Данил Корецкий

Найти шпиона

Вступление

Летом 1972 года кадровый сотрудник Центрального разведывательного управления США Кертис Вульф прибывает в Москву в группе американских туристов под легендой фотографа, готовящего альбом старинных русских церквей. Агенты Комитета государственной безопасности гид-переводчица Лилия, вольнодумствующий представитель московской богемы Профессор, завербованный американец Спайк под разными предлогами проверяют Вульфа, но не находят в его поведении ничего подозрительного. Усыпив, таким образом, бдительность контрразведки и оторвавшись от сотрудника службы наружного наблюдения Семенова, Кертис Вульф, по наводке резидента ЦРУ в Москве «дяди Коли», встречается с молодым человеком – выпускником ракетного училища, распределенным на секретный полигон. Шантажом он добивается согласия выполнить задание: установить на полигоне сканер-передатчик. Весь разговор сотрудник ЦРУ записывает на диктофон. Ночью Кертиса Вульфа арестовывают в гостинице «Интурист», кассету с записью вербовочной беседы он успевает спрятать под полом номера. Факт встречи Вульфа с курсантом остался неизвестным, его шпионскую деятельность доказать не удалось, но за использование поддельного паспорта, изготовленного в лаборатории ЦРУ, он был осужден к трем годам лишения свободы.

Летом 2002 года, при сносе гостиницы «Интурист», рабочие находят кассету Вульфа и передают ее в ФСБ. Расследование ведет молодой сотрудник Юрий Евсеев. На одном из полигонов страны он обнаруживает вышедший из строя сканер-передатчик, который был вмонтирован в голову стоящего возле штаба памятника Ленину. В ремонте статуи в 1972 году принимали участие четыре выпускника ракетного училища, причем один из них погиб от удара электрического тока. Майор Семаго впоследствии уволился из армии, а полковники Катранов и Мигунов продолжают служить, занимая ответственные должности. Все трое попадают под подозрение. Евсеев проверяет их, одновременно пытается разыскать «дядю Колю».

Диггеры Леший и Хорь путешествуют по подземельям Москвы. Здесь их подстерегает множество опасностей, тайн и секретов. Легендарный среди диггеров «Подземный кошмар» – неизвестное существо: то ли карлик, то ли обезьяна, то ли маньяк, клады, заброшенные бункеры, оружие, неизвестные, не принадлежащие к племени диггеров люди, уверенно ориентирующиеся под землей и жестоко расправляющиеся с посторонними. Заветная мечта Лешего – отыскать библиотеку Ивана Грозного. Но для этого надо пройти под Кремль, что ему никак не удается. В одном из подземных лабиринтов Леший и Хорь обнаруживают труп неизвестного, при котором находятся старинные серебряные монеты. Вскоре после этого на Лешего нападают неизвестные, в жесткой форме предлагая вернуть монеты и больше не появляться в тех местах.

Тем временем руководство США получает информацию о начатых между Россией и Китаем военно-политических переговорах, связанных с размещением на территории Китая новейших русских ракет. Этот ответ на расширение НАТО на восток может существенно нарушить военное преимущество, к которому стремятся

США. Для получения информации о переговорах ЦРУ подыскивает высококвалифицированного специалиста по России. Такой специалист есть, это Билл Джефферсон – оперативный псевдоним Мачо. Джефферсон не сумел выполнить предыдущее задание и вернулся из России без результата, но с русской женой Оксаной. В связи с возникшими проблемами по службе, он вышел в отставку и открыл оружейный магазин. За высокий гонорар Мачо соглашается вернуться в Москву.

Глава 1

Встреча выпускников

10 сентября 2002 года, Москва

Кто-то думает, что ракетчики – самые упертые материалисты на свете. Уж в слишком материальном мире они обитают. Ракеты не признают лирики и идеалистических измышлений. Сверхпрочный стальной корпус, двигатели, топливо, окислитель, узел управления, головная часть с боевым зарядом – где тут место чертовщине? И властвуют здесь сугубо математические категории: стартовая скорость, угол подъема, расчетная траектория, время подлета, мощность боеголовки… Сплошное царство научного рационализма: теория прицеливания, баллистика, ядерная физика… Какие тут могут быть суеверия?

В самом деле: ну выполняй устав, приказы и инструкции, следи за своим «карандашом», осуществляй в соответствии с регламентом контроль функционирования по двадцати параметрам ежедневно, бдительно неси боевые дежурства, отрабатывай учебные вводные на мониторе стартового компьютера, молись, чтобы старты были только учебные – и все будет хорошо. Дослужишь до предельного возраста, получишь подполковничьи, а то и полковничьи погоны, а если очень повезет – может, и шитые золотом генеральские звезды, да вопреки курсантским страшилкам твой «гвоздь» так и останется работоспособным, так что и детям порадуешься, и внуков понянчишь…

Но все не так просто, и к каждому закону, пусть это даже законы физики и термодинамики, бывают поправки. Почему дежурные смены из поколения в поколение передают вроде бы совершенно противоречащие материализму байки о разуме ракет? О разговорах с ракетами? О влиянии ракет на жизнь офицеров, которые их обслуживают? А уж о тяжелом взгляде томящегося в шахте «убийцы континентов» рассказывают, поеживаясь, даже солдаты-срочники!

Откуда берутся такие разговоры среди специально отобранных, десятки раз протестированных военнослужащих – абсолютно здоровых, с устойчивой психикой и ограниченным воображением, идеально подходящих для исполнения приказов и совершенно не пригодных для придумывания мистических историй, фантастических рассказов или триллеров в жанре фэнтези? Может, от недельных боевых дежурств в заглубленном на десятки метров КП[1], рядом со спящим до поры атомным драконом, «крыша едет» даже у психически устойчивых ракетчиков, не выдерживающих колоссальной ответственности в ожидании боевой тревоги? Это понять и допустить можно, но объяснить подобным образом то, о чем сказано выше, нельзя, ибо срывы случаются в единичных случаях, а мистические рассказы ходят по всем ракетным частям, полигонам, и даже в училища проникают после первой же стажировки в войсках…

И ведь все командиры и начальники различных рангов верят в то, что одних ракетчиков МБР[2] признает и готова им покориться, а над другими сама берет верх и выполнять их приказы ни в жизнь не станет! Казалось бы, полная ерунда! Ну как может покоряться или не покоряться созданный людьми механизм, когда повернут стартовый ключ, замкнута боевая цепь и включено зажигание двигателей?! Никак не может. Но ведь не все запуски проходят успешно!

И самая дотошная государственная комиссия зачастую не может определить: почему при полной исправности оборудования сорван старт? А молва определяет: потому что не тот человек кнопку нажимал! Так это или не так, ни наука, ни особые отделы не выяснили, только старшие офицеры, начиная от командиров ракетных дивизионов и кончая командирами полков РВСН[3], не издавая антиматериалистических инструкций, стараются назначать командирами пусков тех офицеров, которые считаются покорителями ракет. Вот тебе законы природы, физика с математикой и царство рационализма!

Так что, по большому счету, ракетчики – самые суеверные люди на свете. Перед стартом пишут «Таня» или «Рая» на баке окислителя, не бреются и не пьют перед стрельбами, не планируют никаких важных дел, а тем паче стартов на понедельник и на 24 октября[4], накануне крупных учений накрывают стол в честь начальника связи, холят и лелеют «счастливых» командиров пуска, у которых якобы «легкая рука»…

И еще ракетчики верят в сны.

Ночь с 9 на 10 сентября выдалась в Москве на удивление тихая, теплая, даже торжественная. Неделю перед тем хлестал холодный тугой дождь с градом, подтопивший Ленинский проспект, Большую Якиманку и район Павелецкого вокзала, спровоцировавший не поддающееся учету количество мелких и крупных автоаварий и испортивший школьникам начало нового учебного года, который и так радовал гораздо меньше, чем закончившиеся каникулы.

А тут вдруг – стихло все в одночасье, дождя как не бывало, лишь ветер прошвырнулся немного туда-сюда, разогнал сгустившийся над столицей туман, развеял облака, да и сам сгинул, как будто театральный рабочий раздернул занавес и подготовил огромную сцену для некоего действа…

И в эту тихую ночь было в Москве много чудесных и красочных снов – настоящий ночной бал импрессионизма, – и, говорят, приходили сны даже к тем, кто никогда их раньше в глаза не видел и на эту опцию отродясь подписан не был.

Но это не важно. Важно, что некий призрак в лейтенантских погонах сошел тогда по желтому лунному лучу на грешную землю и посетил трех своих бывших друзей и сослуживцев. Одного – в роскошной «пятикомнатке» желтой элитной девятиэтажки Кривоколенного переулка, второго – в двухуровневом особняке на Боровском шоссе, а третьего – в дорогих, но запущенных донельзя холостяцких апартаментах на шестнадцатом этаже итальянских «крестов» Юго-Запада.

Бывает ли такое, что один и тот же человек, совсем неизвестный – не Элвис Пресли, ритмично двигающий бедрами под завораживающие зрителей звуки рока, и не Маша Шарапова в короткой белой юбочке и с ракеткой за две тысячи долларов, а обычный лейтеха-ракетчик Пашка Дроздов по кличке Дрозд, погибший в далеком 1972 году, – один и тот же Пашка, снится нескольким людям одновременно?

Бывает, бывает. Вот только к чему бы это?… Ракетчики, собаку съевшие на всяких приметах, скажут: да уж вряд ли к чему хорошему.

* * *

Сравнивать внутреннюю тюрьму ФСБ с «обычным» следственным изолятором все равно, что рай – с адом. Здесь нет жуткой скученности, влажной духоты, отвратительной вони, клопов, тараканов, вшей и бацилл туберкулеза; нет очереди на шконку, чтобы спать в три смены, или к щели под дверью, чтобы глотнуть воздуха, где еще содержится несколько молекул кислорода…

Но Алексей Михайлович Рогожкин не мог или не хотел оценить преимуществ своего арестантского бытия: просторной камеры на двоих, питания из столовой для сотрудников аппарата, большого окна без железного «намордника» и запыленной проволочной сетки. Он лежал на настоящей, с пружинами и чистым бельем кровати и имел полную возможность дышать нормальным воздухом и наслаждаться дневным светом. Но никакой радости он не испытывал – напротив, пребывал в депрессии, почти все время молчал и остановившимся взглядом смотрел в потолок.

Первый раз в жизни он не знал, что делать. Был он человеком конкретным, неотесанным, даже грубым, совершенно не склонным к самоанализу или какому бы то ни было аналитическому мышлению вообще, и потому сейчас пребывал в отчаянии. В паническом отчаянии. Он всю жизнь руководил и командовал, а сейчас превратился в бесправного арестанта, почти раба. Из него делали шпиона. Как старый служака, он знал, что органы всегда правы. Они докажут. Они смогут доказать все, что угодно… Поэтому он даже от бесполезного адвоката отказался, чтобы показать – бояться ему нечего.

– Сейчас здесь хоть не бьют, да кормят нормально, права человека соблюдают! – без устали балабонил сосед Иван Петрович, энергично расхаживая по камере. – Не то что в шестьдесят четвертом, когда я первый раз сюда угодил. За права человека, кстати, ха-ха! А по большому-то счету ничего не изменилось! Какие люди, такие и права, ха-ха… А что там ваш детектор лжи показал?

Рогожкин, наконец, отцепил взгляд от потолка и сел. Если все время молчать, можно с ума сойти. За разговорами время быстрей проходит. Он посмотрел на товарища по несчастью.

Интеллигентный старичок, литератор, седые волосы схвачены на затылке косичкой, глаза внимательные, сочувственные. Из бывших диссидентов, по тюрьмам всю жизнь мыкался, но держится бодрячком.

– Отклонения в пределах допустимого, – тяжело вздохнул он. – Да по-другому и быть не может: я же правду говорю!

– Очень хорошо, очень, – Иван Петрович потер руки.

– Да толку-то что? Если б выпустили – вот тогда бы хорошо было!

– Нет, это важно! Ведь теперь вам всякую гадость химическую колоть не будут. «Сыворотка правды» называется. От нее люди с ума сходят. Вот помню, во Владимирском централе… Ну да ладно! Главное, вам надо разобраться: за что? Понятно, что вы не виноваты, но ведь повод какой-то должен быть? Почему на вас подумали? Почему именно вас заподозрили? И кто мог все это против вас подстроить?

Сосед остановился, присел, уперевшись руками в колени, и пристально смотрел ему в глаза, будто гипнотизируя. Благообразный облик портила бородавка на подбородке, из которой росли жесткие и противные волоски.

Рогожкин с маху рухнул на плоскую подушку. Советы опытного диссидента были полезными. Действительно, если б хоть каким-то образом понять, кто ж это всунул в голову вождя тот передатчик? Ну – кто это мог быть?! Ведь спасение именно в этом: вспомнить!

– Да потому, что из посторонних вроде и некому, – с горечью ответил он. – Всех приезжих встречали, сопровождали, ни одной минуты не оставляли одних, каждый шаг контролировали приезжих этих…

– Ну а если важный гость? За ними небось не следили? – Литератор доверительно присел к нему на край койки.

– Это конечно. Только там и так все на виду. Да и потом, разве полезут начальники ночью на статую: они все с животиками, в возрасте… Нет. Это кто-то быстрый сделал, молодой, верткий. Может, когда красили?! Так поднять же надо было! В ведре с краской, что ли? Ни капли краски на том шаре не было, что этот гад, Евсеев, снял. Ни капли краски. Светился, играл изнутри, как северное сияние…

Рогожкин вдруг вспомнил, как в далеком семьдесят четвертом купил игрушечный луноход на батарейках, в Оренбурге купил, в большом универмаге. В командировку летел через Оренбург, на чужой полигон – выпивший, веселый… Привез домой, пустил впереди себя, луноход пошел, переваливаясь, как живой, а Степанида, Степка, жена, завизжала тогда от неожиданности, а потом сказала: вот, будет подарочек первенцу… Ни первенца, ни вообще детей у них потом не случилось, да и Степка его бросила… Может, и к лучшему: после красавицы-невесты Вареньки сердце у него не лежало ни к одной женщине. Жаль, что она Москву любила больше, чем жениха. Такие вот пироги… Но дело не в том. Очень тот луноходик был похож на шпионский аппарат. Тоже светился изнутри. Переливался разными цветами.

Тридцать лет вроде прожил в статуе аппаратик? Может, и луноход прожил бы столько же, да они со Степкой забросили его в чулан, а сами занялись хозяйством на полигоне. Рогожкин в начштаба вышел и как-то само собой к выводу пришел, что ничего худого не случится, если он своих ракетчиков подкормит слегка… Ну и сам подкормится, естественно. Вот и устроили на заднем плане, подальше от посторонних глаз, небольшенький такой хоздворик, и оживилось как-то питание: три козы да две свиноматки, а еще Степанида его к бабкам в деревню соседнюю моталась, шерсть козью таскала, деревенских бабок «заартелила» носки да пояса вязать… И что бы ни говорили всякие злопыхатели, однако с шерсти той и солдатам тоже кое-что перепадало, и количество простудных заболеваний пошло на убыль – на это факты есть, статистика! – а от истощения так точно никто не умирал…

Рогожкин не то взревел, не то всхлипнул. Все-таки не такое уж он и дерьмо. Хороший, можно сказать, человек… Ну пил, ну орал на подчиненных – делов-то! И за что ему такие муки? За что из него шпиона делают?

Треснул своим громадным кулачищем по бедру так, что слезы брызнули из глаз, утер их торопливо рукавом, трубно потянул носом, встал и пошел к двери, а от нее к окну. Потом обратно к двери. И снова к окну. Это был Большой прогулочный проспект между двумя кроватями. Но вдвоем на нем не разминешься.

– Это все лейтенантишка этот, Евсеев фамилия! Ему показатели работы нужны, вот он и старается, валит все на меня, сволочь! Ни в жисть я им не докажу, что не верблюд!

– Докажете, голубчик, докажете, – ласково подбодрил Иван Петрович. – Правда, она всегда себе дорогу проложит… Вот вы говорили, что памятник этот ремонтировали в семьдесят втором. А кто это делал? Не могли они подложить? А вы в этом ремонте участвовали? Вы хорошо вспоминайте!

Рогожкин резко остановился, будто натолкнулся на прозрачную стену.

– Да мы все участвовали! Кто от дежурства свободен, того и посылали. Я, например, леса сбивал вокруг статуи. Тогда нельзя было прилюдно с вождя голову снимать, мы вокруг деревянную беседку сделали, с площадкой – и работать удобно. Остряки еще шутили: «Мол, Ленин в шалаше!»

– И правда смешно, ха-ха!

Полковник мрачно посмотрел на соседа.

– Тогда за такой смех вполне можно было пять лет получить!

– Да, да, конечно, вы правы, – смутился старый диссидент. – А кто чаще работал в этой беседке? Кто приезжал в это время на полигон? Вы вспоминайте, вспоминайте, это очень важно!

Рогожкин двинулся дальше по печальному маршруту окно-дверь.

– Да я днем и ночью вспоминаю каждого… Ни на кого не могу подумать! Непосредственно со статуей работали четыре молодых офицерика: выпускники училища – только прибыли по распределению. Они ее чистили, разбирали, красили… Только какие шпионы из курсантов? Шпионаж – это большие деньги, правильно? Шпион отличается тем, что может купить, что хочет. А все эти курсантики – голь перекатная! Катранов – голь! Мигунов – и того пуще: сразу женился, молокосос, и почти год спал с молодой женой на кирпичах! Матрас – на кирпичи поставили! Потом этот… которого током-то убило! И еще один, Семаго, тоже на богача не похож.

Он снова ударил богатырским кулаком, на этот раз по подоконнику. И сразу со стороны коридора загремели ключи, дверь приоткрылась.

– Рогожкин! – крикнул в щель охранник. – К следователю!

– Храни вас Бог! – Иван Петрович осенил полковника крестным знамением. – Я буду за вас молиться!

* * *

…В два ночи на своем родном диване, ставшем с некоторых пор непривычно широким, проснулся Сергей Михайлович Семаго. Майор в отставке, коммерческий директор научно-производственного объединения «Циклон», интересный серьезный мужчина, семьянин… М-м, погодите… Семьянин?… Диван-то в самом деле уж больно широк.

Семаго пошарил рукой справа от себя, рука наткнулась на пепельницу и перевернула ее. Отряхивая испачканную ладонь, Сергей Михайлович стал вспоминать… Вспомнил: он семь лет уже официально не женат. Его семейная жизнь, которая начиналась как классический комсомольский сериал – оба были молоды и прекрасны и хотели счастья не только для себя, но и для всех-всех-всех, – жизнь эта закончилась как в ужастике «Техасская резня бензопилой». И поедом его ели, и кровь пили, и пилили, пилили… А может, просто он так себе все это представлял. А Варвара, наверняка, представляла по-другому…

Но проснулся Сергей Михайлович не от этого. Не жена ему снилась. Другое что-то. Словно колокольчик тревожный прозвенел в темноте.

Сергей Михайлович прикрыл глаза и навел резкость. Сон постепенно проявился: запах полыни, жара, сухая бетонная твердь под сапогами. Это «Дичково», дырка в ж…е, первая точка армейской службы, будь они обе неладны – и точка, и служба! Жара, змеи, плохая вода, изнурительные старты, беспросветная скука…

И Пашка Дроздов. Злополучный Пашка, мечтатель-неудачник, болючий прыщ на его, Сергея Михайловича, совести. Спускается Пашка с той злополучной статуи, хлипкая лестница под его ногами пляшет, и провод рядом болтается, от провода искры во все стороны, а он словно и не видит – улыбается. А на щеке – пятно красное рдеет.

– Эй! – крикнул тогда во сне Серега Семаго по кличке Сёмга. – Смотри под ноги, дурак! Убьет ведь! Там под напряжением!

– Не убьет, – ответил ему Пашка тихо. – Теперь не убьет.

Сёмга не верит ему, потому что Пашка чокнутый, это все на курсе знали. Чокнутый и упрямый, как танк с заклинившей башней.

– Да стой же ты! Стой, дурило! – орал Сёмга. – Замри!

– Я иду к вам, – говорит Пашка в своей манере, типа ставит в известность, информирует. – Соскучился вот.

Только теперь под ногами его не шаткая деревянная лесенка, а широкие мраморные ступени, начинающиеся где-то высоко-высоко под облаками – не разглядеть, а внизу упирающиеся в бетон, и на месте стыка Сёмга увидел расползающиеся во все стороны трещины, словно эта лестница врезалась в плацдарм, как мраморная авиабомба с лазерным наведением в бетонный круг полигона.

Он отступил на шаг, потом еще на шаг, уперся спиной во что-то… В кого-то. Кто-то стоял сзади, не пускал его дальше. А Пашка спокойно сошел с лестницы и, не гася улыбки, приблизился вплотную, так что Сёмга видел теперь только его глаза да рдеющий след от удара: странное хитросплетение разорванных капилляров, медленно разбредающиеся по тканям красные кровяные тельца…

– А ты? – спросил он у Сёмги. – Ты соскучился?

Сёмга хотел отвернуться, но тот, кто стоял сзади, держал его голову, не давал пошевелиться. Теперь он увидел, что пятно как-то оформилось и теперь на щеке у Пашки проступил отчетливый рисунок его, Сёмгиной, ладони, со всеми этими хиромантскими линиями и даже папиллярными узорами…

Его ладонь, Сёмгина, – не отпрешься!

Кажется, Пашка еще что-то говорил, только Сёмга не слушал, он все пытался вырваться и убежать. Так и не вырвался – проснулся…

Сергей Михайлович открыл глаза, вздохнул. Потом сел, опустил ноги на пол, ощутив неприятное прикосновение каких-то крошек, песчинок… обычного холостяцкого мусора. Он брезгливо вытер ступню правой ноги об икру левой. Надо бы пропылесосить, да и влажная уборка не помешает. Но приходящие женщины не числили хозяйственность в числе своих достоинств.

А может, не считали нужным ее демонстрировать. И Наташка, сучка, ни разу за веник не взялась – хотя бы для приличия…

На часах – четверть третьего. Сон ушел. Сергей Михайлович снова нашарил рукой пепельницу, достал из кармана брюк пачку сигарет, закурил. В голове, как заевшая пластинка, крутилась невесть откуда взявшаяся фраза: «Завтра увидимся, завтра!..»

Сергей Михайлович, кряхтя, наклонился и поднял с пола пульт телевизора, нажал кнопку. Передавали обычную для этого времени – не времени суток, а просто календарного времени, галиматень: помесь черной магии с эротикой. Какой-то хмырь с треугольными ушами, в черном трико и при шпаге, вальсировал в полутемном зале с голой дамой.

«Завтра увидимся…»

Семаго смотрел на экран и ничего не видел. Пашка Дроздов не шел у него из головы. Пашка, Пашка. Ведь нормальный парень был на абитуре, как все: и выпить не прочь, и покуролесить, и на танцы прошвырнуться… А как они под «Шедоуз» отплясывали в парке Горького в тот самый вечер, когда в приемной вывесили списки поступивших! Уж, конечно, не так, как этот хмырь с ушами…

А потом – первый курс, второй, третий. Дрозд постепенно откалывался от компании, задирал нос и занудился: на танцы не ходил, на природу не выезжал, знакомиться с девчонками не хотел… Все давал понять, что ему учиться надо, совершенствоваться, а вот они – то бишь Сёмга, Мигунов и Катран – только ерундой и занимаются. Короче, чокнулся парень от науки, что тут поделаешь?

У Дрозда и в самом деле была ясная цель: стать круглым отличником, получить «красный» диплом, распределиться сразу в штаб и жить себе в Москве припеваючи. По общественному циклу он и стал отличником – и по истории КПСС, и по философии. Но не везло почему-то со спецдисциплинами: и знает материал, а подать его не может. Вместо «пятерки» получал «четверку», вместо «четверки» – бывало, и «трояк» отхватывал… А с английским и вовсе не мог справиться. Хотя полиглотов на курсе не было, в принципе, на иностранном любого можно было завалить. Но все как-то проскакивали, без проблем. А Дрозд – с проблемами. И уже о «красном» дипломе и речи не было, и оказался Дрозд вместе со своими бывшими дружками не в Москве, а – в Дичково, в глухой степной дырище. И этот зигзаг судьбы испортил Дрозда окончательно.

Хмырь на экране уже не вальсировал, а, кажется, перешел на аргентинское танго и, омерзительно скалясь, пытался разложить свою партнершу прямо на щербатом каменном полу, но прервался на дурацкую рекламу пива, сигарет и женских тампонов.

Семаго хотел переключить канал, чтобы нарваться на циничного красавчика Бельмондо, лощеного красавчика Делона или бескомпромиссного красавца Клинта Иствуда, но потом решил, что уж лучше выключить ящик совсем, чтобы не поддаваться коварным замыслам телевизионных боссов. А замыслы состояли в том, что эти зажравшиеся толстосумы ставили самые интересные фильмы на позднее время, чтобы народ смотрел в экран круглосуточно, повышая рейтинг ночных передач и, соответственно, стоимость рекламы.

О том, что страна таким образом переводится на ночной ритм жизни, никто не думал. Но ведь если не спать, то как потом работать? А ведь богатство и сила страны – в труде ее граждан! Об этом тоже никто не думал. Думали только о «капусте», «зеленых», «бабле», за которое сейчас все сделают: и очко подставят, и мать родную продадут, и государственные секреты выдадут, и дом взорвут! Не думают они, видите ли… Сейчас все привыкли под дурачков работать! «Не думают, но знают!» – всплывшая внезапно в сознании фраза Сергею Михайловичу понравилась. Знают, паскуды, знают, какой ценой добывают себе бабло на особняки, крутые тачки и куршевели…

Но пульта под рукой не оказалось, а шевелиться было лень. Семаго так и остался сидеть, уставившись невидящими глазами в экран и поддаваясь вредительскому замыслу – принимая ночной образ жизни. Жаль, что сегодня не осталась Наташка – все отвлечение от мрачных мыслей… Жалуется, сучка, что он орет среди ночи, спать мешает. Может, и мешает, конечно… Только она под этим предлогом все чаще избегает ночевать. А он, когда один, спать не может! То одни страхи его мучат, то другие, а сегодня вон – Пашка…

Дрозд чувствовал себя обиженным на весь мир, и он не прижился на полигоне. Офицеры-старожилы, и даже рядовые срочной службы – все пятой точкой чувствовали эту обиду, а потому держали дистанцию. И когда Сёмга с Катраном и Мигуновым уже обзавелись знакомствами и со многими перешли на «ты», он, Дрозд, продолжал держаться особняком, неестественно прямой и напряженный. Сейчас-то Сергей Михайлович понимает, что вряд ли самому Дрозду нравилось такое положение вещей, что он и рад был бы, наверное, что-то изменить, да только не знал, как, не умел подстраиваться под людей, разучился… Но тогда Сёмга был уверен: Дрозду на всех наплевать с высокой колокольни.

Никто не знал, что произошло между ними накануне последнего Пашкиного дня. Сёмга и сам не любил вспоминать. Ссорились они и раньше, но до драк не доходило… А тут словно бес какой-то вселился в обоих… Пашка, конечно, сам виноват: если ты узнал то, чего другие не знают, так и держи язык за зубами! А он нет, полез на рожон!

Сергей Михайлович стиснул челюсти.

Партнерша наконец поддалась, и хмырь в трико уложил-таки ее на пол, придерживая одной рукой за талию, а другой – за ладонь. Между губ скользнул длинный черный язык, хмырь растянул рот в идиотской ухмылке. Потом с хозяйским видом окинул взглядом роскошное тело своей жертвы от кончиков пальцев ног – до ладони, за которую продолжал держаться. Камера наехала, линии на ладони зашевелились, переплелись и искривились… Линия, пересекающая ладонь сверху донизу («линия жизни», пришло почему-то в голову Сергею Михайловичу) вдруг разгладилась, две другие линии, пересекавшие ее когда-то, завязались теперь в узел, словно две змеи, пытающиеся ужалить друг друга. «Чувства и разум», – вспомнил Семаго, словно увидел эти слова на экране телевизора.

Сигарета выпала у него изо рта. Он вспомнил, что такую же ладонь видел только что во сне… точнее, отпечаток… Отпечаток своей ладони на лице Пашки Дроздова. И с линиями там был такой же точно беспорядок.

Семаго сидел какое-то время неподвижно, потом наклонился и нашарил под диваном недопитую фляжку «Мартеля» – с вечера осталось. Привычным движением опрокинул ее в себя, а когда плоская бутылка опустела, подождал еще какое-то время, и только потом заторможенно, разочарованно как-то опустил руку. И заорал что есть мочи:

– Не было ничего! Не было!

Задышал тяжело, сквозь зубы, с вызовом огляделся по сторонам, словно выискивая несогласных. Никого не нашел.

– Никого! Ничего!

Схватил с пола бутылку, хотел швырнуть ее в телевизор, где распутничал хмырь с треугольными ушами, но с удивлением обнаружил, что кино уже закончилось, будто испугавшись его, Семагиного, гнева, – и теперь на весь экран красивая девушка с блядским лицом и накачанными губами минетчицы умоляла немедленно позвонить ей на сотовый номер… Она, конечно, тоже заслужила получить бутылкой в бесстыжую рожу, но плазменная панель за сорок тысяч этого никак не заслуживала. Семаго подумал и поставил бутылку на место.

«Завтра увидимся», – сказал Пашка. Ладно.

Сёмга поднялся, почесал немаленький живот и, позевывая, отправился в ванную.

Здесь в беспорядке стояли бутылки, бутылочки и пузырьки – шампуни, лосьоны, кремы, гели, валялись какие-то тюбики, плойка для волос, фен, тапочки, на веревке сброшенными змеиными шкурками висели узорчатые черные, белые и красные чулки, – шесть штук! Трусики-стринги, полупрозрачная ночнушка, прозрачная шапочка для волос…

Всего этого было слишком много, как будто в его квартире жила не одна Наташка, а как минимум три! И не два-три дня в неделю, а круглосуточно в три смены… Конечно, если бы сейчас Наташка надела свои стринги, чулочки и покрутила попой, ее разбросанные вещи не вызывали бы такого раздражения. Но ее не было, хотя именно сегодня ей бы и следовало прийти!

Сёмга умылся, почистил зубы, чтобы отбить дух перегара. Посмотрел на себя в зеркало: метр семьдесят, килограммов двенадцать лишнего веса, заметная плешь, помятое лицо… Ничего, ночью трудно выглядеть красавчиком. Вот наденет костюмчик с галстуком, крахмальную сорочку, складные очки-хамелеон – и станет преуспевающим бизнесменом, на которого и молодые девушки заглядываются. Но это в том «гражданском» мире, в котором он обитает последние десять лет.

Бывшие сокурсники и сквозь костюм рассмотрят дряблые мышцы и пивной живот. Поэтому он и не хотел идти на вечер. У военных все не так, как у штатских, – между успехом или его отсутствием столь же наглядная и очевидная разница, как между грязными или начищенными и отполированными бархоткой до зеркального блеска сапогами.

Дослужился до генерала – значит, достиг успеха в жизни! Если полковник, и продолжаешь служить – вроде еще есть шанс, можно считать, что у тебя все идет хорошо. А если давно на пенсии, да ушел майором, то кем бы ты ни стал в гражданской жизни – хоть успешным политиком, хоть депутатом, – все равно считается, что военной карьеры не сделал, а значит, остался неудачником… Зачем уважаемому господину Семаго идти туда, где он будет всего-навсего не сделавшим карьеры майором? Незачем!

Сергей Михайлович прошел на кухню, открыл холодильник. Пиво, водка, коньяк, сухая колбаса и растерзанная упаковка печеночного паштета – больше там ничего не было. Кому-то мало, а ему сейчас в самый раз. Сергей Михайлович достал паштет, взял поллитровку и уселся за стол.

Значит, завтра увидимся? Завтра так завтра. То есть уже не завтра, а сегодня. Сегодня, десятого сентября, – встреча однокурсников, «электронщиков» 1972 года выпуска. Вчера их бывший комвзвода Рыбаченко звонил, напоминал, говорил – явка обязательна. И Катран тоже звонил, беспокоился, чтобы вся их компания собралась. Тридцать лет как-никак! Сёмга поддакивал, обещал, но не собирался.

А теперь вот и Пашка Дроздов до него дозвонился. Достучался.

– Ну, раз так, то это… – бормотал Сергей Михайлович, неверной рукой раздавливая паштет по хлебу и наливая водку в винный бокал. – Раз так… Придется идти.

Только надо Варвару взять. Чтобы все чин чинарем: с супругой, как порядочный. А Варька согласится: она жизнью не избалованная, все развлечение как-никак, да и знает она почти всех. Не с Наташкой же идти!

Мысль Сёмге понравилась. Он опрокинул бокал и закусил бутербродом. Настроение улучшилось. Жизнь явно налаживалась. Через полчаса он крепко спал.

* * *

– Я сейчас очень важную вещь вспомнил, товарищ подполковник…

Следователь Званцев сидел на стуле ровно и прямо, будто готовился к катапультированию. Впрочем, он так сидел всегда. Никто не видел его развалившимся в кресле, вытянувшим ноги на диване, вольготно расстегнувшим пиджак или ослабившим галстук. Чрезвычайно педантичный, скрупулезный, желчный, со скорбной складкой между бровями, он имел вид, соответствующий облику человека, отправившего пятерых подследственных под расстрел. А те, кому повезло избежать высшей меры, получили в общей сложности несколько веков лишения свободы. Неудивительно, что Званцев имел философский склад ума, не обращал внимания на мелочи и не стал напоминать Рогожкину, что его товарищ – тамбовский волк. Зачем ссориться с обвиняемым? «Товарищ» так товарищ. Товарищам проще работать вместе, вот только результат этой работы для каждого разный… Поэтому специалист по шпионским делам сидел ровно и, нахмурившись, слушал взволнованные, почти истерические излияния «товарища» Рогожкина.

– Со мной очень душевный старичок сидит, Иван Петрович, отзывчивый такой, так вот он меня все думать заставляет…

Лицо Званцева не изменилось, губы не дрогнули в скрываемой улыбке, в глазах не промелькнуло знание сокровенной тайны.

– Я и вспомнил! – Рогожкин подался вперед, навалившись всем телом на разделяющий их стол с довольно толстым уголовным делом посередине. Пальцы его нервно барабанили по исцарапанной фанере. – На памятнике этом, в основном, работали вчерашние курсанты, четверо их было! А одного вдруг током убило! Может, он эту бандуру и заложил? Он последний на памятнике был! Ну, кроме дознавателя, конечно…

Следователь молчал, как памятник самому себе, – непоколебимому охотнику за шпионами.

– Вспомнил, Дроздов его фамилия… – возбужденно продолжил Рогожкин и хотел сказать что-то еще, но больше говорить было нечего.

– Дроздов, – повторил обвиняемый и замолчал.

Званцев поднял брови.

– И что следует из того, что он Дроздов? Разве это изобличает его в шпионаже?

– Нет… Не изобличает, – упавшим голосом произнес он. И тут же вскинулся: – А меня что изобличает?! Ведь детектор твой показал, что я не вру!

Следователь многозначительно взвесил на руке уголовное дело.

– Вы, Рогожкин, изобличены материалами расследования. На магнитофонной пленке записано, как 15 июля 1972 года американский гражданин Кертис Вульф завербовал неизвестного курсанта, – понятно, да? – Званцев прихлопнул ладонью по твердой обложке.

– Фонографическая экспертиза установила, что голос курсанта по основным показателям совпадает с вашим голосом, – понятно, да? – Последовал еще один хлопок.

– В части, где вы служили обнаружен шпионский передатчик, установленный как раз тогда, когда вы прибыли на службу, – понятно, да? А вы препятствовали мероприятиям по выемке этого передатчика – что непонятно?

Четыре хлопка – как методично забитые гвозди в крышку гроба. Впрочем, смертные приговоры нынче не выносятся, и это снижает остроту расследования. Званцев был убежденным сторонником исключительной меры.

– Это все, конечно, косвенные доказательства, но когда они образуют замкнутую цепь, то ничем не хуже прямых. Даже лучше. Понятно, да? Поверьте мне на слово… Что непонятно?

Но Рогожкин не вникал в процессуальные тонкости.

– Евсеев ваш на меня напраслину возводит! Я никакой выемке не препятствовал, я просто не хотел, чтобы с памятника Ленина голову сняли! Начальство должно приехать, а он будет стоять, как всадник без головы…

Званцев вздохнул.

– А голос? Экспертиза показала, что на пленке ваш голос. Понятно, да?

– Какой там мой! Гражданин следователь, у меня ведь голос не изменился, я как в молодости басил, ревел, как медведь, так и теперь…

Рогожкин неожиданно умолк, задумался и вдруг звонко хлопнул себя по лбу.

– Так, подождите, у вас вообще концы с концами не сходятся! Как мог меня американец вербовать 15 июля, если 1 июня я уже прибыл в Дичково?! Я ведь был из прошлогоднего выпуска, как вылечился от желтухи да восстановился в армии, так и приехал на полигон! И целый год жил там безвылазно! Как же это у вас получается, а, товарищ следователь?

Впервые за много лет Званцев утратил невозмутимость и принялся лихорадочно листать дело. Нашел выписку из послужного списка Рогожкина, быстро просмотрел, потом прочел медленно и неторопливо. По мере чтения лицо его багровело. Он ослабил галстук и расстегнул ворот.

– Действительно неувязка, – наконец выговорил следователь. – Но мы ее увяжем! Назначим повторную экспертизу, комиссионную, из лучших специалистов. Понятно, да? Объективность мы соблюдем и истину установим. Факты свое слово скажут… Что непонятно?

Но обычной уверенности в его голосе не было.

* * *

Катранов Игорь Васильевич спал, перевернувшись на живот и раскинув руки-ноги то ли кривоватой пентаграммой, то ли, упаси Боже, свастикой. У него было тренированное поджарое тело, без всяких лишних килограммов. Хотя, конечно, с курсантских времен фигура изменилась: то ли грудь стала более впалой, то ли живот более выпуклым. Но сейчас этого не видно.

Горит забытое бра над изголовьем, одеяло скинуто на пол, пижама с потертым вензелем на нагрудном кармане – «ИВК» – расстегнута (если бы кто-то в 1972-м сказал Катрану, что настанут времена, когда он будет спать в пижаме, да еще с именными вензелями, – лег бы и помер от смеха), пол рядом с кроватью усеян бумагами, а на бумагах тревожно дремлет семидесятикилограммовый мраморный дог Боря.

Катранов тоже, как и Сёмга, спал один. Один – на широченной, два на два метра, кедровой кровати. Но, в отличие от Сёмги, он ни с кем не разводился, просто у него с женой отдельные спальни. И в отставку Катран не ушел, и до полковника дослужился уверенно, и надежд на шитую золотом звезду не оставил… Хотя с каждым годом надежды становились все более зыбкими: пенсионный возраст на носу, а значит, шансов на выдвижение все меньше, сомнений же, наоборот – все больше.

Сейчас этими сомнениями был пропитан весь воздух в спальне Игоря Васильевича. Сомневались распечатанные на хорошей голубоватой бумаге списки протокольных мероприятий и набросанные от руки примечания к ним: понадобится ли все это уважаемому Игорю Васильевичу, или попадут они, в конце концов, в другие, более молодые и надежные руки? Только молодость зрелого опыта не заменит… Когда Игорь Васильевич был в отпуске, тридцатипятилетний красавчик подполковник Яковлев готовил проект приказа на передислокацию Н-ского ракетного дивизиона. Две тысячи километров по железной дороге – так проще и экономичней. Все продумал перспективный подполковник, не зря Академию с отличием окончил: все просчитал, предусмотрел, все мелочи проработал, со всеми смежниками согласовал, получил все нужные визы. Короче, блестяще справился с заданием, в конечном счете главком приказ подписал… Только оказалось, что на пути движения эшелонов встречается тоннель диаметром пять с половиной метров и три прохода под мостами высотой шесть метров. А «изделие» на платформе имеет высоту шесть метров и двадцать сантиметров!

В результате передислокация провалилась. Прошел дивизион половину пути и вернулся обратно. Перспективного подполковника Яковлева с треском уволили из армии, а новый приказ готовил уже Игорь Васильевич Катранов, который избрал комбинированный маршрут: половину пути по железной дороге, вторую половину – по реке… На этот раз все прошло успешно и сразу стало ясно: кто есть кто… И все-таки сомнения не исчезли полностью, не развеялись, как утренний туман в полуденном солнышке.

С сомнением, с чисто крестьянским недоверием поглядывала со стены пожилая супружеская чета на репродукции «Американской готики»: а к чему тебе, мил-человек, этот экзотический кедр? Плохо спится на обычной кровати от «Пинскдрева»? А на кой тебе эта недешевая сплит-система, когда у тебя в комнате не от воздуха – от тяжких дум сперто и душно? И зачем тебе этот дог-простофиля понадобился, семьсот баксов живых плюс кормежка и тренер по дрессуре – раз он тебя от страхов твоих и сомнений защитить не может?…

И сам Катранов, раскинувшийся на своей кровати, хмурил растрепанные брови в подушку, морщился, будто трудную задачу решал и не был уверен в правильном ответе… Сомневался.

Хотя чего тут, собственно, сомневаться? В армии еще проще, чем на гражданке, тут все четко прописано: стукнуло сорок пять – пожалуйста, товарищи майоры и подполковники, отправляйтесь на заслуженный отдых! А вы, товарищи полковники, послужите до пятидесяти! А генералы – до пятидесяти пяти…

А что такое «заслуженный отдых»? Нищенская пенсия, утрата какой-либо социальной значимости и полезных связей, потеря всех возможностей, короче – жалкое существование в ожидании неминуемой гостьи с косой в костяных руках…

Но из каждого правила есть исключения: могут и продлить срок службы – на год или на два, а ценному специалисту – и на все пять. О том, что из армии рано или поздно уйти придется, все офицеры знают… да только каждый надеется, что уж его-то, ценного кадра, незаменимого работника, не выпрут, дадут еще послужить…

Вот и сорокадевятилетний полковник Катранов рассчитывает, что до пятидесяти получит все-таки генеральское звание, а тогда торжественные проводы на пенсию, которые по-простому называются «выпиздоном», отодвинутся, как минимум, на пять лет. А там посмотрим…

Если бы он находился на государственной службе и занимал соответствующую должность… Какой гражданской должности соответствует место главного инспектора по особым поручениям при начальнике штаба РВСН? Пожалуй, руководитель аппарата ключевого отраслевого министерства… Так вот, в должности Управляющего делами, скажем, Министерства экономики, он имел бы полное право трудиться до семидесяти лет, сохраняя приличный оклад, все льготы и привилегии, телефоны правительственной связи «АТС-1» и «АТС-2», многочисленных подчиненных и обслуживающую челядь, а главное – создаваемое ими ощущение собственной значимости и необходимости, которое сохраняет здоровье и продлевает жизнь на многие годы. Да-а-а, тут, конечно, явная несправедливость! Потому что чиновники высокого уровня сами для себя устанавливают нормы и правила, сами себя охраняют и защищают, а военные охраняют всю страну, но о себе заботиться не могут…

Ну ладно, всех несправедливостей мироустройства не исправить, но если шеф представит его, Игоря Васильевича Катранова, к генеральскому званию, то справедливости в жизни станет, конечно, больше. Но тут пятьдесят на пятьдесят: генеральские должности высоко ценятся, и много, ох как много желающих сесть в его кресло! Так что неизвестно, как оно все обернется…

…И снился сорокадевятилетнему полковнику сон – тяжелый сон, вязкий и бессмысленный, но совсем не о том, что его, Катранова, волновало. Ерунда какая-то: чугунный Ленин перед штабом в Дичково слез со своего пьедестала и поймал маленького Пашку Дроздова, сжал его чугунными ручищами и полез обратно. А Пашка плачет, вырывается и кричит:

– Катран, друг! Не уходи! Сожрет он меня!

А Катранов стоит в уборной, смотрит на него из-за двери и ничего сделать не может. По малой нужде он тут находится, сил нет терпеть. И знает ведь, что в самом деле: задушит чугунный истукан Пашку, прикончит в один момент, потому что это не Ленин вовсе, то есть не статуя, а какой-то кибернетический механизм, и в голове у него электронные мозги… Но не может Катран отлучиться, никак не может. Мочевой пузырь его раздулся, теснит внутренности, давит на сердце, мешает дышать.

– Погоди, – шепчет Катран, – я сейчас…

Но знает отлично, что ничем не поможет, и что Пашке Дрозду верный кирдык пришел. Ну что теперь – обоссаться по этому поводу, что ли? И так и так результат будет один… А и то верно: сомкнулись чугунные руки, а на месте, где только что Пашка корчился, полыхнула голубая молния, вырос султанчик дыма… И все.

Игорь Васильевич проснулся, как от толчка, нашарил мягкие тапочки и отправился в туалет, исполнить то самое, что помешало ему спасти Пашку в привидевшемся кошмаре.

И при чем тут этот Дрозд? Откуда он взялся? Катранов давно и думать забыл о давнем неприятном эпизоде, он вообще взял за правило не зацикливаться на проблемах, которые его непосредственно не касаются. Дрозд когда-то был именно такой проблемой. А теперь у Катранова и без того есть о чем болеть голове… Кстати, голова… Голова. Что там ему про голову Ленина приснилось? Кибер? Арифмометр в черепушке? Ба! Вот уж, в самом деле…

Наверное, все это из-за предстоящей встречи выпускников в «Пирогове», подумал Катранов. Наверняка будут вспоминать про Дрозда, тары-бары-растабары…

«А ты где был тогда?» – «А я компрессор чинил, и вдруг слышу – крики… А ты?» – «А я в столовой в наряде был, мне пацаны за обедом рассказали… А ты, Катран? Ты же вместе с ним работал, как это получилось, что его долбануло, а тебя нет?» – «А я, ребята, поссать тогда вышел…»

И что тут такого? Чего волноваться? Чего оправдываться-то? Перед кем? Его, Катрана, вины тут никакой нет. Справку принести, что у него тогда действительно уретрит был – в холодной речке сдуру искупался и через каждые полчаса по малой нужде бегал? Будет вам справка… и даже анализы в баночке, если такие любопытные… Провод? Какой провод? Ну и что – провод? Дрозд и сам не слепой, должен был видеть.

Катранов громко, с раздражением, щелкнул резинкой пижамных брюк и нажал выпуклую кнопку, мраморный унитаз послушно заурчал. Возвращаться к себе не хотелось, и он повернул в спальню жены. Ирочка Катранова… Ирон, Ирун, Ирка-Икорка… а в общем-то Ириша, – спала под белым-белым пледом, напоминая заснеженный вулкан потухших страстей. И в ее спальне сплит работал исправно, гоняя чистый воздух. Катранов забрался под плед, пристроился со спины, изогнулся буквой «S», повторяя изгибы Ирочкиного тела. Прижался. Лучшая профилактика простатита, венерических болезней, угрызений совести и нервных расстройств – горячий женин зад. Конечно, по эстетической части он уступает упругим попкам современных молодых стервочек, зато тут гарантия – двести процентов! Правой рукой он привычно нащупал под ночной рубашкой большую мягкую грудь. Глупое непонятное напряжение начало отпускать. Терапия началась. Теперь все будет хорошо. Через несколько минут послышалось приближающееся цоканье когтей о паркет – это Борька. Дог зашел в комнату, потянул носом воздух, тяжело вздохнул и улегся рядом с тапочками хозяина.

* * *

Свежеиспеченный капитан Евсеев нарезал копченую колбасу, сыр и мягкий батон. Крупный красный помидор целым смотрелся красивее, но, подумав, он разрезал на четыре части и его, а нож закрыл и спрятал в карман: обитателям следственного изолятора нельзя соприкасаться с оружием, и исключений ни для кого не делается. Критическим взглядом осмотрел угощение: придраться не к чему. Аккуратные бутерброды на захваченной из дома салфеточке выглядели весьма аппетитно. Не то что у этого…

Евсеев очень неприязненно относился к подследственному Рогожкину. Чисто по-человечески. Он прекрасно понимал, что не имеет на это права и должен быть объективным, но помимо воли все время вспоминал тягостное застолье в Дичково, отвратительный кумыс со спиртом, толстые кривые куски вяленого мяса, которые Рогожкин отрезал грубым штыком и поедал, чавкая от удовольствия. И вел себя высокомерно, можно сказать, по-хамски: развалился на стуле, смотрел свысока – не начштаба, а хозяйчик поместный… Ротвейлер у него классный, это да. Как он его называл? А? Атом. Ничего. Подходяще.

Юра даже отцу рассказал, как неряшливо ел Рогожкин, как пил этот кошмарный кумыс, как психовал… Скорей всего, пил он от страха, что «проверяющий» выведет его на чистую воду… Вот и вывел!

Дверь кабинета приоткрылась, коренастый сержант с васильковыми петлицами осторожно заглянул одним глазом.

– Доставил, товарищ капитан. Можно заводить?

– Заводи. Когда второй освободится – поставь его в отстойник и сообщи мне.

– Как положено, – кивнул сержант и открыл дверь пошире. – Заходи!

На пороге, внимательно осматриваясь и даже как бы обнюхиваясь, появился Профессор. С легкомысленной косичкой твердокаменный марксист-ленинец выглядел странновато.

– Здравствуйте, Юрий Петрович! Рад вас видеть!

Агент переводил быстрый взгляд с капитана за его спину и обратно на капитана. Судя по широкой открытой улыбке, он был действительно рад. Только неизвестно, кому больше: курирующему офицеру или накрытому им столу.

– Здравствуйте, Иван Семенович! – Евсеев улыбнулся столь же широко и открыто. – Я тоже рад. Угощайтесь.

Профессор не заставил дважды повторять приглашение и принялся с аппетитом уплетать бутерброды.

– Очень вкусно! Здесь прилично кормят, но, понимаете, не то! Я немного гурман, грешен… До сих пор вспоминаю, как вы водили меня в ресторан… Помидор очень подходит к копченой колбаске… Жаль, соли нет… Хотя, может, и лучше: у меня в организме и так переизбыток солей, уже колени плохо сгибаются, ха-ха… А соседа моего надолго вызвали?

Юра Евсеев удивлялся: как можно так быстро и много говорить с набитым ртом.

– Не волнуйтесь, вы вернетесь в камеру первым. Только вымойте с мылом губы и прополощите рот – чтобы отбить запах колбасы.

Профессор закивал.

– Знаю, знаю, конечно, конспирация… В восемьдесят девятом у меня был случай – вот эта… гм, родинка, – он осторожно дотронулся до подбородка, – обросла волосами, неряшливо, неприятно, я ее и остриг… А вернулся в камеру, сосед сразу вызверился: где же ты, падла кумовская, ножницы взял? А он серьезный уголовник был, валютчик… Еле выбрался, хорошо оперативный контроль вели плотно – успели вытащить…

Агент, наконец, доел последний бутерброд. Обтер ладошки салфеткой, понюхал.

– Только сейчас не тот случай: этот ваш полковник совершенно неискушенный человек. Он понятия не имеет об оперативной работе, я много раз проверял. И вообще, он как…

Иван Семенович замолчал – то ли подбирая нужное слово, то ли наслаждаясь послевкусием «московской».

– Как телок! – Агент вытянул губы трубочкой, будто оценивая, насколько подходит такое уничижительное определение для немолодого полковника. А может, ловя послевкусие копченой колбасы.

– Точно, телок… Меня принял, как родного: никаких подозрений, доверяет, слушает, советуется. Вас, правда, не любит: сволочью обзывает, извините, гадом… Говорит, что вы все нарочно подстроили, для благополучных показателей!

– Вот так, да? Гм…

Капитану стало неприятно.

– А еще что он говорит?

– Уверяет, что ничего не знает. На статуе вроде молодые офицеры в основном работали. Одного даже током убило. А трое – Катранов, Мигунов, Семаго, говорит, на шпионов не похожи. Бедные были, голь перекатная.

– Все они ничего не знают, воду мутят, тумана напускают…

Профессор понизил голос.

– Извините, конечно… Только я вам, Юрий Петрович, так скажу: лично я ему верю! Какой из него шпион? Да никакой!

Коротко прозвонил внутренний телефон, Юрий Петрович Евсеев снял трубку.

– Званцев закончил? Понял. Забирайте.

Разъяснений Профессору не требовалось: он вскочил и тщательно вытер рот платком.

– Мои дальнейшие действия?

Евсеев на миг задумался.

– Спасибо, Иван Семенович! Утром мы вас выведем. Предложите ему, на всякий случай, записку на волю передать или позвонить кому… А пока поговорите по душам, чтобы основательно войти в тему. Видно, вам придется еще по этому делу поработать… Завтра после обеда загляните ко мне, я проинструктирую.

Профессор кивнул, седой хвостик качнулся.

– Всегда готов. Только мне работать на воле больше нравится…

Капитан мрачно усмехнулся. Его терзали нехорошие предчувствия. Не зря он сомневался. Как бы столь удачно раскрученное дело не лопнуло мыльным пузырем…

– На воле, дорогой Иван Семенович, всем больше нравится, – с непонятным самому подтекстом сказал он.

* * *

На дисплее, встроенном в один алюминиевый блок со всякой «мультимедией» (так говорил когда-то маленький Родион; он был уверен, что «мультимедия» – это смешной мультфильм, хотя бывают, наверное, еще и «мультигедия» – грустные мультфильмы), итак, на дисплее загорелась тревожная алая лампочка, раздался слабый сигнал.

Света, которая до этого крепко спала, мгновенно проснулась, подняла голову, села.

– Что случилось?

– Ничего страшного.

Заместитель начальника Управления правительственной связи полковник Мигунов тоже умел по необходимости в полсекунды перейти от глубокого сна к бодрствованию и обратно. Военная привычка, еще со времен «Кубинки» и всех его полигонов.

– Вода в подвале собралась, вот и сигналит, – сказал он тихо. – Спи. Я сейчас спущусь, гляну.

Света взяла с прикроватного столика телефон, глянула на время. Легла.

Значит, опять вода. И это несмотря на то, что дом стоит на пригорке, а насос работает двое суток без перерыва. Конечно, это можно было предвидеть еще тогда, когда они выбирали участок под застройку; архитектор предупреждал, что такая проблема может возникнуть из-за особенностей местной почвы, и потому советовал взять соседний участок, расположенный в низине, – хлопоты те же, но десятки тысяч экономии. Только Мигунову не нужен участок в низине. Ему нужен замок на холме. Доминирование. Обзор. Контроль.

Мигунов встал, одним ловким движением вдев ноги в мягкие тренировочные брюки и натянув на крепкое тело легкую спортивную курточку с капюшоном. Блок с аппаратурой находился слева от кровати, с его, мужской, стороны, а широкий и плоский экран, который все-таки чаще использовался для просмотра фильмов, чем для видеонаблюдения, висел на стене, в ногах. Включать картинку подвала Мигунов не стал, чтобы не будоражить супругу, – хотя камера с инфракрасной подсветкой имелась и там.

Он спустился в темный холл, по дороге выдернув из сигаретницы на столе любимый «Пэлл-Мэлл», чиркнул спичкой, закурил. Огонек спички выхватил из темноты лицо уставшего пятидесятилетнего человека с резкими, но, в общем, правильными чертами, которые удерживаются на самой грани этой «правильности»… удерживаются, возможно, только усилием воли и постоянным напряжением симпатических мышц.

Еще десять ступенек вниз – через спортзал и мастерскую, где на фоне тускло освещенных окон-амбразур темнеет «нотрдамский» силуэт буфета из ольхи, – когда-то они с Родионом загорелись сделать нечто эдакое, маман удивить, но постепенно забросили за неимением времени и «потухновением» (еще одно словечко Родиона) творческого огня.

А в подвале никакой воды не было.

Под ботинком хрустнул камешек, отлетел с сухим щелчком. Мигунов остановился на пороге. Датчики разгерметизировались, подумал он. Глючат. Он сделал последнюю затяжку и швырнул окурок вперед, в темноту, уже не ожидая, что тот с шипением потухнет. Он и не зашипел. И не потух. Огонек сигареты прочертил неширокую дугу, ударился в пол, рассыпав искры, – и застыл там тусклой красной точкой.

Завтра нужно пригласить представителя фирмы, пусть разбирается – система на пожизненной гарантии. Иначе и следующую ночь поспать не удастся… Нет. Завтра не получится, вспомнил он. Встреча выпускников в «Пирогове», они со Светкой собирались появиться. И Катрану он уже пообещал… Переиграть нельзя, Катран и так обижен: в одном городе живем, а лет семь уже не виделись… Родиона, конечно, вечером будет не выловить – до шести он в библиотеке, готовится к своей бомбейской конференции, потом футбол, потом… как ее бишь, последнюю пассию… Анастасия, что ли? М-да. А может, крысы погрызли эти датчики? Крысы, интересно – это гарантийный случай или стихийное бедствие? И вообще… Надо взглянуть хотя бы.

Мигунов положил руку на выключатель и вдруг застыл. Красная точка на полу, обозначающая место падения окурка, сдвинулась с места… поползла… словно кто-то с этим окурком игрался или толкал его ногой. Мигунов почувствовал, как похолодел и провернулся спрятанный где-то глубоко внутри острый стержень. Он снова ощутил себя куском мяса на шампуре.

«Крысы», – вдруг дошло до Мигунова. Мерзкие твари. Такие же, как кроты. Но советский офицер никого не боится!

Крыса схватила окурок и побежала…

А огонек замер на месте, потом вдруг резко взлетел вверх и остановился на уровне человеческого роста. И разгорелся ярче, так что проступившие вокруг тени на миг очертили чьи-то губы и узкий ребячий подбородок. Запахло сладковато-едким «пэлл-мэлловским» дымом.

– Царский бычок, – произнес кто-то в темноте. – Жалко бросать, Серый.

– Кто здесь? – громко, по-командирски, спросил Мигунов, одновременно нажимая рукой на клавишу выключателя.

Света не было, выключатель не работал.

– Не-а, не старайся, – ответил голос. – Насос твой того… Коротнул… Электричество закончилось.

– Кто ты? Отвечай! – властно приказал Мигунов.

– А ты подойди. Увидишь.

Мигунов отступил назад, опрокинув ящик со столярным инструментом. В мастерскую и спортзал проведена отдельная линия от самого щитка, здесь свет должен быть… Он подбежал к выключателю, хлопнул по нему ладонью. Безрезультатно.

– Накрылась твоя система, Серый. Нигде ничего не работает.

В глубине подвала, там, где стоит дренажный насос, раздался хлопок, что-то ослепительно полыхнуло, оставив в глазах Мигунова отпечаток белого шара и темного человеческого силуэта. Брызнули искры.

– Вот-вот… Так и до пожара недалеко, – насмешливо произнес голос. – А ты подойти боишься.

Вспыхнула старая рабочая куртка, которую он повесил на вентиль, когда последний раз возился с насосом. Рядом на стене – полки с барахлом, оставшимся после ремонта. Пятилитровые банки с краской и лаком. Растворитель. Обои. Клей… Послышался негромкий хлопок – видимо, рванула зажигалка в кармане куртки. И огонь разгорелся ярче, веселее, осветив сутуловатую фигуру в углу подвала. Надо бежать, звонить, тушить, но ноги приросли к полу.

– Я знаю, кто ты! – крикнул Мигунов.

– Тем более не должен бояться, – был ответ. – Спускайся.

Мигунов медленно, как завороженный, переступил порог и сошел по ступенькам, считая про себя: раз, два, три, четыре…

Какой бред, подумал он, какая нелепица. Или это мне снится?…

Он уже шел по подвалу, следуя средним курсом между курткой, висящей на вентиле, и темнеющей в углу фигурой. Идти было почему-то трудно, мешало что-то. И ноги зябли. Мигунов глянул вниз – обмер. Вода заливала весь пол сантиметров на двадцать, не меньше, доставая почти до середины икр. На темной поверхности, расцвеченной ломаными оранжевыми штрихами огня, плавал мусор… Наваждение какое-то. Почему же он решил, что воды нет и в подвале сухо?! Как он мог не заметить?!.. Нет, но он же – видел! Видел! Не было ничего!

Еще Мигунов обнаружил, что ноги его почему-то босы. Хоть стой, хоть падай – босы. Босы! Он видел просвечивающиеся сквозь воду свои белые ступни, похожие на ноги утопленника. Рассказать кому – не поверят ведь… Но хуже было другое: толстый трехфазный провод с оплавленной изоляцией, один оборванный конец которого торчал из насоса, а второй конец – тот, что под напряжением, – лежал в воде, продолжая выпускать рои голубоватых искр и даже пузыри, что вообще ни в какие ворота не лезло… ведь… ведь это означало…

Он проснулся от болезненного толчка внутри. Открытые глаза смотрели в потолок спальни, и казалось, они все это время были открыты, сейчас лишь сменилась картинка, только и всего. Мигунов часто дышал, а в ногах все еще ощущалась ледяная ломота. Он встал и поднял с пола сброшенное одеяло. Прикрыл дверь на террасу. Света крепко спала, плотно завернувшись в свое одеяло, словно в кокон. На контрольном дисплее мирным зеленым светом горели цифры – «2:18». И больше ничего.

Мигунов надел тренировочные брюки и куртку с капюшоном, спустился в холл. Взял из сигаретницы «Пэлл-Мэлл» и закурил. Он курил и смотрел в окно, за которым фонари освещали лужайку, обступившую полукругом его дом, и молодые груши, которые со временем обещали превратиться в густой тенистый сад, и проглядывающую за деревьями, увитую вечнозеленым плющом чугунную ограду, оснащенную по последнему слову охранной техники. Он курил и смотрел и о чем-то думал, но лицо его, лицо уставшего пятидесятилетнего человека, привыкшего управлять своими эмоциями, – оно ничего не выражало.

Потом Мигунов спустился в подвал и на всякий случай проверил насос – чего не бывает в жизни! Насос в порядке, в подвале сухо. Мигунов пощелкал выключателем – и здесь порядок. Выходя из подвала, он прихватил с собой старую куртку, висевшую на вентиле, ощупал – в кармане действительно лежала дешевая разовая зажигалка. В прихожей он бросил куртку в шкафчик, где хранилась рабочая одежда. Во всем должен быть порядок.

* * *

Нехорошие предчувствия, которые мучали капитана Евсеева, подтвердились неожиданно и наглядно. Утром, как обычно, он шел на работу и вдруг увидел на тротуаре, справа от входа в Управление, огромную фигуру Рогожкина с потертым саквояжем у ног. Все сразу стало ясно. Если обвиняемый в шпионаже выпущен из камеры и ждет тебя у входа на службу, это может означать только одно… Вряд ли он стоит здесь случайно, маловероятно, что пришел попрощаться или хочет поблагодарить за справедливость и доброе отношение. Скорей всего, собирается начистить морду или плюнуть в физиономию. Свернуть было некуда, поворачивать назад – глупо. Юра напрягся и сделал каменное лицо.

– Ну что, мозгляк, поймал шпиона? – громко вопросил Рогожкин.

Проходящие мимо женщины с интересом обернулись. Его рокочущий бас действительно мало напоминал юношеский голос, записанный на магнитной ленте из семьдесят второго года. Но ведь фонографисты заверили, что вероятность 85–90 %… Как же так?

– Не удалось на мне карьеру сделать? А как хотелось! – Полковник надвигался, как разъяренный медведь.

Юра стал лихорадочно вспоминать уход от удара в голову с переходом в контратаку. Счастье еще, что сейчас пьющий медведь трезв…

– Подтасовал все, наклеветал целый вагон, а оказалось, что меня в это время вообще в Москве не было! Что теперь скажешь?

Прием не вспоминался. Но Рогожкин остановился в полуметре. Некомфортная дистанция. Евсеев ощущал угрозу, запах немытого тела и стыд.

– Извините, – пробормотал он, глядя под ноги. – Видно, специалисты ошиблись…

– Это ты ошибка судьбы! – гремел Рогожкин. – Если бы хотел – разобрался! Как Званцев. У него и экспертиза правильная, и выводы верные! Оправдали меня подчистую!

– Извините, – повторил Евсеев и обошел Рогожкина, чувствуя, как жжет спину ненавидящий взгляд.

– Вот выгонят тебя отсюда – опять приедешь к нам, в Дичково. Я посодействую, на пищеблок возьмут, там тебе самое место!

Рогожкин смачно сплюнул на тротуар, поднял саквояж и пошел прочь.

Униженный Юра, сгорбившись и волоча ноги, поднимался по ступенькам. Уже на пороге его вихрем обогнал энергичный, в распахнутом светлом пиджаке, Кашинский. То ли случайно, то ли нет, он оттолкнул коллегу плечом, обернулся, произнес со значением:

– Ну, куда вперед батьки лезешь, Евсеев? Отучайся! Скоро разжалуют тебя в младшего лейтенанта за твои подвиги!

И, засмеявшись, по-хозяйски вошел в Управление. Тугая пружина с силой захлопнула высокую дверь. Юра опустил голову и остался стоять. Возникло невероятно острое желание – повернуться и уйти от всех своих проблем. Шагать и шагать, куда глаза глядят, без всяких мыслей и без определенной цели. Но во взрослой жизни так не бывает.

Юра взялся за латунную, со стертыми узорами ручку, с силой потянул. Еще недавно он заходил сюда, как триумфатор. Теперь он поднимался на Голгофу.

А Алексей Михайлович Рогожкин шел по самому центру Москвы, куда глаза глядят. Просто шел, крепко держа в руках свой видавший виды командировочный саквояж. Ни шум проносившегося транспорта, ни встречные толпы прохожих не отвлекали его от собственных мыслей. Может быть, потому, что он был на голову выше всех и находился как бы в другом измерении.

