеровскую трилогию о финансисте, пришедшем к осознанию бесплодия стяжательства; в восторге от его романа „Гений“ о мертвящей власти денег над искусством. Они подтверждают мое кредо: „Деньги – зло“.

На поминках Моментовича Андриян Петрович Пахомов сказал: «Арон был беден деньгами, но богат душой. Он жил иллюзиями, но не падал духом». Жил иллюзиями… Разве не так живут все «дорогие россияне»? На какое чудо мы надеемся?… Моментович писал роман о царской семье. Надеялся стать знаменитым. Не вышло. А он до конца жизни был в движении. Кому-то помогал, куда-то бежал. Казалось, останови старика, и он, как велосипед, упадет. Упал Арон от инфаркта. Вместе с ним канул в небытие весь его духовный мир. Что осталось на грешной земле от старика? Ничего! Буду писать новый цикл стихов под названием «Иллюзия жизни»…»

В одной из записей упоминался участковый Кухнин:

«Хотел прочитать Толику Кухнину новый стих, а он сразу назвал меня дураком. На следующий день извинился, мол, пошутил. Шутить можно, но не до такой же степени. И вообще отношения с Кухниным у меня не складываются. Изображает Толян ретивого блюстителя порядка. То ему не нравятся мои друзья, то начинает выяснять, почему у меня разладилась жизнь с Софой. Я сдуру ляпнул частушку про жену-изменщицу. После переживал весь день. Стараясь уменьшить душевную боль, рассказал о дурном поступке Пахомову. Андриян Петрович погрозил пальцем: „Гоша, не болтай об измене направо и налево. Иначе твоя жизнь станет хитом „Сарафанного радио“ и любимой темой злопыхателей“. Мудрый старик!..»

Бегло пролистав дневник, Бирюков сосредоточил внимание на последней записи:

«Утром звонила Яна. Спросила: не голодаю ли? Ответил: „Пока держусь“. Софа перед отъездом утрамбовала холодильник продуктами под завязку. Жаль, деньги у меня на нуле, а до пенсии – неделя. Но об этом говорить не стал, чтобы не нарваться на подначку. Поболтали о том, о сем. Поинтересовался, как у Янки жизнь с Валентином. Весело прощебетала: „Давно не видалась с Валей, укатил суженый в командировку“. Хорошее дельце! Чему веселится Яночка? Знаем мы эти командировки. Софа за границей, и Валентин наверняка там. Дай Бог им острых ощущений, а мне – покоя.

Завтра день рождения у Валеры Кузурова. Уезжали со школьным дружком в Афган вместе. Мечтали вернуться домой с победой. Не вышло. Валера вернулся в цинковом ящике, а я с титаном в затылке. Ночью завершу поэму, посвященную светлой памяти друга, и завтра обязательно съезжу к его могилке. Помяну по христианскому обычаю. Проблема-в бутылке. У соседей не одалживаюсь из принципа. У Янки брать в долг стыдно. Выход один: перехвачу сотенку у Вити Синякова. Познакомился с ним, когда вместе с Софой покупали усадьбу под коттедж. Загадочный парень Витя. По слухам, бывший карманник-виртуоз. Перелицевался в удачливого игрока. Шулер – пробу ставить негде! Чтобы не растренировать пальцы, постоянно тасует колоду карт. Пробовал играть с ним в подкидного дурака. Не выиграл ни разу, хотя с другими играю на уровне. По моей просьбе Витя три раза подряд набрал из колоды «очко». И всегда набирает тройку, семерку, туза. Каким способом получается этот стандарт, одному Вите известно. Говорит, карма у него такая. Стихи слушает внимательно, но не понимает их. Не может отличить ямба от хорея. Видимо, в школе учился плохо.

Синоптики пообещали на завтра дождь с грозой. Но я поеду к Валере – хоть камни с неба. Люблю грозу в начале мая, когда весенний первый гром, как бы резвяся и играя, грохочет в небе голубом… Умели же классики писать стихи на века! А что станет с моей поэзией, когда уйду в вечность?»…

На этом запись обрывалась. До «ухода в вечность» ее автору предстояло прожить всего одни сутки.

В комнату вошел следователь Лимакин и сказал, что на кухне ничего не обнаружили. Бирюков передал ему дневник:

– Изучи, Петр, эти записи самым тщательным образом. После обсудим. Сейчас оформляй с понятыми акт осмотра и протокол выемки. Вместе с дневником изымем по одному экземпляру каждой книги Царькова.

Глава IX

Приступив к выполнению прокурорского поручения, Голубев прежде всего отправил в областное Управление уголовного розыска факс с просьбой выяснить через Информцентр личности Виктора Синякова, Валентина Сапунцова и Яны Золовкиной, а также сообщить, чем занимается фирма «Эталон-плюс». Убедившись, что запрос принят адресатом, Слава отправился разыскивать Максима-толстого. Казавшийся поначалу пустяк на самом деле оказался совсем не пустяковым. Ни в магазине «Книги», ни продавцы, торгующие литературой на уличных лотках, о толстом книжнике по имени Максим ничего не знали. О местном поэте Георгии Царькове некоторым из них было известно, но книг на реализацию они у него не брали. В том, что у районных читателей поэзия не в почете, Голубев убедился по книжному ассортименту. Прилавки заполняли, в основном, переводные и отечественные женские романы да детективы, на ярких обложках которых в разных вариациях были изображены обнаженные до неприличия красотки, качковые «шварценеггеры», разномастные пистолеты и летящие в пропасть или взрывающиеся роскошные лимузины.

Голубев стал уже терять надежду на успех, когда пожилая киоскерша «Роспечати» посоветовала ему побывать на рынке, куда, по ее словам, часто приезжает книготорговец из Новосибирска. До рынка было, что называется, всего ничего, и минут через десять Слава отыскал молодого, по-спортивному одетого мужчину. Выслушав словесный портрет похожего на Фантомаса Максима-толстого, мужчина сказал:

– Обращался ко мне не так давно лысый толстяк с предложением купить у него поэтические сборники, но я отказался. Фамилию автора, к сожалению, не запомнил.

– Плохие стихи? – спросил Слава.

– Не в стихах дело – в имени. У меня знаменитый Евтушенко больше месяца лежит нереализованный. А тут какой-то «самиздатовский» пиит. Такие книжки покупатели даром не берут.

– Фамилии своей толстяк не назвал?

– Я его об этом не просил. Странный какой-то чудак. О книжной торговле представления не имеет. За неходовую книжку заломил по пятьдесят рублей; Это не лезет даже в необъятные российские ворота.

Хотя большего от книготорговца Голубев не узнал, однако тот факт, что Максим-толстый – не миф, уже обнадежил Славу. Народная мудрость гласит: беда в одиночку не ходит. Но бывает и так, когда удача следует за удачей. Шагая к выходу с рынка, вдоль продуктовых рядов, Слава мимоходом увидел на прилавке перевязанные нитками лопушистые пучки черемши с пожелтевшими кончиками листьев. На память сразу пришел Витя Синяков, собиравший черемшу возле кладбища в роковой для Царькова день. Голубев остановился, потрогал на ощупь один из пучков и спросил стоявшего за прилавком пожилого мужчину:

– Где собирали подножный корм?

Мужчина, мыкнув что-то нечленораздельное, ткнул пальцем в бумажку, на которой была написана цена.

– Спрашиваю, где собирали? – повторил вопрос Слава.

Мужчина опять указал на цену. Торговавшая рядом кудрявая молодка подсказала:

– Это Захар Герасимов, глухонемой.

«Без сурдопереводчика мне с тургеневским героем не домумукаться», – досадливо подумал Голубев и спросил молодку:

– Вы можете с ним потолковать?

– Я плохо Захара понимаю, – ответила та. – Здесь неподалеку его дочь Вера мужские сорочки продает. Если хотите, могу пригласить ее.

– Пригласите, пожалуйста.

Примерно двадцатилетняя шатенка Вера, выслушав Голубева, заговорила с отцом жестами и мимикой так бойко, что Слава едва поспевал следить за манипуляциями ее наманикюренных пальчиков. В считанные минуты она перевела рассказ отца. Собирал он черемшу в подлеске за кладбищем в тот день, когда внезапно разразилась трескучая гроза. Ездил туда на велосипеде и видел там красного «Запорожца» с белыми полосками на заднем стекле. Еще он видел, как к стоявшей за кладбищенской оградой черной иномарке подъехала другая иномарка тоже чёрного цвета, похожая на «Ниву», но размером больше «Нивы». В ней сидели два здоровенных парня или мужчины. Один – лысый в кожаном пиджаке, другой – бородатый в камуфляжной форме. Они вроде бы кого-то поджидали. Чтобы не попасться им на глаза, Герасимов незаметно скрылся в лесочке. Когда начался ливень, он хотел укрыться в кладбищенской сторожке. Иномарки стояли на прежнем месте. Объезжая их стороной на велосипеде, увидел, как с кладбища прибежал стройный парень в джинсовом костюме. Тут его встретили те двое. У лысого толстяка в руке был пистолет, а бородатый из-за спины ударил парня чем-то тяжелым, как ломик, и парень сразу упал. Испугавшись, Герасимов, несмотря на бушующую грозу, заторопился домой. В пути, обдав с ног до головы грязью, его обогнала похожая на «Ниву» черная иномарка. Через десяток минут промчался красный «Запорожец» с белыми полосками на заднем стекле.

– Вы где живете? – спросил «переводчицу» Голубев.

– На улице Светлой, – Вера назвала номер дома. – А что?…

– У кладбища совершено серьезное преступление, – не стал вдаваться в подробности Слава. – Если следствию понадобится зафиксировать рассказанное вашим отцом, поможете?

– Конечно, помогу. Только имейте в виду, что первую половину дня я провожу на рынке.

– Спасибо, Верочка, поимею…

На этом полоса удачи для Голубева не кончилась. На платной стоянке возле рынка среди прочих машин Слава приметил красный «Запорожец». Хотя на его заднем стекле не было белых полосок, но за рулем сидел элегантно одетый, при галстуке, Витя Синяков и задумчиво тасовал колоду карт. Слава, подойдя к нему, сказал:

– Привет, Витюшка. Везет мне на встречи с тобой.

Синяков спрятал карты в карман искрящегося пиджака и усмехнулся:

– Кто-то возит, а кому-то везет.

– Решаешь гамлетовский вопрос: быть или не быть?

– Вы это о чем, Вячеслав Дмитрич?

– Да все о том же, о карманах.

– Выбросьте из головы навязчивую идею. Мамку на рынок привез. Жду, когда отоварится.

– Сам почему с ней не пошел?

– Избегаю скопления беспечных лохов.

– Тянет все-таки поработать пальчиками?

– Тянет не тянет, а береженого, говорят, Бог бережет.

– Зря не скажут, – Слава открыл дверцу «Запорожца». – Можно посидеть рядом?

– Садитесь.

Усевшись поудобнее, Голубев спросил:

– Починил проколотое колесо?

– Починил, – односложно ответил Синяков.

– А «юморные» надписи где?

– Отклеил, чтобы лишний раз не засвечиваться с ними.

– Невиновные света не боятся.

– Их и не допрашивают менты по пустякам, как меня.

– А тебя кто допрашивал?

– Кто, кто… Прошлый раз вон сколько пытали и еще хотите вытянуть из меня такое, чего я не знаю.

– Времена пыток, Витюшка, прошли. Разговор с глазу на глаз – это не пытка и не допрос. Ты почему прошлый раз утаил, что Гошу Царькова поджидали у кладбища два амбала, приехавшие туда в черном джипе?

– Потому, что не видел их.

– А вот велосипедист, собиравший в одно время с тобой черемшу в подлеске, видел.

– Почему со мной?… В разных местах мы собирали. Я, как увидел велосипедиста, сразу уехал дальше в лес, чтобы не топтаться по его следам. Из леса кладбища не видно. Поверьте, Вячеслав Дмитрич, не темнил я прошлый раз. Ну, нет у меня необходимости тюльку гнать!

– Если так, будь ласков, скажи откровенно, чем занимается Максим-толстый? – наугад закинул удочку Голубев.

– Ширинкин, что ли? – неуверенно спросил Синяков.

Слава, чтобы не сплоховать, увильнул от конкретного ответа:

– Как угадал?

– Тут и гадать нечего. Только у Ширинкина такая кликуха.

– Кто он?

– Прощенный негодяй. В ноябре прошлого года по амнистии вышел из колонии.

– За какое преступление отбывал срок?

– С какой-то артистки снял норковую шубу и, как последний фраер, засыпался с поличным.

– Теперь, говорят, перешел на книжный бизнес…

Синяков ухмыльнулся:

– Не смешите, Вячеслав Дмитрич. Максим даже букварь толком не прочитал. Шестеркой был до колонии, шестеркой и остался.

– Перед кем шестерит?

– Перед всеми, кто водкой угостит.

– А какая нечистая сила занесла его в наш райцентр?

– Крест святой, не знаю, какие черти и где Максима носят.

– У тебя с ним какие отношения?

– Никаких нет. Знаю пузана только понаслышке.

– От кого слышал?

– От путанки, которая под одной крышей с Максимом живет.

– Что она о нем говорит?

– Что Максим, когда трезвый, просто дурак. А если выпьет, становится дураком в квадрате.

– На убийство Ширинкин способен?

– От дурака всего можно ожидать.

– Витюшка, охарактеризуй телохранительницу Царьковой Яну Золовкину, – внезапно попросил Голубев.

Синяков посмотрел на него с упреком:

– Вячеслав Дмитрич, я не секретарь парторганизации и не профорг, чтобы выдавать людям аттестации.

– Не коси над глупенького. Парень ты – ухо с глазом. Классным специалистом по обману людей нельзя стать без знания психологии.

– Обманывают мошенники, а я – игрок. В моем увлечении, чтобы не проиграться до нитки, важно не впадать в азарт и вовремя отскочить. Какой тут обман?…

– Не ускользай в сторону.

– Ну, крест святой, ничего о Золовкиной не знаю. Я же с ней никогда никаких дел не имел.

– И мужа ее не знаешь?

– Разве Яна замужем? – удивился Синяков.

– Приезжает к ней из Новосибирска бородач баскетбольного роста.

– Мамкой могу поклясться, ни разу не видел такого богатыря вблизи царьковской усадьбы.

Глава X

Завершив необходимые формальности по изъятию книг и дневника, следователь обратился к Бирюкову:

– Антон Игнатьевич, не побеседовать ли нам теперь с Яной Золовкиной?

– Обязательно побеседуем, – ответил Бирюков и посмотрел на эксперта-криминалиста Тимохину: – Лена, тебя подвезти к райотделу?

– Спасибо, – отказалась эксперт, – пройдусь пешочком, чтобы не отнимать у вас время.

Двухэтажный из красного кирпича коттедж с овальными окнами и остекленным мезонином выделялся среди прочих домов на улице Гражданской величественностью и красотой. За ажурной металлической оградой просматривался ухоженный просторный двор. Бетонированные дорожки, ведущие ко входу в коттедж и к надворным постройкам, с обеих сторон украшали цветочные полосы. От широких ворот с массивным накладным замком тянулась бетонка к кирпичному гаражу. Рядом с воротами располагалась тоже запирающаяся на замок калитка с предупреждающей табличкой «Осторожно! Злая собака» и кнопкой электрического звонка. Едва Бирюков нажал на кнопку, в коттедже раздался отрывистый собачий лай. Минуту спустя на каменное крыльцо вышла пышнотелая, опрятно одетая женщина, державшая перед собой на поводке рослую дальневосточную овчарку. Следом за рвущейся вперед собакой она подошла к калитке и вроде бы иронично спросила:

– Вам, господа или граждане, кого?…

– Нам надо поговорить с госпожой Золовкиной, – в тон ей ответил Бирюков.

– Из какой вы организации?

– Из районной прокуратуры.

Женщина замялась, будто раздумывая: говорить – не говорить. После затяжной паузы все-таки сказала:

– Извините, Яна Золовкина утром уехала на автомобиле в магазин «Три мушкетера». Хозяйка наша в отъезде. Яна замещает ее по работе, а я дом сторожу. – И показала взглядом на собаку. – Это мой защитник Индус. Ученый пес. Если скомандую, в клочья разорвет любого обидчика.

Овчарка, словно демонстрируя свою мощь, угрожающе зарычала. Бирюков улыбнулся:

– Не беспокойтесь, мы вас не обидим.

– Это я к слову сказала. Народ очень нервный стал, хулиганистый. А у нас весь персонал женский.

– Мужчин в доме не держите? – с прежней улыбкой спросил Антон.

– С мужчинами нынче проблема. Мой муженек уже три года как помер. Хозяйка – в разводе. Глядя на нас, безмужних, и Яна запретила своему мужу приезжать сюда.

– Кто у Яны муж?

– Новосибирский бизнесмен. Валентином зовут. Веселый и общительный великан.

– Давно он последний раз здесь был?

– С прошлого года носа не кажет. Видно, Яна своим запретом его обидела.

– Золовкина когда домой вернется?

– Она всегда поздно вечером приезжает. Днем ее только в магазине можно увидеть.

У «Трех мушкетеров» Бирюков припарковал «Жигули» возле серебристо-белого «Мерседеса» и вместе с Лимакиным вошел в светлый торговый зал магазина. Одну из стен в зале занимало красочное панно, на котором за столом с обильной снедью и нарядными бутылками весело пировали, судя по шпагам, ботфортам и широкопалым шляпам с перьями, легендарные Атос, Портос и Арамис. От заполнявших зеркальные полки магазина бутылок с яркими этикетками рябило в глазах, а стоявшая за прилавком молоденькая продавщица в белом передничке и высоком кружевном кокошнике походила на новогоднюю Снегурочку. В ответ на просьбу Бирюкова пригласить Золовкину «Снегурочка» скосила подведенные тушью глаза на полированную дверь и приветливо сказала:

– Заходите в кабинет, Яна Болеславна сейчас там.

Золовкина оказалась из той категории привлекательных женщин, в которых азартные ловеласы влюбляются с первого взгляда. В меру декольтированное летнее платье изящно облегало классическую, будто у олимпийской гимнастки, фигуру, а короткая стрижка уложенных в модную прическу волнистых волос молодила слегка загоревшее без единой морщинки лицо, похоже, никогда не знавшее косметики. Особенно привлекали по-детски любопытные голубые глаза и обворожительная улыбка.

Одетых в форму сотрудников прокуратуры посетителей Золовкина встретила с мелькнувшим на ее очаровательном лице недоумением, но тут же гостеприимно предложила им сесть в стоявшие у канцелярского стола кресла и выжидательно умолкла.

Бирюков начал разговор издалека. Назвав Золовкину по имени-отчеству, он словно из любопытства поинтересовался, не кровная ли она полячка. Золовкина улыбнулась:

– Как теперь принято говорить, я фифти-фифти. Папа был чистокровный поляк, мама – коренная сибирячка, из чалдонов.

– Судя по папе, и фамилия у вас должна бы быть польская, – сказал Антон.

– В девичестве я была Ураевская. Золовкиной стала по мужу, с которым прожила полтора года. Пять лет назад он погиб в автомобильной катастрофе.

– Вторичным браком себя не обременили?

– Нет, живу в гордом одиночестве.

– В одиночестве? – будто удивился Бирюков. – Мы подъезжали к коттеджу Царьковой. Там нас встретила, образно говоря, «Дама с собачкой»…

– И припугнула вас овчаркой? – не дала договорить Золовкина.

– Хотела припугнуть.

– Это Галина Григорьевна, наша сторожиха. Ее внук собирался служить на границе кинологом и из маленького щеночка вырастил дрессированного волкодава. Но призывная комиссия военкомата отправила парня на флот. Теперь вместо государственной границы овчарка под попечением Григорьевны охраняет наш дом.

– И вот эта Григорьевна, – продолжил прерванную фразу Антон, – сказала, что в Новосибирске живет ваш муж Валентин, которому вы запретили приезжать сюда.

Лицо Золовкиной зарделось румянцем, однако заговорила она без смущения:

– Любовника трудно назвать мужем. Поймите меня правильно, тридцать лет для женщины еще не вечер… Валентин – мужик не из худших, но заменить в моей душе человека, которого безумно любила, ему не по силам. Семейных отношений между нами нет. Приезжал он раньше только по моему звонку. Этакий, знаете… мужчина по вызову. А насчет запрета… Галина Григорьевна недавно спросила: «Почему Валентин перестал приезжать?» Чтобы отвязаться от слабой на язычок сторожихи, ответила: «Запретила я ему сюда ездить». На самом деле, замещая Софию Михайловну, я за день так накувыркаюсь, что не до любовных забав становится.

– Неужели здесь так трудно работать?

– От контролеров отбоя нет. Продаем ведь популярнейшие у россиян напитки…

Начатый Бирюковым разговор на отвлеченную тему незаметно превратился в исповедальную беседу. На все вопросы Золовкина отвечала подробно, без уверток, как будто хотела облегчить душу от накопившихся неприятностей. По словам Яны Болеславны, жизнь у нее сложилась в соответствии с пословицей: «Не родись красивой, а родись счастливой». До двадцати пяти лет она этого не замечала. Все было как у всех сверстников. Школа, торговый институт, где крепко сдружилась с Соней Царьковой, удачное замужество по обоюдной любви. Муж – выпускник электротехнического института занимался разработкой компьютерных программ. Хорошо зарабатывал. Коммерческая фирма, которую он обслуживал, процветала. Казалось, живи да радуйся. Но не тут-то было. Талантливым программистом Игорем Золовкиным заинтересовался Авторитет криминальной группировки Писмарь, контролировавший в то время большую часть игорного бизнеса в Новосибирске, и предложил за хорошие «бабки» поработать на его фирму. Игорь опрометчиво отказался: «Я люблю Россию и не хочу, чтобы на ее теле паразитировали блатные пацаны». – «Родину надо любить, а пацанов уважать», – назидательно завершил разговор Писмарь. Через неделю после встречи с Авторитетом на перекрестке улиц Коммунистической и Советской «Москвич», которым управлял Золовкин, был раздавлен угнанным от Центрального рынка КАМАЗом. Началось следствие. Быстро нашли шофера-алкаша, всего за сто долларов угнавшего КАМАЗ и совершившего автокатастрофу. Отыскали посредника, передавшего шоферу валюту, и через него вышли на Писмаря, заказавшего убийство строптивого Игоря. Состоялся суд. На скамье подсудимых, за решеткой, сидели трое… В колонию же на восемь лет отправился только непосредственный исполнитель заказа. Заказчик с посредником остались на свободе. Добиваясь справедливости, овдовевшая Яна несколько месяцев обивала пороги правоохранительных органов, однако все ее старания оказались пустой затеей. Потеряв надежду на правосудие, Золовкина в отчаянии решила расправиться с убийцами мужа сама. Понимая, что экспромтом такую рискованную задумку не осуществить, стала морально и физически готовить себя к преступлению. Чтобы изучить повадки «братвы», поступила на курсы телохранителей. Старалась, как одержимая. Буквально за год выполнила норматив Мастера спорта по стрельбе из боевого пистолета и освоила приемы самообороны до такой степени, что даже занимавшиеся в секции самбо спецназовцы, боясь опозориться, стали избегать с ней схваток на ковре. Дело оставалось за малым: выследить намеченные жертвы. Но тут оказалось, что выслеживать уже некого. Писмаря изрешетил пулями киллер, нанятый конкурирующей группировкой, а посредник залетел в колонию за грабеж.

– Это Бог спас меня от преступления, – завершая «исповедь», невесело сказала Золовкина.

– Посредником в убийстве вашего мужа кто был? – спросил Антон.

– Некто Ширинкин, по прозвищу Максим-толстый.

Бирюков, переглянувшись с Лимакиным, задал еще вопрос:

– Он теперь освободился из колонии?

– Если не попал под амнистию прошлой осенью, то сидеть ему еще полтора года. – Золовкина вздохнула. – Сводить с пузатым толстяком счеты теперь не собираюсь. Из жуткой депрессии меня вытянула Соня Царькова. Заставила сдать в аренду новосибирскую квартиру, где я буквально сходила с ума, и уговорила поселиться у нее в коттедже.

– Хороший коттедж, – сказал Бирюков.

– Прекрасный! Дорого он обошелся Соне, да не напрасно она потратилась. Деньги при нынешней инфляции утекают, как вода, а недвижимость всегда в цене. Там более, что семейная жизнь у Царьковых не сложилась. Жить с Гошей стало невыносимо.

– Почему?

– После смерти матери у него крыша капитально съехала набекрень. Он совершенно охладел к Соне и стал постоянно ворчать: «Оставь меня в покое». На уговоры обратиться к врачам раздраженно заявлял: «Я же не болен!». Хуже того, временами на Гошу накатывала ревность.

– Без повода?

– Совершенно.

– Но ведь возраст у Царьковой тоже – еще не вечер…

– Надо знать Соню. Мы с ней яркие противоположности. Я импульсивная. Могу такую корку отмочить, что, одумавшись, за голову хватаюсь. На днях одного контролера, внаглую потребовавшего халявную бутылку коньяка, назвала муходером и как нашкодившего щенка выгнала из магазина. На следующий день пришлось заплатить тысячу рублей штрафа за то, что в фактуре вместо месяца «май» напечатали «ай». Царькова так никогда бы не поступила. У Сони другой характер. Она – стратег. Прежде, чем один раз отрезать, семь раз отмерит. Досконально просчитает десятки ходов и выходов. На таких, как Царькова, многое в России держится. Ну, вспомните хотя бы русские сказки! Волшебные женщины в виде золотой рыбки, щуки, царевны-лебедь, царевны-лягушки спасают наших Иванов-дураков, сидящих на печи и поджидающих чуда. Вот и Гоша Царьков, как сказочный Иванушка, витает в облаках.

– Не знаете о том, что Царькова уже нет в живых? – внезапно спросил Бирюков.

Золовкина удивленно округлила глаза:

– Как нет?…

– Во время грозы сгорел в своей «Тойоте».

Золовкина прижала ладони к побледневшим щекам и, глядя Бирюкову в глаза, торопливо заговорила:

– Я сразу догадалась, что вы пришли не за халявным коньяком, но не могла понять, почему так внимательно слушаете мои воспоминания о прошлом. Оказывается, причина вашего внимания к моей персоне – гибель Гоши Царькова. Хотите верьте на слово, хотите проверяйте, но я Гошу на самосожжение не толкала. Если его подожгли злые люди, то мне об этих подонках ничего не известно.

– Один из преступников вам известен… – Бирюков сделал затяжную паузу.

– Кто, Валентин?! – нетерпеливо выпалила Яна и, словно поймав себя на оплошке, сразу добавила: – Вы же не случайно о нем спрашивали.

– Расспрашивать приходится о многих, но поскольку вы только что упомянули Валентина, скажите: были у Сапунцова какие-то претензии к Царькову?

– Какие могут быть претензии у здорового мужика к несчастному инвалиду? – вопросам на вопрос ответила Золовкина.

– Валентин не ревновал Царькова к вам?

– С какой стати! Да они, кажется, и не встречались… – Яна кончиками пальцев потерла виски. – Хотя, извините, вру… В прошлом году, когда мы с Гошей вернулись из круизного плавания по Оби, Валентин встретил нас на речном вокзале Новосибирска и довез в своем «Мерседесе» до райцентра.

– Сапунцов богат?

– Наверное, не беден, если имеет «Мерседес» точно такой, как у Царьковой, – Золовкина кинула короткий взгляд в окно. – Вон, рядом с вашими «Жигулями» стоит Сонин красавчик. Я по доверенности в нем езжу.

– А какой необходимостью был вызван круиз по Оби?

– У Гоши стали появляться приступы, похожие на эпилепсию, и он впал в жуткую депрессию. Соня переговорила с врачами. Те посоветовали отправить больного в туристическую поездку, чтобы путевые впечатления отвлекли его от душевного самокопания. Да и Гоша, прочитав объявление в газете, вроде бы сам напросился в эту поездку. Отравлять его одного Соня побоялась. Мало ли что в пути могло случиться с больным человеком. Пришлось мне сопровождать.

– Царькова не опасалась, что муж увлечется вами?

– Назвать Гошу мужем можно было только условно. Он давно забыл о супружеских обязанностях. Соня даже уговорила меня, чтобы я попыталась соблазнить его. Мол, бывает же так, когда мужики, потеряв интерес к жене, заводят любовниц. Скажу откровенно, на протяжении всего плавания Гоша в сексуальном плане не проявил ко мне ни малейшего интереса. Когда я рассказала об этом Соне, она с горечью проговорила: «Значит, безнадега».

– Царьковой не хотелось избавиться от этой «безнадеги»?

– В смысле – устранить Гошу?

– Да.

– Боже упаси! Свой крест Соня несла достойно. Большим бременем для нее Гоша не был. Помешанный на сочинительстве стихов, он в последнее время постоянно убеждал Соню, что ей необходимо завести любовника.

– Говорят, если человеку постоянно вдалбливать, что он – свинья, тот может и захрюкать.

– Царькова не из впечатлительных дамочек, которые поддаются внушению. Конечно, как у всякой женщины, есть и у нее свои слабости, но внушением ее не одурачишь.

– Назвать хотя бы одну «слабость» можете?

Взгляд Золовкиной ускользнул от взгляда Бирюкова.

– Перемывать косточки своей хозяйки да еще задушевной подруги не могу, – поморщившись, сказала она. – Царькова, если надо, сама о себе все скажет, а я, извините, воздержусь давать ей оценку. О себе – пожалуйста, могу рассказать что угодно.

Бирюков улыбнулся:

– О себе, Яна Болеславовна, вы уже много рассказала, но ни словом не обмолвились о том, где и как познакомились с Валентином Сапунцовым.

– Вот дался вам этот сердцеед… – с театральным вздохом проговорила Золовкина. – Вместе учились на курсах телохранителей. Сапунцов тогда работал охранником в фирме «Эталон-плюс». Чем занимается эта контора, не знаю. О своих делах Валентин не распространялся.

– Хотя бы что-то, наверное, говорил…

– Что обычно говорят мужики, когда охмуряют дам… Непременно холост, в деньгах купается, дальше – нескончаемые байки о райской жизни и анекдоты.

– Если Сапунцов «купается в деньгах», то почему на речном вокзале после круиза он встретил вас всего-то с тремя гвоздичками?

– Кто это вам сказал?

– Царьков в путевом дневнике отметил такой факт.

– Царьков вел дневник? – искренне удивилась Золовкина. – Представляю, какой оторвой изобразил меня Гошенька в своих мемуарах…

– Ошибаетесь.

– Вряд ли. Гоша мне в глаза говорил: «Ох, и оторва же ты, Янка!»

– По какому поводу?

– Один из туристов армянского розлива с первого дня круиза принялся за мной ухаживать. Ну, просто не давал прохода. В один из вечеров встретилась с ним в баре, чтобы выяснить отношения. Мол, прекрати, сын Кавказа, гонки по вертикали. Я путешествую с мужем – так мы с Гошей условились – и вольностей позволить не могу. Темпераментный южанин разволновался, как паралитик, и нечаянно плеснул мне на подол вино. Пришлось за испачканную юбку сорвать с донжуана пятьсот долларов. Это Гоша отметил в дневнике?

– Не только это, но и вашу холодную встречу с Валентином после круиза упомянул.

Золовкина поморщилась будто от зубной боли:

– Опять Валентин… Не хочу о нем говорить. – И словно осененная внезапной мыслью, предложила Бирюкову: – Чтобы не толочь воду в ступе, могу сейчас же позвонить Сапунцову, чтобы приехал и предстал перед вами собственной персоной. Звонить?…

– Звоните, – сказал Бирюков.

Яна сняла трубку телефона, стоявшего перед ней на столе. Набрав код Новосибирска, пробежала по кнопкам ухоженным пальцем. Через несколько секунд щелкнул сигнал соединения и раздался приглушенный женский голос: «Слушаю». – «Пригласите, пожалуйста, Валентина», – попросила Яна. «Вали нет дома», – последовал ответ. «Не подскажете, где он?» – «Уехал на один день, но уже неделю не появляется». – «Извините». Положив трубку, Золовкина недоуменно проговорила:

– Отвечала мать Сапунцова. Странно, куда он запропастился? Сейчас наберу номер его мобильника…

На этот раз после соединительного щелчка послышался мужской бас: «Хэллоу». – «Я звоню Валентину Сапунцову», – чуть замешкавшись, сказала Золовкина. «Набирай правильно номер, телка», – пробасило в трубке и послышались короткие гудки отбоя. Яна тут же повторила набор – на продолжительные зуммеры ответа не последовало.