Он ни на кого не смотрел, никому не мешал, и ему не мешала вечная столичная суета, так не похожая на сонный покой Дичково. Он размышлял о том, какие все-таки разные люди живут на этой земле. Отпетый негодяй Евсеев, милый и доброжелательный сосед Иван Петрович, справедливый следователь Званцев… Арест усугубил его и так непростую жизненную ситуацию. И хотя теперь он был свободен, это не радовало. Потому что он был свободен от всего: от любви и дружбы, от семьи и детей, от службы, от собственной квартиры… С жилищными сертификатами и так напряженка, а сейчас ему, ясно, – никто ничего не даст. В неуютной Москве он не был никому нужен. И во всей России тоже. Хоть спускайся в метро и бросайся под поезд!

Хотя нет, в Дичково его ждет верный пес, Атому он нужен! И работа для отставника там найдется, и из квартиры авось не выселят… Его шаг стал более четким и упругим, появилась цель: аэропорт, самолет, и домой, в Дичково! Этому негодяю Евсееву не удалось разрушить его жизнь! Но ведь шпионский прибор кто-то заложил в памятник… Кто?

* * *

Ресторан «Пирогов» в советские времена был обычной столовкой, где кормились студенты «2-го меда» – мединститута имени Пирогова. Здесь же имелся небольшой пивной зал, прозванный в народе «Сарай», здесь же многие будущие медики готовились к сессии, встречались с девушками, устраивали студенческие свадьбы и пьяные потасовки.

По легенде, один из «пироговцев», некогда постоянный клиент «Сарая», ушел в начале девяностых в какой-то совершенно перпендикулярный бизнес: то ли металлургический, то ли нефтяной… Где весьма преуспел. Одна из его дочерних фирм, осваивающая столичный рынок общепита, выкупила столовку и переоборудовала в довольно приличный по меркам Юго-Западного административного округа ресторан. На интернетовском сайте данная точка позиционировалась как «ресторан европейской и восточной кухни» с намеком на какие-то оригинальные авторские блюда, которые готовятся только здесь, в «Пирогове», – и больше нигде в мире.

…Первым прибыл, как и всегда, Валька Рыбаченко, он же Бакен, он же командир учебного взвода и самый организованный курсант факультета средств электроники за всю историю Кубинского училища. Год на полигоне, адъюнктура, защита кандидатской диссертации, двенадцать лет работы в НИИ ракетной техники… С должности главного инженера полковник Бакен перевелся в родную «Кубинку» заместителем начальника по науке и имел репутацию человека строгого, но справедливого и ответственного. Именно Бакен – а кто ж еще? – организовал это мероприятие, сколотил инициативную группу, которая занялась поисками бывших однокурсников, звонками, телеграммами, а также выбиванием необходимых средств.

За час до начала банкета Бакен ворвался в «Пирогов», как инспектор из главного штаба в проверяемую войсковую часть, с ходу взял метрдотеля за холку и тут же нашел, к чему придраться. Столы, расставленные в стандартном «свадебном» порядке – буквой «Т» с длинной-предлинной ножкой, были срочно перерисованы в более компактную, по его, Бакена, мнению, букву «П». Потом на нескольких столах были сменены не слишком свежие, на его, Бакена, взгляд, скатерти.

Потом было проведено блиц-тестирование группы длинноволосых, с серьгами и косичками лабухов (две гитары, саксофон, электроорган и певица в люрексовых штанах), в результате которого длинноволосые унисексы вместе с певицей были отправлены на хер, а место на подсвеченном через стеклянный пол подиуме заняли приличного вида молодой паренек с синтезатором и худощавая девушка в черном платье с умеренным декольте.

Потом – жратва. Бакен пришел в ярость, когда выяснил, что помимо утвержденного списка блюд на каждый стол будет подано – без его, Бакена, утверждения! – некое фирменное кушанье под названием «Котлета севастопольская»: свинина на косточке, запеченная в хрустящей оболочке из теста по триста сорок рублей за порцию.

– Это ж открытый перелом в гипсе, а не котлета! – возмущался Бакен.

– Совершенно верно, – пытаясь соблюсти достоинство, начал объяснять подавленный таким напором метр. – Это блюдо, как и многие другие, посвящено памяти выдающегося русского хирурга Николая Ивановича Пирогова, который, кстати сказать, впервые в мировой практике применил гипсовую повязку, работая в военных госпиталях во время Крымской войны…

– А что он еще сделал? – подозрительно спросил Бакен.

– Еще он был одним из основателей пластической хирургии – в 1830 году изготовил безносому цирюльнику из Риги новый нос, – со знанием дела продолжил метрдотель. Очевидно, в прошлой жизни он был врачом. – В честь этого мы готовим отличный птичий паштет «Рижский цирюльник»…

– А оплачивать эти медицинские излишества кто будет? – с военной прямотой спросил Бакен. И с полковничьим остроумием добавил: – Пирогов? Пушкин? Или за счет заведения? Ах, никак не получится! Тогда отбой медицине. А то вы еще и наркоз выставите… Эфир там, или морфий…

Врач-метрдотель поскучнел.

– Наркотиков у нас никогда не было. Кстати, могу предложить массандровские портвейны. Есть французские вина, испанское шампанское дамам…

Бакен вздохнул, посмотрел с сожалением, как на полудурка, и обнял отставного врача за плечи.

– Вы не совсем меня поняли, дорогой доктор. К вам приходят не олигархи, а ракетчики. Мы парни простые, небогатые и пьем только водку или спирт. И дамы наши всякими французскими да испанскими винами не избалованы: они знают всего два сорта – красное и белое. Вот и сделайте нам отечественного винца по пять бутылочек. Задача ясна?!

– Ясна, – грустно сказал метр.

– И замечательно! А вот картошечки отварной, селедочки, да солений – добавьте!

Отдав распоряжения, Бакен еще раз переговорил с музыкантами:

– У нас со студенческих лет есть фирменная песня – «Шестнадцать тонн». Ну-ка давайте подберем мотив: та-ра-ра-ра-ра, та-та-та…

Музыкант кивнул:

– Я знаю, это же классика…

Он сделал на пульте нужные переключения и сразу заиграл нужную мелодию.

Полковник Рыбальченко был приятно удивлен:

– Молодец, парень! Тебе сколько лет? Двадцать три? Так поступай к нам, выучишься на ракетчика, и пойдешь, и пойдешь…

Бакен хотел раскрыть музыканту сверкающие горизонты его возможного будущего, но как ни напрягался – не получалось. Пойдет он на край земли, залезет под землю на боевое дежурство – вот и вся перспектива на ближайшие десять лет…

Молодой человек засмеялся и покрутил головой:

– Не-а… У меня белый билет. Плоскостопие.

– А-а-а… Ну, тогда ничего не получится. Ладно, все равно молодец! Только песню врубишь по моему сигналу! И басов не жалей!

– Сделаем! – сказал музыкант и подмигнул певице.

А в начале седьмого стали подтягиваться ребята. Точнее, не ребята уже, а – зубры, лоси, кабаны, медведи… Орлы! Козлы и бараны на такие встречи обычно не ходят…

Почти все с женами, военная выправка, солидные, властные лица, которые при виде взводного командира начинают разглаживаться, пропуская наружу давно спрятавшиеся черты молодых неискушенных курсантиков.

– Ракет-привет! Как дела?

– Порядок в ракетных частях!

– Здорово, ракетчик!

Васька Зубатов, главный двоечник и неряха на курсе, явился в костюме с бабочкой, чужеморским загаром и девушкой сногсшибательной красоты… Дочка, что ли?

– Это Люся, жена… Только приехали с Канар…

Вот те раз! А Колян Дубинин, Дуба, худоба метр шестьдесят пять росту, который писал песенки «под Окуджаву», – явился в полной полковничьей форме, с зачехленной гитарой в левой руке, черной перчаткой на правой и многоэтажными орденскими планками на груди. Он ушел из РВСН и всю жизнь воевал – Афган, Ангола, Чечня…

– Здорово, Бакен! Все ничтяк?

– Здорово, Дуба! Сыграешь сегодня «Ночную морзянку»?

– Не… У меня протез, Бакен. Если кто-нибудь другой только… Кузькин, надеюсь, притопал уже?

Витька Кузькин, лучший друг и соратник Дубы по песенному творчеству, ныне генерал-майор в Главном штабе ракетных войск, так и не отреагировал на шквал телефонных и электронных посланий. Последний контрольный звонок был произведен сегодня утром: секретарь сообщил, что Виктор Павлович на совещании у главкома, просил передать привет всем бывшим однокурсникам, а если дела позволят, он обязательно подъедет…

– Здоров, дружище! – Бакен хлопает по плечу невыразительного мужчину среднего роста, с обвисшими, как у бульдога, щеками и зачесанными через лысину редкими волосами. Рядом с ним столь же невыразительная, но сильно накрашенная женщина. Игорь Максимов – генеральский сынок, все годы учебы у него прокатились сплошным праздником, и впереди маячил праздник, с ковровой дорожкой, раскатанной прямо к генеральскому Олимпу. Только сегодня вид у него совсем не праздничный.

– Здорова, твоя корова! – остроумно ответил Максимов. – Все командуешь?

– А куда деваться? – добродушно развел руками бывший комвзвода. – А ты?

Максимов машет рукой и проходит в зал, увлекая за собой свою спутницу.

– Накомандовался. Надоело все, – бросает он на ходу.

А в дверях появляются новые гости.

– Привет, Марик! – Бакен сердечно обнимает розовощекого толстяка Ардона. – Ты уже сжег Нью-Йорк? Как твой бомбардировщик «Ту-160»?

– Еще нет, целый пока! – смеется тот. – Но в майорах не засиделся, недавно каперанга получил!

– Какой бомбардировщик, Марк? – удивленно хлопая глазами, спросила толстушка-жена. – Ты разве не на подводной лодке? А про Нью-Йорк я тоже ничего не знаю!

Бакен вытаращил глаза:

– Это военная тайна!

Ардон махнул рукой.

– Ты их больше слушай! Просто шутка такая…

На служебной «Вольво» без водителя прикатил Игореша Катранов с женой – все такой же красавец-мужчина, поседевший Бельмондо, глаза хищной рыси. Жена его явно другой породы – травоядное что-то, мясо-молочное… Но Игореша галантен с ней точно так же, как был галантен с лучшими красавицами своей молодости, – и, кстати, единственный из присутствующих мужчин, кто догадался подвинуть даме стул, усаживая за столик.

– Ракет-привет, Бакен!

– Самара! Ты?!!

Генка Шмаров, чемпион «Кубинки» по вольной борьбе, о котором ходил шепоток, что погиб-де в Туркменистане, то ли на спецоперации, то ли по пьяни в каких-то разборках… конопля, мак… что-то грязное, – вот он, стоит на пороге, жив-здоров, усмехается!.. Да и вымахал вдобавок чуть не под потолок!

Серега Семаго, Сёмга, располневший, но важный, несмотря что майор! Очень важный! Костюм шикарный, дымчатые очки суперфирменные, хороший галстук… Властные манеры, взгляд сверху вниз, хотя ростом-то он не вышел… Не майор, а генерал-майор! Сразу видно: привык рулить, командовать… Но это на гражданке. А здесь майор, он и есть майор. И жена Варя на генеральшу не похожа: ни одежды дорогой, ни украшений, ни печати высокой самооценки на лице, да и лицо особенно не ухожено. Как раз так жена майора и выглядит!

Увидев комвзвода, Сёмга подтянулся, была бы сигарета – выбросил бы. Но только на миг, потом барственно протянул руку:

– Приветствую, Валентин, рад видеть!

Глаза красные, щеки и нос в синеватых прожилках – видно, бухает Сёмга втихую…

А вот Мигунов, тезка его и дружок закадычный, – просто иллюстрация из глянцевого журнала: преуспеваюший мужик в расцвете лет, римлянин, патриций, атлет, и жена ему под стать, на актрису эту похожа, с Высоцким которая… Марина Влади. Красивая пара, ничего не скажешь.

– Сашка, зараза, здоров!!

– Лешка! Чья сегодня очередь на «тумбочке» стоять, а?!

– Рядовой Котельников, смир-р-рна!

– Я те сейчас покажу «рядовой»… Я уже пять лет полковник!..

– А я – десять!

Последним явился сухонький, желтенький, словно осенний кленовый листок, старичок с огромной волосатой бородавкой на подбородке, прошелестел на входе:

– Это здесь «кубинцы» гуляют?

Охранник не понял и хотел было направить дедушку в «Гавана Клаб» на шоссе Энтузиастов, но Бакен вдруг увидел, узнал и громко провозгласил:

– Нашему педагогу, Ивану Семеновичу – виват!

– Виват, виват! – довольно вяло отозвались «кубинцы».

Это и в самом деле был доцент Носков, единственный вольнонаемный преподаватель на кафедре истории КПСС, но сильно постаревший, будто это он дежурил неделями в подземных КП рядом с ядерными монстрами, и у него не выслуга, а жизнь шла с коэффициентом «год – за два». Вид у него был изрядно траченный: выношенный, лоснящийся на локтях и коленях костюм, мятые брюки, сворачивающийся в трубочку галстук и стоптанные туфли, нелепый рыжий портфель, потертый до неприличия…

Когда-то он носил толстые свитера и гавайки «под Хемингуэя». Въедливый, заводной, по-мальчишески беспощадный, он мог два часа кряду спорить со студентами о… ну хотя бы об истинной роли немецких троцкистов в подготовке военного переворота в СССР в конце 30-х или о раскулачивании времен коллективизации, он организовал дискуссионный кружок, кричал с пеной у рта: «Говорите, что думаете! Честно и откровенно! Вы взрослые люди и должны широко мыслить!» С ним было интересно, но потом у курсантов появились нехорошие подозрения: самые активные участники кружка хотя и получали «автоматом» экзамены и зачеты, но одновременно с ними происходили какие-то неприятности – одному степень секретного допуска снизят, другой по спецдисциплине неожиданно засыплется, у третьего вдруг неправильности в личном деле отыщутся… Хотя, может быть, это были обычные совпадения.

К семи часам наздоровались, наорались, наузнавались, нахлопались по плечам – расселись. После краткого периода брожения выкристаллизовались те же старые компании и группировки, что и в годы учебы: «лирик» Дуба оказался за одним столиком с Лехой Гришиным и Пашкой Клеверовым, такими же, как и он, искателями чего-то среди звезд, Генка Самара по старой дружбе подсел к Зубатовым, вызвав, похоже, приступ ревности у «молодожена» Васьки. Но кое-где бывшие курсанты расселись по ранжиру: вон, там за столиком одни полковники, которые в молодые годы едва здоровались друг с другом, зато сейчас болтают без умолку, нашли какие-то точки соприкосновения… а здесь – одни неудачники-майоры, тоже не друзья и не товарищи, скорее «интернационал» своего рода…

Валька Рыбаченко, недолго думая, присоединился к троице Мигунов-Катранов-Семаго. Эти, по крайней мере, не строят из себя невесть что, все та же «шобла-вобла», что и тридцать лет назад, только Пашки Дрозда не хватает. Семаго хлопнул для разгона фужер водки и по старой памяти вызвал Катрана на «рукопашную», армрестлинг то бишь, – сидят друг напротив друга за столиком, сцепились лапами, красные, пыхтят. Жены Катранова и Мигунова шумно болеют, смеются, а Варя Семаго смотрит грустно и молчит, будто не игра тут происходит, а серьезная схватка.

– А я слышала – они развелись, – шепчет Ирон Светлане.

– Да я тоже слышала… Но вот видишь…

В первом раунде Сёмга попал рукавом в паштет и сейчас, явно проигрывая, корчит страшные рожи и просит подставить ему следующее блюдо.

– Не повезло тебе, Варюша, придется пиджак в химчистку нести! – улыбнулась Ира Катранова.

Варя тоже слабо улыбнулась.

– Да уж… – ответила, но как-то неуверенно, будто на самом деле никакого отношения к Сёмгиному пиджаку она и не имеет.

– У всех налито?

Бакен встал, постучал вилкой по рюмке. Самара рявкнул, подражая голосу давно покойного майора Титова, куратора их группы: «Тихо там, ссза-ал! Два наряда вне очереди!»

Зал притих.

– Ну вот, – произнес Бакен, держа перед собой, как свечку, рюмку с водкой. – Вот мы и собрались, как тридцать лет назад… Тридцать лет. Кто мы были тогда? Зеленые пацаны, мечтавшие о точных запусках. Ни Афгана не было еще, ни «Комсомольца», ни Грозного. Помните, Колян нам песню пел: «За тридевятым облаком – дворец из серебра, за тридесятым облаком – алмазная гора, за тридвадцатым облаком…»

– …Летит какой-то хер, – хором подхватили за столиком Зубатова. – Но он и там не спрячется от нашей МБР!

– Да там не так было!.. – отозвался Дуба.

– «Шестнадцать тонн» давай! – крикнули полковники.

– «Ночную морзянку» лучше! – возразил Марик Ардон.

– Тихо!.. Неважно, – продолжал Бакен. – Я что хочу сказать… Вот в газетах пишут: «Ракетный щит страны…» Звучит здорово и красиво. Важное дело – защита от внешнего врага, от ядерного агрессора – ничего важнее этого вообще нет. А где он, этот щит? Что это вообще за щит такой? Как его увидеть?

За столом наступила тишина. Изготовившийся над пультом музыкант внимательно смотрел на тостующего, и певица слушала с интересом, и врач-метрдотель слушал, и три официанта…

– Так вот все мы и есть этот ракетный щит! – Бакен торжественно обвел рукой собравшихся. – Это и Зубатов, и Ардон, и Катранов, и Шмаров, и Дубинин, и Мигунов, и все остальные! Вчерашние зеленые пацаны, а ныне старшие офицеры, каждый – частица ракетно-ядерного щита! Поэтому первый тост за всех нас и за всех офицеров-ракетчиков!

Загремели отодвигаемые стулья. Офицеры встали, чокнулись, выпили до дна… Белобилетник за синтезатором заиграл, девушка запела: «Офицеры, офицеры, ваше сердце под прицелом…»

Ножи и вилки ударились о тарелки, образуя привычный шум застолья.

– Интересно у каждого судьба сложилась, – сказал Бакен, закусывая соленым помидором. – Вон Дуба не захотел под землей сидеть да на «точке» дежурить – и без руки остался. А мог вообще сто раз погибнуть! А Ардона мы в самолет посадить хотели, а он на подводный ракетоносец ушел – тоже за шкуру залилось. Двенадцать лет под водой, смертником…

– Почему смертником? – спросил Мигунов.

– А вы у него спросите, он расскажет…

Бакен налил по второй, поднялся, по-хозяйски оглядел стол:

– Напоминаю: не вовремя выпитая вторая есть напрочь загубленная первая! Наливай!

Он подождал, пока команда будет выполнена.

– А вспомните, как мы, еще зелеными пацанами, представляли свое будущее? Жизнь казалась простой и ясной, как распорядок дня в училище. Утром подъем, после завтрака – успешное поражение цели, к обеду – всенародная слава, вечером – любовь и очередное звание, в десять – отбой. Но судьба выпала всем разная. Кто-то узнал и славу, и любовь, и звания, а кому-то… Кому-то достался только отбой…

Бакен поднял рюмку.

– Второй тост – за курсантов и преподавателей, за наших товарищей, за тех из нас, кто ушел навсегда!

Все встали, не чокаясь, молча выпили. Сергей Семаго долго смотрел на свою рюмку, молча двигая губами, словно беседовал с ней. Когда все уже выпили и набросились на закуску, он резко опрокинул в себя водку, вытер губы тыльной стороной ладони и медленно опустился на стул.

– Хороших ребят уже нет, а самые говнистые почему-то живут дольше всех. И ничего им не делается, – он кивнул в сторону любителя политических диспутов Носкова. – Какого хера его позвали, упыря этого бородавчатого?

Иван Семенович, приземлившийся за «полковничьим» столом, уже что-то громко вещал своим ломким тенорком, размахивая вилкой с наколотой отбивной.

– Я тут в одной командировке был, ну, по лекторской работе, там так кормили – чуть ноги не протянул! Суп пустой да макароны. Ни кусочка натурального мяса. Хоть у вас, ребятушки, отъемся…

– Никто не звал, сам пришел, – сказал Бакен. – Старикан чует, где вкусно кормят. Я слышал, у него целая база данных есть на бывших курсантов, кто где живет, чем на жизнь зарабатывает. Ходит в гости к тем, кто побогаче, в рестораны зазывает – устраивает «вечера памяти», слезу вышибает. Естественно, расплачивается не он…

– База данных, – сморщился Семаго. – Знаем мы его «базу данных»… Пришел бы этот говнюк ко мне в гости.

– Сёмга, мы за столом, – напомнил Катранов.

– Миль пардон… Гран миль пардон, – Сёмга нахмурился и замолчал. – Кстати, Пашка Дрозд у него отличником был и в его долбаный кружок исправно ходил…

– К тому же это все не факты, а догадки, – Катранов положил себе разварной картошки, выбрал ломтик селедки потолще. – Мало ли кто что болтает…

– Зря не болтают! Вот про тебя же никто не болтает? И про Бакена, и про Мигуна.

– Замнем для ясности, – сказал Бакен. – Сейчас выпьем за учителей и командиров!

Выпили. Потом за удачу. Потом за отсутствие боевых запусков. Потом за то, чтобы если боевые запуски все же случались, то они были удачными.

Вскоре наступила перемена горячего – сновали туда-сюда нагруженные снедью официанты, похожие в своих белых халатах то ли на пироговских хирургов, то ли на современных стоматологов, – а за столиками, под водку и фирменные «пироговские» пельмени, напоминающие маленькие женские ушки, продолжался процесс нового узнавания старых знакомых.

Прожженный лирик Дуба, оказывается, так ни разу и не женился. Два года как на пенсии, живет в однокомнатной «хрущевке» за первой кольцевой, хохмы ради ходит иногда в боулинг – разрабатывает протез.

– Песни пишешь?

– Не-а. После двух лет в Чечне – только матерные частушки.

А вот Зубатов Васька познакомился со своей Люсей в Марбелье.

– А где это – Марбелья?

– Да ты чего, чувак? В Испании, где ж еще… километров десять от Пуэрто Банус…

Васька по уши влез в турбизнес и очень доволен, Люська тоже держит долю в деле, идет по стопам.

– Фотки хотите посмотреть?… Вот это Тунис. А это Новая Зеландия, там маури живут. А это Багамы, месяц назад. Видишь, Люська из бассейна выходит, а там уже гарсон стоит навытяжку – завтрак принес…

Фото переходит из рук в руки, все понимающе кивают, завидуют и Ваське, и гарсону: Люська в тонком бикини – чудо как хороша.

– А чем хуже Светка Мигунова? Постарше немного, ясный день… но ты посмотри: сочная баба, красивая, а как держится – вылитая жена президента США.

– Да не… С Люськой ей не потягаться!

– Таких одна на миллион, точно тебе говорю. Ну, а что Люська… Как эта Люська будет выглядеть через десять лет, когда ей тоже под сорок станет?… Что? Ты хочешь сказать, Светке не тридцать семь?… Сколько-сколько?! Почти ровесница Мигуна?!.. Сорок семь??… С такой фигурой?! Да хватит тебе заливать! Спорим – на бутылку «Наполеона»! На ящик «Наполеона»! Вот сейчас пойдем и спросим, вот пойдем… Кто сказал? Сам Мигун сказал? Ну, тогда ладно…

– А Смирнов и Кузькин – два наших генерала, так и не пришли. И даже открыточки не прислали.

– Ну и что? Все понятно… Если бы ты был генералом, тоже бы не пришел. И я не пришел.

– А Игореша Катранов, хоть и главный инспектор при начальнике штаба, – до сих пор не избавился от своего южнорусского говорка. Гэкает и хэкает, как на первом курсе.

– А Лешка Желябов в вертолете разбился – помните, в девяносто девятом в Чечне подбили вертушку с начальниками?

– А Пашку Дрозда помните? В первый же год погиб после училища. И глупо так – плитой придавило, представляешь? – стройка у них на полигоне была какая-то, что ли… Не плитой? Электричеством долбануло? А-а, ну, может быть. Вообще – темная история. Разные слухи ходят. Говорили, будто Пашка сам себя порешил… Как чего? Ты же знаешь его: нос задирать любил, всегда и во всем первый, я, я, я… а там, на полигоне, его на место поставили. И шобла-вобла его, Мигунов с Катрановым и Семаго, они вроде тоже прессовали потиху. Дрозд два дня перед тем с разбитой мордой ходил – Сёмга навесил за что-то. А может, Катран… А Катран, кстати, с Мигуном с ним вместе тогда работали, рядом. Говорят, один поссать пошел, второй тоже куда-то намылился – и тут же Дрозда припекло на триста восемьдесят горячих. Странно, да? Зато сейчас они – полковники, вон – морды наели, в английских костюмах и при красивых женах, а Дрозд…

– Оказалось, что лодка эта «разовая»! И экипаж «разовый»! Как, как… Да очень просто! У нее запуск только из надводного положения, время на подготовку – двадцать минут по нормативу. А на ее обнаружение и уничтожение по нормативу НАТО тоже минут двадцать – двадцать пять… Успел дать залп – и тут же тебя накрыли. А может, и не успел, а тебя накрыли… Короче, камикадзе! Офицеры-то знали, да и матросы догадывались. А что толку?

– Запечься живьем – хуже нет… А вот Толик Иванов – который мандарины у Габидзе тырил, – Толик недавно в аварии погиб на Рижском, его «БМВ» на встречную вынесло.

– А Мур Мурыч, помните, курс у нас читал по теории механики? Зачеты ставил не глядя, коньяк со студентами пил. А шпана его на нож посадила…

– Распустили страну… Нянькаются с бандитами, убийцами, шпионами… Доиграются!

– Я звонил, только тебя в Москве не было. Секретарь ничего толком не объясняла. Кто-то сказал, что вроде в какой-то секретной командировке?

– Да слушай их больше! Какая секретная командировка? Ты мне лучше вот что скажи…

– А помнишь?

– А помнишь?…

Музыкант наигрывал что-то тихое и несущественное, прогуливаясь от Гленна Миллера к Исааку Дунаевскому и обратно, зато потом, когда водка растворилась в крови, голоса за столиками стали возбужденнее, а на брюки и пол упали первые консервированные горошины и куски ветчины, – тогда он врезал «Черного кота», певица экспансивно запела, и в центр зала, ободряемые и понукаемые женами, стали выходить седые полковники, раскачиваясь и игриво вращая располневшими торсами, а Катранов с женой майора Полуянова, худенькой брюнеткой, изобразили настоящий твист-«нарезку», синхронно ввинчиваясь в пол и вывинчиваясь под аплодисменты и одобрительные крики зала. Потом были «Замечательный сосед» и «Песенка про зайцев», утоптавшие в желудках первую и вторую перемены и слегка проветрившие разгоряченные спиртным головы.

Когда прозвучали первые аккорды леграновского вальса из «Шербурских зонтиков», Сергей Мигунов встал из-за столика и галантно поклонился мадам Катрановой: позволите? Ирон рассмеялась, подала ему руку, и они тут же растворились в толпе танцующих. Генка Самара, весь вечер не спускавший глаз с Люси Зубатовой, сейчас кружил ее по залу, бережно придерживая огромной лапищей за тонкую талию. Подвыпивший майор Полуянов спотыкался и неловко теснил свою партнершу – обвешанную брильянтами супругу полковника Котельникова.

Раскрасневшийся Носков, чрезвычайно возбужденный обильной едой, выпивкой и разговорами, пригласил некую разбитную майоршу в цветастом платье – и она теперь носила его от колонны к колонне, словно маленькую мумию, закатывала глаза в потолок и еле сдерживала рвущийся наружу смех.

А Свету Мигунову неожиданно ангажировал генеральский сынок Максимов. Она его не сразу узнала, вышла на танцпол и только потом вгляделась и ахнула: это ты?!

– А что, не похож?

Генералом он не стал, и лоска папочки-генерала не приобрел. Тусклые глаза, перхоть в редких волосах, похоже, даже былые амбиции истлели в нездоровом теле.

– Да нет, почему… Просто раньше ты другим был. Помнишь, я тебя Игоруней называла. Игрался все, все игрался… И генералом обещал стать!

– Знаю, знаю, что непохож. Так жизнь сложилась. А ты ни капли не изменилась. Жаль, что, когда я сватался, ты отказала… Все бы по-другому вышло…

Света встрепенулась, убрала его руку с талии, отодвинулась, посмотрела удивленно сверху вниз:

– Подожди, подожди, это когда ты ко мне сватался? В ванной, когда двумя руками под юбку залез? Когда я тебе по морде нахлопала? Ну, ты даешь! Разве это сватовство? Это по-другому называется!

– Да нет, все не так, ты неправильно поняла…

У Максимова был вид написавшего на ковер котенка. Светлана издевательски рассмеялась.

– Занудой ты стал, Игоруня, а не генералом! Скучно с тобой. Раньше хоть веселиться умел!

– Что вы все меня генералом попрекаете… Лучше о себе расскажи. Жизнью довольна?

– Конечно! Сережа мой на ответственной должности, зам у генерала, может, еще и сам генерала получит. Дом у нас хороший, машина, прекрасный сын. Да ты сам на меня посмотри…

Света изящно подняла руку и сделала пируэт, как балерина. Максимов только сглотнул слюну. И тут же Игорь Катранов подхватил красавицу за талию, закружил, затерялся с ней в толпе танцующих – и уже не отпускал до самого последнего аккорда.

Генеральский сын постоял потерянно с опущенными по швам руками и побрел назад к своему столику.

Через несколько минут он с супругой незаметно покинул ресторан. Но этого никто не заметил, а если и заметил, то не обратил внимания. Во всяком случае, его уход настроения никому не испортил.

Натанцевавшись, Носков обходил столы, здоровался с бывшими курсантами, перекидывался ничего не значащими словами, выпивал и закусывал. В компании Мигунова он особой расположенности не встретил, но как ни в чем не бывало поцеловал ручки дамам, опрокинул пару стопочек за благополучие их семей, поел селедочки с картошечкой, рассказал очень старый политический анекдот, сам же посмеялся и двинулся дальше.

Вечер катился по наезженной колее дружеской пирушки. Ракетчики от души веселились. Пили, закусывали, танцевали, слушали музыку. И будто слова песни, будто сложный многослойный речитатив, звучали под нежную мелодию Мишеля Леграна признания, намеки, вопросы и ответы, хохмы и анекдоты, сплетни и прочий словесный мусор:

– …и мне почему-то кажется, что я знаю вас, Люся, давным-давно, много лет…

– …немного отдает пошлостью, а?… Провинциально, провинциально! И – грустно, дорогая моя!

– …я очень люблю настоящий китайский фарфор. Он прямо светится изнутри! Сейчас такого не достать…

– А мой как раз привез чайный сервиз: тонкий, как яичная скорлупа, прозрачный, а на просвет видна фигура императора! Просто прелесть!

– Точно китайский? Ты же знаешь, сколько сейчас подделок!

– Исключено! Он же его не в Лужниках купил. В Китае подарили, причем на солидном уровне…

– …а в «Стоуне», между прочим, танцзал отделан зебровыми и антилопьими шкурами, и там как-то по-настоящему расслабляешься…

– …может, в пятницу? У Васьки как раз баня по пятницам… А то он такой ревнивый!..

– …будто у членов ЦИК Каменева и Зиновьева была на двоих одна любовница, руководитель драмкружка при фабрике «Рот Фронт»…

– Сережа, послушай: я своему архитектору так и сказала, чтоб на даче все сделал строго по «фэншую»…

– …Закусывай лучше, а то тебя развозит! Вот, пельмешками, это наша, исконно русская еда! А китайцы всякие змей едят, лягушек… Я прочел, у них фирменное блюдо для почетных гостей – «Битва трех драконов»: из ядовитых змей и мяса дикой кошки… Как можно такую гадость в рот брать?

– …Да ел я его. Вроде даже вкусно. А когда узнал, из чего готовят! Бр-р-р! Нет, больше не притронусь, пусть обижаются…

– …и оба – оба, заметьте! – из всего множества позиций выбирали всегда позицию оппортунизма и штрейкбрехерства, ха-ха-ха!

– Внимание, товарищи офицеры! – рявкнул Бакен, перекрывая многоголосый шум и гам. – Прошу налить, выпить за ракетные войска и спеть нашу песню! «Шестнадцать тонн» – ура!

Он сделал знак рукой, и негодный к военной службе плоскостопый музыкант ударил по клавишам, басы ударили по барабанным перепонкам, сработав, как команда «Запевай!»

На фюзеляже трефовый туз,

А в бомболюке – опасный груз

Шестнадцать тонн, помилуй, Бог…

И мы летим бомбить Нью-Йорк!

Нестройно орали сорок семь грубых, только что обожженных водкой, офицерских глоток. Видавшие виды военные почувствовали себя курсантами на студенческой пирушке: у них по-молодому блестели глаза и приготовленные таблетки но-шпы и нитроглицерина на время были забыты.

Нью-Йорк сверкает, как алмаз.

Там миллионеры слушают джаз,

Там виски лакают из хрусталя,

Но город не стоит уже ни рубля!

Тяжелые басы били по нервам, девяносто три руки и один протез отбивали рваный ритм по воображаемым барабанам, так что подскакивали и жалобно звенели тарелки. Прогибались и опасно вибрировали столы, кое-где слетали на пол приборы. Метрдотель выскочил было, чтобы пресечь безобразие, но оценил обстановку и, как бывший врач, проявил благоразумие: остался стоять в стороне, наблюдая за немолодыми вояками, которые на несколько минут превратились в мальчишек из 1972 года.

Ведь над Нью-Йорком – советский «Ту»,

Шестнадцать тонн – хау ду ю ду?

Пусть мы едим лаптями борщ,

Но все небоскребы оценим в грош!

Девяносто четыре ноги тоже отбивали ритм, причем семьдесят шесть были обуты в тяжелые форменные полуботинки, сшитые по неизвестно кем и с кого снятому лекалу, из жесткой кожи, уродующие ноги мозолями, но привычные, а главное, выдаваемые бесплатно.

Пол сотрясался и скрипел, но это только добавляло всем куражу. Предваряя последний куплет, старшие офицеры стали со смехом показывать на раскрасневшегося Ардона, который пел вместе со всеми, вместе со всеми колотил по столу и отбивал ритм ногами в армейских ботинках.

Ведь над Нью-Йорком – майор Ардон,

А в каждой бомбе – шестнадцать тонн.

Шестнадцать тонн, прости меня, Бог,

И как свеча горит Нью-Йорк!

После взрыва смеха и аплодисментов самим себе ракетчики выпили за Дубу, который и сочинил эту песню, увековечив имя капитана первого ранга Марка Ардона на века. Впрочем, нет, не на века: современные курсанты «Шестнадцать тонн» не пели. Другие времена, другие песни…

– Молодец, Дуба! – кричал изрядно пьяный Семаго. – Качать его! Качать!

– Бедный Мерл Тревис, – с усмешкой сказал Мигунов.

– А это еще кто? – спросил Катранов. Он тоже изрядно поднабрался, но держал себя в руках.

Мигунов засмеялся.

– Он и сочинил «Шестнадцать тонн», а вовсе не Дуба…

Катранов встал и упрямо покрутил головой.

– Не знаю я никакого твоего Тревиса. А Николая Павловича Дубинина – нашего героя, знаю! Твое здоровье, Николай!

Но за поднявшимся шумом его никто не услышал. Градус компании дошел до нужного уровня, и веселье стало непринужденным и неуправляемым.

Мигунов отодвинул тарелку и наклонился над карманным компьютером размером с записную книжку. Прибор мигал оранжевым и голубым огоньками.

– Что делаешь, Мигун? Шифровку в Центр передаешь? – удивленно спросил Семаго и в очередной раз выпил. – Смотрите, ребята, Игорешка в ЦРУ донесение строчит – дескать, порядок в ракетных войсках, выпить могут много, боевой дух крепок!

– Почему обязательно в ЦРУ? В «Интелледженс Сервис»[5] – отозвался Мигунов и, выключив компьютер, спрятал его во внутренний карман.

– Все в порядке? – спросила мужа Светлана.

– Да. Освещение вдоль забора почему-то не работало. Видно, фотоэлемент барахлит. Ну, я включил да температуру в спальне снизил. Душно сегодня…

Время текло незаметно. В начале одиннадцатого официанты стали выкатывать в зал тележки с десертом. Бакен ходил по залу, заглядывал в каждую тележку, зорко следя, чтобы всюду был полный боекомплект: шоколад, бисквит, сыр, ликер.

Осоловелый Семаго клевал носом, время от времени засыпал и ронял нижнюю челюсть на грудь. Варя хлопала его по щекам, Света пыталась напоить горячим кофе, Ирон хохотала. Когда Катранов, Рыбаченко и Мигунов произносили очередной тост, Сёмга лишь отрицательно качал головой и что-то рисовал пальцем в воздухе. Но, вернувшись за столик после очередного танца, они с удивлением обнаружили Сёмгу мокрого – видимо, сунул голову под кран в туалете – и почти трезвого. В руках у него была полная рюмка.

– Хочу выпить за Дрозда, – сказал он, глядя перед собой. – За него одного… Дурак он был, конечно. Но мы еще дурнее оказались… За тебя, Пашка.

Он выпил, не дожидаясь остальных. Ирон хмыкнула и вопросительно посмотрела на мужа. Катранов, нахмурившись, разлил мужчинам водку, Свете, Ире и Варе сунул по бокалу вина, все молча выпили, не чокаясь. За столиком Зубатовых, судя по громким Васькиным выкрикам, назревала ссора. Бакен, ослабив галстук, отправился туда.

– Объясните мне, мужики, – произнес в стол Сёмга. – Почему мне так хреново? Не просто хреново, а – хре-но-во?!.. Молчите? Тогда я сам скажу. Мне хреново из-за Дрозда. Все тридцать лет хреново. А тебе, Катран, – хреново?

– Ему очень хреново, – поспешила заверить Ирон. – Ты бы, Сережа, сходил…

– Мы ни разу об этом не говорили, – перебил ее Сёмга. – С того самого лета в семьдесят втором. Почему? Объясняю: из большого уважения к нашему большому горю…

– Ладно тебе тельняшку рвать, – жестко оборвал Катран. – Нам всем досталось. Дрозд погиб, а мы ничем не смогли ему помочь. Это тяжелее всего. Нужна была бы кровь – отдали бы. Нужна была бы жизнь – думаю, тоже отдали бы. А так мы могли только донести его гроб до вертолета. И все.

– Не, не так! – с пьяной загадочностью ухмыльнулся Сёмга. – Надо говорить: и этот гроб мы продолжаем нести все эти тридцать лет, несем в своем сердце… типа. А потом сделать так!..

Он резко приподнялся и вытянул вперед голову, едва не воткнувшись носом в лицо Катрана.

– Вот, вот, видишь? А? – крикнул он, оскалившись. – Надо желваками делать вот так и челюстью двигать взад-вперед! Так страдают настоящие мужчины!

Катран выпятил челюсть, взял Сёмгу пятерней за подбородок и несильно толкнул. Сёмга потерял равновесие и грузно осел на стул, не спуская с Катрана бешеных глаз.

– Ой, мальчики, может, нам пора уже… – испуганно пробормотала Ирон.

– Щас кому-то будет пора, – процедил Сёмга, пытаясь подняться. Варя обняла его сзади за плечи.

– Расслабься, старый…

Мигунов тоже приподнялся было, но Сёмга заорал:

– Всем сидеть, сказал! У меня пистолет!

Шум мгновенно стих, и вокруг образовалось пустое пространство. В этой компании знали много поучительных историй про пистолеты, внезапно оказавшиеся там, где не надо.

– Прекрати, Сережа, – тихо и решительно сказала Света. – Ну-ка, Варя, давай отведем его умыться…

Она встала и, обойдя столик, подошла к Сёмге. Наклонилась, обняла его за талию, что-то приговаривая на ухо, помогла встать, быстро провела рукой по поясу, под мышками.

– Нет у него ничего, не бойтесь!

Варя подхватила бывшего супруга с другой стороны, и они увели дебошира в сторону уборной. У Сёмги вдруг разом прошел весь его боевой пыл. Он стал похож на большого нашкодившего сенбернара – обвис, понурил голову и покорно следовал между хозяйками.

– Чего-то раскис господин бизнесмен, – неодобрительно сказал Мигунов.

– А Светка у тебя молодец, – Катранов, не обращая внимания на насторожившуюся вдруг Ирон, проводил чужую жену долгим взглядом. – На нее во всем можно положиться…

– Это точно, – согласился Мигунов.

Через минуту вернулся Бакен с изрядно пьяным Носковым, который еле держался на ногах, и то благодаря тому, что вцепился в железное предплечье командира учебного взвода. Бакен тоже был крепко выпимши, но посторонний человек этого бы ни за что не заметил.

– Только одних растянул, а тут другие в драку лезут! Чего вы-то не поделили, старые друзья? – Он с силой провел ладонью по лицу, сгоняя то ли опьянение, то ли усталость. А может, и то и другое.

Катранов махнул рукой.

– Да из-за Пашки Дроздова…

К столику, вытирая платочком мокрые руки, подошла Света.

– Мокнет Сёмга, дышит жабрами. Он еще обиделся, почему его как частицу ракетного щита не назвали, – Света села за столик, жадно выпила фужер нарзана.

– А при чем здесь Пашка? – целенаправленно расспрашивал бывший комвзвода. – Или вы при чем? Ну, несчастный случай, всяко бывает…

Носков осмотрел стол и чужой вилкой принялся есть салат.

– На полигоне слухи ходили, будто Пашка сам на себя руки наложил, – нехотя произнес Катранов. – У них с Сёмгой накануне, из-за ерунды, конфликт вышел, обменялись парой ударов. Вот Сёмга и думает, что как-то виноват…

Бакен хлопнул себя несколько раз по коленям, прищелкнул пальцами и только потом смог выговорить:

– Ерунда какая! Там же служебное расследование проводилось, все точки над «и» расставлены! Какие могут быть слухи?

– Случай препоганый, в самом деле, – поморщился Катранов. – Родные Дрозда из его последних писем поняли так, что его там с утра до вечера ногами футболили. И мы с Серегой в том числе.

Он замолчал. Бакен не нашелся что ответить и только переводил взгляд с Катрана на Мигунова и обратно.

– Так что там случилось? Вы можете толком рассказать?

Катранов махнул рукой и отвернулся.

– У нас на плацу статуя Ленина стояла. Чугунная. – Мигунов облокотился на стол, взял вилку, возможно собираясь наколоть кусочек ветчины, но вилка так и застыла в воздухе. – Ее как раз реставрировали, ну, нам троим приказали кое-что подварить, подкрасить. Рядом провод-времянка висел, чтобы можно было вечером работать. Провод оборвался. Замкнул на статую.

Мигунов положил вилку место, откинулся на спинку стула и приобнял Свету.

– Катран был в это время на земле. И я был на земле. А Пашка наверху возился. Вот так судьба распорядилась…

– А давайте выпьем за Пашеньку! – предложил Носков, и первым поднял рюмку. – Я его помню, толковый паренек был. Царствие небесное…

Не чокаясь, все выпили.

– Если бы вас троих тогда убило, никому не стало бы легче, – тоном, подводящим черту под всем сказанным, сказал Бакен.

Он взял бутылку, чтобы наполнить рюмки, обнаружил, что та пуста, и знаком подозвал официанта. Вместо официанта подлетел администратор, принес запотевшую бутылку «Кремлевской», сам наполнил рюмки. Бакен подождал, когда он уйдет, и сказал:

– Мы уже пили сегодня за ушедших. Давайте теперь выпьем за нас – за пришедших. За тех, кто здесь. Кто несмотря ни на что продолжает жить, любить и надеяться. За ваших прекрасных жен. За ваши семьи. За нашу дружбу. За третье плечо… За вторую совесть. За то, что потерять страшно. Потому что, потеряв, не простишь себе и не успокоишься вовеки… Выпьем.

Света Мигунова с тревогой посмотрела на Бакена, потом на мужа.

– Давайте, мальчики, – проговорила Ирон. – Выпьем и… Как-то все это неприятно. И забудем…

– Если получится! – Сёмга вернулся с мокрыми волосами, мокрым лицом, мокрым впереди пиджаком и почти трезвый. При виде его Носков мгновенно сполз со стула и бочком отполз в сторону. Сёмга плюхнулся на освободившееся место, Варя стала сзади, прижалась, погладила по мокрой голове, обняла за плечи, посмотрела жалостливо сверху вниз.

– Как мальчишка, честное слово!

– В Дичково и сейчас странные дела творятся, – сказал Бакен, оглянувшись и понизив голос. – Нехорошие дела, прямо скажем…

Он оглянулся еще раз. Вокруг были все свои. Носков, покачиваясь, уже стоял у соседнего столика и говорил дежурный тост очередным слушателям. Его напряженная спина была превращена в огромное ухо, хотя заметить это мог только специально подготовленный человек. Но как раз сейчас человек с такой подготовкой был сосредоточен на рассказе Бакена и не контролировал окружающую обстановку.

– Что за дела? – Семаго впился в Бакена взглядом гипнотизера.

Бывший комвзвода оглянулся в третий раз, потом наклонился к троице друзей:

– Органы безопасности ведут расследование. У нас личные дела нашего выпуска поднимали, а потом арестовали Рогожкина – тамошнего начштаба.

У одного из слушающих его людей будто пол ушел из-под ног. Сердце остановилось, потом заколотилось с перебоями, как перегретый мотор. Кровь отхлынула от лица, алкогольный румянец сменила смертельная бледность, оттеняя старый шрам в углу рта. Спина Носкова напряглась еще сильнее.

Семаго встряхнул головой, отгоняя опьянение.

– Как арестовали? За что?

Бакена качнуло. Он ухватился за спинку стула и пригнулся еще ниже.

– Копию его личного дела позже других изъяли. А арестовали прямо на выходе из штаба РВСН. А за что… Не знаю точно, но говорят – за шпионаж…

– Во-о-от это номер… Ну, номер! Как же так?

Бакен пожал плечами.

– Только не болтайте. Сами понимаете…

Он опрокинул очередную рюмку и снова куда-то исчез. В зале стоял мутный нетрезвый гул, когда говорят все разом, и никто никого не слушает; некоторые курили прямо за столиками, игнорируя расклеенные по стенам «no smoking»; подвыпивший Васька Зубатов шумно и слезно просил прощения у своей молодой жены, которая чеканным, решительным шагом направлялась к выходу. На ней были красивые босоножки, и цокот «шпилек» прорезал шум застолья, как тревожные сигналы азбуки Морзе. На Ваське блестели новые, сугубо фирменные туфли из мягкой кожи. Мигунов, Катранов и Семаго тоже щеголяли в модной гражданской обуви. А любитель дискуссий Носков шлепал старомодными, видавшими виды и полностью потерявшими приличный вид мокасинами.

Народ начал потихоньку расходиться – кто семейными парами, кто компаниями, – чтобы отправиться на боковую или продолжить гулянье в домашней обстановке.

Семаго восстановился почти полностью, волосы и костюм высохли.

– Вы меня извините, ребята, накатило что-то из глубины, – виновато покаялся он.

– Ладно, проехали, – Катран хлопнул его по плечу. – Быстро время пролетело.

– Чаду много, шуму много, впечатлений масса. А поговорить толком, пообщаться под рюмочку так и не получилось, – сказал Мигунов, обводя взглядом пустеющий зал. – Давайте так: завтра ко мне. Часа в два, в три. Приезжайте, Игорек, Ира…

Он поймал напряженный, ждущий взгляд Сёмги и по ходу поправился:

– …и Серега с Варей! Соберемся своей компанией, узким кругом. Шашлычок на заднем дворе, бадминтончик… Давайте общаться, в конце-то концов! Сколько осталось той жизни? А годы новых друзей не добавляют. Потому надо за старых держаться!

– Да с удовольствием! – Катранов подтянул галстук, одернул пиджак – картинка, будто и не пил весь вечер. – Бильярд у тебя есть?

– Все есть, как положено: и бильярд, и баня, и бар, и музыкальная коллекция – вся классика рока! А ты что скажешь, Серега?

– И я – за! – сказал Семаго, просветлев лицом, и повернулся к Варе. Та смотрела неуверенно и напряженно. Он обнял бывшую жену за плечи: – Мы с Варюхой настоящее грузинское ткемали принесем!

– Ну вот и отлично!

Друзья пожали друг другу руки, попрощались с однокашниками, поблагодарили Бакена за организацию торжества и вышли на улицу. Стоял теплый ласковый вечер, яркие звезды наблюдали с высоты, у кого какой автомобиль – вечный показатель престижа в современном российском обществе.

С престижем у друзей оказалось все в порядке.

Катранов сел за руль черной «Вольво С-80» с номерами Министерства обороны и синей мигалкой. Гаишники такие машины не останавливают.

Его товарищи тоже не опасались стражей порядка. У Семаго был «Мерседес» S-класса цвета «серебристый металлик» с номером московского правительства, а у Мигунова на белом «Лексусе РХ-350» хотя и стояли самые обычные номера, зато имелся пропуск литеры «Б»: «Автомобиль, водитель, пассажиры и багаж контролю и досмотру не подлежат».

Обменявшись короткими гудками клаксонов, три блестящих лаковыми бортами автомобиля выкатились со стоянки и разъехались в разных направлениях.

– Знаешь что, Варя, – сказал Семаго. – Поехали ко мне. Это ведь рядом, а завтра в гости. Да и сготовишь что-нибудь… Может, порядок какой-никакой наведешь… А то я совсем грязью зарос…

– А что, некому порядок наводить? – после паузы спросила Варя.

– Конечно, некому! – искренне сказал Сергей Михайлович. – Ты же знаешь, я человек предусмотрительный, серьезный и глупостей не люблю!

Все Наташкино барахло он действительно предусмотрительно засунул в сумку, а сумку спрятал в чулан.

– Ну, тогда ладно, поехали, – сказала бывшая жена, расслабляясь на мягком сиденье.

Сергей Михайлович удовлетворенно кивнул и включил указатель поворота.

– Зажрались они все, Варюша, зажрались! Смотрят свысока: как же – какой-то майор! Да я в десятки раз больше их зарабатываю…

– Не придирайся, Сережа! Нормально все смотрели.

– Не-е-ет, Варечка, нет! Заметила: Мигун нас вначале приглашать не собирался… Они презирают меня, что карьеры не сделал! А я не глупей их!

– Не придумывай, никто тебя не презирает. Рассказал бы все честно, ребята бы тебя поняли. Они ведь не знали, чего ты боялся и насколько это серьезно. А признался бы – тебе бы обязательно помогли!

Семаго резко затормозил на светофоре. Слишком резко. Варю бросило вперед.

– Это запретная тема! Я не хочу об этом говорить даже с тобой! А уж с посторонними людьми – тем более…

– Ладно, ладно, извини…

Светофор мигнул зеленым, и «Мерседес» рванулся вперед. Внутри стоял густой дух спиртного.

Три комфортабельных автомобиля, с изрядно нетрезвыми мужчинами за рулем и выпившими женщинами рядом, неслись по ночной Москве. В одинаковую алкогольную атмосферу каждого вплетались ароматы различных духов, лосьонов и шампуней, запахи разного табака… Человеческие тела тоже пахнут неодинаково, поэтому в каждом салоне плескался индивидуальный одорологический коктейль. К тому же в каждом витали свои мысли, свои заботы, свои проблемы, свои слова, которые складывались во фразы, ничего не говорящие постороннему, но очень много значащие для тех, кто говорит и кто слушает.

– Это серьезно? – спросила женщина, снижая температуру на блоке климатконтроля. – Ты побледнел, как полотно. Я думала, ты упадешь…

– Кто-нибудь заметил? – напряженным тоном спросил мужчина.

– Нет. Для всех это было как мешком по голове. Так ты не ответил: это серьезно?

Пауза. Долгая пауза. Но любая пауза когда-нибудь заканчивается.

– Конечно, серьезно. Но давай не будем об этом. Тебе не нужно вникать в эти проблемы. Ты ничего не знаешь.

– После маскарада в Вене даже полная идиотка не смогла бы остаться в неведении.

– Неважно. Ты ничего не знаешь, и точка.

– Кстати, он действительно был в Китае. Привез сервиз – подарок тамошнего руководства.

– Молодец, спасибо. Я даже узнал – где именно. Есть экзотическое блюдо, которое готовят только в одной китайской провинции. И он его ел… Гадость! Меня чуть не стошнило…

– А Дроздов?

– Что Дроздов?

– Это действительно несчастный случай?

– А что же еще?

– Не знаю. Точнее, мне даже не хочется ничего знать. Это ведь несчастный случай?

– Ну конечно!

Дорогие престижные иномарки рассекали поредевшие транспортные потоки. Не снижая скорости, проскакивали мигающий зеленый и желтый, резко входили в повороты, уверенно обгоняли идущие впереди машины.

– Странно все это, – задумчиво произнес сидящий за рулем мужчина.

– Что странно? – не поняла женщина. – По-моему, ничего странного не было.

– Не было, говоришь? – мужчина усмехнулся. – Ну, давай порассуждаем. Тридцать лет не встречались, и вдруг этот вечер. Тридцать лет не общались, и вдруг вспыхнула дружба. Тридцать лет не вспоминали Дрозда, и вдруг столько разговоров о нем. Разве это не странно? Разве это похоже на совпадение?

– А что же это, по-твоему? – непонимающе спросила женщина.

– Оперативная комбинация – вот что! Знаю я их методы!

– Чьи методы ты знаешь?

– Особистов, вот чьи! Или ты думаешь, что и про арест в Дичково нам рассказали случайно?

– Господи, ну конечно случайно, без всяких далеко идущих планов! Это же просто пьяная застольная болтовня! Просто ты много выпил, – мягкой рукой она погладила мужа по голове. – Проспишься – и эти глупости забудутся.

Он упрямо покачал головой, но больше ничего не сказал.

Машины неслись по Москве. Участники встречи выпускников возвращались по домам. У каждого свой дом. И под каждой крышей свои мыши.

* * *

Доцент Носков весь вечер притворялся, что пьет водку, на самом же деле – только пригубливал. Поэтому он остался практически трезвым и мог бы спокойно сесть за руль. Беда только в том, что своей машины у него не было. Но, как остроумно заметил классик ленинизма: «Зачем тратиться на авто, когда есть буржуи, которые доставят тебя, куда надо, совершенно бесплатно и при этом еще будут стараться произвести на тебя наилучшее впечатление?»

Н-да… Сказать-то он сказал, только сам разъезжал по ввергнутой в мрак, голод и разруху Москве на шикарном «Роллс-Ройсе». Причем, вопреки официальной легенде, вовсе не конфискованном у российских буржуев, а специально заказанном в мировом гнезде самых отъявленных кровопийц-эксплуататоров – Великобритании.

Иван Семенович вздохнул. Беспредельная гласность, сорвав строгие грифы с партийных архивов, уничтожила идеологический фундамент его профессии. Ну чего стоят рассказы про аскетизм революционных вождей, отдающих черствые горбушки партийных пайков в сиротские дома и падающих в голодные обмороки, после того как оголтело коптящий желтый журнал опубликовал кремлевское меню 1920 года: парная стерлядь со спаржей, перепела, фаршированные белыми грибами, пирожки с земляникой, торт «Наполеон»… А кристальное бескорыстие радетелей рабочего класса начисто зачеркнуто сейфом товарища Свердлова, набитым драгоценностями и заграничными паспортами на разные имена… Э-эх, товарищи… Как теперь прикажете жить идейным обществоведам?! Подвели его классики, ох как подвели… Ни в один коммерческий вуз не устроишься, не то что на стерлядь и перепелов – на хлеб с маслом не заработаешь…

Доцент Носков зажал почти целую отбивную между двумя кусками хлеба, сунул в полиэтиленовый пакет, туда же ссыпал остывшие и слипшиеся пельмени, завернул плотно, спрятал в портфель, тревожно осмотрелся… Никто не обращал на него внимания. Банкет катился под горку, зал на три четверти опустел, только в дальнем углу шумит по инерции компания самых забубённых гуляк, да у выхода прощаются-обнимаются несколько пар…

Иван Семенович с рассеянной улыбкой и цепким ищущим взглядом прошелся вдоль покинутых столов, выбирая наименее разоренные, задумчиво присаживался, одной рукой для маскировки наливал себе рюмочку, второй заворачивал в салфетки и складывал в портфель яблоки, бананы, пирожные, уцелевшую колбасу и даже – о чудо! – недоеденную шоколадку!

Технике экспроприаторства у классиков поучиться следовало… И диалектике понимания волшебной формулы «Экспроприация экспроприаторов» – тоже. Если отнимаешь ты – это правильно и хорошо. А если отнимают у тебя – это подло и преступно! Когда бесчинствующая в столице неуловимая банда Яшки-Кошелька на свою беду выкинула вождя революции из его замечательного «Роллс-Ройса», неуловимость налетчиков сразу окончилась: их быстренько изловили и сноровисто расстреляли у холодной кирпичной стены, брызгавшей красными крошками при каждом залпе…

Доцент Носков всю жизнь беззаветно служил идее, он старательно воспевал идеальных и непогрешимых героев – титанов борьбы с буржуазией за счастливое будущее рабочего класса! Он знал наизусть все достижения социализма: тысячи тонн выплавленного чугуна и стали, миллионы центнеров собранной пшеницы, трудовые подвиги передовиков производства – и мог безошибочно перечислить все предпосылки скорейшего построения коммунистического общества. И что в результате? Его студенты, бывшие комсомольцы и будущие бонивуры, павки Корчагины и матросовы, превратились именно в тех самых буржуа, или, что не лучше, прослойку, обслуживающую и защищающую – кто бы мог подумать тогда! – государство махрового олигархического капитала… А вместо коммунизма приехали в капитализм… Вот как все перевернулось!

Ну а сам Иван Семенович, старый большевик, живет в своем родном городе, как Ульянов-Ленин в Шушенской ссылке или в шалаше в Разливе, – сиро, бедно и бесприютно… Хотя это сравнение тоже из старых сказок: на самом деле преследуемые вожди мыкались по самым фешенебельным курортам – Лазурный Берег, Монако, Швейцария… Буревестник революции Максим Горький описывал беспросветную жизнь пролетариата, сидя на острове Капри, который и сейчас остается одним из самых дорогих курортов мира. Владимир Ильич предпочитал Цюрих и Лондон, хотя не гнушался заехать поиграть в рулетку в Монте-Карло…

Когда-то Иван Семенович в делегации самых твердокаменных и надежных партийцев побывал в тех краях и потом в лекциях упоминал, что даже буржуи установили великому вождю памятник напротив знаменитого казино! Правда, не конкретизировал, что памятник довольно своеобразный – голова Ленина, соединенная змеевиками с перегонными кубами, – «Промывание мозгов» называется. Но об этом всем знать и не надо. А теперь узнали, и все рухнуло! Э-э-эх, товарищи, товарищи…

Иван Семенович вздохнул. Если бы хрестоматийные герои из истории КПСС были настоящими Героями, все было бы по-другому. А так… Просрали идеологию, развалили страну, через это и он бедствует. Как Владимир Ильич в период цюрихской эмиграции: чужак чужаком, никому не нужен, никому не интересен, осколок какой-то далекой цивилизации… И даже мемориальную табличку, как там, на Шпигельгассе, 6, ведь не повесят. Да-с. А посему он вынужден использовать любую возможность для выживания. Любую. Как это у Ильича: «Наша нравственность выводится из интересов нашей классовой борьбы». А какие у него, старого большевика Ивана Семеновича Носкова, интересы? В данный момент – экспроприировать пищу и с комфортом доехать домой!

Потертый портфель раздулся, как обожравшаяся дворняжка, замок с трудом защелкнулся. Пора было воплощать вторую часть своих классовых интересов, и Иван Семенович, выставив перед собою рюмку, как универсальный пропуск, приблизился к шумящему осколку издыхающего банкета. Десятком раскрасневшихся офицеров руководил полковник Котельников, он же возглавлял оборону от жен, которые безуспешно пытались растянуть благоверных по домам.

– За ракетные войска, – поднял очередную рюмку Котельников. И басом рявкнул: – Ура! Ура! Ура-а-а!

– Ура! – тонким голосом поддержал его Иван Семенович, вытянув рюмку, из которой так и не выпил. Он вообще был равнодушен к спиртному. Хотя в последнее время стал снисходительнее к коньячку, который разгоняет холодеющую кровь и веселит уставшую душу.

– Поедем, Толя, ну сколько можно! – теребила мужа за рукав пухленькая мадам Котельникова с расплывшейся косметикой на потном лице.

– Через пять минут поедем. Чего ты волнуешься? Машина у входа…

– Раньше все о «Жигулях» мечтали! – повел Иван Семенович тонкую беседу. – Лично я так и не накопил… А теперь все на хороших машинах ездят.

Полковник Котельников не замедлил откликнуться с брюзгливостью знающего жизнь человека:

– Толку, что хорошие. А за рулем кто? Водить умели хотя бы! Шпана…

Носков предположил, что полковник – опытный водитель, приверженец истинного старомосковского стиля езды. Полковник не спорил. Через пять минут он уже вовсю нахваливал свой трехсотсильный «Ренджровер»: подвеска как у танка, кожаный салон, четырехзонный климатконтроль… Короче, стопроцентная проходимость и стопроцентный комфорт!

– Наверное, большая машина? – округлив глаза, спросил Иван Семенович.

– Не то слово! Огромная: вся семья, плюс горнолыжное снаряжение, плюс два ящика коньяка, плюс мешок еды – да и тогда места все равно полно.

– Я в такой и не сидел никогда, – повел Носков свою партию в эндшпиль. – Может, подвезете? Я на Вернадского живу напротив «Кометы»… Знаете – гостиница МВД? Это совсем недалеко – двадцать минут езды…

Полковник подмигнул, бросил косой взгляд на сверкающую и позвякивающую, как новогодняя елка, жену:

– Поехали! Там на капоте можно еще коньячку накатить…

– Еще чего? – возмутилась полковничиха. – Сколько можно?

– А что?! – загромыхал обиженный Котельников. – У нас же юбилей!

– Да у тебя каждый день юбилей! То встреча, то проводы, то звание, то пенсия…

Пока супруги выясняли отношения, профессор Носков скромно помалкивал. Коньяк на капоте его не интересовал. А что интересовало, то он уже практически получил. Трансфер, как нынче модно говорить. И совершенно бесплатно, если не считать платой восхвалений по пути великолепной машины и замечательного водителя.

И действительно, оба своих интереса верный адепт марксизма-ленинизма поимел полностью. В половине первого ночи роскошный черный джип доставил его прямо к подъезду вместе с портфелем, набитым экспроприированными продуктами.

– Всех благ! Здоровья, успехов, радостей! – благословил доцент на прощание хмурую чету Котельниковых. И радостно подмигнул сам себе. Трансфер он тоже экспроприировал.

Лифт, каналья, не работал. Тут уже никакая задушевная беседа не поможет, пришлось тащить тяжеленный портфель на восьмой этаж пешком. Задыхаясь, доцент вошел в свою аскетичную, с порыжевшим линолеумом и старомодными бумажными обоями «полуторку», где его никто не ждал. Запер хлипкую дверь на два замка, раздевшись, бережно убрал костюм в одежный шкаф без дверцы.

Говорите, Ульянов-Ленин на чужбине швейцарской?… Так ведь там, на чужбине, он был не один – Надежда Константиновна борщи варила да «Задачи левых циммервальдистов» корректировала, а еще теща, схороненная позже в Берне… Теща – это, конечно, сомнительное преимущество. И все-таки…

Иван же Семенович был совсем один. Про первую свою жену он вспоминать не любил – ошибка юности, мещанское болото, бредовые письма в местком с чудовищными грамматическими ошибками:

«…я счетала, что званье кандидата исторических наук в нашей Советцкой стране обязывает человека быть моральным человеком, а не скотом, и не зажематься с студентками в классах, вместо того, что бы увожать свою сопственную жену…»

Второй жены, равно как и третьей, у Ивана Семеновича не было. Борщи себе варил он сам, но плохо. В квартире месяцами не убирал, поскольку ему опротивел царивший в той семье мещанский культ чистоты.

Он разгрузил портфель в девственно-пустой «Саратов» с облупленной эмалью и жестким растрескавшимся уплотнителем. Разложил по баночкам селедку, картошку, пельмени. Полторы отбивные сложил в эмалированную миску, туда же устроил шесть кусочков полукопченой колбасы и накрыл крышкой. Пирожные засунул в один полиэтиленовый пакет, фрукты – в другой. Прикинул, что если не излишествовать, то еды хватит на два дня. Ну, на два с половиной… А юбилей Историко-архивного института только в пятницу. Э-э-х, товарищи! Были бы вы настоящими рыцарями без страха и упрека…

По-старчески кряхтя, Носков ополоснул лицо над гулкой жестяной, родом из застойных 70-х, раковиной с присохшими седыми волосками и застывшими остатками пены для бритья. Потом прошел на рабочее место.

На письменном столе всегда безупречный порядок. Справа – нацеленные в окно ручка и остро отточенный карандаш, слева – стопка сероватой бумаги и карточки из глянцевого оранжевого картона с цифирным узором, на которых в стародавние времена набивали программы для ЭВМ.