– Что за чертовщина… – глядя Бирюкову в глаза, растерянно проговорила Золовкина. – Оба раза набирала один и тот же номер. Почему сначала ответил какой-то хамло, а на второй вызов – гробовое молчание?… И голос хама вроде знакомый…

– Не Сапунцова? – спросил Бирюков.

– Нет, не его.

Потирая кончиками пальцев виски, Яна задумчиво умолкла. После затянувшегося молчания она повернулась лицом к Бирюкову и неуверенно заговорила:

– Кажется, таким голосом меня запугивал Максим-толстый, когда я добивалась возмездия за убийство мужа. Подонок звонил чуть не каждый день, угрожая «замочить», если не перестану, как он выражался, «лезть на рога». Вы не его имели в виду, когда сказали, будто один из преступников, причастных к гибели Царькова, мне известен?

– Да, его, – подтвердил Бирюков.

– Кошмар… Неужели Ширинкина амнистировали, и Сапунцов отдал подонку свой мобильник?… Этого не должно быть. Они же не знали друг друга. Или дурак дурака видит издалека?… Нет, совсем не в том я подозревала Валентина…

– А в чем?

– Когда мы с Гошей отправлялись в круиз, из райцентра в Новосибирск нас привезла Соня в своем «Мерседесе». Высадила на речном вокзале, где у причала стоял готовый к плаванию теплоход, пожелала всего хорошего и поехала на ВИНАП по делу. Гоша сразу залег в каюту, а я вышла на палубу поглазеть на подъезжающих туристов. Вдруг увидала возле темно-вишневой «Тойоты» Сапунцова, разговаривавшего с армянином, от ухаживаний которого впоследствии пришлось избавляться. Решила поболтать с ним. Пока спускалась с теплохода на причал, «Тойота» и Валентин исчезли. Это показалось мне странным, но сильно не удивило. Когда же Сапунцов встретил нас после круиза, на душе заскребло что-то полосатое… – Золовкина помолчала. – Дело в том, что я не просила его встречать и о круизе ему не говорила. Откуда он узнал о нашем прибытии?

– Не пытались этот вопрос у него выяснить?

– При Гоше промолчала, но после не вытерпела. Сапунцов, как всегда, вдохновенно стал убеждать, мол, ужинал в вокзальном ресторане. Через окно увидел меня, выхватил из стоявшей на столе цветочной вазы гвоздики и – нате вам мое с кисточкой.

– Версия, в общем, убедительная, – сказал Антон.

– Не поверила я этой версии. Дальше – хуже. Через день Валентин примчался в райцентр без моего приглашения. Такого раньше никогда не было. Слово по слову завел такую песню, хоть стой, хоть падай. Мол, вчера по номеру «мерса» его разыскал тот армянин, который плавал с нами, и попросил срочно передать мне приглашение в турне на Канарские острова. Меня взорвало и я послала сводника по-русски далеко-далеко. Сапунцов остолбенел: «Янка, не надувай паруса. Хотел проверить твою моральную устойчивость, а ты сразу – на дыбы. Хочешь знать, я армянину сказал, что ты ни за какие баксы не продаешься». – «А чего приехал?» – «Для отвода глаз. “Кекс” ведь богатый, сорит деньгами. Может, пригодится». – «Чтоб твоей ноги здесь больше не было!» – рубанула я. На этом наши отношения с Сапунцовым закончились.

– И он не стал приезжать в райцентр?

– Нет. Но с армянином судьба свела меня лицом к лицу месяц назад, когда ездила в Новосибирск оформлять Соне Царьковой заграничную путевку. В турагентстве «Спутник» сошлись мы с ним у окна заказов. Со спины не узнала. Из-за плеча смотрю: заполняет бланк для выезда в Австралию Назарян Ованес Грантович. Когда он оглянулся, меня будто током ударило: «Ба, знакомые все лица!». Он тоже сразу опешил, но быстро вскочил на своего конька: «Яночка, золотая, рад тебя видеть! Как здоровье твоего супруга?» – «Ничего, здоров, того и вам желает». – «В Австралию со мной полететь хочешь?» – «Спасибо, рожденная ползать летать не может». – «Что ты говоришь! Зачем такой красавице ползать?! Лети со мной. Шамаханской царицей сделаю!» Короче говоря, еле-еле отбоярилась.

– Назарян Ованес Грантович? – уточнил Бирюков.

– Да, – подтвердила Золовкина. – Это я точно запомнила.

– Не говорил где работает?

– На теплоходе представлялся соратником и даже какой-то дальней родней нефтяника Ходорковского, но, по-моему, он из той армянской диаспоры, которая цветет на финансовых махинациях.

– Один путешествовал?

– Возле него постоянно увивался молодой одесский балагур по имени Аркадий. То ли телохранитель, то ли просто собутыльник. Назаряна этот парень называл «шефом».

– Царькова когда из Греции вернется?

– Соня часто мне звонит. Если скажу ей о трагедии с Гошей, она тут же прилетит.

– Обязательно скажите. И как только вернется, пусть сразу зайдет в районную прокуратуру.

Золовкина утвердительно наклонила голову. Когда Бирюков и Лимакин, попрощавшись, ушли из кабинета, Яна устало откинулась на спинку кресла и невидящим взглядом, словно окаменевшая, долго смотрела в одну точку.

Глава XI

Следующим утром Антон Бирюков пришел на работу пораньше, когда в прокуратуре, кроме технички, наводившей последние «штрихи» приборки, никого не было. Усевшись за стол, начал было перебирать текущие бумаги, приготовленные с вечера секретаршей, но скоро отложил их в сторону. Из головы не выходил вчерашний разговор с Яной Золовкиной. Следственный опыт и интуиция подсказывали, что расследование по делу о гибели Царькова сдвинулось с мертвой точки. Выстраивать окончательную версию было еще рано. Совершенно был не понятен мотив преступления, однако круг подозреваемых лиц уже наметился четко. Появилась возможность оперативной отработки по выявлению связей между ними.

Зазвонил телефон. Бирюков, сняв трубку, назвался и услышал торопливый голос:

– Это Яна Золовкина. Здравствуйте.

– Здравствуйте, Яна.

– Вчера вечером звонила Царькова. Я рассказала ей о случившемся с Гошей. Завтра Соня прилетит в Новосибирск. Мне придется встретить ее в Толмачевском аэропорту. Оттуда сразу заедем к вам в прокуратуру.

– Хорошо, буду вас ждать.

– И еще… Не знаю, говорить – не говорить…

– Говорите только правду.

– Правда такая… Вчера я еще дважды набирала номер мобильного телефона Сапунцова. Оба раза услышала «Хэллоу», но сама не произнесла ни словечка. Теперь убеждена на сто процентов: это голос Максима Ширинкина.

– Спасибо за информацию. Будет еще что-то – звоните.

– Обязательно позвоню. До свидания.

– До свидания, Яна.

Вскоре после звонка в кабинет вошел следователь Лимакин. Поздоровавшись, сел у приставного столика и сказал:

– Голубев пообещал через полчаса принести кучу толковой информации. Сейчас по факсу идут ответы на его запросы.

– Прочитал дневник Царькова? – спросил Бирюков.

– Прочитал. Много рассуждений об иллюзорности надежд на поэтическое признание и о бессмысленности жизни. Ощущается сильная тоска по безвозвратной юности. Из женских имен упоминаются только София и Яна. Вроде бы обеих ревнует, но абстрактно, без указания кого к кому. После одной из «ревнивых» записей есть афоризм Виктора Гюго: «Бог делает женщину прекрасной, а дьявол – хорошенькой». Кого касается, Софии или Яны, такое определение, непонятно. Два афоризма Царьков записал из Оскара Уайлда. Первый: «Все люди чудовища. Единственное, что остается, – это получше их кормить». Тут же приписка: «Софа кормит меня хорошо». Второй уайлдовский афоризм гласит: «Грех – это единственный яркий мазок на полотне современной жизни». Ниже опять приписка: «Софе и Янке грешно не грешить»… – Лимакин помолчал. – Такие вот, Антон Игнатьевич, намеки и никакой конкретики.

– О долгах, конфликтах есть что-нибудь?

– Ничего нет. По записям чувствуется, что Царьков был начитанным, с чувством юмора и умел излагать свои мысли на бумаге прозой. Поэзия у него получалась хуже. В основном, притянутая за уши рифмовка.

– А какое впечатление сложилось у тебя от вчерашней встречи с Золовкиной?

– Интересная женщина, с огоньком. Не берусь судить, чего в ней больше: «прекрасного» от Бога или «хорошенького» от дьявола. По-моему, и то и другое в одном флаконе. Когда рассказывала о своем прошлом, светилась искренностью. Как только разговор зашел о любовнике, стала вилять, будто горнолыжник на сложной трассе. Ты не заметил это?

– Заметил. Отношения у Яны с Сапунцовым откровенно не на высоте. Порою мне даже казалось, что она вот-вот скажет, что никакой он ей не любовник, но, похоже, давящий страх не позволил сделать такое признание, хотя Яна не из робкого десятка.

– Что не робкая – это очевидно. А страх, по-моему, исходит от Сапунцова. Уже по тем замечаниям, которые высказала о нем Золовкина, видно, что Валентин – изворотливый ловчила, не брезгующий никакими способами получения денег. Ведь только отпетый мерзавец может предложить женщине, с которой крутит любовь, вояж на Канары в компании случайно встреченного ловеласа, вероятно, богатый армянин предложил ему хороший навар за уступку любовницы.

– Мне думается, встреча Сапунцова с Назаряном совсем не случайная. Кстати, перед твоим приходом звонила Яна. Уверяет, что мобильным сапунцовским телефоном теперь пользуется Максим Ширинкин. И это тоже не случайно. Возникает вопрос: куда подевался сам Сапунцов?

– Будем думать, – приняв вопрос прокурора, как подсказку к действию, сказал следователь. – Интересно, что принесет Слава Голубев…

Голубев принес картонную папку с ответами Информцентра УВД и областного угрозыска на его вчерашние вопросы, однако открыл ее лишь после того, как обе стороны обменялись устной информацией и, что называется, вникли в курс дела. Развязав черные тесемки с размохрившимися концами, Слава достал верхний листок и в свойственной ему манере заговорил:

– Чтобы вы не утруждали себя чтением скучной казенщины, обскажу вам содержание ответов своими словами и с собственными комментариями. Устраивает такой подход к решению проблемы?

– Устраивает, не тяни время, – сказал Лимакин.

– В таком случае, поехали… – Голубев показал листок сначала Бирюкову, затем Лимакину. – Вот областной угрозыск сообщает, что небезызвестный в райцентре Витя Синяков в Новосибирске известностью не пользуется. Здесь указан только адрес, по которому Витюшка проживает, но о его криминальных связях – ни слова. Из этого делаю вывод: гражданин Синяков действительно сменил профессию карманника на картежного игрока. На шулерстве его еще ни разу не поймали, канделябрами не били и приводов в милицию за Синяком не числится. Доступно говорю?

– Доступно, продолжай дальше, – опять поторопил Лимакин.

– Дальше, Петя, тоже хорошее сообщение. Прошлое Яны Золовкиной безупречно. Отличная самбистка и блестящий стрелок из боевого пистолета участвовала во многих областных и республиканских соревнованиях, где всегда выходила победительницей. Почему бросила заниматься спортом, одной ей известно. С криминальными «братками» контактов не имела. Образование: планово-экономический факультет торгового института и курсы телохранителей. Описание в справке автоаварии, в которой погиб Игорь Золовкин – муж Яны, в точности соответствует тому, как Яна рассказала вам. О любовной связи Золовкиной с Валентином Сапунцовым сведений нет… – Голубев отложил прочитанную справку и взял другую. – Самая короткая справочка поступила на Максима-толстого. Гражданин Ширинкин отбывал наказание в колонии общего режима за грабеж. Снял норковую шубу с актрисы коммерческого театра «Лицедей» Агнессы Егошиной. В октябре прошлого года в связи с амнистией был помилован и освобожден досрочно. Чем занимается в настоящее время, не известно.

– Это надо выяснить, – сказал Бирюков.

– Бу сделано, Игнатьич, – скороговоркой ответил Слава и продолжил: – Теперь послушайте справку о фирме «Эталон-плюс». Сия компания проходимцев занималась реализацией пищевых добавок. Возглавлял ее, кто бы вы думали?… Назарян Ованес Грантович. В конце девяносто седьмого года, накануне денежной реформы, этот «сын Кавказа», акклиматизировавшийся в Сибири, как рыба в воде, сумел хапнуть в одном из коммерческих банков кредит наличкой в пятьсот миллионов тогдашних рублей. Вскоре после реформы фирма «Эталон-плюс» обанкротилась, и полумиллиардный банковский кредит накрылся медным тазом. На халявные деньги Назарян купил небольшую приватизированную нефтебазу и теперь является одним из бензино-керосиновых деятелей областного масштаба. В часы досуга развлекается в казино.

– Видимо, эти финансовые махинации Назаряна имела в виду Золовкина, – вставил Лимакин.

– Может быть, – Голубев взял из папки другой листок. – Теперь послушайте несколько слов о Сапунцове. Он действительно служил участковым инспектором. Уволился из милиции пять лет назад и подался в коммерческие структуры. Охранял «Эталон-плюс». Когда фирма лопнула, и Назарян занялся бензином, где конкуренты бьются не на жизнь, а на смерть, он сделал Валентина своим телохранителем. На этом справка кончается, но сразу возникает детективная головоломка… – Слава достал из палки последний листок. – Вместе с ответами на мои вопросы по электронной почте пришла официальная ориентировка. Читаю: «Разыскивается Сапунцов Валентин Павлович, 1967 года рождения. 15 мая сего года уехал из дома на автомобиле марки „Мерседес“ серебристо-белого цвета, номерные знаки А 803 СС 54 RUS и не вернулся. Был одет: черная водолазка, черные брюки, замшевые ботинки, светло-бежевая ветровка. При себе имел черный портфель фирмы „Дюпон“. Приметы: на вид 35 лет, крупного телосложения, рост 190 сантиметров, серые глаза, черные волосы. Особые приметы: носит короткую бороду и опущенные книзу усы, на теле множественные послеоперационные рубцы»… Точка! Рядом с текстом, который вы только что услышали, помещен портрет жгучего брюнета с круглой физиономией и бычьей шеей, – Слава передал ориентировку Бирюкову. – Глянь, Игнатьич, какой красавец…

Бирюков, рассматривая фотографию, спросил:

– На основании чего составлена ориентировка, не выяснил?

– Выяснил. В угрозыск обратилась мамаша Сапунцова, в квартире которой проживал холостяк, и заявила об исчезновении сына. Текст ориентировки написан с ее слов. И фотокарточку она представила. Сказала, что это самый последний снимок Валентина.

– Сапунцов уехал из дома пятнадцатого мая. В этот же день сгорел Царьков. Странное совпадение…

– Игнатьич, это совпадение нам в точку! Глухонемой Захар Герасимов, собиравший черемшу в лесочке у кладбища, видел, как в грозу с кладбища подбежал к иномарке парень в джинсовом костюме. Бесспорно, это был Царьков. Его встретили два здоровяка: толстый в кожаном пиджаке и бородач в камуфляжной форме. Лысый толстяк вроде бы угрожал пистолетом, а бородатый ударил парня из-за спины, и парень сразу упал…

– Тормозни, Слава, – сказал Лимакин. – По ориентировке, Сапунцов уехал из дома в цивильной одежде, но «бородатый» у кладбища был в камуфляже.

– Петя, не буксуй на ровном месте, – отпарировал Голубев. Камуфляжку нынче каждый второй российский мужик имеет. А переодеться в пути – пара пустяков.

– Куда же делся серебристо-белый «Мерседес»? У кладбища ведь был черный джип…

– В черном джипе Максим-толстый приезжал к Царькову за книгами. На нем подельники, видимо, и в этот раз прикатили в райцентр, а «мерса» оставили в укромном месте. – Слава глянул на Бирюкова. – Так, Игнатьич?…

– Может быть и так, – ответил Антон. – Но нам надо убедиться, что это тот самый Валентин Сапунцов, с которым общалась Яна Золовкина. Оперативно разберись с ней. Затем покажи эту ориентировку Вите Синякову. Возможно, завсегдатай казино по фотографии опознает Сапунцова.

– Ясненько, выполняю.

Глава XII

С Золовкиной Голубев встретился в магазине «Три мушкетера», в том самом кабинете, где вчера с ней беседовал Бирюков. «Очень привлекательная бабочка», – даже с некоторым удивлением отметил про себя Слава, однако рассыпаться в комплиментах не стал. Официально представившись, он положил на стол ориентировку и спросил:

– Вам знаком этот гражданин?

Золовкина мельком глянула на фотографию и, нахмурившись, стала читать текст. Как приметил Слава, лишь после второго прочтения она ответила:

– Да, я знаю этого гражданина. Что с ним случилось?

– Потерялся. Не подскажете, где его лучше искать?

– Не подскажу. Наши отношения прервались в прошлом году.

– Понятно. А что за рубцы у Валентина на теле?

Яна ткнула пальцем в ориентировку:

– Здесь же написано: множественные послеоперационные.

– Хотелось бы знать, как они выглядят?

– Я не купала Сапунцова ни в ванне, ни под душем.

– Не в водолазке же он ложился в постель…

На лице Золовкиной появилась озорная улыбка:

– В постели женщину интересуют совсем другие вещи.

– Вата годна для халата? – съёрничал Слава.

Яна засмеялась:

– Вы догадливы.

– Неужели, правда, не видели этих рубцов?

– Чистая правда.

– Значит, ограничивались только платонической любовью?

– Вопросы любви я не обсуждаю даже с самыми задушевными подругами.

– Извините, эту тему закрываю… – Слава помолчал. – В какой одежде обычно Валентин приезжал к вам.

– Иногда в гражданской, иногда в камуфляже.

– Значит, камуфляжный наряд у него был?

– Разумеется. У кого теперь этого армейского барахла нет.

– А вот в пути, скажем, он мог переодеться?

– Не знаю. Еще что вас интересует?

– Интереса у меня много, да вы очень не разговорчивая собеседница, – Слава взял со стола ориентировку. – Извиняюсь за отнятое время. До свидания.

– Всего доброго, – сухо ответила Яна.

От «Трех мушкетеров» Голубев, усевшись за руль своего видавшего виды «Запорожца», поехал на улицу Гражданскую, где гостевал у мамки Витюшка Синяков. Разговор с Золовкиной оставил неприятный осадок. Слава не мог понять, отчего красавица Яна так равнодушно отнеслась к исчезновению сожителя. Ознакомившись с ориентировкой, она вроде из приличия задала единственный вопрос «Что с ним случилось?» и, не получив вразумительного ответа, сразу успокоилась, будто Валентин Сапунцов никогда не был с ней близок. И уж совсем казалось непонятным: почему бойкая на язык тридцатилетняя женщина не захотела рассказать о множественных рубцах на теле бывшего сожителя. «Не могла же она их не видеть, – размышлял Слава. – Неужели Сапунцов даже до пояса ни разу не обнажался у нее на глазах… Ерунда! Какая тайна заключается в этих рубцах? Почему их множество?»

Так, в недоумении, Голубев и подъехал к дому Синякова. Крепенький пятистенник с цветущей геранью на подоконниках Слава узнал по стоявшему в ограде красному «Запорожцу». В приусадебном огородике два заросших бомжового вида парня вскапывали лопатами землю. Витюшка в синем трико с белыми лампасами сидел на крыльце и меланхолично тасовал колоду карт. Рядом с ним на расстеленной газете стояла початая поллитровка водки и пара пластмассовых стаканчиков. Тут же лежали толстые ломти ржаного хлеба, соленые огурцы и разрезанная на дольки крупная луковица.

Увидев вошедшего в ограду Голубева, Синяков сунул карты в карман и нахмурился. Слава без приглашения сел на другой конец крыльца. Окинув взглядов «трапезный стол», спросил:

– Кейфуешь?

Витя скривил губы в усмешке:

– Алкашей нанял мамкин огород вскопать. Без допинга, черти лохматые, не могут работать. А вы опять по мою душу?…

– Ехал мимо, увидел тебя, решил отдохнуть за компанию, – слукавил Слава.

– Что-то часто вы стали со мной «отдыхать».

– С Царьковым замаялся, никакого просвета.

– Посветил бы, да нечем.

– Может, все-таки посветишь?… – Голубев подал Синякову розыскную ориентировку. – Глянь, Витюшка, на этого бородача. Не представал он пред твои светлы очи?

Синяков хмуро посмотрел на фотографию Сапунцова, потом долго вчитывался в текст. Наконец, возвращая Славе ориентировку, сказал:

– Это телохранитель армянина Назаряна.

– А Назарян кто? – будто ничего не зная, ухватился Слава.

– Бензиновый ловкач.

– В карты играет?

– Больше проигрывает.

– Тогда – зачем играть?

– Спроси его… На мой прикид, армяшку не столько выигрыш интересует, сколько грудастые телки, пасущиеся в казино.

– Любит женщин?

– До потери разума. Особенно – клёвых, с аргументами и козырным фейсом.

– А телохранитель как насчет этого?

– Тоже не промах. Его в казино все называют Валян. Он обычно у стойки бара коктейли потягивает, пока шеф за ломберным столом резвится.

– Ты не скрещивал с Назаряном шпаги?

– Один раз было дело.

– Успешно сыграл?

– Начал хорошо, но к столу подсел волосатый козел и всю игру сбил. Больше с этой бандой не стал связываться.

– Максим Ширинкин не из их компании?

– Все они одним миром мазаны.

– Витюшка, говори конкретнее.

– Чего тут конкретить, Вячеслав Дмитрич… Ну, видел пузана с Валяном у стойки бара. Хлебали спиртное и базарили меж собой.

– О чем говорили, не слышал?

– Мне их говор по барабану.

– А вообще что говорят в казино о Назаряне?

– Всякое пацаны болтают.

– Например, что?…

– Ну, будто бы он контролирует тайный притон для обкуренных шизофреников.

– Наркотиками торгует?

– Козе понятно, что не леденцами. Только не сам лично, а через Слониху сбывает дурь.

– Это кто, Слониха?

– Сто пудовая цыганка. Хозяйка кафе «Вдохновение» у речного вокзала в Новосибирске.

– Бензиновых денег Назаряну не хватает?

Синяков усмехнулся:

– Деньги, Вячеслав Дмитрич, такой товар, которого много не бывает. Чем больше «бабок», тем легче их презирать.

– О Сапунцове пацаны что говорят?

– Валян не великая личность, чтобы о нем говорить.

– Что за множественные рубцы у него на теле, не знаешь?

– Одна путанка, жившая с ним, шептала мне, будто, когда Назарян влез в бензиновый бизнес, конкуренты хотели замочить армяшку. При крутой разборке киллеры исполосовали Валяна ножами вдоль и поперек, а он, истекая кровью, разметал кодлу нападавших, как слепых котят. За спасенную жизнь армянин подарил Вале «Мерседес» новейшего выпуска.

– А Максим-толстый в какой машине ездит?

– В старом японском джипе, похожем на тот, который от полыхавшей «Тойоты» Царькова на полном газу оторвался.

– За такую информацию, Витюшка, тебя можно расцеловать, – подпустил лести Слава.

– Я не голубой, чтобы с мужиками лобзаться. Рассказываю только слухи. Может, они пустые.

– На пустом месте слух не рождается…

К крыльцу подошли копатели огорода. Одному из них было лет семнадцать, другому – под тридцать. Старший виноватым голосом проговорил:

– Вить, бензин кончился. Подзаправь нас маленько.

Синяков нахмурился:

– Вы не свалитесь с ног? Вторую бутылку уже допиваете.

– Рождённые пить не пить не могут, – с претензией на юмор сказал младший.

– Устами юноши глаголит истина! – подхватил старший. – Не боись, Вить, не захвораем. К вечеру, как обещали, огородик вспашем.

– Ну, наливайте по стаканчику, – разрешил Синяков.

Глава XIII

Софию Михайловну Царькову Бирюков узнал сразу, едва она переступила порог кабинета, хотя воочию видел ее впервые. Узнал по цветной фотографии, висевшей в комнате дома, забитого книжными упаковками, на улице Кедровой. Вместо белой блузки с загнутыми широкими обшлагами в этот раз на Царьковой был синий брючный костюм, а дамские украшения, как и на фото, прежние: тройная нитка жемчуга на кисти левой руки, бирюзовый перстенек на безымянном пальце и перламутровые серьги-подвески. Моложавое лицо по-прежнему казалось задумчивым, с оттенком сильной усталости. Густые каштановые волосы, скрепленные у макушки широкой заколкой, спускались ниже плеч за спину.

– Извините за растрепанный вид, – усаживаясь на предложенный Бирюковым стул, сказала Царькова. – Я только что с самолета, всю ночь не спала.

– Золовкина встретила вас в аэропорту? – спросил Антон.

– Да, она сейчас в машине. Ждет, не арестуете ли меня.

Бирюков улыбнулся:

– За что арестовывать, София Михайловна?

– Яна дорогой рассказала, какая трагедия произошла с Георгием. Страшно подумать…

– А вы здесь при чем?

– Наверное, есть что-то против меня, если так срочно пригласили на допрос.

Бирюков поднялся из-за стола и пересел к приставному столику напротив посетительницы. Встретившись взглядом с ее печальными глазами, успокаивающе заговорил:

– София Михайловна, давайте сразу условимся, что никакой это не допрос. Пригласил я вас для беседы. Случилось серьезное преступление. Без вашей помощи трудно разораться в причине убийства Георгия Васильевича. Мы ведь не знаем ни характера погибшего, ни его окружения. Без этого невозможно понять, что явилось поводом к убийству.

– Разве не бывает убийств без повода? – тихо спросила Царькова.

– Бывают убийства по неосторожности, но здесь не тот случай. Здесь убийство квалифицируется, как умышленное с попыткой ликвидировать следы преступления. Нам необходимо установить, какая причина побудила убийц на такую жестокость.

– Много их было, этих… убийц?

– Свидетели говорят, что двое.

– На Георгия хватило бы и одного. Он драться не умел.

– Расскажите о нем подробнее.

Царькова тяжело вздохнула:

– Не знаю, с чего лучше начать…

– Начинайте с чего хотите. Кстати, не будете возражать, если запишу нашу беседу на магнитофон?

– Записывайте. Я не собираюсь лгать.

Бирюков щелкнул кнопкой портативного магнитофона. София Михайловна, глянув на пришедшую в движение кассету, спросила шепотом:

– Можно говорить?

– Да, пожалуйста.

– Горько ворошить прошлое, однако постараюсь основное вспомнить…

Вспоминать Царькова начала сбивчиво, но быстро взяла себя в руки и заговорила спокойно, рассудительно.

…Познакомилась она с Георгием на литературной викторине во дворце культуры железнодорожников, куда почти силой ее затащила Яна Ураевская, ставшая после замужества Золовкиной. Они тогда учились в торговом институте, вдвоем жили в одной общежитской комнате и были подругами, что называется, не разлей водой. Викторину организовали студенты НИИЖТа. Среди них был симпатичный весельчак и поэт, как его представил ведущий, Георгий Поносов, с ударением в фамилии на первом слоге. Сама Царькова постеснялась подойти к понравившемуся парню, однако бойкая Яна обставила дело так, что тот сам подошел к Соне. Завязался непринужденный разговор. Узнав фамилию новой знакомой, Георгий восторженно всплеснул руками: «Софочка, вы – мечта поэта! Сделайте меня тоже Царьковым». Стоявшая рядом Яна категорично заявила: «Только через ЗАГС! Девушки с царской фамилией на улице не валяются». Шутливо начатый разговор оказался увертюрой к прочной дружбе. Через полгода, как только Соня закончила институт, они с Георгием поженились, и он осуществил «мечту поэта» – стал Царьковым. По настоянию свекрови Соня взяла направление на работу в райцентр и стала жить у родителей мужа на улице Кедровой. Работала экономистом в райпо, после устроилась в стремительно богатевший Агропромбанк.

Начало девяностых годов было сумбурным. Высшее образование обесценилось. Молодежь, словно очумев, бросилась в коммерческую торговлю, и только ленивые остались не у дел. Учеба на факультете «Мосты и тоннели» в НИИЖТе Георгию давалась трудно. Он перевелся в Торговый, но и там продержался недолго. Чтобы не тунеядствовать, занялся челночным бизнесом, бартерными рейсами стал летать в Турцию. Зарубежный ширпотреб в то время расходился моментально, и каждая поездка приносила хороший доход. Царьковы перестали экономить копейки. Купили приличную одежду, импортную видеотехнику, подержанную «Тойоту» и стали копить сбережения на строительство собственного магазина.

Когда киллеры застрелили райцентровского виноторговца Всеволода Красноперова, Георгия осенила, по его словам, гениальная мысль. «Софа, зачем нам связываться с долгостроем, – сказал он. Оформляй в Агропромбанке кредит и покупай винный магазин. Водочная продукция – неиссякаемый родник! Турецкими пиджаками и джинсами люди скоро насытятся по горло, а спиртное пить никогда не перестанут». Царькова долго отнекивалась, но муж активно наседал и в конце концов убедил. Между собой они жили душа в душу. Может, и теперь бы все было хорошо, если бы от тяжелой формы рака не умерла свекровь. Словно предчувствуя недоброе, перед смертью она настойчиво умоляла сноху не бросать на произвол судьбы ее сына. Чтобы хоть как-то облегчить страдания свекрови, Царькова поклялась памятью своих покойных родителей, что ни при каких обстоятельствах не оставит Георгия в беде. Тогда она не представляла, какое горе свалится на ее голову после похорон…

На глазах Софии Михайловны неожиданно навернулись слезы. Бирюков и без того видел, как трудно ей говорить. Антон быстро открыл стоявшую на столе бутылку карачинской воды, налил полстакана и подал Царьковой. Отпив всего два глоточка, она виновато сказала:

– Извините, чуть не разревелась.

– Давайте прекратим подробные воспоминания, – предложил Бирюков. – Я задам несколько вопросов и завершим беседу.

София Михайловна отрицательно повела головой:

– Без подробностей вы не поймете наших отношений с Георгием. Постараюсь без эмоций выговориться до конца. Можно?…

– Ваше право.

С трудом преодолев волнение, Царькова заговорила вновь:

– Есть чеченская пословица: «Когда умирает мать, в сердце сына увядают розы». Георгий после смерти матери стал увядать буквально с каждым днем. На него навалилась такая хандра – страшно смотреть. Целыми днями он не вставал с дивана и, словно душевнобольной, смотрел невидящим взглядом в одну точку. О том, чтобы обратиться к врачам, слышать не хотел. На мои ласки обычно отвечал: «Софа, не сыпь мне соль на раны. Я размышляю о смысле жизни». – «И не можешь ничего понять?» – «Понимаю. Настоящая жизнь – в потустороннем мире, а на Земле – это иллюзия жизни. Здесь все призрачно, жестоко и абсурдно. Кажется, у Свифта читал, что потеря друзей – это тот налог, которым облагаются долгожители. Я, Софочка, не прожил еще и полжизни, а потерял дружков больше столетнего старика. Теперь вот и мама от меня ушла». «Мои родители давно умерли, но я продолжаю жить». «Ты не была в Афгане и не видела, как бессмысленно гибнут молодые парни, которым надо было еще жить да жить». Такой диалог можно было вести до бесконечности. Однажды я сказала: «Дружок, ты в институте сочинял неплохие стихи. Садись за письменный стол и изливай душу в поэзии». – «Кто мои стихи напечатает», – отмахнулся Георгий. «Ты напиши, а я оплачу издание». Он оживился: «Софочка, сегодня же берусь за дело!». Хотела купить ему компьютер – отказался. Попросил пишущую машинку. Купила. И он взялся строчить не на шутку. Стихи получались слабые, но я их хвалила. Для меня важно было – вырвать мужа из депрессии. Через месяц Георгий стал неузнаваем. Энергия из него забила фонтаном. Первой книжке радовался, как ребенок. И пошло – поехало. Домик на Кедровой заполнился книгами…

– Георгий Васильевич не пытался их продавать? – спросил Бирюков.

– Чтобы хоть немного разгрузить дом от макулатуры, я в прошлом году и нынче несколько раз давала объявления в областную газету «Сибирские вести» и по местному телевидению. Готова была за бесценок отдать книги посредникам на реализацию. Бесполезно. Это при советской власти поэзия была в моде. Теперь другое время и люди другие. Телевизор страшно включать. На всех каналах – секс, мордобой, стрельба, взрывы да кровавое месиво. Молодежь словно очумела. Недавно в универмаге слышала разговор двух молоденьких продавщиц. «Ты вчера смотрела ужастики?» – «А как же! Ой, я так их обожаю!». Невольно задумаешься: до какой степени надо опуститься морально, чтобы обожать ужас?…

– Да, мораль нынче, следует признать, далеко не на высоте, – сказал Антон и вновь спросил: – Автор не огорчался, что его книги не пользуются спросом?

– Нисколько. Для него был важен процесс, а не конечный результат. Жизнь в домике на Кедровой мне стала казаться невыносимой. Чтобы отвлечься от беспросветности, решила построить коттедж. Когда закончила стройку, Георгий оглядел хоромы и скептически усмехнулся: «Поздравляю, Софа. Теперь ты – столбовая дворянка, а я останусь у разбитого корыта. В своем доме мне стены помогают». Жить одной в коттедже оказалось еще тоскливее. Поехала в Новосибирск к давней подруге. Потеряв любимого мужа, Золовкина, оптимистка по натуре, переживала свою исковерканную судьбу тяжелее меня. С трудом уговорила Яну сдать новосибирскую квартиру в аренду и переселиться на жительство ко мне. Вдвоем мы повеселели. Георгий нас не беспокоил. Продолжал писать стихи и периодически, когда кончались деньги, звонил мне насчет «продуктовой дотации».

– Пенсии ему не хватало?

– Он слишком пренебрежительно относился к деньгам. Часто одалживал встречным и поперечным пьянчужкам, которые никогда долгов не возвращали, но сам ни у кого взаймы не брал. Да и я постоянно следила, чтобы не влез в долги. Кроме меня, его иногда выручали друзья по афганской службе. Просто брать у них деньги Георгий отказывался категорически. Тогда они пошли на хитрость. Стали покупать у него книги вроде бы для реализации.

– Значит, о сведении с ним денежных счетов преступниками не может быть и речи?

– Конечно, нет. В этом я уверена стопроцентно.

– Яне Золовкиной вы доверяете?

– Абсолютно и во всем.

– Какие у нее отношения с Валентином Сапунцовым?

Царькова растерянно замялась:

– С прошлого года – никаких. А что, это очень важно?

– Понимаете, София Михайловна, когда я беседовал с Яной, она казалась мне искренней до той поры, пока разговор не зашел о сожителе. Тут ваша лучшая подруга заговорила, как Цыган-конокрад: «Я – не я и лошадь не моя». Чем можно объяснить такую перемену?

Бледное лицо и мочки ушей Царьковой стали пунцовыми. Опустив глаза, София Михайловна после затяжного молчания тихо проговорила:

– Сожительницей Сапунцова Золовкина стала по моей просьбе.

– Вы их сосватали? – уточнил Бирюков.

– Нет, совсем не то… Валентин приезжал ко мне. Я не хотела, чтобы об этой связи знали в райцентре, и уговорила Золовкину взять огонь на себя. У нас с ней спальни рядом, на втором этаже, поэтому никто из прислуги не догадывался о подставе.

«Час от часу не легче», – с горечью подумал Антон и, стараясь не выказать повышенного интереса, спросил:

– Как вы познакомились с Сапунцовым?

– Случайно, через Яну… Весной прошлого года на меня стали бессовестно наезжать местные рэкетиры, судя по голосам, из наркоманов, захотевших получать дармовую мзду за обеспечение «крыши». Звонили на дню по несколько раз и в магазин, и домой. Угрожали убийством. Мол, только дураки жалеют денег на здоровье, в земле места много, будешь жадничать – уроем, как твоего предшественника Всеволода Красноперова. Я в сердцах бросала телефонную трубку, а однажды спросила: «Какие гарантии даете, что ”крыша” будет надежной?» Ответили насмешливо: «За гарантиями обращайся на кладбище». Такие угрозы достали нас с Золовкиной, как говорится, до печенок. Яна несколько раз обращалась в милицию. Там только пожимали плечами да разводили руками. В один из дней у «Трех мушкетеров» возле моей машины остановился точно такой сребристо-белый «Мерседес». Из него вылез высоченный бородач. Глянув в окно, Золовкина воскликнула: «Валька Сапунцов приехал! Мы с ним на курсах телохранителей вместе учились». И зазвала бородача в кабинет. Валентин оказался общительным краснобаем. Сразу предложил обмыть неожиданную встречу. Яна сказала, что у нас в магазине не принято выпивать и пожаловалась на вымогателей. Сапунцов расплылся в улыбке: «Не тужите, девки. Через недельку отыщу надоевших вам звонарей и надеру им уши, чтобы позабыли о “Трех мушкетерах”». Уже на следующий день после его отъезда угрожающие звонки прекратились.

– Не поинтересовались, зачем он приезжал в райцентр?

– Яна интересовалась. Сказал, по делам фирмы. Мол, хочет в райцентре подобрать надежных людей для распространения герболайфа.

– Как дальше складывались ваши отношения?

– Банально. На следующей неделе Сапунцов приехал вновь. Узнав, что вымогатели притихли, засмеялся: «С вас, девки, магарыч». Вечером собрались у меня в коттедже. Яна приготовила ужин. Валентин шутил, каламбурил. Анекдоты сыпались из него, как из рога изобилия. В сравнении с Георгием он показался мне решительным мужчиной. Засиделись за полночь. Когда опустела вторая бутылка коньяка, Яна ушла к себе в спальню. После гибели Игоря она мужиков в упор не видит. А Валентин, сославшись на то, что под градусом опасается попасть в лапы гаишников, заночевал со мной. С той поры я стала с ним встречаться по два раза в месяц. Звонила ему всегда Яна.

– Золовкина сегодня не сказала вам, что Сапунцов объявлен в розыск?

– Говорила. Странно, что Валентин уехал из дома именно в тот день, когда погиб Георгий. Неужели он после убийства где-то скрывается?

– Пока трудно делать выводы, – ответил Бирюков. – Сапунцов не набивался к вам в мужья?

– Не было такого разговора. Да я на это и не согласилась бы.

– Почему?

– Не могла предать Георгия, и Яна мне все уши прожужжала: «Ну, что хорошего ты нашла в Вальке? Он же пустой, как турецкий барабан».

– Может, Золовкина сама на него планы строила?

– Да что вы! Она, правда, не может забыть погибшего мужа. Валентин постоянно ее раздражал. Особенно взбесило Яну, когда после круиза по Оби, Сапунцов предложил ей стать любовницей какого-то богатого армянина. Мне она тогда прямо заявила: «Не обижайся, Соня, но если этот кобель еще появится здесь, я без жалости прострелю ему мужские причиндалы». – Царькова смущенно опустила глаза. – Извините, за вульгарность. Это было сказано именно так. Золовкина, когда рассердится, щепетильностью в выражениях не блещет. С той поры я перестала с Валентином встречаться. И не жалею. Кроме постели, Сапунцова ничто другое не интересовало.

– Отправляя мужа с обаятельной подругой в круиз, не опасались, что он увлечется ею?

– Какие там опасения… У меня была одна забота: вернуть Георгия к нормальной жизни.

– В розыскной ориентировке написано, что на теле Сапунцова множество послеоперационных рубцов. Что это за рубцы?

– Шрамы от заживших ножевых ран. Валентин говорил, будто получил их при задержании бандитов, когда работал в милиции.

По мере разговора пунцовость с лица Царьковой стала сходить. Продолжали алеть лишь щеки да мочки ушей, под которыми белели серьги-подвески. Печальные глаза стыдливо ускользали от взгляда Бирюкова. Чувствовалось, что признание в «греховной» связи стоило Софии Михайловне больших моральных сил и отважилась она на искренность ради установления истины. Сделав такой вывод Бирюков спросил:

– Вы не жаловались Сапунцову на сложные отношения с Георгием Васильевичем?

– У меня нет привычки плакаться в жилетку мужчинам.

– И он не интересовался этим?

– Спрашивал, мол, почему с мужем живу врознь. Я сказала: «Потому, что нам так нравится». Словом, дала понять, что не собираюсь перед ним изливать душу и выворачиваться наизнанку. – Царькова наконец-то встретилась взглядом с Бирюковым. – Сегодня, когда ехали из аэропорта, Яна высказала предположение, что сыр-бор разгорелся по ее вине.

– Вот это интересно, – с легким удивлением сказал Антон. – Чем Золовкина провинилась?

– Тем, что отказалась стать любовницей армянина. Обозлившись, «денежный мешок» нанял Сапунцова, чтобы тот ликвидировал Георгия. Ловелас ведь считал, что Георгий муж Яны.

– Зато Сапунцов прекрасно знал, что это не так, – возразил Антон.

– По мнению Яны, в криминальных кругах не всякое знание доводится до сведения заказчика. Там деньги все решают. Если заказчик предлагает крупную сумму, исполнитель не станет его отговаривать. Не моргнув глазом, он убьет и невиновного человека. На ваш взгляд, такое возможно?

Бирюков улыбнулся:

– В России ничего невозможного нет.

– Вы, пожалуйста, проверьте это предположение.

– Обязательно проверим, – Антон недолго помолчал. – Значит, при знакомстве с вами в прошлом году Сапунцов говорил, будто приехал в райцентр распространять герболайф?

– Так он сказал.

– Насколько знаю, герболайфная лавочка у нас давно прикрылась. Теперь народу упорно навязывают пищевые добавки.

– Правильно. Наверное, Валентин брякнул первое пришедшее в голову, чтобы отговориться. А мы с Яной тогда не придали этому значения.

– Выходит, какая-то другая причина привела его сюда.

– Да, другая, но что именно, не знаю… – Царькова, словно избавляясь от неприятных воспоминаний, болезненно поморщилась. – Посоветуйте, что делать с Георгием. Можно ли его похоронить по-человечески?

– Можно, – ответил Бирюков. – Только открывать гроб, который приготовят в морге, не советую. Кроме обугленных костей, ничего там не увидите.

София Михайловна хотела что-то сказать, однако вместо этого прижала ладони к лицу и заплакала.

Разговор с Царьковой продолжался ровно час. Об этом известил щелчок автоматически выключившегося магнитофона, когда в кассете кончилась пленка. Проводив удрученную горем Софию Михайловну из кабинета, Бирюков сел на свое место за столом и задумался. Проанализировав от начала до конца всю беседу, он пришел к выводу, что Царькова давала показания чистосердечно. После откровенности Софии Михайловны стали понятны увертки Яны Золовкиной, пытавшейся в ущерб собственной репутации спасти подругу от разоблачения в интимной связи. Многолетний опыт и природная интуиция подсказывали Антону, что предстоит напряженная следственная работа. В ней наверняка возникнут непредвиденные сложности. Но о том, что головоломки, одна сложнее другой, начнутся уже со следующего дня Бирюков не предполагал.

Глава XIV

После утреннего оперативного совещания при начальнике РОВД всем участковым инспекторам вручили размноженную на ксероксе розыскную ориентировку Сапунцова Валентина Павловича и предупредили, что при проверке документов разыскиваемый может оказать вооруженное сопротивление. Получил такую ориентировку и участковый Кухнин. Из текста и по фотографии он сразу узнал мужчину, который периодически наведывался к Яне Золовкиной, и после совещания направился на улицу Гражданскую. У калитки коттеджа Царьковой Кухнина встретила знакомая сторожиха с овчаркой. По словам бдительной Галины Григорьевны, София Михайловна и Яна рано утром «уехали в мушкетеры», а Валентин давно к Яне не приезжает.

В этот день других срочных дел у Кухнина не было. Придя домой, он снял форменный мундир, оделся в рабочую спецовку и занялся собственным хозяйством. Особенно досаждали участковому беспрестанно жующие кролики. Аппетит у длинноухих серых зверьков был таким, что привезенную в кузове мотороллера копну травы они уминали за сутки.

– Что, проглоты, вчерашнюю травку уже сожрали, теперь клетки грызть принялись? – сердито спросил Кухнин, обращаясь к засуетившимся при виде его зверькам. – Потерпите, скоро подброшу вам витаминов.

Участковый выкатил из металлического гаража мотороллер, положил в кузовок остро отточенную косу и пошел открывать ворота, чтобы выехать со двора. В это время выбежавший из дома десятилетний Гаврила – самый младший из четырех кухнинских сыновей крикнул:

– Папка, я – с тобой!

– Без тебя управлюсь, – недовольно ответил Кухнин.

– Не груби, папка, ты неправ, – Гаврила как ни в чем не бывало запрыгнул в кузов и уселся. – Эх, прокачусь!..

Участковый строго посмотрел на сына:

– Гаврош, я кому сказал?!

– Ну, ты чего?… – мальчишка обиженно надулся. – Совсем меня не знаешь?

Кухнин хорошо знал своевольного непоседу и развивать конфликт не стал. Покос он облюбовал в двух километрах от дома, возле известной жителям райцентра Тришкиной засеки, где на старых пнях по осени вырастало несметное количество опят, и заядлые грибники возили их оттуда мешками. Проехав полтора километра по асфальтированной Новосибирской трассе, Кухнин свернул на поросшую свежей муравой проселочную дорогу и вскоре остановил мотороллер рядом с засекой у пригреваемого солнцем взгорка, зеленеющего свежими всходами сочного пырея. Взяв из кузова косу, для порядка потрогал отшлифованное до блеска лезвие, поплевал на ладони, чтобы не скользили по гладкой рукоятке, и занялся косьбой. После каждого взмаха трава ложилась ровным рядком. Непоседливый Гаврила увязался за отцом и, словно считая взмахи, стал подражать звуку косы:

– Вжжик… вжжик… вжжик…

Малозначительное, скучное занятие мальчишке быстро надоело.

– Папка, дай покосить, – попросил он.

– Отвяжись, – буркнул Кухнин.

– Я не собачка на привязи. Совсем не считаешь меня человеком?

Участковый остановился:

– Гаврош, ты еще недостаточно взрослый. Косу не протянешь. Иди посторожи мотороллер.

– По-твоему, я дурак? Тут дремучий урман, воров нет.

– Не хочешь сторожить, пойди и нарви букет подснежников. Маме подаришь, она будет рада.

– Где они, подснежники?

Кухнин показал на пригорок у самой кромки леса:

– Сходи туда.

– Там засека, где мы с тобой в прошлом году опенки резали?

– Засека, но ты в урман не лезь. Заблудишься.

– А грибы сейчас там есть?

– Какие тебе грибы в мае! Опята осенью растут… – Кухнин вздохнул. – Честное слово, Гаврош, ты меня заколебал. Стань человеком, нарви матери подснежников.

– А если их там нет?…

– Ты сходи, ради Бога, посмотри.

– Ладно, схожу, – наконец-то согласился Гаврила.

Участковый проводил взглядом побежавшего вприпрыжку непоседу, облегченно вздохнул и размашисто замахал косой. Выкосив добрую поляну, стал охапками укладывать скошенную траву в кузов мотороллера. Увлекшись работой, он совсем выпустил из вида сына. Настала пора ехать домой, а Гаврила будто в воду канул. Заволновавшись, Кухнин хотел было идти на поиски сорванца, но мальчишка вдруг выбежал из леса и, прижимая к груди охапку подснежников, со всех ног устремился к стоявшему у мотороллера отцу.

«Если запнется, расквасит сопатку до крови», – подумал участковый и громко крикнул:

– Гаврош, сбавь обороты!

Гаврила словно не услышал окрика. Задыхавшись, он подбежал к отцу и через силу выговорил:

– Папка… в лесу… мертвый солдат лежит.

– Ты зачем в лес совался?!

– Посмотреть… может, и в мае растут опенки.

– Я же русским языком тебе говорил, что эти грибы бывают только осенью!

– Теперь аномалии разные. Хотел проверить и… на солдата набрел.

– Что за солдат?

– Здоровенный, в камуфляжке… А пахнет от него дохлятиной.

– Пойдем, глянем на твоего солдата, – нахмуренно сказал Кухнин.

– Он больше твой, чем мой, – отбрил Гаврила.

Обидчиво насупившись, мальчишка положил охапку подснежников на копну травы в кузове мотороллера и молча зашагал впереди отца. Идя следом за сыном, Кухнин вскоре увидел автомобильный след, свернувший с проселка к опушке засеки. Молодая трава была вдавлена в мягкую от весенней влаги землю широкими колесами импортного внедорожника. У самой опушки автомобиль останавливался. На это указывали валявшаяся на утоптанной полянке пустая литровая бутылка из-под водки «Русский стандарт», сплющенный, похоже, подошвой ботинка пластмассовый стаканчик и скомканная пачка «Мальборо». На расстеленной газете «Сибирские вести» месячной давности лежали поклеванные птицами ломтики копченой колбасы вперемежку с кусками хлебного батона. В траве тут и там желтели фильтры искуренных сигарет.

– Видишь, какой пир здесь был? – все еще с обидой спросил мальчишка.

– Вижу, – хмуро сказал Кухнин.

– Теперь айда смотреть солдата…

…Ростом под два метра широкоплечий мужчина в камуфляжной форме и в зашнурованных ботинках десантника лежал лицом вниз на опушке леса. По неприкрытой черноволосой голове сновали туда-сюда рыжие муравьи. Судя по смердящему запаху, труп основательно взялся тлением.

– Фу, как противно воняет, – брезгливо сказал Гаврила.

Участковый положил ладонь на плечо сына и заговорил серьезно:

– Гаврош, поручаю тебе оперативное задание. Беги сейчас домой. В телефонном справочнике найди номер районного прокурора и позвони ему. Скажи, что на опушке Тришкиной засеки обнаружен труп. Пусть срочно приедет сюда со следственной группой.

– А как следователи найдут тебя?

– Прокурор Бирюков знает Тришкину засеку.

– А если не знает?…

– Не морочь себе мозги. Выполняй, что приказано.

– Есть выполнять приказ! – отчеканил мальчишка и во весь опор стриганул к автотрассе.

– Здорово не гони, запалишься! – крикнул вдогонку Кухнин.

Гаврила в ответ махнул рукой, дескать, без тебя соображу.

Проводив сына взглядом, участковый присел на корточки и, превозмогая зловонный запах тлена, внимательно стал осматривать рослую фигуру. На спине трупа, под левой лопаткой, бурым расплывшимся пятном запеклась кровь, пропитавшая камуфляжную ткань. Другой бурый потек крови запекся между правым ухом и виском, куда обычно стреляют киллеры, чтобы наверняка добить жертву контрольным выстрелом. Из правого, надорванного внизу кармана куртки торчал уголок картонного переплета какой-то книги. Детальный осмотр места обнаружения был прерогативой следственно-оперативной группы, поэтому Кухнин ничего трогать не стал. Он ушел от опушки леса и в ожидании сел на пригорке.

Оперативники приехали на удивление быстро. Следом за прокурором Бирюковым из восьмиместного милицейского УАЗа с включенной фиолетовой мигалкой шустро выпрыгнул Гаврила.

– Зачем этого шпингалета привезли? – удивленно спросил участковый.

– Он показывал нам куда надо ехать, – ответил Бирюков.

Кухнин жгучим взглядом уставился на сына:

– Я что тебе приказывал?…

– Папка, не поднимай хипиш! – выпалил мальчуган.

– Ты у кого жаргонное словечко подхватил?!

– У тебя. Вспомни, как ты отвечаешь маме, когда она повышает голос: «Мать, не поднимай хипиш».

Вылезшие из УАЗа участники следственной группы засмеялись. Кухнин смутился. Не отводя от сына сердитый взгляд, пригрозил:

– Ну, хипарь… Приедем домой, схлопочешь ремня.

Бирюков улыбнулся:

– За правду наказывать нельзя.

– Он за непослушание получит.

– Не говори что попало! Вначале разберись, – заторопился Гаврила. – Когда я выбежал на трассу, меня догнал дедуля в «жигуле». Я, не будь дураком, проголосовал. Дедушка остановился. Узнав, с каким серьезным заданием бегу, довез меня до прокуратуры. Там после моего рассказа Антон Игнатьевич приказал: «Садись, Гаврила, с нами в машину. Будешь, как штурман, показывать дорогу». По-твоему, это непослушание, да?…

– Это смекалка, – обнимая мальчишку, сказал Бирюков. – За нее тоже нельзя наказывать. Если отец поступит несправедливо, немедленно жалуйся мне.

– Я сам с ним разберусь, – сердито буркнул мальчуган.

– Молодец, что рассчитываешь на свои силы, – похвалил Антон. – Пока мы будем заниматься делом, посиди в машине. Согласен?

Гаврила молча кивнул.

Даже при поверхностном осмотре трупа стало ясно, что убийство совершено профессионально, с контрольным выстрелом в голову. Когда судмедэксперт Медников и следователь Лимакин, морщась от трупного запаха, перевернули безжизненное тело лицом кверху, участковый Кухнин по окладистой бороде и усам опознал Валентина Сапунцова, у которого в один из приездов к сожительнице он проверял документы. Личность убитого подтвердило и пластиковое водительское удостоверение с цветной фотографией, обнаруженное в нагрудном кармане куртки. Извлеченная следователем из правого, надорванного, кармана книга оказалась сборником стихов Георгия Царькова. Ни денег, ни каких-либо вещей, кроме носового платка, в карманах не было. Целлофанированная обложка сборника отпотела, поскольку книга лежала во влажном кармане, а все страницы были сухими. Это наводило на мысль, что убили Сапунцова после недавней грозы. Эксперт-криминалист Тимохина сфотографировала труп с разных сторон. При каждом щелчке фотоаппарата ослепительно вспыхивал блиц. Слава Голубев, укладывая, по просьбе Лимакина книгу в целлофановый пакет, обратился к Бирюкову:

– Умышленно, что ли, подсунули эту книжку, чтобы намекнуть на причастность Сапунцова к убийству поэта?…

– Возможно, так, – согласился Бирюков.

– Почему-то Сапунцов не в той одежде, в какой уехал из дома. И его серебристо-белый «Мерседес» с черным портфелем фирмы «Дюпон» куда-то подевались…

– Придется, Слава, их искать.

– Вечно мы, как геологи, ничего не теряли, а ищем.

– Работа у нас такая.

Завершив осмотр трупа, принялись осматривать место скудной трапезы. Газета «Сибирские вести» оказалась за 10 апреля этого года. На ее четвертой странице среди объявлений привлекала внимание фотография обложки сборника Георгия Царькова с портретом автора. Рядом был напечатан текст, приглашающий посредников для реализации книг, и указан адрес в райцентре, по которому следует обращаться.

Тимохина собрала в пакетик сигаретные окурки и туда же положила скомканную пачку «Мальборо». Затем подняла сплющенный пластмассовый стакан. Рассматривая на нем отпечаток подошвы, сказала, что на подошвах ботинок Сапунцова такой же рельеф рисунка, и высказала предположение, что, вероятно, это Сапунцов после выпивки наступил на ставший ненужным стакан.

– Значит, здесь его и застрелили, – сказал Бирюков. – Надо обязательно найти гильзы, автоматически выброшенные пистолетом после выстрелов.

Поиск затрудняла густая поросль молодой травы. Спустя часа полтора, две гильзы все-таки нашли. По определению Тимохиной, обе они были от пистолета «Зауер».

Глава XV

Перед рассветом Антона Бирюкова разбудил телефонный звонок. Слава Голубев торопливо доложил, что несколько минут назад в дежурную часть милиции позвонила София Михайловна Царькова и заявила, будто в ее коттедж намеревался проникнуть неизвестный мужчина. Яна Золовкина вступила с ним в схватку. Возникла короткая перестрелка…

– Трупы есть? – спросил Бирюков.

– Пока нет. Неизвестный скрылся, – ответил Слава. – Что делать, Игнатьич?

– Ты на ночном дежурстве?

– Так точно. Лена Тимохина вместе со мной дежурит.

– Сделаем так… Срочно буди Лимакина, и садитесь с Тимохиной в дежурную машину. Заедете за следователем, потом – за мной. Будем работать по горячему следу.

– Понял, Игнатьич, выполняю!

– Давай, по-быстрому…

Пока собирались да ехали на улицу Гражданскую, короткая майская ночь кончилась. Восточная часть неба окрасилась алым заревом от багрового полукруга восходящего солнца. Прибывшую оперативную группу встретили все обитатели коттеджа. Было их трое: Царькова, Золовкина и сторожиха Галина Григорьевна с неразлучным псом Индусом.

Происшествие случилось в четыре часа ночи – самое глухое время. Спавшую в своей комнате на нижнем этаже сторожиху разбудил тревожно заскуливший Индус. Галина Григорьевна осторожно приподняла краешек оконной шторы. Сначала она увидела стоявшую на противоположной стороне улицы черную легковую машину, потом толстого мужика, который пытался отомкнуть замок калитки. Сторожиха быстро поднялась на второй этаж и разбудила Золовкину. При этом сказала: «Яна, скорее бери наган. Какой-то бандит ломится в наш двор». Золовкина, накинув поверх ночной рубашки халат, достала из прикроватной тумбочки заряженный пистолет и спустилась в комнату сторожихи. В предрассветных сумерках достаточно хорошо было видно, как мужчина подбирает к замку отмычки. Яна узнала Максима-толстого. Тихо отомкнув входную дубовую дверь, она чуть приоткрыла ее и крикнула: «Куда лезешь, хмырь болотный!». В ответ от калитки раздался пистолетный выстрел. Пуля чмокнула рядом с Яной в дверной косяк, а Максим кинулся к стоявшему джипу. Золовкина, не сдержавшись, два раза подряд прицельно выстрелила ему вдогонку. Дважды подпрыгнув, толстяк оглянулся, еще раз выстрелил и, с разбегу втиснувшись в джип, умчался по направлению к Новосибирской автотрассе. Вторая его пуля застряла в двери.

– А ваши пули куда улетели? – спросил Золовкину Бирюков.

– По одной влепила в жирные Максимовы ягодицы, – ответила Яна. – Могла бы всадить первую же пулю в затылок, но стрелять на поражение не стала. Слишком легкая для мерзавца смерть. От двух дырок в заднице толстяк не загнется, зато маяться будет долго.

– Откуда он стрелял?

– Первый раз от калитки, второй – на бегу, почти от джипа, стоявшего на противоположной стороне улицы.

Бирюков сказал Голубеву:

– Поищи гильзы пока улицу не заездили. – И повернулся к Тимохиной. – А ты, Лена, постарайся извлечь из двери коттеджа пули.

– Пистолет у хмыря был с глушителем, – уточнила Золовкина.

– Не приметили, какого образца? – спросил Антон.

– В сумерках не разглядела. Да и времени не было присматриваться. Дуэль наша длилась считанные секунды.

– С какой целью, по вашему мнению, «хмырь» пытался проникнуть в коттедж?

Золовкина пожала плечами:

– Не знаю, какой угар ему в голову стукнул.

– Надеюсь, понимаете, что ни с того ни с сего такие дела не делаются?…

– Понимаю, да…

– Яна, говори правду, – прервала подругу Царькова.

Золовкина мельком глянула на Софию Михайловну. Помолчав, вздохнула:

– Правду так правду… Меня ужасно заинтриговал вопрос: почему по мобильнику Сапунцова отвечает Ширинкин? Вчера еще раз набрала сотовый номер и, услышав знакомое «Хэллоу», не стала, как прежде, молчать, а сказала грубо: «Слушай внимательно, хмырь болотный, и не говори после, что не слышал. Тебе удалось отвертеться за смерть моего мужа, но за убийство Гоши Царькова ты, падло, не отвертишься!». И бросила трубку.

– Вот этим, Яночка, ты и спровоцировала его, – осуждающе упрекнула Царькова. – Если бы не чуткий Индус, преступник перестрелял бы нас всех спящих, как бесчувственных матрешек.

– Что делать, Соня… Не могу переломить вздорный характер, – словно извинилась Золовкина.

– У вас какой пистолет? – спросил ее Бирюков.

– Отечественный, системы Макарова.

– Предъявите его для экспертизы.

– Одну минуту…

Золовкина из небольшого уютного холла, где проходил разговор, пошла по широкой лестнице, устеленной ковровой дорожкой, на второй, этаж. Вместе с пистолетом она принесла разрешение на него и лицензию, дающую право заниматься охранной деятельностью. Документы не вызывали сомнений. Когда Бирюков вернул их, достала из заднего кармана джинсов две стреляные гильзы и невесело сказала:

– Это от моих выстрелов. Возьмите тоже на экспертизу. Пули увез в своей заднице Ширинкин.

Узнав от Бирюкова, что Валентин Сапунцов убит, Царькова и Золовкина переглянулись. На их лицах, как приметил Антон, не отразилось ни удивления, ни сожаления, ни испуга.

Вскоре в холл вошел Слава Голубев и передал Бирюкову две гильзы, похожие на те, что были найдены на месте обнаружения трупа Сапунцова. Пока следователь Лимакин оформлял показания, эксперт-криминалист Тимохина извлекла из дубовой двери и косяка деформированные пули от импортного пистолета «Зауер». Бирюков сказал Голубеву, чтобы через областное Управление срочно объявил Ширинкина в розыск.

– Искать надо в больницах, – подсказала Золовкина. – Без медицинской помощи хмырю не обойтись.

Перед отъездом участники оперативной группы осмотрели обочину дороги, где стоял черный джип «хмыря». В густой грязи отпечатались полосы автомобильного следа с четким рисунком протектора широких покрышек. С каждой из этих полос удалось сделать гипсовые слепки, пригодные для последующей идентификации.

В конце рабочего дня Бирюков созвал всех участников следственно-оперативной группы на совещание. Срочно проведенное Тимохиной исследование показало, что четыре зауеровские гильзы идентичны по всем параметрам, а извлеченные из трупа Сапунцова пули были выстрелены из того же «Зауера», что и пули, застрявшие в косяке и в дубовой двери коттеджа Царьковой. На основе таких данных складывался вывод: если Золовкина не обозналась, застрелил Валентина Сапунцова Максим Ширинкин.

– Лена, – обратился к Тимохиной Бирюков, – мне показалось, будто по ширине покрышек, примявших траву, автомобильные следы у кладбища и возле Тришкиной засеки похожи.

– Очень похожи, Антон Игнатьевич. Я их сравнивала на фотографиях. К сожалению, рисунок протектора ни в одном из этих мест не отпечатался, и сделать определенные выводы невозможно.

– А на бутылке из-под водки «Русский стандарт» какие-либо отпечатки есть?

– На глянцевой этикетке хорошо отпечатались пальцы правой руки Сапунцова. Судя по всему, это он наливал водку в стакан. А на матовой поверхности бутылки есть вроде бы отпечаток потной ладони, но идентифицировать его не удалось.

Судебно-медицинский эксперт осуждающе покачал головой:

– Ох, и свинья же Максим-толстый. Вместо благодарности за угощение отправил угощавшего в загробный мир.

Слава Голубев повернулся к нему:

– Ты, Боря, лучше скажи, что показало вскрытие трупа.

– Скажу, сыщик. Смерть Сапунцова наступила от первой пули, которая прошла под левой лопаткой прямо в сердце. Контрольный выстрел был лишним.

– Момент наступления смерти установил? – спросил Бирюков.

Медников утвердительно наклонил голову:

– Сапунцова убили вечером пятнадцатого мая. Примерно, в то время, когда мы вытаскивали из сгоревшей «Тойоты» обугленное тело Царькова. Может, на час-полтора позднее.

– Но вечер пятнадцатого числа – это точно?

– Как в аптеке на весах.

В разговор включился следователь:

– Странная картинка получается. Вместо того, чтобы поскорее удалиться от места преступления, убийцы отъехали всего-то на два километра и устроили пикник на лужайке…

– Обмыть же надо было сделанное, – усмехнулся Медников.

– Хорошенькое дельце. Убили человека, разожгли огненный фейерверк и загуляли. Нет, что-то здесь не так просто. С психологической точки зрения нелепость получается.

– Петя, надо знать психологию пьющих, – заговорил Голубев. – Для них ожидание выпивки – самое тяжкое из ожиданий. Легче пять часов прождать на морозе автобус, чем пять минут ожидать выпивку.

– Испытал на собственном опыте? – с подначкой спросил Лимакин.

– От опытного соседа слышал.

– Сосед, однако, чукча, если мороза не боится, а Сапунцов с Ширинкиным мужики русские.

– Вот, как сказал доктор, по русскому обычаю и обмыли.