Иван Семенович взглянул на часы, возбужденно «умыл» над столом сухонькие ручки. И вмиг пропало куда-то глуповатое выражение на его личике, прояснились глаза, даже неприличная бородавка как-то уменьшилась в размерах, утратила свою карикатурность. Агент КГБ-ФСБ «Профессор» сел в жесткое кресло, взял карандаш, прищурился. Пока майоры с полковниками пили и ели, вспоминали, бахвалились, пускали пьяную слезу, голова Ивана Семеновича напряженно работала, уши слушали, глаза подмечали. Сейчас оставалось рассортировать, классифицировать информацию, выделить и зафиксировать главное, сделать выводы и подвести итоги.

Эту работу, как опытный марксист-обществовед, он знал досконально. Методика и методология, анализ и синтез, индукция и дедукция… Полоски оранжевого картона быстро заполнялись мелким ровным почерком. Общая характеристика банкета. Краткий анализ гостей. Межличностные связи. Симпатии – антипатии. Направленность разговоров. Группы, подгруппы, личности, лидеры и аутсайдеры. Особо – Катранов, Семаго, Мигунов, их взаимоотношения между собой и с другими офицерами. Их жены. Темы бесед, реплики, реакции, странности поведения, конфликтные ситуации. Особо выделить тему смерти Дроздова. Полковник Рыбальченко, выдающий тайну следствия. Полковник Котельников, неизвестно на какие деньжищи купивший автомобиль размером с квартиру и обвешавший жену бриллиантами, как новогоднюю елку…

Заполнив дюжину карточек, разложил их перед собой, пробежал еще раз глазами, что-то поправил – и тогда уже, придвинув поближе стопку бумаги, взялся за окончательный отчет.

Он работал с удовольствием, с веселой злостью – вот вам, подполковники и полковники с расфуфыренными женами, вот тебе, распутный город, чужбина-вражина родная, бессрочная эмиграция!.. Вот вам, дутые герои лопнувшей идеологии! Вот тебе, худая старость, тощая пенсия в две тысячи двести рублей, биточки «Особые» из кулинарии! К черту интеллигентские рефлексии! К черту пролетариат! К черту буржуазию! Здоровые калории, спокойный сон, койко-место в приличной клинике – вот главные ценности. И деньги, конечно. Деньги. Ленин ни франками, ни марками не брезговал. «О поражении своего правительства в империалистской войне» писал – вот так же, ночами, пока сытые бюргеры спали в кроватях с балдахинами, – и Иван Семенович тоже смог бы…

Смог бы?

Он даже остановился, отложил в сторону ручку. Смотрел в темное окно, пока не разглядел там свое размытое отражение.

Написал бы? Для ЦРУ, к примеру? Несмотря на то что тридцать шесть лет были отданы без остатка другой трехбуквенной аббревиатуре?

Иван Семенович оторвал взгляд от окна, заново перечитал первые два абзаца, машинально внес кое-какие правки.

Так ведь никто не предлагал, вот в чем дело. Никакой такой Мефистофель из ЦРУ не являлся перед ним ни в образе черного пуделя, ни в образе распутной шатенки в серном дыму и пламени… Не искушали, да. Пронесло. В этой пассивной нечаянной верности Иван Семенович когда-то даже черпал уважение к собственной персоне… когда не знал еще, что такое мерцательная аритмия, тромбоз и отекшие за ночь ноги, которые не влезают ни в одни туфли. Сейчас же… Нет, в самом деле, – а пусть бы явился заокеанский бес! Хотя бы ради интереса! – ох, Иван Семенович с удовольствием послушал бы его заманчивые ядовитые речи. Только интерес!.. Доллар падает, батенька, это надо учесть, да и шатенки, в его узком шестидесятитрехлетенем контексте, они тоже стремительно девальвируют, это также учитывать придется. А торговаться можно и нужно. Торговаться, батенька, нужно страстно, до самозабвения. Это с нашими только не поторгуешься особо, а у тех давно рыночная экономика, причем настоящая!

Ладно, ладно.

Иван Семенович усилием воли прекратил полет мысли.

Никто и ничего ему не предлагал. Это факт. А раз так, то и думать нечего, и мечтать. Доцент Носков вздохнул и продолжил работу. Некоторое время он был еще рассеян, мысли нет-нет да и сползали в жаркие серные пучины, но потом дело пошло на лад.

К четверти седьмого двадцатистраничный отчет был готов. В окне занимался рассвет.

* * *

Разнос был страшным.

– Как ты мог подвести под арест невиновного человека?! – брызгая слюной, орал Кормухин. – Мало ли у кого есть девушка по имени Варя и родственник дядя Коля! Разве это доказательства шпионской деятельности? Ты знаешь, что у него оказалось стопроцентное алиби?! И повторная экспертиза показала, что вероятность совпадения голосов не девяносто процентов, а всего десять…

Евсеев переступил с ноги на ногу. Он стоял посередине кабинета, и сесть ему никто не предложил. Кроме начальника отдела, за приставным столиком горбился его заместитель Валеев, сохраняя на азиатском лице выражение сочувственного нейтралитета. Впрочем, на той стороне лица, которая была обращена к Кормухину, наверняка играло негодование нерадивостью подчиненного.

– Ты убедил меня, что его вина доказана, а что теперь?! – продолжал кричать Кормухин. – Кто будет отвечать за незаконный арест?! Я? Нет, голубчик, ты за все ответишь!

Евсеев чувствовал себя полным идиотом. Всего несколько дней назад в этом же кабинете Кормухин требовал от него «прессовать Рогожкина по полной программе», «брать его за рога и крутить, пока не расколется», и точно так же орал, когда он пытался объяснить, что реальных доказательств вины полковника не собрано. Неделю назад начальник отдела был столь же искренне и глубоко убежден в виновности Рогожкина, как сегодня – в его невиновности. Может, у него раздвоение личности? Или раньше за столом сидел другой Кормухин – клон, подставленный инопланетянами или ЦРУ…

– Но я же предупреждал, что доказательств недостаточно, – попытался напомнить Евсеев. – А вы приказали не распускать сопли и не превращаться в адвоката… И вы сказали: «Рогожкин – тот самый гад и есть»…

И тут же понял, что сморозил недопустимую и дерзкую глупость.

Валеев насупился, сжал губы и покачал головой. Глаза Кормухина вылезли из орбит, он поперхнулся воздухом и из красного стал багровым.

– Так это… Так получается, я во всем виноват?!

В его голосе было столько обиды, негодования и возмущения, что Юра понял – полковник не притворяется: он на самом деле не помнит собственных просчетов и свято верит, что необоснованный арест произвел именно Евсеев! Но ведь совершенно очевидно, что оперработник только докладывает информацию, а оценивает ее, принимает решения и подписывает необходимые документы именно начальник отдела!

Без визы Кормухина материал никак не мог уйти к следователю, а Рогожкин – оказаться в следственном изоляторе! Это ясно всем, и в первую очередь самому Кормухину… Значит, он действительно страдает раздвоением личности… Но это же шизофрения. Как тогда его держат на службе? Театр абсурда! У капитана голова пошла кругом.

– Да, Евсеев, вижу, что мы в тебе ошиблись, – сокрушенно сказал Кормухин. – Передавай дело Кастинскому, а я доложу всю эту историю генералу. Посмотрим, какой ты капитан и старший опер. Лично мое мнение, что мы поторопились с твоим продвижением.

На негнущихся ногах Евсеев вернулся в свой кабинет. Коллеги оживленно обсуждали что-то, мгновенно замолчав при его появлении. Юра полез в сейф, вынул довольно толстую папку дела оперативной разработки и положил на стол перед Кастинским.

– Что это?! – вскинулся тот.

– Приказано передать, – убитым голосом пояснил Юра. Вопреки его ожиданиям капитан не обрадовался, а напротив – опасливо отодвинул папку.

– А зачем мне на шею бесперспективное дело вешать?

– Не знаю, – пожал плечами Евсеев. – Такой приказ.

Кастинский отодвинул дело еще дальше, на самый край стола.

– Нет уж, спасибо! Я пойду к руководству и объясню… Что, у меня работы мало? А тут уже все перепорчено, значит, толку не будет! Это просто-напросто подстава!

Юра пожал плечами еще раз и вернулся на свое место. Такая реакция его удивила. Казалось бы, показывай свои способности: хватайся за громкое дело и раскручивай до конца, – ан нет!

Два часа Юра просидел за столом, не зная, чем заниматься. «Может, и вообще уволят к чертовой матери!» – подумал он, но ничего, кроме тупого безразличия и усталости, не испытывал. Сейчас бы оказаться дома, лечь на диван, позвать Цезаря – пусть оттягивает отрицательные эмоции!

Кастинский несколько раз пытался попасть к начальнику отдела, но тот его не принимал. А потом неожиданно вызвал Евсеева со всеми материалами. Юра забрал папку со стола Кастинского и отправился «на ковер». Но на этот раз полковник был настроен куда более миролюбиво и имел такой вид, будто сам получил хорошую выволочку.

– Я заступился за тебя перед Ефимовым, – с ходу объявил Кормухин. – Все-таки молодой, перспективный, начал хорошо, сканер нашел… Да есть тут и мои недоработки…

Даже несмотря на свою неопытность в аппаратных интригах, Юра понял, что именно эти доводы обрушил генерал на жалующегося начальника отдела. Ведь Ефимов-то хорошо знает, кто принимает решения!

– Короче, никому дела не передавай, проводи работу дальше! Какие у тебя есть соображения?

Приготовившийся к увольнению Евсеев перевел дух. Во, как быстро меняется ситуация! Как на качелях: только летели в одну сторону, а теперь летим в другую…

– Мне кажется, сканер установил кто-то из трех курсантов выпуска 1972 года. Катранов, Мигунов, Семаго… Был еще Дроздов, но он погиб…

Кормухин солидно кивнул.

– Значит, кто-то из четырех курсантов. Погибшего тоже нельзя сбрасывать со счетов.

Евсеев покачал головой.

– Думаю, он жертва. Наверное, что-то узнал о шпионе, и тот его убрал. А оставшаяся тройка перспективна для отработки. Я уже подвел к ним человека…

– Хорошо, – кивнул Кормухин. – Отрабатывай. «Дичковская тройка», етить их мать! Просвети их насквозь, там могут быть пидоры со своими отношениями[6]…

– Просвечу, товарищ полковник! – бодро заверил Евсеев. Он уже настроился на предстоящую работу, как акустическая торпеда, уловившая шум двигателей, настраивается на поражение цели.

– И этого фигуранта, дядю Колю, поищи хорошенько! – приказал Кормухин. – Через него и подходы к твоему шпиону найти можно, и доказательствами для суда подпереть!

– Есть, товарищ полковник! – как и положено офицеру, отрапортовал капитан Евсеев.

Глава 2

Подземный кошмар

Леший открыл глаза, и первое, что понял, было: жив. Перед глазами мигали зеленые цифры, что-то отсчитывали. Зачем цифры? При чем тут цифры? Он приподнял голову. Висок отозвался на движение резкой болью, но Леший умел не обращать внимания на такие мелочи. Главное – жив. Итак, он приподнял голову и увидел, что зеленые цифры – это панель магнитолы. Ритмичный шум, который он слышал словно из-за ватной стены, оказался песней… или как это у них сейчас называется… Трек. Музыка. Точнее, «кислота». Ля-ля-фа. Ля-ля-фа. Но у чехов в аулах не звучит «кислота». Значит – не аул. Это было второе, что понял Леший. И это было куда важнее того, что он жив. Ну а потом сознание облегченно вернулось на свое место, предметы и события постепенно встали на свои места. Монеты, «николашки»… Монеты вернуть… Разговор окончен…

Шею и запястья от скотча освободили, он выпрямился, правая рука привычно легла на ручку переключения передач. Чужой запах еще витал в салоне, но гости ушли. Осмотрелся. Плоского ноутбука последней модели, с гигантской памятью, встроенным модемом, пишущим DVD и с самой полной в мире схемой подземной Москвы, на месте, конечно, не оказалось. Правда, схема скрыта специальной программой и защищена паролями на двух уровнях, если наверняка не знать, что она там, – хрен найдешь! Ладно, хлопцы, копия имеется, а прибор внесем в счет… Зато карманы целы и мобильник никуда не пропал.

Леший осторожно коснулся пальцами головы. Кровь. Естественно: кулаком его так не выключили бы. Твердый тяжелый предмет без шипов – рукоятка ножа или «пушки». Скорее «пушка». Несколько сантиметров в сторону – и треснула бы височная кость. Но тогда он бы никак не смог вернуть монеты. Значит, эти люди точно знают – как отключать, а как убивать. И они свободно ходят под землей, они отслеживают диггерские метки, хотя сами не оставляют следов, кроме отпечатков ребристых подошв тяжелых ботинок. Сколько раз они с Хорем гадали – чьи это ботинки… И вот, пожалуйста, – довелось познакомиться с их обладателями…

Сколько времени прошло? Часы на панели магнитолы показывали 22:46. Полчаса. Или около того. Почему работает радио? Леший никогда не слушал радио, терпеть не мог говорливых арджеев и жесткую ротацию. Гости веселились, что ли? Нет, такие ребята не склонны к веселью. Да и, когда были гости, было тихо. А-а, понятно. Он сам и включил, когда уронил морду на панель… Это дело легко поправить. Леший нажал кнопку on/off. Радио смолкло.

Главное – очнуться живому, и очнуться не в ауле. Все остальное ерунда.

Леший вытер лицо бумажной салфеткой для очистки стекол, вышел из машины, постоял, привалившись к дверце, пока не прошло головокружение. В десятке метров, как ни в чем не бывало, горели огни «Козерога», оттуда выметались последние посетители, они говорили громко, они восторженно вопили, их подкованные звонкой сталью туфли выбивали одуряющую чечетку. По улице проносились машины, под капотами оглушительно стучали цилиндры, отработанные газы разрывали глушители. Леший прикрыл глаза, приложил ладони к ушам.

– Не в ту пасть пошло? – радостно проорал кто-то рядом.

– Нормально, – сказал Леший, не поднимая век.

Не сразу Москва строилась… Живы будем, не помрем. Надежда – наш компас земной, готовь сани летом, сколько волка ни корми… Что еще?

Тш-ш. Так. Тошноты нет. Апельсины перед глазами не летают, и мертвый взводный не пляшет гопак при свете луны. Пощупав ушибленный висок, Леший пришел к выводу, что кость не плавает, череп в порядке.

Потом вспомнил про сигареты, и это помогло лучше всего. Будто кто-то вернул ручку громкости в нормальное состояние. Придерживая окурок у жадных губ пальцами левой руки, Леший вытянул правую перед собой, растопырил пальцы, свел вместе, опять растопырил. Рука не дрожала. Он открыл заднюю дверцу, заглянул в салон. Визитки свои они, конечно, не оставили. Но на резиновом коврике остались кучки глины и несколько кубиков спрессованной грязи, какие оставляют за собой ботинки на толстой рифленой подошве. Леший энергично вытряс коврики и только тогда почувствовал себя в полном порядке. Он потушил окурок, сел в машину и набрал на мобильном номер Хоря.

Хорь не отвечал.

* * *

Можно было даже не заходить в подъезд, потому что окна не горели. Три окна на западной стороне, которые частенько не гаснут до утра, и громкая музыка, конечно, и пьяный смех, и звонкие девичьи голоса… а карнизы усыпаны белыми точками жевательной резинки. Вот уж точно – Хорь метит территорию с кошачьей методичностью. Но сейчас весь дом, как по заказу, иллюминирован оттенками желтого, и оранжевого, и синего, и зеленого, и даже свекольно-бурого, дом сиял, как «Титаник», все окна горели – все, кроме Хоревых. Казалось, жильцы устроили грандиозную гулянку по поводу пропажи Хоря.

Хотя нет, о пропаже Леший тогда не думал.

Он все-таки зашел в подъезд, поднялся на четвертый этаж, позвонил в дверь и отошел в сторону. Этажом выше послышался невнятный звук. На улице пиликнула автомобильная сигнализация. Из Хоревой квартиры не донеслось ни звука. Леший слушал, но ничего не услышал. Он прошел вперед и глянул вверх, в просвет между лестничными маршами. Там стоял пожилой мужчина в растянутой майке и трениках, он курил, смотрел в окно и бормотал себе что-то под нос.

Говорить о пропаже было еще рано. Ритка собиралась в Днепропетровск… Хорь наливается где-то семидесятиградусной чачей и рассказывает девкам страшные диггерские байки.

Леший смотался в «Ледник» и в «Канаву», навестил полусонного Вано в его пропахшем чесноком и кинзой жилище. Далее были «Люксор», «Дядя Витя», «Клима», «Три сосны», старая Хорева подружка по имени Алина… Далее – Кабан, Таня Холод, Грецки, проститутка Румба… Все. В половине третьего ночи Леший иссяк. Можно было еще проведать Риткиных родителей, которые жили где-то в Мытищах, а также ее бывшего хахаля, который работает вышибалой в «Стольном». Но это было лишнее. Значит, Хорь либо под землей, либо… Либо, либо. Ну а если он все-таки наплевал на все и закинулся в тот подвал – один, втихую, явно творя западло, то – зачем? Из-за двух-трех монет, которые они могли не заметить там в суматохе? Хотя никакой суматохи не было, осмотрели каждый сантиметр… Нет, не стыкуется.

К себе домой Леший предпочел вернуться под землей. Нырнул в люк теплотрассы, прошел метров сто по сухому коридору, перелез через холодные по случаю летнего сезона трубы и через короткий ракоход, который сам же когда-то и прокопал, вылез в свой подвал. Отряхнулся, зашел в дальний темный закуток, потрогал замок на крепкой дощатой двери. За такими рачительные хозяева держат обычно соленья и всякий хлам, который при случае может пригодиться. У него здесь скрывался секретный ход прямо в квартиру – на всякий случай. Так крот устраивает из своего логова несколько хитрых выходов. Сейчас Леший решил дверью не пользоваться. Осмотрелся, поднялся по двум лестничным пролетам, вышел в подъезд, выглянул на улицу. Ничего подозрительного. Гости здесь не появлялись. Он зашел в квартиру, разделся, принял душ, почистил зубы, упал на кровать и сразу заснул – крепко, без снов, как засыпает выключенная лампочка.

А включился в семь утра, пожарил яичницу, заварил назойливо рекламируемый, но дрянной кофе. Голова не болела, жизнь продолжалась, но ее требовалось корректировать. Настолько серьезно, что он позвонил Томилину:

– Здоров, дружище. Да, я. Как твои?…

Этот разговор происходил уже около восьми. Леший, относительно свежий, при полном параде – брезентовые брюки «тысяча карманов», натовский жилет, ботинки-«говнодавы», рядом сумка с инструментом – сидел на полу в коридоре и пил горячую бурду, держа поллитровую чашку в левой руке, а тяжелую эбонитовую трубку – в правой. Не очень много людей могли в такую рань запросто звонить «Тому». Но Леший разговаривал не с «Томом», а с одним из своих старых товарищей, из тех товарищей, к которым применительно еще одно прилагательное: «боевой». Леший это прилагательное не любил.

– …Слушай, такое дело. Хорек пропал. Отморозки какие-то нам на хвост наступили. Пронюхали про наш последний груз. Не знаю кто. Через Кривицкого вышли. Да, того самого… Вчера вечером подловили меня в машине, настучали в голову. Требуют дань. А Хорька я больше не видел.

Он сделал паузу, чтобы выслушать несколько уточняющих вопросов и сделать глоток из чашки. Почему такую дрянь рекламируют? Да потому и рекламируют, что дрянь…

– Никого не видел. Нет. На заднем сиденье. Никто не назвался.

Еще пауза, еще глоток.

– Да. Сегодня в десять вечера набили «стрелку» у «Козерога».

В трубке долго говорили, или, может, долго молчали и собирались с мыслями, а может, Томилин просто отошел по делу. Леший успел допить свою бурду и поставить чашку на пол рядом с собой. А потом сказал:

– Хорошо. Буду ждать.

И положил трубку.

В Мытищах он провел больше часа – долго искал квартиру Риткиной родни. Но все-таки нашел. Оказалось, Ритка звонила из дома вчера вечером, в районе десяти-одиннадцати. Спрашивала, не заезжал ли к ним Дима, Хорь то есть. Вот те раз! Он чей хахаль, спрашивается, Риткин или мамкин? Кто за ним смотреть должен? То-то и оно. Можа, поругались, можа, шляется бухой вдупельман по своим подвалам, крыс щупает… Говорили ж тыщу раз: контуженый он, и дружки его контуженые, и будет день, когда притащит он в дом такую беду, что вовек не расхлебаешься!

С этого момента для Лешего стало что-то проясняться. Он вернулся к Хорю на Молчановку, позвонил в дверь последний китайский раз. Подождал. Потом достал из сумки отмычку-самоделку, с помощью которой обычно проникал в запертые бойлерные, и открыл замок. Поперек коридора валялась старинная, очень тяжелая, разломанная вешалка-тренога (Хорь чуть задницу не порвал, когда тянул ее по ракоходу из подвала Гиревичей в прошлом году) и куча истоптанной грязными ногами одежды. Из бачка в туалете громко лилась вода.

В комнате царил полный разор. Ритка полусидела-полулежала возле перевернутой кушетки, опираясь спиной о стену. На ней был драный домашний халат, едва прикрывавший голое тело, и много-много скотча. Белые ноги от щиколоток до коленей и руки от кистей до локтей туго замотаны коричневой липкой лентой, рот забит туалетной бумагой и тоже замотан скотчем. Под Риткой растеклась большая лужа, воняло мочой. Увидев Лешего, Ритка пошевелилась и замычала. Из красных глаз текли слезы. Подойдя поближе, Леший увидел свежую ссадину на лбу и багровую припухлость под глазом.

Он разрезал скотч ножом и кусок за куском отодрал его от тела. Ритка еле слышно скулила. Когда он освободил рот, она запахнула халат и тут же стала плакать и икать:

– Вот сволочи… Не смотри сюда, отвернись… Ну, га-а-ды. Скоты! Я терпела, терпела… Паскуды…

– Кто это был?

– Хрен их знает… Незнакомые… Димку… с-с-с… серебро… искали…

– Нашли?

Ритка отрицательно помотала головой.

– Били? – спросил Леший. Она оскалилась.

– А что, думаешь, целовали?

– Еще что-нибудь… творили? – Леший кивнул туда, откуда у Ритки вытекла лужа.

Она покачала головой, всхлипнула, но ответила резко, будто в руках злодеев полностью сохраняла контроль над ситуацией и сама распоряжалась своим телом:

– Хрен им…

А потом жалобно добавила:

– Иди в кухню, я сейчас порядок наведу…

Через полчаса, когда она выкупалась, переоделась в синее трико и вымыла пол, разговор продолжился. И вскоре Леший представлял всю картину происшедшего.

В общем, вчера в начале одиннадцатого в дверь позвонили, назвались Хоревыми друзьями: Руслан, еще какое-то старославянское имя… Святослав типа, третьего не помнит. Она открыла, естественно, поскольку Хорева квартира – это проходной двор и «площадь трех вокзалов», здесь все время толкутся какие-то его дружки, со многими из которых Ритка даже не знакома. Зашли. Крепкие такие, с короткими стрижками. Вежливо поздоровались, спросили Хоря. Потом спросили, где он и когда появится. Она сказала, что диггеры обычно жрут пиво в «Козероге», а если его там нет, то она не знает.

Они переглянулись, потом один, невысокий такой, кривоногий, покачал головой и сказал, что Хоря в «Козероге» нет и что телефон его не отвечает. И потом улыбнулся и добавил: «А может, он дома прячется?» Ритка подумала, это шутка, но друзья принялись натурально обыскивать дом, а, когда она возникла по этому поводу, ей молча врезали под дых. Потом велели, чтобы она обзвонила всех знакомых. Опять врезали. Она тогда позвонила своей мамаше, чтоб отстали. Они не отстали. Но она никому больше не звонила, честное слово. Как уходили, не видела – отключилась. Очнулась вся в этой липкой дряни. Такие дела, в общем… Хорь, гад, он с ней по гроб жизни не рассчитается. Если вернется, конечно.

Леший велел Ритке ложиться спать и никому не открывать дверь, а сам поехал к Томилину.

Когда он пересек Кутузовский и до Томилина оставалось каких-то два квартала, шестеренки и валы этой странной истории сделали долгожданный поворот. Позвонил Хорь. Еле живой, от него даже по телефону несло вчерашней водкой. Он находился в общежитии юрфака, у тех самых Драгона и Брюса, которых подобрал в коллекторе под Волхонкой и из-за которых давеча был сильный шум.

Хорь только что проснулся, на его телефоне повисло штук восемнадцать непринятых вызовов. «Что вы там, без папы и полдня потерпеть не можете?» – недовольно проворчал он. Леший развернул машину и поехал в сторону общежития, по дороге он ввел Хоря в курс дела. Через полчаса Хорь, несвежий и мрачный, сидел на пассажирском сиденье Лешевой «Асконы». Он выгодно сдал все серебро своему скупщику в Зеленограде, и за скупщика ручался, как за самого себя. Сразу после сделки позвонили старые дружки по техникуму, потом зачем-то поехали в баню, потом позвонил Драгон, потом бабы какие-то… юристки… И полный штопор. «А Ритка что, так и не уехала в свой Днепропетровск?» – вспомнил Хорь. Вместо ответа Леший сообщил, что за Кривицкого тоже многие ручались, в том числе и он сам.

Новости о Кривицком они услышали очень скоро. Томилин ждал их в своем офисе, заставленном коробками с компьютерами. Когда Леший заходил к нему в прошлый раз, это были плазменные панели. А в позапрошлый – икра и коньяк. Том разбирал споры между крышуемыми хозяйственными субъектами, и это были образцы спорной продукции. От клиентов отбою не было: «черный арбитраж» работал куда быстрей и эффективней, чем погрязшие в бюрократической волоките и коррупции государственные суды.

Плотный, коренастый, с короткой стрижкой и мрачным лицом человека дела, Томилин вызывал вполне определенные ассоциации. Его бойцы вернулись полчаса назад. Они допросили Кривицкого прямо в его магазине и пришли к однозначному выводу, что с обидчиками Лешего он не знаком и корысти от вчерашнего происшествия не имеет. Неизвестно, как именно его допрашивали, какие пытки применяли, но «Том» сказал, что, раз пацаны говорят, значит, так оно и есть.

Томилин взял у Хоря его мобильный и проверил по своей базе данных входящие звонки за последние сутки. Три звонка были произведены с телефона Неверова Владислава Максимовича, прописанного на Лациса, 7. В базе на этого Неверова имелись крайне скупые и противоречивые сведения: в 1986 году закончил физкультурный институт заочно, работает в Управлении архитектуры Москвы, не женат, в 1993 занял первое место по рукопашному бою на чемпионате специальных подразделений России, имеет автомобиль «Ауди А 6» 1996 года выпуска. В списках Управления архитектуры никакого Неверова не оказалось.

– Все ясно, – сказал Томилин и многозначительно посмотрел на Лешего.

Тот кивнул. Хотя ему было ясно не все, а только то, что Неверов – личность темная и опасная. А раз катается на старой тачке престижной марки, но стоящей столько же, сколько новый «Форд», – значит, любит пускать пыль в глаза, или, как сейчас говорят, – «колотить понты».

Гонцы помчались на улицу Лациса. Леший хотел поехать с ними, но Томилин сказал, что это лишнее. Он предложил Лешему с Хорем спуститься в бильярдную, и там они успели сгонять несколько партий, а потом Хорь еще вздремнул, и только вечером гонцы вернулись. Дома Неверова не оказалось, его «Ауди» с фальшивым «красным» спецпропуском на лобовом стекле стояла во дворе. Какими-то таинственными путями (наверное, пытали огнем соседей) гонцы нарыли сведения о том, что Неверов работал в «органах», по пьяни рассказывал, что входил в состав какой-то группы «Тоннельщики», потом ушел со службы. Где и с кем он сейчас – неизвестно. Посещает сауну на Маросейке, периодически столуется в тайском ресторане «Чанг Мэй», пользуется услугами проституток по вызову. Судя по тому, что один из гонцов во время доклада наворачивал каких-то сушеных морских гадов из бумажного пакета с надписью «Chiang Mai Restaurant», они обшарили все места возможной дислокации Неверова.

Ну а вскоре электронный будильник на столе Томилина пробил половину десятого, и тут все шестеренки и валы завращались еще быстрее. Только вращение это почему-то происходило против всех законов физики и здравого смысла.

Дело в том, что неприятность, случившаяся с Лешим прошлым вечером, волновала его лишь в одном контексте, а именно в контексте пропажи Хоря. Что же касается всего остального – серебряных «николашек», доступа в подземелье под Малой Пироговской и возможности грубой физической расправы, – то здесь Леший был абсолютно спокоен. У него был Томилин, боевой товарищ, отставной майор, бывший попутчик на самых страшных километрах жизненного пути, автор одной очень старой и очень простой клятвы, который… в общем, человек, который даже лишенному воображения Хорю казался вездесущей, всемогущей и всезнающей субстанцией. Да, и еще – беспощадной субстанцией.

Подземная жизнь Лешего, связанная с драгметаллами, антикварным барахлом и оружием, по умолчанию предполагала контакт с представителями уголовного мира, и контакты такие имели место, и поначалу Лешему в жесткой форме предлагались различные варианты «крышевания»… но, когда на горизонте появлялась сутуловатая фигура Тома, все уголовные «тузы» почему-то резко меняли тон, извинялись, благодарили и – исчезали. Вот так обстояли дела. Потому уже на том этапе, когда объявился нетрезвый, но живой Хорь, для Лешего вся эта история перестала существовать. Томилин все поставит на место, все уладит…

Но история имела неожиданное продолжение.

Ровно в десять Леший припарковался у «Козерога» и отправился в бар. В четверть одиннадцатого рядом с его машиной притормозил черный «БМВ-пятерка», из которого вышли два человека. Один из них отпер дверь «Асконы» и заглянул в салон. Словно по мановению волшебной палочки открылись двери в двух припаркованных по соседству с «Асконой» машинах, оттуда появился Томилин со своими бойцами. Третья машина – «жигуль» с заляпанными грязью номерами – вынырнул из своего ряда и перегородил дорогу «БМВ». Двух «бээмвешников» живо затолкали в «Аскону», третьего и, возможно, четвертого, оставшихся сидеть в машине, держали на мушке. Леший и Хорь наблюдали за происходящим из окна кухни. Рядом стоял Матвей Хабибулович, шеф-повар этого достойного заведения и их хороший приятель. Он тоже смотрел в окно и понимающе хмыкал.

В зале было шумно: там шла обычная жизнь, и сейчас веселились какие-то юнцы, разок прошедшие по Неглинке и теперь разыгрывающие из себя крутых «знающих». Они наливались пивом с дешевой водкой и изо всех сил орали:

В подземном мире мы живем,

Всю ночь гуляем, пиво пьем…

Они не подозревали, что совсем рядом разыгрывается крутое действо, которого и в голливудском кино не увидишь. Леший и Хорь смотрели в окно, и хотя не могли рассмотреть происходящего в салоне «Асконы», но догадывались, что лисе отливаются зайкины слезки, и это было понятно и приятно.

…И нет счастливей нас людей,

Вступайте в диггеры скорей!

– Видал диггеров? – усмехнулся Хорь и толкнул товарища в бок. Леший отвлекся, глянул на него. И тут же раздался громкий и плотный звук, от которого дрогнуло и на миг сбилось с ритма сердце, и тут же в лицо брызнуло стекло и дохнуло диким жаром и гарью, и словно по команде заорали все сирены на парковке. Когда Леший повернулся к разбитому окну, он увидел, как черно-рыжим факелом полыхает его «Аскона», а в нескольких метрах на асфальте вращается, как волчок, выломанная дверца, и из салона спиной вперед вываливается скрюченная человеческая фигура без головы…

Он помнил, как стряхивал с себя невесть почему повисших на нем Хоря с Матвеем Хабибуловичем, помнил, как «БМВ» смял в лепешку «жигуля», едва не встав на дыбы, потом резко сдал назад и протаранил одного из томилинских, отбросив тело на металлическую сетку забора… Еще помнил руку, черную, твердую и горячую, как кость из супа (а может, это и была уже только кость), и куски липкой ткани, которые остались у него на ладонях, когда он доставал из пылающей «Асконы» Томилина… вернее, он думал, что это Томилин, но майор лежал с другой стороны от машины, взрывом его просто распластало по задней дверце и вынесло вместе с ней, а Леший заметил его только потом…

Потом прозвучали несколько выстрелов. Стреляли из отъезжающей с визгом и ревом «БМВ». Одна из пуль ударилась в стену в нескольких сантиметрах от головы Лешего, штукатурка брызнула в лицо, в глаза. Леший, словно обезумев, бросился за машиной, рыча, как раненый кабан в бессмысленной смертельной атаке… Хорь кинулся наперерез, толкнул его, Леший упал.

Матвей Хабибулович побежал к телефону.

В общем, такая вышла история с продолжением. «БМВ» уехал. Леший с Хорем успели покинуть место происшествия до приезда милиции. Сидели до полуночи в сквере у Госпитального моста, снова и снова обсуждая происшедшее.

– Не, это звери какие-то… Такие с потрохами сожрут и не поморщатся…

– Точно. Сами на воздух взлетели и Тома подняли. Мочат людей запросто…

– Да-а-а… Мне чуть башку не прострелили…

– Опасные волки… Очень опасные… Это не простые бандюганы…

– Слышь, а помнишь эти таинственные следы внизу? Ну, армейские ботинки с рифлеными подошвами? Ко мне в тачку в таких и садились…

– Ладно, я пойду к Ритке…

– К какой Ритке? Ты чего?

Они заспорили. Леший уговаривал его не ходить. Хорь выл, что Ритка там одна, он перед ней виноват, и все такое. Ладно, сказал Леший, тогда пошли вместе, нам нельзя сейчас порознь. Но Хорь его и слышать не хотел и сделал все равно по-своему.

У Лешего, когда он успокоился и оценил ситуацию, первой реакцией было уйти под землю и недельку-другую оттуда не высовываться. Ясно было, что на хвост им сели очень и очень опасные люди. Но он все же отправился к себе домой. Наверное, не полностью еще успокоился. Или недооценил.

А дома его уже ждала засада. Тихо так, незаметно. Вставь свой ключик, отопри замок, шагни в прихожую – и амба! А может, еще в подъезде дадут по башке и затащат внутрь бесчувственное тело…

Только Леший не просто так пошел, а под землей. Пробрался через теплотрассу в подвал, открыл дощатую дверь, похожую на хозяйственный сарайчик, поставил лестницу, и, уже упершись снизу головой в люк, замаскированный под ламинатную доску (когда-то специально искал по всей Москве немодный уже, широкий финский ламинат), услышал, как стучат по полу тяжелые шаги. В одну сторону, в другую. Остановились прямо над ним. Что-то звякнуло на полу. Ключи. Или цепь с кастетом. Впрочем, нет, эти ребята кастетов не роняют…

И опять: так… так… Так. Тяжелые ботинки на рифленой подошве, оставляющие в его квартире спрессованные в узоры комочки глины.

И другие шаги, в кухне. А в туалете кто-то громко харкнул и спустил воду. Потом Леший услышал голоса.

– …на четвертый уровень я не ходил. И никто не ходил. Брешут, правда, многие… Но если Хранилище и существует, то как раз на четвертом…

– Сто пудов, что существует! В сорок первом туда планировали заложить весь золотой запас СССР, но успели перевезти около двух тонн…

Наверху засмеялись.

– Ну, нам и двух тонн хватит!

Леший застыл, весь обратился в слух. Слышимость было неважная. Под ламинатной доской он приделал тяжелый щит, крепящийся по бокам к лагам, чтобы при простукивании нельзя было определить брешь в полу. Да и говорившие то и дело перемещались по квартире – наверное, искали серебро. Говорили, правда, громко, внаглую, не стесняясь соседей. Хлопнула дверца холодильника, что-то со стуком упало на пол. Послышались ругательства.

– Как у негра в жопе!..

Леший понял, что «гости» не включили свет и перемещались в полной темноте. Что с их стороны было вполне разумно.

– …из-за бомбаря, суки… И выглядывают… Усохни, говорю… А они…

– …Нет, говорю, эта дура не для тебя отлита, – продолжал свой рассказ тот, кто мерял тяжелыми шагами коридор. Леший узнал голос, что разговаривал с ним в машине. – Есть другой пацик, вот он и слопает сегодня таких целую обойму… Ну, поржали, ессно, разошлись каждый при своих…

– Ржали, ржали… А чего ржали? Где он, пацик твой? – нервно крикнули с кухни. – Нету! А уже начало второго! Здесь даже брюхо набить нечем!

– Обосрался где-то по дороге, – задумчиво обронил Тяжелый. – Придет, никуда не денется.

– Там пусто, – послышался третий голос со стороны спальни. – Все перерыл. И «коногон» мой сел, мать его греб. Батарейки у кого?

– Я его порву, суку! – рявкнули на кухне. – Я об его шкуру ноги вытирать буду!

Кто-то рассмеялся. Из-за смеха Леший не расслышал начало следующей фразы. Говорил третий, который вышел из спальни:

– …на то оно и бельишко, что грязное. Не иначе, твой пацик и его гномы на Сивого напоролись. Вот откудова оно и взялось-то.

– Сивый с полтонной слинял, – возразили из кухни. – А этот пацик на полтонны никак не потянет. Вон, рухлядь одна, смотри. И на «Опеле» говняном рулит, в обносках ходит…

– В машине ничего не взяли?

– Ноутбук прихватили, на всякий случай. Но там ничего интересного.

– Ты его Четырехглазому покажи, пусть проверит скрытые файлы и те, что под паролями. Не такой этот пацик простой, как кажется! Его, вон, вся Москва знает…

– Ничего, скоро забудут! Мы для него укромное местечко подыскали на Мокрой полянке – там вовек не найдут…

– Мне только интересно, где он с Сивым снюхался? Или монеты другие, со стороны? Они ведь все одинаковые…

– Хрен тебе «одинаковые»! Дай мне две золотые пятерочки, и я тебе сразу скажу: из одной партии или нет!

– Ломоть прав, – подтвердил Тяжелый. – Сивого бельишко, и нечего тут спорить. На его «николашках» ни одна муха не греблась, такие только у него были… те, что из Волконского склада… А где снюхались – узнаем…

Все почему-то разом замолчали. Пауза длилась около минуты, потом Тяжелый как ни в чем не бывало продолжил:

– Единственное не пойму, это где сам Сивый зарылся.

– Где, где… В Крыму, где еще. В Калифорнии… С полтонной хоть на Луну съехать можно…

– Не звени рогами, Самокат, – хрипло рассмеялся Тяжелый. – Сивый там, где его бельишко. Он без него никуда…

– Нет там никакого Сивого, – огрызнулся тот, кого назвали Самокат. – Не веришь, сам сходи и глянь.

– Там воняк стоит, – проронил Ломоть. – Не вздохнуть.

– Ну и что? Сблевал, что ли? Когда за голый оклад под землей шарился – мало нанюхался? Или лейтенантские звездочки тебе заместо фильтра были?

– При чем здесь звездочки? Воняк, говорю. Как от трупа. А Сивого нет. Паники наши могли труп прибрать…

– Тихо!.. – прикрикнул на них Тяжелый.

Опять замолкли. Что-то насторожило их. Леший прислушался, ничего не услышал. Может, сосед с женой ругается, посуду бьют?

Пауза затянулась. Леший осторожно присел на корточки, повертел головой. В общем, здесь было о чем подумать… Он знал, что на воровском жаргоне «бельем» обычно называют серебро… Да, и еще, что диггеров (а также бомжей, шахтеров и дворников) уголовники пренебрежительно кличут «гномами»… Ясное дело – люди, находящиеся сейчас в его квартире, не из ЖЭКа пришли. Но и на разговор «блатарей» это не совсем похоже, вон – Тяжелый чуть ли не сложносочиненными шпарит. Так мало того, они еще и диггерские словечки употребляют!.. Вот в чем нестыковка.

Но это ладно. А с другой стороны, если даже они какие-нибудь «приблатненные» диггеры, а Леший слыхал и о таких, то ни один уважающий себя диггер не назовет собратьев «гномами», и даже не очень уважающий не назовет, поскольку это обидная, позорная кличка, погоняло… То же самое, что облегчиться в собственный ботинок.

И кто такой Сивый? Неужели это бомж, которого они с Хорем нашли в подвале? И что за полтонны у него было с собой? Полтонны серебра?… Пять тысяч… Пятьдесят тысяч – чего?

– Не он, – послышалось наверху.

– Да не придет он, – сказал Самокат. – Дурной, что ли?

Опять помолчали.

– Если не дурной, то понимать должен… – пророкотал Тяжелый. – Ему ж не все мозги в Гудермесе отбили, надеюсь… Мы ж из-под земли его достанем… как морковку выдернем…

«Отсосете, как морковку», – мысленно ответил Леший.

Он сжал кулаки, в ушах гулко запульсировала кровь, скрипнули зубы. Будь у него с собой осколочная граната (и лучше всего старая проверенная «Ф-1»), он бы, не раздумывая, отвалил люк и вкатил ее в квартиру. Медленно так вкатил… Плевать он хотел на свой компьютер с восемнадцатидюймовым экраном, и на коллекцию европейского кино 60-х, и даже на историческую библиотеку, которую собирал чуть не десять лет… И даже на то, что ветхие перекрытия скорее всего не выдержат и рухнут, и откапывать его сплющенный в шницель труп будут больше недели.

Пусть даже не «Ф-1». Пусть обычный ПМ с полной обоймой. Даже не с полной, с половиной – по пуле на каждого достаточно. Пусть… Но у него с собой ничего не было, даже старой ржавой трехлинейки из подземных арсеналов времен Великой Отечественной. Оружие спрятано совсем в другом месте, далеко и надежно. Да это и к лучшему…

Леший осторожно спустился с лестницы, вытащил из укромной щели потертую, военных времен планшетку достал и развернул карту. Великие путешественники и первопроходцы называли исследованные места своими именами. Земля Санникова, пролив Лаперуза, море Лаптевых, лошадь Пржевальского… Нет, лошадь, пожалуй, из другой оперы. Но карта Лешего – из той самой. Уникальная схема подземной Москвы, составленная им самим, причем на основе собственных изысканий, вполне могла быть названа «картой Лешего». Но он был не тщеславен и даже почти никому не показывал свой труд. Никому из посторонних. А посторонними он считал всех. Кроме, пожалуй, Хоря. Но и Хорю карту показал только пару раз, по крайней необходимости.

Диггеры знают три подземных уровня. Первый, куда лазит всякая шпана, да косящие под «знающих» дилетанты, – обычные подвалы, коммуникации, канализация, ТЭЦ: глубина четыре-шесть метров, ерунда. Второй – это глубокие, часто засыпанные подвалы, ливневые сбросы, тоннели метро, каменоломни, склады, специальные объекты: десять-сорок метров, уже серьезно, это здесь топчут грунт армейские ботинки, здесь встречается «подземный кошмар», здесь ощущаешь недостаток воздуха и неосязаемую эманацию электрических, магнитных и прочих излучений… Ну а про третий уровень вообще мало что известно: пятьдесят, шестьдесят, восемьдесят метров, особо секретные объекты государственной важности, «Адская щель», пещеры и карстовые полости, мистика и ужас, мутации, видения всякие… В основном байки, легенды и просто вранье. Кто там бывал? Кто глубину измерял? Таких-то и приборов нету! Сам Леший опускался, по собственным расчетам, на стометровый горизонт, еле выбрался обратно. И по его прикидкам, кроме трех известных есть и четвертый уровень, про который даже опытные «знающие» не догадываются! Туда ведет только один ход…

Леший склонился над картой. Сам он любил изучать запутанную и таинственную схему подземного мира, тесно привязанного к ориентирам на поверхности. Здесь господствовали два основных цвета – желтый и черный. Желтым обозначались естественные пустоты, подвалы, лабазы, бомберы[7], весь абандона[8], недострой, воздушные каналы, силовые коллекторы, бункеры, штреки, забои…

Переплетение желтых линий на Солянке – когда-то здесь размещались соляные склады. Высоченные – метра по три, сухие штольни, в которые можно без особого труда проникнуть прямо с поверхности, из дворика вблизи бывшего здания ЦК ВЛКСМ. Обычная щель между домами, власти много раз собирались ее замуровать, но ограничились решеткой, которую вскоре взломали неизвестные. Одного из них Леший хорошо знал…

Черным цветом на карте отмечены спецобъекты. Черный квадратик на Маяковке – крохотный и аскетичный, как монашеская келья, бункер товарища Сталина. А вот огромный черный квадрат под Таганкой – заглубленный на 60 метров командный пункт, выстроенный в 1956 году. Сейчас сверхсекретный объект продали в частные руки и водят туда туристов: спускают на лифте, разрешают фотографироваться, показывают запасной выход на станцию «Таганская»… Дожили!

Диггер выругался и продолжил осмотр «Земли Лешего».

Синяя жилка под Тверской – магистральный водовод со вполне проходимым кирпичным коридором, красная линия рядом – коллектор ТЭЦ. Запутанные желтые лабиринты под Китай-городом – штреки средневековых каменоломен. Желтый кружок под храмом Василия Блаженного – это глубокий, засыпанный еще в незапамятные времена церковный подвал, пару лет назад он нашел в нем дорогую икону. Огромный желтый прямоугольник – нижний ярус подвалов гостиницы «Россия», вход в который с поверхности засыпан много лет назад. Крохотный желтый квадратик недалеко от метро «Арбатская» – это бетонный бункер, в котором он нашел каску, алюминиевые миски, газету «Правда» от 12 декабря 1941 года и два автомата «ППШ».

Вот коричневая линия вдоль Москва-реки – сточная канализация, любимый проспект для щекочущих нервы прогулок с жаждущими приключений телками. А вот красный крестик – здесь дремлет «гильотина», отхватившая ногу кому-то из начинающих.

Вот заброшенный подвал под Малой Пироговской, из него спуск на нижний уровень, здесь желтая линия сменяется черной: естественный провал переходит через кирпичный кабельный коридор в гудящую насосную. Если линию продолжить, то упрешься в черную толстую вену, выходящую из-под Кремлевской стены и уверенно пересекающую центр. Это спецтуннель, он имеет несколько ответвлений и соединяется с таким же туннелем, идущим с Арбата, от Министерства обороны. Похоже, насосная тоже относится к спецсооружениям…

Красные крестики на черных линиях – сигнал опасности. Но это уже не гильотины, а автоматические пулеметы. Самострелы. Реальные или придуманные – другой вопрос. Судя по Люсику, получившему несколько пуль в живот, правды в многочисленных историях о самострелах все же больше, чем вымысла. Массивные решетки с кодовыми замками на действующих «спецах» Леший видел лично.

Диггер вздохнул и свернул уникальную карту.

Здесь были обозначены все три известных «знающим» подземных уровня, все разведанные им переходы с одного на другой, все сопряжения естественных и искусственных тоннелей, все залазы и выброски[9]. Четвертый уровень он держал в уме. Но сейчас все это было неважно, сейчас его интересовало одно: место, где можно спрятаться, отсидеться и переждать опасность. И он выбрал такое место.

Леший спрятал планшетку на место, взял аварийный подземный комплект, выбрался из лжесарайчика, запер дверь на замок и через ракоход нырнул в свой любимый подземный мир. Да, здесь есть «адская щель», здесь бродит «подземный кошмар», здесь торят свои таинственные маршруты организованные люди в армейских ботинках. И все же здесь он чувствовал себя в большей безопасности, чем на поверхности. Здесь у него были заготовлены запасы продовольствия, воды и… словом, всего, что может пригодиться. Здесь спрятаны все его ценности, и здесь имелись оборудованные места для ночлега, особо ценные сейчас, когда армейские ботинки топчут пол его собственной квартиры.

И здесь ему всегда хорошо спится…

* * *

Ему снились мелкие длиннобородые человечки, обутые в кожаные треугольные туфли с загнутыми носами (гномы, повторял Леший про себя, это же обычные гномы… но вслух не осмеливался назвать их так, чтобы не разозлить, потому что для них это самое позорное погоняло), и у каждого в руке была кирка, и этими кирками они долбили его по голове, долбили, долбили, пытаясь найти там какие-то сокровища. От гномов воняло, как от мартышек в зоопарке, а еще Леший знал о них много нехорошего, неприятного, такого, после чего ни в какие сказки верить не захочешь…

А сам он лежал связанный и не мог пошевелиться и только мычал от нестерпимой боли.

И, в конце концов, вперед вышел самый кряжистый и самый вонючий гном, и кирка у него была самая большая и тяжелая. Он что-то крикнул своим собратьям, поплевал на руки, размахнулся и – сочно, задорно, по-спортивному опустил эту кирку ему на висок.

И Леший проснулся.

Он лежал на пружинном матраце, поставленном в нише сухого, проветриваемого естественным сквозняком, коммуникационного хода. Он глянул на часы: десять минут четвертого. Голова раскалывалась от боли. Мало того, что не так давно его ударили пистолетом. Вечером он пролил на себя бензин, управляясь с горелкой (надо было согреть воду – приболел, колотило весь день, как в лихорадке), и теперь от удара, простуды и ядовитых испарений его голова, казалось, разбухла и трещала по швам, как переспевшая тыква.

Но это было не все. Окончательно стряхнув с себя сон, Леший понял, что проснулся не только от головной боли. На перекрестке, где бетонная труба водосброса просела сантиметров на сорок и стояла вечная лужа с желеобразной прослойкой на дне, снова послышался плеск. Не крысиный, мелкий и частый, похожий на рыбье «шныряние» в пруду. Там что-то другое.

Правая рука уже лежала на фонаре, но свет он так и не включил. По множеству причин. То ли глаза его за дни подземной жизни научились видеть в темноте, то ли мир и в самом деле сошел с ума и правы оказались те «желтые» журналисты, что писали, будто в определенные дни московская канализация светится подобно рождественской елке…

Но со своего места Леший мог видеть метров десять «родного» тоннеля, дававшего ему приют вторую ночь подряд, а также пятачок развилки, тот самый дерьмовый пятачок с перепадом и вечной лужей. Темнота, едва разбавленная синевой неведомой подземной флуоресценции, никуда не делась, но она почему-то не мешала видеть щербатые бетонные стены, и даже черные потеки на них, оставленные последними дождями, и рюкзак, висящий на железном костыле, и пакет с надписью «Престон-Маркет», куда Леший сваливал мусор и окурки. Темнота лишь обесцвечивала картину, придавала ей графическую лаконичность, только не монохромную, как роспись мелом по черной доске, а с какой-то едкой тревожной примесью, словно в краску подмешали разряд электрической дуги…

И сейчас Леший своими глазами видел на этой развилке тусклое синеватое свечение, медленно двигающееся в такт рыбьим всплескам в протухшей воде. Размытая тень – горбатая, безголовая, широкоплечая – и была источником таинственной флуоресценции. Кто это? Радиоактивный мутант? Призрак погибшего диггера? Инопланетянин? Обитатель адской щели?

Это мог быть кто угодно… Леший перенес руку с фонаря на рукоять восьмикилограммовой кувалды. Конечно, автомат «ППШ» сейчас успокоил бы бьющееся сердце гораздо лучше, но автомата в пределах досягаемости не было…

Леший прищурился, напряг зрение и разглядел в свечении низкую сутулую фигуру, тухлый запах от которой перебивал даже бензиновые испарения.

Это был… Сивый. Ну да. Бомж с раскроенной головой. Тот самый… Он стоял под странным, неестественным углом, накренившись в сторону западной ветки тоннеля, и нижняя часть его тела почему-то отсутствовала: подол куртки лежал в луже, постепенно вбирая грязную воду. Ног не было. Словно этот урод вырос прямо из-под земли.

«Температура, – подумал Леший. – Наверное, у меня температура за сорок… Это глюки, лихорадка».

Он медленно проглотил холодный комок, поднявшийся к горлу. Горло отозвалось саднящей болью.

Фигура стояла на месте, чуть раскачиваясь. Бомж что-то старательно высматривал в западной ветке.

Леший сжал кулак так, что отросшие за неделю ногти врезались в ладонь. Потом мысленно сопоставил тактико-технические характеристики «ППШ» и «АК-47», вспомнил первые три пункта Наставления по ведению боевых действий в горах. Похоже, он все-таки не спал.

Потом он обратил внимание на лицо бомжа, выглядывающее над смятым воротником куртки. С лицом было что-то не то. Лица, в человеческом понимании этого слова, вообще не было. Была морда, похожая на лежалый сморщенный плод вытянутой формы, покрытый редкой шерстью. Короткий приплюснутый нос. Круглые желтые глаза, расставленные далеко, как у птицы… это было похоже на бесклювого грифа, на кошмар с картины Босха. И треугольный рот, откуда, просеянные через мелкие острые зубы, вылетали облачка пара…

Леший все это видел уже. И он вспомнил. И понял, кажется, почему Ломоть и Самокат не нашли давеча Сивого на его смертном одре. По крайней мере, почему на месте не оказалось его одежды.

Где-то далеко послышался шум сброса воды, фигура дернулась, встрепенулась и поплыла в сторону западной ветки, волоча за собой набухшие от воды фалды куртки. Через мгновение она скрылась из поля зрения. Леший привстал и, как сомнамбула, осторожно двинулся следом. Когда он перешагнул через лужу на развилке и свернул в соседний тоннель, он снова увидел ее, похожую на силуэт остывающей вольфрамовой нити, удаляющийся в сторону Неглинки.

Он старался двигаться неслышно, но при этом чувствовал, понимал, что существо знает о его присутствии. Оно недовольно ворчало под нос хриплым тенорком, оно вдруг резко притормаживало и оборачивалось в его сторону, оскаливая зубы… Но не приближалось к нему и, помедлив немного, продолжало движение вперед. А иногда оно делало резкие скачки, словно пытаясь убежать, но это была лишь охота, и каждый раз после такого скачка слышался крысиный писк, а потом фигура снова маячила впереди, и после нее на полу оставались обезглавленные трупы грызунов… а потом осталась и насквозь промокшая куртка, которая, видимо, стесняла движения охотника. Неужели это и есть «подземный кошмар», без разговоров о котором не обходится ни одна пьянка диггеров?

Лешему следовало бы, наверное, оставить несчастное создание в покое и не ходить за ним, потому что это могла быть ловушка.

Тогда, в подвале на Пироговской, у ледника, оно проявило не только агрессию, но и какие-то признаки интеллекта, следовательно, от него можно было ожидать любого подвоха. Но Леший шел, как загипнотизированный. Шел, потому что не верил своим глазам. Его колотило, как в лихорадке, он два раза оступился и едва не упал, громко расплескав воду в луже, но пока что все обошлось. Возможно, этот урод не переносил запаха бензина. Возможно, он не такой уж и злобный, как показался вначале… обострения какие-нибудь просто. С кем не бывает.

Сперва на запад, в сторону Садового кольца, потом, не дойдя до Неглинки, – на юг, через полузасыпанный коллектор, где Хорь однажды растянул лодыжку, потом… Потом Леший перестал узнавать места. Либо ему совсем поплохело (колени словно накачали новокаином, на каждом виске сидело по дятлу), либо он в самом деле никогда здесь еще не был. Хотя он считал, что был везде.

Крутой осклизлый спуск метров на шесть. Спертый воздух, угадываемое где-то вдалеке зловоние. И еще одна «американская горка».

Свалка тряпья и всякой бытовой рухляди, раскинувшаяся почти на километр.

И огромная пещера, похожая на пасть с известковыми «зубами» и голубым озером. Сказочное зрелище. Теплые испарения, дрожащий красноватый свет, словно где-то неподалеку, за одним из известковых гребней, жгли костры. Они прошли совсем рядом с таким костром, ноздри уловили запах чего-то паленого. Вокруг огня сидели сгорбленные фигуры и жарили насаженных на палочки крыс. На идущих мимо они не обратили внимания.

Здесь Леший смог рассмотреть своего урода во всей его красе. Он был гол, тело землисто-розового цвета просвечивало через короткую и редкую шерсть. Он передвигался короткими скачками, опираясь на длинные передние конечности и переставляя задние – короткие и мускулистые, точно столбики с широкими ступнями. Конечностей было четыре. Всего четыре. Не шесть и уж точно не восемь.

«Обезьяна», – с облегчением подумал Леший. Обычная обезьяна, сбежавшая из цирка или еще откуда… Мало ли сейчас в Москве зверинцев в квартирах, которые богатые родители устраивают для любимых чад!.. И, возможно, любимое чадо однажды заскучало и от скуки заехало молотком в лицо этому примату, из-за чего у того глаза сползли к вискам…

Или это мутации, или просто порода такая. Леший плохо разбирался в обезьянах.

Они миновали пещеру и попали в узкий тесный лаз. Оттуда буквально провалились в подвал, где стояла такая кромешная тьма, что Леший наплевал на всякую осторожность и включил налобный фонарь. Тут же впереди послышалось рычание, колыхнулся воздух и в желтом свете фонаря проявилась перекошенная физиономии урода. Леший отпрянул назад, споткнулся и упал, инстинктивно выставив руки, чтобы принять наваливающееся сверху голое вонючее тело. Внутри у него все напряглось от страха и отвращения. Налобник слетел, фонарь погас. Но нападение прекратилось так же внезапно, как и началось, – урод мгновенно исчез.

«Видно, яркий свет раздражает его и вызывает агрессию,» – подумал Леший.

Он встал и побрел на ощупь. Расшиб лицо. Едва не сломал ногу, угодив в узкую щель. В конце концов понял, что дальше идти просто не в состоянии. Он сел, опершись спиной о бетон, положил голову на колени и тут же уснул. И сквозь сон ему чудился чей-то хриплый тенор, твердящий:

– Оставьте меня в покое, вы слышите? Оставьте!..

* * *

Он просыпался и засыпал еще несколько раз. Сколько времени прошло в этих блужданиях, Леший не знал. Он понял, что дело нешуточное и батарейки необходимо экономить, потому что весь запас остался в рюкзаке, а до рюкзака ему теперь, как до Австралии. И фонарь включал лишь по крайней необходимости. Иногда ему казалось, что дорога идет вверх, иногда звук шагов менял тембр и отдавался широченным эхом, иногда его осеняло, что он просто движется по кругу в каком-то закольцованном коллекторе и будет ходить так, пока не у него не отвалятся ноги. Но потом он снова засыпал и забывал об этом. И все начиналось сначала.

Короче, Леший заблудился. Это как в детской дразнилке: врач заболел, пожарный сгорел… диггер провалился под землю. Видно, он попал на какой-то глубокий горизонт, находящийся много ниже изученного пространства. Как именно он попал сюда, Леший представлял плохо. И так же плохо представлял, как будет отсюда выбираться.

Потом он оказался в странной пещере – будто в экспозиции этнографического музея, моделирующей старинный бревенчатый поселок. Фасад одного домика, рядом – выступающая из земли половина другого… Сосновые срубы – бревно к бревну: новые, прочные, будто вчера поставленные. Поднявшись по крепким ступенькам, Леший навалился на дверь, и она неожиданно легко, со слабым скрипом открылась. На миг ему показалось, что там, внутри, сидят у свечи за самоваром сказочные старик со старухой. Но живым духом в доме не пахло: только сыростью и землей. В сенях он наткнулся на деревянную бочку, наполненную почти неистлевшим зерном. Как крысы все не сожрали? Но тут же он отметил, что уже давно не видел ни одного грызуна.

В сохранившейся части комнаты – печка, сложенная из красного кирпича, сваленные на дощатом полу дрова… Из дыры в углу потолка высунулся вниз широкий земляной язык, накрывший половину помещения. Из-под завала выступал край стола, на нем чудом удержалась небольшая керамическая фляжка с гербом. Леший поболтал ее, понюхал, но запаха браги, медовухи или водки не ощутил. Ногой он поддел что-то тяжелое и, нагнувшись, поднял массивную оловянную кружку с откинутой крышкой. Леший посветил внутрь и различил изображение Святого распятия. Антиквариат, такая стоит бешеных денег… Он отбросил кружку, раздался глухой удар. А вот тяжелая темная монета… Леший машинально сунул ее в карман. Видно, здесь можно найти много интересного… Только воздуха совсем нет…

Леший, шатаясь, вышел из избы. Дверь со скрипом закрылась. Тускнеющий луч фонаря вырвал из мрака несколько белых каменных шаров, как будто для огромного бильярда. Засмотревшись, он споткнулся и упал, ударившись лицом о нечто, похожее на ошкуренный ствол дерева. Внутри журчала вода. Леший постучал кулаком, дерево отозвалось звонким гулом внутренней пустоты. Да это древний трубопровод, причем действующий! Леший задрал голову, посветил вверх – желтый луч уперся в темный, спрессованный веками земляной свод. В восьми, максимум десяти метрах вверху – поверхность! Именно на такой глубине залегает обычно культурный слой, раскапываемый археологами. Десять метров, пустяк! Из неизвестных глубин он поднялся на первый уровень! Остались последние метры, но как их пройти?

Вдруг Леший заметил светлое пятнышко. Оно увеличивалось. Неужели отсюда есть выход на поверхность? Он выключил фонарь. Но никакого светлого пятнышка больше видно не было. Леший двинулся дальше. Его скитания продолжались. Он пил воду из многочисленных ручейков, есть ему не хотелось, но если бы понадобилось, он вполне мог бы питаться крысами. Но крыс в этих горизонтах почему-то не было.

После очередной «пробудки» Леший обнаружил, что его ладони покрылись длинной темной шерстью. Он сбросил куртку и обнаружил такую же шерсть на плечах и предплечьях.

Немного погодя, во время привала, он вспомнил о чем-то важном и стал ощупывать лицо (насколько это позволяла сделать дикая щетина… или, что скорее всего, та же бурая звериная поросль). Ему показалось, что кожа стала похожей на пупырчатую резину ракетки для пинг-понга.

Перед следующим сном он долго и внимательно рассматривал ногти на руках, которые вымахали чуть ли не на длину фаланги и сворачивались с краев к середине. В кипящем от температуры под сорок мозгу всплыло слово «мутация», но Леший долго не мог вспомнить, что именно оно означает.

Потом вспомнил. Но это уже не имело значения, поскольку было что-то пострашнее мутации. Леший стал догадываться, что у него едет крыша. Правда, ни подтвердить, ни опровергнуть эту догадку у него не было возможности.

Он видел настоящие подземные улицы, вымощенные грубым истертым камнем и рассыпающимися под ногами бревнами, и покрытые слизью и белесым лишайником дома, врезающиеся верхними этажами в каменный свод, который заменял здесь небо. Он видел людей на этих улицах – или, скорее, каких-то утопленников, облаченных в полусгнившие одежды допетровской и даже доромановской еще эпохи, с темными лицами, сливающимися с окружающим мраком. В какую-то минуту Леший с омерзением обнаружил, что эти утопленники двигаются… шевелятся… живые… возможно, и не утопленники это, а такие же обезьяны, мутанты, сбежавшие из своих вольеров и вивариев и медленно догнивающие здесь, в этой преисподней…

Или?…

Или он находится в чудом уцелевшей старой Москве, погребенной под песками времени, под перегноем поколений, под асфальтом и бетоном, законсервированной здесь на веки вечные?

Или он просто бредит. Жар.

Леший останавливался, закрывал глаза. Открывал – только мрак и сырые стены тоннеля. Ничего. Шел дальше – и снова вокруг вырастал подземный город, и тогда казалось… нет, даже появлялась твердая уверенность, что тоннель ему лишь приснился, что именно тоннель был бредом, а этот город – реальный, настоящий. И как откровение появлялась мысль, что, чем дальше он будет идти, тем более глубокие пласты времени откроются перед ним. Это как спускаться в шахту.

И он шел дальше.

Что-то, показавшееся ему сперва кладбищем, свалкой высохших остовов, хребтов с торчащими вверх ребрами, оказалось остатками обоза, неимоверно древнего обоза, где колесами для телег служили кое-как обтесанные дубовые кругляки. Но на каждом кругляке было выжжено клеймо с грубым изображением двуглавого орла, и это явно был не тот, знакомый каждому школьнику державный орел, гордый символ Российской империи, а какой-то другой – тощий, общипанный, и на груди его вместо привычного Георгия Победоносца – монограмма, стилизованная под свастику. Причем здесь свастика?

И тут до Лешего дошло, и руки его задрожали, потому что он узнал эту монограмму и этот герб – родовой герб Палеологов, на который он в свое время часами пялился, пялился, пялился и молился, прося даровать ему одну-единственную диггерскую удачу… Герб Софьи-Зои Палеолог, обвенчавшейся с Иваном III в Успенском соборе в студеный ноябрьский день 1472 года… В приданое за ней дали богатейшую библиотеку Европы, Либерию… Это ее свадебный обоз. Или «эвакуационный» обоз с казной и библиотекой, с которым она отбыла в Белоозеро, когда под Москву пришел разгневанный хан Ахмат…

Вот оно! Удача!

Он лазил под землей не ради монет, не ради оружия и антикварных икон, не ради всего того, что давало ему средства к существованию. Можно жить, чтобы есть, а можно есть, чтобы жить. Главная и тщательно скрываемая цель его диггерской жизни – именно библиотека Ивана Грозного, к которой тянулось много грязных, алчных и липких рук. Если бы Леший мог, он отрубил бы их все той самой замечательной польской саблей восемнадцатого века, которую нашел под Варваркой и которая нисколько не затупилась за двести лет ожидания… Он всегда пресекал разговоры о самом большом подземном кладе: даже слова о библиотеке из уст малограмотных и жадных ублюдков оскорбляли его заветную мечту.