– Вы с доктором наговорите. По логике, убийцам следовало бы мчаться в большой город и сразу влезть в какую-нибудь тусовку. Там для обеспечения алиби пообщаться со знакомыми, чтобы в случае подозрения те подтвердили: «Да, эти парни находились среди нас и к убийству в каком-то райцентре они не причастны».

– По логике… У алкашей с логикой всегда плохо. Пьяному и море по колено.

– А лужа – по уши. Не круглые же они идиоты. Взять хотя бы Ширинкина… Если он застрелил Сапунцова, то почему как ни в чем не бывало пользуется его мобильным телефоном?

– Может, это кажется ему спасением. Дескать, подарил друг мобильник, а о том, что «замочили» друга, ничего не знаю. Вопросов, Петя, вагон и маленькая тележка: когда Сапунцов переоделся в камуфляж? где его «Мерседес» и портфель? что явилось яблоком раздора между подельниками?…

Бирюков обратился к Голубеву:

– Кстати, ты договорился с областным Управлением насчет розыска Ширинкина?

– Так точно. Там перестановки. Теперь розыскной отдел возглавляет наш общий знакомый Константин Георгиевич Веселкин. Пообещал разыскать Максима живым или мертвым. Он, оказывается, давно знает пузана. Еще с той поры, когда Ширинкин промышлял квартирными кражами. Двери в многоэтажках тогда были, в основном, из прессованного картона. Чтобы не маяться с замками, Максим с разбегу проламывал пузом картонки.

– О том, что Золовкина ранила Максима, сказал?

– В первую очередь. Веселкин прекрасно знает и Золовкину. Принимал участие в расследовании обстоятельств гибели ее мужа. За выстрелы в мягкое место Костя назвал Яну амазонкой. Быстро, мол, сообразила, каким штампом отметить Максимку, чтобы он снова не увильнул от ответственности.

– Тогда он действительно увильнул?

– Писмарь был слишком крутым и богатым Авторитетом. Таких наши робкие судьи боятся отправлять в колонию. Заодно и подельников их милуют, чтобы в отместку не схлопотать от братвы пулю в лоб или нож в спину.

– Не дай Бог, если Ширинкин скончается от потери крови, – опасливо сказал Лимакин. – В таком разе все надежды на раскрытие преступления рухнут. Мне думается, «амазонка» перестаралась. Для отметины хватило бы одной пули. Не умышленно ли она вторую пулю всадила?

– Какой умысел! – возразил Голубев. – Сработала давняя ненависть Яны к пузатому. Ты разве этого не заметил?

– Я заметил другое. В очаровательных глазах Золовкиной бесенята пляшут.

– Без бесенят красивых женщин не бывает, – вставил свое слово Медников и посмотрел на Тимохину. – Так ведь, Лен?…

– Нельзя, Боренька, столь категорично судить о женщинах, – улыбнувшись, ответила эксперт-криминалист.

– Ну, если бывают отдельные особи, то это – самые скучнейшие существа на свете.

Лимакин, встретившись с ироничным взглядом Медникова, спросил:

– Скажи, доктор, не истечет Ширинкин кровью от двух пулевых ран?

Судмедэксперт нахмурился:

– До Новосибирска дотянет.

– А дальше?

– Дальше, чтобы спасти жизнь, надо обращаться в больничку…

* * *

Ширинкин еле-еле дотянул до новосибирской окраины. В шестом часу утра при ясной погоде и отличной видимости виляющий черный джип на глазах инспекторов контрольно-пропускного пункта ГИБДД ткнулся бампером в ограничительный бетонный столб и заглох. Дежурный офицер приказал сержанту:

– Сбегай, разберись: уснул водитель или спиртного нажрался до потери сознания.

Подбежавший к джипу сержант, распахнул дверцу и, отшатнувшись, закричал:

– Товарищ майор!.. Под ногами водителя море крови! И сам он без чувств, вроде мертвый!..

Придерживая на поясе кобуру с пистолетом, полноватый майор притрусил к джипу. Толстый мужчина с выпуклым животом и закрытыми глазами, свалившись набок, лежал поперек машины. Его пухлое лицо с модной, как у некоторых телевизионщиков, трехдневной небритостью имело бледно-сизый оттенок. Не вникая в детали, майор по рации тут же вызвал «Скорую помощь». Впопыхах он не заметил, что у КПП остановился зеленый «Москвич», ехавший к Новосибирску следом за джипом. Из него вылез сутулый старик. Подойдя к майору, он показал пистолет «Зауер» с глушителем на конце ствола и равнодушно спросил:

– Это вам передать или в милицию отвезти?

– Хотите добровольно сдать оружие? – не понял майор.

– Это оружие не мое. Из джипа его выбросили на обочину, а я подобрал.

– Где подобрали?

– На обочине дороги… – старик, словно прочищая горло, сипло откашлялся. – Такое, знаете ли, недоразумение вышло… Я с дачного участка еду домой. Возле села Гусиный Брод меня прытко обогнал этот самый япошка. На километр вперед шустро умчался. Потом стал сбавлять скорость и повиливать из стороны в сторону. Когда до КПП оставалось с полкилометра, из джипа вылетела непонятная штуковина и упала на обочину. Я остановился. Вылез из машины посмотреть, что за деталь выбросили на дорогу. Увидал этот наган и подобрал. Может, неправильно поступил?

– Вы поступили правильно, – сказал майор. – С минуты на минуту подъедет медицинская неотложка. Отправим в ней водителя джипа, и составим с вами подробный протокол…

Информация о происшествии на Гусино-Бродском посту ГИБДД поступила к начальнику областного отдела розыска Веселкину в середине дня. Вечером Веселкин сообщил об этом Славе Голубеву. По поручению Бирюкова Голубев следующим утром отправился на электричке в Новосибирск.

Глава XVI

Веселкин, одетый по форме с погонами подполковника, встретил Голубева приветливо. Пожимая руку, он по-приятельски обнял Славу и улыбчиво проговорил:

– Давно, деревенский детектив, мы не виделись.

– Больше года, Константин Георгиевич, – тоже с улыбкой ответил Слава. – Ты уже подполковником стал. Еще чуть-чуть и – генерал.

Веселкин засмеялся:

– На розыскной работе в подполковниках бы удержаться.

– Лютует начальство?

– Криминальная обстановка сложная. Оттого иной раз приказания бывают, как у пушкинской комендантши из «Капитанской дочки». Помнишь, как она, пославши поручика рассудить городового солдата с бабой, подравшихся в бане за деревянную шайку, снабдила его такой инструкцией: «Разберись, кто прав, кто виноват, да обоих и накажи»… – Веселкин показал на стул у своего стола. – Садись, детектив, побеседуем обстоятельно. Пока ты дремал в электричке, я созвонился с Бирюковым. Антон Игнатьевич обстоятельно рассказал фабулу свалившегося на ваши головы чэпэ. Круто завязались события.

– Круче некуда, – усаживаясь, вздохнул Голубев. – Скажи, где сейчас Ширинкин?

– В реанимационном отделении областной больницы.

– Не умер, значит?

– Пока дышит. Врачи обещают спасти ему жизнь. Огнестрельные раны сами до себе не так опасны. Потеря крови большая. Надолго запомнит Золовкину.

– Опасаюсь, как бы стрельба вдогонку, когда преступник был уже не опасен, не подвела «амазонку» под статью превышение необходимой самообороны.

– Время прокурорского девиза: «Был бы человек, а статья найдется» прошло. Хотя схожесть Закона и дышла в России пока сохраняется, но есть наметки к лучшему.

– Попытка Максима проникнуть в коттедж Царьковой для меня кажется бредовой.

– У него вся жизнь в бреду. Какое бы криминальное дело Максим ни затевал, всегда попадает ни в дугу и ни в струю. В голове Ширинкина вместо мозгов мякинная труха. На редкость дуболомный «браток».

– Поступки «дуболомов», как и сумасшедших, не поддаются логической разгадке. Смотри, что у нас получается… Вначале Ширинкин берет у Царькова книги вроде бы для реализации. Допустим, это он хотел войти в доверие к намеченной жертве, так?…

– Возможно, так.

– Затем совместно с Сапунцовым подкарауливают жертву у пустынного кладбища, убивают и, чтобы замести следы, устраивают пожар. По свидетельским показаниям, убил Царькова Сапунцов. Ширинкин при убийстве лишь присутствовал. Дальше начинается несуразица. Через каких-нибудь полтора часа, отъехав от центра всего на два километра, подельники выпивают литр водки. Максим дважды стреляет из «Зауера» в Сапунцова и оставляет его труп на опушке леса, даже не попытавшись хотя бы символически зарыть в землю. Да еще и книжку Царькова в карман убитому подсовывает. Отчего такая наивная дурь?

– Возможно, от испуга. Раньше Максим «мокрыми» делами не грешил. Первое убийство шокирует даже сильных людей. А, возможно, что и зарывать нечем было, – ответил Веселкин. – Во всяком случае, при осмотре его джипа лопаты не обнаружили. И вообще в машине никаких улик нет, кроме сотового телефона, принадлежавшего Сапунцову.

– Где сейчас этот джип?

– На охраняемой стоянке.

– А «Зауер», от которого Ширинкин хотел избавиться, подъезжая к посту ГИБДД?…

– У криминалистов на исследовании. Бирюков сказал мне, возле сгоревшей «Тойоты» нашли связку ключей. Ты привез их?

– Привез, чтобы проверить, не подойдут ли эти ключики к каким-либо замкам Ширинкина или Сапунцова.

– Непременно, Слава, проверим.

– О Сапунцове что-нибудь знаешь?

– Очень мало. Я знал Валентина, когда он был участковым инспектором. Засыпался мужик на взятке и, чтобы избежать наказания, подал рапорт о добровольном увольнении из милиции. Начальство, стараясь замять неприятный инцидент, удовлетворило желание взяточника. После он вместе с Золовкиной окончил курсы телохранителей. Какое-то время подвизался в сомнительной фирме «Эталон-плюс» и незаметно сгинул с моих глаз.

– На какой взятке погорел?

– Незаконно сделал прописку одной из путанок, которая моталась по Новосибирску, как неприкаянная. К женщинам Сапунцов был неравнодушен.

– Любовная страсть, похоже, у него сохранилась до последних дней, если даже такую серьезную даму, как София Михайловна Царькова, сумел соблазнить.

Веселкин улыбнулся:

– Французы говорят, что от любви, от лысины и от насморка рецептов нет.

– Ох, уж эта проклятая любовь… – Голубев вздохнул. – Одни неприятности от нее. На нашу беду в дело ввязался еще один любвеобильный ловелас. Ованес Грантович Назарян по уши втюрился в Яну Золовкину. Не знаешь такого?

– Знаю. Богатый армянин. Если возьмется обхаживать даму, не мытьем, так катаньем своего добьется.

– Не он ли «заказал» Царькова?

– Возможно, что и он.

– Сам улизнул вроде в Австралию. Чего ему там делать? И вообще не могу понять, почему наших богачей так страстно тянет за границу?…

– У богатых свои причуды, – Веселкин вновь улыбнулся. – Ну, там… купить дом в Африке и пощупать груди у негритянки, кенгуру погладить в Австралии, в Европе пообщаться с Шэрон Стоун или Клаудией Шиффер.

– На такие приколы много денег надо.

– Валюты у них хватает.

– Вот мать Россия! Не страна – фантастика со слезами. Детские пособия не платят, зарплату бюджетникам задерживают, а богатеи… кенгуру гладят. Между нами, Константин Георгиевич, когда это кончится? Когда российское государство выплатит народу долги?

– О долгах, Слава, есть смысл напоминать государству благополучному и воспитанному. Наше же родное, босяцко-беспризорное, обычно отвечает, что никому ничего но должно. А если и должно, то денег все равно нет.

– Да-а-а… – Голубев покачал головой. – К слову, при советской власти, помню, упор делался на «мой друг отчизне посвятим», а теперь в моде стало: «догадал Бог родиться в России с умом и талантом».

– У каждого времени свои песни. Эта глобальная проблема нам с тобой не по зубам. Давай думать, как уличить Ширинкина.

– Я уже столько передумал, что вконец запутался. Не знаю, с чего начинать дальнейший этап расследования.

– Вначале посетим сожительницу Максима. Оперуполномоченные мне доложили, что в его квартире пригрелась Тата – это прозвище путанки, с пропиской которой засыпался Сапунцов.

– Что она собой представляет?

– Невысокая малявка неопределенного возраста. Как русский человек, пьет водку еще с нежного школьного возраста. На панель вышла в семнадцать. Фамилия Чибисова. Насколько помню, девочка из вашего района.

– Чибисова… – Голубев задумался. – Есть в райцентре Чибисов Митрофан Семенович – кладбищенский сторож. Можно сказать, последний свидетель, который видел Царькова живым. Не родня ли путана ему?

– Это выясним у Таты. Разговаривать с ней – одно удовольствие. У девочки что на уме, то и на языке. Когда работал в отделе по борьбе с экономическими преступлениями, мы с ней часто общались.

– Квартира Ширинкина далеко?

– На улице Депутатской. Сейчас садимся в машину и – туда.

Глава XVII

На втором этаже серой многоэтажки Веселкин надавил на кнопку электрозвонка у обитой коричневым дерматином двери с «глазком». Щелкнув замком, дверь открыла молодая с виду девица, похожая круглым накрашенным личиком на куклу Барби и одетая «кое в чем». Сквозь светлую кофточку до пупка просматривался черный лифчик, а бордовая юбочка напоминала широкий пояс, едва прикрывающий начало стройных ног в ажурных колготках и в белых туфельках на высоком каблуке. Увидев Веселкина, девица словно обрадовалась:

– Ой, Константин Георгиевич! Как давно вас не видела!

– Соскучилась? – спросил Веселкин.

– Нет, я просто так…

– Ну, здравствуй, Тата.

– Здрасьте.

– Можно войти?

– Входите, пожалуйста… Только, извините, у нас не прибрано.

«Не прибрано» – это слишком мягко было сказано. Небольшая однокомнатная квартира выглядела запущенной до основания. Потерявшие цвет обои пузырились вздутинами. Линолеум на полу потрескался. На нем – растоптанные окурки и шелуха от семечек подсолнуха. С потолка по углам свисали клочья черной паутины.

– Ласточка, ты почему превратила квартиру в бардак крайней паршивости? – удивился Веселкин.

– А просто так, – отмахнулась Тата. – Мне в лом… то есть ленюсь делать грязную работу.

– Небось за собой не ленишься ухаживать. Вон как ярко наштукатурилась и ресницы дугой закрутила.

– Бомжой мне нельзя выглядеть. Растрепу могут из квартиры вытурить. Вы просто так пришли или по делу?

– По делу. Надо серьезно с тобой поговорить.

– Ну проходите на кухню, там табуретки есть.

Кухня выглядела не лучше прихожей. Те же вздувшиеся обои, усыпанный окурками и шелухой пол, засиженное мухами окно, полуприкрытое грязной шторой, по углам – арсенал пустых бутылок, дверца холодильника «Бирюса» пестрела наклеенными вкривь и вкось прикольными переводными картинками.

Когда все трое уселись возле кухонного столика, Веселкин спросил:

– Ласточка, сколько тебе лет?

Тата игриво прищурилась:

– А как вы думаете?

– Я не думаю, я спрашиваю.

– А-а-а… Недавно исполнилось двадцать пять. Скоро старухой стану.

– Не торопись, до старухи тебе еще далеко.

– Хозяин так же мне говорит: «Маленькая собачка до старости щенок».

– Хозяин – это Максим Ширинкин?

– Угу.

– Давно у него прижилась?

– Полгода здесь живу.

– На панель не ходишь?

– Еще чего! Мы с Максимом вступили в гражданский брак. Он официально прописал меня в своей квартире.

– Да?…

– Да, Константин Георгиевич, да! Могу паспорт показать.

– Будь ласкова, покажи.

Процокав каблуками в комнату, Тата быстро вернулась с паспортом старого образца. Развернув корочки, Веселкин посмотрел подлинный штамп прописки, затем вслух прочитал:

– Чибисова Тамара Тарасовна…

– Это я, – с гордостью сказала Тата. – Убедились в прописке?

– Убедился. А почему тебя Татой прозвали?.

– Школьный приятель, Витька Синяков, по начальным буквам имени и отчества кликуху придумал.

– Вы с Синяковым вместе учились? – сразу вставил вопрос Слава Голубев.

– Угу. И школу бросили после девятого класса вместе. Витя хотел на мне жениться, да я не захотела.

– Почему?

– Синяк тогда по чужим карманам шарился. Побоялась, что посадят щипача, и придется к нему в зону передачки возить. Теперь жалею. Витюня забурел. Козырным игроком в казино стал. Бабки огребает крутые. Квартиру на Красном проспекте шикарную купил, иномарку и все прочее, как у нового русского.

– Чем в таком гадюшнике жить, переселилась бы к нему, – сказал Веселкин.

Тата вздохнула:

– Хотела переселиться, да ни фига не вышло. Витька испугался, что за увод гражданской жены Максим его укокошит. Ну и фиг с ним.

– Чибисов Митрофан Семенович из райцентра не родня вам? – вновь спросил Голубев.

– Дед мой.

– Бываете у него в гостях?

– Нека. Он проституткой меня обозвал. Я обиделась.

Веселкин улыбнулся:

– За правду негоже обижаться.

– Правда-правдой, да все равно обидно.

– Как ты познакомилась с Максимом?

– Через Вальку Сапунцова. Я сначала у Вальки жила. Он веселый «кекс», да мамка его, старая карга, достала меня придирками. Плюнула, показала старухе язык и ушла к Максиму.

– Сапунцов не обиделся на тебя?

– Да, ну… Для Вальки это пустяк. У него баб хватает. И с Максимом Валька, как был друганом, так и остался. Раньше они редко сходились, но в последнее время здоровски задружили.

– Последнее время – это когда?

– Полмесяца назад, может, побольше. В общем, когда Валькин шеф – армянин Назарян улетел за границу кейфовать, и Валька от безделья измаялся.

– Сапунцов сюда приезжал?

– А то куда же. Дома у него зловредная Баба Яга друганов на порог не пускает, а здесь воля-вольная. Гуляй, братва, сколько душа примет.

– Водку пили?

– И пиво. Трезвые они разговаривать не умеют, – Чибисова показала на пустые бутылки. – Вон какую прорву на прошлой неделе вылакали, пока свой план обсуждали.

– Что за план?

– Фиг их знает. Я хотела узнать, чего они задумывают. Валька на меня глаза вылупил: «У тебя расческа есть?» – «Есть». – «Ну, и чеши отсюда в комнату». Больше не стала к ним приставать.

– И ничего об их задумке не знаешь?

– Нека, только догадываюсь.

– Давай о твоей догадке поговорим.

Чибисова, опустив глаза, похлопала паспортом по ладошке:

– Константин Георгиевич, они же меня убьют, если узнают, что проболталась.

– Некому, Тата, тебя убивать, – сказал Веселкин. – Сапунцов сам убит, и Ширинкин без сознания лежит в реанимации.

Загнутые длинные ресницы Чибисовой взлетели к бровям:

– Ну, ни фига себе жизнь пошла!.. Максим ведь может очухаться…

– Когда очухается, на много лет сядет в колонию строгого режима за двойное убийство.

– И меня из его квартиры вытурят?

– Ты прописана здесь, станешь полновластной хозяйкой.

– Не обманываете?

– Зачем мне тебя обманывать.

– Ой, какая прелесть!.. Знаете, Константин Георгиевич, что я перво-наперво сделаю? Займу у Вити Синякова баксов и приведу этот шалман в порядок. Потом дам объявление в газету: «Молодая интересная женщина приглашает мужчину без вредных привычек для серьезных отношений».

– Серьезные отношения – это как? – с лукавинкой спросил Веселкин.

– Ну, хотя бы раз в неделю… встречаться.

– За деньги?

– Понятно, не за красивые глаза. Пока с Синяком расплачусь. После, если сойдемся характерами, можно и официально, с регистрацией, семью склеить, – кукольное личико Чибисовой зарделось румянцем. – Неужели мне первый раз в жизни так круто повезет?

– Может повезти, если водку пить перестанешь.

– Водяру я хлестала от безнадеги. Теперь пить бросила. Поняла, что нельзя топить горе в вине. Горе пройдет, а печень будет болеть. Если с квартирой все ладом склеится, появившийся в темном царстве луч надежды не упущу. Докажу деду, что я не проститутка!

– Горячку не пори, сначала хорошо подумай.

– Хорошо думать мне в лом. Не получается у меня это. Надо посоветоваться с бабульками во дворе. Они умные, большую жизнь прожили. Когда я к Ширинкину перебралась, они мне в глаза говорили: «Детка, с кем ты связалась. Максим – тюремщик. Не сегодня-завтра опять в колонию сядет и тебя под монастырь подведет». Да мне же прописка была нужна. Надоело болтаться, как бомже… А Вальке Сапунцову так и надо! Со мной, кобелюга, жил, а к какой-то богачке в райцентр ездил. Только, бывало, шалава позвонит ему, вихрем к ней летел. Приезжал домой опустошенный до предела. От меня отмахивался, как от вредной мухи. Дотрепался гад! И Ширинкин, чтоб ему загнуться в реанимации, следом за Валькой в райцентр зачастил.

– Тоже любовь там завел?

– Насчет любви Максим слабак. Зимой почти каждую неделю ездил с заросшим, как волосатая попса, бомжом. Кажется, Гришей его зовут.

– Фамилию не знаешь?

– Нека.

– По каким делам ездили?

– Фиг их поймет. Вроде какой-то товар отвозили бабе с лошадиной фамилией.

– Овсова? – улыбнувшись, спросил Веселкин.

– Нека. Что-то такое конское… – Тата наморщила лобик. – Кажется, Коновалиха.

– Это похоже на прозвище.

– Ну, так они говорили.

– А о «товаре» не было разговора?

– Может, был, да я не прислушивалась к их болтовне. Чтобы избежать за компанию выпивки, уходила в комнату смотреть телевизор.

– О последних поездках Ширинкина в райцентр что-нибудь знаешь?

– Не очень давно Максим выспрашивал у меня, где там находится улица Кедровая. Нарисовала ему план, как лучше проехать на Кедровую. Из этой поездки привез пачку книг поэта Царькова, а зачем, и сам не знает. В стихах Максим ни фига не рубит. Наизусть помнит всего две складухи: «Благодетели родители, рюмку водки не дадите ли». И еще: «Что-то стало холодать, не пора ли нам поддать». Эти книги и теперь в комнате валяются.

– Можно их посмотреть?

– Щас притащу… – Чибисова торопливо ушла в комнату и вернулась оттуда с разорванной упаковкой книг. – Смотрите, сколько стихов припер…

Веселкин с Голубевым осмотрели упаковку. Из четырнадцати книг, указанных на типографской наклейке, в пачке оказалось тринадцать.

– Еще одна книга где? – спросил Веселкин.

– Максим куда-то утащил.

– Не Сапунцову ее отдал?

– На фига попу гармонь. У Вальки на уме только бабы, водка да баксы… – Тата испуганно глянула Веселкину в глаза. – Они вдвоем какую-то гадость отмочили?

Веселкин улыбнулся:

– Ласточка, зачем тебе о гадостях знать. Лучше расскажи, какой план обсуждали на кухне Сапунцов с Ширинкиным.

– Константин Георгиевич, ну я же точно не знаю об их плане, только догадываюсь.

– Вот и выкладывай свою догадку.

– Ну, в общем… Вначале друганы тихо шептались. Когда хорошо кирнули, забазарили громко, и я кое-что подслушала… Короче, когда Максим привез книжки, он ездил в райцентр знакомиться с поэтом. А там участковый мент Максима приметил, но толстяк успел слинять от ментовского надзора. Валька сказал, мол, надо тебе, Макс, еще на Кедровую съездить. Максим уперся: «Не-е-е, Валян, вдругорядь не поеду. Мент шибко ретивый, засвечусь с потрохами, и нашему плану будет хана. Ехай туда сам. Побазарь круче с охранницей, может, уломаешь на добровольное согласие». – «Ее, бля, на понты не возьмешь. Сложная штучка. Хозяйку против меня капитально настроила. Если мандражишь, толкуй прямо. Разберусь с поэтом без тебя, но тогда ты вместо толстой пачки баксов получишь фунт дыма». – «Не дыми, Валян, не в мандраже соль. Мыслю, как ловчее обстряпать мокруху». – «Ну, бля, мыслитель! Будешь финтить, пошлю на все буквы». – «Не лезь в занозу. Объясни, с чего шефу взбрело в шарабан, будто поэт – муж охранницы?» – «Она ему такую лапшу навешала». – «А ты, чо правду шефу не сказал?» – «Ну, Макс, ты тупее сибирского валенка. Скажи я правду, шеф разве отстегнул бы пятьдесят косых. Если знаешь, где валяются такие баксы, покажи. Я подниму их и поделюсь с тобой». – «Почему шеф вольтанулся на охраннице?» – «Потому, что не привык, чтобы бабы кидали его, как лохмотника». – «Думает, стоит замочить поэта, она кинется шефу на грудь?» – «Мне, Макс, до лампочки, что он думает, и кто к кому кинется. Баксы уже в моем портфеле, портфель в “мерсе”. Выполним дело, и по двадцать пять косых зелеными будут в наших карманах. Ну, какого хрена ломаешься, как малолетка?» – «Да не ломаюсь я. Давай сразу баксы поделим». – «Нашел лоха! Курочка еще в гнезде, яичко знаешь где, а тебе уже и баксы в лапы подавай. Их, браток, надо честно отработать»… – Чибисова, словно устав, вздохнула. – За каждое слово, Константин Георгиевич, не ручаюсь, но в таком вот духе они базарили.

– Когда этот «базар» состоялся? – спросил Веселкин.

– Вечером перед тем днем, когда по всей области гроза бушевала.

«Шеф» – это кто?

– Назаряна Валька обычно так называл.

– Еще о чем Сапунцов с Ширинкиным говорили?

– Да все об одном и том же бухтели. Разгорячившись, перешли на такой крутой мат, что у меня уши в трубочку стали сворачиваться. Чтобы не слушать матерщину, я с головой укрылась одеялом. Утром на следующий день Валька приехал к нам на своем «Мерседесе».

– В камуфляже был?

– Не, как денди лондонский одет. Я из спальни подглядела, когда он дверь прикрывал, чтобы с Максимом на кухне пошептаться. Быстро умотал. Следом Максим стал собираться. Спросила: «Ты куда?» – «К Валяну. Вернусь поздно». И правда, вернулся уже ночью вдрызг пьяный и завалился спать.

– У кого из них было оружие?

– У Максима ни фига не было. А когда с Валькой жила, он показывал мне пистолет «Зебру».

– Может, «Зауер»?

– Угу, правильно, «Зауер».

– Он не передавал его Максиму?

– Не видела, не стану врать.

– А как сотовый телефон Сапунцова попал к Ширинкину?

– Мобильник, что ли?…

– Да.

– Мобильник Валька оставил, чтобы перезваниваться с Максимом. Домашнего телефона у нас нет.

– Часто они перезванивались?

– Не так часто, но болтали. Вот в последнюю неделю какие-то непонятные звонки были. Только Максим скажет свое «Хэллоу», в трубке – молчание и никакого разговора. Раз, помню, он сказал: «Набирай правильно номер, телка». И перестал в тот день отвечать на звонки.

– Когда Ширинкин последний раз уехал из дома?

– Позавчера звонок по мобильнику его взбесил. Мне показалось, что какая-то женщина чем-то напугала Максима. Он прямо обалдел. Полдня метался по квартире, как загнанный волк в клетке. Вечером выпил бутылку водки, хлопнул дверью и – привет семье.

– Сапунцовский домашний адрес не забыла?

– Нека. За Каменкой, в девятиэтажке на улице Ленинградской, – Чибисова назвала номер дома и квартиры.

– Когда мамаша Сапунцова бывает дома?

– Она пенсионерка. Целыми днями старая карга запоями листает любовные романы.

– Как ее зовут?

– Вера Александровна.

Вдохновленная лучезарной перспективой стать «полновластной хозяйкой» ширинкинской квартиры, Тата говорила без запинки. Ее ответы, совпадавшие с другими показаниями и фактами, казались искренними.

Найденные возле сгоревшей «Тойоты» Царькова ключи не подошли ни к квартирному, ни к гаражному замкам Ширинкина.

Глава XVIII

– Поедем на улицу Ленинградскую, – усаживаясь с Голубевым в служебную «Волгу», сказал шоферу Веселкин и назвал номер девятиэтажки.

Металлическую дверь повышенной прочности открыла «старая карга», оказавшаяся высокой статной дамой с волевым холеным лицом, зычным голосом и командирскими замашками. Судя по высокомерному взгляду, Вера Александровна Сапунцова в советское время была не последним лицом в Обкоме партии, а перед уходом на пенсию добивала трудовой стаж среди коллег, дружно переметнувшихся из партийных апартаментов в областной Совет, губернаторскую Администрацию или, на худой конец, в коммерческие структуры, занимавшиеся неведомо чем. Несмотря на подполковничьи милицейские погоны Веселкина, она впустила неожиданных посетителей в квартиру лишь после тщательного изучения предъявленных по ее требованию служебных удостоверений.

Убранство просторной улучшенной планировки квартиры, какими раньше обеспечивали руководящих функционеров, соответствовало стандарту той поры. Излишек роскоши не было, но и недостатка в средствах не ощущалось. Одну из стен большой комнаты, куда хозяйка провела незваных сотрудников угрозыска, занимали застекленные стеллажи для книг. Три верхние полки от края до края украшали собрания сочинений классиков марксизма-ленинизма. Все тома в добротных переплетах казались совсем новыми, словно их никто никогда не читал. Такими же, нечитанными, выглядели выстроившиеся длинными шеренгами на других полках книги полных собраний русских и популярных при социализме советских писателей. Из монументальности стандартно оформленных томов выделялась только нижняя полка, пестревшая яркими глянцевыми корешками авантюрных романов, заполонивших книжный рынок в постперестроечные годы.

О том, что случилось с сыном Веры Александровны, Веселкин с Голубевым решили ей не говорить. Свой визит объяснили необходимостью знать подробности о поведении Валентина накануне исчезновения. Вместо того, чтобы сразу рассказать о последних днях, Сапунцова заговорила о единственном своем отпрыске чуть ли не с пеленочного возраста. По ее словам. Валя рос смышленым энергичным мальчиком с задатками лидера. Эту черту характера он унаследовал от родителей. Сама Вера Александровна с комсомольской юности была ответственным работником в партаппарате, а ее муж десятки лет возглавлял крупные хозяйственные организации, но в период горбачевской анархии был оклеветан завистниками и скоропостижно скончался от обширного инфаркта.

Среднюю школу Валентин закончил без троек. У него была прекрасная перспектива поступить в ВУЗ, затем – в аспирантуру. В том, что это не осуществилось, виноваты, так называемые, «демократы», развалившие величайшую державу и нагло ограбившие до нитки доверчивый российский народ.

– Вера Александровна, – сказал Веселкин, – развал державы и, как вы говорите, ограбление народа – это, конечно, печально. Однако, согласитесь, что аудитории российских ВУЗов не опустели от студентов и аспирантуры не прекратили своего существования. Почему Валентин выбрал иной путь?

Сапунцова уставилась в глаза собеседника, будто жена на супруга, пропившего получку:

– Вы защищаете паршивых демократов?…

– Я не защищаю, а спрашиваю. Могу сформулировать вопрос по-другому: что помещало Валентину после школы поступить в высшее учебное заведение?

– Разве не знаете, кто теперь там учится?

– По-моему, все способные парни и девушки, стремящиеся получить образование.

На волевом лице Сапунцовой появилась саркастическая улыбка:

– Не наивничайте, господин подполковник! Далеко не всем способным по карману оплачивать свои устремления.

– Проще говоря, учиться дальше вашему сыну не позволило материальное положение?

– Мы не нищие, – гордо сказала Сапунцова.

– Так, что же?…

– По молодости Валентин поддался обманной демократической эйфории и вместо института пошел служить в армию.

– Где он служил?

– При штабе Сибво, в Новосибирске.

– Раньше служить в родном городе новосибирцев не оставляли.

Вера Александровна высокомерно усмехнулась:

– Раньше я не пенсионерка была. Полковники и даже генералы Сибирского округа передо мной под козырек брали.

– При такой субординации вам не стоило труда определить сына на службу у себя под боком.

– А вам хотелось бы, чтобы я отправила единственного ребенка в горячую точку?