Именно ради библиотеки Леший составлял карту подземной Москвы и отчаянно рвался под Кремль, разведывая режим работы автоматических пулеметов и бессильно отступая от толстых хромированных решеток. Конечно, под землей он чувствовал себя лучше, чем на поверхности, но если бы не Великая Цель, то и глубина потеряла бы для него свою прелесть, и, скорей всего, пришлось бы прислонить к виску холодный косой срез старого «ППШ»… Он был на сто процентов уверен, что библиотека находится под Кремлевским холмом, и благодаря встрече с подземным уродом, кажется, попал туда, куда хотел!

Леший встал на колени, прямо в скользкий прах, скопившийся здесь за столетия, стал по-собачьи раскапывать его в безумной надежде увидеть обитые медью лари, желаннее которых ничего и никого не было. А потом распахнуть ларь, приникнуть к уникальным инкунабулам и пить мудрость прошедших веков…

Но когда он открыл глаза, перед ним опять был сырой бетон и пустота. И сжигавшая его лихорадка. Ни города, ни обоза. Проснуться снова уже не получалось. Он плакал, как маленький ребенок. А потом поплелся дальше.

Он натыкался на кучи ветхого тряпья, огромные шевелящиеся кучи, под которыми копошились крысы.

Он едва не утонул в подземном болоте, куда привел его просевший и полуобвалившийся тоннель. Хотя Леший допускал, что это был не тоннель, а обычная пещера… а тоннели давно закончились. Болото светилось, как лампа дневного света, прикрытая черной тканью.

Где-то между четвертой и шестой «пробудками» он наблюдал шествие подземных троллей с красными фонариками вместо глаз и сделал вывод, что вооруженные ночхи выглядят гораздо страшнее.

Он еще дважды встречал урода, который привел его сюда, и, поскольку Леший уже знал, что свет включать нельзя, все прошло благополучно. Они даже обменялись парой фраз, словно двое шапочных знакомых, случайно пересекшиеся на пляже в Ибице. Вспомнить, о чем они говорили, Леший потом не смог. Да и говорили ли они на самом деле?…

Но в сознании застряло слово: Минусовка. Оно что-то напоминало Лешему, что-то, связанное с эстрадой и песнями… с фанерой почему-то. Но нет, это было не то. Минусовка – это как название деревни, населенного пункта. Трудно объяснить… Все, что окружало Лешего в те дни, было – Минусовка. И здесь были свои жители, местные, назывались – минусовцы. Возможно, они жили здесь еще со времен палеолита. Правда, Лешему с ними лучше было не встречаться. Это тоже застряло в мозгу. И еще застряло: надо почаще смотреть вверх.

Леший старался ни с кем не встречаться и смотрел вверх. И однажды увидел над собой пятно неправильной формы. На фоне непроглядного мрака оно казалось светлым, ну… почти светлым. Светло-серым во всяком случае. Это была дыра в потолке. Дорога на верхний горизонт. Там тоже темнота, но не такая мертвая, не такая кромешная. Родная темнота. Потолок был невысокий, два метра с небольшим. Леший, который к тому времени не смог бы, наверное, и прикурить самостоятельно, так и не залез туда.

Он продирался через сырые пещеры, потом протиснулся сквозь пролом в бетоне и оказался в очередном рукотворном тоннеле, где путь указывали мигающие огоньки. Вдоль стен струились толстые резиновые канаты, похожие на змеиные туловища, прикованные к стенам металлическими скобами. Внутри этих тел, тщательно скрытая от постороннего взгляда, пульсировала сложная, непонятная гаснущему разуму Лешего жизнь. Он касался каната рукой – и видел картины. Иногда это было интересно, иногда было гадко и страшно. Леший давно перестал удивляться, он шел по огонькам, морально готовый увидеть в конце тоннеля хрустальный гроб с уснувшей Белоснежкой.

Но вместо этого он наткнулся на дверь. А на стене над дверью был приклеен комок жвачки. Жвачка была еще свежая.

Глава 3

Рок-н-ролл в степи

14 сентября 2002 года. Москва

После ливневых дождей и спада жары, когда погода, казалось, окончательно повернула на осень, неожиданно вновь началось пекло: то ли вернулся август, то ли выдалось небывало страстное бабье лето.

Если на Тверской народу и поубавилось, то незаметно, а вот гостиницу «Интурист» разобрали полностью, будто выдернули нелепый зуб из ухоженной челюсти главной улицы России. Чтобы образовавшаяся дыра не смущала москвичей и гостей столицы, ее закрыли огроменным красочным рекламным щитом, который, как и все его собратья, призывал что-то покупать.

Плакаты отражают суть своих времен. В новейшей истории страны большинство ее жителей молилось не вождям партии и государства, а богу Меркурию. Всевластие последнего наглядно проявлялось при сравнении числа прихожан в Храме Христа Спасителя с ненасытной и жадной толпой на ярмарке в Лужниках. Количество магазинов, бутиков, киосков, ларьков, торговых павильонов, выносных прилавков и тому подобных алтарей мамоны в мириады раз превысило число библиотек.

Но книжный лоток на кишащей торговыми точками Тверской несколько уравновешивает эту несправедливость.

– А есть эта… «Наблюдением установлено»? – спрашивает круглолицый жлоб, растолкав приличную, тянущуюся к познавательным книгам публику.

– Ну этого… Сперанского?

Продавца, известного завсегдатаям как дядя Леша, буквально передергивает. Кто такой Сперанский? И что он знает о наблюдении? Ну, заглянул пару раз в замочную скважину… И что он своим наблюдением установил?

– Продали твое наблюдение! – мрачно бурчит дядя Леша и нехотя добавляет: – Подходи завтра, принесу…

По вековечному закону несправедливости, книги подглядывателя в замочные скважины разбирают, как горячие пирожки, а он, Алексей Семенов, получает зарплату с выручки и вынужден продавать их, как бы ни относился к их содержанию и автору.

Новым знакомым Алексей Семенов представляется отставным полковником, а ныне редактором крупного издательства. Иногда, чтобы усилить впечатление, переходит на доверительный тон и понижает голос:

– Приходится и самому книжки пописывать… Только фамилию не позволяют ставить… Про литературных «негров» слышали?

Если собеседник оказывается человеком читающим, хотя такое в век телевизионной дебилизации происходит все реже, он восторженно поднимает брови и непременно расспрашивает: за кого именно пишет Алексей Федорович? Тот без запинки называет несколько известных фамилий.

– Как, и это все – вы?… – вопрошает пораженный собеседник.

– Ну, и я в том числе, – скромно отвечает Алексей Федорович. – Обычно работает целая бригада.

Разоблачить его выдумки собеседнику сложно. Семенов действительно хорошо разбирается в военных пенсиях и современной литературе. Бывший сотрудник КГБ, бывший методист Хорошевского роно, бывший преподаватель физкультуры в строительном ПТУ, бывший военрук школы № 52, бывший член КПСС, бывший муж своей жены, бывший, бывший… кем только ни бывший Алексей Семенов вот уже второй год торгует книгами на улице.

Лоток его, заваленный пестрой продукцией тех самых знаменитых авторов, скромно стоит на углу Тверской и Садового кольца. Да вы наверняка видели его, выходя из подземного перехода станции «Маяковская»: мужичок лет под шестьдесят, синяя «гавайка», широкие штаны, темные очки, прямая спина – это он и есть. Темные очки он не снимает ни весной, ни осенью, даже зимой, если хоть чуть-чуть солнышко выглянет. Прячет глаза, чтобы не засекли направление взгляда.

Свою первую профессию сотрудника службы наружного наблюдения Алексей Федорович не забывает. Хотя давно уже на органы не работает. То есть… Работает. Но не на органы государственной безопасности, а на внутренние органы. В смысле, не на органы внутренних дел, а на собственные органы, которые внутри. Печень, почки, сердце… К старости Алексей Федорович стал мнительным, да тут еще по телевизору каждый день болячками пугают… Вот и ходит раз в месяц под неряшливый плакат «Экспресс-диагностика» – здесь же, на «Маяковской». Бывшая докторша Тамара в мятом мясницком халате получает свои двести рублей и тычет пальцем в подслеповатый экран допотопного монитора:

– Видишь, у легких какой коэффициент? А линию давления видишь? Вот то-то! Давай лечись, пока не поздно, да через месяцок опять приходи, проверим…

Куда деваться? Вот он и бежит в аптеку, за лекарствами. Вечером включит телевизор, там тоже страху нагоняют, приходится снова бежать в аптеку. А откуда столько денег? Лекарства, конечно, ему по закону бесплатно полагаются, только в жизни бесплатно дают бинты, валерьянку и аспирин, да и то не всегда… А «Простамол», например, почти пятьсот рублей стоит! Алексей Федорович его век бы не знал, да только телевизор через каждые полчаса орет: «У мужчин старше сорока развивается простатит…» И показывает всякие гадости. Семенов очень боится болячек. Особенно простатита. Еще больше, чем в свое время боялся подполковника Шахова с полковником Еременко вместе взятых… Да что там полковник! Простатит – это генерал, это маршал, это Наполеон, это – Аттила! Да, именно так: неотвратимо маячащий впереди беспощадный Аттила. Так что ему плевать на шпионов. Ему нужны деньги и лекарства, больше ничего. Никакая «наружка» ему не интересна, только внутреннее наблюдение, медицинский самоконтроль…

Но днем Алексей Федорович отвлекается от собственных органов, тем более что они вообще-то работают вполне удовлетворительно. Днем он вспоминает прежнюю, свою самую главную службу и набирает силу, как выпущенный в поле старый охотничий пес: кругом столько будоражащих запахов – то хомяк из норки выглянет, то заяц вдали пробежит, то ворона совсем рядом сядет… Сердце бьется сильнее, кровь по жилам бежит быстрее, шерсть дыбом поднимается, мышцы напрягаются, кажется – так бы и побежал, догнал, вцепился зубами… Да где там…

Перед глазами Семенова, спрятанными за дымчатым поцарапанным пластиком, проходят тысячи человек в день. Причем не менее сотни, по всем признакам, представляют оперативный интерес: это вражеские элементы, диссиденты, шпионы или обычные уголовные преступники.

Вот быстроглазые воры сошлись на миг, сбросили в урну пустой кошелек, раздербанили добычу, оглянулись нервно и разошлись по своим маршрутам… Вот похожий на бульдога малый щелкает только что купленным в подземном ларьке ножом – придирчиво рассматривает тусклый клинок, складывает и снова нажимает кнопку: щелк, щелк, щелк… А вот пожилой седоватый дядечка нагло, не скрываясь, несет под мышкой «Нью-Йорк таймс»! А молодой длиннолицый парень открыто покупает «Плейбой»… А вот менты-предатели: получили бабки с подозрительных кавказцев и отпустили без всякой проверки… А ведь завтра вас самих, вместе с бабами вашими да детьми эти же черные подорвут на каком-нибудь утреннике!

Да, в семидесятые годы Семенов бы всех отследил, задокументировал и передал «гласникам»: пусть доводят гадов до скамьи подсудимых. Вот это был бы улов!.. Словно евнух в турецкой бане, приглядывающий за обнаженными одалисками и мечтающий «а вот если бы я был не евнух», сидит Алексей Семенов на своем пятачке, наблюдает, фиксирует, делает выводы, с которыми потом не знает, как поступать. Ни отчеты не надо писать, ни рапорта, ни сводки наружного наблюдения составлять… Тем более, что все это безобразие, которое вокруг творится, вполне дозволено моралью и разрешено гуманным российским законом.

Но это не важно. Важно, что он испытывает большое удовольствие. Нет, не удовлетворение, именно – удовольствие. Куда большее, чем тогда, раньше, при Советах, когда это было его основной работой. Если бы не досадная осечка в семьдесят втором году, когда он упустил этого гада, этого патлатого америкоса-фотографа, ценителя русского православного зодчества… как знать, может, сейчас он был бы генералом ФСБ или полковником, пусть даже подполковником – все одно не сидел бы он за этим дурацким лотком и не врал бы, что редактор, что писатель, и все такое. Как знать, как знать…

Патлатый. Ох уж этот патлатый!.. Ох, гад!.. Мало того что Семенов после того случая, с легкой руки полковника Еременко, получил прозвище «Долдон» и раз и навсегда был внесен в список «вечных топтунов», то есть обречен до конца дней своих оставаться прапорщиком… Мало, мало! Патлатый растлил советского человека приманками «красивой» капиталистической жизни, этими своими «Мальборо» и «Винстонами»! При своих мизерных доходах Алексей Федорович до конца восьмидесятых курил только «Золотое руно» по семьдесят копеек за пачку (а столько стоил полный обед в рабочей столовой), пустив таким образом на ветер без малого три тыщи советских рублей, а потом, когда в Москву сверкающей ниагарой хлынули импортные товары, – так только «Винстон» по целому доллару за пачку! Только «Винстон», хоть убейся!.. Семенов ничего не мог с собой поделать. Ничего. Он не мог курить ничего другого. Даже «Космос». Он, как зомби, как фруктовая тля, вынашивающая муравьиную личинку, которая ее позже пожрет, – покупал и покупал эти дорогие, эти гадские сигареты, курил и курил их, подрывая собственные здоровье и бюджет!

Но и это не все. Был еще покалеченный «жигуленок» его бывшего тестя. С хронически разбитым задом и левым крылом. В свое время Семенов спровоцировал шесть ДТП, перестраиваясь в крайний левый ряд без предварительных сигналов «поворотника» и, что обиднее всего, без всякой на то нужды. Ну не нужно ему было налево, сто лет не нужно!.. Он и сам понимал, что не нужно, что патлатого уже не догонишь, но все равно резко выворачивал руль! Вдруг что-то находило, суета какая-то дикая, паника: уйдет, гад, в такси сядет, скорее, скорее… и – раз: он уже там, на левой полосе, визжат тормоза, удар, голова болтается взад-вперед, будто мозги взбалтывает, и жена (теперь уже бывшая) орет:

– Лешка, ты опять! Ну сколько можно!

Семенов сидит в ступоре, молчит, смотрит в зеркало заднего вида и видит, как из «мерса», въехавшего мордой в его багажник, вылезает плечистый гигант… Ну, тут его перекрывает, взболтанные мозги закипают, и он вылетает навстречу:

– Тебя что, козел, держать дистанцию не учили?!

Благо умения вести рукопашный бой у него не отобрали даже вместе с ксивой, да и связей в органах не лишили… А потом, выпустив пар, Семенов лезет в карман за сигаретой. Конечно, это «Винстон» по доллару за пачку…

В общем, патлатый американец повлиял на его жизнь.

«Попался бы ты мне сейчас, гад!»

Но ведь не попадется… Поезд ушел. Вопросы надо решать радикально и без сослагательных наклонений. Как восточные деспоты. Султан не раздумывал, как ведет себя смотритель гарема, не лакомится ли он тайком султанской клубничкой… Потому что оскопленный слуга совершенно безопасен! Ах патлатый, патлатый…

Книжный лоток, Тверская, лапша в пластиковой баночке на обед, подстерегающий впереди простатит, ревматоидный артроз, служебный туалет на станции метро, куда каждый раз надо покупать жетон. В общем, да. Да… Да! Он, Семенов Алексей Федорович, – евнух в женской бане. Он ничего не может сделать с этим тучным стадом вражеских элементов. Ни трахнуть, ни бабахнуть. Только смотреть и фиксировать в уме…

А посмотреть тут есть на что. Вот наглядный пример! Из метро выходят двое. Мама и дочка. Спешат. Мама – типичный топ-менеджер, дочь – десятиклассница, красавица-дурочка. На плече – футляр скрипичный, в руке – нотная папка с золотой лирой на обложке. Фотографии таких красоток мамы и бабушки шлют в газеты, сопровождая трогательными пояснениями: «Ирочка очень веселая и послушная, она хорошо учится и мечтает добиться успеха: стать известным музыкантом…» А читатель задумывается: почему эта замечательная девушка сидит голая с раздвинутыми ногами и прикрывает промежность растопыренной ладошкой? Как это способствует музыкальным успехам? Непонятно… Правда, молодость, хорошая фигура вкупе с веселым и послушным нравом вполне могут способствовать и успехам, и известности в определенных кругах. Но при чем здесь музыка?

Вот так и эти. Идут на экзамен в консерваторский лицей, или на урок к преподавателю, или даже на сводный концерт особо одаренных выпускников московских музшкол…

Ну да. Они здесь три раза в неделю носятся туда-сюда, с девяти утра до семи вечера. В любую погоду. По пути на сводный концерт они частенько останавливаются рядом с припаркованными у дорогих ресторанов затонированными машинами и о чем-то переговариваются с водителями. Потом дверца открывается, мама с дочкой садятся в салон. Вместе или по отдельности. Проходит десять-пятнадцать минут – выходят и, не оглядываясь, идут дальше… И что это все означает? Ясно, что. Да Семенов готов прозакладывать свою жилплощадь и этот вшивый лоток в придачу, что в нотной папке у дочки – ЛСД на нарезанной квадратиками разлинованной бумаге, а в скрипичном футляре, в тайнике под скрипкой, – пакетики с героином. А мамаша – она и в самом деле менеджер, только работает не на какую-нибудь пиар-компанию, а на драг-дилерскую контору, и, как в песне поется, «у нее под юбкой дробью был заряженный обрез». Хотя, может быть, дело обстоит и не так плохо, а все ограничивается обычным минетом.

Поэтому Алексей Федорович не бежит звонить в «02», не докладывает и не стучит. Он только наблюдает. Фиксирует. Прошла любовь, завяли помидоры. Думаете, легко ему было расстаться с органами, с прекрасной своей юношеской мечтой? Нелегко. Тяжело было. Он преподавал физкультуру, он возил кишиневские сигареты на рынок, он пытался сколотить состояние на торговле промышленной макулатурой… Ну а теперь он торгует книгами. Отпускает товар, рекомендует покупателям последний выпуск «Кулинарного атласа мира» или справочник «Сад и огород», приглядывает за мальчишками, чтоб не сперли закатанный в пластик номер «Плейбоя» или «Пентхауза». Когда-то за такие журналы сажали – считалось, что это порнография. А теперь считается, что нет: художественное фото.

Семенов вздыхает. Работенка, конечно, так себе, паршивая. Но зато он не бегает под дождем, заметьте. Не прячется, не гоняется за кем-то, в любой момент может закурить ароматную сигарету. Быть евнухом – тоже неплохо. Ни тебе сифилиса, ни тебе детей, ни тебе разборок с султаном…

Ага. Или вот вам другой пример. Здоровенный бугай подошел к лотку, глянул на часы и принялся просматривать справочники. Да не «Сад и огород», не «Празничный обед», не «Собака в доме», а совсем другие, специфические: «Стрелковое оружие», «Все пистолеты мира», «Пистолеты и револьверы». Вроде надо ему время убить, да гляди увлекся: листает глянцевые страницы, хмыкает неизвестно чему, потом вдруг спросил:

– А поновей атласа нет?

– Куда еще новей, – Алексей Федорович пожал плечами. – В этом году вышел…

– Ну и что, что в этом? – прищурился бугай. – Половины новых моделей нету. И половины старых тоже…

– Чего там такого нет?! – вскидывается Семенов. Он хоть и не полковник, но лейтенанта перед увольнением получил, на оружие, слава Богу, насмотрелся. Да и справочников начитался. Вполне может поставить на место наглого бугая. – Все там есть!

– А «Казюлл», калибра четыреста пятьдесят четыре где? А «Смит-Вессон», модель шестьсот девяносто шесть, сорок четвертый калибр? Где они есть?

Судя по терминам и уверенному тону, незнакомец знал, о чем говорит.

– Какой такой «Казюлл»? – растерялся отставной лейтенант. Но разъяснения не получил.

Незнакомец посмотрел опять на часы, положил недосмотренную книжку и пошел в сторону Садовой, делая вид, что разглядывает что-то в витринах. Алексей Федорович проводил его внимательным взглядом.

Высокий, накачанный, сложен, как древнегреческий бог, голова посажена, как у голливудской знаменитости, походка носками внутрь, как у ветерана корейской кампании, челюсть англо-саксонская, рожа и кожа холеные просто донельзя – типичный мачо с Оушен-Драйв-авеню! А прикинут почему-то в джинсы «Колинз» за двести рублей, какие даже зацепившийся в столице пэтэушник на себя не напялит… Да маечка с чертановских развалов. Да туфли, стоптанные наружу, явно с чужой ноги – ведь не сваливает он так ноги, не сваливает! Он как тигр ногу ставит, как леопард – мягко и уверенно, чтобы в любой момент прыгнуть… Ну бал-маскарад, одним словом. Он не тот, за кого хочет себя выдать. Маскируется. А зачем, скажите? Одно из двух: вор или… Хотя воры уже и не маскируются, напротив, бравируют перед телекамерами! А вот кто маскируется, так это шпионы… Ага, смеетесь? Думаете, Алексей Федорович фантазирует?

Ладно, ладно. Думайте что хотите.

Алексей Федорович не фантазирует. Он только фиксирует. Для собственного удовольствия и внутреннего, так сказать, употребления. Вот увидите – этот мачо обязательно остановится у газетного киоска. Обязательно. Купит газету, осмотрится: нет ли слежки. И пойдет дальше. А потом обязательно произойдут некие события, о которых Алексей Семенов сказать ничего не может и предовращать которые, увы, не собирается. Хватит с него.

Бывший «топтун» профессионально смотрит вслед ряженому знатоку оружия, фиксируя каждую мелочь.

Слежки, кстати, никакой нет. Ау, камрад, все спокойно, зеленая улица! Всем наплевать. Москва и так кишит иностранцами, ворами, киллерами, террористами и шпионами, как бродячий кот – глистами. Иди, выполняй свою работу. Или, как говорят у вас на Западе: делай свой бизнес. Иди и не бойся. Да. А Алексей Смирнов будет заниматься своим бизнесом. Продавать книжки с лотка. Он ведь тоже – бизнесмен как-никак…

* * *

Знаток редких револьверов в джинсах «Колинз» прошел мимо киоска, даже не повернув голову. На пути ему встретилась афишная тумба – неоднократно воспетый в шпионской литературе «стоп-объект», – он спокойно миновал и ее, не дернулся даже. Через двадцать метров на пути его стоял продуктовый магазин, одно из немногих сохранившихся в Москве уютных предприятий торговли с крохотным залом, вытершимся желтоватым с прозеленью мрамором и одной-единственной кассой в углу, где нужно было выбивать чек, а потом уже идти за товаром – старая добрая система! Молодой человек поднялся на высокое крыльцо и вошел внутрь.

Он купил картофельные чипсы, бутылку безалкогольного пива, сигареты и два увесистых батона вареной колбасы «Языковая». Расплатился в кассе, старательно отсчитав мелочь, чтобы кассиру не пришлось искать сдачу. Отдавая чек продавцу и получая продукты, вежливо улыбался, говорил: «будьте добры» и «спасибо».

Потом отошел к потертому столику у выхода, где пожилой покупатель, видно отоварившийся сразу на всю пенсию, пыхтя и отдуваясь, раскладывал продукты по синим пакетам. Престарелый подтаявший снеговик, выработавшийся и жалкий, с одышкой и безобразными вздутыми венами, выглядел очень натурально. Как они подобрали такого? Молодцы!

Здоровяк встал рядом, деловито встряхнул такой же, купленный у кассира, пакет и переложил туда чипсы, пиво и колбасу. Сигаретную пачку он вскрыл, выбросил целлофановую обертку в стоящее рядом мусорное ведро, а сигареты сунул в карман джинсов. Он каменной глыбой возвышался над сутулой оплывшей фигурой связника, и каждому было ясно, что никогда он не превратится в такое немощное существо, он и в шестьдесят останется настоящим мачо. Стопроцентным.

Одно из его прозвищ так и звучало, кстати, – Мачо. Хотя по настоящему паспорту, который остался в сейфе за океаном, он звался Биллом Джефферсоном, а по поддельному, или, как говорят профессионалы, – по документу прикрытия, который лежал в левом кармане джинсов, он являлся гражданином России Михаилом Сильновым. Но имя Мачо подходило к его облику больше всего.

Итак, Мачо вскрыл сигаретную пачку, взял пакет с колбасой, пивом и чипсами и вышел на улицу. На крыльце остановился и закурил. Поверх огня зажигалки бросил короткий взгляд в сторону витрины магазина, встретившись с глазами связника, все еще продолжающего упаковывать свои покупки. Да, конечно, это не посольский. Это настоящий пенсионер, скорей всего, используемый вслепую. За пару сотен рублей и жратву. Как бы он не объелся полученной «Языковой»… В отличие от тяжеленных батонов, которые оттягивали пакет Мачо, ее можно есть.

Мачо отвел взгляд и отвернулся. И пошел своей дорогой, которая лежала в направлении север-север-запад, вдоль по Тверской-Ямской… в общем, куда-то в сторону Белорусского вокзала.

А через несколько минут из дверей магазина показался и давешний пенсионер. Отдуваясь и кряхтя, он повернул на Благовещенский, держа в натруженных жизнью руках продуктовые пакеты. Среди прочего добра в одном из них лежали чипсы, бутылка безалкогольного пива и два батона вареной колбасы «Языковая». Все точь-в-точь как у Мачо, только колбаса гораздо легче. И она настоящая, что особенно важно для российского пенсионера.

* * *

Когда в переполненной электричке хриплый динамик объявил станцию «41-й километр», Мачо отцепился от поручня на деревянном сиденье и, подняв над головой увесистый рюкзак, стал пробираться к выходу. Двигался он уверенно, не стесняясь своих широких плеч и мощного торса, легко разрывая спрессованную массу потных человеческих тел, словно катер, разрезающий переплетенные водоросли в мелком заливе. Привыкшие к торжеству грубой силы, граждане терпели, боязливо втягивая головы в плечи. То, что напористый гигант доброжелательно улыбался и бормотал извинения, пугало их еще больше.

Выйдя из электрички, в которой запоздало зазвучали возмущенные вопли, Мачо одной рукой куртуазно подхватил с платформы тетку с двумя хозяйственными сумками, которая безуспешно пыталась впихнуться в забитый до предела тамбур, и буквально воткнул ее туда. Двери с третьей попытки захлопнулись, электричка тронулась, набрала ход и исчезла, втянув один за другим переполненные вагоны в румяный предзакатный горизонт.

Приезжий закинул за плечи рюкзак и огляделся. Открывшаяся картина вряд ли могла порадовать свежий взгляд. Убогонькое здание станции с обшарпанным фасадом, выцветшая вывеска «41-й километр», разбитый асфальт, окурки, арбузные корки, осколки пивных бутылок. На поломанной скамейке живописно лежал пьяный мужик в черных, до колен, трусах и рваных носках.

Доброжелательная улыбка сползла с лица специалиста по России. Как говорил один из героев советской литературы: «Это не Рио-де-Жанейро…»

И не Дайтона-Бич… Это другой мир, чуждый, опасный и очень далекий… Далекий от привычного уклада, от дела, которым намеревался заниматься всю оставшуюся жизнь, далекий от гибкого тонкого тела Оксаны. Там, в Южной Флориде, они ждут его заботы и внимания: поврежденный ураганом дом, недавно открытый оружейный магазин, любимая русская жена. А он находится здесь, на подмосковной станции с безликим названием, которое ровно ничего не означает!

Сорок один километр – это всего-навсего около семнадцати миль. Но такое место не имеет права находиться рядом с одной из крупнейших и самых дорогих столиц земного шара! Сорок один – это не расстояние, это время, и более подошла бы здесь другая вывеска: «41-й год». Или даже «1902 год». Сто лет отставания от нормальной современной жизни…

Слишком далеко. Как в Антарктиде, как на Марсе… Ну неужели ни у кого недостало ума и способностей придумать какое-нибудь другое название? Или хотя бы поправить вывеску и оштукатурить эту жуткую бетонную коробку? Такое впечатление, что человек, который отвечает за это, тоже находится за тридевять земель, слишком далеко отсюда. Может, отдыхает в Южной Флориде?…

Впрочем, вот и олицетворение современной российской цивилизации: зеленый железный ларек, выставляющий сквозь грубую решетку на всеобщее рассмотрение бутылки с кока-колой и семью сортами пива. По сравнению с десятилетиями, когда информация о пенном напитке сводилась к двум вариантам: «Пива нет» или «Пиво есть», – это, несомненно, существенный прогресс.

Возле сварного железного короба в недобром ожидании скучает пятерка молодых аборигенов. Волчьими глазами они настороженно рассматривают странного чужака, явно формулируя вопросы, на которые ему предстоит ответить в окружающем перрон пыльном кустарнике. Мачо прочувствовал ситуацию, развернулся к ним всем могучим корпусом и встретился тяжелым взглядом с каждым из пытливой пятерки. После чего вопросы рассосались сами собой, интерес к приезжему иссяк, молодежь утратила опасную целеустремленность и переключилась на обсуждение собственных проблем.

Мачо усмехнулся, перешел через рельсы по пропитанному соляркой деревянному настилу, спустился по выкрошенным бетонным ступеням. Покарбованная асфальтовая дорожка между пыльными лопухами постепенно превратилась в тропинку, и та, заложив петлю у продмага, вывела его к автобусной остановке. Расписание движения здесь отсутствовало, как, впрочем, на большинстве остановок в стране пребывания. В безнадежном ожидании Мачо простоял около часа, но автобусом, как здесь говорят, и не пахло. Пахло навозом и нагретой землей. Раскаленная солнцем улица была пустынной. Только старушка в платочке провела на веревке шелудивую козу, да, громко смеясь, прошли две женщины в выцветших сарафанах.

– Ну а ты че? А он че? Ну, ты даешь!

Мачо машинально посмотрел им вслед, зацепился взглядом за крепкие, как ножки рояля, икры, черные порепанные пятки, поежился и сплюнул.

Потом неожиданно подъехала телега, запряженная лоснящейся гнедой кобылой.

– Чего ждешь? – спросил у Мачо сидящий на передке возница – мужик неопределенного возраста в синей растянутой майке, давно потерявших форму трико и коротко обрезанных резиновых сапогах. – Автобус-то только вечером пойдет. И то если Федька починит. Тебе куда надо?

– До свинофермы, – нехотя ответил Мачо.

– На бутылек подкинешь, до развилки доброшу… – предложил мужик, почесывая затылок.

Мачо замешкался. Во-первых, он с трудом улавливал смысл разговорного сленга. «Подкинешь» и «доброшу» означало бросок какого-либо предмета вверх или вперед. К тому же «инициативных» знакомств следовало опасаться, а предлагаемые услуги отклонять.

– Чего жмешься? – Мужик вытер рукой губы. – Двадцатник всего прошу!

Разобравшись, наконец, в идиомах сорок первого километра и оценив контрразведывательные возможности возницы, Мачо кивнул и залез на покрытую дерюжкой доску. Лошадь ходко взяла с места, деревянные, обитые железом колеса загремели по укатанному проселку.

На карте, которую Мачо вызубрил до последнего штришка, эта дорога была обозначена пунктиром: однорядный элемент инфраструктуры без покрытия, ведущий к свиноферме и расположенной рядом деревне Колпаково с населением в полсотни душ. Далее пунктир пересекался с жирной линией шоссе Е-30. В деревню Мачо заходить не собирался, и автомобильная трасса его, собственно, тоже не интересовала.

Его цель – тонкая красная нить, пересекающая карту с юго-востока на северо-запад. Она проходит вдоль железнодорожного полотна, круто сворачивает, выходит к шоссе Е-30 и дальше следует параллельным курсом по краю поля. По крайней мере, так показало электромагнитное сканирование, проведенное низкоорбитальным спутником космической разведки «Лакросс». So said Zarathustra[10]. Будем надеяться, Заратустра не врет. Красная линия – это кабель правительственной высокочастотной связи.

– Зачем тебе свиноферма? – по-свойски спросил возница. Он никогда не рассматривал карту мест, в которых живет, ничего не слышал про Заратустру и спутник «Лакросс» и, конечно, не подозревал о кабеле правительственной связи.

– Хочу им корма продавать! – брякнул Мачо первое, что пришло на ум.

– И-и-и! – засмеялся мужик, обнажая железные зубы. – Кому продавать? Кузмичу? Он тебя самого продаст и купит! У него хрюшки святым духом живут…

– А вы верите в Святого Духа? – спросил Мачо, меняя тему.

– Однажды поверил, – кивнул возница и нервно хлестнул вожжами по спине кобылы. – В молодости, когда мы с Нюркой собирались пожениться, идем как-то с речки, как раз по этой дороге, и думаем, как нам хозяйством обзаводиться. Свадьбу справить надо? Надо. Корову купить надо? Надо. Дом поставить надо? Надо! А на какие шиши?

Мужик облизал сухие губы, и со скрипом провел ладонью по небритой щеке.

– Ну, Нюрка и говорит: «Вот если бы нам Бог послал денег!»

Возница выдержал многозначительную паузу.

– Только сказала – прямо с неба перед нами падает пакет: «Бах!»

Внушительным кулаком с зажатыми вожжами рассказчик ударил по ладони.

– Серая плотная бумага, шпагат… А внутри деньги! Много денег, очень много…

– Да ну! – Мачо изобразил удивление, но, наверное, недостаточно искреннее.

– Не верите? – обиделся мужик. – А так и было! У кого хошь спроси…

– Верю, – равнодушно ответил Мачо. – Но как такое может быть? Ведь не может Бог сбрасывать деньги в перевязанном шпагатом пакете?

– Тогда мы об этом и не думали. Надеялись… Не думали, короче. Свадьбу справили, корову купили, домик саманный. А через три месяца приехали двое на черной машине. Тогда знаешь кто на черных машинах ездил?

Дрожащими руками возница закурил. Было видно, что он разволновался, и Мачо подумал, что, пожалуй, история не выдумана.

– Оказывается, какой-то государственный преступник в самолете летел. Крупный хищник-расхититель. А за ним органы следили! А тот почувствовал, пошел в сортир и выбросил бабки наворованные! Тогда из самолетов все наружу вылетало, не так, как сейчас…

– И что? – Теперь Мачо и вправду заинтересовался. – Чем дело кончилось?

Возница почесал в затылке.

– Дали мне три года за присвоение находки. Да конфисковали все! Вернулся, а Нюрка замуж вышла! Вот тем и кончилось!

Он докурил и бросил окурок на дорогу. Брызнули искры.

– Тпру! Вот и развилка. Мне налево, тебе прямо…

Рассказчик заметно расстроился. Но Мачо, спрыгнув на землю, протянул пятьдесят рублей, и это заметно улучшило тому настроение.

– Спасибо, мил-человек! Удачи тебе! – крикнул он на прощание.

* * *

Деревня Колпаково стояла там, где ей и должно, а густой запах навоза косвенно, но убедительно подтверждал и наличие свинофермы. Значит, ориентиры на карте и на местности совпали! Это обнадеживало. Обходя деревню, Мачо свернул с проселка и пошел через недавно убранное поле, пытаясь выйти к воображаемой красной линии.

Тут и там огромными муравейниками торчали скирды соломы. Вдали тарахтел трактор, распахивая затвердевшую землю с торчащими остьями то ли пшеницы, то ли ячменя, то ли ржи. В злаковых Мачо разбирался плохо. В секретных коммуникационных технологиях он разбирался лучше – по крайней мере, в рамках проштудированного перед командировкой курса «Специальная связь в России». Кабель по стандартам еще советского времени должен залегать на глубине пяти-шести метров, для его обслуживания через каждые пять-семь километров устраиваются технологические камеры в бетонных колодцах, выходящих на поверхность и закрытых чугунными крышками, наподобие обычных канализационных люков, только с другим знаком – двумя молниями в ромбике посередине. Но это все в теории. Как сказал начальник русского отдела Фоук, в действительности и глубина залегания, и расстояние между колодцами могут быть какими угодно. А на местности ни одной чугунной крышки Мачо пока вообще не увидел.

Он шел через поле, чувствуя под подошвами хруст срезанных колосьев и некстати представляя плохо обритую голову смертника, привязываемого к грубому остову электрического стула. Когда-то ему пришлось с начала и до конца просмотреть завершающую процедуру отправления правосудия, и ничего, кроме отвращения, она не вызвала. Бр-р-р! Тогда он подумал, что великолепный знаток юриспруденции, его честь судья Джонсон, который в торжественной тишине величественного зала Дворца правосудия ударом полированного молотка отправил пусть даже распоследнего негодяя на казнь, вряд ли смог бы затянуть ремнями его руки и ноги, натянуть на лицо изжеванный кожаный намордник и закрепить на темени оплавленный электрод… Не говоря уже о том, чтобы самому трижды включать рубильник на пятнадцать секунд, потом проверять пульс, а при его наличии включать ток уже на целую минуту… А тюремный персонал, не отягощенный знанием юридической казуистики и гарвардским образованием, за пять-семь минут выполняет эту грязную и противоестественную работу! Причем, в отличие от судьи Джонсона, безымянные охранники не входят в высшее общество, не попадают на страницы газет и телевизионный экран… А чего бы стоил без них его приговор? Да ничего, – бесполезная бумажка и рассеявшиеся под высокими сводами звуки пустых слов!

Чтобы отвлечься, Мачо стал громко насвистывать плоский мотивчик, услышанный из чьего-то плеера в электричке. Он чувствовал, как мокнет под рюкзаком горячая спина, как набивается в туфли колючий глинозем, как то и дело подворачиваются ступни… С высоты стотридцатикилометровой орбиты, которая в космической разведке считается «низкой», он видел красную светящуюся нитку, видел распаханные квадраты полей, на которых копошились похожие на скарабеев трактора, видел трассу Е 30, видел себя, составленного из пикселей, как из детских кубиков, – себя, упорно следующего к красной нитке, как марафонец к финишной ленточке.

Про него тоже никто не узнает в больших политических играх, разыгрываемых в ООН, Конгрессе США и правительствах десятков государств. Но без него и десятков таких, как он, сенаторы и конгрессмены, президенты, канцлеры и первые министры были бы столь же беспомощны и декоративны, как судья Джонсон без грубых парней, работающих в блоке смертников федеральной тюрьмы! Но тюремщики, по крайней мере, живут своими жизнями, под собственными фамилиями, им не угрожает ничего, кроме ночных кошмаров и угрызений совести, а впереди ждет вполне достойная пенсия… А что ждет Билла Джефферсона, работающего «на холоде» в чужой шкуре и в любой момент ждущего разоблачения? Этого не мог предсказать никто… Его судьба была в руках Господа Бога. И, конечно, в его собственных руках.

В Вашингтоне Президент США уже третий день работал со своим спичрайтером над докладом, посвященным открытию проводимой ЮНЕСКО конференции по китайско-тибетским языкам. Работа действительно была очень сложной: следовало сказать о великой культуре, потом, деликатно обойдя вопрос о далай-ламе, вскользь упомянуть о необходимости преодоления давних противоречий между автономным горным районом и равнинным Китаем, да еще мягко выразить озабоченность некими слухами, направленными на нарушение стабильности отношений между некоторыми государствами… Директор ЦРУ лично отдал приказ всем резидентурам Восточно-Азиатского региона усилить выявление контактов между военными кругами России и Китая, вследствие чего разведывательная активность американских посольств резко возросла. Компьютерные гении ЦРУ бились над более точной программой дистанционного съема электронной информации. Ветеран космической разведки спутник «Лакросс» в очередной раз изменил орбиту…

А недалеко от подмосковной деревни Колпаково скромно одетый человек крепкого телосложения шел через поле по колючей стерне, из рюкзака за спиной торчали толстые палки колбасы. Типичный представитель подмосковного люмпенства, существо без определенных занятий и моральных устоев, слегка нетрезвый, бредет напрямки в соседнюю деревню купить литр самогону. Он может лечь посреди поля и проспать до утра. Он может встать и отлить прямо там, где спал. Может бросить спичку и поджечь скирду или все скирды, которые попадутся на его пути. Он может делать все, что заблагорассудится, быть антисоциальным, агрессивным и неадекватным – люмпену в России можно все.

Мачо остановился и отлил. Потом снял рюкзак и достал оттуда бутылку пива. Пальцем сорвал пробку, двумя глотками втянул в себя омерзительно-теплое содержимое и выбросил пустую бутылку. Подумал, что вряд ли люмпен стал бы тратиться на безалкогольное. Ну да уж ладно.

Впереди, через поле, ломаным зигзагом промелькнуло серое пятно. Какой-то зверек – заяц или скунс. Впрочем, нет, скунсов здесь не бывает. Скунсы здесь зовутся хорьками. Мачо вдруг громко выматерился, поднял бутылку с земли и швырнул в направлении неопознанного зверька. Не достал – далеко. Пятно замерло, а потом рвануло в сторону лесополосы. Безнаказанность и вседозволенность притягивают, как кокаин: Мачо выпустил вслед целую обойму ругательств и, разрядившись, продолжил свой путь.

Через полчаса он вышел к автомобильной трассе. Солнце успело заметно опуститься к горизонту. Движение вялое – не больше четырех-пяти машин в минуту, в основном, грузовики. Слева от дороги, метров на цать, поле не тронуто: между серым асфальтом и черной пахотой лежит твердая, слежавшаяся за годы земля, заросшая бурьяном и амброзией. Целина. Похоже, это так называемая «полоса отчуждения» – отвод земли для государственных нужд: под аэродромы, линии правительственной связи и тому подобные важные объекты. Значит, красная нить проложена именно здесь…

Над полем кружили вороны – серые и шумные, всегда голодные, всегда беспокойные. Многие сидели на земле, склевывая остатки урожая. Полосы отчуждения они тоже явно чурались – возможно, чувствовали электромагнитное излучение или понимали, что корма здесь нет.

Мачо шел по левой обочине, равнодушно скользя взглядом по проносящимся мимо автомобилям. Кроме грузовиков, много всякой ржавой рухляди, в которой Мачо ожидал бы увидеть скорее компанию негров-подростков с «косяками» в зубах, чем взрослых белых мужиков со сцепленными зубами, полными некрасивыми женами и прилипшими к стеклам детьми в пестрой летней одежонке.

«Вот уж каша варится в этой стране, – подумал Мачо. – Матерь Божья, вот уж каша…»

Первый колодец появился очень скоро, Мачо даже не успел толком настроиться. Он сел на горячий люк, закурил. Осмотрелся потихоньку. Бетонная горловина торчит из земли сантиметров на тридцать, крышка самая обычная – как в «Мостеплосети» или «Москанализации». Только никаких надписей, никаких значков, никаких пресловутых молний. По диаметру люк пересекает железная полоса. Сбоку на грубо приваренных петлях висит обычный ржавый замок. Мачо оперся на руки, откинулся слегка назад, словно любуясь закатом. Ощупал замок. Посыпалась ржавчина, целый пласт ржавчины разломился между пальцами. Он мог бы сломать этот замок голыми руками. И не понадобится углеродистый резак с алмазной гранью, и набор отмычек не понадобится… Неужели все так просто?

Фоук как-то сказал: «Русские так долго жили за „железным занавесом“, что привыкли чувствовать себя полными хозяевами в своей стране. А между тем обстановка существенно изменилась!»

Неужели он прав?

Мачо затушил окурок и по привычке закопал его в землю.

Заглянуть внутрь? Но сейчас нельзя – еще светло. И машины… Нет, скорее всего Кольбан или «Лакросс» ошиблись. Это не тот люк, не тот кабель, если здесь вообще когда-нибудь лежал какой-то кабель. И «полоса отчуждения» – фикция. Никакая это не «полоса отчуждения». Может, у русских санитарные нормы такие, чтобы посевы сажать не ближе, чем за полсотни метров до автодорог…

– Слышь, брателло, где тут у вас старый мехдвор?

Облезлый «жигуленок», протарахтевший было мимо, притормозил метрах в тридцати и сдал назад. Из распахнувшейся дверцы высунулась белая стриженая голова типичного сельского жителя Южной Дакоты.

– Ты ж здешний, а? – с надеждой спросил белоголовый. – Мне до Демьяна надо, до Архипыча. Мне сказали, на старом мехдворе, сразу за поворотом на Колпаково… А я смотрю, смотрю – ничего. Ты ж Архипыча знаешь?

Мачо неловко отшатнулся, едва не упав с люка, с преувеличенным вниманием всмотрелся в лицо собеседника и сплюнул, повесив слюну на подбородок.

– А я че те… справочное бюро? – недобро вопросил он. – Ты мне наливал? Или в долг давал? – Он задумался, как бы вспоминая хоть какой-то реабилитирующий незнакомца факт, не вспомнил и громко резюмировал: – Ни фига! Тогда и я тебе – хрен! Во!

За это время белоголовый успел махнуть на него рукой и захлопнуть дверцу. «Жигуль» дернулся с места и потарахтел дальше в сторону Колпаково.

Мачо некоторое время еще сидел, раскачиваясь и порывисто жестикулируя. Потом встал. Разведчик «на холоде» всегда настроен на худшее. Но, «прокачав» ситуацию, он все же сделал вывод, что это действительно случайный проезжий. Контрразведчик сразу просек бы, что никакой он не местный, Архипыча не знает и вообще валяет ваньку. И никуда бы не уехал без него. Но мысль, как говорил другой персонаж русской литературы, не лишенная оттенков здравого смысла. Надо уходить отсюда.

* * *

Смеркалось быстро. Второй люк блеснул грязно-белой горловиной в свете дальних фар. Мимо пронеслась одинокая фура. На тенте крупные готические буквы «Liebermann GMBH». В серых сумерках машин стало еще меньше, видимости никакой. Мачо мысленно поблагодарил российское представительство компании «Либерманн» за своевременную помощь.

Он присел на корточки, трогая ладонью рифленую чугунную крышку. Все равно это пустое. Никакого правительственного кабеля. Кольбан – самоуверенный кретин, «Лакросс» – устаревшая жестянка, генератор глюков. А в колодце шумит вода, бьются в гулкие стены помои. Слышишь?… Мачо прислушался. Ничего не услышал. Зато обнаружил, что на этом люке замок вообще отсутствует. Вообще. Но так не бывает. Ошибка. Или провокация, подстава. Если предположить, что ФСБ в курсе всех дел и его пасут от самого аэропорта, а там, в сером сумраке, за темной скирдой, сидят ухмыляющиеся эфэсбэшники и снимают его на высокочувствительную пленку…

И тут, в самом деле, Мачо почувствовал чье-то присутствие. У него даже дух захватило, как в падающем на «американских горках» вагоне. Но только на миг. Реальной опасности не было. Прямо перед ним, шагах в пяти, сидел филин. Растопырил крылья, потянулся, встряхнул круглой ушастой головой. И снова молча уставился желтыми светящимися глазами.

– На кого работаешь? – шепотом спросил Мачо.

Он плюнул, целясь филину в голову. Тот недовольно ухнул, лениво отодвинулся в сторону, но не улетел. Только угрожающе раскрыл крючковатый клюв.

– Чего вылез так рано? – пробормотал Мачо. – Жрать хочешь? Колбасу учуял? Ну-ну…

Он привстал, вставил в узкое отверстие железный палец, легко приподнял и сдвинул в сторону тяжелую крышку Потом резким движением рванул в сторону и сбросил на траву, открывая круглый темный лаз, из которого пахнуло теплым воздухом без канализационной вони. Уже хорошо. Но неужели все так просто?

– Колбасы халявной захотелось… А о родине ты подумал?

В северной стороне дороги показался огонек фар. Мачо дождался, когда машина промчится мимо, и ловко, одним движением, закинул тело в бетонный колодец. Продержался на руках, пока ступни не нащупали металлические скобы. Спустился на четыре ступеньки, выдернул из кармана авторучку, которая в результате нескольких пассов исторгла из себя кусок светонепроницаемой ткани толщиной с мушиное крыло. Ткань тут же раскинулась на тонких насекомоподобных распорках наподобие зонтика. Этот зонтик Мачо накинул на люк, прикрыв его от посторонних взглядов. Потом включил фонарь.

И все-таки «Лакросс» не подвел. Внизу было совершенно сухо, даже запахов каких-то особенных не присутствовало. Не теплосеть, не канализация, не многоцелевой коллектор. Это был технологический колодец линий связи. Внизу змеились разноцветные кабели, прикованные к стенам стальными скобами. Семь толстых, припудренных пылью кишок, выходящих из тьмы и пропадающих во тьме. На стене – отчетливая, нанесенная через трафарет черная надпись: «Высокое напряжение! Опасно для жизни!» Она должна отпугивать незваных гостей, компенсируя отсутствие надежных замков и бдительной охраны.

– А как же, – проговорил Мачо.

Он зажал фонарик в зубах, спустился вниз, снял рюкзак, расстегнул и повесил на одну из скоб. Через минуту в руках у него оказалась невзрачная пластиковая коробочка-счетчик электромагнитного излучения с квадратным дисплеем. Мачо еще раз осмотрел все кабели и выделил главные: два – в свинцовой оплетке. Но все же проверил: поднес счетчик ко всем по очереди.

На шестом окошко в коробочке тревожно мигнуло красным светом. Вот он, правительственный канал высшей степени защиты! Мачо переключил тумблер в другой режим и проверил частоту. Точно, правительственный канал, центральный кабель, южный конец где-то у губернатора Тиходонска да у командующего СКВО, а северный ведет прямо в Кремль или в правительство…

Поразительно! Как называется эта их старая телепередача, которую вел русский академик? «Невозможное – возможно»? Вот-вот. Это очень по-русски. Ужасная красота, свирепая доброта. Невозможное возможное. Линия правительственной связи, объект высшей категории секретности, которую безуспешно пытаются взломать через спутники космической разведки, оказывается, просто валяется под ногами в чистом поле, в незапертом бетонном люке… Какой-то фарс получается! Вроде вышел на поединок, и вдруг обнаруживаешь, что у соперника камзол из цветной бумаги, а вместо шпаги – деревянная палочка, обернутая фольгой…

Но рассуждения о таинствах русской души в сторону: дело есть дело!

Мачо достал из рюкзака невероятно тяжелые батоны колбасы – те самые, которые недавно получил от «слепого агента» американской разведки, в обмен на настоящую «Языковую».

Он сделал ножом длинный продольный разрез и разломал батон надвое. Потом проделал то же самое со вторым батоном. В середине каждого таилась запаянная в полиэтилен полукруглая желобообразная накладка, похожая на половинку толстенной, распиленной вдоль трубы. Каждая весила четыре килограмма, имела тридцать сантиметров в длину, восемь в ширину и пять в толщину. Внутри накладки были нашпигованы сложнейшими радиотехническими микросхемами.

Это был так называемый «патефон» Кольбана: очередное изобретение, способное считывать информацию с любых линий связи и передавать ее через спутник с минимальными искажениями. В Лэнгли будут получать аккурат те же данные, что передают из Кремля, только с полуторасекундной задержкой. Ну еще плюс несколько секунд на дешифровку…

Мачо освободил накладки от полиэтилена и наложил на шестой кабель – одну наверх, другую вниз. Набросил два хомутика, которые скрепили половинки между собой, зажал четыре нехитрых винта. С помощью все той же пластиковой коробочки проверил электронный контакт. Сигнал есть, значит, спутник уже поймал его и отправил дальше… Ага, а вот сейчас оператор в Лэнгли, который вторые сутки дежурит на приемной станции, передает по внутренней связи: «Сэр, „патефон“ заработал»…

Мачо достал из заднего кармана джинсов носовой платок и вытер лоб. Все, кажется?

Все.

Он собрал ошметки колбасы в пакет, закинул в рюкзак, посветил под ноги, чтобы ничего не забыть. Теперь точно все. Все. Хоть это и кажется невероятным.

Он бесшумно выбрался наверх, сложил «зонтик», который снова принял вид обычной авторучки.

Сумерки сгустились. Филин сидел на прежнем месте, с любопытством смотрел на него, открывая и закрывая клюв.

– А, ты все еще здесь?… На, жри.

Мачо бросал ему раскрошенную колбасу, сидя на краю люка. В небе горели ясные, как дуга электросварки, звезды. Где-то там, на орбите, ориентируя по Солнцу свое неуклюжее металлическое тело, плыл «Лакросс», вытягивая, как пылесос, секретную информацию из шестого кабеля.

– Жри, сволочь. Нажирайся, – приговаривал Мачо. – Ворон ворону глаз не выклюет, ведь верно?

Да, кстати, – та передача называлась все-таки по-другому. Он вспомнил: «Очевидное-невероятное». Но тоже два несовместимых понятия, так что сути это не меняет. Ох уж эти русские, как говорил… уже не помню кто. Тоже, наверное, какой-то классик. Но классик явно не русский.

Глава 4

«Дичковская тройка»

11 сентября 2002 года, Подмосковье

– Вот его избушка, сто процентов даю, – Катранов показал рукой, на миг оторвав крепкую ладонь от шершавой кожи руля. – Мигун всегда любил выпендриться. Он весь в этом доме: привычки, характер, натура… Как будто его портрет нарисован на фасаде, не ошибешься!

Коттедж, про который он говорил, был заметен издалека – чистенький, белый, под сиреневой черепицей, он стоял на пригорке, возвышаясь над элитным поселком и как бы по-хозяйски приглядывая за ним. Он резко выделялся среди силикатных параллелепипедов размером с «хрущевскую» пятиэтажку и кичливых «дворцов» с башнями и шпилями, как выделяется щеголеватый английский аристократ на вечеринке заполонивших Лондон русских нуворишей, «поднявшихся» на хищениях, взятках, торговле наркотиками, металлом и сырьем. Простота, изящество, вкус – никаких золотых цепей, перстней, часов стоимостью с яхту, огромных бриллиантов и меховых палантинов.

Коттедж выглядел очень скромно – никаких излишеств, никакого каррарского мрамора, мозаичных витражей во всю стену, расписанных целыми картинами заборов. Могло показаться, что здесь обитает какое-нибудь шестнадцатое поколение благополучных, состоятельных людей, которым не надо ничего доказывать окружающим, не надо демонстрировать варварский восторг – мол, не в коммуналках ютимся, не лаптем щи хлебаем!

И вместе с тем, скромность и простота дома были обманчивыми, даже Ирон, вздохнув, сказала:

– Знаешь сколько такая штукатурка стоит? Мне Верка Дашковская рассказывала… Дешевле гранитом отделать!

Катранов усмехнулся.

– Я ж и говорю: в этом весь Мигун!

Ирон махнула рукой.

– Да брось ты! Какой там Мигун? Он мелко плавал. Это все Светка придумала… Она умная баба и ушлая… Ты знаешь, что она бутик на Тверской держит? Вот то-то! Это ее портрет на стене нарисован!

– Чего ты на нее взъелась? Я сколько раз говорил: давай загородный дом выстроим! И участок хороший выделят, и с материалами помогут, и рабочей силой обеспечат. Чего ж не захотела?

– А того, что я этих прелестей не понимаю! – отрезала Ирон. – Деревня и есть деревня. Ну дом – и что? Чего все так ринулись в эти пригороды? Подумаешь! Сельским хозяйством заниматься, что ли? Капусту растить, кабачки, картошку?…

– Угомонись, приехали. Смотри, какая крепость!

Катранов свернул к роль-воротам в высоком глухом заборе, пытаясь разглядеть, нет ли там какого звонка или переговорного устройства. Потом оценил все уже вблизи и кратко прокомментировал:

– Ну ни хрена себе! Прямо княжеский замок на горе!

– Может, тебе и «ни хрена», а лично я ни за что не променяла бы нашу квартиру на вот это!

– А тебе что, предлагают? – ядовито спросил Игорь Васильевич.

Ответить Ирон не успела: ворота с приятным шелестом поднялись, и Катран направил свою «Вольво» по мощеной дорожке к дому. Вблизи было видно, что «английский аристократ» не вполне безупречен: все-таки Мигунов не был ни отпрыском старинного московского рода, ни наследником фамильных состояний. Поэтому кое-где холодноватый стиль почти аскетичного рационализма давал сбой – в громадной террасе, похожей на девятый вал из застывшего камня, в тяжелых дубовых дверях и столе, в просторном бассейне с противотоком, в альпийской горке… Да и сиреневая крыша – скорее все-таки милая, чем вульгарная, – казалась радостным мальчишеским воплем, хвастливо обращенным в небеса.

На крыльце под навесом их ожидал Мигунов, облаченный в широкие, «шароварами», джинсы и легкий пуловер, сигарета в зубах, улыбка до ушей. В руках он держал свой КПК[11]. Ткнул стилусом в экран, и ворота за спиной опустились.

– С прибытием! – Мигунов лихо спрыгнул с крыльца, перелетев через пять довольно высоких ступенек, устойчиво приземлился, одновременно мгновенным движением сунул прибор в карман. – Рад видеть друзей в своем скромном доме!

Странно, но при этом он не выглядел ни молодящимся, ни молодцеватым, словно какой-нибудь седовласый плейбой-геморройщик, а именно молодым – душой, разумом, телом. Молодым, открытым, доброжелательным. И чудовищно обаятельным. Вмиг вся неловкость, глухое раздражение, которого не могло не вызвать у гостей это несомненное благополучие, это ощущение явного чужого счастья, – все сразу ушло, растворилось, не оставив ни одной черной мысли.

Катранов, сконфуженно покрутив головой, обнялся со старинным другом, похлопал его по мускулистой спине, а Ирон с чувством поцеловала Мигунова в щеку и разразилась длинным панегириком по поводу «чудного местечка», «изумительной архитектуры» и всякой прочей приятной хозяину ерунды.

Но тут вышла хозяйка – босая, в коротких шортах и открытой маечке с надписью «Valentino» поперек груди. Заново началась церемония приветствий и поцелуев. Следом появился высокий молодой человек – один в один Серега Мигунов в юности, только в очках и с бакенбардами под Марлона Брандо. Его сопровождала девица, которую раньше сравнили бы с греческой богиней, а сейчас назвали бы топ-моделью.

– Родион, наш сын, – сказал Мигунов. – И… Анастасия, если не ошибаюсь.

– Вообще-то Ксения, – рассмеялся Родион. – Мы учимся на одном курсе.

Девица рассмеялась тоже и испытующе прищурилась.

– Видно, Родик часто меняет девушек. Раз такая путаница с именами.

– Нет, нет, Ксения, просто у меня плохая память, – реабилитировался Мигунов. И обратился к Игорю Васильевичу: – Видишь какая сейчас мода? А у нас Бакен линейкой мерил: больше сантиметра – иди стричься!

Родион усмехнулся:

– Это когда было? До Куликовской битвы или после? Чего ты, батя, все вчерашним днем живешь?

– Вот-вот! – Мигунов потрепал сына по загривку – Конфликт поколений! Иди лучше, готовь угли!

Катранов пожал плечами.

– Скажи спасибо, что косичку не отпустил! Мой младший сделал хвостик, как у лошади, перехватил резинкой и ходил три дня! Ну а я взял и остриг его наголо!

– Вы серьезно? – не поверил Родион. – Это же хулиганство!

– После этого мальчик ушел из дома, – мрачно сказала Ирон. – И заявил, что знать не знает такого отца. А он еще хвастает! Макаренко хренов…

– Ладно-ладно, – Катранов примирительно взял жену под локоть. – Не ругайся, помиримся с Колькой. И потом, он же не на вокзале живет, а у родной бабушки…

– Не проводи зря времени, Родя! Разжигай мангал, давно пора! – повторил Мигунов.

– Есть, товарищ полковник! – дурашливо рявкнул сын. – Разрешите выполнять, товарищ полковник?

– Выполняй, выполняй, старайся.

– А чего ты солдатика для таких целей не держишь? – спросил Катранов. – И вообще, кто у тебя двор убирает, газон стрижет? Для этого тоже люди нужны… Если не хозвзвод, то хотя бы отделение.

– Ой, нет, я не люблю чужих в доме, – сморщила симпатичное личико Светлана. – Сами обходимся, без всяких «солдатиков»! Пойдемте в гостиную, девчонки…

Родион направился в глубину двора, к мангалу, женщины зашли в дом. Полковники остались одни.

– Пойдем, я тебе пока двор покажу, – предложил Мигунов. – У меня тут все на автоматике – смотри. Программа «Умный дом» называется…

Он снова извлек свой КПК, нажал кнопку – тут же включился фонтан, негромко заиграла музыка.

– А вот картинки с телекамер – смотри… Подъезд к воротам… Двор… Родик старается… А вот наши жены…

Подчиняясь движениям тонкой пластмассовой палочки, изображение на экране менялось: пустынная асфальтовая лента подъездной дорожки; бассейн, окруженный вымощенной плиткой площадкой; Родион под навесом возле дымящегося мангала; Света, Ира и Ксения, оживленно болтающие на мягком диване…

Мигунов нахмурился.

– Шампанское они там пьют, что ли? Перед пивом? Говорил же Светке!

– Ну, ты даешь! – восхитился Катранов. – Выходит, домочадцы от тебя нигде не спрячутся?

– А зачем им прятаться? – невозмутимо произнес Мигунов. – Ничего плохого они не делают. Ведь наблюдение – против посторонних и от бытовых неприятностей. Могу с работы проверить: работает ли отопление или сплит-системы, какая температура в доме, нет ли воды в подвале… Гм!

Он осекся, с силой потер виски.

– Если сотовый телефон включить, то из любого города могу посмотреть: нет ли посторонних на чердаке, не бродит ли кто-нибудь подозрительный вдоль забора…

– Да-а-а… А как ты определяешь – кто подозрительный, а кто нет?

– Очень просто. Любой подозрительный. Дом стоит так, что случайно сюда не подойдешь. Увидел кого – можно смело в милицию звонить!

– Да-а-а, – пораженный Катранов задумчиво почесал в затылке. – Сёмга вестей не подавал?

– Пока нет, – Мигунов приобнял товарища за плечи. – Честно говоря, я и не собирался его звать. Но пришлось. Иначе неудобно выходило.

– Да, бухает он капитально… Я б его на боевое дежурство не поставил.

– Ладно, по ходу дела мы с ним определимся, – хозяин нагнулся к своему универсальному пульту, ткнул стилусом в экран. – Он уже скоро должен появиться. Сейчас поставлю ворота на автомат. Вряд ли вместо Сёмги какие-то враги подъедут… На всякий случай запрограммирую, чтобы пропустили только одну машину. А по второй – плотный автоматный огонь!

Мигунов усмехнулся и подмигнул. Но Катранов не был на сто процентов уверен, что он шутит.

* * *

У Сёмги день не заладился, хотя сначала все шло прекрасно. Ночью он спал хорошо и на удивление спокойно, даже попытался совершить супружеский подвиг, и, кажется, что-то у него получилось… Когда он проснулся, Варя уже сготовила завтрак из того, что было, а не было практически ничего. Молодец, баба, – нашла в морозилке кусочек сала, на балконе отыскала лук и картошку, нажарила полную сковороду, сделала тосты с паштетом, бутерброды с колбасой, заварила кофе… Сёмга проснулся от приятных запахов, сразу есть захотелось, свесил ноги и не ощутил противных крошек – неужели успела подмести? Точно! Позавтракали чинно, по-семейному.

– Не кричал я? – осторожно поинтересовался он.

– Да нет, – улыбаясь, ответила Варя. – Как у тебя на работе?

Сёмга стал рассказывать то, что можно: большой заказ намечается, большая ответственность, но и деньги должны пойти серьезные, так что если эти говнюки не обосрутся договор подписать, то все выйдет очень здорово… Конечно, что за заказ и какие говнюки, он не рассказывал, но Варя слушала внимательно, кивала, смотрела заинтересованно. Он еще подумал: а Наташка никогда его жизнью не интересуется и ни во что не вникает.

Подумал, и как накликал: звонок в дверь, открывает, а там Наташка: лыбится во все тридцать два зуба: «Сюр-прайз! Чего такой кислый? Соскучился? Сейчас я тебя развеселю! Чего стоишь столбом? Приглашай в свою берлогу!»

Он ей и страшные рожи корчил, и палец к губам прикладывал, и подмигивал – бесполезно! А тут на интересную беседу Варвара вырулила, и началось! Даже вспоминать не хочется…

Вытолкал он эту чертову куклу, в конце концов, чуть с лестницы не спустил. Но тут началась вторая серия – уже с Варей пришлось разбираться…

– Чего ж ты мне брехал: я серьезный, я глупостей не позволяю?! – кричала она. – Зачем меня звал? Вместо уборщицы? Небось эту шалаву полы мыть не заставишь?

Короче, «Техасская резня бензопилой» – продолжение следует… Только она ведь права – не на сто даже процентов, а на все двести! Да и когда вместе жили, если руку на сердце положить, то в большинстве скандалов она правой выходила… Только когда он «под мухой» – совсем другой разговор получается. А сейчас, трезвый, вину чувствует, потому начал что-то объяснять, всякую фигню придумывать, извиняться… Варя вначале ни в какую – все, говорит, разбегаемся по своим углам, зови эту шалаву к Мигуновым, пусть они на тебя, дурака старого, полюбуются! Еле-еле уломал: поедем, люди нас позвали, неудобно! На меня осерчала, а они-то при чем? В конце концов, поехали. Варя всю дорогу молчала, только когда к белоснежному замку под сиреневой крышей подъехали, укорила:

– Вот как нормальные люди живут: семьей в хорошем доме! А не в запущенной берлоге с приходящими шалавами!

Сёмга вяло защищался:

– Да ладно тебе, Варюша! Я ж говорю – это сумасшедшая. Я ее уже два года в глаза не видел. То уезжает куда-то, то приезжает – отвязаться от нее не могу!

У ворот он собрался посигналить, но они открылись автоматически.

* * *

– Место ты выбрал капитальное, – с трудом переводя дух в раскаленном до ста градусов воздухе, произнес Катранов. – Господствующая высота! Поставь пулемет и отбивайся хоть неделю!

Сильно пахло нагретым деревом. Мышцы у всех расслабились, поры кожи раскрывались, обильно выделяя пот со всеми вредными для организма шлаками.

Мигунов благодушно рассмеялся, поглубже натягивая шерстяную шапочку-сванку.

– Такой цели, Игорек, не ставилось! А вот то, что никто во двор заглядывать не будет, – это точно. Зато я на всех сверху вниз смотрю. Да и вид красивый, успокаивающий.

– А зачем ты колючую проволоку вдоль забора пустил? – спросил сидящий на среднем полке Сёмга, отхлебывая пиво из ледяной бутылки. – И камеры наблюдения везде. У тебя ж не тюрьма!

– Э-э-х, Сергуня, святой человек! – Хозяин звонко шлепнул того по мокрому плечу – Да в поселке каждую неделю кражи! Залезут, все перевернут, окна побьют, мебель поломают, да еще насрут на столе! Плесни лучше пивка на камни, пусть хлебом запахнет…

– Это уже получится не сауна, а русская парилка, – Игорь, кряхтя, спустился вниз, вытирая шапочкой потное лицо.

– Пойдем, ребята, а то девчонки заждались…

Распаренные до малиново-красного цвета, они выбрались на воздух, к бассейну. Женщины уже выходили из воды, закутываясь в махровые полотенца. На бортике дожидалась упаковка запотевшего пива. На небольшом круглом столике горкой лежала серебристая донская таранка.

– Что так долго? – крикнула Ирон.

Она последней вышла из бассейна, излучая волны здоровья, чистоты и еще чего-то из этого же ряда – наверное, хорошего аппетита. В строгом вечернем наряде она смотрелась грузно и вяловато, а сейчас ее полнота оказалась по-кустодиевски сдобной, вкусной, привлекательной. Игривый купальник показывал, что Ирон не стесняется своего тела. Даже на фоне Светы с ее по-девичьи безупречной фигурой, маленькой грудью и длинными стройными ногами она смотрелась вполне приемлемо. Варвара проигрывала обеим, хотя в молодые годы не уступала подружкам.

«Все дело в образе жизни, в обеспеченности, – подумал Мигунов. – Если бы Светка осталась в своем Горняцке, на кого она была бы похожа? На свою мамашу!»

Честно говоря, когда будущая теща приехала в Москву и он впервые ее увидел на вокзале – испугался. Черный платок по самые брови, какая-то одежда на плечах, которую ни курткой, ни пальто не назовешь, длинная юбка из очень грубого материала и ботинки. Мужские, потрескавшиеся, густо намазанные черной ваксой ботинки.

– Здравствуйте, – сказал ей тогда с поклоном Сережа Мигунов.

Она что-то прошептала сдавленно, хрипло. Можно было понять, как «здрассьти». А глаза, распахнутые, немигающие, выражали только страх. Не любопытство. Не радость встречи. Страх насильно привезенного в большой город лесного зверька.

Светлана обняла ее крепко, спрятала материны глаза у себя в плече.

– Давай возьмем такси? – предложила Светлана. Она всегда тонко чувствовала ситуацию.

– Конечно, возьмем! – с готовностью согласился жених, прикидывая, сколько денег у него в кармане.

– Зачем такси? Не надо никакого такси! – всполошилась гостья. – Это баловство, такие деньги тратить!

Она шарахалась от такси, избегала метро, панически боялась людных улиц и эскалатора. А кожа лица, а руки… Зинаида Прокофьевна казалась глубокой старухой. А было ей тогда сорок два года, меньше, чем Светлане сейчас…

По никелированной лестнице Мигунов аккуратно опустился в бассейн и энергично поплыл навстречу бурному потоку, изрыгаемому водяной пушкой.

– Мы тут замерзли, вас ожидаючи! – кокетничала Ирон, растираясь полотенцем.

– Так, а чего вы ждали? Надо было к нам! – Сёмга, радостно гогоча, плюхнулся в прохладную воду, забрызгав все вокруг. – Мы бы вас согрели!

Варвара отряхнулась, глянула на него, покрутила головой и неопределенно хмыкнула. Света посмотрела на плескающихся в воде мужчин, наклонилась к Ирон, что-то сказала негромко. Женщины рассмеялись.

– Но-но! Без пошлостей! – крикнул Мигунов. Света помахала ему рукой: «пока-пока», грациозно изогнувшись, подхватила с пола свою пустую бутылку из-под пива и, прицелившись, точным броском отправила в корзину для мусора. Катранов зааплодировал. Женщины направились в парную, он с восторгом смотрел в узкую спину Светланы. Она обернулась, перехватила этот взгляд и едва заметно улыбнулась. Игоря Васильевича как кипятком обдало.

– Пива мне с воблой! – простонал Сёмга, выползая на сушу, как первое в мире земноводное. – Полцарства отдам!..

Он пальцами сорвал пробку с бутылки «Холстена», в два глотка осушил ее, громко отрыгнул. Попробовал, как Света, попасть с пяти метров в мусорную корзину – не получилось, бутылка покатилась по траве.

– А помните, мужики, какое раньше пиво было? – Сёмга прихватил из упаковки очередную бутылку, выбрал таранку покрупнее, упал в шезлонг и, разодрав серебристую рыбешку вдоль, впился в нее зубами. – В середине-конце восьмидесятых, а?

– Как же не помнить… – Мигунов расположился в соседнем шезлонге, вытянул длинные ноги и со знанием дела разделывал тарань: вначале оторвал голову, потом «чулком» спустил шкурку, вырвал и отправил в рот плотную розоватую икру, запил пивом. – Никакого не было. А то что было – как моча…

– А нечего было пить всякую дрянь, – Катранов взял с подноса бокал, перелил в него бутылку, сделал осторожный глоток. – Я лично никогда никакой мочи не пробовал.

– А что же ты пил тогда, интеллигент ты наш? – шевельнулся Семаго, отплевываясь чешуйками. – Может, «Пильзенское»?

– И «Пильзенское» пил… Надо было пройти в хорошую гостиницу – «Россия» или «Москва», а еще лучше «Интурист». Там всегда хорошее пиво водилось. И «Старопрамен», и «Двойное золотое», и нормальное «Жигулевское».

– Как же тебя туда пускали? – спросил Мигунов, делая очередной глоток прямо из горлышка. – Особенно в «Интурист». Нам к нему на сто метров подходить было нельзя – сразу погоны снимут!

– Да очень просто: сделал рожу колуном – и пошел. Или офицерское удостоверение показал швейцару: они ведь все отставники, чуть ли не честь отдавали. И никто за это погоны не снимал. Нормально тогда жили. Это сейчас понапридумывали всяких сказок про то время…

– Я лично ничего не придумывал, – Сёмга пожал плечами. В руке он держал рыбий позвоночник с хвостом. Где было все остальное, включая чешую, оставалось только догадываться.

– Помню, мы майора Воробьева женили… Областной центр, ресторан «Оренбург», высшая наценочная категория – не хухры-мухры! И – ничего, кроме жирных эскалопов, поддельного грузинского коньяка и «Осветленного»… Про него говорили, что всякие номенклатурные шишки пьют чешское темное, а потом в эти бутылки заливают водопроводную воду и наклеивают этикетки: «Осветленное». Слушай, Катран, может, ты на ЦРУ работал? Там в буфете при штаб-квартире наверняка «Пильзенским» торговали.

– Ага. И бутербродами с вяленой сёмгой… – отмахнулся Катранов, увлеченно обгладывая обтянутые солоноватой пленкой ребра.

– И акульими плавниками, – не остался в долгу Сёмга. – Сушеными.

– Нам же по тридцатнику тогда было, хлопцы! – сказал Мигунов, нюхая свою ладонь. – «Осветленное» или «Пильзенское» – какая, к хрену, разница? Молодость, надежды – вот главное. Мы почти на полжизни тогда моложе были… Если бы мне кто предложил вернуться туда, в восьмидесятые… Я бы согласился до конца дней наливаться одним «Осветленным». И поддельным грузинским коньяком.

– А сейчас чем ты наливаешься? – поинтересовался Сёмга, выбирая себе очередную вяленую рыбку.

– Скоро узнаешь.

– Моя Ирон была тогда как балерина, – вспомнил Катран. – Свитер наденет – грудь не видно…

– Бабы, пиво – это ладно… А как же твой замок, Серый? – сказал Сёмга, обводя рукой все вокруг. – Опять пошагал бы в малосемейку, где трусы над плитой висят?… Или где ты тогда жил?

– Офицерская общага на Домбровском полигоне, – сказал Мигунов, с аппетитом вгрызаясь в плотную коричневатую таранью спинку и прихлебывая пиво.

– Первый блок, как сейчас помню. «Переулок объедков».

– А чего это такое?

– Контейнеры в ряд стояли со столовскими отходами. Представляешь, что там творилось, особенно летом? Пацану второй год пошел. Капитанские сто восемьдесят рэ. В гарнизонном магазине – макароны, килька… М-м… Колбаса еще… Мы ее звали «Откровение».

– Кровянка, что ли?

– Угу. И «Осветленное».

– Вот это жизнь! – Сёмга привстал, чтобы взять еще бутылку – И что, променял бы свой дворец, бассейн, все это – на тот сраный блок, капитанские погоны и кильку?

Мигунов медленно, с наслаждением, затянулся «Пэлл-Мэллом» и выдохнул густой клуб дыма.

– Променял бы.

– Пургу метешь, хозяин, – криво усмехнулся Сёмга, повернулся к Катранову: – А ты, Катран? Где ты обитал тогда?

– Где, где… Там же, только в третьем блоке, – буркнул Катран. – Мы же вместе на Домбровский перевелись! Правда, от объедков я был немного дальше… А когда женился, сразу переехал в Москву.

– А чего это так? – подозрительно прищурился Сёмга. – Или твоя Ирон – генеральская дочка?

– Ага. Был бы я тогда полковником под пятьдесят лет…

– Ну конечно, Катраныч! – продолжал подначивать Сёмга. Его уже развозило понемногу – Полковник в пятьдесят – это ж позор! Сказать стыдно! Хоромы в центре Москвы, личный шофер, командировки заграничные… Все как у нормальных генералов. И при этом – всего лишь полковник!.. Обидно, Катран. Кстати, откуда это ты прикатил намедни? Бакен говорил, две недели не мог тебе дозвониться! Из Японии, что ли?

– Два месяца! Аналитики хреновы! Прекращай эти майорские самокопания. Иди, окунись лучше, – посоветовал Игорь Васильевич. – Освежись.

– Видаки, ковры, хрусталь, фарфор… Что еще? Гейши еще, камасутра… Хотя Камасутра не в Японии, а в Индии… Да, за тобой не угонишься, Игорешка! Индия… Иран, Ирак какие-нибудь… Ладно, что обычно оттуда везут?

Катран напрягся.

– …Или я тебя сам окуну.

– Да хватит тебе, Сёмга, что пристал к человеку? – сказал Мигунов. – Лучше про себя расскажи. Ты-то где обретался после «Дичково»? Ты же уже майора получил, по слухам, тебя в Копьяр[12] направили, старшим дежурной смены. Повышение, перспективы… Как ракета при запуске – замерла над стартовым столом в клубах дыма и пламени, вроде задумалась: лететь, не лететь… А потом пошла-а-а! И уже не остановишь – только ее и видели… И ты вроде хорошо пошел со старта, но через пару лет вдруг уволился!

Семаго захлопнул рот. Поднял на Мигунова глаза, издал горлом невнятный звук, нахмурился. С интересом рассматривая какую-то красную проплешину на своей толстой волосатой икре, медленно произнес:

– Действительно, получил перспективное назначение в семьдесят девятом. Только не в Копьяр, а в Плесецк. И не старшим дежурной смены, а замначальника пуска, с перспективой на начальника.

Хозяин дома развел руками.

– Так это ж отличный выстрел! И что дальше?

– Не сложилось, мужики. Судьба. Ладно, чего прошлое вспоминать! Докладываю: сейчас зарплата у меня сорок тысяч в месяц. А если квартальные и годовую премии посчитать, то и все шестьдесят!

– А назад, в молодость, не хочешь? – спросил Катран. Сёмга будто не услышал его. Доел очередную таранку, поднял бутылку, глянул на оставшееся пиво, встряхнул и быстро вылил в себя.

– Не хочу, – наконец сказал он, глядя перед собой. – Вернуться туда – ни за что. Хрен с маслом. Ни за какие деньги, ни за какую молодость. Разве только изменить что-то в своей жизни… Попробовать еще раз. Только ничего не изменишь. Ничего. И видал я в гробу эту молодость…

Он часто и шумно задышал, будто вот-вот расплачется. Стиснул зубы. Потом сплюнул под ноги, быстро глянул на Мигунова и растер плевок босой ступней.

– Но и здесь оставаться тоже не хочется. Вот в чем проблема, мужики.

Наступила тяжелая пауза.

– Что такие скучные, мальчики? – К бассейну величаво выплыла раскрасневшаяся Ирон. За ней, как сухогруз в кильватере ледокола, скромно следовала Варя. – Сейчас окунемся и будем вас веселить!

Женщины, взвизгивая, опустились в голубоватую воду.

– Слышь, Мигун, а где у тебя туалет? – спросил Катранов, отряхивая руки от рыбьей чешуи.

– Да там, внутри, напротив бани, – ответил хозяин.

Игорь Васильевич неторопливо зашел в дом, спустился по мраморным ступенькам в подвал. Здесь его медлительная вальяжность мгновенно исчезла: он быстро метнулся к парилке, заглянул в маленькое окошко и, бесшумно приоткрыв дверь, проскользнул в пышущую жаром деревянную комнатку.

Светлана в узких трусиках лежала лицом на скрещенных руках, как будто загорала на пляже. Катранов пощекотал ее красные распаренные подошвы.

– Ой, Иронка, перестань! – Полуобнаженная женщина резко перевернулась, села и оказалась лицом к лицу с полковником Катрановым, который тоже был в одних плавках. Она разрозовелась, спрятанные под войлочную шапочку волосы подчеркивали высокую линию шеи, и это очень шло Светлане. Но Катранов смотрел не в лицо, а ниже – на округлые груди с торчащими сосками.

– Ой!! – Она быстро закрылась ладошками. – Ты что, Игорь, с ума сошел? Я думала, Ирон вернулась…

– А это всего-навсего я, – делано-виновато пробурчал Игорь Васильевич. – Надеюсь, здесь нет телекамер?

Светлана лукаво усмехнулась.

– Нет. А что ты собирался делать? И зачем держишь мои ноги?

– Разве? – Мужские руки разжались. Хотя Катранов только вошел в парилку, он уже напоминал вареного рака. – Собирался сделать массаж…

Она рассмеялась.

– Очень мило. Как в кино. Видел «Криминальное чтиво»?

– Не помню… Хотя нет, конечно видел!

– Мужчина массирует ноги девушке, делая вид, что это ничего не значит, – процитировала Светлана. – И она делает вид, что это ничего не значит. Но на самом деле оба понимают, что это значит многое…

– Вспомнил! Кстати, у тебя ступни, как у Умы Турман…

– Такие же большие? – прищурилась Светлана.

– Нет, такие же красивые…

– Очень мило. Но мне не нравятся ее ступни. Мои гораздо изящнее…

– На сто процентов согласен!

– И размер вполне соответствует моему росту…

– Нет вопросов!

– Ты очень красноречив, Игорек! Так что ты хотел мне сказать? Говори быстрее, ибо могут войти Сергей или Ирон, а ситуация, мягко говоря, довольно двусмысленная…

– Что хотел сказать? Не знаю… В подходящей обстановке я бы сделал тебе массаж ног, как в том кино…

– Это предложение? – Светлана прямо смотрела в лицо Катранову. Слишком прямо. Казалось, сейчас она опустит руки.

– Так точно, – почему-то по-уставному ответил полковник.

– Что ж, мы его рассмотрим. А сейчас быстро дуй обратно ко всей компании!

После стоградусного жара сауны тело Катрана на воздухе будто холодом обдало. На миг он испугался, что вспотевшая кожа выдаст его с головой. Но Мигунов и Семаго продолжали спорить о прошлом и настоящем и не обратили на товарища никакого внимания. Варя что-то рассказывала Ирон в углу бассейна, а та увлеченно слушала. Отчетливо доносился аромат жарящегося мяса.

Прежним неторопливым шагом полковник подошел к бортику, красивым нырком без брызг вошел в воду и вынырнул прямо возле болтающих женщин.

– А ну-ка, что вы здесь замышляете?! – рявкнул он. – А кто будет на стол накрывать?

* * *

Обед накрыли на веранде. Легкий ветерок приятно ласкал многократно разгоряченные и охлажденные тела, которые теперь были втиснуты в цивильные одежды. Некоторые фигуры от этого выиграли, некоторые – проиграли. Но последних было немного – только супруги Мигуновы и Катранов. Зато отставной майор Семаго перестал быть рыхлым толстяком: в джинсах «Brioni», джинсовой шведке «Canali» и дымчатых очках «Dior» он приобрел куда более пристойный вид, сразу вернув себе значительность и вальяжность. Ирон – в короткой черной юбке и белой кофточке без рукавов утратила схожесть с тюленихой, как про себя называла ее Светлана. В свою очередь, Ирон отметила, что простенький наряд хозяйки не так прост, как кажется: и шортики, и маечка – от известных фирм, в бутике «Охотного Ряда» они потянут на месячную полковничью зарплату. Поскольку Варвара одевалась неброско, недорого и выглядела достаточно невзрачно: майорша и есть майорша, – она ничьего внимания не привлекала. А красавица-Ксения, напротив – привлекала, но мужчины всячески старались это скрыть.

У всех участников застолья было отличное настроение и отменный аппетит.

Посередине массивной дубовой столешницы, рядом с глиняной, отменно держащей тепло шашлычницей, стояло огромное блюдо с крупными, в каплях воды помидорами, аппетитной краснобокой редиской, небольшими пупырчатыми огурцами, толстыми бело-зелеными стеблями лука, изумрудными стручками огненно-горького перца. На расстеленной салфетке серебрилась связка отборной, икряной таранки, бутылки «Холстена» напоминали силуэты готовых к старту американских ракет «Минитмен» на учебных плакатах. В плетеной соломенной хлебнице лежал тонкий, в черных подпалинах, грузинский лаваш. Из ведерка со льдом торчало горлышко бутылки с синей пробкой.

Мигунов одобрительно рассматривал это великолепие. Если сюда добавить огромного, истекающего жиром, красновато-прозрачного на просвет цимлянского леща, блюдо красных лоснящихся раков да тарелку рассыпчатой вареной картошки, то получится настоящий донской стол. Он гордился соблюдением семейных традиций. И сыном, которому передал умение готовить настоящий кавказский шашлык.

Шашлык действительно удался на славу. Баранина была прекрасно обжарена снаружи, но не засушена и сохранила свежую сочность внутри: розоватость и прозрачную слезу на срезе. К нежной мякоти очень подходили привезенное Сёмгой ткемали и кавказская икра, изготовленная из запеченных на углях овощей.

– По-моему впереди не осень, а лето, – сказала Ирон, накалывая на вилку приличный кусочек мяса.

– Бабье лето. Очень знойное бабье лето! – сказал Катранов, в упор рассматривая сидящую напротив Светлану. Она знала, какой именно он видит ее в данный момент, и ответила быстрым, но откровенным взглядом.

– Оно бывает куда жарче, чем настоящее лето. Гораздо жарче!

И она опять знала, что он имеет в виду.

– Давайте за нашего повара, за Родика! – вовремя поднял рюмку с ледяной водкой Сёмга.

Перед обедом Мигунов позвал товарищей на серьезное совещание к своему бару. Здесь было все: коньяки и арманьяки, бурбоны и виски, текила и мескаль, кальвадосы и ромы, джины и граппы, настойки и наливки, ликеры и вина, водки и шнапсы… Обсуждение было долгим, горячим, пристрастным, но вместе с тем объективным, взвешенным и тщательным до мелочей, а главное – неравнодушным и заинтересованным. Если бы все совещания в Министерстве обороны происходили на таком уровне отношения к результату, то Российская армия давно была бы самой сильной и непобедимой в мире. В конце концов, два действующих полковника и один майор запаса сделали единодушный и вполне обоснованный вывод: лучшего альянса, чем водка с пивом, человечество пока не придумало.

Водки содержались в холодильнике, в покрытых инеем бутылках, и было их не меньше десятка сортов. И «Финляндия», и «Абсолют», и «Кауфман», и «Русский стандарт», и практически неизвестный в России «Серый гусь», который и выбрали единогласно для сопровождения сегодняшнего застолья.

– Родик юрист, заканчивает МГИМО, знает три языка, – отрекомендовал сына Мигунов, когда все выпили. – Талант к языкам у него от мамы… Он получил три гранта на международных конкурсах!

Светлана рассмеялась:

– Сережа, хватит расхваливать свою семью. Это нескромно!

Родик пригубил рюмку и поставил ее на стол. Его девушка вообще не притронулась к спиртному. Светлана и Ирон пили пиво, зато Варвара поддерживала мужчин как могла: «топливо» – то есть водку, принимала исправно, но от «окислителя» – пива – отказывалась.

– К тому же есть такое понятие – «стартовые возможности», – произнес Родион, накладывая Ксении кавказскую икру – У меня они, благодаря родителям, довольно высокие. Так что мои собственные заслуги пока невелики. Надеюсь, пока!

Последнее слово он выделил особо. Взрослые добродушно улыбались.

– У тебя объективный парень! – сказал Сёмга, извлекая из ведерка со льдом «Серого гуся» и наполняя рюмки. – А я родился в рабочей слободке, можно сказать, в настоящем бараке, по соседству даже жила настоящая цыганская семья, которая торговала коноплей. Кстати, итальянский премьер-министр – наполовину цыган, кто-нибудь слышал об этом?

Варвара многозначительно хмыкнула. Ее щеки покрылись красными пятнами.

– Так вот, когда я учился в шестом классе…

Родик Мигунов шептался с Ксенией и под столом гладил ей коленки. Катранов чокнулся с Мигуновым, они выпили и закусили. Варвара что-то сказала на ухо Ирон. Света за сына выпила немного водки, поставила рюмку и теперь внимательно рассматривала Мигунова и Катранова, будто сравнивая. Сёмгу никто не слушал. Он обиженно замолчал и разлил «Серого гуся» в очередной раз.

– А какие у Родиона планы на будущее? – покровительственно спросила Ирон, поливая очередной кусочек шашлыка зеленым острым соусом.

– Закончу институт и поеду в Сорбонну, в аспирантуру… – буднично ответил молодой человек.

Разговор сразу принял новое направление. Варвара сказала, что видела по телевизору, как французские студенты поджигают машины. Ирон сказала, что Европу заполонили эмигранты и во Франции почти столько же черных, как в Африке. Сёмга вставил, что жизнь в Париже дорогая, придется подрабатывать в каком-нибудь бистро. Сергей Мигунов пояснил, что французы обещают стипендию под девятьсот евро. Очень неплохо, согласился Катран. Многие офицеры Генштаба получают гораздо меньше.

– А какая у вас научная концепция, Родик? – поинтересовался Катранов.

Родион пожал плечами.

– Долго объяснять. Нечто о соотношении прав личности и общества. Точнее, личности и государства. Я против европейской концепции о приоритете первого над вторым…

Ирон всплеснула руками.

– Но почему? Разве не в этом состоит демократия?

Родион покачал головой.

– Конечно, нет! На этом принципе базируются охлократия и анархия! Кстати, сами европейцы это прекрасно понимают и когда им надо – начисто перечеркивают свои же принципы…

– Мне нравится ваша позиция, Родион, – сказал Катранов. Он с аппетитом ел шашлык, пил водку и запивал пивом. – Но тут есть маленькая неувязка… Удастся ли вам критиковать европейские принципы, получая от европейцев денежное содержание? Мне кажется, это большой вопрос!

– Гм… Ну… В конце концов, они пропагандируют свободу слова и право на самовыражение, – неуверенно сказал Родик. Похоже, над этой стороной проблемы он не задумывался.

Катранов улыбнулся, расслабленно потягивая «Холстен».

– Пропагандировать абстрактную свободу слова – это одно, а оплачивать противоречащую тебе позицию – совсем другое!

– Ну… Да… Пожалуй… Там будет видно… – Родион заметно растерялся.

Светлана вовремя пришла к сыну на помощь:

– В конце концов, концепцию никогда не поздно и изменить! Ведь твоя цель не ссориться с университетской профессурой, а защитить диссертацию и ассимилироваться в Париже…

– Тоже правильно, – кивнул Родик.

Катранов чуть заметно улыбнулся, но ничего не сказал.

– Давайте за наших детей! – предложил он. – Наливай, Сёмга!

Обед подошел к концу. Сытые и хмельные гости удовлетворенно отвалились на спинки стульев.

– Пойдемте ко мне в кабинет, друзья, – предложил Мигунов. – Кофе, коньяк, сигары, музыка… Заглянцуем, короче!

– Дижистив, как говорят в Париже, – блеснул Родик.

* * *

Кабинет Мигунова располагался на втором этаже, и там было устроено нечто вроде музея рока. Портреты исполнителей, две скрещенные бас-гитары, огромный стеллаж с пластинками, богатая аппаратура.

Из окна открывался прекрасный вид на лежащий внизу коттеджный поселок – разноцветная мозаика крыш богатых особняков, ухоженная зелень дворов, голубые бассейны, чисто выметенные мощеные площадки – все это было как на ладони.

– Вот она, Европа! – с легким оттенком зависти кивнул Сёмга. – Где еще в Подмосковье такое увидишь?

– Говорил же я: если пулемет поставить, можно неделю продержаться, – сказал Катранов. Он смотрел в окно и прихлебывал виски со льдом из широкого стакана. Кусочки льда глухо сталкивались между собой и звонко ударялись о стекло.

– Пулемет не пулемет, а ружьецо припасено на всякий случай, – отозвался Мигунов. – «Бенелли», шестизарядное, вон там, в шкафу стоит… Первый патрон с резиновой картечью, а остальные – со свинцовой. У меня на каждом этаже ружьишко припрятано, чтоб под рукой, если что…

Он колдовал за стойкой, выдавливая лайм в набитые мятой и льдом такие же широкие стаканы. Вспотевший до черных подмышек Сёмга танцевал со Светой под что-то блюзовое, тягучее, Варвара и Ирон резались в «Дум» за большим монитором, Родик и Ксения, прижавшись друг к другу, шептались на мягком диване.

– Молодец, Мигун, хорошо живешь, все предусматриваешь, даже завидно, – Катранов остановился перед висящим на стене черно-белым портретом. – А это что за гомик?

Сергей поднял голову, посмотрел на портрет, потом долил в стаканы светлой «Гаваны Клаб», вставил соломинки.

– Это Элвис Пресли, Катраныч. Он не гомик, он гений рока! Внимание, дамам предлагается самый модный коктейль сезона: «Мохито» – любимый напиток Хемингуэя!

Он обошел женщин, каждой сказал комплимент и галантно вручил стакан с зеленой жидкостью.

– Обожаю Хемингуэя! – воскликнула Светлана, зажимая накрашенными губами соломинку.

Танец кончился, Сёмга отошел к бару, налил себе чистого рома, набросал льда и тут же залпом выпил. Потом налил еще и сел в глубокое кожаное кресло.

– А я не читала, – пожала плечами Ксения. – Но все равно вкусно!

Варвара и Ирон молча уткнулись в свои стаканы.

Катранов пристально рассматривал хозяйку дома. Сквозь тонкую ткань и надпись «Valentino» он отчетливо видел маленькие округлые груди. Тряхнул головой, чтобы отогнать наваждение.

– Гений? И что ж в нем такого гениального, Мигун? – Он допил свой виски, налил новую порцию, добавил льда и вновь отхлебнул.

Сергей охотно сел на своего конька:

– Пресли был первым из белых, кто смог воздействовать на подсознание слушателей. Это ведь африканские штучки: всякие там-тамы, барабаны, агрессивная ритмика, действующая на психику… Когда-то ритуальная пляска шамана вводила в транс все племя, потом, пользуясь схожей методикой, черные исполнители завораживали тысячи зрителей…

Он начал заводиться, глаза возбужденно заблестели.

– Именно черные властвовали в концертных залах и задавали тон в рок-клубах! И вдруг появился белый, которому удалось сделать то же самое! Элвис получил признание у широких масс и отнял у черных большую аудиторию, понятно, что вряд ли они его любили. Но помешать успеху так и не смогли… Он разбогател, оброс роскошью, даже принялся коллекционировать «Кадиллаки» – машины американской мечты и собрал их более ста штук!

О своих кумирах Мигунов мог говорить часами.

– Да Элвиса я знаю, что ты мне басни читаешь… «Аh Shook Up». «Ой, шукав!», по-нашему – да? Помню, слышал. В общаге еще… – Катран покачивался с бокалом в руке и время от времени украдкой поглядывал на Свету, на ее губы, на испачканную помадой соломинку.

– Не-е, Серый, я вот про этого, с чубчиком лакейским – он кто?

– А-а, этот… Билл Хейли. У него стеклянный глаз.

– Ну и рожа. Точно не гомик? Мгм. А этот?

– Чак Берри.

– А этот?

– Эдди Кокран.

– На мою фамилию чем-то похоже: Кокран – Катран… Наш парень, сразу видно. Серьезный. На ракетчика похож. Не то что эти… Живой, кстати? Сколько ему сейчас?

– Погиб, давно. В 60-м еще.

– Жалко. Всего-то на гитаре ведь играл… Не воевал, на полигонах не служил, в наряды не ходил. А почему погиб?

– На машине разбился.

– Ну и дурак. Я бы на его месте до сей поры играл бы себе потихоньку, деньгу зашибал на концертах и плевал на всех с Эйфелевой башни. Никто ведь на пенсию не гонит, работай – не хочу… Не то что у нас: пятьдесят стукнет – и в любой момент могут выпереть… А что дальше? Тебе хорошо, Мигун, ты в себе уверен. Или делаешь вид, что уверен, но получается убедительно…

Катранов внимательно посмотрел на бывшего сослуживца.

– Да у меня та же проблема, – Мигунов взял из его руки пустой бокал, наполнил на две трети, насыпал льда и вернул. – Правда, у нас полегче: это не Минобороны, тут и личного состава меньше, и специалисты выше ценятся. Но тоже после пятидесяти никаких гарантий! Захотят – оставят, захотят – отправят!

– Точно, как захотят, так и сделают! – Катран открыл рот и вылил в себя все содержимое бокала, вместе со льдом. С хрустом пережевал, поморщился.

– И ведь трутся уже возле начальства пидоры, типа этого чубатого… – Он показал на фото Билла Хейли. – Рожи блядские… Трутся, на цырлах шастают, как гиены, когда мертвечину почуят… А вот хрен им!!

Ирон оторвалась от коктейля и встревоженно посмотрела в их сторону.

– Тш-ш… Катран, не расходись, – сказал Мигунов.

– Хрен им! – страшным шепотом повторил Катранов. – Сейчас не тот момент, чтобы Катранова убирать! Во, выкусите! Они уже на Брюссельский саммит съездили, когда замначштаба вместо меня Маренцева откомандировал, – они уже знают, чем это пахнет! Просрали саммит так, что министр потом полгода ходил, очко ладошкой прикрывая… А шеф мой – генерал Ермильев Иван Никанорович, не дурак, он твердо знает одну вещь: если на стол переговоров должны лечь серьезные документы… да на какой угодно стол, хоть переговоры, хоть доклад у Президента!.. Если есть документы, то должен быть Катранов, который их подготовит… Проведет их аккуратненько – от коротенькой резолюции до папочки красной кожи с золотым тиснением, все что надо учтет, со всеми, с кем надо, согласует! А без Катранова этими документами можно только подтереться!

Катран перевел дух, глянул с недоумением в свой пустой стакан.

– Слушай, Серый, ты мне подливал только что, или показалось?

Мигунов усмехнулся, снова плеснул соломенного цвета жидкости из прямоугольной бутылки с голубой этикеткой.

– Ты хоть знаешь, что пьешь?

– Чего ж не знать? Виски!

Мигунов усмехнулся еще раз, старательно скрывая превосходство.

– Это не просто виски, Игорек. Это «Джонни Уокер» – голубая марка. Вначале идет красный лейбл – три года выдержки, потом черный – семь, потом золотой – восемнадцать, все думают, что это и есть самое наилучшее: золото ведь… Ан нет! За золотой следует зеленая марка, и только затем – голубая: это и есть вершина, двадцатипятилетняя выдержка! Его девяносто пять процентов англичан или америкосов и не пробовали. А те, кто пробует, по двадцать пять грамм принимают, языки мочат. А мы садим стаканами, как и положено!

Катран покрутил головой.

– И кто тебя научил всем этим премудростям?

– Было дело. Да и премудрости тут небольшие.

Катран отхлебнул, почмокал.

– По-моему, все они на один вкус! – И засмеялся. – А помнишь, Серый, как раньше у нас все мужики «Солнцедар» пили?

Мигунов нахмурился.

– «Солнцедар» пили, а в космос первыми полетели, и не слабей америкосов были, хотя они всегда жрали виски… Виски жрали, а нас боялись!

– Ничего, Серый, мы скоро им вставим фитиль в задницу!

Катранов доверительно обнял друга, наклонился к уху.

– Иван Никанорович мне доверяет, я его везде сопровождаю, без меня он как без рук… Только что в очень важную командировку вместе съездили… Но рассказывать не могу, не имею права… Одно скажу: сейчас новый, очень важный и долгосрочный проект затеваем, пока не закончим, на пенсию меня не выпрут!

– Да я знаю, Катран, ты классный специалист! Что я, не знаю?

Они расцеловались.

– Гля, Сёмга какой-то надутый, глушит ром в одиночку! Помню, в молодости такое пойло продавалось по семь рублей бутылка. Гадость страшная!

Катранов указал на Семаго, который со стаканом в руке бродил вдоль стены, увешанной портретами рок-н-ролльных знаменитостей и репродукциями старых афиш Элвиса Пресли, Джина Винсента и Мерла Тревиса.

– Не-а, Игорь, золотой «Гавана Клаб» не гадость. Просто тогда вкусы были другими. Да и пили мы его неправильно: чистым, да почти всегда без закуси. А на бутылке, кстати, были рецепты коктейлей, только мы-то на это внимания не обращали!

Но Катранов пропустил все разъяснения мимо ушей. Он смотрел в спину Семаго.

– А ты заметил, Серый, что Сёмга наш изменился здорово? Какой-то… не такой стал? С женой в разводе, таскает ее за собой для виду. Зачем? Про Дрозда все вспоминает, язвы расчесывает, виноватых ищет… К чему? Заделался коммерсантом – и радуйся, а чего перед товарищами своими доходами хвастать?

– Точно. Он уже не ракетчик. Зря я его позвал…

Будто почувствовав, что о нем говорят, Семаго приблизился и сел напротив.

– Хорошую ты себе дискотеку отгрохал, Мигун. Мечта молодости, я так понимаю? – Рукой со стаканом он обвел просторную комнату: портретную галерею корифеев рока, бесконечные стеллажи с дисками, блестящую аппаратуру класса «хай-фай», мощные стереофонические динамики. Весь северный угол занимала барная стойка, над которой отражались в зеркальных панелях ряды бутылок с благородными напитками.

– Не так чтобы мечта… – Мигунов пожал плечами. – Увлечение. Релакс, как говорят подружки моего сына. А может, и мечта, не знаю. Воплощенные мечты быстро забываются. Кстати… Сейчас я вам покажу кое-что.

Он подвел друзей к одному из стеллажей, снял оттуда три диска. Один он сунул в руки Катрану, другой – Сёмге, а третий вставил в дископриемник стереосистемы.

– И что это? – не понял Сёмга.

– «Шестнадцать тонн», те самые. Это кавер-версии. Сорок четыре аранжировки, сорок четыре исполнителя, которые спели эту песню в разное время… Я эту коллекцию лет восемь собирал…

Сёмга допил ром. Он не понял. Похоже, он уже дошел до состояния, когда мало что понимают.

– То есть… «Шестнадцать тонн»… Дуба? Это Дуба наш, что ли?! Свой диск выпустил?!

– Нет, – Мигунов засмеялся. – Я уже говорил: «Шестнадцать тонн» написал Мерл Тревис, американец, вот его портрет висит, полюбуйся…

Он показал на фото довольно пухлого и довольно немолодого человека, одетого в пестрый костюм с галунами и бахромой и ковбойскую шляпу с массивным значком на тулье.

– Этот клоун ряженый? – возмутился Сёмга. – Он что, поет наши «Шестнадцать тонн»? Эта рожа сдобная?!

– Поет, конечно, – сказал Мигунов. – Пел, вернее. Он ее придумал еще в сорок седьмом году. Только там никто не бомбит ни Нью-Йорк, ни Союз. Это уже мы придумали. Настоящая песня не про бомбы, а про шахтера, молодого рабочего парня…

Мигунов пошарил по стеклянному столику в поисках пульта, нашел его и нажал кнопку.

Из динамиков послышался гнусавый голос Мерла Тревиса. Он рассказывал какую-то байку зрителям, время от времени перебирая струны гитары, зрители смеялись, Тревис замолкал и гнусавил дальше, зрители смеялись снова. Было похоже на любительские записи концертов Высоцкого. Потом Тревис запел. Под одну гитару. Ни басов, ни ударных, ни саксофона. И голос у него был, как ржавым скальпелем по горлу, и этот южный акцент… Сёмга скривился, жестом показал Мигунову на свой стакан, Мигунов налил ему рома. Варвара хотела вытянуть бывшего мужа на середину комнаты потанцевать, но Сёмга вырвал руку и упал на диван рядом со Светой.

– Ну и что? – сказал он. – Муть. Наш Дуба пел в двадцать раз лучше! Не пойму, от чего они там, в зале, тащатся… Нет, не нравится мне эта дрисня!

– Что ж, попробуем другой вариант, – Мигунов пощелкал пультом. – Все зависит от аранжировки. Под гитару возникают совсем другие, «интеллигентские», ассоциации, не связанные с гружеными бомбардировщиками или тоннами угля в шахте. К тому же, под гитару получается совсем не рок, а кантри. Если задействовать саксофоны – выйдет джазовый блюз… А ударники и басы – вот это и есть настоящий рок!

– Ага, вот она!

Динамики напряглись, выплюнули тяжелые басы, и мощный низкий голос медленно завел песню, Светлана легко переводила:

Говорят, из глины всех создал Бог,

Но шахтер-забойщик есть плоть и кровь.

Плоть и кровь, под кожей кость,

Мозги слабы, зато крепок торс.

– Это ты на меня намекаешь, что ли? – пьяно насторожился Сёмга.

– У тебя торс вовсе не крепкий, ты сутулишься, – бросила Варвара с дивана.

Ты шестнадцать тонн дай на-гора…

А завтра шахта ждет опять с утра.

Святой Петр уже в небо не зовет, ведь я

Заложил душу в лавке навсегда…

«Бум-бум! Бум-бум! – били по барабанным перепонкам сабвуферы. – Бум-бум! Бум-бум!»

– Чувствуете? Другое дело! – оживился Мигунов. – На этом фоне легко представлять шестнадцатитонные пласты угля, отваливаемые мощным забойщиком. И шестнадцатитонные бомбы тоже. Это исполнение из нашей молодости, Том Джонс. По голосу я представлял его толстым негром. А он оказался белым. И не толстым.

Мне известно с детства, кем родился я,

Кайло в руки дали, шахта ждет меня.

В день шестнадцать тонн срубил угля,

А десятник крикнул мне: «Хреново, бля!»

– А интересно, какая там настоящая выработка в шахте, – поинтересовалась Ирон.

– Норма пятнадцать – семнадцать тонн, – со знанием дела ответила Света Шаройко из Горняцка. – Только ее модно было перевыполнять. Стаханов больше ста нарубил, Чих в Ростовской области по сорок тонн выдавал…

Ирон захлопала глазами, изображая недоумение.

– Как можно вырабатывать так много? Не на полтонны, не на тонну, а во много раз?

Как увидишь, что иду я, – убегай, толпа,

А кто не успел, то тому труба!

Кулак как гиря, с ночи недопил,

Расправляюсь походя с тем, кто мне не мил.

– Социалистические хитрости, очковтираловка, – махнула рукой Светлана. – Забойщик не только пласт рубит, но и крепь ставит. А за Стахановым шли специальные крепильщики, он только рубил. Да и то, отец говорил, ему добычу приписывали…

– Ничего себе, – удивилась Варвара. – Светочка, откуда ты эти тонкости знаешь?

– Откуда, откуда, – бывшая Света Шаройко опять махнула рукой. – Жила я там! На уроках нам все это вдалбливали, сочинения по сто раз писали про героев-шахтеров! Даже в шахту как-то опускали, вроде на экскурсию… Настоящий ад – вот что такое шахта! А у меня и дед, и отец в этом аду работали, батю там и завалило…

Ты шестнадцать тонн дай на-гора!

А завтра шахта ждет опять с утра.

Святой Петр уже в небо не зовет, ведь я

Заложил душу в лавке навсегда…[13]

Светлана залпом допила свой «Мохито», пожевала веточку мяты.

– Как я боялась этой черной дыры с клетью, как радовалась, что я девчонка и не придется туда спускаться, как мечтала уехать подальше от всего этого! – Голос у Светланы задрожал, она сжала пальцами переносицу.

Мигунов подскочил, обнял жену, поцеловал в лоб.

– Успокойся, Светик, ты чего? Какая шахта? Нет никаких шахт! Даже у меня их уже нет!

– Да ничего, я в порядке, – Светлана встала. – Пошли, девчонки, посидим на воздухе, у фонтана, я самовар поставлю – настоящий, на углях…

– Убирай к херу эту пластинку про шахту! – потребовал Сёмга. – Давай наши «Шестнадцать тонн»! Про летчиков, про ракетчиков! Нашу песню давай!

– Хватит орать! – взвилась вдруг его супруга. Она тоже заметно опьянела. – Ракетчик, тоже мне, выискался!.. Постыдился бы!..

– А чего мне стыдиться? Что уволился рано? Так это не стыдно, – Сёмга побагровел, как перед дракой, и стиснул зубы. Он заговорил вдруг тихим, ледяным голосом, из которого рвалось опасное напряжение:

– Я ракетчик, Варвара… Я классный ракетчик, как все наши хлопцы… Ты что, сомневаешься?

Варвара испуганно осеклась и повернулась к хозяйке дома.

– Пойдем, Светочка, я помогу чай заварить, на листиках…

Женщины ушли, Родион с Ксенией незаметно исчезли еще раньше. Два полковника и отставной майор остались одни.

Мигунов и Катранов глянули на товарища и переглянулись: он выпил очередной стакан рома и застыл, остекленевшим взглядом уставившись перед собой. Сжатые челюсти и играющие желваки выдавали крайнюю степень владеющего им напряжения.

– Давайте лучше споем, пацаны! – бодро предложил Мигунов. – Сейчас найду подходящее исполнение…

Через несколько секунд из динамиков выплеснулся оглушающий рев электрооргана и басов, от которого сидящих на диване вдавило в поролон, а чуть позже вступил голос, жесткий и резкий, как окрик бандита на большой дороге. Это были те же «Шестнадцать тонн», только в исполнении какой-то российской группы, гремучей и дребезжащей, как порожний товарняк, но это исполнение понравилось офицерам куда больше, чем увешанный бахромой старичок Мерл Тревис. Сёмга вышел из прострации, вскочил и принялся, как давеча в ресторане, отбивать тяжелый ритм по паркету: «О, даешь! Это по-нашему!!»

Катран опрокинул в себя виски и взревел вместе с певцом:

Сидели в баре мы в поздний час,

И вдруг от шефа пришел приказ…

«Летите, мальчики, на Восток!

Все по машинам, ведь путь далек!»

Тут же к нему, нарочито хрипя, присоединились Мигунов и Сёмга. Они дергались в такт ритму, как разминающиеся боксеры.

Бомбы в люках – тяжелый груз.

Летим, ребята, бомбить Союз.

Прощайте, девочки, прощай притон!

А в каждой бомбе шестнадцать тонн!..

Они дурачились и орали, расставив руки в стороны, кружа по комнате, словно боевое авиазвено: тяжелый бомбардировщик Сёмга и прикрывающие его с флангов истребители – Катран и Мигун.

Летели мальчики на восток,

Вдали увидели городок,

Зенитки рявкнули в унисон,

Но наземь рухнули шестнадцать тонн.

Бомбы точно легли в цель, самолеты входили в разворот, чтобы лечь на обратный курс, но, как часто бывает, начались осложнения: с противовоздушной обороной шутки плохи…

Снаряд зенитный попал в капот,

Смертельно ранен второй пилот,

На грудь стекает мой правый глаз,

Мне кажется – плачу в последний раз…

Майор Семаго схватился за лицо и рухнул на пол. Полковник Катранов повторил его жест и упал на диван, но полковник Мигунов твердой походкой прошел к стойке бара. Воздушный бой закончился, песня тоже, но виски – нет.

Полковник Мигунов ловко и быстро заправил пострадавшие самолеты, вернув их к жизни, и окосевшая эскадрилья вновь вылетела на опасное задание. Мигунов схватил свой КПК, нажал нужные кнопки, и верхний свет погас, а вместо него в полутьме тревожно замигали скрытые в щелях фальшпотолка красные «галогенки».

Бомбы в люках – тяжелый груз.

Летим, ребята, бомбить Союз.

Прощайте, девочки, прощай притон!

А в каждой бомбе шестнадцать тонн!..

– Вот тебе и Родина-мать, вот тебе и Нью-Йорк, и Москва! – орал, напрягая жилы… непонятно кто: то ли певец на диске, то ли кто-то из эскадрильи. – И какая у них дисциплина: бар, притон, девки… Мы на дежурствах неделями из КП не выходили! И трезвые, как стекло!

– Они виски жрали, а мы – «Солнцедар»! И не закусывали! И ничего! Не слабее их были!

…Летели мальчики на восток,

Вдали увидели городок…

Пользуясь светомаскировкой, летчики-ракетчики совершили еще одну вынужденную посадку у стойки бара. Сёмга едва держался на ногах и, схватившись за столешницу, едва не опрокинул бутылку с виски. Ввиду этого командование приняло решение временно отстранить его от полетов, но Сёмга полез на Катрана с кулаками, и допуск пришлось возобновить.

– А над нашей шахтой – бетон! Целых сорок девять тысяч тонн! И стали легированной… Целый рулон! И по фигу нам эти ваши шестнадцать тонн!

Экспромт невидимого в тревожном полумраке исполнителя имел большой успех. Зазвенели стаканы.

– Нет, пацаны, эта песня гораздо лучше той, про шахтера, – с трудом произнес Сёмга. – Ты ту больше не ставь.

– Да это одна и та же! – принялся растолковывать Катран. – Песня про шахтера и есть, просто на ее мотив поют про бомбы…

– Что-то мы сегодня антипатриотичный вариант поем, – покаялся Мигунов. – Надо было Нью-Йорк разбомбить!

– Не вопрос! – бодро отозвался Катран. – Через десять минут взлет!

– Не, пацаны, шестнадцать тонн тут не катит, – Сёмга покачал пальцем, как метрономом в среднем ритме. – Какие такие шестнадцать тонн? Обычные фугаски, самые большие, были с тонной тротила. Атомный «Малыш», которым Хиросиму разбомбили, это двадцать одна тысяча тонн. Двадцать одна тысяча! А современные СЯБы[14] – они вообще по миллиону! Какие, на хер, шестнадцать тонн?

– Чувствую, навозимся мы сегодня с Сёмгой, – вздохнул Катранов.

Выпил он изрядно, но держал себя в руках.

– Ерунда, – сказал Мигунов. – Бросим в бассейн, мигом отмокнет. Хотя пить он не умеет! Сказано, пиджак[15]!

Семаго не обращал внимания на невнимательность слушателей.

– На «Молнию», например, десятимегатонную головку ставят! – монотонно бубнил он, рассматривая пустой стакан. – Даже на «Гвоздь» мегатонну прикручивают…

У Катранова отвалилась челюсть.

– Что?! – Катран потрепал его по расслабленному плечу – Откуда ты знаешь про «Молнию», а особенно про «Гвоздь»?! Слышь, Мигун, выключи музыку!

– «Гвоздь» – это же крылатое «изделие», он большой СЯБ не возьмет, – в наступившей тишине слова пьяного в лоскуты отставного майора звучали еще более невероятно, чем под гром тяжелого рока. – Он берет скоростью! Прикинь, Мигун, у американского «Томагавка» – девятьсот километров в час, а у «Гвоздя» – семь тысяч! Семь тысяч, прикинь!

Мигунов и Катранов изумленно переглянулись.

– И заметь, без всякого окислителя! Прямоточный воздушно-реактивный двигатель дает гиперзвуковую скорость! – Сёмга встал, его качнуло, но он сохранил устойчивость. – Пойду, умоюсь. А то чего-то развозить стало…

Полковники проводили его удивленными взглядами.

– Что я тебе говорил? – Катранов выставил указательный палец, будто прицелился Мигунову в живот. – Не нравится мне Сёмга, все сильнее не нравится! Ты знаешь, что он сейчас делал?

Мигунов пожал плечами.

– То же, что и все мы… Пил, веселился.

– А что он говорил, знаешь?

– Только догадываюсь. Это же не моя линия работы…

– «Молния» – и есть тот фитиль, который мы воткнем в жопу америкосам! А «Гвоздем» подопрем, чтоб вообще никуда не делись! Но даже эти названия – под грифом с двумя нулями! Откуда! Сёмга! Это! Знает?!

– Не знаю.

– И я не знаю! – Катран взял со стойки бутылку и налил себе еще на два пальца. – А чего он Пашку Дрозда вспоминает, чего копается в давней истории, бередит раны? Ты не в курсе, из-за чего они подрались? Не в курсе… И я – не в курсе. Никто не в курсе. Сёмга никому не рассказывал. Даже сейчас, когда столько лет прошло… А чего он вчера нас пистолетом пугал? Не догадываешься? И я не догадываюсь.

Катранов набрал полный рот виски, постоял, с трудом проглотил и прищурился.

– Может, это он и оборвал тот провод возле Ленина, м-м? Подрался с Дроздом, психанул, рванул сгоряча эту времянку: получи, фашист, гранату! Там как раз багор с пожарного щита лежал – как он там оказался?

Катранов поймал растерянный взгляд Мигунова и по-волчьи усмехнулся, показав крепкие зубы.

– А может, не все так просто? Может, это не простая драка? Может, Дрозд подсмотрел что-то недозволенное, может, прибор какой-то увидел в голове статуи…

– Какой прибор в голове?! Ты что, Катран?!

– Там, видишь, шпионаж, оказывается… А с проводом много непоняток. С чего он вдруг оборвался? И как на статую замкнул? Он ведь рядом висел, параллельно, там сантиметров семьдесят! Значит, его специально закрепить надо было или держать двумя руками! Не так, что ли? Просто копаться никто не захотел: на несчастный случай списать проще, и проблем меньше… Согласен?

Мигунов молчал.

– А Сёмгу угрызения совести мучают. Случайность? Не верю я в такие случайности!

– А вот и он! – Мигунов хлопнул в ладоши. – И, по-моему, в отличной форме!

Действительно, Сёмга, который тридцать минут назад вышел из комнаты вдрабадан пьяным, и вернувшийся сейчас Сергей Михайлович Семаго – были разными людьми. Второй, если и не являл собой образец трезвости, но практически ничем не отличался от товарищей. Выпивший, но не потерявший разума, солидный мужик.

– Ты чего, в вытрезвителе был? – холодно спросил Катранов.

– Зачем меня вытрезвлять, разве я когда-нибудь напивался? – обиделся Сергей Михайлович, приглаживая мокрые волосы. – Прыгнул в бассейн, поплавал, девчонки заварки дали, подремал в кресле пяток минут – вот и отдохнул. Чего ты так смотришь?

– Да того! – тем же тоном продолжил Катран. – Ты помнишь, как тут военные тайны разглашал?

– Что за ерунда? – Семаго развел руками. Весь вид его выражал полное недоумение. Как у прокурора гарнизона, которого голословно обвинили в уличном грабеже.

– Кому разглашал? Вам? Так у вас высшие допуски секретности! Какое тут, на хер, разглашение?

– У нас-то есть допуски! А вот ты откуда узнал про «Молнию» и «Гвоздь»? – тоном следователя спросил Катранов. – У тебя какой допуск?!

Недоумение Семаго усилилось.

– Так я их делаю! И допуск у меня по литере «Л»!

– Как делаешь? – растерянно спросил Катранов. – А где ты работаешь?

– Наконец-то! – Семаго усмехнулся, снял запотевшие очки и протер дорогие стекла платком. – Весь вечер я пытался рассказать о себе, но никого это совершенно не интересовало! А когда замаячила возможность подвести меня под уголовную статью о разглашении – заинтересовались! Спасибо, ребята, спасибо, товарищи!

В его голосе слышалась неподдельная горькая обида.

– Я – заместитель генерального директора НПО «Циклон»! Мы разрабатываем все ваши «изделия», делаем опытные образцы, проводим испытания и обеспечиваем конструкторское сопровождение!

Семаго надел очки, выпрямился и принял официальный вид.

– Когда-то эту должность занимали генерал-майоры, теперь она сугубо штатская. Если вы обратитесь в особый отдел, вам подтвердят все, что я сказал!

Наступила неловкая тишина. Катранов переступил с ноги на ногу и отвернулся. Мигунов набрал полную грудь воздуха.

– Извини, дружище… Ерунда какая-то вышла! Какой, на хер, особый отдел! Что ж мы, тебе не верим? Это все виски виновато! Давай обнимемся!

Сёмга обиженно поджал губы.

– А вы небось думали, что я Черемушкинским рынком заведую и там большие деньги зашибаю? Нет, друзья, я как был ракетчиком, так им и остался!

Но потом он улыбнулся.

– Ладно, Катран, иди сюда, паразит!

Семаго и Катранов обнялись, Мигунов обнял их обоих. Примирение состоялось.

Затем друзья основательно заправили самолеты. Мигун включил музыку, зажег мигающие красные огни, и три стратегических бомбардировщика «Ту-160» взяли курс на Нью-Йорк. Отбомбились они прицельно, без потерь вернулись на базовый аэродром, заправились, и тут же вылетели опять.

Через час жены поднялись наверх и застали летчиков в невменяемом состоянии, но автопилоты работали исправно и они продолжали бомбардировки.

Ведь над Нью-Йорком советский «Ту»,

Шестнадцать тонн – хау ду ю ду!

Пусть мы едим лаптями борщ,

Но все небоскребы оценим в грош!

– Вы что, хотите дом развалить! – закричала Ирон, безуспешно пытаясь перекричать удары тяжелого рока.

– Сережа, как ты поведешь машину? – ужаснулась Варвара.

– Сережа, хватит, мы мешаем соседям! – на удивление спокойно заметила Светлана.

Шестнадцать тонн, спаси меня Бог,

И, как свеча, горит Нью-Йорк!

Очередная бомбардировка прошла успешно. Мигунов выключил музыку. Грохочущие моторы смолкли. Обессиленные командиры дальних бомбардировщиков повалились кто куда – на пол, на кресло, на диван.

– Игорь, тебе нельзя садиться за руль! – раздраженно подвела итог Ирон, рассматривая лежащего на полу полковника Катранова. Лежал он хорошо: ровно, с раскинутыми перпендикулярно туловищу руками, как и подобает самолету. Но сможет ли он вести автомобиль – большой вопрос, тут супруга права.

– А моему можно? – спросила Варвара, толкая ногой бесчувственное тело отставного майора Семаго.

Женщины переглянулись. Выход напрашивался сам собой: вся компания остается ночевать в гостях. Но такое предложение должно исходить от хозяев… Ирон и Варвара выжидающе смотрели на подругу.

Однако Светлана сохраняла хладнокровие и трезвый расчет.

– Не волнуйтесь, сейчас Сережа все устроит, – она потрепала заснувшего в кресле супруга по волосам, поцеловала в щеку и вложила ему в руку телефонную трубку.

Тот приободрился, открыл один глаз, по памяти набрал номер и официальным тоном трезвого командира сказал:

– Кто? Представляться надо! Мигунов. Вот так-то лучше! Значит, так, поднимаешь двух водителей из отдыхающей смены, сажаешь в дежурную машину и отправляешь ко мне домой. Дежурка возвращается на базу, водители развозят моих гостей и возвращаются своим ходом. Как понял? Все, выполняй!

Отключившись, он сказал уже совсем другим голосом:

– А мы пока чайку попьем, поплаваем, воздухом подышим.

– Полцарства за крепкий чай! – неожиданно бодро крикнул оживший Сёмга.

– Хорошее дело, – согласился Катранов и сел. Наконец-то, в конце вечера, между тремя друзьями наступило полное взаимопонимание.

* * *

– «Зенит» подтвердил факт переговоров в Гуанчжоу. Переговоры ведутся на высоком уровне: русскую делегацию возглавляет начальник штаба ракетных войск генерал Ермильев…

Начальник русского отдела стоял перед столом Директора ЦРУ. На Фоуке был темно-синий двубортный костюм в тонкую серую полоску, светло-синяя рубашка и темно-синий галстук. В руках он держал синюю папку для секретных документов. Директор поморщился: это уже перебор. В столь старательном подборе цветов проявляется не столько безупречность вкуса, сколько полное его отсутствие! Но говорил Фоук очень интересные и очень важные вещи, которые необходимы для пятничного доклада Президенту США.

– Предполагаемое сотрудничество рассчитано на длительный период. Речь идет о развертывании межконтинентальных баллистических ракет «Молния» и об использовании крылатых ракет «Гвоздь», развивающих скорость семь тысяч километров в час…

– Какую скорость?!

– Здесь нет ошибки, господин Директор. «Гвоздь» оснащен прямоточным воздушно-реактивным двигателем и развивает гиперзвуковую скорость – семь тысяч километров в час.

Фоук докладывал по памяти, не заглядывая в свою папку. И обладал способностью отвечать на вопросы, которые Директор только собирался задать.

– Порядок использования крылатых ракет или места их базирования неизвестны. «Зенит» не уверен, что ему удастся выяснить подробности проекта… Но мы подключили технические возможности в операции «Рок-н-ролл». Мачо уже в Москве.

Директор сцепил пальцы в замок. Несмотря на перебои со вкусом, Фоук, несомненно, являлся очень квалифицированным специалистом.

– «Зенит» сумел получить очень важную и очень ценную информацию. Что может помешать ему развить успех?

– Дело в том, что ему грозит опасность. Он определил ее номером четыре…

Директор откинулся на спинку кресла.

– Гм… Значит, непосредственной угрозы еще нет?

Действительно, «положение четыре» означает только то, что о шпионской деятельности стало известно контрразведке противника.

– Они нашли сканер-передатчик и теперь ищут того, кто его заложил, – деликатно ответил Фоук, не оскорбляя Директора расшифровкой. Ибо каждому ясно, что, когда о шпионе становится известно, опасность неминуемо нарастает. «Положение три» – попадание в круг подозреваемых, «положение два» – персональная отработка, «положение один» – реальная угроза ареста, «положение ноль» – арест. Но из «нулевого» положения агент уже не может просить о помощи.

В просторном кабинете наступила тишина. Только тихо щелкнул кодовый замочек да прошелестел листок хрустящей голубоватой бумаги, который Фоук вынул из папки и аккуратно положил на полированный стол.

– Это отчет «Зенита»…

Директор никак не отреагировал. Он думал. Рядом лег точно такой же листок, только строчек текста на нем было поменьше.

– А это справка для Президента.

Директор продолжал думать.

– «Зенит» – очень ценный агент, – наконец, сказал он. – В истории мировой разведки таких можно пересчитать по пальцам. А если учесть тридцатилетнюю продолжительность сотрудничества и уровень проникновения, то я вспоминаю единственный прецедент: Ким Филби – один из «Кембриджской пятерки». Не так ли, Ричард?

Фоук на миг задумался.

– Пожалуй, так…

– Продумайте, как вывести его из круга подозреваемых, если он попадет в «положение три». Мы должны спасти его любой ценой. И сохранить для дальнейшей работы.

Приказывать, конечно, легче, чем исполнять. Но исполнители обязаны выполнять приказы, а не рассуждать и жаловаться.

– Есть, господин Директор, – сказал Фоук.

Глава 5

Недострой холодной войны

Кое-кто считал Хоря человеком легкомысленным, импульсивным, попросту говоря – раздолбаем рода человеческого. И все-таки диспозицию Хорь понимал прекрасно. Он не стал задерживаться дома и пяти минут – разбудил Ритку, поставил на ноги, набросил на нее ветровку, сунул в руки сумочку с деньгами и билетами и усадил в такси. Выезжая со двора, они разминулись с каким-то наглухо затонированным «Лендкрузером». Хорь вначале напрягся, но потом решил, что вряд ли это по его душу, поскольку времени прошло совсем немного, а интереса для недоброжелателей он представлял еще меньше. Вот Леший – это другое дело. Но Леший способен позаботиться о себе сам, чего не скажешь про Ритку…

Через полтора часа они с Риткой, окончательно проснувшейся и посвежевшей (две чашки двойного кофе из автомата и заверения в вечной любви из самой глубины черного Хорева сердца), благополучно прошли регистрацию на днепропетровский рейс и вышли в зону ожидания. Еще через двадцать пять минут их «Ту-154» вырулил на взлетную дорожку, дождался команды диспетчера и, разогнавшись, взлетел в черное ночное небо.

Хорь вернулся в Москву через девять дней вечером и снова поступил вопреки представлениям о его легкомыслии и импульсивности. Он попросил таксиста припарковаться в соседнем дворе и подождать. Потом прошел к трансформаторной будке, которая украшала вид из окна его с Риткой спальни и настолько прочно сцепилась в сознании с плотскими утехами и утренним похмельем, что сейчас у него случилось что-то вроде эрекции, а к горлу подступила легкая тошнота.

Укрывшись за будкой, он провел необходимые наблюдения. Какой-то джип, возможно, тот же самый «Лендкрузер», с выключенными фарами стоял у его подъезда. Сквозь тонированные стекла пробивались голубые огоньки магнитолы, отчетливо слышались приглушенные удары низких частот. Внутри кто-то сидел. Это вполне мог оказаться новый хахаль соседки со второго этажа, который терпеливо ждет, когда ее муж отправится в свою клинику на ночное дежурство. Хорю очень хотелось поверить в то, что это именно чей-то хахаль, в эту минуту он очень хорошо относился ко всем на свете хахалям, оберам, факерам, и даже к электровибраторам на батарейках относился с каким-то дружеским расположением, потому что нет на свете более мирного занятия, чем трахнуть чью-то жену или подружку.

Но у него не получалось поверить. И в темном окошке на лестничном марше родного четвертого этажа почудился Хорю какой-то зловещий огонек. Сигарета? Да нет, скорее всего, и вправду – почудилось. Только и всего. Ну кто он такой, чтобы его пасли вторую неделю? Обладатель несчастных пятнадцати рублей царским серебром (заметим в скобках – бывший обладатель). Ну, еще случайный, можно сказать, свидетель неудачной разборки томилинских с… как же их назвать-то? «Неверовские»?., пусть будут «Неверовские»… Короче, неудачная разборка, в результате которой у кого-то из разбирающихся сторон рванула граната или что-то в этом роде. При чем тут он, Хорь?… Абсолютно верно: ни при чем.

Но возвращаться домой он не стал. Может, в другой раз. Он несколько раз звонил на домашний и мобильный телефон Лешего, первый не отвечал, второй был недоступен. Потому ехать к Лешему домой Хорь также посчитал бессмысленным. Он переночевал в общежитии юрфака, естественно, братался с новыми друзьями – Драгоном и Брюсом, а также с друзьями новых друзей, стараясь все же обходиться без особого фанатизма, чтобы назавтра проснуться человеком. Человеком проснуться не получилось, а приблизительно в четыре часа утра одного из следующих дней Хорь снова вспомнил о Лешем и снова набрал его номер. Результата не было. В этом крылся какой-то неприятный подтекст. Он позвонил Вано, который был в этом надземном мире единственным человеком после Хоря, с кем Леший поддерживал связь. Вано сказал, что Леший больше недели не давал о себе знать.

И тут до Хоря дошло, что Лешего попросту убили. Хорь понял это с такой очевидностью, словно прочел в газете заметку «Смерть легендарного диггера», сопровожденную фотографией трупа, где можно сосчитать дырки в теле. Оторопелый, он отправился в «Козерог», где портрет Лешего, скорее всего, уже обвязан траурной лентой… отправился, забыв, при каких обстоятельствах посещал это заведение последний раз, и, только увидев черное пятно на асфальте парковки, вдруг вспомнил.

Хорь не повернул обратно, но зашел в «Козерог» через кухню. И правильно сделал. Матвей Хабибулович подвел его к окошку раздаточной и показал на молодого человека с мясистой мордой и фигурой качка, одетого, словно понарошку, в мятые пыльные джинсы и стоптанные туфли. Молодой человек тянул за стойкой пиво и лениво поглядывал по сторонам.

– Вон тот спрашивал о Лешем, – сказал Хабибулович. – Второй день приходит. Что-то он мне не нравится…

Хорю он тоже не понравился. Он представил себе, как этот мясистый наматывает на кулак Риткины волосы и бьет ее лицом о дверной косяк. Что ж, такой – сможет… Но, по крайней мере, раз эти уроды ищут Лешего, значит, Леший, возможно, все еще жив.