– Мне хочется узнать характер Валентина и с кем он общался в последнее время, – миролюбиво сказал Веселкин. – Не зная этого, трудно вести розыск. Прошло уже несколько дней, а мы топчемся на месте.

– Это говорит о вашей беспомощности. При требовательной партийной власти сотрудники милиции крутились, как белки в колесе. Теперь же, при вопиющей безответственности, как сытые коты, перестали мышей ловить.

– Криминальная обстановка теперь стала сложнее, чем была в застойные годы.

– За что боролись, на то и напоролись?

– Уголовный розыск в политической борьбе не участвовал. Мы и прежде, и теперь ловим преступников.

– И тут же их выпускаете.

– Выпускают судьи.

– Раньше они не были такими либералами.

– Как говорили мудрые латиняне, времена меняются. И мы меняемся вместе с ними.

– Странно меняетесь… Банду на сицилийский лад стали именовать «семья».

– Все переименования исходят от политиков и журналистов.

– А в кошмарном разгуле преступности виноваты обезьяны? – съязвила Сапунцова.

Веселкин улыбнулся:

– По Дарвину – так. Не было бы обезьян, не было бы людей, а значит, не было бы и преступников.

– Напрасно иронизируете, господин подполковник!

– Каков вопрос, таков ответ, – Веселкин посерьезнел. – Давайте, Вера Александровна, от общих рассуждений перейдем к конкретному разговору о вашем сыне.

– Мой сын не преступник.

– Прекрасно понимаю ваши материнские чувства, однако нужна объективная характеристика Валентина. С кем он общался в последнее время?

– Исключительно с серьезными людьми из коммерческих структур.

– А фамилия Ширинкин вам ни о чем не говорит?

– Абсолютно.

– О Назаряне Ованесе Грантовиче тоже не слышали?

– Назарян – шеф Валентина. Он был у нас в гостях. На мой день рождения привез корзинку алых роз и жемчужное ожерелье. Обаятельный и деловой товарищ.

– Из других сослуживцев сына кто у вас бывал?

– Никого не было.

– Сколько Валентину лет?

– Тридцать три года.

– Возраст Христа. И он до сих пор не женился?

– Для создания нормальной семьи сейчас трудно найти порядочную девушку. Поэтому я не торопила Валентина с женитьбой.

– Между тем, у вас жила Тамара Чибисова…

– Тата, как ее называл Валентин, нанималась к нам служанкой, – резко перебила Сапунцова. – Вертлявая легкомысленная пустышка без роду без племени. Первое время старательно исполняла свои обязанности. Ходила за продуктами, готовила сносные обеды, пылесосила в квартире, постоянно вытирала пыль и даже обстирывала Валентина. В моем возрасте делать такую работу уже трудновато. Но со временем девочка стала лентяйничать, грубить в ответ на мои критические замечания и подсказки. Однажды я попросила ее состирнуть мое белье и была шокирована хамским ответом: «Свои шмотки стирай сама. Не облысеешь». Стерпеть такую моральную оплеуху от вульгарной пигалицы я, естественно, не смогла и осенью прошлого года выставила грубиянку за дверь.

– У Валентина с ней, кажется, были интимные отношения…

– В этом плане я не контролировала их. Валентин – не евнух. Не вижу ничего дурного в том, если он переспал со служанкой. В былые времена даже породистые дворяне этого не гнушались. Гораздо хуже и аморальнее, на мой взгляд, для удовлетворения заложенного природой инстинкта общаться с уличными проститутками, которые могут наградить венерическими болезнями вплоть до неизлечимого СПИДа.

Убедившись, что ждать от Веры Александровны объективной оценки поступков сына бесполезно, Веселкин спросил:

– При последнем отъезде из дома Валентин не говорил, куда и по какому делу отправляется?

– Сказал, на день уезжает в ближнюю командировку. Прилично оделся. Взял портфель «Дюпон», с которым постоянно ездил по делам, поцеловал меня и вышел из квартиры.

– Что у него было в портфеле?

– Вероятно, деловые документы. Через окно я видела, как Валя выгнал из гаража «Мерседес», сел в него и уехал.

– В какое время это было?

– Утром того дня, когда к вечеру разразилась гроза. Точнее сказать, пятнадцатого мая.

– И после этого никаких вестей от него не поступало?

– Абсолютно.

Веселкин взял у Голубева связку найденных на месте гибели Царькова ключей. Передав их Вере Александровне, попросил:

– Посмотрите внимательно. Это не Валентиновы?…

Сапунцова, перебирая словно чётки, порассматривала ключи и с недоумением сказала:

– По-моему, его… Вот этот вроде от нашей квартиры, а двухбородчатый, кажется, от гаража. Где вы их взяли?

– Нашли на месте серьезного преступления, – ответил Веселкин. – Надо, Вера Александровна, проверить, подойдут ли они к вашим замкам.

– Коль надо, проверяйте.

– Для проверки придется пригласить понятых из соседей.

– Приглашайте, кого хотите…

И квартирный, и гаражный ключи открыли замки без проблем. Когда распахнули гаражные створчатые двери, наступила затяжная недоуменная пауза – чистенький серебристо-белый «Мерседес» с номерными знаками А 803 ОС 54 RUS стоял в гараже.

– Чем объяснить такой сюрприз? – глядя в растерянные глаза Сапунцовой, спросил Веселкин.

Вера Александровна пожала плечами:

– Я не во сне видела, как в то злосчастное утро Валентин уезжал со двора вот в этом самом «Мерседесе».

– Однако, что мы видим, тоже не сон…

– Вероятно, Валя передумал ехать в своей машине. Вернувшись он поставил «Мерседес» в гараж и, не заходя домой, отправился в командировку каким-то иным транспортом.

Еще больший «сюрприз» возник при осмотре «Мерседеса». В его багажнике обнаружили аккуратно сложенные черные брюки, черную водолазку, светло-бежевую ветровку и замшевые ботинки. Здесь же стоял черный портфель фирмы «Дюпон» с американскими долларами, которых в присутствии понятых насчитали ровно пятьдесят тысяч.

Осматривая одежду, Веселкин обратился к Сапунцовой:

– В чем же Валентин уехал?

– В багажнике постоянно лежала пятнистая армейская спецовка. Наверное, в нее переоделся, – тихо ответила Вера Александровна.

– А откуда у него столько валюты?

Лицо Сапунцовой густо покраснело.

– Это враги Вале подкинули! – возмущенно заявила она.

Один из понятых – сухощавый с обвислыми прокуренными усами старик усмехнулся:

– Где б найти такого вражину, чтобы мне на чай хоть сотенку зеленых подкинул…

– Ты, Андрей Семенович, и тысячу пропьешь, не охнешь, – сердито бросила ему Сапунцова.

Старик вздохнул:

– На Руси, Вера Александровна, чаем никто не подавился.

Глава XIX

В Управление уголовного розыска Веселкин с Голубевым вернулись ободренными. Хотя изъятый из сапунцовского «Мерседеса» портфель с долларами казался загадкой, зато найденные на месте преступления у кладбища ключи убедительно свидетельствовали о том, что одним из убийц Царькова был Валентин Сапунцов. И показания Чибисовой подтверждали сговор Валентина с Максимом-толстым. Во время обсуждения сложившейся ситуации в кабинет к Веселкину вошел знакомый Голубеву оперуполномоченный Леонид Долженков. В светлом спортивного покроя костюме тридцатилетний здоровяк походил на преуспевающего боксера.

– Присоединяйся, Леня, к нашей компании, – сказал Веселкин. Рассказывай, что узнал нового о Ширинкине.

– Кое-что узнал, Константин Георгиевич, – Долженков сел у стола рядом с Голубевым. – Побывал в областной больнице. Забрал там извлеченные из толстого зада Максима две пули от макаровского пистолета и передал их на исследование криминалистам. Хирурги удивлены снайперской стрельбой. Ни одна из пуль не повредила жизненно важные органы. Потеря сознания вызвана обильным кровотечением из ран. Ширинкин ведь больше часа ехал от райцентра до Новосибирска без всякой попытки остановить кровь. Сейчас лежит под капельницей. Лечащий врач уверен, что угроза летального исхода миновала. Через два-три дня можно будет допросить Максима.

– Он не сбежит к тому времени из больницы?

– Врач говорит, дай Бог, чтобы через месяц ходить начал шаркающими шажками.

– При личном обыске что у него в карманах нашли?

– Поддельное водительское удостоверение, триста пятьдесят рублей и отмычку, которой, по всей вероятности, пытался открыть замок калитки в райцентре. Теряя сознание, видимо, забыл ее выбросить, как пистолет.

– Из каких доходов приобрел квартиру и джип?

– Квартира ему досталась от умершей матери, а раздрызганный внедорожник – это подарок покойного ныне Писмаря за посредничество в организации автокатастрофы, где погиб Игорь Золовкин.

– С Сапунцовым давно задружил?

– Полгода назад, когда пригрел под своей крышей ушедшую от Сапунцова Тату Чибисову.

– На каком бизнесе основана дружба?

– Этот вопрос пока не выяснен.

– А каким промыслом добывает на хлеб и на водку?

– Выйдя из колонии недолго промышлял дорожным рэкетом. На магистральных автотрассах встречал иногородних дальнобойщиков и взимал с них «налог» за беспрепятственный проезд по Новосибирску. Запрашивал до трех тысяч рублей. Если у шофера таких денег не было, брал кто сколько подаст. Взамен выдавал такую вот «гарантию»… – Долженков передал Веселкину четвертушку тетрадного листа. – Это сотрудники ГИБДД мне отдали.

«Братва! Усе уплочено. Прошу водилу не беспокоить. МТ», – прочитал Веселкин и спросил:

– «МТ», похоже, Максим-толстый?

– Точно так, Константин Георгиевич.

– В одиночку рэкетирствовал?

– На Алтайской трассе – один, а на Кузбасской – дальнобойщики видели в рэкетирском джипе «заросшего, как черт, волосатика». По-моему, это был Гриша Пирамидин.

– Что-то знакомая фамилия…

– Да вы знаете его. Кличка «Пирамидон». Лет пять назад мы задерживали Гришу за взлом сейфа в коммерческой фирме «Свежий хлеб».

– Длинная борода, волосы до плеч – типичный киберпанк первого поколения. Не хватает только очков с толстыми линзами…

– Верно. По этим приметам я вычислил Пирамидина, но поговорить с ним еще не успел.

– При взломе сейфа Пирамидон виртуозно сработал отмычками. Жил он тогда, помнится, на улице Мичурина.

– И теперь там живет.

– Не у него ли Ширинкин приобрел отмычку?

– Больше – не у кого.

– До Мичурина – рукой подать… – Веселкин, раздумывая, помолчал. – Леня, садись в служебную «Волгу» и срочно привози Пирамидона. Я сам с ним побеседую. Не в райцентр ли Гриша ездил с Максимом по Кузбасской трассе?…

Не дольше, как через полчаса, Долженков впереди себя впустил в кабинет до безобразия заросшего черными свалявшимися волосами мужичка неопределенного возраста в заношенных джинсах и в серой футболке с изображением Иисуса Христа на груди. Зыркнув пронырливыми глазами, мужичок шмыгнул приплюснутым носом и поздоровался.

– Здравствуй, Гриша, – сказал Веселкин. – Присаживайся для серьезного разговора.

Пирамидин боязливо сел на предложенный стул и, словно извиняясь, проговорил:

– Серьезными делами я давно не занимаюсь.

– А каким промыслом счастье ловишь?

– На свете счастья нет, есть покой и воля.

– Этим сыт не будешь.

– Мелочевками кормлюсь. В основном, в церкви прислуживаю.

– И прихожане тебя не боятся?

– Я ж не кусаюсь.

– Но видок у тебя – не приведи Господи.

– Старая панковская привычка. Легче один раз родить, чем всю жизнь бриться.

– В колонии таких волосатиков бреют.

– Там бритье – роскошь. Машинкой наголо оболванивают. На волю вышел, опять волосы отрастил.

– Сейфами бросил заниматься?

– Наступать на давно знакомые грабли занятие, конечно, увлекательное, однако эта национальная забава стоит дорого. В отличие от российских политиков, я не повторяю глупости, допущенные по незрелости ума.

– Неужели церковь так хорошо кормит?

– По церковным праздникам можно за день обеспечить месячное проживание. Свечки прихожане покупают нарасхват, и за уборку мусора священники хорошо платят.

– А сколько тебе платит Максим Ширинкин? – внезапно спросил Веселкин.

– За что? – будто не понял Пирамидин.

– За соучастие в сборе дорожного налога с дальнобойщиков.

– Кто вам такую лажу загнул?

– Гриша, не отрицай очевидное. Твою внешность трудно забыть. Если провести опознание, каждый из потерпевших шоферов безошибочно ткнет в тебя пальцем.

Пирамидин уставился в пол. Чтобы не затягивать игру в молчанку, Веселкин показал записку Ширинкина:

– Прочитай «гарантийное письмо» Максима-толстого.

Оторвав взгляд от пола, Пирамидин недолго помялся и с неохотой проговорил:

– Ширинкин не с пистолетом давил на дальнобойщиков. Дело полюбовно решалось.

– Какую роль ты в этом деле играл?

– Никакой. Пешкой сидел в машине.

– В такое, Гриша, трудно поверить. «Пешек» на дело не берут.

– Не участвовал я ни в каком деле. Ездил в деревню Плотниково к тетке. Возвращаясь домой, стоял на автобусной остановке. Максим ехал попутно и подвез меня. Дорогой он трех кузбасских дальнобойщиков тормознул…

– Давно с Ширинкиным дружбу водишь?

– С тех дней, когда он у Писмаря шестерил.

– А ты «подшестеривал»?

– Иногда меня подсаживали к ломберному столу, чтобы игру испортить.

– Расскажи о Ширинкине все, что знаешь.

Пирамидин вздохнул:

– Страшно, Константин Георгиевич, стучать на братка. Законы криминального мира не знают амнистий.

– Максима не бойся. Залетел твой браток всерьез и надолго.

– На пушку берете?

– Гриша, – с упреком сказал Веселкин, – вспомни дело с «хлебным» сейфом. Там у тебя были претензии ко мне?

– Не было. Тогда вы по справедливости меня раскололи.

– Почему теперь думаешь, что восьмерку кручу?

– Страх – сильное лекарство от болтливости.

– Болтать не надо, говори правду. Будешь молчать, поедем с тобой в Плотниково.

– Зачем?

– К тетке твоей. Узнаем, когда ты у нее был.

Пирамидин растерялся:

– Она недавно умерла.

– С односельчанами поговорим, и они наверняка скажут, что никакой тетки у тебя там никогда не было. Может, подсказать, куда вы с Ширинкиным ездили по Кузбасской трассе?…

– Куда?

– В райцентр, к Коновалихе.

– Ну и что?

– Не считай меня лохом и не темни. Любую твою ложь будем проверять.

– Максима уже повязали?

– Лежит в реанимации с двумя пулевыми ранами в заднице. Как только врачи поставят его на ноги, пойдет по статье за двойное убийство при отягчающих обстоятельствах, где светит пожизненное заключение. Мстить тебе за правду он не сможет. Поэтому рассказывай без боязни.

Пирамидин нерешительно помялся и заговорил:

– По правде сказать, Максим – браток двуличный, без фантазии. Его удел – тоска. Надо бы толстому подлечиться, но таблеток от глупости ученые не придумали. Иные средства ему не помогают. В какое дело ни влезет, финал один – прощай свобода дорогая…

– Умственные способности Ширинкина мне известны, – перебил Веселкин. – Скажи, зачем ездили к Коновалихе?

– Передачки возил Максим хищной бабе.

– Какие и от кого?

– Боюсь ошибиться.

– Не бойся, Гриша. Ошибешься – поправим.

– Полагаю, Ширинкин посредничал между Сапунцовым и Коновалихой по сбыту героина.

– Интересно… Как это делалось?

– Просто, как грабли. Отправляясь в райцентр, мы заезжали на улицу Ленинградскую. Максим уходил в подъезд, где квартира Сапунцова. Оттуда приносил черный портфель и передавал его мне, сидевшему вроде пассажиром на заднем сиденье джипа. В райцентре он останавливался поодаль от роскошного дома Коновалихи, а я с портфелем отправлялся к хищнице. Она молча забирала плотную упаковку, весом с полкило, иногда – потяжелее, и ложила в портфель обвернутую плотной бумагой толстую пачку размером с денежные купюры. Обратно в Новосибирск мчались без остановок до Ленинградской. За каждую поездку Максим платил мне российскую пятисотку. Сколько сам получал, не знаю.

– Без тебя Ширинкин не мог обойтись?

– Тут, как я позднее сообразил, была хитрость, придуманная кем-то, кто умнее Ширинкина. Если бы нас застукали менты, Максим бессовестно сдал бы меня с поличным под предлогом, что, мол, подвез случайного пассажира, не ведая, какая дурь лежит у него в портфеле. Осененный такой догадкой, заглянул в Уголовный кодекс. Прочитав, что за сбыт наркотиков карячится аж пятнадцать лет лишения свободы с конфискацией имущества, вспотел от страха и под всякими предлогами стал косить от рискованных поездок. Решил в церкви подрабатывать на сносную жизнь.

– «Коновалиха» – это, видимо, Коновалова?

– Ни фамилии, ни имени хищницы Ширинкин не упоминал.

– Как она выглядит?

– Наглая сытая баба лет под пятьдесят. Вся в модняцком катоне и в золоте. Живет на широкую ногу. Домина и подсобные постройки – боярские. Во дворе видел новейший японский внедорожник «Паджеро».

– Адрес запомнил?

– Я расположение райцентра совсем не знаю. Помню, железнодорожный переезд проезжали, потом по бетонному мосту через речку ехали, а дальше какими-то улицами и переулками без названий петляли. Да я всего-то три раза с Максимом съездил и зарекся… – Пирамидин виновато глянул на Веселкина. – За что Максима подстрелили?

– За то, что твоей отмычкой пытался открыть замок у калитки двухэтажного коттеджа в райцентре, – сказал Веселкин.

Пирамидин торопливо перекрестился:

– Чудны дела твои, Господи!.. Спасибо тебе, Боженька, что не лишил меня разума.

– Как твоя отмычка попала к Ширинкину?

– Максим заявился ко мне позапрошлым вечером и стал разводить бодягу насчет того, что отъявленная стерва из райцентра угрожает заложить его за мокруху, к которой он не примазан и не хочет тянуть срок за чужую похмель. Был сильно выпивши. Финтил туды-сюды, дескать, надо ночью проникнуть в хату «звонарихи» и срочно заткнуть ей пасть. Ты, мол, Гриня, рубишь в отмычках. Помоги вспороть замок, остальное проверну сам чики-брики. Пришлось мне создать понт, будто маюсь животом и поминутно сную в туалет. В поездке, мол, без туалета мне – кранты. Тогда Максим попросил отмычку. Каюсь, чтобы отвязаться, да и за ненадобностью, отдал толстяку бывшую кормилицу.

– Пистолетом «Зауер» Ширинкин не хвалился?

– Показывал дурень. От этого у меня чуть по правде в животе не забурлило. Заряженный шпалер в руках пьяного дурака – это все равно, что боевая граната в лапах обезьяны. Не угадаешь, когда и в какую сторону зверюга ее бросит.

– Давно он вооружился?

– Когда к Коновалихе ездили, не было у Максима оружия. Кажется, такой пистолет я видел у Валентина Сапунцова. До моей судимости за хлебный сейф мы с Валей шастали по казино. Он тогда хотел стать профессиональным карточным каталой, а я сбивал игру его конкурентам. После моей отсидки наши дороги разошлись. Сапунцов примкнул к коммерсантам и забронзовел. Стал, как теперь говорят, богатым меном в иномарке.

– Не общаешься с ним?

– Только на уровне «привет – привет».

– О его делах что знаешь?

– Совсем мало… – Пирамидин, зажав бороду в кулак, помолчал. – Приласкал Сапуна армянский мафиозо Назарян. Для ширмы прикрываются торговлей бензином. А главный бизнес делают на наркотиках. Одним из крутых дилеров их фирмы является Слониха, которая под вывеской безвинной кафешки «Вдохновение» у речного вокзала содержит натуральный кайф-базар.

– Притон наркоманов?

– Ну. Вот и все мои знания.

– О конфликте Ширинкина с Сапунцовым не слышал? – вновь спросил Веселкин.

– В пьяном запале Максим бухтел, будто Сапун ссучился и круто облапошил его. Предлагал даже мне открыть отмычкой сапунцовский гараж и забрать там портфель с баксами. Я отбазарился от кирного дурилы. Он матюгнулся и заявил, что разберется с гаражом сам, как только решит проблему со «звонарихой» в райцентре.

– Что они не поделили?

– Известно, что делят меж собой братки, зоны влияния да «бабки». Других интересов для дележа у шакалов нет.

– А о том, что застрелил Сапунцова, Ширинкин не сказал?

Бегающие глазки Пирамидина удивленно округлились:

– В натуре, что ли?…

– В натуре, Гриша, в натуре. Не ожидал такого поворота?

– От пьяного Максима можно ждать любой гадости. Под турахом он становится хуже обезьяны. Но толстяк мне не проговорился, что замочил Сапуна.

– И об убийстве в райцентре, совершенном на пару с Сапунцовым, промолчал?

Пирамидин перекрестился:

– Истинный Бог, Константин Георгиевич, об этой мокрухе тоже ничего не знаю.

– Может, что-нибудь вспомнишь?

– Ей-Богу, вспоминать нечего. Все знания, как святому духу, без туфты изложил.

Веселкин обратился к Долженкову:

– Проводи Гришу, чтобы постовой в вестибюле не задержал его на выходе.

Глава XX

Оставшись в кабинете вдвоем с Голубевым, Веселкин со вздохом сказал:

– Дело запахло героином…

– Этой дурью теперь повсюду воняет. – ответил Слава.

– В райцентре много наркоманов?

– Хватает. Нынче не прошло и полгода, а уже три молодых парня крякнули от передозировки. Не знал я, что у нас окопалась торговка смертью. Раньше подсевшие на иглу добывали зелье в Новосибирске.

– Спрос рождает предложение.

– Как только разберемся с убийством Царькова и Сапунцова, придется совместно с прокуратурой прихлопнуть лавочку Коновалихи.

– Я вот что, Слава, думаю… – Веселкин помолчал. – Если Сапунцов был у Назаряна основным дилером, то с его внезапной смертью вот-вот должен произойти сбой в преступной цепочке по поставке наркотиков. Надо нам не проморгать этот момент, чтобы вывести негодяев на чистую воду.

– В таком муравейнике, как Новосибирск, трудно контролировать этот процесс. Здесь же тысячи наркоточек.

– Конечно, нелегко, но без труда не вытащишь и рыбку из пруда. Для начала возьмем под наблюдение одну точку: кафе «Вдохновение», а дальше, как говорил Наполеон, битва покажет…

Проводив Пирамидина, в кабинет вернулся Долженков. Веселкин сразу обратился к нему:

– Леня, на заре перестройки ты разбирался с теневым бизнесом и кооперативными кафешантанами. Не растерял прежний опыт?

– Из приобретенного трудом стараюсь ничего не терять, – присаживаясь у стола, ответил Долженков.

– Скажи, что за кафешка «Вдохновение» у речного вокзала?

– На улице Фабричной круглый год функционирует утепленная «стекляшка» мест на сорок. Можно посидеть за столиком на четверых или на стульчиках у стойки бара. Ассортимент напитков и сигарет в баре – на любой вкус. Кофе готовят сносным. Горячие и холодные закуски тоже качественные. Обслуживающий персонал воспитан в духе недоразвитого капитализма. Обсчитывают клиентов бессовестно, но на возмутившихся таким безобразием не орут во все горло, как бывало в общепитовских забегаловках. Вежливо извиняются и возвращают перебор.

– Судя по изложенной информации, тебе доводилось бывать в этом заведении.

– Иногда забегаю выпить чашечку кофе или бутылку хорошего пива.

– Не «засветился» там, как оперативник?

– Хожу всегда в штатском и без необходимости должностью своей не козыряю.

– С хозяйкой кафе не познакомился?

– Нет, но коммерческую биографию Слонихи знаю.

– Расскажи, пожалуйста, что это за Слониха…

– Киселева Земфира Романовна по национальности цыганка. Слонихой прозвана за монументальные габариты. Когда она появляется за стойкой бара, создается впечатление, будто слон втиснулся в посудную лавку, и бутылки, того и гляди, посыплются с полок. Возраст – за шестьдесят. В советское время много лет была директрисой ресторана на разных пассажирских пароходах. За навигацию зарабатывала столько, что в межнавигационном, без содержания, отпуске всю зиму жила без нужды. Когда на Оби появились скоростные суда на подводных крыльях, и пассажирские двухпалубные тихоходы стали на прикол, Киселева перешла на берег. Сначала заведовала пивным баром в Кировском районе Новосибирска, а в период антиалкогольной кампании возглавляла коллектив водочного магазина. Какие левые деньги за те благодатные для торгашей годы прошли через ее ловкие руки, никто и никогда не узнает. Известно лишь, что для открытия частного предприятия, каким является кафе «Вдохновение», у Земфиры Романовны хватило собственных средств без каких-либо займов и кредитов.

– А как во «Вдохновении» сбываются наркотики, о которых сказал Гриша Пирамидин?

– Чтобы разобраться в этом вопросе, надо потратить минимум неделю на оперативное наблюдение.

– Но в кафе действительно наркопритон или это выдумка Пирамидона?

– На первый взгляд – полное благополучие. Ни обкуренные, ни ширанутые наркоманы туда не заходят. Там даже принесенное с собой спиртное запрещено употреблять. На стене висит плакат с обращением к посетителям: «Самогон и самопал пейте дома! За распитие “левых” напитков в кафе – сдача ментам, с конфискацией левака». Просто и доходчиво. Продажа наркотиков происходит где-то на стороне. У входа постоянно дежурят чисто одетые мальчики. Они встречают жаждущих уколоться или подымить и уводят их в неизвестном направлении…

Разговор прервал звонок телефона внутренней связи. Веселкин, сняв трубку, сказал:

– Слушаю, товарищ генерал… Да, работаем… Потому, что мы сами ничего толком пока не знаем… Да, я лично занимаюсь… Понятно, товарищ генерал, завтра утром доложу вам все подробно.

Веселкин положил трубку на аппарат и поморщился:

– Заработало телефонное право. Кажется, Вера Александровна Сапунцова через партийных друзей ударила в набат, и начальник УВД взял дело под личный контроль. Сердится, почему ничего не знает.

– Утром уже вызывает на ковер? – спросил Голубев.

– Вызывает…

Веселкин, откинувшись на спинку стула, внезапно расхохотался. Увидев недоумение на лицах Голубева и Долженкова, сквозь смех заговорил:

– Анекдот вспомнился… прямо в точку… Через тридцать лет после окончания школы Вовочка пришел на встречу с одноклассниками. Все рассказывают о своей семье, о работе. Спрашивают: «Вовочка, а кем ты работаешь?» – «Я генерал». – «Не может быть, ты же в школе ничего не знал». – «А я и сейчас ничего не знаю. Но чтоб к утру все было сделано!»…

Голубев с Долженковым тоже засмеялись. Просмеявшись, Слава спросил Веселкина:

– Ну и что ты утром доложишь генералу?

– Без прикрас доложу, что знаю. Генерал у нас умный. Вышел из оперативников. Понимает сложности розыскной работы и нажиму мафии не поддается. За промахи по головке не гладит, но и врагам своих подчиненных не сдает. – Веселкин посмотрел на Долженкова и вернулся к прерванному телефонным звонком разговору: – Осторожно, говоришь, Слониха наркотики сбывает?

– Очень осторожно, Константин Георгиевич.

– Может, попробуем эту «осторожность» разгадать?

– Будет команда от высшего руководства – разгадаем.

– А без высокопоставленной команды нельзя?

– Громкий шум получится, и можем оказаться в дураках. Возле больших преступных денег греются большие чиновники.

– Это для меня не секрет, Леня. Завтра при утреннем докладе генералу скажу о «Вдохновении». Если он даст «добро», возьмешься за раскрутку Слонихи?

– Возьмусь.

– Как, по-твоему. Назарян действительно причастен к поставкам наркотиков?

– Насчет Ованеса Грантовича ничего определенного пока сказать не могу. Но импозантные южане в иномарках часто подъезжают к кафе и любезничают со Слонихой.

– Константин Георгиевич, наркобизнес слишком щекотливое и долгоиграющее для расследования дело, – вмешался в разговор Голубев. – Не лучше ли нам сконцентрировать силы на уличении Назаряна в «заказе» убийства Царькова?

– Такое уличение, Слава, тоже не из легких и не из скорых. Тем более, что посредника, коим наверняка являлся Валентин Сапунцов, уже нет в живых. Теперь многое будет зависеть от показаний Ширинкина, и не известно, как поведет себя туполобый Максим. Отважится ли он выдать богатого заказчика?… Если Назарян на самом деле «заказал» Царькова, надо искать убедительный повод, чтобы поскорее заключить его под стражу.

– Представляю, какой визг поднимут в газетах адвокаты Ованеса Грантовича, – сказал Долженков.

– Повизжат, повизжат да умолкнут. Нам не привыкать к предвзятому визгу продажных газетчиков… – Веселкин глянул на Голубева. – Предлагаю тебе заночевать у меня. Семейство мое на даче, занимается посевной кампанией. Вечером осуществим культурную программу. Под чутким руководством осведомленного Лени Долженкова посидим в кафе «Вдохновение». Посмотрим, кто и как там кейфует. Согласен?

– Согласен, – ответил Слава.

Глава XXI

Полупустой зал кафе «Вдохновение» выглядел по-домашнему уютно. Из установленных по краям стойки бара динамиков слышалась тихая музыка, под которую Вахтанг Кикабидзе хрипловатым голосом пел о своих годах, своем богатстве. Ближние к бару два столика были заняты молодыми жизнерадостными парнями. Переодевшийся в гражданский костюм Веселкин выбрал место подальше от них, в самом углу, откуда хорошо просматривался не только весь зал, но и площадка перед входом. Едва уселись втроем за четырехместный столик, от бара подошла с бутылкой тоника в руке накрашенная «топ-модель», явно намереваясь присоединиться к компании.

– Ласточка, мы собрались выпить пива, а не снимать девочек, – с улыбкой сказал Веселкин.

– Извините, – тоже улыбнулась «модель» и, грациозно повиливая бедрами, ушла искать сговорчивых клиентов.

– Навязчивый сервиз, – усмехнулся Голубев.

– В райцентре такого нет? – спросил Долженков.

– Тоже есть проказницы, но злачных мест для общения у нас маловато.

– Что будем кушать, господа? – Веселкин подвинул лежавшее на столике красочное меню к Долженкову. – Выбирай, Леня, на свой утонченный вкус.

Посоветовавшись сообща, решили для утоления голода заказать чебуреки, а для «разговора» – бутылочное пиво «Балтика» под креветки, с которыми, по словам Долженкова, «можно сидеть сколь угодно долго». Сочные прямо с огня большие плоские пироги с бараниной всем троим понравились. На вареных усатых рачков, возвышавшихся горкой в большой тарелке, Голубев посмотрел подозрительно, однако, попробовав их с экзотическим соусом «Стебель бамбука», оценил пивную закуску по достоинству. Девять бутылок пива и тарелка с креветками создавали впечатление, что за столиком собрались три давних приятеля, увлеченных своим разговором и не обращающих ни малейшего внимания на прочих посетителей кафе.

Приглушенная музыка не мешала разговору и даже позволяла слышать отдельные реплики завеселевших парней, собравшихся побалдеть под водку. Судя по одежде и манере поведения, это были студенты. К их компании быстро присоседилась одинокая «топ-модель». В кафе то и дело забегали подростки. Одни из них покупали в баре жевательную резинку, другие – «Сникерсы» или «Пепси-колу». Улыбчивый стройный бармен в белоснежной рубашке при черном галстуке-бабочке обслуживал всех посетителей, независимо от возраста, приветливо. Лишь однажды, когда два парня в рабочих спецовках, усевшись за столик, попытались распить принесенную с собой поллитровку, заткнутую газетной пробкой, он подошел к ним, показал на плакат с призывом «Самогон и самопал пейте дома!» и приказным тоном сказал:

– Немедленно покиньте кафе!

Парни беспрекословно подчинились приказу.

Краем глаза наблюдая эту сцену, Веселкин тихо проговорил:

– Чувствуется, дисциплина здесь на высоте.