Где его, живого, искать, Хорь теперь хорошо знал. Он одолжил у Вано «залазную» одежду, сапоги, пятнадцать метров шнура, фляжку с «диггерской микстурой» – коньяком и за три дня прошел все мало-мальски пригодные для жилья бомбари, подвалы и тепляки, где Леший мог найти пристанище. Вот же болван, думал Хорь, вот кремлевский мечтатель, горлум, подземный король, морлок, мать его так… все страдал, что приходится вылезать из своего вонючего мрака на свет, страдал – и вот, получай! Кто это сказал: чтобы поставить человека на место, Бог иногда выполняет его заветные желания? Хорошо сказано. Сиди теперь, Леший, сиди в любимой канализации по колено в любимом говне, сиди без питья и жратвы, без пива и свежих батареек, без баб и верных друзей, сиди, наслаждайся. Мир у твоих ног, можешь засунуть его в жопу!

Но все, чем увенчались трехдневные поиски, были только растерзанный рюкзак Лешего, обнаруженный в безымянной говнотечке, куда его могло принести хоть с Красной Пресни, хоть с Измайлово, – да еще пара хмырей с китайскими коногонами, явно не местные, с которыми Хмырь разминулся только благодаря счастливой случайности. Завидев впереди свет, он трижды щелкнул камнем по бетонной стене – так диггеры определяют своих, чтобы не нарваться на людей в погонах и прочих монтеров[16]. Ну а эти отреагировали именно так, как реагируют представители вышеназванных категорий обитателей подземного мира: замерли, перешептались, а потом ломанулись навстречу. Ответного пароля, естественно, не дали.

Хорь выполнил стандартный отход: до первой развилки – влево, до первой развилки – вправо, и так далее. Ушел. Одного он видел мельком, схоронившись за трубами коллектора под потолком. «Химка» необычная на нем, с черно-оранжевыми разводами, камуфляжного типа, вот только где прятаться в таком камуфляже, с каким ландшафтом сливаться – совершенно непонятно… На Альфа Центавра разве что, на Тау Кита какой-нибудь. И рация – он по ней переговаривался втихую, словно жевал что-то. Ну да, а фонари почему-то – китайские…

На самом деле фонари были отечественными, советскими, только выпущенные ограниченной серией для экипировки специального отделения 10-го отдела КГБ СССР, имевшего условное наименование «Туннель». Люди, которые ими пользовались, делали это по привычке, так же как по привычке покупали и носили высокие армейские ботинки, подобные тем, которые когда-то получали по вещевой карточке. Хотя подразделение «Туннель» было упразднено в годы разрушительных реформаций силовых структур, эти люди продолжали торить подземные тропы, только делали это уже не по служебной необходимости, а ради своих личных интересов. Они переродились и теперь жили не по законам, приказам и инструкциям, а по «правилам» и «понятиям», называли друг друга не по званиям, фамилиям и именам, а по кличкам. Двое встреченных Хорем откликались на «погремухи» Самокат и Ломоть. Они имели уникальную подземно-боевую подготовку и были вооружены, хотя оружие им уже давно не полагалось. Но под землей нет ни милиции, ни контрразведки, ни военной прокуратуры, так что бояться им было некого. Наоборот, это их следовало бояться, и вовремя сориентировавшийся Хорь, скорей всего, спас себе жизнь.

После этой встречи Хорь вспомнил о последней замуровке, где, судя по рассказу Лешего, им было строго заказано появляться. Испытывать судьбу Хорь не любил, но первокурсницам нужны свежие басни, желательно с трупами – ха, ха! – к тому же хмыри двинулись на юг, а посему он должен двигаться в противоположную сторону. А замуровка как раз на юге.

Там все оставалось в прежнем дефлорированном виде, новую кладку положить не успели, только рядом с дырой в стене валялись оставленные монтерами красно-белые «заградиловки», разбитые кем-то в дрова, и на потолке рядом с Хоревой жвачкой и «елочкой» Лешего появился зачеркнутый квадрат, которым обозначалась компания придурков с Бауманки, повернутых на оружейных складах.

Хорь понимал, что для укрытия это место не годится – слишком оживленный маршрут, да и любая дырка в стене привлекает зевак не меньше, чем плакат с надписью «Пиастры». Соседство с трупом тоже не добавляет этому месту привлекательности. Но в практичном уме Хоря выстроилась простая схема: раз бандюки не хотят никого сюда пускать, значит, здесь что-то есть, – а раз что-то есть, то Леший за полторы недели должен был сунуться сюда и проверить. А если Леший сунулся, он мог что-то оставить после себя. По крайней мере, свой труп.

Трупов не было. Ни Лешего, ни бомжа. Остался только смрад, который не выветрится, похоже, до следующего тысячелетия. Но труп едва не появился, когда Хорь приблизился к двери подвала, той самой филенчатой двери, за которой находился осыпавшийся ледник.

Дверь была прикрыта на восемь десятых, а Хорю, в котором парадоксальным образом сочетались легкомысленное отношение к личной гигиене и низкий порог рвотного рефлекса, – ему как-то не улыбалось касаться этой двери рукой. Стоя сбоку, он поддел ее носком сапога и толкнул от себя. Тут же раздался грохот, который сперва врезал по барабанным перепонкам, словно огромной мухобойкой, а потом забил уши Хоря звенящим стеклом тишины. В двери образовалась рваная дыра, куда легко прошла бы голова Риткиной мамаши вместе с ее праздничной прической «вавилонская башня».

В полной тишине Хорь смотрел на эту дыру, расположенную на уровне живота, – нет, не только живота, а весьма обширной области, в которую среди прочего входил и живот, – смотрел, словно на самого себя, разорванного пополам, забрызганного кровью и содержимым собственных кишок, подыхающего в страшных мучениях… и, медленно переведя взгляд вдоль воображаемой линии, увидел коротко обрезанный ствол охотничьей двустволки-самострела, выглядывающий из-под кучи мусора.

Потом тишина исчезла, ее место заняли звуки, доносящиеся, как ему показалось, со стороны главного тоннеля. Звуки человеческой речи. И это было хуже всего. Хорь не то что испугался – Хорь перессал так, что упал на брюхо, как подкошенный, и, не помня себя, помчался мелким тараканьим бегом… хрен знает куда. Просто помчался.

Он не был героем, как Леший, не был хладнокровным самоубийцей, как Леший, он не был склизким горлумом, как Леший, и другом он был не таким преданным, как Леший, он любил жизнь и красивых баб с тугими задницами, любил хорошую выпивку под жирного гуся с яблоками, он был обычный человек, он был – Хорь, он хотел встретить смерть в последней четверти двадцать первого века под теплым одеялом, и желательно, во сне. Он проклял себя, спустившегося в этот подвал по каким-то туманным и романтическим причинам, он проклял Лешего, заразившего его этой туманностью, романтизмом и этой беспричинностью. Если бы его сей момент поставили перед выбором: жизнь друга или твоя собственная жизнь, Хорь не думал бы и секунды, потому что знал единственно правильный ответ. Но в сложившейся ситуации не звучало никакого вопроса. И четкого ответа тоже не было.

Он обнаружил себя на краю ямы, образовавшейся на месте ледника. Его руки уже не дрожали. Он действовал, как автомат. Как биологический механизм, борющийся за выживание. Он в два удара вогнал между плитами пола скальный крюк, закрепил шнур скользящей петлей и спустился вниз. Встав на твердую поверхность, не давая себе времени задуматься над последствиями и развесить сопли, он дернул конец. Петля наверху развязалась, шнур упал к его ногам. Всем спасибо, все свободны.

* * *

Дверь в вентиляторную была заперта и выглядела такой же неприступной, как и в прошлый раз. Возможно, снова завалили снаружи или просто повесили замок. Но пока оставались другие варианты, Хорю не было резона ломиться туда. Оставалось только развернуться на триста шестьдесят градусов, проделать обратный путь по «коридору с лампочками» (лампочки, кстати, уже не горели), миновать пролом в стене, через который он вошел сюда, и топать по коридору дальше. Во время прогулки с Лешим в эту часть они не заглядывали.

Изоляция на кабелях, висящих вдоль стены, была покрыта сетью сухих трещин, в нескольких местах кабеля были просто перепилены. Метрах в тридцати от пролома Хорь обнаружил дверной проем, за которым открылось какое-то помещение вроде предбанника. Слева на стене висел настенный телефонный аппарат, почти такой же, как у Лешего дома, – огромный, черный, похожий на правительственный «ЗиС», с пожелтевшим от долгого времени пользования и грязных пальцев кольцом под номерным диском. И номера набиты каким-то непривычным старомодным шрифтом, с утолщениями и засечками. Телефонный провод был обрезан. Внизу, под аппаратом, стоял, накренясь, колченогий стул.

«Место дежурного», – решил Хорь. Наверное, когда-то здесь был и стол, и даже банкетка уместилась бы – места вполне хватало. Хорь с уважением глянул на кабеля на противоположной стене: ясно, что не обычную горсеть здесь охранял дежурный, здесь что-то поважнее было!

В следующей комнате обнаружились остатки большого пульта. К нему с потолка струился целый ручей проводов, скрепленных эбонитовыми держателями. Два провода шли от металлического щита, один, покрытый ядовито-красной изоляцией, выдергивался аккурат из толстого настенного кабеля.

Пульт был давно мертв, но все равно производил впечатление, как мертвый мамонт. Или динозавр. Слепые зрачки разбитых сигнальных лампочек, проржавевшие тумблеры и рычажки, один из листов облицовки сорван, и оттуда торчат пучки перепутанных проводов. Под лампочками и переключателями – потускневшие надписи. Посветив под острым углом, Хорь разобрал: «Линия 001», «Резервное питание»… «Совмин»… «Кремль»…

«Правительственная связь», – екнуло внутри Хоря. Правительственная. Сталинская еще. Хрущевская, в крайнем случае. Святая святых… По этим ошметкам, как по нервным волокнам, когда-то проходили команды, решавшие судьбу не только страны, но и всей планеты.

Ялта. Тегеран. Северная Корея. Куба. Карибский кризис. Хорь выдернул один позеленевший медный стержень из кабеля, уставился на него. Попытался представить потоки электронов, со скоростью света проносившиеся через это сечение, словно неутомимые черные гонцы, рушившие потом судьбы и дома… или, наоборот, возвышающие и поднимающие из руин… корректирующие жизненные пути целых поколений. Хорь загнул медный провод в фигуру, напоминающую кукиш, и осторожно опустился в железное кресло с полуоторванной спинкой, которая пружинисто покачивала уставшее тело.

Да, так когда-то и сидел здесь оператор важнейшего государственного объекта, о котором простые смертные, топчущие асфальт в тридцати метрах вверху, ничего не подозревали. Да и никто ничего не подозревал. Тогда государственные секреты не утекали из всех щелей, не фонтанировали из газет и радиоточек… Судьба болтунов в те годы была печальна…

Слева, у стены – короткая оружейная пирамида. Над пультом – полуистлевший листок с обесцветившимися прыгающими буквами раздолбанной пишущей машинки. Поднеся фонарь ближе, Хорь с трудом прочел первые слова заголовка: «Памятка постового объекта УПС…» Дальше читать не стал, только глянул на подпись внизу: «Командир в/ч 7861/05 подполковник Караваев». Размашистая синяя роспись расплылась, но чернильный ореол не достал до цифр, обозначающих дату: «16 мая 1956 года».

Так вот кто и когда расставлял здесь постовых! Но ведь должны же были эти постовые как минимум хотя бы в туалет ходить, а как максимум – выбираться наружу, к жене, к детям, к борщу со сметаной… не приковывал же их здесь подполковник Караваев цепями!..

Туалетная комната, точнее, сантехнический узел с руиной унитаза посередине (деревянный стульчак! Антика! – Хорь видел такой у своей бабули в коммуналке на Гжельском проезде) и душевая, где изъеденная ржавчиной головка душа походила на исполинскую садовую лейку, обнаружились в П-образном отводе коридора. Это уже кое-что. Подробный осмотр Хорь оставил на потом, а пока пошел дальше. Обратил внимание на просторные трубы вентиляции, идущие под потолком, – Леший говорил, что сейчас такие не катают (и зря не катают), – что ж, тоже может пригодиться на всякий худой случай.

Еще две комнаты. Металлический лист на стене с лампочками и множеством оборванных проводов – система местного оповещения? Снова узкий коридор. Поворот, на этот раз Г-образный.

Коридор заканчивался в нескольких метрах впереди. Заканчивался очень прозаически: обломки мебели, доски, куски цемента – мусорный тромб от пола до потолка. Хорь откинул несколько досок, с большим трудом выдернул обтянутую кожей спинку кресла – судя по всему, при жизни оно имело роскошные викторианские формы, – отбросил несколько бетонных глыб, похожих на застывшую лаву. И остановился. Глыбы ему не понравились, они натолкнули на мысль, что коридор могли заарматурить и залить раствором, замуровать на веки вечные.

Он вернулся к санузлу. Диггеры разбираются в канализации не хуже слесаря-сантехника. Раз есть туалет, значит, обязательно имеется сливной стояк диаметром двадцать сантиметров, ведущий на нижний уровень. И шахта, в которой скрывается этот стояк. Иначе никак быть не может.

Хорь достал свою кувалду. Разбил до основания унитаз, разбил кусок стены, куда уходила труба канализации. За стеной действительно открылась шахта с заглубленным стояком. Места оставалось немного, но опытный диггер мог кое-как пролезть, вытянув руки вверх и перекинув рюкзак со спины на плечо. И сделав глубокий выдох, Хорь выдохнул и полез вниз.

Опустившись до уровня, когда руки уже не доставали края отверстия в стене, а ступни еще не достигли следующего стыка трубы, на который можно было упереться носком сапога, Хорь понял, что застрял. Он кряхтел, выкачивал из себя остатки воздуха, даже жвачку выплюнул, елозил ладонями по шершавому бетону, но не продвинулся больше ни на миллиметр. Круглый бок гальки, выглядывающий из бетона, который он выбрал в качестве ориентира, оставался на прежнем месте. Ноги беспомощно болтались внизу, а копчик уперся в какую-то преграду и трещал под весом тела, отзываясь дикой болью на любую попытку шевеления. Хорь застыл и приказал себе успокоиться. Всего каких-то пять дней, и тело усохнет на одну пятую объема и само проскользнет дальше… Только как быть с копчиком, усохнет ли он тоже вместе с остальным телом? Он вспомнил мультфильм про Винни-Пуха, заглянувшего в гости к Умному Кролику. Потянул носом в надежде вызвать спасительный чих. Чихнул – чуть не обмочился от боли. Нет, так не пойдет.

Он завел руки как можно дальше назад, нащупал холодный бок трубы. Уперся в нее и попробовал повернуть тело, чтобы вывести копчик из опасной зоны. В одну, в другую сторону, разминка… Потом уперся коленями в стену, рванул что было сил по часовой стрелке. Темнота окрасилась на миг в багровые тона, но Хорь благополучно проскользнул дальше. Сапог ткнулся в утолщение на месте стыка труб. Бетонную скалу впереди сменил хрупкий гипсокартон – кончился культурный слой сороковых-шестидесятых, начались родные девяностые.

Хорь несколько раз ткнул коленом, послышался приглушенный звук падающей и разбивающейся плитки, кусок гипсокартона с треском вывалился наружу. Он сполз еще ниже и, расширяя освободившимися руками пролом, вылез из шахты. Унитаза здесь не было. И душевой тоже. Возможно, они появятся когда-нибудь потом, а пока в этой комнатушке был устроен склад стройматериалов. Штабеля из мешков с цементом, штукатуркой, клеевым раствором, ящики с плиткой. Чтобы пробраться к двери, Хорю пришлось изрядно попотеть, расчищая себе путь. Дверь была заперта на стандартный французский замок, который он даже открывать не стал – просто выломал.

Хорь вышел в длинный бетонный коридор, такой же, что и тот, наверху, только шире и выше. Та же темнотища. Только кабели вдоль стен – новенькие, лоснящиеся, густо пахнущие свежей изоляцией, и датчики со светодиодами через каждые десять метров. Хорь помахал рукой перед одним из датчиков – никакой реакции. Он подумал-подумал, потом достал из кармана пластинку «риглиса», пожевал и прилепил над притолокой стальной двери.

Если бы диггерам за их диггерские заслуги выдавали что-то вроде Нобелевской премии, он мог быть включен в список номинантов. И если бы ФСБ составило список самых тяжких диггерских преступлений, то Хорь мог бы рассчитывать на высшую меру. Он метил в Лешего, а попал… м-м… пожалуй, он попал в самую что ни на есть «десятку».

Это был современный секретный объект, стопудово. Бетонные коридоры, комнаты, переходы, стальные двери различной толщины, с задраивающими штурвалами. Некоторые двери рассчитаны на автоматическое закрывание, и на сером полу секторы их движения закрашены черно-желтыми полосками. Силовые кабели, кабели связи – тоже наверняка не горсеть. Пунктирные указатели с цифровыми обозначениями – № 4а 4б… Номера подземных объектов, возможно.

Надпись на стене: «Бункер 2. Дезактивационный пункт». На стальной двери табличка со значком радиации и предупреждением: «Вход в одежде строго воспрещен! Одежду погрузить в контейнеры!». Ага, вот и ядерной войной запахло. Хорь дернул дверь, но она даже не дрогнула. Попробовал покрутить штурвал, но он не сдвинулся с места.

Двинулся дальше. Еще одна жирная красная стрелка с надписью внутри: «Эвакуатор». Хорь пошел по стрелке, дошел до Х-образного перекрестка, где один из рукавов коридора оканчивался многотонной стальной дверью с надписью: «Вход строго по пропускам категории „А“!» Рядом находился маленький щит с узкой прорезью для электронного ключа. Что еще за пропуска такие? Высшего командования? Депутатов Госдумы? Или членов правительства?

Он завернул в другой рукав, где коммуникации еще не были проведены, а бетонный тоннель заканчивался, переходя в ребристую монтажную трубу из скрепленных огромными болтами стальных крепежных колец. Через десяток метров кольца обрывались, уступая место сырой глинистой почве, остро пахнущей прелью и соляркой. В конце хода, заполняя собой почти все сечение тоннеля, стоял выкрашенный лимонно-желтым агрегат на широких танковых гусеницах, похожий на помесь экскаватора и бронепоезда.

Хорь подошел вплотную. Для этого пришлось перебраться через вал уплотненного грунта – такие остаются в свежепрорытых кротовьих ходах. Похоже, что это машина-крот… Он залез на выступающий конвейер, подошел к зализанной формы кабине с узкими толстыми стеклами. Массивная дверь открылась легко, внутри было достаточно места, но панель управления по сложности напоминала командный пульт летающей подводной лодки. Хорь потряс головой, вылез наружу, по железному мостику обошел кабину и убедился в правильности мелькнувшей догадки.

Впереди имелась огромная, в диаметр тоннеля, конусообразная фреза, наполовину утопленная в грунте. Желоба, отводящие разрытую землю, были забиты желтовато-серой породой. Действительно, машина-крот. Проходческий щит – вот что это такое!

Как опытный диггер, Хорь представлял себе процесс прокладывания тоннелей, ходил на всякие выставки, однажды ему довелось даже посидеть в кабине проходческого комбайна, не «Ловата», конечно, не «Херренкнехта» – с фрезой двенадцати метров в диаметре, а в обычном российском «Кристалле». Это тоже вполне впечатляло… А вот такой серьезный агрегат, как этот, он видел лишь издалека. В каком-то фильме со Шварценеггером. Шварц конкретно продырявил конусообразным буром какого-то конкретного негодяя…

Ладно. Но почему этот комбайн стоит здесь? Значит, где-то неподалеку находятся и монтеры? Может, обедают где-нибудь в уголке? Непохоже… Или у них сегодня выходной? Нет, людьми здесь и не пахнет. Или разработку давно забросили по каким-то причинам? Похоже, что так. Работы прекратили внезапно, бросили комбайн и ушли, а объект законсервировали. Мало ли под землей недостроев…

Размышляя таким образом, Хорь пробирался между сырой, в глубоких шрамах от рабочей фрезы, стеной и металлическим боком комбайна, направляясь к кабине, когда ход его мыслей и действий прервал посторонний звук.

Шаги. Они раздавались из четвертой, еще не исследованной им ветки. Словно кто-то в стельку пьяный пытается отплясывать чечетку в дальнем конце коридора. Вот тебе и люди, подумал Хорь. Вернее, человек. Один. Хорь вернулся назад, к Х-образной развилке, выключил фонарь и спрятался в нише со стальной дверью. Иногда до слуха долетал неясный низкий гул… нет, мычание. Отплясывает чечетку заплетающимися ногами и мычит себе под нос. Им тут что, «Столичную» на обед подают?…

Впереди мелькнул тусклый, как от спички, огонек. Шаги приближались медленно. Они не свернули в рукав, где стоит комбайн, а направились дальше, к нише, где сидел Хорь, и санузлу, то бишь складу стройматериалов. Хорь присел на корточки, опершись спиной о дверь. Сердце выдавало сто двадцать ударов в минуту. На бровь сползла горячая капля пота.

Кто это? Под землей редко встречаешь друзей, причем, чем глубже, тем это правило справедливей… И куда он идет? Ведь там, в конце коридора, – тупик, заканчивающийся санузлом, то бишь складом стройматериалов… Ему что, плитка понадобилась? Призрак пьяного облицовщика дяди Васи из пятьдесят шестого года? Или подполковник Караваев проверяет свои посты? А может, вернулся водитель проходческого комбайна? Кто сидел в моей кабине?!

В конце концов, проем ниши перед Хорем выступил из темноты, как телеэкран, на котором показывают ночную сцену из фильма ужасов. Света от налобного фонаря незнакомца хватало ровно настолько, чтобы подчеркнуть окружающий мрак. В левой части «экрана» появилась корявая ссутуленная фигура, едва двигающаяся на присогнутых ногах, медленно переместилась в правую часть и исчезла.

Хорь ждал и слушал. В конце коридора шаги остановились. Потом он услышал клокочущие звуки – то ли смех, то ли плач, как в песне поется…

Потом в темноте прозвучало слово. И волосы Хоря под шапкой зашевелились. Он решил, что ослышался, но спустя минуту его снова окликнули по имени:

– Хорь!

И вдруг разбросанные пазлы в обалдевшей Хоревой голове сложились в невероятную картинку. На картинке был нарисован Леший, похожий на призрака из фильма ужасов, – ссутуленный, кривой… но это был Леший. И это его слабый голос звучал в темноте:

– Ты здесь? Хо-орь!..

Хорь вышел из своего укрытия и включил фонарь. В тот же миг фигура в дальнем конце коридора медленно и бескостно, словно тряпичная кукла, сложилась в темную груду на полу.

* * *

Большинство альпинистов, погибших в разные времена на разных маршрутах, нашли свою смерть не по дороге на вершину, а уже спускаясь с нее. Это обидно. Леший и Хорь побывали на своем перевернутом Эвересте, вряд ли им в этой жизни когда-нибудь удастся забраться глубже и дальше. Но дорога назад оказалась не меньшим испытанием. Даже большим.

В тоннеле они проторчали еще сутки. Леший пришел в себя через несколько часов, принял несколько глотков «диггерской микстуры», две таблетки аспирина и уснул. Он высох и почернел, он дышал как дырявый баян, у него был жар, он бредил, и единственная членораздельная фраза, которую он произнес, перед тем как уснуть, была очень странной:

– Слышь, Хорь, я под то самое излучение попал… Видишь, шерстью оброс… В обезьяну мутировал, блин…

Никакой шерсти на Лешем не было, но крыша у него явно покривилась. Овощ, одним словом, а не диггер.

Пока он спал, Хорь отправился исследовать четвертую ветку, откуда возник его товарищ. Ничего особенного. Десять метров, двадцать, тридцать – кабеля, кабеля. Потом он уткнулся в еще одну стальную дверь. Здесь уже никаких надписей не было. Все. Аллес. Ветка здесь заканчивалась… Но откуда же Леший тогда взялся-то? Неужели через дверь прошел, как белый человек? Хорь попробовал стронуть с места многотонную плиту – конечно, ничего не получилось. Он повернул назад и стал внимательно осматривать стены. В пяти метрах от двери под самым потолком наружу вылезала вентиляционная труба – она наверняка продолжалась там, за дверью. Но и по трубе Леший при всей своей худобе и при всем своем желании пролезть бы не смог – тесно, и ребенок застрянет. Хорь вспомнил давний их разговор, когда речь зашла о карликах, лилипутах, – Леший хотел использовать кого-нибудь из них для подобных случаев. Мысль здравая, конечно… Но ведь сам-то он не карлик!

В конце концов, Хорь нашел то, что искал. Над самым уровнем пола, полускрытый гирляндой кабелей, виднелся квадратный пролом полметра на полметра. Хорь встал на корточки, примерился. По сравнению с канализационной шахтой вроде бы и раздолье. Но прежде чем лезть, надо осмотреться. Света налобника не хватало, он отстегнул от пояса большой фонарь и посветил в дыру. Черт!

С той стороны, как отражение в искривленном зеркале, на него смотрело чье-то лицо. Уродливое морщинистое пятно, серая волосатая амеба, испуганно съежившаяся в ярком свете фонаря… круглый красноватый глаз… вмиг схлопнувшиеся тяжелые веки… Хорь отшатнулся и едва не выронил фонарь. Но за секунду до этого лицо по ту сторону пролома тоже скрылось, провалилось во тьму. А потом из-за стены раздался дикий разъяренный вопль, от которого у Хоря взмокли и зачесались подмышки. И еще… то ли эхо с той стороны ответило многократным отражением вопля, то ли ответил кто-то другой. Другие, точнее сказать.

К Лешему Хорь возвращался бегом. На полусогнутых. И голова его все время почему-то была повернута назад, так что он едва не врезался в стену. В общем, к такому повороту событий он оказался не готов, если честно. Монтеры – да, менты – да, пусть даже эфэсбэшники. Но только не эти… вампиры в Суссексе, кошмары на улице Вязов, резьба бензопилой и все такое.

Леший лежал на своем прежнем месте, как ни в чем не бывало. Хорь ему стекловаты всякой натаскал, подстелил, чтобы не холодно было. Он и лежал без всяких признаков жизни.

– Вставай, эй! Подъем!

Хорь потряс его за плечо, даже через одежду чувствуя болезненный жар.

– Вставай!!

Отвесил ему несколько пощечин. Леший дернулся, замычал, приподнял голову.

– Что? Куда?

– Духи идут! Талибы! Засада! Смываемся! – выкрикнул ему на ухо Хорь, оперируя более привычными для Лешего образами.

Леший заерзал, уперся руками в пол, встал на четыре точки.

– Ну!

Хорь обхватил его сзади, помогая подняться. Леший встал, покачиваясь, ища руками опору. Вид у него был не очень бодрый. Хорь развернул друга лицом к санузлу, влил в рот остатки коньяка из фляги и сказал:

– Нам туда! Быстро!

В голову пришла запоздалая мысль, что дыру в тоннеле, наверное, можно чем-то забаррикадировать, камень какой-нибудь на полтонны или вон – плитки со склада натаскать… Но для этого пришлось бы возвращаться туда, в темноту. Где, возможно, уже кто-то есть. Возвращаться не хотелось.

Он схватил Лешего под локоть и потащил за собой в санузел. Леший двигался неуверенно, как перебравший монтер, и сам был похож на пришельца с того света. Хорь живо представил предстоящий им обратный путь через узкую шахту канализационного стояка и понял, что будут проблемы.

Но проблемы решились как бы сами собой… если можно так сказать. Когда они приблизились к шахте, на верхнем уровне послышался шум, постепенно переросший в грохот. Из дыры в гипсокартоне вылетело облако пыли, а следом обрушился целый камнепад – застывшие куски раствора, булыжники, доски, обрезки арматуры, – который мгновенно забил пустоты между трубами и, порвав остатки стены, словно бумагу, вылетел в комнату, под ноги едва успевшему отскочить Хорю.

«Замуровали, – подумал он. – Кранты…»

Но это было еще не все.

Когда грохот утих, со стороны коридора опять раздался знакомый визг. Хорь резко повернулся к Лешему. Леший стоял, наклонив по-птичьи голову, на его лице впервые появилось осмысленное выражение. Он тоже слышал.

– Нас не выпустят отсюда, – пробормотал тихо Хорь. – Это жопа… жопа… жопа… жопа… жопа…

Он сам не заметил, как стал подвывать на мотив какой-то идиотской песенки из телесериала.

– Выключи фонарь, – сказал ему Леший.

– Что? – не понял Хорь. Он очнулся, подобрался, захлопнул отвисшую челюсть. – Выключить? Охренел, что ли, совсем? Там рожи такие, я видел… Чтоб они нас в темноте по суставам разобрали?

– Выключи свой фонарь, – повторил Леший. – Свет их раздражает, приводит в ярость…

Хорь помотал головой.

– Да ты что, совсем не соображаешь? В темноте нам сразу конец!

Хорь захлопнул дверь, хотел защелкнуть замок, но вспомнил, что сам же его и сломал несколько часов назад. Подобрал с пола обрезок арматуры, просунул через дверную ручку и косяк. Подергал – м-да… Высадят в два счета. Где же отсидеться?

– Ну? – рявкнул он на Лешего. – Так и будешь стоять? Думай, что делать!

– Я видел их там, – с трудом произнес Леший, кивнув головой куда-то в сторону – Они… Не тронули. Они только света боятся… Бесятся.

– Вот и хорошо, – сказал Хорь. – Пошли.

У него вдруг созрел план. Не давая себе времени одуматься и испугаться по-настоящему, он выдернул арматурину, распахнул дверь и, как ошпаренный, выскочил в коридор. Ух!.. Самое замечательное, что он даже не знал, не представлял, кого именно ожидал здесь увидеть – здоровенных гоблинов, как в кино, или таких зелененьких, с ушками… Хорь побежал, сжимая в руке арматуру. Луч его фонаря прыгал из стороны в сторону, хлестал враждебную темноту. Тоннель был пуст, по крайней мере, в этой части… но далеко впереди что-то бликануло, словно кошачьи глаза. Хорь очень надеялся, что туда ему бежать не придется.

А вот и третья ветка, где комбайн. Хорь метнулся вправо, железный прут в его руке с лязгом задел железный бок машины. Он оглянулся.

– Леший!

Лешего не было. Отстал, придурок отмороженый… Отстал!

– Я здесь, – послышалось вдруг из коридора.

Хорь повернул голову. Нет, идет. Идет. Только коногон выключил. Идет на ощупь. Чтоб, значит, не раздражать этих гоблинов…

– Да скорее!! – прошипел Хорь.

Он взобрался по ступенькам к кабине, посветил внутрь, морально готовый к тому, что там опять окажется какая-нибудь рожа. Рожи не оказалось. Хорь повернул ручку, открыл дверь и плюхнулся на водительское кресло, холодное и твердое, как камень.

– Ползи сюда! – свистящим шепотом позвал он Лешего. – Здесь они нас хрен достанут!

У Лешего был такой вид, словно он следовал за Хорем как бы из вежливости, чтобы не слишком расстраивать товарища, но причина такого поспешного бегства ему как бы не совсем ясна. Леший протиснулся в кабину, Хорь подвинулся, уступая ему место, прижался боком к правой дверце.

– Запрись. Там блокиратор… Нажми. Сюда они не доберутся. Двери прочные, стекла бронированные, спецзакалка, чтобы камнями не разбило…

Да, похоже, место надежное. Плохо другое – они сидели спиной ко входу в ветку и могли проглядеть момент нападения. Хотя, какая разница… Нет, главная неприятность в том, что они не могли сидеть в этой кабине вечно. И с этим ничего не поделаешь.

– Я видел тот пролом, – сказал Хорь. – Ну, откуда ты явился. Там рожа какая-то торчала. На человека вроде как бы смахивает… но не так чтобы очень. Это что такое было?

– Не знаю, – помолчав, сказал Леший. – Я тоже видел. Раньше… Там их много.

– Это где – там? – Хорь снова перешел на шепот. Он нащупал в кармане пачку сигарет, достал одну, но закурить так и не решился и вместо сигареты сунул в рот пластинку «риглиса». – Где ты был вообще все это время? Где бродил?

Леший подумал, повспоминал что-то и неопределенно пожал плечами. Потом проговорил монотонно, уставившись на свои грязные ладони:

– Трудно сказать. Заблудился я… Искал выход. Не знаю, сколько времени. Думал, ноги протяну. Что-то видел… такое. Много разной хренотени… Улицы. Дома. Не знаю. Возможно, мне все это привиделось.

Он повернулся к Хорю, внимательно посмотрел на него.

– Я вот даже насчет тебя, Хорь, как-то не вполне уверен теперь… В смысле, что не брежу и что ты не снишься мне.

– Сожри лучше таблетку, Кастанеда, – мрачно сказал Хорь и сыпанул ему на ладонь аспирин. – И коньяку. А потом уже говори – уверен или не уверен.

– Не знаю. Мне кажется, я все-таки нашел… – продолжил Леший. И осекся.

Снаружи послышался шум, стальная обшивка загудела. Хорь, повернув голову, увидел за окном страшные перекошенные рожи. Они плющились о стекло, пытаясь сквозь него вломиться внутрь.

Он отшатнулся, больно ушибся обо что-то локтем. В дверь тяжело ударил камень. Еще камень и еще. В дверь, в окно, спереди, сзади… Удары посыпались со всех сторон. Когда Хорь открыл глаза, ему показалось, что весь комбайн облеплен какой-то шерстистой массой, из которой торчат длинные цепкие лапы и уродливые, словно сплющенные с боков, головы. Дверь тряслась и колотилась, грозя сорваться с петель.

– Нет, ты видел?! – орал Хорь, как резаный. – Да их тут тыщи!!..

Он глянул на побелевшее лицо Лешего, отвернулся и впился глазами в пульт управления.

– Знаешь, как это включается?… Быстро! Давай!.. Давай же!!..

Он готов был разреветься, как нервная дамочка, у которой на оживленном перекрестке заглох автомобиль. Но Леший не сказал ни слова. Его рука уже нашаривала что-то на пульте и под ним. Он нашел какую-то рукоятку, резко рванул, внутри, в утробе проходческого щита что-то провернулось, как проворачивается мотор автомобиля от рывка заводной ручки. Еще рывок. Локоть Лешего больно ударил в левое бедро Хорю. На этот раз нечто в моторном отсеке провернулось на оборот больше.

– Давай ты попробуй! – тяжело дыша, сказал Леший. – У меня сейчас силы нет.

Перегнувшись через товарища, Хорь дернул за рукоятку. Раз, другой, третий… Ду-ду-ду… Ду-ду-ду-ду…

Когда-то он так заводил лодочный мотор, правда, с большим успехом.

«А вдруг там соляры нет? – окатило его вдруг. – Или масла? Или еще чего-нибудь?… А вдруг…»

Хорь рванул стартер в очередной раз. Мотор взревел. Комбайн сильно тряхнуло, под ногами что-то завибрировало. Неожиданно включились фары, освещая копошащиеся на стеклах бесформенные тела… Раздались то ли крики, то ли визги ярости. Картина напоминала разворошенное крысиное гнездо, гигантский крысятник. Бр-р-р-р…

Хорь отвалился обратно на свое место. Он с надеждой смотрел на товарища. Леший знает, Леший все знает, даже когда помирать будет, он все будет знать… Леший внимательно осмотрел пульт, втянул носом сырой спертый воздух и повернул красный рычаг. Раздался резкий свист, и кабина заходила ходуном – это включилась передача на рабочую фрезу, конический резец начал вращаться, вначале медленно, потом все быстрее и быстрее. Леший нажал вперед рычаг передачи. С лязгом заерзали по грунту гусеницы, комбайн двинулся вперед.

Гр-р-рах! Резец уперся во что-то впереди и тут же проткнул препятствие, проглотил его, раскусил и выплюнул, швырнув в сторону кабины тяжелые комья земли, камней и, возможно, еще чего-нибудь. Бур, словно распробовав вкусное блюдо, с жадностью вгрызался дальше, дробя землю, передняя часть комбайна задралась, наехав на насыпанную им же самим гору… Леший тихо выругался, саданул кулаком по большой синей кнопке – и внизу со скрежетом зашевелились металлические клешни, выгребая землю из-под гусениц и вминая ее в пол и стены.

Хорь заставил себя глянуть в окно, морально готовый к чему угодно, – но готовился зря, никаких рож там уже не было. Ничего не было, только обгрызенная фрезой, исходящая паром суглинистая стена. Все смело потоками земли и камней, все очистило, как очищает колючими струями ржавую оковку пескоструйная машина.

Грохот, лязг, скрежет, рывки – из-за защитного экрана летели комья грунта. Из-за шума разговаривать было нельзя, и Хорь только завороженно смотрел на товарища, удивляясь разносторонности его натуры. Ну где Лешак научился управлять проходческим щитом?

Фреза надсадно завыла, на пульте вспыхнула красная надпись: «Полость», и тут же рабочая передача автоматически отключилась. Мотор продолжал гудеть, но вой исчез: фреза замедляла ход. Агрегат остановился.

А Леший уже бочком-бочком, суетливо и неловко, как подраненный, выбирался из кабины, тянул его за собой. Он показывал вперед, туда, куда светили фары. Но Хорь ничего не видел, даже грунтовой стены: вокруг бура зияла черная пустота!

– Вперед, быстрее!

Диггеры прошли по узкому мостику, подождали, пока ротор остановится: считали секунды и слушали, как темнота позади постепенно оживала, начинала двигаться и шевелиться. Потом Леший скомандовал: «Пошли!» Они с трудом протиснулись между горячими коронками остановившейся фрезы и сырым глиноземом, оказавшись в черном анале неизвестного тоннеля. Откуда-то тянуло обнадеживающим сквозняком.

– Быстрей, быстрей! – Леший ожил окончательно, и теперь он тянул за собой привыкшего к роли ведомого Хоря. Но Хорь и не упирался. Похоже, они вышли в нормальный, имеющий выход тоннель или просто какую-то лакуну. И, если они хотят жить, хотят увидеть солнце и еще хотя бы раз промокнуть до нитки под дождем, и выпить пива в «Козероге», и рассказать девкам пару страшных баек… то надо как-то попасть туда.

И срочно, пока не вернулись эти гоблины или как их там…

Обхватив себя руками и вцепившись вспотевшими ладонями в грязную и мокрую одежду, они отталкивались и прыгали в черную дыру, прыгали неизвестно куда, может быть, в преисподнюю… Падать, к счастью, было невысоко, Хорь всего лишь ушиб плечо и ударился, приземлившись лицом на ботинок Лешего. Это была огромная каверна, которая и заставила остановить проходку спецобъекта. Вываленная фрезой земля осыпалась на дно полости, образовав плавный склон, – что позволило диггерам избежать серьезных увечий. Но им еще предстояло найти выход наружу.

Они долго бродили среди пустоты, напрочь забыв, что сердцу диггера положено радостно биться, когда впереди открываются новые подземные горизонты. Плевать им на эти горизонты. Если бы они нарвались на щит с сигнализацией, где написано: «Вызов милиции», Хорь первый нажал бы на кнопку – пусть забирают. Там врачи, как-никак, жратва хоть какая-то, и, главное, гоблинов нет. Правда, вспоминался еще Люсик, найденный в мусорном контейнере…

Но удача была с ними. Пройдя через целую систему пещер, пустот и промоин (и как только Москва еще держится?), они, в конце концов, вышли на промоину, через которую когда-то попали в «коридор с лампочками». То есть, можно сказать, пришли домой. Но это был еще далеко не факт, потому что шнура, ведущего наверх, в ледник, на этот раз не было, и Хорь готов был себе рыло начистить за то, что сдернул давеча этот шнур, – ведь как все было бы просто сейчас!

Они нашли заваленную мусором старую лифтовую шахту с огромным медным колесом, которое, наверное, крутили вручную еще какие-нибудь крепостные крестьяне, или пленные французы, или древнеегипетские рабы, и еще полдня выгребали оттуда мусор, не зная точно, выйдут ли они на свободу или уткнутся макушкой в глухой фундамент. Оказалось, что лифт обслуживал тот же давно снесенный дом, где находился подвал с серебряными «николашками». Шахта была прикрыта сверху досками, поэтому они не замечали ее, находясь наверху. Они вышли в «нежилую» часть подвала, «предбанник», ближе к замуровке и современным коммуникациям. И дальше от самострела. Но воняло здесь почему-то не меньше.

Будь Леший с Хорем альпинистами и покори они в самом деле какой-нибудь «восьмитысячник», эта часть путешествия была бы для них финальным аккордом, после которого ждали бы их шампанское, и крепкий кофе с коньяком, и квалифицированный врач, и чистая постель, и поздравления коллег, а также партии и правительства… У диггера ничего такого быть не может. Для диггера главное – сделать свое дело тихо и уйти подобру-поздорову, пока не сели на хвост «погоны» и бандюки. В общем, не стать Хорю членом Европарламента, как этому альпинисту-рекордсмену, как его… Неважно. Жаль. Хорь очень нуждался в признании.

Все, что он получил, выбравшись в три часа ночи на политый дождем московский асфальт, – это еле живого Лешего и полумертвого себя. Они разделись, постояли под бесплатным тепловатым душем, отмывая с измученных тел грязь, пот, копоть, вонь и постепенно приходя в себя. Потом, как смогли, отмыли одежду. Привычно нашли ближайший тепляк[17], развесили мокрые вещи на трубах, сами устроились рядом и отрубились, то ли потеряв сознание от непереносимого напряжения, то ли забывшись тяжелым, без сновидений сном.

Пришли они в себя около полудня. Натянули заскорузлую одежду, потерли обросшие жесткой щетиной физиономии, угрюмо посмотрели друг на друга. Видок был еще тот, как у беглых каторжников! Хотелось есть, пить, принять ванну – хотелось всего. Больше всего хотелось жить.

Идти им было некуда, дома если кто и ждал, то разве что «неверовские», от которых шампанского и кофе с коньяком не дождешься. Хорь был за то, чтобы двинуться в юрфаковское общежитие, но Леший назвал один адрес в Китай-городе. Китай-город – это хорошо.

– Баба? – поинтересовался Хорь.

– Две бабы, – уточнил Леший. – Только очень маленькие.

– Школьницы? Малолетки?…

– Хуже. Лилипутки. Только так их называть нельзя. Просто – маленькие люди… Только вначале надо к тайнику наведаться да денег взять. Потом разовый станок купить с пеной да рожи выбрить… Иначе далеко не уйдем…

– А может, понизу пройдем? – как-то нерешительно спросил Хорь.

Леший качнул головой.

– Не. Мне сейчас вниз неохота. Досыта я там нагулялся!

– Это верно, – задумчиво сказал Хорь и вдруг спросил: – Слушай, Лешак, а где ты научился этой хреновиной управлять? Ну, подземным комбайном?

Леший задумчиво провел пальцами по противно скрипящей щетине и хмыкнул.

– А с чего ты решил, что я умею им управлять?

Глава 6

Линия «дяди Коли»

16 сентября 2002 года. Москва

Евсеев проснулся рано, как от резкого толчка: приснилась Шура, в какой-то старинной школьной форме, какую носили, наверное, в начале двадцатого века… Только юбка очень короткая, как у стриптизерши, даже узкие красные трусики видны. Дурость какая. Ничего больше не запомнил, а в сердце осталась неприятная заноза. Вот была Шурочка, и сплыла Шурочка… А что ей снится, интересно?

Родители еще спали. Цезарь сидел черным неподвижным изваянием перед его кроватью, будто злой волшебник превратил его в камень. Будить хозяина он не смел, только смотрел шоколадными глазами – гипнотизировал. Рядом примостился Брут, переступал мягкими лапами, массируя ковер, беззвучно открывал розовую пасть – мяукать в голос по утрам строго запрещалось.

– Встаю, встаю, – сонным голосом пообещал Юра. – Все. Сейчас…

Часы показывали 6:05. Сразу, не давая себе уцепиться за остатки сна, он вскочил на ноги. Цезарь вмиг ожил, расколдовался, волнами заходила ухоженная черная шерсть, застучали когти, хвост отбарабанил по полу частую нетерпеливую дробь. Толстяк Брут нарезал несколько кругов около Юры и потрусил, призывно оглядываясь, в кухню, где стоит его кормушка.

– Что, звери, жрать хотите? – вопросил, зевая, Юра. – А зарядку, зубы чистить, руки мыть? Хорошо вам, вас это не касается… Это бремя человека разумного!..

На улице еще нет привычной сутолоки, стекла автомобилей во дворе покрыты девственной росой. На боковом стекле «Пежо» проступило нарисованное пальцем сердечко и какое-то дурацкое слово «любовь». Холодно! Хорошо! Придерживая Цезаря за ошейник, Юра пересек улицу и неспешной трусцой добежал до сквера. Цезарь соблюдал степенность, в галоп не срывался, но его мощные мышцы гудели под кожей, как провода высокого напряжения, и только ждали команды.

В сквере Юра его отпустил. Под сенью старого каштана сделал разминку, подтянулся шестнадцать раз на крашеных воротцах, наперегонки побегал с Цезарем, потом надел на него поводок, сказал:

– Сейчас пойдем на конспиративную встречу. Не шуметь, лапы на плечи не класть, слюной не пачкаться, отслеживать обстановку! Все ясно?

Цезарь поднял на хозяина умные преданные глаза. Какие могут быть вопросы, хозяин?

К без четверти семь они оставили позади несколько оживающих, медленно наполняющихся людьми кварталов и оказались в некоем уютном тихом дворике в двух шагах от метро: с одной стороны – тусклый трехэтажный дом, в каких в середине века селили промышленное начальство среднего звена, с другой стороны – общежитие камвольного комбината, с третьей и четвертой – старые гаражи и подвалы.

На скамеечке у кирпичного бастиона подвалов уже сидел старичок с поросшей седым волосом бородавкой столь странного вида, что Цезарь замедлил шаг и озадаченно наклонил голову.

– Доброе утро, Иван Семенович, – поздоровался Юра.

Старичок сладко улыбнулся и протянул куратору руку.

– Доброго вам утречка, Юрий Петрович!

Потом опасливо покосился на Цезаря.

– У-у, какая псина… Он не кусается?

Цезарь готов был сквозь землю провалиться. Как джентльмен, у которого при первой встрече спросили: не портит ли он воздух за столом… За кого его принимает этот старикашка? За безмозглую уличную шавку?

– Что вы?! – заступился за своего друга Евсеев. – Цезарь хорошо воспитан, он все понимает, как человек…

Ньюфаундленд благодарно кивнул хвостом. Он привык, что новые знакомые восхищаются его умными глазами, мощной статью, густой блестящей шерстью. Но старик только скользнул по красавцу-псу холодным невидящим взглядом, зато на хозяина смотрел действительно восхищенно, с приторной улыбкой, будто выражал искреннюю преданность.

– Красота-то какая, Юрий Петрович! Что природа-то выделывает, а?…

Он обвел рукой дворик, приглашая насладиться вместе с ним этим чудесным утром. Цезарю старик не понравился: мало того, что он плохо воспитан, от него пахло прелостью, горькими порошками и нечистой совестью. И еще – близкой смертью. Смерть не была связана ни с порошками, ни с прелостью, ни с пустым кожаным мешком, болтающимся у старика под подбородком, ни даже с его возрастом. Возраст и болезни тут ни при чем, он умрет не от старости. Неожиданной, грязной смертью.

Как настоящий джентльмен, Цезарь не стал предавать огласке свои сугубо личные наблюдения, а просто отвернулся.

Юра Евсеев тоже, видимо, хотел как можно скорее избавиться от своего собеседника. Он не стал поддерживать разговор о погоде, просто взял у него из рук дешевую пластиковую папку, а взамен протянул мятый почтовый конверт, надо признаться, довольно тощий.

– Извините, Иван Семенович, за столь раннее беспокойство… Вот ваш гонорар.

– Что вы, что вы! – замахал руками старик. – Конспирация важнее сна! Помню, в былые времена, в три часа ночи с куратором встречался… Спасибо!

– До свидания, Иван Семенович. Связь в прежнем режиме.

Евсеев пожал вялую холодную руку. «Как снулая рыба», – мелькнула непрошеная мысль. Они вышли из старинного дворика, а Иван Семенович остался сидеть на скамейке. Еще минут десять, а потом выйдет с другой стороны и нырнет в метро. Конспиративная встреча закончилась.

Назад человек и собака двигались размеренным шагом, и каждый думал о своем.

«Вот что значит – старые кадры, – размышлял капитан Евсеев. – Прямо стойкий оловянный солдатик! Всегда на посту. И в снег, и в зной, и в дождик проливной… И все же есть в нем нечто отталкивающее… Почему? Он же на нас работает, государству помогает…»

Юра устыдился своих мыслей и прибавил шаг.

«Зачем ему сдался этот старый хрен, не пойму», – брюзжал про себя Цезарь, но больше для порядка. За удовольствие прогуляться с хозяином по утреннему городу он готов был терпеть кого угодно.

Когда они вернулись домой, там уже жарилась яичница с помидорами, телевизор в кухне трещал об албанских сепаратистах и зарождении нового тайфуна в Атлантике, мать курсировала из кухни в ванную, то подавая отцу свежее полотенце, то громко уточняя через дверь: кофе или чай? Или вчерашний кефир?

– Как прогулялись? – поинтересовалась Клавдия Ивановна, притормозив на секунду в прихожей.

– Отлично, – отрапортовал Юра. – Классная погода, живительный воздух… Все мышцы играют!

– Быстро мойся, завтрак готов…

Из ванной уже выходил румяный от холодной воды, благоухающий «Дзинтарсом» Петр Данилович, он крепко поздоровался с Юрой за руку, скользнул взглядом по папке в его руках, усмехнулся понимающе:

– Пса выгуливаешь, зарядку делаешь, с агентом встречаешься – и все одновременно… Ну, ты даешь!

– Аки Юлий Цезарь, – подмигнул Юра.

Услышав свое имя, пес повернул голову в его сторону, высунул язык и громко задышал – тоже улыбался, по-своему, по-собачьи. Противного старика он уже забыл, остались только приятные впечатления от прогулки. Но у людей не такая короткая память.

– Ты мне вот что скажи, – начал Юра, когда они с отцом пили чай, а мать вышла на кухню. – Почему этот Профессор мне неприятен? Он же на нашей стороне, и пользу приносит… И вместе с тем… Это на уровне ощущений… Даже не могу объяснить…

Петр Данилович кивнул, насыпая сахар в большую чашку с эмблемой КГБ СССР – давний подарок сослуживцев на День чекиста.

– Тут картина ясная. Ведь агент – он как бы из двух частей состоит. Одна на тебя работает, другая – против тех людей, которых он «освещает»… Это ведь его знакомые, друзья, бывает, – родственники. И, как ни крути, он их предает! Мы-то, конечно, его «гладим», хвалим, говорим, какой он молодец и герой, какое важное и нужное дело он делает… Короче, лакируем предательство, по-другому называем, покрасивее… Только он сам прекрасно понимает, что к чему!

Ложка повисла в воздухе.

– Вот эту его вторую половину ты и почувствовал! Понятно, что ничего приятного в ней нет. Только это одна сторона проблемы, причем не самая главная…

Ложка нырнула в горячую жидкость и принялась закручивать в ней дымящийся водоворот. Лицо Петра Даниловича окаменело.

– Хуже, когда он становится противен сам себе, когда наступает душевный кризис, и он ищет виновного! Догадываешься, кто окажется в этой роли?

Опытный «комитетчик» наставил ложку на внимательно слушающего Юру.

– Я? – спросил Юра.

– Ты, я, – кто угодно. Любой курирующий офицер… Еще в наставлении для жандармов Третьего охранного отделения описаны случаи, когда агент обращал оружие против своего куратора. Правда, сейчас такое трудно представить, – Петр Данилович отхлебнул ароматный чай. – Ибо понятия о душе, совести и чести сильно изменились, психологические тайфуны сменились всплесками в грязной лужице… Из-за чести не стреляют ни в себя, ни в других…

– Так как я должен к нему относиться? – спросил вконец запутавшийся Юра.

– Как к лучшему другу, – объяснил отставной подполковник. – Даже как к родственнику. Ты должен поддерживать его, заботиться о нем, как нянька… Не обращать внимания на то, что он бывает тебе неприятен: ерунда, главное – он работает на тебя! Вот и используй это в своих целях. А о морали забудь – она имеет малое отношение к оперативной работе!

* * *

На Автозаводской ветер метет с пустыря серую пыль. По неизвестному поводу дверь Дома культуры подшипникового завода гостеприимно открыта. Впрочем, о культуре здесь ничто не напоминает, здание подготовлено к сносу и выглядит так, будто снос уже начался. Но по растрескавшимся бетонным ступеням сегодня идут и идут посетители. Причем довольно специфического вида и манер.

– Привет, чувак! Ты ли это? – приветствует седой старик с палочкой своего сверстника, некогда кучерявые волосы которого развеял бурный вихрь удовольствий, оставив только гладкую, в желтых пигментных пятнах, лысину

– Я, чувак, я! – сипит тот в ответ – Кто же еще? Француза видел?

Проходящие мимо розовощекие школьники давятся смехом и стучат друг друга по плечам.

– Во дают, птеродактили!

Если бы они жили тридцать лет назад, то замерли бы в немом восторге и пошли следом за нынешними «птеродактилями», чтобы подышать одним с ними воздухом и хоть таким образом приблизиться к кумирам. А потом долго бы хвастались: «Мы Саксофониста и Андромеду видели – вот так, как тебя! Еще прошвырнулись с ними…»

Но, по молодости лет, они не знают ни Саксофониста, ни Андромеду, ни Француза, ни «Марину Влади», ни Парикмахера – никого из властителей дум молодежной Москвы семидесятых годов, которые сейчас поднимаются по потерявшим вид ступеням. От былого шика и лоска столичного полусвета тоже ничего не осталось. Бедно одетые старички и старушки, почти все выглядят старше своего возраста – сказываются излишества юношеских лет, беспорядочная беспутная жизнь, отсутствие семьи…

Вот, похожая на побирушку, бывшая красотка Вика по прозвищу Царица, сейчас она собирает бутылки в парке Горького… Вот Жан – некогда ловкий и удачливый фарцовщик, один из первых купивший «Жигули». Сейчас он таксует на ржавой «трешке», еле-еле сводя концы с концами. Известный жадностью и богатством Вранглер исписал сотни бумаг, добиваясь полной реабилитации по шести судимостям за спекуляцию – статье ныне отмененной, а следовательно, позволяющей требовать возмещения материального ущерба… Кит, Боцман, Жираф, другие фарцовщики…

Здороваются друг с другом, перешептываются, опасливо озираясь:

– Чего это про нас вспомнили?

– Как бы пенсию не отобрали…

– Да у кого тут пенсии, кроме тебя…

По специальному заданию руководства их собрал здесь отставной майор Андреев, который когда-то курировал идеологию и культуру. Перетряхнул архивную картотеку, напряг память, поднял собственные записки. Многие умерли, причем, в отличие от общероссийской статистики, в этом контингенте женщины умирали чаще мужчин… Но тридцать шесть человек все же удалось разыскать.

Как именно нужно их «собирать», руководство не определило, но Андреев над этой проблемой не задумывался: выписал всем повестки с вызовом в ДК подшипникового завода на профилактическую беседу – и дело с концом! Евсеев, правда, сомневался: как так – столько повесток, да без уголовных дел? Но отставник только глянул непонимающе и продолжал писать. Капитан еще подсказал: профилактических бесед уже давно нет… Андреев прислушался и слово «профилактическая» везде тщательно зачеркнул. Вышло просто «на беседу».

Бывшие подучетные – люди обязательные, испытавшие на своей шкуре силу КГБ, поэтому явка приближалась к ста процентам. Евсеева это очень удивило. Он был уверен, что бывшая богема просто пошлет их на три веселые буквы. А Андреев, напротив, не сомневался в успехе. Просто отставной майор мыслил по-старому, а молодой капитан – по-новому. Но и вызванные принадлежали к старой формации, а потому мыслили теми же категориями, что и их бывший куратор.

В актовом зале с заваленными сломанной мебелью углами почти темно, сильно пахнет пылью и запустением. Евсеев с Андреевым поставили у сцены несколько целых стульев, их не хватило, поэтому сами вызванные выбирали из углов и ставили каждый себе. А чекисты сели на сцену за голый стол, только красной скатерти не хватало.

– Здравствуйте…

Майор Андреев замялся, не зная, как обратиться к собравшимся. Граждане? Слишком строго, они вроде повода не давали… Товарищи? Какие они, к черту, товарищи?

– Здравствуйте, старые знакомые! – наконец, нашел он нужную формулировку – неофициальную, и слегка шутливую. Евсеев добродушно улыбнулся.

Но никто из сидящих внизу не последовал его примеру: КГБ, как бы он ни назывался, не то место, где шутят и улыбаются.

– Давно не виделись. И это хорошо, – продолжил Андреев, не зная, как держать себя с этими людьми.

Но старые навыки повели его вперед, и он десять минут довольно гладко говорил о международном положении и тлетворном влиянии западной идеологии. Вызванные напряженно слушали и ничему не удивлялись. Евсеев чуть слышно кашлянул.

– А сейчас перед вами выступит капитан Евсеев, – резко закруглился Андреев, и тридцать шесть пар настороженных глаз перефокусировались на Юрия.

Тишина сгустилась. Все понимали, что сейчас и начнется главное – то, ради чего их сюда вызвали.

– Нам нужна ваша помощь, – обезличенно обратился Юрий к сморщенным лицам. В полутьме они казались черепами скелетов. Только глаза блестели живым. И то не у всех.

– В начале семидесятых годов в московской тусовке был известен человек, которого называли «дядя Коля». У него была «Волга». Его жену звали Ниной Степановной, дочь – Мариной. Жили они в центре, в хорошей квартире. Он мог доставать билеты на концерты, кинофестивали. Кто знал этого человека?

Тишина продержалась еще несколько секунд. Потом скелеты зашушукались.

– Какой еще дядя Коля? Не Шумский?

– Это Пионерка, – пояснил Андреев, делая пометку на четвертушке листа, – Мы ее потом подробно расспросим…

– Всех разве упомнишь?

– Чиж, гаденыш, никогда на контакт не шел\

– Зачем он вам через столько лет? Уже все сроки давности прошли!

– Вранглер! Ишь, какой грамотный, сучок… Я б тебе показал сроки давности!

– А мы разве у вас в штате состоим? Зарплату получаем?

– Жан, сучок! А ведь и получал оплату за сотрудничество… Только озлобился чего-то…

– А теперь вы идеологией и культурой ведаете, гражданин капитан? – поднялся высокий худой старик.

– Кит. Любит во все дырки нос совать…

– Да нет уже такой линии, – ответил Евсеев. – Сейчас же демократия. Мы ни в идеологию, ни в культуру не лезем…

– Интересно! – Кит театрально развел руками и оглядел сотоварищей. – Раньше во все дырки лезли, да нам хвосты крутили, а теперь не лезете?

– Новые времена, новое мышление, – объяснил Юрий.

– Какое же оно новое? – не унимался Кит – Раньше нас все прессовали: Комитет, комсомол, партия, газеты! Мы были отщепенцами! В газетах про нас писали только в разделе «Судебная хроника», по телевизору если и показывали, то в передаче «Человек и закон»!

– А где тебя еще показывать? – нахмурился Андреев. – Где тебя показывать, если ты советские законы нарушал?

– Согласен, – кивнул Кит – Всяко бывало. Только мы были вроде как изгоями, «андеграундом». А эти, нынешние? Они теперь – «гламур»! У них свои газеты, журналы, где за бабки их рожи из номера в номер печатают. Ночные клубы с наркотой и блядями, казино всякие с картами да рулеткой, стриптизы… Они передачи ведут, молодежь жизни учат, их «элитой» зовут! А они точно такие, как мы были, только в десять раз хуже! Те же фарцовщики, валютчики, проститутки и наркоманы. Где тут идеология? Где новое мышление? Где справедливость?

Скелеты зароптали. Видно было, что Кит задел всех за живое.

– А это все вы виноваты! – Кит обличающее уставил палец в Евсеева. – Вы профукали и идеологию, и культуру! И политику, кстати! И экономику! Потому что не тех прессовали!

Бывший фарцовщик победоносно осмотрелся и сел на место.

– Из меня проститутку делали! – взвизгнула Царица. – Путану! А за что? Поймали в номере у немца! Так он был демократический, из дружественной ГДР! А сейчас эти бляди что хотят, то и делают, да еще по телевизору выступают, детей развращают!

Ропот усилился.

Андреев вскочил, как подавляющий бунт капитан пиратского судна. Глаза его грозно гипнотизировали взбунтовавшихся скелетов.

– Что за базар?! А ну тихо!

Окрик возымел свое действие. Шум превратился в недовольный ропот.

– Нечего овечками прикидываться! Вас судили по действующим законам того времени! А сейчас законы другие. Вот и жируют такие, как вы! Только это до поры. Ой, до поры!

Он на миг замолчал, беря себя в руки.

– Спокойно, граждане, – уже обычным тоном продолжил он. – Вас позвали не политику да законы обсуждать. Сейчас сделаем маленький перекур да пошушукаемся. Кто что вспомнит про дядю Колю, получит премию…

Снова наступила внимательная тишина.

– Да! – со значительным видом повторил Андреев. – Премию. Не очень большую. Но получит…

Казалось, что его предложение вызвало у собравшихся интерес. Но как ни «перекуривали» старый и молодой чекисты, как ни «шушукались» с бывшей элитой Москвы, но нужной информации не получили.

«Не представилось возможным», – казенно написали оба в своих рапортах.

* * *

Лилия Ивановна проснулась около одиннадцати утра и сладко потянулась в постели. Выспаться, никуда не спешить, нежиться в тепле и комфорте – это и есть счастье! После ломового топтания в салоне среди умащенных, жирных, распаренных и, как правило, чем-то недовольных тел, каких-то нечистых, неопрятных своей изнаночной, видной одному только Богу и косметологу безобразностью – после всего этого чистое, хрустящее белье, мягкая удобная подушка – не с банальными пухом-перьями, сохранившими предсмертный ужас забиваемой птицы, а с экологически и энергетически безупречным мехом ламы, ночнушка из модного бутика… Ну и, конечно, чтобы впереди был выходной, как сегодня. Воскресенье, в окно пробиваются косые солнечные лучи, создавая атмосферу праздника, здорово!

Лилия Ивановна довольно оглядела свою спальню: шелковые обои, старинный торшер и старинный, может, постарше торшера, туалетный столик впритык к постели. Любимые духи – «Кензо», пуховка, выглядывающая из деревянной, ручной работы пудреницы, яркая обложка нового «гламурного» романа… Все для комфортной, продуманной до мельчайших мелочей, жизни. Для сладкой жизни. Для которой она и создана.

Накинув на плечи полупрозрачный халатик, Лилия Ивановна прошла через увешанную подлинниками картин и уставленную фарфоровыми статуэтками гостиную, отразилась в зеркале еще стройной фигурой, моложавым, тщательно ухоженным лицом, с сохранившимся лукавым выражением. Казалось, что надень она те ультрамодные в начале семидесятых V-образные солнцезащитные очки, и вмиг превратится в молодую стрекозу, на которую охотно клевали иностранцы, валютчики, фарцовщики, да что там – и кураторы-гэбэшники клевали, притом не рядового уровня…

В кухне настроение поднялось еще на один градус: она таки добилась того, что кухня ошеломляет, просто валит с ног сверкающими разнокалиберными поверхностями меди, никеля, бронзы, кафеля, эмали, стекла… А модный в пятидесятых мусоропровод она заварила, избавившись от запаха свалки и громадных тараканов.

Заправив кофеварку, Лилия Ивановна плюхнулась в мягкое кресло. Ждать. Слушать, как аппетитно урчит агрегат, и – ждать. Бабушка, Анастасия Никитична, воспитала ее в строгих традициях: барышня должна начинать день с чашечки кофе, поданной ей в постель. Ну, теперь, ясное дело, в постель никто ничего не подает, но – она выполняет бабушкины наказы. Бабушка знала три языка досконально (из-за чего порой представлялась своей маленькой глупенькой внучке эдаким трехголовым Горынычем), она была невероятно деятельна, прекрасно освоилась с совковой бюрократией, сумела прописать в генеральскую квартиру на Фрунзенской набережной любимую внучку Лялечку, оставив непутевую дочь в коммунальной клетушке на Арбате.

– Ты ей мешаешь, – говорила бабушка, – ей надо личную жизнь устраивать, вот пусть и живет сама, как хочет…

Родного отца Ляля никогда не видела, нескольких последующих помнила плохо, в памяти остался только здоровенный негр, когда он зевал, то обнажал красную внутренность огромного рта. Мама приезжала редко, ходила по просторной квартире, смотрела на дедушкин портрет в генеральском мундире и жаловалась, что двадцать три соседа – это слишком много. Она окончила пищевой институт, некоторое время работала на каком-то огромном консервном комбинате, потом вышла замуж за американца, по-настоящему, с регистрацией. Бабушка смоталась в арбатскую коммуналку на смотрины, примчалась с вердиктом, что это «ощипанная ласточка оттепели», какой-то специалист по консервантам, моложе мамы лет на десять, к тому же мулат… И что она их так любит? Первые две недели после отбытия мамы в Америку было тихо, бабушка по утрам истово крестилась на икону у кровати, прикрытую кисеей, чтобы чужой глаз не заметил, и все шептала:

– Может, и пронесет, Лялечка… Может, и пронесет!