– Дебоширы сюда не ходят, – ответил Долженков.

– Кто обеспечивает «крышу», не милиция?

– У Слонихи своих «качков» хватает.

– Что-то не видно хозяйки.

– Скоро появится.

– Культурное заведение, дурманом совсем не пахнет.

– Система отлажена… – Долженков скосил взгляд в сторону входа. – Вон, кстати, первая «залетка»…

В кафе почти вбежала рыжеволосая девица в туфлях на платформе, в юбке по самое не могу и в коротком топике. Девочка была явно не промах. Усевшись на стульчик возле стойки бара, она «стрельнула» у бармена сигарету «Мальборо», прикурила от услужливо предложенной зажигалки и жадно затянулась дымом несколько раз кряду. Бармен коротко переговорил с кем-то по мобильному телефону. Минут через пять девица поднялась и, дымя сигаретой, неторопливо вышла из кафе. Тут же у входа остановилась невесть откуда подъехавшая иномарка. Сидевший за рулем плечистый парень усадил девицу рядом с собой и, круто развернувшись, исчез так же стремительно, как и появился.

– Оплошка получилась, – сказал Долженков. – Обычно драгдилер, то есть продавец наркотиков, встречает клиентов у входа. А этот раз бармену пришлось вызывать его по мобильнику.

– Но примчался он оперативно, – заметил Веселкин.

Долженков улыбнулся:

– Как говорят тинейджеры, понты дороже денег.

– Вот на этих «понтах» их можно взять с поличным.

– Можно, но сложно. Бывалые знатоки рассказывали мне, что передача «дозы» покупателю происходит не сразу, скажем, в машине, а где-то по пути, подальше от кафе, через одного или двух посредников. При этом место встречи с посредником каждый раз меняется.

– Мудрецы…

– Большие деньги заставляют мудрить. В целях конспирации даже словарь наркомана разработан.

– Какая в том словаре терминология? – заинтересовался Голубев.

– Близкая к блатному жаргону. Так, например, продавец наркотиков имеет несколько названий: барыга, толкач, драгдилер. Уколоться наркотиком тоже выражается по-разному: бухнуться, вмазаться, ширануться, втереться. Героин: белый, медленный, герик, герасим. Синтетический наркотик: марка, кислота или экстази – это наркотик-галлюциноген. Бокс – упаковка конопли, завернутая в бумагу, эквивалентная коробку спичек. Чек – сверток с героином. Деньги – лавандос, лаве, филки. Шала, ганджа – это конопля и анаша.

– Здесь какая дурь в ходу? – спросил Веселкин.

– В основном – героин. Бывает и экстази в таблетках, которые глотают тинейджеры перед тусовкой.

– А сигарета, которую девочка «стрельнула» у бармена, не с анашой?

– Нет, «косячками», в смысле курением легких наркотиков, бармен не балуется и клиентов ими не угощает…

– Леня, с твоими знаниями можно смело браться за раскрутку этого «кайф-базара».

– Этот «базар» – капля в море.

– Все море нам, конечно, не вычерпать. Надо хотя бы «капли» убирать с лица родного города. Возле каждого такого гадюшника ломаются сотни юных судеб.

– Если даже у нас, в райцентре, от передозировки нынче погибли три молодых наркомана, представляю сколько их загибается в больших городах, – сказал Голубев. – Какая-то статистика на этот счет есть?

– Статистика… Всевышний и тот, наверное, сбился со счета.

– Отчего этот порок так сильно развился? Раньше же такого разгула не было.

– Раньше небо было голубее, девушки красивее, а гражданское общество развитее… – Веселкин пригубил стакан с пивом. – Есть, Слава, такое высказывание: об идеалах нации можно судить по ее рекламе, о психическом здоровье – по ее телепрограммам. Прежде наш мир был просто цветным. Сейчас он становится ядовито-цветным. Наблюдается это во всем. Люди в телевизоре, на сцене, на киноэкране облачаются в невозможные наряды. Это сплошь роковые личности. Или субъекты из психушки, легко попирающие последние остатки человеческой морали. Нынешняя реклама является не столько двигателем торговли, сколько проводником шизофрении, тупости и просто грязи в широкие массы. И вот тебе современная картинка. Поколения, укрепившие дух и тело в эпоху строительства коммунизма, неуклонно взрослеют. Следом за ними пришла новая генерация. Эта молодежь не знает прежних запретов. Она привыкла к расцвеченной действительности. Для тинейджеров настоящая жизнь слишком уныла и однообразна. В ней они не чувствуют остроты и начинают «расцвечивать» ее на свой лад.

– Поражает, Константин Георгиевич, жестокость торговцев наркотой. У них же есть свои дети…

– Своих детей они, как правило, отправляют в цивилизованные страны. А чужое горе их не колышет.

– И когда такая вакханалия кончится?

– Когда рак на горе свистнет.

– Неутешительный прогноз.

– Иного на ближайшие годы дать не могу.

Очищая очередную креветку, Долженков покосился на вход в кафе и тихо сказал:

– Внимание… Вот и госпожа Киселева Земфира Романовна, известная в узких кругах под псевдонимом «Слониха», пожаловала.

Из подъехавшего ко входу белого джипа «Тойота-Лэнд-Крузер» с трудом выбралась черноволосая дама солидных лет, комплекцией почти в два раза толще мадам Грицацуевой из некогда популярного советского фильма «Двенадцать стульев», снятого по одноименному сатирическому роману Ильфа и Петрова. Сшитое балахоном ядовито-желтое с черными вертикальными полосами платье придавало бесформенной фигуре монументальный вид, а смуглое крупноносое лицо, казалось, было высечено из камня мастером с дурным вкусом.

Веселкин интригующе подмигнул собеседникам:

– Это-таки стоит посмотреть…

Перебросившись несколькими словами с плечистым коротко стриженым шофером джипа, Киселева небрежно кивнула поклонившемуся ей брито-спортивному парню, задумчиво курившему у входа, и величаво вошла в кафе. При ее появлении безмятежно веселившиеся студенты притихли, словно их подгулявшую компашку внезапно застукал, по меньшей мере, декан факультета. А бармен расплылся в такой заискивающей улыбке и прогнулся перед хозяйкой так низко, будто просил милости у Христа-спасителя. Почтительными улыбками встретили хозяйку стройная официантка в накрахмаленном передничке и выглянувшая из кухонной «амбразуры» румяная толстуха в поварском колпаке, но хозяйка не удостоила их даже кивком головы. Соколиным взглядом окинув зал с немногочисленными посетителями, Киселева прошла за стойку бара. Заглянула в ящики кассового аппарата, где складывается выручка, что-то сказала бармену и, протиснувшись боком в дверном проеме, скрылась за полированной дверью в подсобном помещении.

– В высокомерном отношении к окружающим Слониха не уступает Вере Александровне Сапунцовой, – сказал Голубев.

– Там было высокомерие партийной аристократки, а здесь вульгарное хамство торгашки, разбогатевшей на чужом несчастье, – ответил Веселкин.

К задумчивому курильщику у входа в кафе подошел сутулящийся подросток. Обменявшись парой слов, оба направились в сторону речного вокзала. На месте курильщика тут же появился другой парень в серо-синем джинсовом костюмчике. Прислонившись плечом к стене, он уткнулся взглядом в газету «Вечерний Новосибирск». При тусклом свете уличного освещения читать вряд ли было возможно, но видимость чтения создавалась.

– Произошла смена караула, – пояснил Долженков. – Прежний «постовой» увел клиента за «дозой».

– Как часто они меняются? – спросил Веселкин.

– В зависимости от наплыва клиентов. Сегодня будничный день и, говоря по-рыбацки, клева нет. Вот по субботам и воскресеньям, когда гудят дискотеки, от жаждущих поймать кайф отбоя нет.

– Сколько теперь стоит грамм героина.

– Около трехсот рублей, а таблеточка галлюциногена «экстази» – примерно двести пятьдесят.

Веселкин глянул на Голубева:

– Как сказала бы Тата Чибисова, «Ну, ни фига себе жизнь пошла». – И повернулся к Долженкову: – Одной таблетки хватает для кайфа?

– Хватает. Этот наркотик завозится в Россию из Западной Европы. После его употребления становится очень весело, хочется бешеной музыки, движения. Соответственно, реализуется он, в основном, на элитных дискотеках среди «золотой молодежи» и именуется «молодежным». Одно время, кстати сказать, «экстази» был популярен у братвы. Несколько лет назад оперативники Московского УБОПа нашли его в кармане вора в законе Деда Хасана. Над этой ситуацией смеялась вся криминальная Москва, дескать, шестидесятилетнего старика задержали по дороге на дискотеку…

Рядом с хозяйкиным джипом, стоявшим возле входа в кафе, неожиданно припарковалась темно-вишневая «Тойота-королла». Из-за ее руля по-ковбойски выскочил поджарый парень в джинсовом наряде. Поздоровавшись за руку с шофером джипа, он быстрым шагом вошел в кафе, пожал руку бармену и скрылся за дверью, в которую полчаса назад еле протиснулась Слониха. Пробыл там не дольше минуты и, явно куда-то спеша, быстренько укатил. Следом за ним из подсобки вышла нахмуренная хозяйка, коротко что-то сказала бармену и тоже уехала. Сразу после ее отъезда от входа исчез парень, делавший вид, будто читает газету.

В зале за столиками наступило оживление. Притихшие было студенты снова заговорили в полный голос. Громче заиграла попсовая музыка, и юный тенорок запел о том, как спросил свою девушку, с которой проснулся утром…

– Кажется, личный шофер Назаряна приезжал, – сказал Долженков. – Завтра утром уточню это в ГИБДД по номерным знакам «Тойоты-короллы».

– Часто он здесь бывает? – спросил Веселкин.

– Однажды с Назаряном его видел. Сегодня, похоже, возникла нештатная ситуация.

– Не нас ли они разоблачили?

– Вряд ли. Скорее всего, в фирму поступила какая-то тревожная информация, которую можно передать только с глазу на глаз. И связана тревога не иначе, как с наркотиками. Иного повода для устранения посредника от входа не вижу.

Веселкин посмотрел на часы:

– Время поджимает к одиннадцати. Больше здесь делать нечего. Утро вечера мудренее. Посмотрим, что день грядущий нам приготовит…

Глава XXII

Грядущий день для Веселкина начался с доклада начальнику УВД. В свой кабинет он вернулся через полчаса. На вопрос Голубева – все ли обошлось нормально? – ответил со вздохом:

– Поговорили без шума и пыли. Генерал одобрил проделанную работу и пообещал поддержать в разоблачении наркодеятельности госпожи Слонихи.

– Кто ему вчера нажаловался?

– Вера Александровна Сапунцова по телефону возмущалась бездеятельностью уголовного розыска в поисках ненаглядного сынули. Сегодня, едва я закончил доклад, позвонила снова. Генерал без обиняков сказал жалобщице, что труп Валентина найден возле райцентра и можно его хоронить. Она сразу прекратила разговор.

Зазвонил телефон. Веселкин ответил и услышал в трубке голос Долженкова:

– Константин Георгиевич, звоню из областной ГИБДД. Выяснил, что темно-вишневая «Тойота-королла» принадлежит Назаряну. Когда отсутствует хозяин, катается в ней личный шофер Аркадий Могильный. Вчера вечером в кафе приезжал он.

– Надо обязательно с ним встретиться, – сказал Веселкин.

– Это само собой. Но здесь появилась гражданка, которая хочет разыскать владельца серебристо-белого «Мерседеса». Судя по номерным знакам, владелец этого автомобиля Валентин Сапунцов.

– Что за гражданка?

– Мира Степановна Тараданова. Живет на улице Владимировской, рядом с ГИБДД. Рассказывает очень запутанную историю.

– Леня, немедленно привези Миру Степановну ко мне. Попробуем распутать ее рассказ.

– Ждите, скоро приедем.

Тараданова оказалась бойкой говорливой дамой лет шестидесяти, хотя модная одежда, короткая стрижка крашеных хною волос и стройная невысокая фигурка придавали ей моложавость. Усевшись на стул. Мира Степановна положила на колени сумочку из коричневой кожи и, не дожидаясь вопросов, в считанные минуты рассказала приключившуюся с ней «заморочную историю». Суть истории заключалась в том, что она ездила на недельку в Петербург погостить у дочери. Наслушавшись страстей об авиакатастрофах, туда и обратно ехала в поезде. Когда в Питере покупала билет на обратную дорогу, к ней подошел солидный элегантно одетый мужчина. От нечего делать разговорились. Узнав, что Тараданова живет в Новосибирске и возвращается домой, мужчина попросил ее о небольшой услуге: передать коробочку с дорогим лекарством своему другу, тоже живущему в Новосибирске. Дескать, посылать по почте маленькую бандерольку рискованно, так как дело нынешней российской почты, как говорится, дело дрянь. Отказать в таком пустяке солидному господину Мира Степановна постеснялась. Он, записав в свою книжечку номер поезда и время прибытия на станцию Новосибирск-главный, сказал, что позвонит другу, чтобы тот обязательно встретил ее. Приедет, мол, друг в серебристо-белом «Мерседесе» и остановится у выхода с перрона. Тут же вырвал из книжечки чистый листок, написал номер «Мерседеса» и на всякий пожарный случай квартирный телефон друга, чтобы, если по какой-то причине встреча на вокзале не состоится, было кому позвонить. Для пущей надежности Тараданова сказала мужчине номер своего квартирного телефона и фамилию. Это он тоже записал в книжечку.

– Вы сохранили записку с номером «Мерседеса»? – спросил Веселкин.

– А как же! – Мира Степановна вынула из сумочки небольшой листок. – Вот, пожалуйста, посмотрите…

На листке четко были написаны регистрационный Госномер автомобиля Сапунцова и номер его квартирного телефона. Положив записку перед собой на стол, Веселкин сказал:

– Догадываюсь, что «друг» вас не встретил.

Тараданова утвердительно кивнула:

– Приехала я позавчера рано утром. Больше часа прождала у выхода с перрона, но он так и не появился. Когда на такси добралась домой, набрала указанный в записке телефонный номер. Ответила сердитая женщина и на мою просьбу, пригласить Валентина, рявкнула: «Его нет дома!». Вчера я еще раз позвонила и получила все тот же грубый ответ.

– Как узнали, что «друга» зовут Валентином?

– Это питерский мужчина мне сказал без записи на бумажку. Да еще и предупредил, чтобы, кроме Валентина, никому лекарство не отдавала. По моей просьбе он и внешность друга словами описал: «Высокого роста. Черные волосы зачесаны назад и бородка с усиками».

– О себе мужчина что говорил?

– Совсем ничего.

– Внешность помните?

– Его невозможно не запомнить. Высокий, в элегантном светлом плаще и в фуражке с тульей, как у Жириновского. Лицо благородное, чисто выбритое. Приятная белозубая улыбка, тонкие губы словно алой помадой подкрашены.

– Возраст какой?

– Лет сорока, может, чуть старше. Жалею, не догадалась спросить хотя бы фамилию и телефон. Думала, все пройдет гладко, а уже до угроз дошло… – Тараданова округлила подведенные зеленовато-синими тенями глаза. – Представляете, вчера в десятом часу вечера забренчал дверной звонок. Посмотрела в оптический глазок – на лестничной площадке переминается с ноги на ногу одетый в джинсу живчик. Спросила: «Чего надо?» – «Я от Валентина за лекарством». – «Почему Валентин сам не приехал?» – «Он в командировке». – «Когда вернется, пусть сам приезжает». – «Мать, не валяй дурочку. Не отдашь мирно, силой возьмем». Я вскипела: «Убирайся, силач, по добру по здорову, пока милицию не вызвала!» – «Гляди, мать, слезно будешь плакать». – «Уматывай, сынок, пока наручники на твои лапы не надели!». Живчик недолго похорохорился и затопал по ступенькам к выходу. Из спальни у нас весь двор виден. Я понаблюдала через окно, как он сел в темно-вишневую иномарку и уехал. На душе стало муторно. Представляете, даже во сне ругала себя: зачем, дурочка, связалась с этим лекарством?…

– Что за лекарство? – спросил Веселкин.

– Мужчина сказал, противораковое, дорогое… – Мира Степановна достала из сумки небольшую коробочку, завернутую в черный пакет от фотобумаги и плотно обклеенную со всех сторон скотчем. – Вот, посмотрите. Может, подскажете, что мне теперь с этой посылкой делать?…

– С какой целью вы приходили в автоинспекцию? – рассматривая упаковку, спросил Веселкин.

– Хотела по номеру «Мерседеса» узнать домашний адрес владельца и отвезти ему лекарство домой. Ваш сотрудник отсоветовал это делать.

Веселкин передал коробочку Долженкову:

– Леня, сходи к экспертам-криминалистам. Пусть химики проверят, что здесь так плотно упаковано. Не отрава ли какая?…

Когда Долженков ушел, Тараданова испуганно проговорила:

– Если эксперты нарушат упаковку, что я скажу Валентину?

– Некому, Мира Степановна, говорить. Валентин убит, поэтому и не встретил вас у вокзала.

Лицо Тарадановой стало растерянным.

– Ой, что ж это такое… – шепотом выдохнула она. – Неужели по легкомыслию я влипла в страшную историю?

– Вы здесь ни при чем, – успокоил Веселкин. – А привезенная вами из Питера посылка может оказаться для следствия полезной.

– Неужели из-за пустяковой посылочки убили человека?

– Время теперь такое, что убить могут и за пустяк.

– Ой, ваша правда! Телевизор, когда ни включишь, все новости начинаются с убийств, будто других событий в России нет. Прямо какое-то дьявольское наваждение, а не жизнь. И зачем я связалась с этим лекарством? Ведь мужчина не навязывал его. Просто предложил, а я рада стараться! Бывает же такое помрачение, будто под гипнозом.

– Чем он вас «загипнотизировал»?

– Честно сказать, ничего особенного не было. Ту неделю, что провела в Петербурге, погода держалась мерзкая. То дождь со снегом, то пронизывающий до костей ветер. Я пожаловалась, мол, из-за противной погоды толком не посмотрела красивейший город. Мужчина тоже посетовал, дескать, наше северное лето – карикатура южных зим. Потом заговорили о сложной жизни. При этом, помню, он сказал, что жизнь тем сложнее, чем больше у человека ума и тонкости чувств.

– О лекарстве какой разговор был?

– Самый обычный. Когда согласилась взять посылочку, мужчина попросил: «Пожалуйста, не утеряйте. Лекарство очень редкое, импортное, добытое с большим трудом». – «От какой болезни?» – спросила я. «Противораковое. Вы далеко от вокзала живете?» – «Почти рядом, на улице Владимировской». – «Вот и хорошо, – мужчина посмотрел на два моих громоздких баула. – Валентин вас с вещами подвезет до дома. Постарайтесь номер его “Мерседеса” не спутать». – «Да он же у меня на бумажке записан». – «Все равно будьте внимательны. Ныне жулья много развелось. Кроме Валентина, никому посылку не отдавайте». – «Это для него лекарство?» – «Нет, сам Валентин здоров. Он знает, кому дальше передать». – «А насчет денег – никаких вопросов?» – «Все оплачено полностью. Ваша задача – передать и только». Когда объявили посадку на поезд, мужчина по-джентльменски занес мои баулы в купе, мило распрощался, и мы расстались.

– Дочь не провожала вас?

– К сожалению, у нее не было возможности отлучиться с работы. Она секретарь-референт в солидной коммерческой фирме. Зять – известный в Петербурге адвокат тоже очень занятой человек. Во время моего отъезда он выступал на судебном процессе, связанном с незаконной приватизацией госсобственности. Дети заказали такси к дому и попрощались со мной заранее. Ключ от их квартиры я по договоренности оставила соседям.

Уходивший к экспертам-криминалистам Долженков вернулся на удивление быстро.

– Когда будет готов анализ? – спросил его Веселкин.

– Анализировать, Константин Георгиевич, нечего. В упаковке – сотня таблеток галлюциногена «Экстази». Стоимость этой коробочки, по самым скромным подсчетам, двадцать пять тысяч рублей.

– Что такое «экстази»? – не поняла Тараданова.

– Сильно действующий наркотик зарубежного производства.

– Ой-ой… – лицо Миры Степановны побледнело. – За провоз наркотиков мне надо собираться в тюрьму?…

– Не торопитесь в пекло за чужие грехи, – сказал Веселкин. – Постарайтесь вспомнить все подробности о мужчине, всучившем вам наркотик под видом лекарства.

Напуганная осложнившейся ситуацией Тараданова при всем ее искреннем старании никаких дополнительных подробностей вспомнить не смогла. Без всякого сомнения, это был один из нередких случаев, когда доверчивые люди попадают под влияние обаятельных мошенников и против своей воли, неосознанно, втягиваются в криминальную орбиту.

– Мира Степановна, припомните говор того мужчины, – попросил Веселкин. – Его манеру строить фразу, акцент или диалект. Может быть, в голосе чувствовались какие-то национальные оттенки…

Тараданова недолго подумала:

– Фразы он строил легко, чисто по-русски, а акцент чувствовался. Знаете, такой… прибалтийский. Да и внешностью он похож на белокурого прибалта или на финна.

– Кроме вас, еще были пассажиры из Петербурга в Новосибирск?

– Были какие-то туристы с огромными рюкзаками. Две пары молодоженов, справлявших свадебное путешествие, полностью заняли одно купе. Ну, и разночинного люда десятка полтора было. Не знаю, почему мужчина из всех новосибирцев выбрал меня. Самой надежной посчитал, что ли…

– Уверены, что с другими он ничего не передавал?

– Не видела я этого. Когда покупала билет, мужчина стоял у кассового окна и, наверное, слышал, куда мне надо ехать. Расплатившись с кассиром, я отошла в сторону и стала укладывать сдачу с билетом в сумочку. Мужчина сразу подошел ко мне. Словом, на моих глазах он с другими пассажирами не разговаривал… – Тараданова тяжело вздохнула. – Скажите, ради Бога, что надо делать, если ко мне вновь нагрянут с угрозой и станут силой требовать эту проклятую посылку?

Веселкин достал из стола визитную карточку. Отдав ее Тарадановой, сказал:

– В случае чего – немедленно звоните мне или в дежурную часть милиции по телефону ноль-два.

– Спасибо, Константин Георгиевич, – заглянув в визитку, поблагодарила Мира Степановна.

После письменного оформления показаний и составления протокола изъятия наркотика Долженков проводил Тараданову до выхода из Управления, вернувшись в кабинет, спросил:

– Пора браться за Аркадия Могильного?

– Давайте вначале, как говорят политики, обсудим текущий момент, – ответил Веселкин. – Связь Сапунцова с реализацией наркотиков стала очевидной, но кто этим бизнесом дирижирует, пока не известно. Не Назарян ли из Австралии?…

– При современных средствах связи ничего удивительного в этом нет, – сказал Долженков. – По крайней мере, сейчас выяснилась нештатная ситуация, возникшая в кафе «Вдохновение» вчерашним вечером. Получив категоричный отказ Тарадановой в выдаче ему «посылки». Могильный почуял, что запахло паленым. Срочно примчавшись к Слонихе, он приказал немедленно прекратить торговлю запрещенным зельем.

– Правомочен ли шофер давать такие приказы?

– Тут, Константин Георгиевич, возможны два варианта. Либо Могильный такой же драгдилер, как Сапунцов, либо он получил приказ от кого-то свыше.

– Вот этого «кого-то» надо обязательно вычислить. По-моему, личный шофер Назаряна – пешка в рискованной игре. Поэтому он и посылку требовал у Тарадановой с примитивными угрозами, не веря в успех затеянной операции. Валентин Сапунцов, бесспорно, являлся осведомленным дилером, но с него теперь взятки гладки.

– А как вам понравился способ транспортировки наркотика из Петербурга в Новосибирск? – спросил Слава Голубев.

– Изобретательный способ, – сказал Веселкин. – Если бы к приезду Тарадановой Сапунцов был жив, он без проблем забрал бы у Миры Степановны упаковку «экстази», и мы об этом ничего бы не узнали. Подвела дельцов смерть Валентина.

А питерский отправитель наркоты, видать, неплохой психолог.

– Да, он удачно определил доверчивую одинокую пассажирку, которую никто не провожает. Следовательно, и свидетелей вручения ей «посылочки» никаких нет. По всей вероятности, этот канал транспортировки использовался не первый раз и сбоев прежде не давал.

– Но рискованно же отправлять посылку стоимостью в двадцать пять тысяч рублей с совершенно незнакомым человеком.

– По мнению лихих бизнесменов, кто не рискует, тот не пьет шампанского. Собственно говоря, риск был небольшой. У Тарадановой на лице написано, что Мира Степановна не жуликоватая женщина. Она не станет любопытничать, что упрятано в упаковке, и бескорыстно передаст ее кому надо. А специальному наркокурьеру приходится платить немалые деньги, – Веселкин посмотрел на Долженкова. – Так, Леня?

– Конечно, так, Константин Георгиевич. К тому же, питерский канал доставки «экстази» безопасен. Внутри России таможенного досмотра нет, и передача «посылочек» с попутчиками умно придумана.

– Дураки в такие игры не играют… – Веселкин помолчал. Садись, Леня, в «Волгу» и привези сюда Аркадия Могильного. Попробуем раскусить, что за фрукт – личный шофер бизнесмена Назаряна.

Глава XXIII

Поджарый в джинсовых штанах и такой же курточке с яркой вышивкой «Рэнглер» на левом нагрудном карманчике, примерно, тридцатилетний Аркадий Могильный, как сказала Тараданова, действительно походил на спортивного живчика. Усевшись на предложенный Веселкиным стул, он то и дело менял позу, будто его что-то покалывало, а сизо-черные глаза на смуглом лице беспокойно метались вправо – влево и вверх – вниз. При этом выражение лица было таким, словно человек спросонок не может сообразить, куда и зачем его привезли.

– Что, Аркаша, не можешь понять, почему тобой заинтересовался уголовный розыск? – спросил Веселкин.

– Ага, не могу допереть, с какого бодуна наехали на мою одиозную персону, – живо ответил Могильный.

– Наркотиками давно занимаешься?

– Чтоб мне неженатым умереть, кроме табака и водки, другой отравы не кушаю. Как говорят в моей ридной Одессе, курить я буду, но пить не брошу.

– Одессит?

– Коренной и потомственный.

– Мне нравятся одесские шутки, только сегодня не до них. Дело очень серьезное.

– Когда надо, могу быть серьезным.

– В Сибирь каким ветром занесло?

– Попутным, юго-западным. Три года назад владелец бензоколонок Ованес Грантович Назарян уговорил стать личным его шофером. С тех пор вожу шефа по Новосибирску и области.

– Как с ним познакомился?

– Он прилетал в Одессу, чтобы в Черном море поплескаться и одесских девочек пощекотать. Познакомились, как в старом анекдоте, когда пацан зазывает оттянуться вернувшихся с приисков золотоискателей: «Дяденьки, дяденьки! Заходите к нам! У нас три б…ди есть: матушка, сестренка Аннушка и дедушка». «А дедушка при чем?» – «Он за водкой бегает». Вот и я знакомил Назаряна с одесскими очаровашками да за напитками бегал. Моя расторопность понравилась шефу. Купил он мне в Новосибирске квартирку, переправил украинские водительские права на российские и жалованье хорошее определил.

– Какие поручения и наказы дает?

– Наказ один – за рулем всегда быть трезвым. Поручения – поставлять ко двору шефа обаятельных чаровниц.

– Назарян холостяк?

– Семья у него живет в солнечном Ереване, а здесь холостячит со свистом.

– Вчера вечером на улицу Владимировскую ты по его поручению ездил?

– Намекните, чего я там потерял?…

– Хотел забрать посылку из Петербурга для Валентина Сапунцова. Получив отказ, примчался в кафе «Вдохновение» и сказал Слонихе, чтобы немедленно прекратила торговлю наркотиками.

Могильный удивленно вытаращил глаза:

– Не надо, командир… Не надо клеить мне опасную игру. Такими фишками никогда в жизни не играл. Не буду пудрить мозги, признаюсь честно: я бывший одесский фармазон.

– Сбывал фальшивые драгоценности?

– Ага, впаривал отдыхающим в Крыму лохам стекляшки вместо алмазов и снизки перламутровых ракушек вместо коралловых ожерелий. Под судом и следствием не был. Бог миловал. Это в прошлом. Теперь – добросовестный водитель, свято почитающий Уголовный кодекс России.

– Значит, ни на Владимировской, ни в кафе «Вдохновение» ты вчерашним вечером не был и со Слонихой не общался?

– Та на кой хрен мне сдались и Владимировская, и Слониха с ее «Вдохновением»!

– Аркаша, такому голословному отрицанию не доверит даже пятилетний одесский ребенок.

– В Одессе дети умные.

– Ты ведь одессит и тоже должен быть неглупым…

– Каждый нормальный мужик считает, что у него достаточно ума, но не хватает денег, – с усмешкой сказал Могильный.

– Почему же отрицаешь очевидное?

– Очевидное может показаться невероятным, но могу поклясться чем угодно, что о наркотиках ничего не ведаю.

– Расскажи о том, что ведаешь.

– Задавайте вопросы.

– Сначала ответь на вопрос о Владимировской, кафе и Слонихе.

Могильный поерзал на стуле, побегал глазами из стороны в сторону и хмуро, с неохотой, заговорил:

– Шеф мне позвонил. Спросил, почему Валька Сапунцов не встретил на железнодорожном вокзале бабу, с которой ему отправили из Питера лекарство, и сам, мол, на телефонные звонки не отвечает. Я сказал, что Валентин больше недели назад пропал без вести и недавно объявлен в розыск. Шеф, как оглушенный, с минуту промолчал. Потом сердито матюгнулся, назвал номер квартирного телефона и фамилию бабы – Тараданова. Живет, мол, она на улице Владимировской. Подсказал, чтобы я по телефонному справочнику узнал номер дома и квартиры, да немедленно забрал у нее лекарство. Мол, скажи бабе, что Валентин уехал в длительную командировку, а таблетки дозарезу нужны лежащему при смерти больному. Если баба забузит, пригрози, что заберем силой. И попросил сразу же сообщить ему результат по телефону.

– Назарян откуда звонил?

– Из Ростова-на-Дону.

– Разве он не в Австралии?

– Там он всего несколько дней пробыл.

– Почему так мало?

– Та хрен его знает. Может, шашлык из кроликов не понравился. Или побоялся, что кенгуру засунет в свою сумку вниз головой.

– В Ростове какие у него дела?

– Чечня там близко. Наверно, присматривается, нельзя ли присосаться к чеченской нефтяной трубе. На войне всегда немеряные «бабки» крутятся.

– Не наркотики в южных краях его привлекают?

– Конфиденциальных сведений шеф мне не сообщает.

– Позвонил ты ему, когда Тараданова тебя отфутболила?

– Как приказывали. Шеф опять зло матюгнулся и сказал, чтобы я аллюром мчал в кафешку и передал Земфире указание: немедленно прекратить базар. Какую блажь под этим распоряжением он имел на уме, не ведаю.

– Аркаша, не прикидывайся шлангом. Будто не знаешь, что на жаргоне означает «кайф-базар»…

– Ага, шли два мужика: один в белом плаще, другой тоже пьяный… – Могильный уставился на Веселкина. – «Кайф-базар» знаю: притон для наркоманов. Да шеф-то сказал только «базар». Это, по одесским меркам, две большие разницы.

– Коли так, ответь на другой вопрос. Какое дело связывает Назаряна с хозяйкой кафе?

– Назарян с кем только не повязан.

– Не конкретный ответ.

– В конкретности шеф меня не посвящает. Порученцем по конкретным делам у него был Валя Сапунцов. Как поется в старой песне о Вятском уроженце, всю Россию он объехал и даже в Турции бывал.

– С какими поручениями?

– Об этом ведали только шеф да Валя.

– Что Сапунцов убит, знаешь?

– Час назад Вера Александровна весь офис на уши поставила. К похоронам готовятся.

– О причине убийства что говорят?

– Совсем ничего, только руками разводят.

– Лично у тебя какое мнение?

– Бог суровой карой наказал шельму.

– За что?

– Грешил Сапун много и догрешился до ручки.

– В чем заключались его грехи?

– На арапа любил брать, да, видно, на такого же нарвался.

– Чувствуется, дружбы у тебя с ним не было?

– Я в Одессе по горло нагрешился. Теперь всех греховодников стороной обхожу. Когда предлагают уголовный замес, прикидываюсь дурнем, чтобы отвязались. Под видом дурака жить легче.

– Сапунцов что-то тебе предлагал?

– На прошлой неделе намекал, мол, одессит, есть возможность кучу халявных баксов огрести. Возьмешься?… Я прикинулся лопухом: «Если за спасибо отвалишь, возьму баксы, а за криминал браться – у меня кишка тонка». – «Дело пустяковое». – «Извини, Валюха, за пустяки кучами не платят». Сапун усмехнулся: «Ну, вольному – воля». – «А пешему – лапти», – добавил я. На том и разошлись, как в Африке слоны.

– Сутью дела не поинтересовался?

– Та мне это надо?… Я тертый калач. О законах криминальной братвы осведомлен: чем меньше знаешь, тем дольше проживешь.

– И Сапунцов не проговорился?

– По одесским меркам, Сапун не умный, но и дурак не круглый. Когда надо, он умел держать язык за зубами.

– А Максим Ширинкин как?…

– Брюхатый болван болваном.

– Что их связывало?

– Желание Сапуна иметь под рукой шестерку. Сам он перед шефом устилался в доску и хотел, чтобы перед ним хоть один придурок хвостом подметал. На меня Валя смотрел искоса. Не любил, что с хохмочками ускользаю из-под его влияния.

– Оружие какое у него было?

– Зауеровскую пушку с глушителем за поясом таскал.

– Нелегально?

– Та хрен его знает.

Веселкин вновь повернул разговор к кафе «Вдохновение», однако Могильный о наркобизнесе, похоже, на самом деле ничего не знал. Объясняя свое знакомство с шофером Слонихи и с барменом, он без лукавства заявил, что неоднократно привозил в кафе шефа, где тот за бутылкой коньяка встречался с малозначащими партнерами по бензиновым делам или «снимал» понравившуюся очаровашку. С солидными бизнесменами Назарян обычно вел переговоры в офисе или в ресторанах.

– В Петербурге у Назаряна есть знакомые бизнесмены, с которыми он поддерживает связь? – спросил Веселкин.

Могильный пожал плечами:

– О Питере я услышал от шефа впервые вчера вечером, когда он срочно направил меня к Тарадановой за лекарством. Вот в Ригу шеф иногда звонил по мобильнику прямо из машины какому-то Витасу.

– Витас – это имя или фамилия?

– Похоже, что кликуха, позаимствованная у придурковатого прибалта, который по телеящику не поет, а изображает душераздирающий визг охранной сигнализации.

– Отчего такое предположение?

– Оттого, что сам шеф выступал под кликухой Валдиса, игравшего в «Угадай мелодию» и махавшего руками, как ветряная мельница крыльями. Разговор начинался так: «Витас, это Валдис говорит». Дальше шеф задавал только вопросы: как дела? зелень получил? когда встречать?… Разговаривал не дольше минуты и отключался.

Заметив, что Славе Голубеву не терпится вступить в разговор, Веселкин сказал ему:

– Задавай Аркадию наболевшие вопросы.

– Назарян не рассказывал о своем путешествии по Оби летом прошлого года? – сразу спросил Слава.

– Чего рассказывать, если я сам с ним вояжировал, – ответил Могильный.

– Телохранителем, что ли?

– Та какой из меня телохранитель. Сапунцов должен был с шефом путешествовать, но передумал.

– Почему?

– В самый последний момент, когда я привез их к причалу, где шла посадка туристов на теплоход, Сапун увидел на палубе знакомую полячку очаровательной внешности и заявил шефу, что не может перед ней засвечиваться. Они между собой пошептались, и шеф, чтобы путевка не сгорела попусту, решил вместо Сапунцова взять в вояж меня. Времени на сборы уже не оставалось. Пришлось ехать в рабочем прикиде. Как был в джинсе, так и отчалил.

– Как прошло путешествие?

Могильный усмехнулся:

– Примерно так, как сказал хохол, побывавший в Тбилиси на празднике в честь грузинского поэта Шота Руставели: «Шо-то пили, шо-то ели, шо-то было руставели».

– Пьянствовали, что ли?

– Не без того. Шеф с ходу облюбовал полячку, которой испугался Сапунцов. Яной ее зовут. Стал расправлять крылья, как орел-стервятник. Дескать, валюты невпроворот, с нефтяными магнатами побратим и в конечном смысле: пойдем, очаровашка, ко мне в каюту – озолочу. Облюбованная шефом пассия строила изумленные глазки, но дальше этого – шалишь, дядя, гуляй мимо. По-другому и быть не могло. Она вояжировала с мужем Гошей. Тот целыми днями сидел у раскрытого окна каюты и строчил в толстой тетрадке то ли «Путешествие из Новосибирска в Салехард», то ли сочинял российский вариант поэмы «Витязь в овечьей шкуре». На мой наметанный глаз, у Яны с Гошей гармонии не было. Яна вроде опекала супруга, будто малолетку. Опираясь на мои наблюдения, шеф рассчитывал соблазнить панночку, но дико бортанулся.

– Долго он ухаживал за Яной?

– Весь вояж офонарело клеился. Я всякими путями старался переключить его внимание с гордой полячки на других дам, но ассортимент одиноких туристок оказался крайне беден. С расстройства шеф увлекся алкоголем. Марочных вин на теплоходе не было. От российского шампанского и азербайджанского коньяка началась изжога. Пришлось ему причащаться молдавским кагором.

– Назарян не затаил камень за пазухой на отвергнувшую его ухаживания Яну?

Могильный замялся:

– Не замечал, чтобы шеф метал камни в очаровательных женщин. Любовниц он богато одаривает и быстро забывает.

– К соперникам как относится?

– Может скомпрометировать, запустив даме в уши сплетню в виде версии.

– А «заказать» соперника может?

– До такого никогда дело не доходило.

– Но могло дойти?

– Чем злой дьявол не шутит, когда боженька спит.

– Аркаша, ты опять увиливаешь от конкретных ответов, – сказал Веселкин.

– Виляю потому, что конкретно не ведаю, какая моча могла стукнуть в буйную голову шефа.

– Допустим, Сапунцову Назарян мог поручить устранение соперника?

– Валентин преданно выполнял все поручения шефа, но на мокрые дела раньше не ходил.

– В его портфеле мы обнаружили пятьдесят тысяч долларов. Это о чем-то тебе говорит?

– Только о том, что пачка «зелени» толстая. За половину таких баксов Сапун мог нанять профессионального киллера, а остаток положить в свой карман.

– Максим Ширинкин на роль киллера не подходит?

– Дуракам закон не писан.

– Отвечай поточнее, Аркаша.

– Если точнее, то ради баксов брюхатый может и подельника под горячую руку замочить.

– Даже, если подельник – Сапунцов?

– Какая ему разница, – Могильный нахмурился и вдруг, постучав указательным пальцем по лбу, сказал: – Мыслительный аппарат подсказывает, что на то дело, от которого на прошлой неделе отказался я, Сапун уговорил Максима.

– Так получается, – подтвердил Веселкин.

– Вай, вай, какая глупость… Жадность фраера сгубила. Вместо того, чтобы нанять за баксы профессионала, Валя отправился на дело с болваном Ширинкиным, который после стакана водки становится дурнее паровоза. Максим, наверно, ударился в бега?

– Далеко не убежал. Засыпался на другом деле. Сейчас лежит под капельницей.

– Стрихнину болвану надо накапать, чтобы гикнулся следом за Сапуном… – Могильный, поморщившись, тяжело вздохнул: Дурно мне станет, если бандитский сабантуй учинен по указке шефа. Выгонит он меня с теплого местечка, когда узнает, что я развязал перед вами язык.

– То, что Назарян сам может лишиться своего места под солнцем, тебя не тревожит?

– В такое трудно поверить. Шеф крутой инвалид. У него длинная рука в больших верхах.

– Длинную руку можно ампутировать.

– Свежо предание… Много потратите сил, а гуманные судьи отправят по этапу лишь стрелочника Ширинкина. По-вашему, я не прав?

– Кто прав, кто виноват, покажет время… – Веселкин помолчал. – Скажи, Аркаша, чем увлекло Назаряна скучное путешествие по Оби, если ему по карману круиз, скажем, вокруг Европы на комфортабельном морском лайнере, где в роскошных барах можно «причащаться» не только молдавским кагором, и «ассортимент» отдыхающих дам значительно богаче?

– Шеф не отдыхать отправлялся до Салехарда. Хотел разведать, нельзя ли продвинуть бизнес ближе к Заполярью.

– Что из этой разведки вышло?

– Не понравились ему северные широты. Сказал, там, как в Якутии, кроме сосулек, ничего не растет. Возвращался расстроенным. Еще и несговорчивая полячка кайф испортила.

– Как он с ней расстался после путешествия?

– Без вывихов, с воздушным поцелуйчиком. Даже приказал встречавшему нас на речвокзале в Новосибирске Сапунцову, чтобы отвез в своем «мерсе» Яну с Гошей в райцентр, хотя самим нам пришлось добираться домой на такси. Шеф никогда не сжигает за собой мосты.

– Не слышал, какой наказ при этом он дал Сапунцову?

– Чтобы постарался любыми путями уговорить Яну в заграничное путешествие. И добавил любимое свое слово «озолочу». Мол, если она кинет Гошу, не пожалеет.

Веселкин посмотрел Могильному в глаза:

– В твоих показаниях, Аркадий, получается грубая неувязка. Плыть с Назаряном на теплоходе Сапунцов побоялся из опасения «засветиться» перед Яной. А везти ее с Гошей в райцентр согласился, как ни в чем не бывало. Чем это объяснишь?

– Все неувязки объясняются вызвавшими их причинами, – не отводя взгляда сказал Могильный. – Сапун не хотел афишировать перед Яной, с которой у него какие-то странные отношения, своей зависимости от любвеобильного шефа. А в райцентр повез под видом случайной встречи. Даже три гвоздички у подвернувшейся торговки цветами купил, чтобы презентовать Яне. Она, кажется, раскусила этот трюк и приняла его с усмешкой. И Гоша скривил физиономию от такого фарса.

– Разве Сапунцов не сказал Назаряну, что Гоша вовсе не муж Яны?

Могильный насторожился:

– А кто, любовник?

– Нет.

– А-а-а. По нынешним понятиям, спонсор.

– Тоже нет.

На лице Могильного появилось недоумение:

– Шо-то я не узнаю себя. Вроде как играю у Якубовича в «Поле чудес», но не угадываю ни одной буквы… Кем же доводится полячке этот загадочный Гоша?

– Он муж любовницы Сапунцова из райцентра.

– И та любовница отдала мужа Яне напрокат?

– Яна всего лишь сопровождала его в круизе по Оби.

– Забавный ребус… – Могильный оживился. – Теперь понятно, ради чего темнил Сапун. За счет шефа Валя решил устранить своего соперника. Или я опять попал пальцем в небо?

– Поживем – увидим, – уклончиво ответил Веселкин и сразу спросил: – Когда Назарян намерен вернуться в Новосибирск?

– Приказал завтра утром встретить его в аэропорту Толмачево с ростовским рейсом.

– Постарайся, Аркадий, о нашем разговоре ему не говорить.

– Такой треп не в моих интересах…

Глава XXIV

В конце рабочего дня Бирюкову позвонил Веселкин. Коротко рассказав о последних событиях, он попросил Антона приехать со следователем в Новосибирск завтра утром пораньше, чтобы совместно обсудить дальнейшие следственно-оперативные действия.

Бирюков и Лимакин выехали из райцентра перед восходом солнца. Ночью прошел теплый майский дождь. Свежий воздух был насыщен кислородом, и прокурорские «Жигули», управляемые Антоном, стремительно катились по влажной асфальтированной дороге. По обеим сторонам кузбасской трассы тянулись ровные поля, окаймленные сумрачными массивами хвойного леса. Стараясь не задремать под монотонное урчание мотора, заговорили о потеплении сибирского климата. Слово по слову разговор незаметно перешел в деловое русло.

– Оказывается, Петр, Сапунцов приезжал в райцентр не герболайф пропагандировать, как говорил Царьковой с Золовкиной при первой встрече, – сказал Бирюков.

– А что? – спросил Лимакин.

– Судя по тому, как Валентин быстро отвадил от телефонных звонков наркоманов, угрожавших Софии Михайловне, привозил он наркотики некой Коновалихе для реализации.

– Откуда Коновалиха у нас появилась?

– Наверное, из местных барыга. Не слышал о ней?

– Я, Антон Игнатьевич, слышал другое: последнее время в нашем районе купить «дозу» героина стало проще, чем бутылку водки. Но считал, что вал наркоты идет из Новосибирска. Трудно поверить, что в районном захолустье нашлась лихачка, не побоявшаяся организовать наркопритон. Здесь же все на слуху.

– На слуху, но… выходит, проморгали мы создание притона.

– При чем мы? Куда криминальная милиция смотрит?

– Видимо, туда, где халявным доходом делятся.

– Да за это надо в шею гнать деляг из милиции!

– Гнать – мало. На скамью подсудимых садить надо. Как только завершим дело по убийству Царькова, сразу возьмемся за Коновалиху.

– Если милиция с ней повязана, много неприятностей будет.

– О приятном, Петр, думать не приходится, когда молодежь гибнет. В этом году в райцентру сколько наркоманов от передозировки погибло?

– Трое. И все в возрасте чуть за двадцать лет. На эту тему я с Медниковым беседовал. Борис говорит, что барыги в целях наживы добавляют в героин всякую гадость: толченый мел, зубной порошок и даже детскую присыпку талька. От таких суррогатов передозировка – явление распространенное… – Лимакин нахмуренно помолчал. – Что еще нового Веселкин рассказал?

– Новостей много. Серебристо-белый «Мерседес», одежда, в которой Сапунцов ушел из дома, и черный портфель «Дюпон» обнаружены в сапунцовском гараже. А в портфеле – пятьдесят тысяч долларов.

– Солидная сумма, однако.

– Для поставщика наркотиков не так уж и большая.

– Может, это киллерский гонорар за убийство Царькова?

– Для «гонорара», по-моему, многовато. Царьков – мелкая сошка, чтобы за его голову такие деньги платить.

– Ох, запутанное дело… Ширинкина врачи привели в чувство?

– Привели. Сегодня можно будет допросить Максима.

– Представляю, как старательно начнет он изворачиваться и отрицать содеянное.

– Как бы ни старался, а песенка его спета.

– У меня, Антон Игнатьевич, не выходят из головы дневниковые размышления Царькова об иллюзорности жизни. Вот и преступники тешат себя иллюзиями о безнаказанности. Взять, например, Коновалиху… На какое чудо она надеется? Считает, что наркотическая веревочка будет виться без конца?…

– В царьковском дневнике, Петр, мне запомнилась чеховская фраза: «Ничто так не оглупляет и не развращает человека, как деньги». Сказано давно, но будто о современном преступном сообществе, которое уверовало в магическую силу денег и оттого ведет себя вызывающе дерзко. Отношение к милицейским и судебным органам, скажем, у той же Коновалихи плёвое, потому как барыга наверняка знает, что не все благополучно в этих органах…

На восходе солнца впереди показались пригородные строения Новосибирска. Сразу возрос поток встречных машин. Большой город словно выдавливал из себя ревущий и фыркающий копотью длинный хвост разномастной техники. Кое-как преодолев автомобильную пробку у вещевого рынка, проехали в общем потоке транспорта по расцвеченным рекламными щитами улицам, и наконец Бирюков с облегчением остановил «Жигули» у входа в Управление уголовного розыска.

Несмотря на ранний час, Веселкин с Голубевым были уже на работе. После обычных при встрече приветствий они предложили приехавшим чай с бутербродами. Завтрак на скорую руку занял минут двадцать. За это время Веселкин уточнил некоторые подробности розыскных мероприятий вчерашнего дня. Когда он умолк, Бирюков спросил:

– Не выяснили, из какого источника в портфеле Сапунцова появились пятьдесят тысяч долларов?

– Вот документ, – Веселкин показал заверенную печатью справку. – Эту валюту, цент в цент, Назарян получил за российские рубли в обменном пункте Промстройбанка накануне отъезда в Австралию.

– Не с пустым же карманом он за границу уехал.

– Разумеется, нет. В том же самом Банке Ованес Грантович оформил кредитную карточку, по которой можно околесить весь мир.

– Выходит, на убийстве Царькова Сапунцов с Ширинкиным хотели хорошо заработать?

– По словам вашей землячки Чибисовой, получается так.

– Не многовато ли доморощенные киллеры заломили с Назаряна? – усомнился Бирюков. – Цена «заказа», сам знаешь, обычно зависит от сложности исполнения. Одно дело, скажем, ликвидировать в многолюдном городе бизнесмена, который без вооруженной охраны шагу не ступает, другое – убить одинокого инвалида в тихом райцентре.

– Мне тоже щедрость Ованеса Грантовича непонятна, – согласился Веселкин. – Цена слишком велика за устранение заурядного соперника. И исполнители «заказа» выбраны неразумно. Что Сапунцов, что Ширинкин – дилетанты в делах подобного рода. Не стану гадать, какие замыслы у них были. В настоящий момент у меня есть лишь одна уверенность: затеяно это безрассудство Валентином Сапунцовым.

– В этом и я не сомневаюсь. Нет ответа на другой вопрос: ради чего?…

– Вчера Аркадий Могильный высказал предположение, будто Сапунцов, обманув Назаряна, хотел ликвидировать своего соперника.

– Царьков не был никому соперником. Хотя София Михайловна материально поддерживала его, но он совершенно не вмешивался, в личную жизнь бывшей жены.

– Не надоела Софии такая поддержка?

– При ее доходах – это совсем не обременительная обуза.

– Бывает, и капля переполняет чашу терпения.

– Здесь не тот случай. Добрые отношения между бывшими супругами поддерживались без принуждения.

– Словом, мадам Царькова вне подозрений?

– Думаю, что – да. Женщина она порядочная.

– Однако перед Сапунцовым не устояла…

– Это не от испорченности. Возраст у Софии Михайловны такой, когда основной инстинкт сбивает с панталыку.

– Она же не глупенькая девочка, чтобы совершенно не разбираться в выборе партнера.

– Нынешние раскрепощенные девочки разбираются в мужиках лучше, чем взрослые дамы, прошедшие суровую школу социалистического воспитания.

– Когда Царькова прервала связь с Сапунцовым?

– В июле прошлого года.

– Долго созревал нарыв.

– На десятом месяце прорвался. За это время Сапунцов и Назарян наверняка сменили по косому десятку любовниц и вдруг вспомнили инвалида Царькова, который, видите ли, им чем-то помешал.

– Да, такая «помеха» притянута за уши, – подумав, сказал Веселкин. – Сдается мне, что Сапунцов ловко охмурил шефа, но, связавшись с непредсказуемым Ширинкиным, сам попал в ловушку.

– Я такого же мнения.

– Царьков не наркоманил?

– Нет. И спиртным не увлекался.

– Значит, алкогольно-наркотическую версию исключаем?

– По имеющейся информации, убийство Царькова ни с наркотиками, ни с алкоголем не связано. Вот конфликт соучастников преступления вполне мог возникнуть на этой почве, – сказал Бирюков. – Кстати, когда можно допросить Ширинкина?

– Врач сказал, в любое время дня. Однако прежде, чем заняться Максимом, надо нам, Антон Игнатьевич, побеседовать в аэропорту с Назаряном до того, как он успеет пообщаться со своим шофером Аркашей Могильным, который будет его встречать… – Веселкин глянул на часы. – До прибытия ростовского рейса остается полтора часа. Чтобы не опоздать, предлагаю заранее поехать в Толмачево.

– Поехали, – согласился Антон.

Глава XXV

На дорогу до Толмачево ушло около получаса. Бирюков ехал в «Волге» с Веселкиным, который ориентировался на улицах Новосибирска не хуже профессионального таксиста. Следом не отставал Слава Голубев с Лимакиным в прокурорских «Жигулях». Несмотря на прошедший ночью дождь, здание аэровокзала выглядело мрачно. На взлетном поле не слышалось обычного по утрам рева прогреваемых турбин самолетов, готовящихся к рейсам. Лишь у международного терминала тарахтел компрессор бензозаправщика, качавшего топливо в утробу авиалайнера с изображением германского флага на хвостовом стабилизаторе. На испещренной мелкими лужами привокзальной площади стояло с полдесятка частных автомобилей. Темно-вишневой «Тойоты» Могильного среди них не было.

Бирюков попросил Голубева узнать в справочном бюро вокзала, не опаздывает ли ростовский рейс. Вскоре Слава доложил, что из Ростова сегодня самолета но будет, но через полчаса прибывает ИЛ-86 из Москвы.

– Финита ля комедиа, – сказал Веселкин. – Либо авиаторы безобразничают, либо Назарян пошел зигзагами. Коль уж сюда приехали, придется встретить москвичей. Вдруг получится так, что мы ждем Ованеса Грантовича с моря на корабле, а он скатится с горы на лыжах…

– Полчаса нам судьбы не решат, – ответил Антон. – Давай подождем.

Неожиданно неподалеку от «Волги» остановилась темно-вишневая «Тойота», за рулем которой сидел Аркадий Могильный. Веселкин тут же подошел к нему и с улыбочкой сказал:

– Доброе утро, Аркаша.

– Здравия желаю, командир! – с заметным удивлением, но бодро ответил одессит.

– Кого встречаешь?

– За шефом приехал.

– Что же ты вчера о ростовском рейсе нагородил?

На лице Могильного появилась виноватая улыбка:

– Чтоб мне неженатым умереть, за что купил, за то и продал. Ночью шеф перезвонил и приказал встречать не из Ростова, а из Москвы.

– Чего он запетлял, как заяц?

– Та хрен его знает.

– Ты не лезь шефу на глаза, пока я с ним не переговорю.

– Заметано. Исполню, как приказали. Кажись, мне надо сматывать монатки в ридную Одессу?

– Не спеши наперед батьки в пекло.

– Чую, пекло разгорается здесь. Боюсь опалиться.

– Если не виноват, не бойся.

– Касаемо наркоты моя совесть чиста, как у младенца. А за пакости «батьки» дите не в ответе.

– О наших встречах помалкивай.

– Заяц трепаться не любит.

– До пока, Аркаша.

– До побаченья, командир.

Веселкин вернулся к «Волге». Посоветовавшись сообща, решили, что он с Бирюковым займутся Назаряном. Голубев проконтролирует поступление багажа Ованеса Грантовича, а Лимакин понаблюдает за Могильным: не передаст ли кто из пассажиров ему «посылочку», как это должна была сделать Тараданова при несостоявшейся встрече с Сапунцовым.

…ИЛ-86 совершил посадку точно по расписанию. Затормозив в конце летной полосы, лайнер неторопливо развернулся, медленно подрулил к вокзалу и, громко рыкнув, заглушил турбины. К борту сразу подкатил аэрофлотовский трап. Началась неспешная высадка пассажиров.

Назарян спустился по трапу в числе первых. Невысокого роста и худощавый он выглядел молодо, но типично кавказское лицо с орлиным носом выдавало истинный возраст. На нем был ладно пригнанный клетчатый костюм, через плечо перекинут стального цвета плащ, а в правой руке – черный портфель – точная копия сапунцовского «Дюпона». Выйдя через распахнутые ворота на привокзальную площадь, «сын Кавказа», вероятно, отыскивая личного шофера, огляделся. Подошедший к нему Веселкин предъявил удостоверение личности и сказал:

– Ованес Грантович, надо срочно с вами поговорить.

Лицо Назаряна недовольно нахмурилось. Оторвав взгляд от развернутых корочек, он устало вздохнул:

– Чем обязан?…

– Лично вы – ничем. Разговор пойдет о Валентине Сапунцове.

– Знаете такого?

– Знаю, мой телохранитель. Что с Валентином?

– Убили его.

– Кто?!

Вместо ответа Веселкин предложил:

– Пройдемте к нашей машине. Там прокурор района, в котором совершено убийство. Он расскажет вам известные следствию факты.

– Извините, меня ждет шофер, – Назарян показал на Могильного, выскочившего из «Тойоты», словно пружинистый чертик из табакерки. – Можно передать ему портфель и плащ?

– Пожалуйста, передайте.

При передаче портфеля Ованес Грантович сказал Могильному короткое «обожди» и хмуро зашагал рядом с Веселкиным. Краем глаза Веселкин заметил, как от прокурорских «Жигулей» по направлению к «Тойоте» неторопливо направился Лимакин. Когда подошли к «Волге», сидевший в ней Бирюков предусмотрительно распахнул дверцу. Официально представившись, он пригласил Назаряна к себе на заднее сиденье. Быстро усевшись. Назарян сразу спросил:

– Извините, гражданин прокурор, какая необходимость занесла Валентина Сапунцова в ваш район?

– Вы, наверное, сами знаете, какие у него были дела в райцентре, – ответил Антон.

– Совсем, дорогой, не знаю. Я никогда не посылал Валентина туда.

– Между тем, Сапунцов приезжал к нам неоднократно.

– В мое отсутствие?

– Напротив, при вашем присутствии.

– Странно такое слышать…

– Выходит, Валентин утаивал от вас эти поездки?

Назарян ладонью пригладил густые седеющие волосы.

– Обождите, обождите… – задумчиво проговорил он и как будто вспомнил: – Впрочем, была у него в райцентре знакомая женщина по имени, кажется, Соня, но я давно от Валентина о ней не слышал. Со средины прошлого лета Валентин ни разу не упомянул о Соне.

– Раньше часто упоминал?

– Что скрывать, любил похвастаться количествам покоренных женщин. Не из-за них беда с Валентином получилась?

– Сначала «беду» совершил Валентин. При соучастии Максима Ширинкина он убил гражданина Царькова. Примерно через час после этого убийства Ширинкин застрелил Валентина.

– Не хочу верить! – эмоционально воскликнул Назарян. – Кто Ширинкин? Кто Царьков? Зачем убили?

– Ширинкин – друг Валентина. Уголовная кличка у него «Максим-толстый».

– Не знаю такого уголовника, совсем не знаю.

– А Царьков – это муж той женщины, которую в прошлом году «покорил» Сапунцов. Вы его знаете, как Гошу – мужа Яны Золовкиной…

– Гоша бросил Яну и женился на знакомой Валентина?

– Никогда он не был мужем Яны. В круизе на теплоходе до Оби Золовкина, выполняя просьбу подруги, сопровождала его и выдавала за мужа, чтобы не досаждали поклонники.

– Не понимаю, зачем красивой незамужней женщине избегать поклонников?

– Говорит, что не может забыть погибшего в автокатастрофе мужа.

– Смотри, какая преданная… – Назарян покачал головой. – Валентин убил Гошу, чтобы не мешал жениться на его жене?

– На этот вопрос мы и ищем ответ.

– Не могу вам помочь. Для меня смерть Валентина – гром с чистого неба. Я за границей был. Не знаю, что тут в мое отсутствие натворил Сапунцов.

Пристроившийся на переднем сиденье боком к разговаривающим Веселкин перехватил ускользнувший от глаз Бирюкова взгляд Назаряна и без обиняков спросил:

– Ованес Грантович, как у Сапунцова оказались пятьдесят тысяч долларов, которые перед отъездом в Австралию вы получили в обменном пункте Промстройбанка?

Ответ был неожиданным.

– Эти доллары я передал Валентину для обеспечения безопасности, – без малейшего колебания спокойно сказал Назарян.

– Немалые деньги… – с ноткой удивления проговорил Веселкин.

– Что делать, дорогой. Жизнь дороже денег.

– Вашей жизни что-то угрожало?

– Киллеры поставили меня на счетчик.

– Интересно, из-за чего?

– Самому не понятно. Долгов у меня нет. Кредитов ни у кого не брал. Бизнес делаю честно. С коллегами, налоговой инспекцией и с городской администрацией живу дружно, как с братьями. Несмотря на это, первого апреля мне позвонил неизвестный мужчина и предупредил, что я – на счетчике, но, мол, еще не поздно откупиться. Сразу подумалось, что какой-то шутник неудачно пошутил. На другой день, после вторичного предупреждения, поручил Валентину Сапунцову разобраться, какие пираты вздумали на меня наехать. Через осведомленных друзей Валентин быстро отыскал кого надо. Выявить заказчика ему не удалось, но с киллером, который за мою голову уже получил авансом тридцать тысяч долларов, он повстречался. На мой вопрос – какой есть выход из неприятной ситуации? – Сапунцов предложил: «Шеф, надо за сорок тысяч баксов заказать обратку. За такую сумму киллер согласен замочить заказчика». Не буду перед вами храбриться. Испугался: «Без крови нельзя договориться с киллером?» – «Можно, шеф, однако это будет стоить на тысячу баксов дороже. Стрелок залетный. Хапнув куш, упорхнет в родные места и оставит заказчика с носом. Кидать на ветер еще тридцать тысяч заказчик не станет». Что мне оставалось делать в такой некрасивой истории?… Пришлось купить в Банке доллары и передать их Сапунцову.

– Не из райцентра исходила угроза? – спросил Бирюков.

– Откуда подул злой ветер, я так и не узнал. Валентин объяснил, что заказчики нанимают киллеров через посредников. Называют объект, который надо ликвидировать, и не объясняют причину ликвидации.

– Женщины не могли стать причиной?

– В мире нет ни одной женщины, обиженной мною.

– Может, вам так кажется?

– Нет, дорогой. С женским полом я обращаюсь бережнее, чем с хрусталем.

– Бывают ревнивые мужья…

– С замужними дамами любовных романов не завожу.

– Однако с Яной Золовкиной хотели завести. Даже в Австралию ее приглашали.

– Приглашал, заведомо зная, что откажется.

– А если бы согласилась?…

– Подумал бы, как выкрутиться, – Назарян тыльной стороной ладони провел по вспотевшему лбу. – Интуиция мне подсказывала, что Яна незамужняя. Во время плавания на теплоходе не супружеские отношения у нее были с Гошей. Интересная и загадочная женщина. Очень хотелось разгадать эту загадку.

– Что-то быстро вы из Австралии вернулись.

– Делать там нечего было.

– Зачем же летали в такую даль?

– Не буду храбриться, из страха. Хотел отсидеться вдали, пока Сапунцов откупится от киллера.

– Вы Сапунцову во всем доверяли?

– Валентин был надежным охранником. Однажды он спас меня, серьезно рискуя своей жизнью. Преданных людей я ценю и материально не обижаю.

– У нас есть сведения, будто Сапунцов приезжал в райцентр распространять герболайф.

– Герболайф – американская выдумка. Мы никогда им не занимались. Пищевые добавки – иное дело.

– Имеете в виду фирму «Эталон-плюс»?

Назарян утвердительно кивнул:

– На создание той фирмы меня уговорили шарлатаны от медицины. Когда я понял, что «добавки» такой же обман доверчивых простаков, как и «чудо-герболайф», сознательно обанкротил «Эталон» и занялся бензиновым бизнесом, где одурачивание клиентов невозможно.

– Кроме бензина, другим предпринимательством не занимаетесь?

– На другие дела времени не остается.

– А Сапунцов на стороне не подрабатывал?

– На побочные заработки Валентин не имел права. У нас с ним было оговорено жесткое условие: только охрана фирмы и никаких леваков. Охраннику нельзя попадать в зависимость к другим работодателям.

– Из Австралии вы сразу в Москву прилетели?

– Нет, чартерным рейсом вначале навестил друзей в Ростове-на-Дону. Отметили двадцатилетие окончания факультета журналистики Ростовского госуниверситета. Хотел из Ростова прямиком улететь в Новосибирск, но рейс был отменен. Пришлось добираться через столицу.

– Оказывается, вы бывший журналист?

– Почти десять лет работая в разных газетах, пока понял, что занимаюсь пустым и малооплачиваемым делом. По конкурсу поступил на Московские курсы менеджеров. Окончил их с отличием и стажировку проходил в Англии.

– Владеете английским языком?

– Свободно, не хуже, чем русским. Родной армянский начинаю забывать.

– Не тянет на родную землю?

– С заработками там плохо. Приходится из России подкармливать родственников…

В конце разговора Бирюков извинился за отнятое время. В ответ Назарян пожелал удачи в раскрытии преступления. Проводив взглядом умчавшуюся темно-вишневую «Тойоту», Антон спросил Веселкина:

– Что скажешь, Константин Георгиевич?

– Скажу двояко: либо Ованес Грантович не виноват в убийстве Царькова, либо он Великий комбинатор.

– Хотелось бы попытать его о наркотиках, но касаться этой темы без неопровержимых улик нет смысла.