Нет – не пронесло. Те, кому надо и кому до всего есть дело, конечно же, узнали. Ляля была в десятом классе, училась стабильно. Вдруг по школе пронесся шепот, плавно переродившийся в шипение: дочка… дочка изменницы! Общее комсомольское собрание! Исключить! Из комсомола! Из школы! Три дня. А потом во время второго урока в класс вошла завуч и пригласила Лялю к себе в кабинет.

Там уже ждали очень вежливые и добрые дяди в строгих костюмах. Они очень по-доброму объяснили девочке, что брак с американцем и выезд в цитадель агрессии – капиталистическую Америку есть предательство и измена Родине, и хотя дочь за родителей в уголовном плане не отвечает, но в моральном – несет полную ответственность. А раз так, то надо искупать ее вину, да и свою вину, хотя они надеются, что вина эта невольная… Надо сотрудничать с органами и помогать загладить тот вред, который принес неосмотрительный, надо думать, поступок матери. Что ж, раз надо – значит, надо! И все сразу чудесным образом уладилось – ни собрания, ни исключений, ничего! Даже двери иняза распахнулись без долгих проволочек!

Кофеварка щелкнула. Лилия Ивановна вздрогнула, маска полного довольства, всепобеждающего благополучия слетела с ее лица, обнажив на короткий миг растерянное и даже глуповатое, как у обворованной на вокзале тетки, лицо.

«Что это на меня нашло? – удивилась Ляля, возвращая маску на место и делая первый, самый вкусный глоток. – Что вызвало из прошлого неприятные воспоминания?»

Ах, да!.. Этот молоденький капитан Евсеев. Он появился в салоне неожиданно, как Мефистофель. Спокойно так оглядел ее теток-клиенток, развалившихся в креслах, как индюшки на витрине в «Елисеевском». Мраморные плечи, вымазанные похожими на майонез животворящими кремами, его абсолютно не смутили. Попросил вспомнить молодость… Вот и надо было именно это всё ему рассказать! Не себе портить воскресенье, а – ему! Приоткрыть этому капитану глазки, обмакнуть его смазливой мордочкой в эту грязь, объяснить, как такие бабушкины внучечки, как Ляля, попадают в агентессы, в стукачки… А то уж больно он весь новенький, правильный, как серебряный доллар!

А кофе у нее все-таки бесподобный. У нее вообще – всё самое лучшее. Самое-самое… Она это заслужила! Она шла к этому без малого тридцать лет! С тех пор, как умерла бабушка. С тех пор, как уснула бабушка – и не проснулась бабушка. Уснула, потому что устала думать и бояться за свою Лялечку, за свою куколку, за свою внучечку, особенно когда она поступила в иняз, и уже на третьем курсе добрые-нехорошие дяди заставили ее работать с иностранными туристами… Наблюдать за ними, запоминать всё, что они говорят, о чем шепчутся, какие строят планы… Кто кому симпатизирует, кто кого ненавидит. Сведения, настроения, анекдоты. Короче, пошло и неблагородно стучать…

Бабушке в свое время довелось хлебнуть фунт лиха: в начале пятидесятых дедушку-генерала арестовали по делу маршала Жукова, все вещи из квартиры вывезли, а через некоторое время и саму бабушку увезли в Лефортовский замок… Уж как она там выжила со своими старомодными барскими манерами, один Бог знает, но выжила! А потом и дедушку реабилитировали, и все вещи по описи вернули: ковры, мебель, картины и статуэтки из Германии – все, до последней пуговицы…

И когда вопрос встал ребром: может ли настоящая барышня стучать? – бабушка проявила удивительную приспосабливаемость, изящно подстроилась под основной оркестр, переменила тональность, перестроила ключ. Понижаем на кварту? О'кей. Не все же в облаках парить. Играем в басовом ключе? Ладно, сыграем и в басовом… Ну-ка, внучечка, с третьей цифры – allegro vivace, вперед!.. Ведь и в этом положении можно было отыскать свои плюсы: американское и западноевропейское шмотье, к примеру, которое на черном рынке в Москве пихали с тысячепроцентной (какая пошлость!) накруткой, любимой внучечке Лялечке привозили с сезонных распродаж за полцены…

А как просто и красиво решилась проблема с соседом сверху, главным – о, ужас! – Самым Главным Технологом Мясокомбината, который бессовестным образом залил их кухню, а потом еще участкового пытался на них натравить? Одним звонком решилась. Одним щелчком, как таракана… Он с тех пор на каждый Новый год с улыбочкой и самыми теплыми пожеланиями вручал им пакет с копченостями и нарезкой… Да леший с ним, с соседом! Зарплата у переводчика второй категории была приличной! И по отдельной ведомости не такие уж малые суммы платили, между прочим. Достойные деньги за достойную работу.

А когда Ляля окончила институт и стала работать полный рабочий день, и бабушка поняла, что Ляле надо не только рассказывать о достопримечательностях, но и вступать в контакты, причем, как выразились добрые-нехорошие дяденьки, «в самые разнообразные», бабушка снова не ударила в грязь лицом, приспособилась и разработала новый генеральный план. Во-первых, попросила Лялю купить в аптеке семь видов таблеток, все они продавались без рецепта, Ляля до сих пор помнит комбинацию из двух белых, двух голубых и трех желтых, которые растирала в пыль по приказу бабушки. Во-вторых, в ванной появился льняной мешочек с розовым бантиком (очень милый, совсем не пошлый), а в нем – старая, из тех еще времен, спринцовка с раритетным клеймом «Каучуковые фабрики г-д Криволаповых»… И очень строгий наказ бабушки: каждый раз! каждый раз!.. Настоящая барышня делает это каждый раз!..

Так не хочешь, капитан, узнать о такой интимной подробности моей молодости, как старая спринцовка в мешочке с розовым бантиком?! Не интересно, как жили-поживали стукачки при КГБ, когда ты, наверное, под стол пешком ходил? А старинный бабушкин рецептик тебе не нужен, капитан? Для новеньких стукачек? Хотя сейчас другие препараты, куда более эффективные…

Лилия Ивановна торопливо утерла невесть откуда взявшиеся слезы шикарным, в кружевах, рукавом.

Плевать! Жива? Не сидела? Не подыхала в ссылке? Вот и прекрасненько. Рецептик, кстати, был феноменальный. Ни разу не подзачетела. Не заразилась никакой гадостью… Правда, и деток Бог не дал. Две попытки. Два замужества… Может, рецептик и ни при чем? Бесплодие плюс низкий уровень ЗППП[18] – только и всего? А что, вполне возможно…

Испорчено! Испорчено воскресенье напрочь!

Или… испорчена жизнь?…

Ну, не так чтобы совсем… Подпорчена, скажем. Слегка тронута благородной плесенью. Ведь и плесень бывает благородной – та, что выступает на винограде… Как ее по-латыни, то бишь… Botrytis, кажется? Н-да, бабушка с ее тремя доскональными языками знала бы наверняка.

Лилия Ивановна покачала головой. С нарочитым, напоказ неизвестно кому, удовольствием выцедила последние капли из кофеварки и выпила. Причмокнула. Ерунда! Всё прекрасно. Ну и пусть придет сегодня этот Евсеев, если не отдыхается ему в воскресенье, как придет, так и уйдет. Когда-то сам начальник отдела полковник Еременко вызывал ее на контрольные встречи – и после работы, и в выходные. Встречи происходили на конспиративной квартире в Малоивановском переулке, хотя ничего особо конспиративного в ней не было: обычная однокомнатка со слабым напором воды в душе. Да и вообще, все называлось по-одному, а фактически оказывалось совсем другим. «Контрольная встреча», «конспиративная квартира», «начальник отдела»… А в действительности – мужчина, женщина, быстрый секс на раздолбанном диване в комнате, давно не видевшей ремонта…

Сейчас, конечно, обойдется без секса. Ей это не нужно, а молоденькому Евсееву – тем более… Молодой чекист ждет, что она вспомнит подробности про дядю Колю и его окружение. А она ждет, чтобы он от нее отвязался.

В общих чертах она и так все ему рассказала. В общих. Сколько лет прошло, милые вы мои! Кого она только не знала! И валютчиков, и фарцовщиков, и диссидентов, и даже настоящий американец, похожий на Клинта Иствуда, залез как-то ей под юбку, правда, неглубоко. Потом его арестовали. Не за то, конечно, что залез, и не за то, что неглубоко. За шпионаж – ни больше ни меньше! А она премию получила – целых сто пятьдесят рублей! Жан ей достал по-свойски потрясающие сапоги – итальянские, до колена и короткий плащ с золотистым отливом, тоже итальянский…

Потом Жан, как водится, пригласил ее поужинать, пришли в «Арагви», там гулял немолодой, но по-молодежному прикинутый плейбой с молодым человеком и красивой стройной девушкой, щедро угощал, смеялся, рассказывал анекдоты… Сердце у Лялечки дрогнуло: с ним сидел тот самый голубоглазый мальчишечка, который намертво впечатался ей в память. И в душу, пожалуй… Она заметила его недавно в толпе у «своего» автобуса: высокий, нескладный, в каких-то диких, совершенно деревенских штанах, в стираной-перестираной рубашечке… но – глаза! Какие это были глаза! Как они вспыхивали, когда в толчее мальчишка выискивал какую-то свою, вожделенную пластинку, как он радостно отдавал за нее скомканную, из кулачка, денежку, как несся сквозь толпу «гостей столицы» напролом, сломя голову!

– Кто это? – спросила Лялечка. Жан усмехнулся.

– Да это центровой, дядя Коля, ты что, его не знаешь? Пойдем, познакомлю!

Дядя Коля охотно познакомился, ручку поцеловал, даже в гости пригласил. Знаменитая квартирка на втором этаже! Какие только слухи, слушки, шепотки не ходили об этом дяде Коле! Что он генерал НКВД! В отставке, естественно. Что полковник! Был бы он старше, приписали бы, наверное, Белую гвардию! Там, у дяди Коли, иностранцы паслись, и наши мальчишечки, и наши девчоночки! Кому что надо – всё «пробивалось» через обаяшку дядю Колю! Вся центровая Москва знала этого плейбоя, этого душку-дядечку Колю! Его пироги знаменитые, его подачки, типа подарки… Умел дядя Коля завлекать, привлекать, психолог был потрясающий: именно когда у нее не было ни копейки денег, он совал пять-десять рублей! Вот откуда он знал? Как чувствовал?! Всё это Ляля с чистым сердцем поведала этому капитану! А почему – нет? Такие, как дядя Коля, встречаются в жизни очень, очень редко! Такие – запоминаются навсегда! Только дядя Коля интересовал капитана постольку-поскольку… А вот окружавшие его мальчишки, студенты, курсанты интересовали Евсеева по-настоящему!

Ведь он неспроста примчался к ней на работу, в косметический салон, оторвал от клиенток! И очень настойчиво, как будто они беседовали в его кабинете, а не в этих огромных псевдовикторианских креслах, которые стоят у нее в коридоре, расспрашивал про мальчишек: имена, ну хоть какие-то имена, кто где учился. У нее сжало сердце, она растерялась и поняла, что эта ее растерянность становится очевидной, но тут Марленовна, эта недоделанная поэтесса с мраморными от крема плечами, забеспокоилась, позвала, и Ляля отлучилась к ней, сняла крем и прикрыла мягкой, пропитанной настоями трав простынкой, а когда вернулась к капитану, то успела взять себя в руки…

Она безразлично сказала, что ее никогда не интересовало, кто где учился, зачем? А как кого по фамилии… ей это было ни к чему. Ее линия – иностранцы. А тут – что? Шмотки, пластинки, билеты, да какая ей была разница?! Помнит, что было несколько Сережек, Сергеев, то есть. Был Денис – один-единственный на всю свору. Денисами не интересуетесь?… Игорьки попадались. Жана хорошо помнит. Очень редкое имя и очень успешный фарцовщик был. Теперь это называется бизнесмен? Челнок? А тогда – всех боялся. Гена еще бывал, художник, импрессионист, он так себя называл. Нет, по отчеству не знаю…

Никогда в жизни, ну никогда в жизни не пошла бы Ляля в этот дяди-Колин шалман! Но! Увидеть близко-близко эти глаза! Может, рукой прикоснуться… Ляле ничего не стоило узнать, за какими пластинками охотится мальчишечка. И практически даром она прикупила ему две новейшие пластинки Элвиса. На третий день она уже пришла, и села за общий стол, и ела действительно умопомрачительные пироги. Большущая, очень в ту пору модная сумка с пластинками стояла на полу, у ее ног, и, когда поредел народ за столом, Ляля вынула пластинки, протянула ему:

– Дарю.

Она, Ляля, уже знала и имя его, и фамилию, и где учится, и что у него есть девчонка, тоже студентка. Еще Ляля знала, что – увы! – старше него на три года. Но это не имело значения! Она не могла жить без этих глаз! Без этой застенчивой, какой-то девчоночьей улыбки! Хочу-хочу-хочу! Три года – это такая ерунда! В конце концов, потеряет паспорт, что-нибудь придумает, чтобы стать его ровесницей. Эту его пассию она порвет запросто… сошлет куда-нибудь… сгноит! Есть сто сорок три проверенных способа.

– Я тебя знаю, – сказал он тогда. – Ты – экскурсовод!

Ляля кивнула. Он, радостно улыбаясь, полез в задний карман своих невероятных штанов: стал там шарить, вытащил десятку, потом вытащил затрепанный кошелек.

– Это – подарок, – напомнила Ляля.

– Но-о… – сразу озаботился он, ощетинился невидимыми иголками. – Как это? Почему? Разве у меня день рождения? Возьмите деньги, пожалуйста!

В одно мгновение она, Ляля, поняла, что голубоглазого ей не получить ни за какие коврижки, что даже бабушка ей здесь не поможет. И она смирилась. Потому что начала придумывать какую-то другую себя – романтическую Лялечку, бескорыстную, непошлую Лялечку, способную на самую самоотверженную и самую безответную любовь. Она его великодушно простила, – хотя могла бы в два счета переломить его тонкие звонкие косточки, да и подружку заодно скрутить ватрушкой…

И вот сейчас опять. Опять ей надо выбирать. Что же наделал тридцать лет назад этот милый глазастенький мальчик? Может, ту злосчастную пластинку, купленную у иностранца, вспомнили?

В дверь позвонили. Лилия Ивановна прильнула к глазку и вздохнула тяжко: там нетерпеливо переминался с ноги на ногу капитан Евсеев. Сказать ему фамилию и имя голубоглазого мальчугана? Агентесса с большим оперативным стажем просто не может поступить по-другому! А барышня, превращенная в стукачку, – может? Ох, может!

– Заходите, заходите, товарищ капитан! – сладко пропела она, открыв дверь. – Чайку попьем, кофейку, даже коньячок имеется…

Да чего там – она уже выбрала. Выбрала. Да и правда не помнит она никого – ни по именам, ни по фамилиям. Ведь сколько лет прошло!

* * *

Вопреки ожиданиям, найти Геннадия Андреевича Полосухина, которого старый агент КГБ по псевдониму «Профессор» назвал «проститутом», в многомиллионной Москве не составило никакого труда. «Профессор» припомнил, что у его родителей была шикарная квартира в районе Цветного бульвара, а элементарная проверка по адресной картотеке показала, что охота к перемене мест не входит в число недостатков (или достоинств) проверяемого.

Номер телефона, правда, за прошедшие годы изменился, но уже на втором гудке трубку сняли.

– Вас слушают, – ответил бодрый доброжелательный бас – Как же, как же, очень приятно… Заходите, когда удобно. Милости просим. Только давайте лучше не в квартире, а в мастерской, там гораздо удобнее говорить. Если, конечно, будет угодно… Ах, угодно? Вот и отлично.

* * *

С некоторых пор Юрий Петрович Евсеев стал неравнодушен к творчеству живописцев. И сейчас с интересом разглядывал картины, висящие на стенах мастерской, этюды, сваленные на неком подобии журнального столика. Одна картина заинтересовала его всерьез: ветка сирени на углу черного полированного стола, уже увядающая, несколько крохотных сиреневых цветочков выпали, рассыпались по блестящей, нестерпимо черной полировке…

– Вы… продаете свои работы? – спросил Юра.

– А как же! – Геннадий Андреевич – знаток московской богемы семидесятых годов, известный той же самой богеме под прозвищем Генандр, многозначительно кивнул.

– Все – на продажу! Вас заинтересовал этот холст? Подражание Сезанну. Решил его переплюнуть. По-моему, переплюнул, а? Как вы считаете?

Юре стало стыдно. То ли за себя, не узнавшего с первого взгляда «Куст сирени» Сезанна, о котором несостоявшаяся невеста Шура прочла ему как-то целую лекцию, то ли за самоуверенного хозяина квартиры.

Наступила неловкая пауза.

– Ладно. Давайте напрямую, – тихо произнес Геннадий Андреевич. Голос звучал напряженно. – Зачем я понадобился ФСБ?

Во-о-от, это уже более естественная реакция! А то «очень приятно», да «милости просим»… Кому приятны визиты чекистов?

– Ах да, извините…

Юра сделал вид, что спохватился. В общем-то картины и эскизы он действительно рассматривал с интересом, но руководил им не интерес, а оперативный расчет, так что большого актерства не потребовалось, кроме того, ему необходимо было присмотреться к Геннадию Андреевичу. Что же это за Генандр такой? Вот на проститута он никак не похож. Это – что-то личное у Профессора.

Юра совершенно искренне улыбнулся. И решил улыбку эту не прятать.

– Вы не волнуйтесь, Геннадий Андреевич. Я расследую очень старое дело. Опрашиваю многих людей. В основном все пожилые, со склерозом… А нужна чья-то крепкая, цепкая память. Память, если хотите, художника… Это дело одна тысяча девятьсот семьдесят второго года.

– В семьдесят третьем меня посадили! – нервно встрял Генандр. – Я честно, от звонка до звонка, и, кстати, с абсолютно чистой совестью… но с такой злобой я вышел спустя семь с половиной лет, с таким… Такого прозрения никому не пожелаю!

– Я не знал, – честно сказал Юра Евсеев. – Я даже не запрашивал…

– А вы – запросите! Там такая лажа! Такая подстава! Я свои же картины иностранцу пытался продать… Правда, страшное преступление? Но иностранцы тогда все поголовно шпионами считались, я бы и не стал с этим связываться… Так один гад убедил: не бойся, тут все законно, зато «капусты» срубишь прилично…

Генандр расстегнул рубашку до пояса, беспомощно завертел головой, похлопал по столу с этюдами:

– Может, у вас сигареты есть?

– Есть, – спокойно ответил Юра и вытащил из кармана пачку «Парламента».

Художник прикурил дрожащими пальцами, глубоко затянулся, стараясь не закашляться, прикрыл дрожащие веки.

– Первый раз с тех пор, как прибыл из колонии, – сказал он, расслабляясь.

«Молодец, папка, – в который раз подумал Юра. – Еще одна его заповедь: сигареты ерунда, мелочь, а пользу могут принести большую…»

– А когда я картины отдал и деньги получил, они со всех сторон выскочили… Оказалось, все сфотографировано, и разговор записан, и накрутили статей целый букет: и контрабанда художественных ценностей, и незаконные валютные операции, и антисоветская агитация!

Генандр зло усмехнулся:

– То говорили, что мои картины – мазня, полное говно, а тут оказалось – «художественные ценности»! Я потом на шконке рассуждал сам с собой: зачем? И понял: да, меня подставили, чтобы прикрыть другую птичку. Поважнее да поценнее…

На середине сигареты лицо Генандра стало мертвенно-бледным, на лбу выступила испарина. Он оскалил крупные зубы, изобразил на лице широкую улыбку и громко сказал:

– Ладно, дело прошлое. Я в полном порядке. Да. Когда прибыл с зоны, сначала жил в Подмосковье, на сто первом километре. На мне ведь каинова печать стояла… Потом «минус» сняли, вернулся в Москву. Родители не отказались, не выгнали, начал жить заново. А в Мордовии я хорошо писать научился. Вот парадокс! Начальник прочухал, что художник. Заставил свой портрет написать. Что делать? Там целые дни свободные, комнату выделили. Написал!!

Юра невольно представил себе этот отчаянный оскал на лице своего ровесника, который вдруг загремел в политическую зону. По нынешним меркам, ни за что.

– От страха написал! – махнул рукой Полосухин, и оскал превратился в обычную улыбку. – Сейчас бы, конечно, отказался. А тогда… В юности все мы великие! Все – Дега! Сезанны! Какой такой портрет?! А тут… И начальника… ха-ха… срисовал, и его жену… деток… Потом начальника оперчасти, его семейство… Потом зама по режиму…

Он раздавил сигарету о кусок подвернувшегося картона.

– Благодаря этому и выжил. – Он поднял глаза на Юру. – Мне одного раза хватило. Спрашивайте. Сдам – всех. Помню – все. Хотя к вашему ведомству никакого отношения никогда не имел. На агентурной связи не состою.

– Меня интересует один человек, – сказал Юра. – Семьдесят второй год. Квартира в центре Москвы. Подобие салона: встречи, обеды, много молодежи. Хозяин – дядя Коля. Его жена – Нина Степановна…

– Так он и упек меня в зону! – вдруг дико заорал Генандр. – Дядя Коля! Ха! Хрен-с-два! Он такой же «дядя Коля», как я Джордж Буш!

– Подождите, Геннадий Андреевич… – мотнул головой Юра. – Он умер?

– Такие сами не умирают! Цветет и пахнет, сука! – почти в истерике кричал художник. – Он в Сокольниках держит «бордельеро», как он любит выражаться! Бар «Фиеста»! Сауна, бильярд, массажи на любой вкус!.. Притон, короче. Только его никто не трогает. И не тронет. У него пол-Москвы в друзьях, это точно!

Он встал с шаткого стула, согнувшись добрел до горы картонных листов, одним движением спихнул все на пол, обнаружил кресло и повалился в него.

– Я бы его своими руками, своими руками…

Евсеев достал свой блокнот.

– Николай… Как его фамилия?

Генандр развел руками.

– Никакой он не Николай, а Ильяс! Хотя не удивлюсь, если у него несколько паспортов – очень скользкий тип! А настоящая фамилия – Бакиев. Родом откуда-то с Кавказа. Внешность нехарактерная: глаза голубые, рыжий. Только волосы красил. Бакиев Ильяс… Это он меня свел с тем иностранцем…

«Интересно, – подумал Евсеев. – Если резидент иноразведки знакомит молодого человека с иностранцем, то только для того, чтобы продать черту еще одну душу… „Сдавать“ его резиденту не было никакого смысла. Да и не те у него отношения с КГБ, чтобы доверительно сотрудничать!»

– А почему вы решили, что он вас и подставил? – поинтересовался капитан. – Больше никто про это дело не знал?

Генандр поморщился.

– С Профессором я советовался… Но он не такой, он тихий, его чистая политика интересовала… Он меня даже не дослушал… Нет, это Бакиев, больше некому!

«Ай да Профессор! Артист! Вот тебе и старичок – божий одуванчик! Недаром говорят, что предатели больше ненавидят предаваемых людей, чем те предателей… Даже проститута придумал!»

– А, ну если так, другое дело, – вслух сказал Евсеев. – Расскажите-ка вы мне еще вот что…

* * *

Отец – молодец. Еще и еще раз молодец. Терпение – главный закон! Как он говорит: если терпеливо идти по следу, то можно настичь врага и через пятьдесят лет…

А ведь он и находил фашистских прихвостней десятилетия спустя!

Юра Евсеев вытащил из внутреннего кармана пиджака записную книжку. Тоже папкина наука: никогда не записывай при допрашиваемом. Кивай, улыбайся и запоминай. А потом, когда останешься один, – запиши.

Юра выпал из мастерской Генандра в самом центре Москвы, прошелся по дворам, переполненным колясками, няньками, детишками, пока не нашел трухлявую скамейку под очень старой и опасно наклонившейся липой. Оглянулся: свора орущих детей и любопытных нянек была далеко. Еще подумал, что липа не имеет права рухнуть, а скамейка не имеет права провалиться, и уселся, и все записал, что рассказал Генандр. Все, кроме лирики и переживаний. Вот даже адрес квартиры «дяди Коли». Обыск бы там провести, а? А что найдешь – спустя тридцать-то лет?… Ну хотя бы побывать в этом историческом месте, понюхать воздух.

Вопрос: Помните ли ребят-студентов по именам?

Ответ: Их было слишком много. Нет, пожалуй. Сережек было несколько, это точно… Но Сергей – слишком уж распространенное имя, это как Иванов-Кузнецов среди фамилий, так что неудивительно…

Вопрос: Среди студентов были курсанты военных училищ?

Ответ: Да.

Вопрос: Ракетчики? Артиллеристы?

Ответ: Не знаю. Стриженные под бокс – помню. Естественники сильные, физика там, математика – да. Это было.

Вопрос: «Кубинцами», «латиносами» среди них никого не называли?

Ответ: А что это такое? Почему?… А-а, из Кубинского училища… «Кубинцы», хм… Не помню. Кем там только друг друга не называли.

Вопрос: Может, запомнился кто-то из курсантов? Хоть чем-нибудь?

Ответ: У одного парня была очень красивая девушка. Он пару раз с ней приходил. Высокая, стройная. Звали Варя. Как курсанта звали – не помню, а она – Варя. Потом кто-то сказал, что это не настоящее ее имя, своего имени она почему-то стеснялась и всем представлялась Варварой. Почему именно Варварой – не знаю.

Юра встал со скамейки, спрятал книжку в карман.

Надо выяснить, действительно ли в районе Сокольников действует бар-сауна «Фиеста». И фамилию-имя-отчество хозяина. Лучше это сделать через милицию, так естественней. Неужели попался старый паук? Да, гад он, видимо, отменный. Но Генандра органам не сдавал – сто процентов!

Через час в районной милиции он рассматривал паспортную карточку Бакиева. Фотография была давняя, но и на ней он выглядел немолодым. Правильные черты лица, жесткий прищур, уверенный взгляд…

Почитал установочные данные. Все сходилось с рассказом Генандра: голубоглазый осетин, 10 марта 1937 года рождения, «рыбка» по гороскопу, значит… Интересно. «Рыбки», они все больше по искусству: Микеланджело, Шопен, Тарковский… С другой стороны – разве это не искусство – жить всю жизнь в Москве двойной жизнью, вербовать пацанов, быть практически разводящим в жестокой игре разведок и оставаться невидимым…

* * *

Развлекательно-оздоровительный комплекс «Фиеста» бросался в глаза издалека. Два этажа, выкрашенные яркой оранжевой краской, радостно выделялись на обшарпанном фасаде жилой девятиэтажки, как праздники на фоне унылых беспросветных будней. И строгие секьюрити на хорошо освещенных ступеньках входа, и шикарные автомобили на охраняемой стоянке, и прибывающие развлекаться и оздоровляться гости в модной и супердорогой одежде, и внимательные телекамеры, чутко поглядывающие по сторонам, – все это резко отличалось от темных подъездов с устойчивым запахом мусоропровода, вытоптанного двора с никогда не высыхающей лужей посередине, замордованных жильцов, озабоченно обходящих огороженную парковку… «Два мира – две судьбы», – как выражались в советские годы коммунистические идеологи, бичуя жирующих капиталистических миллионеров и жалея угнетенных тружеников – рабочих. Правда, писали они о цитадели мирового зла – Америке.

Внезапно идиллическая картина этого оазиса благополучия была нарушена. Ко входу подкатил фургон «скорой помощи», скрипнули тормоза, но вместо врачей наружу выпрыгнули затянутые в камуфляж и закованные в броню люди в масках и с автоматами в руках. Опытные секьюрити не стали заслонять грудью вход в заведение, а быстро легли на бетон и закрыли головы руками, чем сберегли себе здоровье.

Прокладывая дорогу, спецназ ворвался внутрь, следом вошла группа людей в штатском. Обычная развлекательно-оздоровительная обстановка «Фиесты» в мгновение ока изменилась: солидные посетители бара и казино стояли раком, упираясь дрожащими руками в стену, из саун и отдельных кабинетов вытаскивали утративших респектабельность голых толстых мужчин и гораздо более привлекательно выглядящих молодых женщин. Дамы визжали, мужчины угрюмо молчали, только требовали разрешения позвонить.

Когда Юра Евсеев поднялся в богато обставленный кабинет директора, тот уже сидел в наручниках в кресле под охраной автоматчика. На полу валялся мобильный телефон с выскочившей батареей, на полированной столешнице лежали пакетики с белым порошком.

– Успел позвонить, – сообщил старший группы захвата и жадно отпил «Эвиан» из початой бутылки. – А кокаин был в ящике стола и в кармане.

– Кто вы такие?! – властно спросил задержанный. – Где наш участковый? Где куратор от ОБЭП? Где начальник милиции, прокурор? Почему вы творите произвол на чужой территории?

В жизни Ильяс Бакиев выглядел лучше, чем на фотографии. Уверенный в себе мужчина с ухоженным холеным лицом. Он действительно не был похож на кавказца. Уже два года, как он овдовел: Нину Степановну доконало высокое давление. Детей у них, оказывается, не было. Молодая любовница Марина, которую он иногда выдавал за свою дочь, двадцать лет назад вышла замуж за иностранца и уехала то ли в Австрию, то ли в Германию, то ли в Бельгию…

– Что вы так на меня смотрите? Что вас заинтересовало?

Евсеев действительно не мог оторвать от него взгляда. Это был первый материализовавшийся через тридцать лет призрак из прошлого. Но за ним обязательно появятся другие…

– Кто вы такой? За что меня арестовали?

Евсеев пожал плечами.

– Сейчас там оформляют проституток, у бармена нашли наркотики. Кстати, точно в таких пакетах, как эти. Значит, организация притона разврата – раз. Хранение и сбыт наркотиков – два! Сейчас посмотрим, что у вас в сейфе. Где ключи?

У входа в кабинет послышался шум: громкие голоса и пререкания. Потом зашли два мужчины – такие же респектабельные и солидные, как те, которые подпирали стены в баре и казино. Но, судя по тому, что их не поставили раком, а пропустили в охраняемое помещение, они были облечены властью.

– Я прокурор района, – отрекомендовался тот, что постарше, раскрывая бордовую книжечку. – А это начальник милиции. Кто вы такие и по какому праву производите обыск? Я ничего не знаю, районный суд санкцию не давал! Я позвонил в городской суд, там тоже никто не выписывал санкцию!

Начальник милиции стал рядом.

– И я не знаю, что происходит на моей территории! Это нарушение законности!

– Я им так и сказал! – Ильяс Бакиев заметно приободрился и выставил перед собой руки в наручниках. – Как преступника, заковали…

– Немедленно снимите! – приказал прокурор.

Юра Евсеев постарался сделать каменное «комитетское» лицо. Он молча извлек удостоверение и поднес к лицу вначале одного посетителя, потом другого. Те внимательно прочитали и озадаченно переглянулись.

– А санкцию дал городской суд, просто вам об этом не сказали. Вот она!

Он показал официальную бумагу с подписями и печатями.

– Гм, – прокурор покрутил документ в руках и скривился, будто откусил кусок лимона без сахара. – Ну, раз так…

– Только все равно надо оповещать, – примирительным тоном сказал начальник милиции. – Мало ли что может произойти… Вплоть до перестрелки…

Внимательно наблюдающий за происходящим «дядя Коля» все понял и обессиленно откинулся на спинку кресла.

* * *

Обыск в квартире «дяди Коли» ничего не дал. За эти годы ее неоднократно ремонтировали, обновляли: меняли мебель, выбрасывали старый хлам. Евсеев внимательно пересмотрел фотографии в двух оставшихся альбомах, но, кроме семьи Бакиевых и их друзей, на снимках никто не фигурировал. Соседи поменялись, выросло новое поколение, и никто не помнил курсанта из 70-х годов. Разве что старые стены…

Евсеев несколько раз обошел квартиру, посидел в узкой комнате с окном-бойницей, как собака, «занюхивающая» запаховый образец, дышал воздухом, всей обстановкой, словно пытаясь впитать дух прошлого. Он даже спустился в бойлерную… Здесь ничего не изменилось, старая латаная дверь была той же самой, которую открывал специально подготовленным ключом завербованный курсант. Юра прошелся между ведер, тряпок, дворницких лопат и прочей рухляди, заглянул в углы. Что он надеялся найти в запыленном подвале? Коробку от электронного сканера-передатчика? Шифры и инструкции? Или пытался почувствовать, что ощущал молодой человек, делающий первый шаг по опасной шпионской тропе?

Потом они привезли Бакиева в Управление, и Евсеев развернул бланк протокола. Дело шло к полуночи, и проводить допрос можно было только в случае крайней необходимости. Но вряд ли в данном случае кто-либо мог такую необходимость отрицать.

– Во-первых, здравствуйте, дядя Коля! – начал Юра, внимательно глядя задержанному в глаза.

Допрашиваемый напрягся.

– Почему дядя Коля? Ну, называли меня так когда-то давно, так что? Тогда в Москве было лучше жить русскому, вот я русским и представлялся… Разве это запрещено?

– Конечно, нет, – успокаивающим тоном сказал Евсеев. – А кто вас так называл?

– Да все и называли! Разве что Нина Ильясом иногда звала… Но только дома, и без посторонних.

– И курсант вас так называл?

– Ка… Какой… курсант? При чем здесь курсант? – лицо «дяди Коли» покрылось смертельной бледностью, и Евсеев понял: на этот раз никакой ошибки нет, перед ним действительно сидит резидент ЦРУ. Но догадки, как, впрочем, и бледность, к делу не пришьешь.

– Тот самый курсант-ракетчик, которого вы опекали, давали кров, дом, пищу, доставали билеты на концерты… И которого подготовили для вербовки сотрудником ЦРУ Кертисом Вульфом. Вот о каком курсанте я говорю.

Ильяс Бакиев онемел и впал в ступор. Он сидел неподвижно, на миг Юра подумал, что он потерял сознание.

– Ах, вот оно что, – наконец произнес «дядя Коля». – То-то я смотрю – столько лет меня никто не трогал, а тут вдруг взялись… И не заступается никто из старых друзей… А вы старые дела вспомнили…

Он закрыл лицо ладонями.

– Эти дела не стареют, – сказал Юра. – И сроков давности по ним нет.

– Я устал, – глухо пробился сквозь ладони голос разоблаченного резидента. – И мне надо подумать. Давайте отложим разговор до завтра… До утра.

Юра кивнул:

– Что ж, до завтра так до завтра.

Но продолжить допрос не удалось. Утром «дядя Коля» был найден в камере мертвым. Отравлен цианистым калием, капсула с которым была вмонтирована в коренной зуб еще несколько десятилетий назад. Отвинтить коронку он через столько лет не смог и сломал ее, грызя табуретку. Смерть наступила мгновенно. Он лежал на полу, вцепившись раскрошенными зубами в изгрызенную и окровавленную деревянную ножку, как старый волк, попавший в капкан и не сумевший разгрызть холодную сталь.

Еще один след к шпиону из прошлого оборвался навсегда.

Глава 7

Ключ к секретам – Леший

На пятнадцать лет он устарел, этот трехтонный осколок «холодной войны», а потому должен был замолчать навсегда, постепенно сойти с орбиты и, в конце концов, сгореть в атмосфере. Но этого не произошло. То есть вначале он замолчал, но не навечно, как замолкают обычно отработавшие свой срок спутники-шпионы. Что-то изменилось в планах Разведывательного Управления, что-то изменилось в нем самом, и теперь Old Jazzy, «Старый Живчик», как свойски называли операторы Центра контроля низкоорбитальный спутник видовой разведки «Лакросс-2», внезапно ожил, скорректировал орбиту, развернул крылья солнечных батарей и вновь заявил о себе на ультракоротких волнах определенного диапазона.

Би-бип-бип-бип-би-бип…

Чувствительные антенны Центра фиксировали радиосигналы, как музыку сфер, усиливали их, очищали от космических помех и подавали на криптографические терминалы для расшифровки.

Бииип-би-бип-биип-биип-би-бип…

В четких наушниках внимательных операторов начавший вторую жизнь «Лакросс» звучал день и ночь, звучал громко и порой бессмысленно, как надоедливый шлягер по радио. Чем-то он напоминал состарившуюся поп-звезду вроде Тома Джонса, решившую вдруг вернуться из небытия на тучные нивы былой славы и повихлять еще одряхлевшими телесами, поорать в микрофон и собрать неубранные когда-то колоски успеха: «Секс-бамб, секс-бамб, ю май секс-бамб!..»

– Ай да «Лакросс», ай да сукин дед! – обменивались сообщениями астрономы-любители, пользователи «космических» Интернет-сетей, для которых любой пустячный «чих» в звездном небе становится предметом оживленных комментариев. – Не иначе к войне готовится!

Какое-то время даже последние факты из половой жизни легендарной Памелы Суинкли, недавно лишенной девственности в темных коридорах обсерватории Хейла, не пользовались у них такой популярностью, как приключения старого, выжившего из ума спутника-ветерана на стодвадцативосьмикилометровой орбите.

Правда, длилось это оживление недолго. Постепенно активность старого шпиона перестала привлекать внимание, а потом корейцы вывели на орбиту свой спутник, у которого в первые же сутки посыпалась солнечная батарея, и про «Лакросс» постепенно забыли.

Среди профессиональных космических наблюдателей из военных ведомств различных стран активность спутника-ветерана с самого начала не вызвала никакого ажиотажа. Для них это был лишь сигнал, косвенно свидетельствующий о старте некой новой операции американской разведки, смысл и содержание которой никому не известны… И установить их со станций слежения не представляется возможным, поскольку до космического шпиона не дотянешься, а радиопередач над чужой территорией он не ведет.

А значит, никакого смысла суетиться нет, ибо надо заниматься неотложной повседневной работой: отслеживать новые космические объекты, распознавать признаки выведенного на орбиты оружия, принимать сообщения от своей агентуры, разбросанной по всему миру. Записали «Лакросс» в журнал наблюдений, доложили руководству, и все. Мало ли что где и у кого шевелится… Правда, один из младших офицеров Эльбрусской станции слежения, известный в очень узких кругах бабник и рифмоплет, написал по этому поводу песенку на трех аккордах, начинавшуюся словами: «Бабье лето. Шевелится старый хрен…»

А он тем временем утвердился на новой орбите, этот старичок с уже «неактуальными» на начало двадцать первого века очертаниями, отдаленно напоминающими стиральную машину, и чудовищными, по меркам эпохи борьбы с целлюлитом, габаритами. Каждые девяносто минут его сканер автоматически включался, чтобы считать данные с кольбановского «патефона», установленного в бетонном колодце правительственной связи неподалеку от деревни Колпаково, под Москвой.

Интересно, чувствовали ли что-нибудь особенное парочки, занимающиеся любовью после сельской дискотеки здесь, в нескошенной траве полосы отчуждения? Осязали ли таинственную связь с космосом колпаковские выпивохи, пьющие самогонку под сало и свежие яйца на чугунной крышке колодца специальной связи? Может, местных ворон беспокоили невидимые человеческому глазу флюиды, поднимающиеся к небу? Или собаки деревенские как-то по-особенному лаяли на быструю красную звездочку, пересекающую ночное небо?… Нет, ничего подобного не происходило. Не чувствовали, не осязали, не лаяли. Что, в общем и целом, соответствует научной картине устройства мира.

А «Лакросс» тем временем вращался по орбите, словно старая виниловая пластинка, внимательно принимал информацию с исправно работающего «патефона» профессора Кольбана, а оказавшись в зоне приема Центра, сбрасывал ее на остронаправленные чувствительные антенны… Секретные сведения немедленно расшифровывались и докладывались по инстанции.

Бииип-бип-бибип-би…

«Выплата денежного довольствия личному составу за май-июль будет осуществлена в ноябре-декабре, в связи с недофинансированием Министерства из госбюджета. Прошу провести разъяснительную работу с офицерским и рядовым составом…»

Би-би-биип-бип-бип-бибип…

«В связи с изложенным выше приказываю: провести командно-штабные учения войск Северо-Западного округа в декабре текущего года, обеспечив взаимодействие всех родов войск…»

Биби-бип-биип-би-би-бип…

«– Так это где, на берегу? – Нет, не совсем. Там охранная зона пятьсот метров. – А на хера мне такая дача? – Лишней-то не будет… Не захотите – можно продать… – Ну ладно, хер с тобой, строй! А вообще-то, если расти хочешь, то надо лучше стараться… – Учту, товарищ генерал-лейтенант, виноват…»

Этот диалог оперативники аналитического отдела посчитали расшифрованным неправильно, привлекли в помощь филологов-русистов и специалистов по логике, долго ломали голову: о чем говорили заместитель командующего Южным военным округом и начальник отдела Министерства обороны. Но ни к какому определенному выводу так и не пришли.

Би-биипи-бипи-би-бип…

«Создайте комиссии и продлите срок действия сертификатов еще на три года. Проверку боеспособности изделий осуществляйте выборочно в течение определенного срока продленной готовности…»

Виниловая пластинка вращалась, сложнейшие технические системы работали исправно, но результаты громоздкой и дорогостоящей операции не оправдывали ожиданий.

В Лэнгли теперь были хорошо информированы об успешном ходе учебных маневров 46-й пехотной дивизии на полигоне под Самарой. И о приказе начальника Московского округа об организации осенних сборов среди уволенных в запас. И о серьезных проблемах с заготовкой овощей на зиму в гарнизонах Николаевской области… И о нехватке портянок и кальсон для нового призыва в воинские части Владивостока… Но вряд ли все это относилось к категории стратегически важной информации. Так обычные граждане, без всяких ухищрений и больших затрат, узнают из песни модного артиста о том, что вода мокрая, а небо голубое. Ценные сведения, ничего не скажешь…

Конечно, в этом сером портяночно-продуктовом потоке будней Российской армии попадались и крупинки золота – например, сообщение об отгрузке со складов тиходонского завода «Прибор» партии радиолокационных прицелов для ракетного комплекса «Шмель» в экспортном «тропическом» исполнении, которое косвенно подтвердило данные иранской резидентуры о готовящейся секретной сделке между Тегераном и Москвой. Но это были только крупинки. Ни одного слова о русско-китайских переговорах в паутину «Лакросса-2» не попало. А ведь именно ради этого и проводилась операция «Рок-н-ролл», за которую агент Джефферсон получил полмиллиона долларов.

– Я своей головой отвечаю за работу «патефона», – сказал Лоуренс Кольбан.

Его огромная уродливая голова, с кустиками жестких волос, предмет множества благоговейных легенд и обидных шуток, на редкость уверенно и горделиво держалась на узких плечах. Зеленый мятый пиджак, белая, впадающая в желтизну рубашка, черные, со многими «стрелками» брюки, коричневые штиблеты и носки цвета яичного желтка – все, кто знал профессора, согласились бы, что сегодня он особенно тщательно подбирал свой гардероб.

– Также я отвечаю за апгрейд программного обеспечения «Лакросса». У вас есть претензии к работе программ? Или, может, мой сканер барахлит?

– Претензий нет, – отворачивал свой хищный монголоидный лик Ричард Фоук. Когда он смотрел в глаза Кольбана, ясно-голубые и в какой-то мере (изрядной, говоря откровенно) безумные, его почему-то подмывало открыть средний шкафчик своего бюро и проверить, не скис ли припрятанный там бурбон.

Профессор был техническим гением, он внес неоценимый вклад во многие ключевые операции Управления, но Директор ЦРУ отказался общаться с ним напрямую. Поэтому сейчас начальник русского отдела испытывал смешанные чувства.

– Система работает, дает результаты… У нее, возможно, хорошее будущее. Возможно. Но дело не в этом…

– А в чем? – искренне удивился профессор Кольбан. – Парни в моей лаборатории сверхсрочно сделали «патефон» и третью неделю ждут обещанного бонуса. Они прикупили модные плавки до колен, доски для серфа, заказали билеты на Гавайи с открытой датой, сделали модные татуировки… все как полагается… А бонуса нет. И начальство крутит носом, словно я ему кота в мешке подсунул… В чем дело? И этот срочный сбор, зачем он?

Кольбан театрально повернулся и перевел взгляд с Ричарда Фоука на остальных участников экстренного совещания. Руководитель технического сектора, и непосредственный начальник профессора, Дэвид Варнс, коренастый, с чуть удлиненными – в пределах допустимых для госслужащего, волосами, поправил дорогие дымчатые очки и сделал нейтральное лицо. Главный аналитик, элегантный Мел Паркинсон – в сером приталенном костюме и правильно подобранном галстуке, деловито рисовал какую-то мудреную схему из соединенных стрелочками квадратиков и кружочков. Худощавый афроамериканец Алан Фьюжн, в черном свитере, черных джинсах и черных мягких туфлях, как и положено шефу агентурно-оперативного отдела, неприметно сидел в углу и без крайней необходимости не открывал рта.

Хотя совещание собрали неожиданно, пожалуй, один Кольбан был не в курсе дела. А дело заключалось в том, что неделю назад, в это же время, Фоук сидел в кабинете Директора, получая разнос средней интенсивности. Звучит мирно, где-то даже обыденно – «средней интенсивности». Но это лишь для тех, кто не знает, что у Директора бывает лишь две градации нагоняев – мелкий и средний. Сильный нагоняй будет уже в другом месте, в другом ведомстве и при другой зарплате…

В общем, Директор изучил последние отчеты по «Рок-н-роллу», ознакомился с отдельной папкой, где лежали распечатки снятых с «патефона» переговоров. Что-то его в этих распечатках насторожило, и он вызвал Паркинсона, начальника аналитического сектора. А тот разложил рядом со сверхсекретной разведывательной информацией выдержки из открытой российской прессы и Интернет-изданий, которые практически ничем от нее не отличались. Сравнительный анализ, который совершенно не требовал сложной аналитики, сразу обозначил суть проблемы. Тогда-то Фоук и был вызван «на ковер».

– Вы знаете, в какую сумму обошлась операция «Рок-н-ролл»? – тоном, не предвещающим ничего хорошего, спросил Директор.

Начальник русского отдела переступил с ноги на ногу.

– Гонорар агента Джефферсона – пятьсот тысяч долларов, разработка и создание сканера-передатчика – еще почти столько же, остальные расходы на техническое обеспечение мне полностью не известны…

– Я вам скажу, – доброжелательно кивнул Директор. – Один миллион восемьсот пятьдесят тысяч долларов. А сколько стоит полугодовая подписка на русские газеты?

Вряд ли кто-то другой в Управлении ответил бы на этот вопрос, но Фоук много лет занимался Россией и был хорошим специалистом, профессионалом. Что в данном случае не облегчало его положения. Скорее наоборот.

– Семьсот-восемьсот рублей на полгода. Примерно тридцать долларов…

Директор ударил ладонью по столу. Несильно. Но мало кто видел такие проявления его ярости.

– Зачем, спрашивается, зачем посылать агента к черту на рога, рисковать, пускать два миллиона на ветер, изобретать какие-то сканеры, оживлять старые спутники, когда проще за сто долларов подписаться на «Коммерсант», «Красную Звезду» и доступ к русским Интернет-ресурсам?

«Незачем», – напрашивался единственный и ожидаемый ответ, но давать его было нельзя.

– Мы зафиксировали шифрованный разговор между заместителем командующего Южным военным округом и начальником отдела кадров Министерства обороны, – как можно тверже произнес Фоук. – Они применяли условные обозначения даже при разговоре по закрытой линии связи. Это не криптографическая, а логико-смысловая зашифровка…

Директор молча пролистал распечатки, нашел нужную, наморщил лоб и пожевал губами.

– Гм… Действительно! Дословный текст не имеет смысла… Получается ерунда: как может подчиненный строить дачу начальнику? Ведь это серьезное преступление, которое невозможно скрыть! А уж говорить об этом по правительственной связи… Невероятно! И потом, разве может начальник ругать его за это, да еще с использованием ненормативной лексики? Действительно, похоже на зашифровку! И что за этим стоит?

– Мы проводим логико-смысловую экспертизу! – приободрился Фоук. – К тому же информация по прицелам для РК «Шмель»… В газетах ничего подобного не найдешь…

Директор несколько смягчился.

– Что ж, определенные результаты действительно есть. Но операция «Рок-н-ролл» есть только часть операции «Враждебная дружба». Ведь именно переговоры русских с китайцами представляют для нас стратегический интерес. Именно о них ждет доклада Президент США! Но о русско-китайских переговорах в распечатках ничего нет! Поэтому попрошу активизировать работу именно в этом направлении…

Фоук почтительно кивнул:

– Есть активизировать работу, господин Директор!

Вернувшись в свой кабинет, начальник русского отдела заперся с аналитиком Паркинсоном, и до конца дня они составили дополнения к плану операции «Рок-н-ролл». Сегодня Фоук доводил измененные планы до сведения всех ведущих сотрудников Службы.

– Претензий к технической стороне вашей работы нет, – сказал Фоук Кольбану. – Речь идет о другом…

Профессор Кольбан издал губами звук, похожий на свист спущенной камеры.

– О чем же? Лично я ничего не понимаю.

Все он прекрасно понимал. И Фоук прекрасно понимал, что профессор все прекрасно понимает.

– Мы зацепили какое-то периферийное нервное окончание, – терпеливо пояснил шеф. – Теперь нам необходимо добраться до центральной нервной системы. Нужна самая важная точка. Которая все контролирует.

– Прямой президентский канал, – прокашлявшись, подал голос Дэвид Варнс, начальник технического сектора.

Кольбан посмотрел на него.

– Да, – подтвердил Фоук. – Именно президентский.

– И где его искать? – прищурился Кольбан.

– Под резиденцией русского Президента, – сказал Варнс. И тут же уточнил: – Мощный коммутационный узел должен располагаться прямо под Кремлем.

– Может, проще поставить «жучки» непосредственно в кремлевском кабинете Президента? – поинтересовался Кольбан и было непонятно: любознательность это или сарказм.

– И веб-камеру в его спальне, – устало вздохнул Варнс, похожий на крупного флегматичного дога. – Оставьте, Кольбан. Вряд ли кто-либо может похвастать таким уровнем агентурного проникновения.

Алан Фьюжн молча наклонил голову. Подобные проникновения относились к его компетенции.

– Вот теперь я действительно все понял, – обиженно сказал Кольбан. – Вам нужен новый «патефон». Потому что старый вы повесили не на тот кабель.

– Да, нужен новый сканер, – сказал Фоук, пропустив мимо ушей последнюю фразу. – Более мощный. Рассчитывайте, что трансляцию ему придется вести со значительной глубины: сорок, пятьдесят, шестьдесят метров… и это могут быть шестьдесят метров самого качественного во всей России железобетона. Вместе с тем у сканера должна быть небольшая масса и скромные габариты. Не больше прежних. Заостряю ваше внимание: работать с ним будут в экстремальных условиях.

Кольбан прокашлялся, собираясь сказать что-то, но промолчал.

– В общем… Руководить вами непосредственно будет лично мистер Варнс, он же ответит на все ваши вопросы…

Слово «идиотские» так и вертелось на языке, но Ричард Фоук умел владеть собой и вслух его не произнес.

– Желаю вам эффективно и плодотворно сотрудничать… Вы свободны.

Лицо Фоука внезапно осунулось, «раскиселилось», словно он сбросил с себя тяжелый и неприятный груз. Или наоборот – только готовился взвалить его на себя. Кольбан и Варнс поднялись и вышли из кабинета, причем Кольбан взял с места в галоп и тут же начал бомбить начальника техсектора своими вопросами, которые действительно часто соответствовали опущенному воспитанным Фоуком эпитету.

– Ну а теперь, что касается вашей части работы…

Фоук повернулся к переставшему рисовать Паркинсону, потом посмотрел на Фьюжна, который слился с черной кожей высокого и глубокого кресла, став почти невидимым. За все это время он не издал ни звука, кажется, даже не пошевелился ни разу, словно его и не было.

– Доложите ваши результаты, Мел…

Аккуратно разложив на столе узкие аристократичные ладони, Паркинсон любовался полетом беспокойных галочьих стай за окном кабинета. Когда Фоук обратился к нему, он переложил ладони на другой манер и наклонил голову.

– Да, сэр. Я готов… Можно начать с обобщений?

– Давайте, дружище, – махнул рукой Фоук. Он сам не знал, кто из них больше действует ему на нервы – полусумасшедший гений Кольбан или безупречно воспитанный педант Паркинсон. – Давайте… Все что угодно.

– Мой отдел поднял весь доступный нам пласт информации о московских подземельях, – размеренным голосом произнес Паркинсон. – Так вот, четкого ответа ни на один из поставленных перед нами вопросов нет.

– Вопросов было всего два, – напомнил на всякий случай Фоук.

– Да. Первый – схемы подземных коммуникаций специального назначения, спецтоннели. В нашем распоряжении оказалось более двух десятков карт разного масштаба и исполнения. И каждая из них противоречит другой. Очевидно, какая-то их часть была изготовлена на Лубянке с целью дезинформации, какая-то часть является плодом воображения, слухов, легенд, циркулирующих в определенной среде. Вам приходилось слышать про людей, увлеченных путешествиями под землей?

– Да, это сталкеры, – сказал Фоук, показывая хорошее знание русской литературы.

– Почти, – кивнул Паркинсон. – Диггеры. В их форумах нередко упоминается легендарная «Карта Стрельца», где якобы отмечены все пройденные когда-либо и кем-либо из московских диггеров маршруты. По легенде, первым эту карту начал рисовать в 1922 году некто Евгений Ротмистров, археолог, член всероссийского комитета по изучению культурных недр, нашагавший под Москвой более полутора тысяч верст. После его смерти карта якобы передавалась из рук в руки, следующие поколения диггеров уточняли и дописывали маршруты…

Паркинсон артистично приподнял правую руку с сомкнутыми кольцом большим и указательным пальцами.

– И все это на поверку оказалось лишь красивой сказкой. Никакого археолога Ротмистрова в Комитете по культурным недрам не было. Никакой преемственности между поколениями диггеров нет, поскольку диггерством в самом широком смысле этого слова до последнего десятилетия занимались только маргиналы и беглые преступники. «Карты Стрельца» тоже не существует, если не считать того, что восемь из числа обнаруженных нами схем украшены графическими символами, изображающими силуэт стрелы. Но это не прибавляет им никакой ценности.

– Как-то безрадостно все это, – хмуро отозвался Фоук. – И что же, вообще никаких подлинных карт? Ведь спецобъектами пользуются… Как же агенты кей-джи-би умудряются там не заблудиться?

– Карты есть, – Паркинсон снова тщательно разложил на столе свои ладони, словно это был невиданной ценности шифровальный прибор.

– В первую очередь те, которыми пользуются офицеры правительственной связи. Они нам недоступны. Но есть и другие. В Москве существуют как минимум две серьезные диггерские группировки, а также диггеры-одиночки… Это волки на собачьей свадьбе. В отличие от большинства народа, который время от времени тусуется в колодцах теплосети, они обладают обширной и достоверной информацией. У них нет собственных сайтов, они не общаются на Интернет-форумах, не дают интервью в газеты и ТВ. Замкнутая каста. Для удобства я буду называть их далее «ультрадиггерами»… Так вот, предполагаю, что группы ультрадиггеров не пересекаются между собой, здесь что-то вроде молчаливого соперничества, которое пока что не переходит в открытую вражду… Хотя это лишь вопрос времени. Обмен информацией между ними маловероятен, но каждая группа имеет свои тщательно проработанные карты на электронных носителях. Каждый шаг, каждый маршрут фиксируется. Все проверяется и перепроверяется, дополняется и так далее… Честная работа, поскольку делается для себя. Эти карты, в отличие от официальных под грифом «совсекретно», вполне могут быть нам доступны.

– Каким образом? – спросил Фоук. – И откуда вы вообще знаете о существовании этих «ультра», если они не тусуются и не общаются?

Он терпеть не мог этой наукообразной каши, которую любил разводить Паркинсон. «Далее… поскольку… полагаю…» Сказал бы ясно и коротко: возможности Управления не позволяют нам найти документацию по интересующему вопросу, поэтому придется пользоваться наработками всяких кустарей, возможно, наркоманов и уголовников.

– Здесь мы подходим ко второму вопросу, а именно – к возможным источникам необходимой нам информации, – сообщил Паркинсон тоном колледжского преподавателя. – Мое заявление основывается на анализе потоков неформального общения внутри узкоспециализированных групп…

Фоук поморщился, как от зубной боли.

– …Это неподцензурная информация, выплескиваемая в так называемых форумах и чатах. У московских диггеров – не «ультра», замечу, а обычных диггеров, молодых людей от четырнадцати до двадцати пяти лет, – это привычный способ широкого общения. Там они знакомятся, находят друзей, сплетничают, хвалятся своими удачными «заглублениями», делятся приобретенным опытом. И постоянно ссылаются на неких своих узкоспециализированных авторитетов. Первый по частоте ссылок – Геннадий Лозовский, знаменитый московский диггер, один из пионеров движения, личность публичная, гость многих телепередач, автор множества публикаций в прессе, член правления «Фонда Библиотеки Ивана Грозного»… Но реальной дилерской деятельностью он не занимается уже давно – об этом упоминают многие участники форумов – и потому интереса для нас не представляет.

Паркинсон открыл свою папку и положил на стол фото. Фоук взглянул на него и убрал в сторону.

– Вторая по частоте упоминания – «группа Лешего». Реально существующая, или, по крайней мере, существовавшая до недавнего времени… О «Лешем» известно немного. Офицер, участник чеченской кампании, специалист-взрывник. По легенде, во время одного из рейдов был ранен и пленен полевым командиром Амиром. Больше полугода провел в яме, чудом избежал смерти, едва не ослеп, хотя некоторые источники утверждают, что он видит в темноте, как кошка. Сумел бежать из плена. Уволился в запас в девяносто девятом. Настоящее имя – Алексей Иванович. Вот и все, пожалуй… Один из самых серьезных ультрадиггеров. По слухам, единственный продолжатель дела мифического археолога Ротмистрова и обладатель то ли «Карты Стрельца», то ли своей собственной карты.

Невидимка в черном кресле шевельнулся, но Мел Паркинсон не обратил на это внимания.

– Здесь должен заметить, что каждый из диггеров по традиции отмечает свои маршруты под землей различными графическими символами, как бы «столбит» территорию. Крестики разные… нолики, аббревиатуры и тому подобное. У Лешего тоже есть символ – елка с двумя рядами ветвей. Которую, в принципе, можно принять и за стрелу. Возможно, именно его знак, впечатливший кого-то из неофитов, и явился причиной появления легенды о «Карте Стрельца». Но это только домыслы.

– Вы сказали, к вам попали какие-то карты с изображением стрелы, – поднял глаза Фоук. – Может, тот самый Леший?…

– Исключено, – Паркинсон провел рукой по воздуху, словно продел несуществующую нить в ушко несуществующей иголки. – На этих картах коллектор Неглинки может проходить вдоль Волоколамского шоссе… Вы понимаете, о чем я говорю. Они ниже всякой критики. А Леший котируется у участников форумов чуть ли не как гуру. Так что… Исключено. Его карта – его личная карта, – я больше чем уверен, ни в какую сеть не попадала. И не попадет.

– А с нами он, конечно же, поделится, – невесело усмехнулся Фоук. – С каких вот только пряников?

– Не знаю. Мое воображение заканчивается там, где заканчивается информация. – Паркинсон попытался улыбнуться в ответ, но улыбаться он не умел и потому лишь подобрал тонкие губы и слегка растянул их в стороны. – А сбор информации – это дело нашего друга…

Аналитик кивнул в сторону кресла с невидимкой.

– Может быть, Алан сумеет добраться до таинственной карты. А вот и сам Леший…

Из паркинсоновской папки было извлечено второе фото – размером со спичечный коробок, выковырянное с какой-то Интернет-странички, размытое, слегка подретушированное специалистами. Упрямый лоб, длинный нос, черные провалы глаз, резко очерченный рот… худое неприветливое лицо. И, по правде сказать, не очень-то похож на офицера.

– Уверены, что это он и есть, Мел?

– Нет, – честно признался Паркинсон. – Кто-то выставил на форуме, клянется, что тот самый Леший, сфотографирован из-под ладони мобильным телефоном в кафе «Козерог» на Новинском бульваре. Но я никаких гарантий дать не могу.

– Это он, – Алан Фьюжн внезапно материализовался за спиной Фоука. – Он действительно завсегдатай «Козерога». В «Вечерней Москве» когда-то опубликовали большую статью про диггеров, и Лешему в ней уделялось много внимания. Хотя сам он не очень откровенничал с репортером. Мягко говоря – не очень. На самом деле он послал его по короткому адресу, который хорошо известен в России…

– Когда вы успели это узнать, Алан? – удивленно спросил Фоук.

Но шеф агентурно-оперативного отдела только улыбнулся.

– Уже сутки агенты московской резидентуры отрабатывают линию диггеров. Они начали с «Козерога»…

«Значит, Фьюжн узнал о моем разговоре с Директором сразу же, как он закончился, – подумал Фоук. – А может, Директор говорил с ним еще раньше… Значит, Директор не доверяет мне на сто процентов. Или страхуется…»

Шеф русского отдела был раздосадован, но виду не подал.

– И что это за кафе такое?

– Неофициальный диггерский клуб. Но, в первую очередь, для зеленых новичков – экзотика, мифы, романтика подземного мира… Серьезные люди приходят сюда поесть сосисок и выпить пива. Синцов заходит туда несколько раз в неделю. Ну и, конечно, наши люди пробили по справке его домашний адрес.

Фоук некоторое время сидел молча, переваривая информацию. Подземный мир. Закрытая каста диггеров. Русский офицер по кличке Леший. Карта, которую он бережет, как зеницу ока. Осталось добавить клад из Средних веков – и можно снимать кино со Шварценеггером в главной роли… Хотя в жизни бывают чудеса похлеще киношных!

– Что вы еще накопали про диггеров? – спросил, наконец, Фоук.

Мел Паркинсон отрицательно покачал головой.

– У меня все.

– А вы, Алан? – без особой надежды поинтересовался начальник русского отдела.

Черная тень бесшумно пересекла кабинет, возвращаясь в свое кресло.

– В среде московских «подземщиков» ходят глухие разговоры про каких-то чужаков, которые хорошо знают подземелья… – тоном школьного учителя произнес Фьюжн.

– …они отлично экипированы и даже вооружены, их боятся и встреч с ними избегают. Цели их диггерства неизвестны, ни с кем на поверхности они отношений не поддерживают…

– И кто же это? – нетерпеливо спросил Фоук. Черный человек в черной одежде, сидящий в черном кресле, едва заметно улыбнулся. Поспешность он считал проявлением непрофессионализма. Хотя Фоука трудно было назвать непрофессионалом.

– Эту группу называют в народе «Десяткой». Возможно, она такой же миф, как и «Карта Стрельца». Откуда пошло название «Десятка» – неизвестно. Возможно, группа насчитывала когда-то десять человек. В русском языке есть еще выражение «попасть в десятку», то есть продемонстрировать точность и меткость, высокую эффективность. Лидер группы – якобы бывший боец спецподразделения Кей-Джи-Би «Тоннель»…

– «Тоннель»? Подождите, подождите… – Фоук вспоминал. – Оно организовано в девяносто первом году, после того…

– Да, – Фьюжн кивнул. – После того, как террористы шантажировали руководство СССР ядерной бомбой, спрятанной в лабиринтах под Москвой. После распада СССР многие силовые структуры реформировались, переподчинялись и упразднялись. «Тоннель» расформирован в девяносто четвертом. Личный состав уволен из спецслужб или переведен в другие подразделения. Возможно, остальные члены «Десятки» также имеют отношение к «Тоннелю». Это было бы логично…

– Пожалуй, да, – аналитик Паркинсон опустил глаза в свою папку и, перекинув справа налево несколько листков, сделал какую-то пометку.

– Но сейчас, насколько можно судить по дурной репутации среди диггеров, эта группа имеет явно криминальную направленность. Что-то вроде подземных гангстеров, чувствующих себя под землей как дома, – монотонно пояснял Фьюжн.

– Тщательная конспирация, вооруженность, они якобы не останавливаются перед физической ликвидацией тех, кто им мешает. И даже устраняют нежелательных свидетелей. Кличка лидера – «Славянин», предположительно это подполковник Владислав Неверов 1964 года рождения. Думаю, что возможности внедрения в «Десятку» или поиск вербовочных подходов к ее членам равны нулю.

Фьюжн замолчал.

– Значит, наиболее перспективной для отработки фигурой является «Леший»? – спросил Фоук.

– Думаю – да.

– Я тоже так думаю, – согласился Паркинсон.

– Ну что ж… – после короткой паузы подвел итог Фоук. – Будем отрабатывать «Лешего»!

Глава 8

По следу призрака

Наконец у капитана Евсеева дошли руки до отчета Профессора: внушительной стопки листов, усыпанных бисерным почерком. Существенных результатов Юра не ждал, но прочитал все внимательно. Носков, похоже, когда-то промахнулся с профессией: налицо явный литературный дар. Вот бы кому книги писать, а не этому вальяжному зануде Сперанскому. Вполне литературный слог, тонкие психологические наблюдения, документальная точность.

Юра еще раз пробежал глазами отчет, выделяя значимые места желтым маркером. Факт номер один: Семаго напился. Агрессивно нападал на друзей-«дичковцев». Странно рефлексировал по поводу смерти Дроздова. Грозился пистолетом. Мгм. Никакого пистолета при нем, однако, не оказалось. Подозрительное поведение… Так ведут себя люди с глубокими внутренними конфликтами, например, шпионы. Но и не шпионы – тоже.

Факт номер два: утечка информации о ходе следствия. Полковник Рыбаченко, нарушив служебный долг, сообщил «дичковцам» об аресте Рогожкина и о том, что ФСБ запрашивала из архива личные дела их выпуска. Может, агрессия Семаго связана именно с этим? Обострившийся комплекс боязни разоблачения? Оба события произошли в промежутке с двадцати двух сорока до двадцати трех пятнадцати. Что ж, вполне возможно…

В то же время вспыхнула ссора в другом конце банкетного зала. Так-так… Некто Зубатов приревновал свою красавицу-супругу к Геннадию Шмарову. Шмаров, судя по разговорам, имел какие-то связи с туркменской наркомафией… Тьфу ты, при чем тут какая-то наркомафия? Или дорогие машины ракетчиков, или драгоценности их жен… Сейчас не восьмидесятые годы прошлого века, когда существовала настораживающая формулировка: «Живет не по средствам…» Сейчас, если чужими бриллиантами или «Лексусами» интересоваться – увязнешь с головой в бумагах, со всеми перессоришься, в том числе с собственным начальством, прослывешь идиотом, да в конце концов вылетишь из органов! Так что эти темы начисто отметаем! Только безответственного болтуна Рыбаченко возьмем на карандаш…

С кем еще пересекались «дичковцы»? Да, считай, ни с кем. Пили втроем-вчетвером, исключительно за своим столиком, танцевали с женами… Катранов явно приударял за супругой Мигунова. Вот даже как: «Смотрел влюбленными глазами…» Старика опять пробило на мелодраму…

Личностные характеристики. Мигунов вел себя наиболее сдержанно и ровно, в конфликте с Семаго участия не принимал, пил наравне со всеми, внешне не пьянел, в беседе активен, хотя душой компании его не назовешь. Да ему это и не надо, похоже.

Между Мигуновым и Катрановым чувствуется след давнего взаимного влияния, возможно, соперничества… имеется даже определенное сходство качественного порядка: эти двое выделялись на фоне остальных участников банкета своей подтянутостью, вкусом к хорошей и дорогой одежде – случай, не типичный для ракетчиков. Не совсем, правда, ясно, кто из них на кого больше повлиял. Катранов кажется все-таки более энергичным, задатки лидера у него проявлены ярче.

Производит впечатление человека безусловно успешного, состоявшегося. Но на выпады со стороны Семаго реагировал болезненно. Возможно, повлияло присутствие супруги Мигунова, Светланы. Возможно, что-то другое…

Семаго. «Анонимный», как сейчас говорят, алкоголик. Обостренное чувство неуверенности в себе. Установка на конфликт, провоцирование. Типичный «ведомый». Неряха. Катранов с Мигуновым, похоже, терпят его, как лишнее напоминание о собственном благополучии… Его бывшая супруга Варвара, присутствовавшая на банкете: анемичная, покорная, бесцветная, без особых примет «майорша», ходячий набор стандартных реакций.

Юра Евсеев еще раз перечитал эти несколько абзацев. Что-то его задело здесь. Некий общий знаменатель у Семаго и Рогожкина. Любовь к выпивке, неряшливость… Да, неряшливость. Ладно, пусть. А что ему в этой неряшливости?…

Ага, кажется, поймал: не стыкуется с образом племянника дядя Коли, материальным достатком, вращением в кругах «золотой молодежи».

И что? Разве это существенно?

Юра перевел взгляд на соседний стол, где майор Ремнев, просматривая на компьютере утренние новости, шумно прихлебывал растворимый кофе из огромной фарфоровой кружки с такой же эмблемой, как у отца. Только надпись другая: «ФСБ России». Надписи меняются, а традиции выбора подарков на мужские праздники остаются. Вот Ремнев, к примеру. Можно ли представить его гибким семнадцатилетним юношей в джинсовом костюме «Ли» со стрижкой а-ля «Роберт Плант», угощающего девушку бокалом «Токая» в кафе на летней террасе?

Юра почувствовал, как накатывает приступ совершенно неуместного идиотского смеха. Чтобы подавить его, он опять уткнулся в отчет.

Так, поехали дальше… Среди участников банкета обсуждались обстоятельства гибели Дроздова. Версии: Дроздов погиб случайно, Дроздов покончил с собой после драки с Семаго, Дроздов покончил с собой из-за прессинга со стороны сослуживцев, в том числе и друзей по училищу… В том числе.

А что, если все трое «дичковцев» были завербованы? Или даже четверо – включая Дроздова? Дрозд хотел во всем признаться, его убрали. Семаго спустя тридцать лет мучают угрызения совести, он напивается, буянит, пугает оружием… И его тоже, значит, скоро уберут.

Или: завербован был один Дроздов, и его товарищи устроили самосуд…

Да нет, вряд ли… Это же не Дикий Запад. Надо же, какая дичь в голову лезет! Уцепил-таки его Профессор своим мелодраматизмом!

– Ты чего все время улыбаешься? – подал голос из-за своего стола Ремнев. – Нашел шпиона?

Юра поднял глаза. Ремнев внимательно смотрел на него поверх монитора.

– Нет, еще не нашел, – сказал Юра. – Но найду!

На самом деле, он сейчас не был в этом уверен.

– А чего ты тогда здесь сидишь, кота за яйца тянешь? – проворчал Ремнев.

Юра пожал плечами.

– Так яйца тянуть удобнее, товарищ майор. Сидя.

* * *

Вот тебе раз: полез в новостную ленту, узнать, как сыграл вчера «Спартак», а в конце концов оказался на сайте знакомств, предлагающем сто миллионов анкет. Юра засомневался: уж как-то слишком много, всех пользователей мировой Сети, наверное, и то не наберется столько… Он еще посмотрел на хищных порочных блондинок, украшающих главную страницу, еще увидел внизу рекламу «Горячие девочки здесь» – там тоже предлагалось сто миллионов чего-то – наверное, девочек, и резким раздраженным кликом прихлопнул окно.

Брут сидел рядом на столе, неторопливо обкусывая листья цикламена. В гостиной громко работал телевизор, отец с матерью смотрели какую-то комедию их молодости. Смеялись. Цезарь спал на своем коврике в прихожей.

Пойти прогуляться? За окном по случаю выходных нудно поливал дождь, в дворовой беседке сидели, забравшись с ногами на скамейку, подростки – трое парней в сером и черном и девушка в небесно-голубой куртке.

Юра взял с полки томик Стругацких, открыл на заложенной проездным абонементом странице (на абонементе стоит дата: декабрь 98-го, веселые институтские годы), попробовал читать. Не читается. Тогда он решительно снял с антресолей старенькую отцовскую лампу на длинной изгибающейся ножке – сочленения рассыпались, винты потерялись, давно обещал починить. Вооружился отверткой, плоскогубцами, принес из кладовой паяльник и коробку со всякой железной мелочовкой. Руки работают – голова отдыхает.

«Спартак», кстати, проиграл. И что? Ведь не из-за этого капитан ФСБ Евсеев то и дело кликает по всяким идиотским ссылкам, ища сам не знает что. Однажды забрел на сайт, громко именуемый «Московские проститутки»: девки, девчонки сопливые… кареглазые стервозы – украинки, что ли?… Напряженно улыбаются в камеру. Лина, Мила, Изабелла. Похожи на кукол резиновых. От ста пятидесяти долларов в час. Кошмар. Да кто вас трахает, таких? И как вас трахать, скажите на милость, когда в прошлой жизни у тебя была настоящая девушка, у которой, кроме того, что есть у вас, были еще и глаза, и руки, и губы, и след от какой-то детской прививки на левом плече, и глупые споры про литературу, и крохотное пятнышко акварели на блузке, и возбужденный шепот в первый их раз, слова, которые он потом поклялся страшной клятвой никому и никогда, и вообще забыть…

Уж лучше бы в самом деле забыл, подумал Юра. Или не знал – еще лучше. Вот-вот.

С Машей из газетного киоска он больше не виделся, сигареты покупал в продуктовом магазине на Старой площади. Девушки с необъятной грудью, похоже, останутся белым пятном в его сексуальной географии.

В первые дни после той встречи в метро он дважды набирал телефон Шуры, но так и не решился дождаться хотя бы первого звонка. Что бы он ей сказал? Да наверняка ничего такого, за что преподаватель этики Беатриса Карловна могла бы его похвалить. Ему тогда словно под дых врезали. Была еще шальная мысль подкараулить у Шуриного подъезда того кудрявого красавца, приложить его носом об колено, а потом вызвать по тревоге группу поддержки – пусть бы посидел в ИВС, трубадур хренов, пообнимался с парашей… Но это была уж слишком подлая мыслишка. И тот факт, что она пришла Юре в голову, только лишний раз показал, что… Что? А хрен его знает, что он такого показал. Нокаут. Полный нокаут…

В конце концов, он нашел две мебельные стяжки подходящего размера, гайки, и даже латунные заклепки откопал среди хлама – они прикроют сверху гайки, и все будет не только функционально, но и эстетично.

Вот так. Теперь наступило как бы затишье. Эпизод в метро постепенно забывается, а броситься с головой в ночную жизнь на поиски молодых сисек (пардон, Беатриса Карловна) мешает работа. Оно и к лучшему, пожалуй.

Рогожкин освобожден из-под стражи месяц назад, с тех пор дело не продвинулось ни на шаг. Точнее, шаги были, но в обратную сторону. «Пылесос» из нескольких оперов, отработавших оренбургские архивы ракетных войск, архивы КГБ и архивы Кубинского училища, выдал некоторое количество личных дел, которые каким-то боком могут иметь отношение к закладке сканера в Дичково в 1972 году. Именно каким-то боком, поскольку никто из них не являлся курсантом ракетного училища, со всеми отсюда вытекающими последствиями. Двенадцать дел, двенадцать фамилий. Кто-то накануне событий поселился в Коршунихе, ближайшем населенном пункте от полигона, кто-то, наоборот, съехал оттуда сразу после событий; был еще старшина, отслуживший в Дичково четыре года и в августе 1972-го подавший рапорт о переводе в другую часть; был целый ряд военных и гражданских специалистов из Москвы, командированных в Дичково для устранения неполадок в работе топливной системы новой серии ракет, они прибыли на полигон в тот же период…

Но все это оказалось пустышкой. Вчера Юра собственными руками отсеял последнего кандидата – того самого старшину, который, как оказалось, закрутил бурный роман с буфетчицей, женой одного из офицеров, и после того, как его застигли на месте «преступления», вынужден был с позором удалиться из части. В рапорте, подписанном, кстати, в день подачи, об этом, естественно, ничего не говорилось. Как и о сломанном носе старшины, и о его странной походке «вприсядку», и тем более о молодой офицерской жене, которую через сутки вертолетом отправили в Оренбург с сильнейшим сотрясением мозга… Вот где был и состав, и мотив, и все что угодно. Только это никак не касается интересующего нас дела.

Итак, отсеялись все, кроме «дичковской тройки» Семаго – Катранов – Мигунов. Возможно, еще Дроздов. Копать следовало здесь, больше негде. «Пылесос» отработал и в этом направлении: личные дела, характеристики, родственные связи. Но как копать железобетон? Как его подковырнуть? Катранов с Мигуновым – всегда были на лучшем счету, первоклассные спецы, и проверки неоднократно проходили, одного в командировке в Австрии даже под контрольное наблюдение брали – все чисто! Семаго – ну, раздолбай, было у отца три сына, что называется… ни с того ни с сего вдруг бросил военную службу, ушел в бизнес. Так ведь за это не привлечешь к ответственности.

Московской родни ни у кого нет, завмаги, завхозы, сколько-нибудь значимое начальство, большие оклады, доступ к «кормушке» – ноль! Даже высшего образования никто из близких родственников не имеет. Хлопцы из провинции, типичный «селфмейд». В связях с фарцовщиками уличены не были, интерес к злачным заведениям, подпольным концертам… Ну а кто из нормальных ребят не мечтал попробовать воспетый Ремарком таинственный «кальвадос»?… Кто не мечтал провести вечер с красивой девушкой в хорошем ресторане? Мечтали, мечтали. Не у всех получалось. И за руку никто пойман не был. Данные о «неподобающем поведении» во время учебы в училище отсутствуют.

Правда, семнадцатилетний оболтус Катранов вместо того, чтобы придумать четверостишие на тему «Чувства» по английскому языку, прочел на лекции куплет из «Fever» Элвиса Пресли, выдав его за собственное сочинение. Преподаватель, старая безмозглая дева, сперва чуть не спятила от восторга и поставила ему зачет «автоматом», а когда обман случайно вскрылся – устроила скандал, потребовала тщательного разбирательства и т. д. и т. п. Все закончилось на уровне учебной группы, ничего серьезного, полторы строчки в протоколе заседания: «курсанту Катранову указано на необходимость более тщательной подготовки к занятиям по английскому языку».

Ну и?

Пацан схитрил, ясное дело. Многие советские юноши наизусть знали тексты Элвиса, Леннона – Маккартни, и даже скандальных «Слейд», которые не утруждали себя заумными метафорами, могли и «по матушке» приложить… Истинной причиной скандала стало то, что он процитировал не Кольриджа, не Стивенсона – при таком раскладе обман, скорее всего, и не раскрылся бы никогда, – а именно «певца растления», «марионетку западной поп-культуры»… И то, что уже сорокадевятилетний Катранов «твист-нарезку» на банкете выдавал, тоже к делу не подошьешь.

Или преподаватель была все-таки права? Разглядела что-то в нем?

Ладно. Есть еще жены: Катранова, Мигунова, Семаго. У всех ранние браки, в интересующий нас период они уже были знакомы со своими будущими мужьями.

Светлана Мигунова, дикая красотка из шахтерской глубинки, студентка иняза, ныне завкафедрой английского языка в «Бауманке», неплохой переводчик… Никаких комментариев. Пусто.

Варвара Семаго. Варвара – это уже кое-что, подружку завербованного в 1972 году курсанта тоже звали Варварой. Но – «…анемичная, покорная…» – такая вряд ли вскружила бы голову даже неопытному юноше. Может, она изменилась за эти годы? Жизнь пристукнула? Нет ответа.

Ирина Катранова. Москвичка, что неплохо. Дочь обеспеченных родителей: папа – начальник строительного управления, выпускница Политеха, отличница. Насчет внешних данных судить трудно. Сейчас это – сдобная ухоженная дамочка, возможно представляющая интерес для пятидесятилетних и далее мужчин. Какой она была в те далекие годы – неизвестно.

Вот если бы этих троих каким-то образом сплавить воедино, скрестить между собой: красотка, Варвара, москвичка – получилась бы просто идеальная картина!

О связях покойного Дроздова с девушками ничего толком разузнать не удалось. На адрес училища к нему приходили письма из Владимирской области от некой Валентины Скобцевой. Проверяющий входящую почту особист однажды обратил внимание на фото девицы в раздельном купальнике, вложенное в письмо, и изъял его, посчитав фото бесстыдным. Мама родная, неужели невинные раздельные купальники в те времена казались крамолой?

Вот и все, что имеется. Ни единого серьезного пятна в биографии бывших курсантов, кроме одного-единственного факта, что – да, хлопцы красили эту злосчастную статую летом 1972-го.

И эпизод с Дроздовым.

Дроздов… Эх, Дроздов! Тридцать лет назад был здоровый парень, кабан, угрюмый цепкий взгляд из-под бровей. Сейчас – голый остов на Покровском кладбище. Ни спросить тебя, ни поговорить, ни узнать, из-за чего же ты так угрюмился… Может, как раз из-за того, что трудно совмещать службу социалистическому отечеству с работой на ЦРУ? Отсюда эта недетская грусть?

– Ладно. Поговорить всегда можно, – произнес Юра вслух. – Не с Дроздовым, так с другими.

Цезарь в прихожей вскинул голову, посмотрел на него. Поднялся, подошел и рухнул рядом – спать дальше. Брут оторвался от своего цикламена, посмотрел на спящего Цезаря, затем спрыгнул со стола и демонстративно вышел вон, подняв хвост кверху. Он считал, что даже кошачьи плебеи на эволюционной лестнице стоят много выше собачьих аристократов.

Когда Юра прикрепил к краю стола отремонтированную лампу, похожую на лапу манипулятора, за окном уже смеркалось. Он включил ее, вырвал лист из старого конспекта по истории, записал:

«Семаго. Конфликт с Дроздовым. Поддается влиянию. Жена Варвара. Честолюбив? Вряд ли. 10 очков из 40.

Катранов. Потенциальный лидер в компании. Честолюбив (во всяком случае „заточенность“ на успех имеется).

Карьера. Материальная обеспеченность. Жена-москвичка. 10 очков.

Мигунов. Все то же, что у Катранова. За исключением жены, приехавшей в Москву из глухой провинции. И сомнения насчет лидерства. 10 очков.

Дроздов. О нем известно мало. Явно переживал в последние дни жизни. Из-за чего?… 10 очков».

Это лишь грубые прикидки. Юра понимал, что главное здесь в пагубном равновесии, которое пока что не позволяет сосредоточиться на ком-нибудь из четверки. Лично у него меньше всего доверия вызывал почему-то Катранов. Хотя Мигунов-то чем лучше?… А Семаго? Вот-вот. Чтобы сдвинуться с мертвой точки, нужна дополнительная информация, все что угодно, любые мелочи, круг знакомых, образ жизни…

Лучше всего, конечно, было бы поговорить с каждым из них. Задавать вопросы и видеть их глаза, когда они будут отвечать. Но… «Вы в самом деле шпион или это мне только кажется?» Ерунда. «Крот» не должен знать, что его подозревают. Может, прикинуться корреспондентом какой-нибудь «Красной Звезды»? Можно, хоть и с большой натяжкой. Мужики они серьезные, со связями, свои каналы информации наверняка имеются – и в первую очередь у Катранова. Уже через час после интервью он будет знать, что никакой такой корреспондент Евсеев, или Петров, или Сидоров, без разницы, с такими-то приметами, в газете не работает. А через два часа узнает, что это ФСБ попросило главного редактора устроить «прикрытие» своему сотруднику. А что это значит в демократическом обществе, позвольте узнать? На каком основании дурят уважаемых полковников? В общем, скандал…

Хотя можно сработать чище! Точно. Юра вспомнил о Сперанском, разоблачителе «закулисья советской контрразведки», который изучал это «закулисье», работая агентом КГБ под псевдонимами «Американец» и «Спайк». Известный писатель берется за новый проект о… скажем, о взрыве ракеты «Восток-2М» в 1980 году, когда погибло полсотни человек… Вполне пристойно. И вот, значит, Сперанский собирает материалы, беседует с ракетчиками… М-м… Вообще-то тема скользкая: что тут, собственно, расследовать? Рука Вашингтона? Диверсия? Шпионаж? И при чем тут наши «дичковцы» – взрыв-то прогремел в Плесецке?… Нет, слишком натянуто. И слишком, пожалуй, прозрачно.

Пусть лучше это будет детектив о шпионаже в ракетных частях. Да, так лучше. Нейтральней. А на Катранова, Мигунова и Семаго Сперанского выведет любимый педагог наших героев – Иван Семенович Носков. Отлично. Эти старые хорьки когда-то давно работали по одному делу и были взаимно расшифрованы… Так вот пусть теперь вспомнят молодость!

В комнату, деликатно постучав, заглянула мама:

– У нас рекламная пауза, чай пить будешь?

Юра приподнял голову, постепенно возвращаясь из мира шпионских и контршпионских интриг в собственную квартиру.

– Нет, спасибо. Не хочется.

Клавдия Ивановна устремилась было дальше в кухню, но в последний момент запнулась вполоборота, спросила:

– Переживаешь? Из-за нее?… Из-за Шуры?

Юра хмыкнул, встал, увидел валяющийся томик Стругацких, поставил на книжную полку.

– Вот еще, – сказал он. Пожалуй, как-то слишком уж резко сказал. И тут же, чтобы перевести разговор: – А что вы там смотрите, обхохатываетесь? «Кубанских казаков» снова дают?…

– Нет, – Клавдия Ивановна внимательно посмотрела на сына. – «Три плюс два». Миронов, Фатеева, Крым начала шестидесятых. Милое кино.

– Да, Фатеева в купальнике… – Юра вспомнил конфискованное фото владимирской подружки Дроздова. – В то время, наверное, это милое кино кому-то могло показаться порнографией.

– Может, кому-то и казалось, – сказала мама. – Но не всем.

– А вы? А отец? Что говорил отец, офицер КГБ, по поводу Натальи Фатеевой в купальнике?

– Ничего особенного. Смеялся, как и все. Думаешь, мы какие-то не такие были с отцом? Из другого теста?

Юра нервно пощелкал выключателем лампы, рассматривая остатки какой-то древней-предревней переводной картинки на металлическом абажуре.

– Нет, не думаю, – сказал он. – Тесто у вас самое нормальное… В конце концов я из него получился…

– О чем дискуссия? – В двери рядом с Клавдией Ивановной появился отец, привычно приобнял жену за плечи.

– Сын интересуется, как мы с тобой в шестьдесят третьем отреагировали на полуголую Фатееву в купальнике.

– Положительно отреагировали! – доложил отец. – А какие проблемы? Наш, советский, фильм, наши актеры, Сергей Михалков сценарий писал, все утверждено на самом высоком уровне… Отчего мы, простые смертные, комитетчики, будем нос воротить?… Мой непосредственный начальник, полковник Рыжков, был прямо-таки влюблен в Фатееву, да и не он один… и жену потом выбрал себе похожую, брюнеточку… А мамина подружка, как ее… Римма, что ль?…

– Регина, – поправила мама. – Она имя поменяла на Наталью. Таких тоже было много, в газетах даже писали.

– А когда на улице видели красивую модно одетую девушку, говорили: вон, «наташка» пошла, – сказал отец.

Юра рассмеялся.

– Сейчас под этим словом имеют в виду совсем другое.

– Сейчас все другое, – махнула рукой Клавдия Ивановна. – И у этого кино сейчас было бы совсем другое окончание…

– Два девичьих трупа в песочке, – буркнул отец.

– Ну, ты уж совсем! – Мать недовольно посмотрела на него и ушла в кухню.

– Что там у тебя слышно? – Петр Данилович вошел в комнату, прикрыл за собой дверь. Увидел отремонтированную лампу, усмехнулся: – Ничего себе! Да это просто трудовой подвиг! Видно, на работе не ладится?

– Ничего страшного, – сказал Юра. – Пробьемся!

Отставной подполковник подошел к столу, протянул руку к исписанному листку, но не дотронулся, а вопросительно посмотрел на действующего капитана: можно? Юра кивнул. Только тогда Петр Данилович взял листок, просмотрел, задрал брови.

– Итак, у всех по десять очков… Никто не вырвался вперед… Так, что? Победила дружба?

Юра пожал плечами.

– Да там не разбери-поймешь с этой дружбой. А то, что трое фигурантов и ни на кого нет явных улик, – это факт!

– Трое подозреваемых, говоришь? И все продолжают служить? А вы все головы ломаете? Н-да-а…

Он неодобрительно крякнул.

– Вижу, времена действительно сильно изменились… Неузнаваемо!

Отец с какой-то преувеличенной бережностью положил листок на прежнее место, словно ему надо было непременно уместить его в прежний контур на столе.

– Кино – это ладно, шут с ним, девушки в купальниках… В Серебряном Бору, я слышал, уже в те годы загорали в чем мать родила… А вот со шпионами разговор был короткий. В мое время всю твою троицу, – он махнул рукой, словно косой провел, – как минимум, профилактировали бы. Уволили из армии, держали бы под контролем – чтоб не навредили государству. Или допросили бы на детекторе лжи, при положительной реакции – «сыворотку правды» бы вкололи… И сразу все ясно! Когда круг определен – чего же головы ломать?

Юра упрямо наклонил голову.

– А в тридцать седьмом году всех троих расстреляли бы – и дело с концом!

– Ну, не надо палку перегибать! – махнул рукой Петр Данилович. – Думаешь, тогда только невиновных расстреливали? Не-е-ет… Ошибки, конечно, были, но не такие, как потом раздули.

– Тогда бы и Рогожкина расстреляли, – Юра сложил пальцы пистолетом и сказал: – «Пф!»

– Во всяком случае, так легко он бы не отделался, – резко бросил отец. – Думаешь, он не виноват? Он же начальник штаба секретного стратегического объекта! У него на полигоне американский сканер работает, особо важную информацию за бугор отправляет, а он – ни при чем? Нет, сынок, в былые времена он бы за халатность десять лет получил, как минимум! И другим неповадно было бы! А сейчас настоящего американского шпиона захватываем, судим, даем двадцать лет, а через неделю милуем и отпускаем… Какая же тут профилактика?

– Знаю я этот случай…

– А как оправдывают шпионов, знаешь? – недобрым тоном спросил Петр Данилович. – Или как им по четыре-шесть лет дают, знаешь?

– Нам специально не доводят… Но газеты читаю.

Юра подошел к окну, открыл его – с улицы потянуло дождем и горьковатым осенним дымом. В освещенной окнами домов темноте проступали очертания дворовой беседки и странное созвездие огоньков сигарет – видимо, все та же компания, три парня с девчонкой в голубой курточке. «Тоже четверо», – подумал ни с того ни с сего Юра.

– А ведь раньше конец у них был один! – вроде бы спокойно говорил Петр Данилович, но Юра чувствовал, как в отце кипит негодование и гнев. – И Пеньковский, и Поляков, и Толмачев… Все каялись, давали правдивые показания, сотрудничали со следствием. И всех расстреляли! Потому что понимали – что такое шпионаж!

– Я тоже понимаю, – сказал Юра, и облачко пара вылетело у него изо рта. – Один шпион может подорвать военную мощь государства, угробить тысячи ни в чем не повинных людей…

– Правильно, – глухо донеслось из-за спины. – В этом и состоит опасность шпионажа…

– И вот, допустим, пустили Катранова, Семаго и Мигунова в расход. Кто-то из них, по идее, – «крот», с ним все ясно… Ну а двое других? Их-то за что? Какое они имеют отношение к опасности шпионажа? Да никакой!

– Лес рубят – щепки летят, – буркнул сзади Петр Данилович.

– Люди не лес. Нельзя рубить всех подряд, чтоб щепки летели! Да сейчас такое и не пройдет. Поэтому я должен не кого-нибудь, а именно шпиона за хвост поймать! И поймаю!

– Ну и флаг тебе в руки!

Отец постоял, пожал плечами и направился к двери. Открыв ее, он обернулся и сказал:

– Да, может, в наше время и рубили сплеча, не всегда тех сажали, кого надо было. Но зато эти две девчонки, – он показал рукой в сторону гостиной, – могли тогда спокойно в своих купальниках ходить по пляжу и ночевать в палатке, не боясь, что их изнасилуют хором, расчленят и скормят рыбам. Вот так. Лично я – за такую справедливость.

В коридоре уже проплывала мать с подносом, уставленным дымящимися чашками с чаем, блюдцами с вареньем и остатками утреннего творожника.

– Идем чай пить! – позвала она. – Юр, тебе я тоже налила, слышишь? Вы же дома, а не на работе! Хватит спорить, пошли кино смотреть!

Материалы дознания по факту гибели лейтенанта Дроздова Юра Евсеев знал наизусть. Можно даже не заглядывать в папку с ксерокопиями на плотной офисной бумаге, где текст читается легче, чем на выцветших листках тридцатилетнего оригинала. Но он заглядывал, анализировал каждое слово и пытался проникнуть острием логической мысли на тридцать лет назад. Кое-что ему удавалось угадать, но не главное…

«…В связи с капитальным ремонтом, проводившимся в здании штаба, было решено провести реставрацию и покраску статуи В. И. Ленина, находящейся в непосредственной близости от штаба. Высота статуи с постаментом составляет 8 метров, поэтому для проведения покрасочных работ были возведены временные леса. Поскольку был запланирован демонтаж головной части памятника, в целях исключения обзора статуи В. И. Ленина в неприглядном виде, вокруг было возведено деревянное ограждение… Электролиния 220 вольт с исправным патроном для освещения, проведенная к лесам, была снабжена изоляцией и соответствовала требованиям безопасности. Работы выполнялись добровольцами из числа личного состава…»

В те времена все были добровольцами. Попробуй, откажись выйти на субботник или поехать в колхоз «на картошку» – вмиг прослывешь неблагонадежным и можешь поставить крест на дальнейшей карьере. А молодых всегда первыми запрягали… Юра представил, что чувствовали в далеком 1972-м четверо бравых лейтенантов – Семаго, Дроздов, Катранов и Мигунов. Первые недели после прибытия на полигон – служба не сахар: отвратительный климат, суровый степной быт, новые обязанности, новый коллектив, новое начальство, короче – новая жизнь… Может, они и действительно сами вызвались на внеурочную работу, чтобы побыть в привычном коллективе однокашников…

Конечно же, никто не вызывался добровольцем «пахать» в свободное от службы время. Четверке молодых приказали – и они, бурча и чертыхаясь, выполняли «общественное поручение». Только один работал охотно и с энтузиазмом, остальные лейтенанты искренне удивлялись, глядя на его усилия. Выслуживается? Так вроде на него непохоже… Или он действительно такой идейный?

Три лейтенанта не знали, что их вчерашний товарищ – самый настоящий враг. Начинающий шпион.

«…Накануне происшествия провод по неизвестным причинам оборвался и провис. Расстояние до статуи составляло не менее одного метра… Было решено вызвать электрика из службы обслуживания, но в этот день электрик выполнял плановые регламентные работы на подготавливаемом к старту изделии в шахте № 1…»

Начальство явно страховалось от неприятностей. Испугались, вот и вписали в протокол эту херню, типа: ну все пытались предусмотреть, ну так пытались, из кожи лезли. Не было никакой такой специальной электролинии, была обычная «времянка» над лысиной вождя: растяжка между двух столбов да отходящий вниз провод с лампочкой в сто пятьдесят ватт… «Времянки» всегда лепятся на соплях, и ничего необычного, что она в один далеко не прекрасный день взяла и оборвалась. Что уж там произошло и как замкнуло на корпус – неизвестно, но провод висел действительно далеко от статуи…

Когда сняли голову памятника, скрытый враг с дружеской улыбкой предложил товарищам: «Самое тяжкое сделали. Чего нам всем здесь торчать? Только мешаем друг другу! Идите, отдыхайте, я за всех поработаю. А вечером вы меня отпустите: я с Валькой-буфетчицей договорился…»

Три лейтенанта переглянулись. Вот дела! В тихом омуте, оказывается, черти водятся! Но предложение заманчивое, глупо было бы им не воспользоваться… Тем более, толкаться вчетвером на тесной площадке действительно неудобно.

– Давай, друг, удачи! Мы тебя не забудем и свое отработаем!

Оставшись один, скрытый враг долго смотрел в крупные черты железного лика вождя. Настолько крупные, что привычный облик даже не угадывался. Снизу он выглядит совсем по-другому. Да, это замечательный выбор. Рядом со штабом, в прямой радиовидимости от стартового стола, на возвышении, куда не будут лазать любопытные… Только надо, чтобы солнечная батарея смотрела на солнце…

Он включил сварочный аппарат и, преодолевая дрожь в руках, направил острый сине-фиолетовый огонек в беззащитную макушку вождя. Это было невиданное для советского человека святотатство. Запахло раскаленным металлом, от красного пятна поднялся сизый дымок. Обычные физические реакции успокоили – никакое это не святотатство, а просто сварочные работы…

Через десять минут в металлической лысине появилось круглое отверстие с неровными краями. За последующий час враг приварил в нижней части головной полости несколько отрезков арматуры, потом достал из клеенчатой сумки желтую сферу сканера, установил ее на перекрещенных арматуринах и надежно закрепил проволокой. Напрягая остатки сил, поставил голову вертикально, а дыру в макушке накрыл куском рубероида. Тот, расплавившись, прирос к раскаленному металлу. Все! Хотя нет, почти все… Оставалось ждать.

Дроздов вернулся первым: он не любил убогую комнатенку холостяцкого общежития. Втянул воздух хрящеватым носом, принюхался.

– Ты что, сваривал что-то?

– Да так, тренировался. Давай поставим голову на место, я там всю ржавчину выжег и оббил. Как новенькая стала! – похвастался враг, улыбаясь своей располагающей улыбкой.

– Зачем двоим корячиться, пупки рвать? Придут ребята – и поставим!

– Да брось ты! Она и не очень тяжелая. Чего зря время терять! У меня же свидание… Давай, берись с той стороны! Раз, два, взяли!

С большим трудом они установили тяжеленную голову на место. Вождь грозно смотрел на запыхавшихся молодых людей. Один из них, даже не отдышавшись, стал завинчивать болты.

– А это что? – вдруг спросил Дрозд и ткнул пальцем в прогнувшийся рубероид. – Там дыра?! Ты прожег голову?!

– Тс-с-с! Не болтай! Так получилось. Случайно вышло. Никто не увидит. Сюда лет двадцать никто не полезет…

Дроздов с подозрением осмотрелся.

– Тут что-то не так… Зачем ты всех отослал? Какое у тебя свидание? У Вальки ноги кривые, ее весь гарнизон дерет! А у тебя красавица-жена, с которой ты пылинки сдуваешь!

Враг растерянно молчал. Он был еще неопытным, начинающим шпионом, который впервые попал в подобную ситуацию. И потому напряженно думал…

Нагнувшись, Дроздов поднял черную клеенчатую сумку, заглянул внутрь и с силой шваркнул ее о деревянный помост.

– Пустая! А когда ты пришел, тут что-то лежало! А ну-ка, хватит врать, рассказывай все как есть!

Начинающий шпион через силу улыбнулся. Это стоило ему усилия, но со стороны выглядело вполне естественно.

– А ты наблюдательный, Дрозд! Тебя не проведешь!

Шпион хлопнул однокашника по плечу.

– В сумке лежал один предмет для старлея Аничкина. Он специально попросил вас отправить, чтобы его никто не видел. Дело государственное! Так что, пока не болтай, а завтра к вечеру все узнаешь. Самое позднее – послезавтра. Но если проболтаешься – пеняй на себя: особист тебя в порошок сотрет!

Дроздов кивнул. Все годы обучения курсантам внушали, что государственные секреты – дело святое, а особисты – жрецы государственной безопасности, которым надо всемерно помогать. Поэтому объяснение шпиона показалось ему вполне убедительным.

– Да нет, чего я буду болтать? Что я, сам себе враг?

– Ну, вот и отлично! – Шпион еще раз хлопнул ставшего врагом товарища по плечу. – Ребятам не проболтайся. Завтра все всё узнают!

– Договорились! – кивнул Дроздов. Он, конечно, не понимал, что обречен.

Ночью, сняв с пожарного щита багор, шпион поднялся в «шалаш» и оборвал провод «времянки»…

«…В целях обеспечения безопасности, проведение ремонтных работ было приостановлено, однако лейтенант Дроздов, руководствуясь трудовым энтузиазмом и желанием как можно быстрее привести статую В. И. Ленина в надлежащий вид, в нарушение приказа, по собственной инициативе приступил к работе. Очевидно, вследствие порыва ветра, оборванный провод прикоснулся к металлической статуе, в результате лейтенант Дроздов был поражен разрядом электрического тока…»

И это все вранье. Чего бы Дроздов полез туда на свой страх и риск? И какой «порыв ветра», если статуя обнесена дощатым забором? «Ленин в шалаше» – рискованно шутили смельчаки. Какой ветер может быть в шалаше?

Это умозаключение капитана Евсеева тоже было верным. Про оборванную времянку командование не знало, никакого приказа о приостановке работ никто не отдавал. Сами лейтенанты тоже не придали обрыву значения: днем и так все видно, а вечер подойдет – что-нибудь придумаем… Тем более, они уже красили статую и дело шло к концу. В какой-то момент двое вчерашних курсантов отлучились, и шпион остался с Дроздовым наедине.

– Ты знаешь, что Сёмга, дурачок, ракету боится? – доверительно спросил Дроздов размазывая густую краску широкой кистью по грубому металлу.

Очевидно, прикосновенность к неведомым секретам товарища пробудила в нем эту необычную откровенность. Вообще-то Дрозд был очень замкнут и все это знали. Молчаливый, угрюмый, лишнего слова не вытянешь…

– Ему мерещится, что она на него смотрит, представляешь?

– Да ну…

Шпион поднял багор и зацепил крюком оборванный провод. Дрозд, пригнувшись, красил Ленину ноги. Одной рукой он упирался в неокрашенный бок статуи.

– Точно, он сам мне рассказывал. Признался, что дежурства с трудом переносит. Даже хочет увольняться! Значит, у него точно крыша едет!

– Да ну!

Провод елозил по статуе с противоположной стороны, но оголенные концы никак не попадали на металл. Рукой было бы верней, но шпион боялся дотрагиваться до провода, даже несмотря на изоляцию. Багор с деревянной ручкой как бы отодвигал от него то, что должно произойти. В «шалаше» сильно пахло краской.

– Вот тебе и «ну»! Он как раз из шахты поднялся и в горячке мне рассказал. А потом я ему напомнил, а он – с кулаками! Как зверь, чуть зубы мне не выбил…

– Да ну…

Раздался негромкий треск. Между торчащими из изоляции проводами и статуей пробежала почти невидимая искра. Дрозд охнул, отлетел в сторону и тяжело упал с лесов на бетонные плиты. Шпион и убийца быстро спустился вниз, осмотрелся и отошел в сторону. Будет лучше, если тело обнаружит кто-то другой…

Убитый товарищ долго снился шпиону и убийце. Тот вскакивал с криком, пил элениум и валерьянку. Но потом страшные сны приходили все реже и реже.

«В связи с тем, что смерть лейтенанта Дроздова явилась результатом несчастного случая, и вины должностных лиц части из материалов проверки не усматривается, постановляю: в возбуждении уголовного дела по данному факту отказать. Военный следователь прокуратуры Н-ского гарнизона, старший лейтенант юстиции Воскобойников».

Вздохнув, Юра захлопнул папку. Пусто! Значит, подключаем Профессора и Спайка. И еще одно: отец правильно сказал – надо профилактировать всех троих. Дистанцировать от секретных материалов, ограничить служебные возможности… Да и установить за ними контроль тоже не помешает. Только аккуратно. Очень аккуратно…

Глава 9

Из жизни лилипутов

Темную звали Эльзой, – она, как и положено брюнетке, была начальником и финансовым директором этой Лилипутии, уместившейся в однокомнатной китайской шкатулке. Все-таки символично, что подруги жили именно в Китай-городе, а не где-нибудь на Лосином Острове: лилипуты похожи на китайцев куда больше, чем на лосей. Чем похожи? Ну-у-у… Фарфоровыми лицами, миниатюрностью, клановой замкнутостью, дистанцированностью от всех остальных – «не своих», а значит, чужаков. Причем лилипуты, как отмечал неоднократно Хорь, в силу своей малочисленности, от обычных людей отличаются куда больше, чем китайцы. В смысле, по повадкам, по мироощущению, по ментальности, как выразился бы Леший. Только Леший предпочитал не выражаться.

Итак, темную звали Эльза, а светлую – Инга, и она, как положено блондинке, была болтлива, смешлива и весела. И им обеим, как и большим проституткам, на все было наплевать. Подруги вели специфический образ жизни: дрыхли до одиннадцати, потом ездили по вызовам, вечером – на какие-то сугубо закрытые вечеринки, исключительно для VIP-персон, ну а дальше – как повезет, домой возвращались не раньше трех-четырех утра. В день, когда Леший и Хорь, приведя себя в относительный порядок после подземных странствований, заявились в этот кукольный домик, Эльза и Инга только-только-только проснулись после всенощного заседания какого-то клуба – то ли педагогов, то ли педофилов, а может, фашистов или фетишистов, – им было глубоко наплевать, как все это называется. Проснулись, включили музыкальный центр, под «кислоту» намазали жирными зелеными кремами помятые мордашки, поставили варить кофе, когда раздался нежданный звонок в дверь.

Гостям, которым они были по пояс, девушки, мягко говоря, не обрадовались. Под изумленными взглядами двух задравших головы куколок Леший вдруг понял, что зря сюда пришел: никакой он им не брат, не сват и не друг; а то, что они с Хорем считали относительным порядком в своем внешнем виде, в силу теории относительности никакого отношения к этой аккуратной, оклеенной дорогущими китайскими обоями квартирке не имеет. Два «больших», с плохо выбритыми рожами, неотмываемыми запахами подземелья, в стоящей колом, замызганной одежде, выглядели здесь столь же неприлично, как бомжи с Казанского вокзала в фойе Большого театра. С той разницей, что ни одному бомжу и в голову не придет лезть в Большой театр, как, впрочем, и в Малый.

– Какого хрена вам надо? – с заслуживающей одобрения прямотой спросила Эльза, сурово разглядывая нежданных визитеров.

– Мы, это… Пожить на неделю. Мы заплатим, – неуверенно пробормотал Леший. Он еще не отошел от болезни, едва держался на ногах и не был уверен, что эти зеленые мартышки существуют в действительности, а не мерещатся в горячечном бреду.

– Совсем охренели?! А кто вас сюда звал?! – Эльза с подозрением глянула на подругу, словно оценивая ее причастность к столь дикой измене, но тут же отбросила вздорные подозрения и вновь повернулась к Лешему. – Ты думаешь, разок угостил нас коктейлями, так мы уже и родня? Можешь шляться к нам, как в гостиницу, друзей-приятелей водить? Нет, браток, тут другие деньги нужны…

– Да есть деньги! – прогудел Хорь, шаря в кармане. – Монеты антикварные есть, из них можно обалденные серьги сделать! Рубли, баксы – все есть!

Но Эльза была непреклонна.

– Валите на хер! Тут вам не ювелирная мастерская! И не ночлежка!

Как известно, крепость цепи определяется крепостью самого слабого ее звена. Инга оказалась таким звеном.

– Подожди, пусть покажет свои монетки, – вмешалась она. – И потом, нам надо выключатели починить, розетку, и из ванны вода плохо уходит, а на кухне пол горбом встал…

Подруги несколько минут пререкались, но настроение у Эльзы изменилось. Потом она уверяла, что прониклась состраданием к изначально увечной мужской сущности, и вид больного Лешего растопил лед в ее гордом, но отзывчивом сердце… Может, конечно, и так, а может, дело было в Хоре с его деньгами и монетами.

Короче, уговорились на том, что четыре дня – и большие мужики выметаются отсюда. Оплата: двести баксов и четыре монеты, – чтобы обеим хватило на сережки, вдобавок они должны выполнить необходимые работы по сантехнике, электрике, поправить полы в кухне, ну и вообще укрепить хозяйство одиноких маленьких женщин.

К концу третьего дня, в тоске глядя из окна на мусоровоз, с лязгом опорожняющий контейнер в кузов, Хорь заметил, что стал сутулиться. Даже не сутулиться – горбиться. И вдобавок сгибать ноги в коленях. Еще бы, четыре дня в этой кислотно-музыкальной шкатулке!.. Они здесь и вправду как Гулливеры в стране лилипутов.

Эльза с Ингой обустроили жилье по своему вкусу и, главное, по своему росту – нормальному человеку здесь приходилось не очень комфортно. Очень не очень.

Все маленькое, словно сперто из детского сада или куплено на каком-нибудь пигмейском мебельном рынке. На стуле одна только половинка задницы и помещается, столик до колена не достает, все шкафы и полки – по грудь, умывальная раковина – на уровне писсуара, а к унитазу сиденье такое приделано, как маленьким детям подкладывают, чтобы не провалились – с дырочкой размером в кулак. Главное – не снимается! Смешно, да.

И еще: в гостиной антресоли понаделаны – потолки-то высокие, три с половиной метра, зачем такие малышкам? Вот они комнату по вертикали и разделили на два этажа, вдоль стен галереи пустили, на них крохотные яркие диванчики поставили, мягкие веселые креслица, лилипутский журнальный столик со стеклянной крышкой – вроде лишнюю комнату сделали, ну, может, не комнату, так, типа будуара. Сейчас хорошо – спят они там. А Хорь с Лешим могут свободно бродить на нижнем пятачке, где полная высота, а чуть шагнут в сторону, и, как завзятые рогоносцы, таранят головой эти галереи и разноцветные китайские фонарики, что вместо люстр развешаны… Спят они здесь же, на полу, в углу, на ярких тряпках, набросанных Эльзой.

Хозяйки на них, как на кастрированных котов, – внимания не обращают, бывает, и голые пробегают в сортир, только выглядят они словно девчонки восьмилетние – диггеры лишь глаза крепче зажмуривают. А один раз Инга по пьянке полезла ночью к Хорю, как взрослая женщина, но тот только шарахнулся: ты что, малышка, я же не педофил… Та обиделась, но до утра все позабыла.

Так что мужики на полу спали, но половой жизни не вели – постились во всех смыслах. Всякие завтраки-обеды-ужины употребляли из посуды наподобие той, что продается в игрушечных наборах «Семья Барби». Да и есть там было нечего – в том смысле, что, во-первых, сварить нормальный борщ этим лилипуткам в голову не придет, это «еда больших людей» – «ебл» по-ихнему. К «ебл» помимо борща относятся сало, колбаса, рыба, яичница и все такое… а вот кефирчик, овощи-фрукты – это да, это «емл». Даже из спиртного они пьют только ликеры и коктейли, от которых стошнить может. Ну а во-вторых – порции. О, да. Это порции! Кошки сдохли бы с таких порций…

Зато здесь они в безопасности. Постепенно до Хоря дошло, что Леший поперся к лилипуткам не только затем, чтобы отлежаться, попить антибиотики и переждать опасное время, он действовал с дальним прицелом. Но это потом дошло, потом уже… Они приходили в себя, и Хорь честно отрабатывал за постой – в одиночку, поскольку у Лешего больничный. Перестелил полы в кухне, прочистил слив в ванной, заменил несколько розеток и выключателей… Вообще, квартирка была в крайне запущенном состоянии, сразу видно, что с мужским полом у лилипуток отношения сугубо специфические, узконаправленные, можно сказать, а с ДЭЗом никаких отношений нет и в помине.

– Так что это за уродцы были, там, внизу? – спросил Хорь, продолжая пялиться на водителя мусоровоза, который дергал рычаги, заставляя опорожненный контейнер дергаться, отдавая последние прилипшие ко дну остатки мусора. По какой-то глубокой ассоциации эти рычаги и это дерганье напомнили ему подземный проходческий щит. – Маленькие, полуголые, злые… Ты их раньше видел?

– Я много чего видел, – уклончиво сказал Леший. – Только не могу понять – что в действительности, а что в бреду…

Он все время вспоминал подземные поселения, полузасыпанные деревянные срубы, остатки обоза и не мог понять – привиделись они или были в действительности? И эти уродцы…

– Раньше, на Малой Пироговской, помнишь, ты там руку повредил?

– Угу, как же! Ты мне ее и вывернул!

– Неважно. Так вот, там вроде точно одного такого видел. Даже дрался с ним. Он мне кувалдой ногу расшиб, а я его киркой зацепил…

– Это тот, который на шести ногах? – скептически спросил Хорь. – Или на восьми?

– Лишние ноги, может, и показались. Но шишка у меня была конкретная…

– А может, и все остальное показалось? Мало ли откуда у диггера шишка? – Хорь поскреб ногтем по стеклу. Раздался отвратительный дребезжащий звук.

– Да хрен его знает! Вроде нет, – Леший, уже окрепший немного, но все еще смурной, время от времени приподнимался с пестрой груды тряпья и тоже поглядывал в окно. Он все эти дни поглядывал. Только в отличие от Хоря, делал это не от скуки, а из осторожности.

– Чего он так поздно приехал? – сказал Леший, кивая на мусоровоз. – Они ведь днем обычно приезжают, когда во дворе машин нет. Чего он именно сейчас приперся?

– Ему Эльза свидание назначила на четырнадцать ноль-ноль, – рассеянно пошутил Хорь. И пропел под нос: – Моя лилипуточка, приди ко мне, побудем минуточку наедине… Слушай, а тот, с которым ты дрался, – он тоже лилипут?

Леший пожал плечами.

– Да нет. Лилипуты – они миниатюрные. А тот коренастый, как обезьяна…

Водитель вытряс из контейнера остатки мусора, с грохотом поставил его на место, сел в кабину и уехал. Разминувшись с ним, во двор вкатился черный лимузин, из двери выглянул гориллоподобный субъект и уставился на окно китайской шкатулки. Он был похож на обезьяну, но не на лилипута. Леший отпрянул.

С антресолей, стуча каблучками, спустилась Эльза.

– Ну, что там видно? – тонким голоском спросила она. – За нами еще тачка не пришла?

Леший перевел дух.

– Пришла, – сказал он и улегся обратно на свое лежбище.

– Инга, быстрей! Толян опять будет орать! – крикнула Эльза.

Лилипутки уехали. Хорь, наконец, оторвался от окна.

– Так, это… Плинтуса надо закрепить, – вспомнил Хорь. – Не видел, где крепления?

– Ты их в пакет складывал, – буркнул Леший, листая старые журналы «Семь дней» с неземными красотками на обложках. – На подоконнике.

– Нет здесь никакого пакета.

– Инга прибиралась вчера утром. Наверное, выбросила.

– Вот дура, – сказал Хорь. – Блондинка и лилипутка. Для одной бабы это как-то слишком.

Он пошел шарить по комнате в поисках своих креплений, но шарил как-то без энтузиазма и совсем не там, где эти крепления следовало искать. В конце концов, он залез в секретер, где стояли початые бутылки с яркими этикетками и засахаренными потеками на горлышках, налил себе стопарь и с отвращением выпил.

Леший просматривал очередной яркий журнал. Ослепительная красотка стояла в археологическом раскопе, поставив ножку в дорогой туфельке на белый каменный шар, будто для огромного бильярда. «Анна Алмазова на съемках очередного клипа…»

Его как током ударило: шары показались знакомыми, да и на заднем фоне виднелись знакомые срубы! Он жадно стал читать заметку:

«Мы с Анной входим в кремлевскую „калитку“, что справа от Спасской башни, сворачиваем налево, спускаемся вниз по Боровицкому холму – это место, где находится Тайницкий сад, еще называется подолом. И… вот мы уже в XVI веке – он на глубине всего лишь девяти метров на площади почти полгектара. Кажется, тут намного холоднее, чем в веке XXI, и мы начинаем кутаться в шарфы. Здесь два раскопа: один побольше, другой поменьше. Всего в них обнаружено более тридцати древних построек так называемой „кремлевской окраины“. На Боровицком подоле найдено немало свидетельств Смутного времени. Видели мы и „вещдоки“, которые пять веков назад оставили поляки, засевшие было в Кремле. Археологи раскопали целый арсенал белокаменных пушечных ядер – не исключено, что осенью 1612 года именно ими отстреливались поляки от наступавших русских ополченцев… Бревенчатый поселок пересекает „новенький“ бревенчатый трубопровод – кстати, действующий! По нему талые воды с Боровицкого холма все эти века стекали в Москву-реку. До начала съемок археологи рассказали нам, что такое же поселение имеется и на восточной стороне Боровицкого холма, однако раскопки там вести нельзя из-за близости административных зданий Кремля…»

Вот так штука! Про то, как снимали клип, Леший читать не стал. Отбросив журнал, он откинулся на свое импровизированное ложе, прикрыл глаза. Значит, ему и вправду удалось пробраться под Кремль! Обойдя все бетонные заглушки, хромированные решетки, датчики движения и автоматические пулеметы спецтоннелей…

Ай да Леший, ай да молодец! Неважно, что он не помнит дороги, – главное, что она есть, а значит, цель достижима!

– Моя лилипуточка, приди… – Хорь выдвинул в секретере какую-то шуфляду и достал оттуда увесистый фотоальбом. – Слушай, чего я нашел-то, мама моя… Семейная хроника. Или, как это… Портфолио. Что умеют наши девочки…

Он листал толстые картонные страницы, загадочно хмыкал, поднимал брови, потом подошел к Лешему:

– Угадай, кто это.

С неровно обрезанной фотографии смотрела ладненькая девчушка лет пяти, в джинсовом комбезике. Веселые кудряшки, улыбка до ушей, в руках женская сумка с массивной застежкой – мамина, наверное. На ногах – взрослые женские туфли на высоком каблуке.

– Ни за что не поверишь, – сказал Хорь и перевернул фото. На обороте аккуратным почерком подписано:

«Элла хочет скорее вырасти. Орландо, август 1985».

– Элла. Это Эльза, что ли? – сказал Леший. – Не похожа.

– А я о чем. Она здесь нормальная с виду, никакая не лилипутина. Может, они, это… Ну, лилипутами не рождаются, а становятся, типа этого… А Орландо – это что такое? Курорт? Где это?

– В Штатах где-то, – предположил Леший. – Не знаю точно.

– Ого. По Штатам разъезжала, значит. Я в восемьдесят пятом еще настоящей жвачки не пробовал, а она уже там вовсю рассекала… Родители большие шишки были, наверное. И квартирку вон какую ей оставили – в самом центре…

Хорь перекинул еще несколько картонных страниц. На одном из фото – вся семья в сборе: папа в каракулевой шапке пирожком, стройная симпатичная мама в какой-то шубке, явно несоветского происхождения, маленький сверточек у нее на руках, перевязанный атласной лентой. Похоже было даже, что фотографировались во дворе этого дома.

– Слушай, она сто процентов нормальная была в детстве…

Хорь выронил из альбома несколько фотографий, наклонился, чтобы поднять. Смотрел, хмыкал и складывал их на место.

– И семья у нее нормальная, никаких карликов. Мамаша так даже красивая. Что, скажешь – нет?… – Хорь посмотрел на Лешего. Тот не спорил.

– Все было при них, как говорится. А потом раз – и так перекосило… И кирдык счастливой жизни. Чего она, получается… в один прекрасный день просто перестала расти, что ли?… Ни хрена себе. Здесь, кстати, ни одной ее взрослой фотографии нет… Слышь, Леший? Только детские. Выбросила, наверное, остальные.

Леший опять стоял у окна. Он не слушал. Во дворе разворачивался неновый красный «Пассат» с шашечками таксомотора на крыше. Развернулся и остановился у подъезда. Открылась дверца с пассажирской стороны, из машины вышел высокий, спортивного вида парень в неброской одежде, быстро оглянулся и скрылся под бетонным козырьком.

Лицо Лешего окаменело. Хорь запнулся на полуслове.

– Что там?

– Какой-то хрен на такси, – сказал Леший и облизнул губы. Лицо его позеленело еще больше, но глаза как-то странно засверкали. – Это не сосед. Я его здесь не видел раньше.

– И что? – спросил Хорь. Леший не отвечал.

Через десять минут парень вынырнул из-под козырька с беременной женщиной под руку. Пара осторожно уселась в машину, и «Пассат» выехал со двора. Леший перевел дух. Хорь тоже повеселел.

* * *

Несколько дней, которые диггеры прожили в Лилипутии, были насыщены не только нервным напряжением загнанной дичи, не только интенсивным домашним трудом, но и совершенно непривычными заботами. У Эльзы случилась задержка, а Инга подозревала, что поймала специфическую инфекцию. Эти проблемы маленькие женщины бурно и шумно обсуждали, не обращая внимания на больших мужчин. Они вообще не считали их за людей. К счастью, ни то ни другое подозрение не подтвердилось, в двухэтажной квартирке наступил покой и умиротворение. Но и срок оговоренного гостеприимства подошел к концу.

Когда настала минута прощания, Эльза повернулась к Лешему и хлопнула себя по лбу.

– Да, чуть не забыла! Я договорилась с Бруно. По жизни он Генка Кульбаш, а псевдоним сам придумал, для красоты. Сейчас он на гастролях, а через неделю цирк приезжает в Капотню. Подойдешь к нему после представления. Минут через двадцать, не раньше. Только разговаривай очень аккуратно, фильтруй базар. Бруно, хоть и маленький, но пацан конкретный! Он даже в тюрьме сидел, как большой. Кажется, два раза… А сейчас вроде коксом балуется. Так что смотри, не ошибись!

– Спасибо, Эльза! – кивнул Леший. – Я буду очень аккуратным.

– Спасибо этому дому, – сказал Хорь. – Пойдем к другому.

По идее, Леший должен был бы спросить: «К какому?» Вопрос буквально лежал на поверхности, настолько это был правильный вопрос, тот редкий случай, когда и рифма есть, и смысл не теряется. На что Хорь ответил бы: «X… его знает». Что тоже не являлось пустой игрой слов. Возможно, это произвело бы впечатление на Эльзу с Ингой, и они, расчувствовавшись, предложили бы диггерам остаться еще на пару недель. Как-никак полы-то перестелены, новенькая электрическая линия с заземлением проведена от самого щитка, и теперь лилипуткам если и грозит какая случайная смерть, то не от удара электрическим током – это точно. И из кранов не капает, и сифон под ванной больше не проваливается, уступая дорогу сотне литров мыльной воды… Ну?…

Но Леший, как всегда, ничего не спросил. Да никто бы их и не оставил. Эльза хмуро поглядывала куда-то вбок и переминалась с ноги на ногу, словно готовилась бежать стометровку и только ждала сигнала стартового пистолета. Инга безмятежно улыбалась с видом «пока-пока». Подруги прервали свое очередное мероприятие, чтобы проститься с этими непонятными большими людьми, которые слишком долго отравляли воздух в их милом кукольном домике. Хорь подумал, что вряд ли это была дань вежливости, скорее уж дань осмотрительности: а не унесут ли большие парни с собой запасы ликера, крохотные лифчики-трусики и другие ценности?… Хотя, если поразмыслить, на это у парней было целых четыре неспешных дня.

– Ну что ж, – продолжил Хорь. – Спасибо, в общем…

– Спасибо, – поддержал его Леший.

Они стояли в дверях, одетые в свою «залазную» одежду, которую сами же выстирали и заштопали, и были в самом деле похожи на двух сантехников, только что исполнивших свой профессиональный долг.

– Не за что, – буркнула Эльза. – Все нормально.

– Ага, – сказал Хорь.

– Заходите как-нибудь, – сказала Инга. Наверное, это у нее вырвалось бессознательно, без буквального значения, как вырываются слова, призванные заполнить неловкую паузу. Но в следующее мгновение до подруг дошло, они переглянулись и рассмеялись – две красивые куколки из магазина «Мир живых игрушек». Да, забавно вышло, в самом деле. Приходите еще. Ха-ха.

Леший первый вышел на площадку, за ним Хорь. Дверь захлопнулась, провернулся и звонко щелкнул замок, собственноручно перебранный и смазанный Хорем.

– А теперь, – бодро провозгласил Хорь, – можно завалиться в общагу к Брюсу, например…

Леший неторопливо спустился по лестничному маршу, слегка пристукивая пятками.

– Ни к какому Брюсу мы не пойдем, – хмуро сказал он. – Сколько можно прятаться? Острый момент прошел, будем жить, как жили. Может, они на другое переключились, может, их постреляли, может, посадили… Посмотрим. Надо только в кармане что-то носить – молоток там, или отвертку. Да на людях больше находиться.

– А то они людей побоятся, – буркнул Хорь. – Машину на воздух подняли в самом центре, не постеснялись…

– Береженого Бог бережет, – ответил Леший. – Да мне уже и вниз хочется, а там нас никто не достанет.

– Кроме этих, маленьких уродов…

Леший промолчал.

– Или они нам померещились? – не успокаивался Хорь.

– Кто его знает. Жизнь покажет, – философски отозвался напарник. И без всякой связи с предыдущим мечтательно сказал: – Завалимся в «Козерог», пивка попьем с сосисками…

– Попьем, – согласился Хорь, но без особого энтузиазма.

– И карлика этого надо найти…

– Надо, – кивнул Хорь с тем же кислым выражением лица.

* * *

Карлика, как и говорила Эльза, они нашли в Капотне, на представлении цирка шапито. Посреди огромного пустыря был установлен огромный голубой шатер, сверху заляпанный птичьим пометом, а по бокам оклеенный красно-оранжевыми, похожими на языки пламени, буквами: ТАЙНЫ МАЛЕНЬКОГО НАРОДА!! КОЛДУНЫ И ЭЛЬФЫ!! ПОЕДИНОК ЧЕЛОВЕКА И ОБЕЗЬЯНЫ!! БРУНО АЛЛЕГРО – ЧЕЛОВЕК-ЯДРО!! На расстоянии нескольких метров шатер опоясывала неровная цепочка вагончиков-теплушек, расписанных фигурами зверей, птиц и всяких экзотических диковинок.

– Бруно Аллегро, – пояснил Леший, – это он и есть. Тот самый парень, что нам нужен.

Они прибыли за полчаса до окончания вечернего представления. Леший направился к служебному входу, где обменялся парой слов с охранником. Имя Бруно сыграло роль контрамарки: через несколько минут диггеры сидели на служебных местах по обе стороны прохода.

На манеже топтались в странных позах лилипут, в борцовском трико с блестками, и старый унылый шимпанзе. Оба были примерно одинакового роста. Иногда эта странная пара бросалась друг другу в объятия и принималась раскачиваться из стороны в сторону, изображая жестокую схватку. Зрителей было довольно много, они лузгали семечки, пили пиво, ели мороженое, переговаривались и весело смеялись. Оркестровая ложа пустовала, из хрипящих динамиков неслась музыка к кинофильму «Джентльмены удачи».

Потом под плоские шутки большого конферансье большие рабочие выкатили большую, зеленую, в красных звездах, пушку. На противоположном конце манежа натянули сетку, между пушкой и сеткой под куполом повесили обруч, затянутый папиросной бумагой. Музыку сменила тревожная барабанная дробь. Зрители перестали есть, пить и разговаривать.

– Бруно Аллегро, человек-ядро! – торжественно объявил в микрофон конферансье. – Встречайте!

Под не очень бурные аплодисменты из-за кулис выбежал крепкий, мускулистый человек в серебристой конической шапке, серебристой полумаске, серебристом комбинезоне с широким красным поясом и в красных туфлях на толстой подошве. Его костюм был будто заимствован из советских фантастических кинопостановок 50-х годов и изображал снаряд. Если бы не короткие руки и ноги, Бруно выглядел бы обычным цирковым силачом. Но диспропорции фигуры портили впечатление, рядом с конферансье он казался школьником, которому еще расти и расти. Однако волевое мужское лицо со шкиперской бородкой наглядно демонстрировало, что резерв роста уже исчерпан.

Под барабанную дробь человек-ядро, или человек-снаряд, – кто его там разберет, да и какая, к черту, разница? – по скобам на стволе взобрался к пушечному жерлу и, ногами вперед, ловко скользнул в черное отверстие. Лилипут-наводчик покрутил прицельный штурвал, придавая пушке нужный угол наклона. Барабан смолк. Наступила оглушительная тишина. Нервы зрителей натянулись до предела. Даже видавшие виды Леший с Хорем напряглись: ни один из них не захотел бы оказаться в пушке на месте Бруно! Перенести ускорение выстрела, пролететь двенадцать метров и, если повезет, попасть в спасительную сетку… Бр-р-р-р! Ужас!

Ба-бах! Грянул громкий выстрел, пушечное жерло брызнуло огнем и дымом, серебристый снаряд по крутой траектории взлетел вверх, пронзил папиросную бумагу в обруче, затем полетел вниз и угодил в страховочную сетку, которая принялась раскачиваться, подбрасывая маленькое тело вверх и вниз. Но Бруно Аллегро быстро выскочил из импровизированного батута и, наскоро раскланявшись, скрылся за кулисами. Цирк разразился аплодисментами.

– Ну что? – перегнувшись через проход, спросил Леший. – Видал?

Хорь задумчиво покачал головой.

– Да, крепкий орешек! Тут за один раз в штаны наложишь, а он каждый день так летает…

Еще пара номеров, и представление закончилось, зрители стали расходиться. Леший поглядывал на часы, наконец, двадцать минут истекли, и он махнул товарищу рукой.

– Пошли!

За кулисами громко орал магнитофон, прохаживались, сидели, судачили, покуривали и попивали пиво карлики и лилипуты, одетые в самую причудливую одежду. Леший заговорил с одним из них, большеголовым коротышкой в брюках-клеш. Музыка была очень громкой, Лешему пришлось наклониться к самому его уху. Коротышка слушал его, глядя в сторону, ответил не сразу, и ответил, судя по всему, отрицательно. Потом еще что-то добавил и махнул рукой в сторону выхода.

Бруно Аллегро они нашли в вагончике с изображением пятнистого леопарда на фоне гор. Бородатый карлик в гриме и каком-то дурацком тренировочном костюме выглядел вовсе не так героически, как на манеже. Он сидел за дощатым столом, ел плов из поставленной на обрывок газеты пластмассовой тарелки и смотрел футбол по маленькому телевизору.

– Здравствуйте. Меня зовут Алексей, – представился Леший. – Эльза должна была позвонить вам насчет меня…

Бруно, не оборачиваясь, предостерегающе поднял руку. На телевизионном экране «спартачи» били штрафной в тридцати метрах от ворот «Зенита». Стадион ревел. Мяч пролетел высоко над перекладиной. Бруно длинно выругался и посмотрел на Лешего.

– Чего надо?

– Мы диггеры, – сказал Леший. – Знаете, что это такое?

Бруно зацепил взглядом Хоря, выглядывающего из-за плеча Лешего и опять отвернулся к телевизору, демонстрируя гостям грубый дулеподобный профиль и полное равнодушие к представителям племени диггеров.

– Ты остаешься здесь, – сказал он. – Второй пошел нах…!

Повисла пауза.

– Не понял, – Хорь наклонил