– Правильно, Антон Игнатьевич, тема слишком щепетильная, чтобы наобум ее решать. По распоряжению генерала на днях будет создана группа из опытных оперативников, которые основательно возьмутся за кафе «Вдохновение». Посмотрим, к какому поставщику оттуда потянется ниточка.

В распахнутую дверь «Волги» заглянул Лимакин.

– Как портфельчик? – сразу спросил Веселкин.

– Недозволенных вложений нет. В портфеле – сменное белье да бритвенные принадлежности, – ответил следователь.

Тут же подошедший Слава Голубев доложил, что никакого багажа Назарян не привез.

Веселкин вздохнул:

– По машинам, ребята. Пора навестить болезного Максимку Ширинкина.

…Прикрытый до плеч простыней Ширинкин лежал на левом боку в небольшой одноместной палате. На его небритом осунувшемся лице была такая болезненная гримаса – смотреть жалко. Первый допрос оказался, как первый блин, комом. Для защиты Максим выбрал банальный среди уголовников способ: впал в «глухую несознанку» и «чесанул по бездорожью», то есть стал говорить неправду. Признался он лишь в том, что вымогал у иногородних шоферов-дальнобойщиков деньги за проезд по Новосибирску. За это, дескать, и получил ранение. Остановленный на Кузбасской трассе водитель рефрижераторной фуры оказался вооруженным. Увидев наведенный ствол пистолета, Ширинкин испугался и побежал к своему джипу, а дальнобойщик дважды выстрелил ему вдогонку. Как выглядит пистолет «Зауер», Максим не знал, потому что никогда его не видел. Не имел он представления и об отмычке, обнаруженной в кармане кожаного пиджака. На вопрос откуда она? – безнадежным голосом ответил: «Наверно, когда был в обмороке, менты подсунули». С Валентином Сапунцовым иногда встречался в казино. Никаких совместных дел с ним не имел. О том, что Сапунцов убит, слышит впервые…

Понадобилось больше недели напряженной работы, чтобы убедить Максима в бесполезности наивного запирательства. Прижатый свидетельскими показаниями, очными ставками и бесспорными экспертизами Ширинкин вынужден был рассказать правду. Анализируя материалы завершенного расследования перед утверждением обвинительного заключения, Антон Бирюков невольно отметил, с какого ничтожно малого пустяка может завязаться клубок серьезного преступления. В данном случае завязкой для уголовной цепочки, закончившейся двумя убийствами, послужила всего-то импортная сигарета.

Глава XXVI

Однажды вечером в казино, когда Назарян развлекался за ломберным столом, Валентин Сапунцов сидел у стойки бара и от безделья потягивал через соломинку виски с содовой. Подсевший рядом Ширинкин «стрельнул» у него сигарету «Мальборо». Затянувшись несколько раз, удивился:

– Ароматный табак. Где, Валян, такое курево берешь?

Сапунцов усмехнулся:

– Берешь ты, а я покупаю в фирменном магазине.

– Тоже как-то покупал аналогичную пачку, но запах другой.

– Все сигареты, сделанные в России, пахнут «Беломором». А эти настоящие, американские.

– Поди, дорого стоят?

– Полтора бакса пачка.

– Ого-го-го… Считай, поллитряк водки. Авторитетно живешь.

– Что тебе мешает так жить?

– Судьба. Постоянно кручусь, но навар хилый.

– С дальнобойщиков много не возьмешь.

– Научи, где взять больше.

– Деньги, Макс, валяются везде. Надо не лениться поднимать их.

– С моим пузом тяжело сгибаться.

– Могу подыскать сидячий калым.

– Сидеть, как Емеля на печи, и огребать навар – это по мне.

– На полную халяву не борзей. Придется подсуетиться. Короче, надо будет раз в неделю съездить с портфелем в райцентр. Полтора часа – туда, полтора – обратно и – двести баксов в кармане. За месяц набежит восемьсот «зеленых».

– Портфель с чем?

– Дураку понятно, не с постным маслом.

Ширинкин поцарапал затылок:

– Я хотя и не шибко умный, но наслышан, что за транзит наркоты карячится пятнадцать пасох с конфискацией имущества. Крутой риск.

– С дальнобойщиками ты тоже круто рискуешь. На смелого братка нарвешься, можешь в кювете зазимовать.

Сапунцов угостил Ширинкина марочным коньяком, и Максим почувствовал вкус легких денег…

Первую поездку в райцентр сделали вдвоем. Валентин познакомил Максима с Кларой Коноваловой. По его словам, в правоохранительных и судебных органах района у Коновалихи такие надежные «заточки», что никакой черт ей не страшен. Моложавая с волевым лицом женщина, расцвеченная золотыми цацками и модным «прикидом», при знакомстве держалась так уверенно, словно была не наркоторговкой, а почетной жительницей районного городка. Роскошный дом, заставленный импортной мебелью, новый японский внедорожник с никелированными прибамбасами и два бритоголовых охранника, комплекцией под стать Сапунцову, откровенно демонстрировали, что барыга живет на широкую ногу и районные менты для нее не страшнее, чем шавка для слона.

Впечатление полной безопасности успокоило Ширинкина. Во второй раз он поехал к Коноваловой один. Клара, взвесив на аптечных весах целлофановый пакет с белым порошком, без слов отсчитала Максиму сто пятьдесят новеньких российских купюр по тысяче каждая. Удивленный столь крупной суммой Ширинкин растерянно спросил:

– Не липовые?

– Фирма веников не вяжет, – с ухмылкой ответила Коновалиха.

«Если дилерша ворочает такими “бабками”, то в случае провала пятнадцать лет строгого режима с конфискацией ей гарантировано, а курьеру тоже долго воли не видать», – мрачно подумал Максим и на обратном пути из райцентра молил Бога, чтобы не попасть в досмотр, который временами проводят омоновцы при въезде в Новосибирск. Облегченно вздохнул, когда передал деньги Сапунцову. Валентин тут же вручил максиму шесть тысячерублевок. Улыбнувшись, спросил:

– Ну, доволен поездкой?

– Мандражил всю дорогу, – признался Ширинкин.

– Чтобы не мандражить, вози с собой лоха. Если шухер возникнет, сдашь его ментам под видом случайного попутчика, которого знать не знаешь и о содержимом портфеля не ведаешь. И обо мне – нигде ни звука.

На роль «лоха» Ширинкин быстро уговорил случайно встреченного у церкви Гришу Пирамидина, заросшего волосами пуще болонки. После трех поездок сообразительный Пирамидон догадался, какая судьба ему уготована, и увильнул от риска. Впав в апатию, Ширинкин по-черному запил. Отрезвил его неожиданно заявившийся в гости Сапунцов. Максим начал было извиняться, но Валентин спокойно сказал:

– Кончай, Макс, бухать. Коновалиха от нашего посредничества отказалась. Сама решила ездить в Новосибирск за гериком. Здесь, по ее понятиям, дешевле. На жадности барыга погорит, но теперь это ее проблема. Есть более выгодное дело.

– Толкуй, какое? – еле ворочая языком, с трудом выговорил Ширинкин.

– Даю тебе двое суток на отмочку. Когда войдешь в трезвый разум, тогда и потолкуем с глазу на глаз.

«Толковище» состоялось в сапунцовском «Мерседесе». Валентин ошарашил протрезвевшего Максима вопросом:

– Хочешь поиметь разом двадцать пять тысяч баксов?

– Скоко, скоко?… – не поверил своим ушам Максим.

– Двадцать пять тысяч, – чеканя каждое слово, сказал Сапунцов.

– Натуральной «зеленью»?

– Хочешь, в рубли переведем.

– И скоко рублей получится?

– Считай сам, по три десятки за доллар.

– В уме я плохо считаю. Прикинь, Валян, своей головой.

– Тут и прикидывать нечего. Семьсот пятьдесят тысяч чистоганом.

От удивления у Ширинкина чуть глаза на лоб не полезли:

– В натуре?!

– Не ори во всю глотку, – Сапунцов усмехнулся. – Никогда таких денег не видел?

– Где бы я их увидал. В зоне заработков совсем не стало. При последней ходке еле-еле наскребал на контрабандный самогон с добавками клофелина или деклофоса.

– От таких добавок можно подохнуть.

– Можно, но с ними кайф круче. От клофелинчика в беспробудный сон кидает, а от деклофоса – в голове шурум-бурум и ноги подсекаются.

– Дурнее не придумали?

– Дурное – героин, но я такую дурь избегаю, – Ширинкин вздохнул. – Дак, Валян, на чем предложенные тобой башли можно огрести?

– Сегодня какой день? – вместо ответа спросил Сапунцов.

Максим глянул в приспущенное стекло «Мерседеса»:

– Солнечный.

– Число какое?

– Откуда я знаю.

Сапунцов засмеялся:

– Чудак, сегодня первое апреля.

– Дак, ты чо… разыграл меня?

– Нет, Макс, обещанные башли получишь, когда провернем пустяковое дельце, – Валентин вынул из кармана трубку сотового телефона. – А сейчас надо разыграть моего шефа.

– Как?

– Позвоним ему. Ты прикинешься киллером и скажешь, что авансом получил от заказчика тридцать тысяч долларов за его голову, но есть возможность откупиться.

– Ни ху-ху себе розыгрыш! За такую хохму, если разгадает, шеф тебя без выходного пособия из фирмы выкинет.

– Скорее я кину его.

– За что?

– За то, что, прикрываясь бензином, травит российский молодняк наркотиками.

– Хочешь спасти нацию?

– Нацию пусть спасает Президент со своей командой. Последнее время они вроде зашевелились. Думские говоруны уже предлагают ввести в России пожизненное заключение для наркоторговцев, владельцев наркопритонов и наркокурьеров.

– Дельное предложение. Я посмотрел, как нагло живет в райцентре Коновалиха. Несчастного карманника за драный лопатник на три года в колонию сажают, а она, б…дь, сотнями тысяч ворочает на глазах у ментов и хоть бы хрен гуляет на воле.

– Коновалиха, конечно, наглючка, но не самая крутая. В Новосибирске под вывеской кафе «Вдохновение» Слониха миллионы наваривает.

– И все через твоего шефа?

– Через него. Поэтому надо вовремя мне отскочить. Но не с пустым карманам. Выжмем с мафиозника полсотни тысяч баксов на двоих, и пусть горит его наркотическая фирма ярким пламенем без нас. Принимаешь мою задумку?

– Дельная задумка. Принимаю…

Через несколько дней после двух звонков Назаряну Сапунцов приехал к Ширинкину с газетой «Сибирские вести», где было опубликовано объявление о приглашении посредников для реализации поэтических книг Георгия Царькова.

– Ну, как твой шеф?… – спросил Максим.

– Засуетился. Пообещал отстегнуть баксов вдвое больше, если пришьем «заказчика», – ответил Валентин.

– Какого?… – удивился Ширинкин. – Мы ж с тобой от фонаря «заказ» придумали.

– А шеф принял угрозу всерьез и возложил грех вот на этого стихотворца, – Сапунцов ткнул пальцем в газетное объявление. – Прочитай и скажи: отказываться от двойных баксов или все-таки взять их?

Ширинкин заглянул в газету:

– И скоко их, «двойных», будет?

– В рублях по полтора миллиона на брата.

– Ты, Валян, чо?… Сдурел?… Максим-толстый – миллионер! Скажи такое братве – животы от смеха пацаны надорвут.

– Смеется тот, кто смеется последним, – серьезно проговорил Сапунцов. – Шеф обезумел от страха. Готов отдать сколько угодно, чтобы спасти собственную шкуру. Собрался в Австралии залечь, пока со стихотворцем разберемся.

– Жалко гробить невинного мужика.

– Тебя много кто в жизни жалел?

– Кроме мамки, никто.

– А чего сопли распускаешь?

– Того, Валян, что не дебильный я отморозок. Совесть меня загрызет за невинно погубленного.

– Барыги, губящие без разбора молодняк наркотой, тоже не дебилы, но их совесть не гложет. Оттого и живут с размахом, по-барски.

– Я не барских кровей. Равняться на барыг не хочу и на предлагаемую мокруху не согласен.

– Ну и придется тебе жить в этом свинарнике до гробовой доски, – Сапунцов обвел взглядом грязную кухню, где проходил разговор. – Тата Чибисова у тебя пригрелась?

– У меня. Перед твоим приездом побежала за продуктами.

– Почему не заставишь телку навести в квартире порядок?

– Ей такая работа в лом.

– Выгони вон лентяйку!

– А-а-а… Пусть живет, с Татой не так тоскливо, как одному.

– Не по загубленному Игорю Золовкину затосковал?

– Кто это?

– Талантливый кибернетик или программист, которого вы с Писмарем в автомобиле раздавили.

– Во чо вспомнил!.. Я там влип, как курва во щи. Всего лишь по неведению передал душегубу писмаревские баксы. Потому меня сразу из зала суда на волю отпустили.

– Чего ж по телефону нервы мотал вдове загубленного?

– Чтобы сучка не рыла землю, стараясь упечь меня в колонию.

– В прошлом году я с ней калякал. До сих пор не забыла твои угрозы.

– Ну и чо?

– Намерена вывести тебя на чистую воду за прошлый грешок. Хочешь, прикрою сучке рот?

– Не потей, Валян, в новый грех ты меня не втянешь.

– На какие доходы рассчитываешь жить?

– Вернусь к риску с дальнобойщиками…

Чтобы втянуть Ширинкина в задуманное преступление, Сапунцову понадобилось две недели времени, пять литровых бутылок водки «Русский стандарт» и четыре ящика крепкого пива «Бочкарев». Курили при застольях американские сигареты «Мальборо». Дело решили начать со знакомства с Георгием Царьковым. Сапунцов дал Максиму тысячу рублей и посоветовал купить у поэта книги якобы для реализации. По нарисованному Татой Чибисовой плану Ширинкин легко отыскал в райцентре домик на улице Кедровой.

Царьков оказался добродушным и доверчивым. О предоплате он даже не заикнулся и бесплатно отдал «посреднику» нераспечатанную пачку книг. На вопрос – почем продавать? – небрежно отмахнулся: «За сколько купят, за столько и продавай?» – «Навар пополам?» – спросил Максим. «На твое усмотрение. Можешь всю выручку себе оставить». – «Дак, а тебе чо, от калача дырку? „– удивился Ширинкин. „Я не ради денег пищу“. – „А для чего?“ – „Для самовыражения“. Максим скосил взгляд на книжную упаковку: „Тут чо, по-матерному написано?“ – „Почему по-матерному?“ – не понял Царьков. „Дак, это самое… “выражение” как понять?“. Царьков засмеялся: „Как высказывание своих наболевших мыслей“. – „Вон чо… А я подумал, ты про Луку Мудищева написал. Вот ту книжку братки вмиг расхватали бы по любой цене“. – „Лука“ – порнография. Я пишу пристойно“. – „Это хорошо, не стыдно будет продавать“, – похвалил Ширинкин, вытащил из упаковки одну книгу, для приличия перелистнул несколько страничек и сунул сборник стихов во внутренний карман кожаного пиджака. Хотел было еще поговорить с бескорыстным поэтом, но показалось, будто сидевший с седым стариком на скамейке у соседнего дома милиционер стал присматриваться к джипу. Объясняться с ментами Ширинкин не любил. Зажав под мышкой распечатанную упаковку книг, он торопливо втиснулся в машину и газанул с места в карьер.

Радуясь, что осталась целехонькой сапунцовская тысяча рублей, которую теперь запросто можно замылить, Максим подъехал к райцентровскому рынку за сигаретами. Рядом с табачным прилавком расположился скучающий продавец книг. От предложения Максима купить для перепродажи поэтические сборники Георгия Царькова книготорговец наотрез отказался. Это нисколько не расстроило Ширинкина. Взятую на «реализацию» упаковку он привез домой, бросил в комнате и напрочь забыл о ней так же, как о книжке, сунутой во внутренний карман пиджака.

Содержание разговора с Сапунцовым во время вечерней выпивки накануне преступления Ширинкин не запомнил. Валентин наплел такую «любовную» паутину, которая в пьяном мозгу Максима перемешалась, как винегрет. Кто чей муж и кто в кого влюбился Ширинкину было «до фени». Привлекали только доллары, обещанные Валентином сразу после завершения дела. Конец разговора Максим вообще заспал так, что, когда утром по оставленному мобильнику позвонил Сапунцов и спросил: «Когда, Макс, поедешь?», удивился:

– Куда?

– Прикалываешься или вольты крякнули? – недовольно проговорил Валентин.

Ширинкин, избавляясь от перегара, шумно выдохнул в сторону, а в трубку сказал:

– В натуре, Валян, не помню.

– Меньше пить надо.

– Надо бы, но никак не получается. Ты разве не болеешь после вчерашнего?

– Я вообще никогда не болею и тебе не советую. Загляни в правый карман своего кожана…

Ширинкин подошел к вешалке. Вытащил из кармана пиджака «Зауер» с глушителем на конце ствола. И только тут вспомнил, что вчера взял этот пистолет у Сапунцова, согласившись «замочить» поэта. Плохое настроение стало еще паршивее.

– Заглянул?… – раздался в трубке голос Валентина.

– Слышь, Валян… – Максим хрипло откашлялся. – Вчера ты наплел три короба паутины, а я ни хрена не понял, кто там кому задолжал…

– Подлечиться хочешь?

– Дак, это сам Бог велел.

– Сейчас приеду.

Сапунцов приехал с черным портфелем. Осторожно притворив дверь в спальню, где посапывала во сне Тата Чибисова, Валентин прошел с Максимом на кухню. Первым делом он достал из портфеля литровую бутылку «Русского стандарта». Когда Ширинкин жадными глотками выпил чуть неполный стакан водки и, занюхав коркой хлеба, отдышался, предложил заглянуть в портфель. Увидев там пять плотных пачек долларов в банковских упаковках, Максим недоверчиво спросил:

– Не липовые баксы?

– Настоящие, – спокойно ответил Валентин.

– И скоко тут?

– Пятьдесят тысяч. Прикончишь поэта – половина твоя. Говори прямо: едешь на дело или нет?

– Давай сегодня нормально похмелимся. Гадом стать, завтра съезжу.

– Мы уже две недели опохмеляемся. Хватит тянуть кота за хвост. Вчера ведь договорились.

– Днем раньше, днем позже – нет разницы. Чо тебе так приспичило?

– Шеф скоро вернется из Австралии, а тут не у шубы рукав. Вчерашним вечером ты решительнее был.

– Когда хорошо выпью, я всегда решительный.

– Выпей еще полстакана и – в путь.

Ширинкин болезненно поморщился:

– Опасно под парами за руль садиться. Если гаишник притормозит, хана будет. Без экспертизы «А ну, дыхни!» поймет, что отнимать права надо. А они липовые. Писмаря уже нету. Другую липу никто мне не сварганит.

– Писмарь, кроме игорного бизнеса, подделкой документов занимался?

– У него в офисе такие ловкие братки были, что могли даже баксы, как настоящие, изготовить. Потому он и башковитого Игоря Золовкина хотел к себе заманить… Чо, правда, Игорева баба на меня зуб точит?

– Правда. Ты к ней на рога не лезь. Забодает.

– Кулак задиристой бабе в нюх! – Максим разом осмелел. Будет рыть землю, хоть и не изнасилую, дак пузом хилячку раздавлю.

– Смотри, чтобы она кишки тебе не выпустила, – подзадорил Сапунцов.

– Эх, Валян, плохо обо мне думаешь… – Ширинкин залпом выпил еще полстакана водки. – Коли невтерпеж «замочить» поэта, вези меня в райцентр.

– Увезу. Только учти, если подведешь, весело не покажется… – с угрозой сказал Сапунцов и убрал со стола в портфель бутылку. – Поедем в твоем джипе.

– Своего «мерса» жалеешь?

– Мой «Мерседес» слишком приметный. И ухабистые райцентровские дороги не для него. Буду ждать у своего гаража. Резину не тяни.

Когда Ширинкин подъехал к гаражу Сапунцова, Валентин был в камуфляжной одежде. По просьбе Максима он положил в багажный ящик джипа початую бутылку «Русского стандарта». По пути купили на закуску батон белого хлеба и копченой колбасы. В дороге Максим несколько раз намеревался приложиться к бутылке, но Сапунцов резко пресек эти попытки. День выдался мрачным. Все небо было затянуто темно-лиловыми грозовыми облаками. На подъезде к райцентру сидевший за рулем Валентин заметил, что кончается бензин.

– В багажнике полная канистра, – сказал Ширинкин. – Давай зальем.

– Она может пригодиться. У окраины райцентра есть бензоколонка. Дотянем до нее и заправимся, – ответил Сапунцов.

До заправки дотянули благополучно. Залив полный бак бензина, Валентин снова сел за руль и показал на двухэтажный кирпичный коттедж на окраинной улице:

– Вон в том дворце живет вдова Игоря Золовкина.

– Клевый домина. Круче, чем у Коновалихи, – удивленно проговорил Максим. – На каком фундаменте построен? Небось, тоже на наркоте?

– Подруга вдовы владеет винным магазином «Три мушкетера». Прошлый год я классно в этом дворце под боком у хозяйки погрелся.

– Вчера вроде слышал, будто поэт – муж той «мушкетерши»…

– Так оно и есть.

– Ну, Валян… – Ширинкин прищурился. – Я не мог докумекать какого перца тебе насыпал Царьков? Оказывается, ты озяб и, чикнув поэта, хочешь опять подкатиться под теплый бок?

– Хочу.

– Чо тогда паутину мне плел?

– Приятно было поговорить с умным человеком.

– Не подковыривай. Я не семи пядей во лбу, но и не баран туполобый.

– Чего докапываешься?

– Правду ищу.

– Зачем она тебе?

– Чтобы знать, за какой грех поднимаю руку на безобидного мужика.

– Не лезь мне в душу. Ты хотя бы раз в жизни влюблялся?

– Еще как!.. Пацаном мороженое безумно любил. Теперь все алкогольные напитки сердечно люблю.

– Не прикалывайся, дубак. Я говорю о женщинах.

– Чо про них попусту базарить. Бабы все продажные.

– По Тате Чибисовой судишь?

– Когда харчи в достатке, Тата деньги не просит. В казино насмотрелся на телок, стреляющих, как пулеметчицы, накрашенными зенками в поисках фраера с толстым кошельком.

– Телки из казино – отбросы общества. Есть настоящие женщины, у которых толстые кошельки свои имеются.

– Дак, ты на чо запал: на настоящую «мушкетершу» или на ее кошелек?

– Кончай, Макс, трепаться! – сердито оборвал Сапунцов. – Слушай, что тебе надо сделать. На улицу Кедровую заезжать не будем. Остановимся поодаль. Ты пойдешь к Царькову и под предлогом переговоров по оптовой закупке книг заманишь поэта в джип. Увезем его в безлюдное место и чихнем.

– Мертвого придется зарывать, а у нас лопаты нет.

– Обольем бензином из канистры и подожжем. По обгорелым костям никакая экспертиза ничего не определит.

– Ошибаешься, Валян. По телеку показывали, как отрытые из земли кости через семьдесят слишком лет эксперты определили, что они царевы.

– Поэт не царь, чтобы носиться с его костями, как с писаной торбой…

Задуманному Сапунцовым плану не суждено было сбыться. Не успели подъехать к Кедровой и на километр, как неожиданно встретилась черная «Тойота», за рулем которой Ширинкин узнал Георгия Царькова. Глянув на предгрозовое небо, Максим удивился:

– Куда он, безумец, в такую непогодь помчал?

– Сядем на хвост – узнаем, – нахмурившись, ответил Сапунцов и повел джип следом за «Тойотой».

Царьков, доехав до окраины райцентра, повернул на щебеночную дорогу, ведущую к показавшемуся впереди кладбищу. Навстречу попались катафалк и автобус с участниками только что состоявшихся похорон. Миновав кладбищенские ворота, «Тойота» остановилась в подлеске возле ограды. Царьков с полиэтиленовым пакетом в руке вылез из машины и торопливо прошел на кладбище. Сапунцов, проехав чуть дальше, тоже свернул в подлесок.

– Чо, Валян, теперь делать? – растерянно спросил Максим.

– Что задумали, то и сделаем, – внезапно охрипнув, медленно проговорил Сапунцов. – Долго поэт на кладбище не задержится. Как гроза загромыхает, он кинется к машине. Здесь его и встретим. Запомни: первый выстрел делаешь в сердце, второй – между ухом и виском.

– А вдруг он спиной ко мне будет?

– Тогда первый раз стреляй под левую лопатку. Труп затолкаем в «Тойоту», устроим костер и оторвемся восвояси.

– Сам не хочешь пострелять?

– Если мне все делать самому, какого черта ты со мной катаешься?

– Понятно, подельнику дают меньший срок, чем убийце.

– О сроках не вякай. Гроза нам на руку. Следы замоет так, что сыщики безнадежно завязнут и в конце концов спишут дело на несчастный случай. «Висяк» им, как кость в горле.

– Бывает, и «висяки» раскалывают.

– Заткнись, Макс!..

Наступило гробовое молчание, как показалось Ширинкину, тянувшееся не меньше часа. Прервалось оно трескучим раскатом грома, от которого Максим испуганно вздрогнул. Начавшийся дождь сразу превратился в ливень. Из джипа не было видно, что делал Царьков на кладбище, но как только он выбежал из кладбищенских ворот, Сапунцов с Ширинкиным разом бросились к «Тойоте». Запнувшись, Валентин выхватил из травы тяжелый обрубок металлической арматуры, а Максим рывком достал из кармана кожаного пиджака «Зауер». Царьков бежал, прикрывая голову пустым полиэтиленовым пакетом. Подбежав к своей машине и увидев направленный ему в грудь пистолет, он остолбенел. Максим изо всей силы нажал пальцем на спусковой крючок, однако вместо выстрела услышал растерянный голос: «Ребята, за что?»…

Ответа на последний в жизни вопрос Царьков не получил. Резким ударом по шее Сапунцов сбил его с ног и, крикнув Максиму: «Тащи канистру!», проворно затолкал обмякшее тело в «Тойоту». Яркое пламя вспыхнуло одновременно с ослепительной молнией. Ошеломленному стремительностью происшедшего Ширинкину даже показалось, что это не Валентин, а грозовой разряд поджег облитую бензином машину. То ли от похмельного синдрома, то ли от нервного перенапряжения навалилась тяжелейшая одышка.

Промокший до нитки Сапунцов погнал джип от кладбища на предельной скорости. Адидасовские штаны Ширинкина тоже было впору выжимать. В растоптанных кроссовках хлюпала вода. Метавшиеся из стороны в сторону по лобовому стеклу щетки едва справлялись с ливневым потоком. Под натужный гул мотора Максим мучительно пытался сообразить, почему не выстрелил «Зауер»?… При въезде в райцентр, чтобы не нарваться на полосатый жезл гаишника за превышение скорости, Валентин сбросил газ. В этот момент Ширинкин наконец вспомнил, что в горячке забыл взвести курок пистолета. Оттого, что по собственной оплошности не стал убийцей, почувствовал успокоение. Всю вину теперь можно было свалить на Сапунцова. Говорить не хотелось. Одышка становилась невыносимой. В надежде «подлечиться», Максим сунул руку в багажный ящик, где лежала початая бутылка «Русского стандарта». Не отрывая взгляда от дороги, Сапунцов грозно рыкнул:

– Не трогай бутылку!

– Валян, дай пару глотков дернуть, – взмолился Ширинкин. – Иначе подохну, как собака.

– Потерпи, алконавт. Отъедем дальше, тогда вместе обмоем удачу.

Грозовой ливень прекратился, как только миновали райцентр и выехали на асфальтированную дорогу, ведущую в Новосибирск. На очистившемся от темно-лиловых облаков небе появилось майское солнце, и засияла разноцветьем большая радуга. Место, где Сапунцов свернул с дороги на проселок, Ширинкин не запомнил. В памяти остались лишь первый стакан водки, после которого стало легче дышать, жадные затяжки дымом подмокших сигарет «Мальборо», начало конфликта с Сапунцовым и его трагическая развязка.

– Валян, когда поделим баксы? – спросил Максим.

Сапунцов ответил вопросом:

– Сколько ты надеешься получить?

– Как договаривались, половину.

– Тебе дурно от такой доли не станет?

– Чо-о-о?…

– За какой подвиг хочешь разбогатеть? За то, что моргалы пялил? Почему не стрелял, как я учил?

– Курок забыл взвести.

– Козел! А еще на доллары рассчитываешь.

От внезапной вспышки гнева у Ширинкина потемнело в глазах.

– Валян, за «козла» ответишь, – угрожающе процедил он сквозь зубы. – Кинуть на пустышку меня хочешь?

– Ты сам себя кинул. Дай сюда пистолет!

– Он в бардачке джипа, – мгновенно соврал Максим.

Сапунцов, хрустнув попавшим под ногу пластмассовым стаканом, направился к машине. Не успел он сделать и трех шагов, Ширинкин выхватил из кармана «Зауер», бесшумно взвел курок и выстрелил в широкую спину, под левую лопатку. Валентин, пытаясь оглянуться, медленно стал поворачивать голову, но тотчас, как тяжелый мешок, рухнул на бок. Максим подскочил к лежачему. Пуля второго выстрела вонзилась между правим ухом и виском. Не соображая, что делать дальше, Ширинкин долго смотрел на труп бессмысленным взглядом. Будто для очистки совести вяло проговорил:

– Это, браток липовый, тебе отместка за невинно погубленного поэта и за «козла». Извини, я сделал все точно, как ты учил…

Внезапно вспомнился черный портфель с долларами, оставленный Сапунцовым в багажнике «Мерседеса», и сразу возникла мысль «Ночью надо забрать баксы». Максим видел, как перед отъездом в райцентр Валентин положил связку ключей в правый карман камуфляжной куртки. Он боязливо запустил туда руку, однако карман оказался пустым. Посмотрев на просунувшийся в разорванный шов палец, догадался, что ключи неизвестно где утеряны. Чтобы убедиться в догадке, обшарил карманы не только Сапунцова, но и свои собственные. Удивленно вытащив из внутреннего кармана пиджака забытый сборник Царькова, без всякой задней мысли засунул ненужную книжку в дырявый карман сапунцовской куртки, а вместо нее положил пистолет. Долго размышлял, что делать с трупом?… Ничего иного, как упрятать в лесу, не придумал. Громоздкое тело было тяжелым. В несколько приемов Максим волоком смог дотащить убитого только до опушки леса. Мучаясь одышкой, вернулся к месту недавнего «застолья». Трясущейся рукой взял бутылку, в которой еще оставалась водка, приложился к горлышку и осушил «Русский стандарт» до дна. Отдышавшись, сел в джип и завел двигатель…

Больше недели, со дня убийства Сапунцова и до угрожающего звонка по мобильнику, Ширинкин провел в запое. Попытку застрелить Яну Золовкину Максим при допросе, а затем и на суде самокритично назвал «дурацкой выходкой пьяного дебила».

* * *

За совершенные преступления Ширинкин был приговорен к десяти годам лишения свободы. Из отмеренного судом срока Максим не отбыл и года. Выпив доставленную в колонию нелегальным путем бутылку самогона с добавкой клофелина, он уснул мертвецким сном и не проснулся.

Тата Чибисова, завладев ширинкинской квартирой, перестала путанить. С финансовой помощью школьного друга Вити Синякова она привела запущенное жилище в порядок и, чтобы зарабатывать на жизнь, устроилась в частное предприятие торговать китайским ширпотребом.

Изменил рискованную профессию картежного игрока и Витя Синяков. Вместо казино Витюшка стал завсегдатаем «Шарокатицы» и других новосибирских бильярдных, где шулерские приемы не в ходу, а выигрыши от мастерского владения кием позволяют жить в достатке.

Спустя месяц после завершения уголовного дела, связанного с убийством Царькова, в Новосибирске были арестованы за незаконный сбыт наркотиков Ованес Грантович Назарян и хозяйка кафе «Вдохновение» Земфира Киселева, известная среди наркоманов под кличкой «Слониха». Еще раньше, по намеченному Антоном Бирюковым плану, на Кузбасской трассе у поста ГИБДД была задержана с поличным возвращавшаяся из Новосибирска в сопровождении двух бритоголовых охранников наркоторговка Коновалиха. При досмотре ее машины оперативники обнаружили пять килограммов героина, стоимость которого составила более миллиона рублей.

Но это уже другая криминальная история с трагическим сюжетом.

2002 г.

Content

Михаил Черненок
Иллюзия жизни

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI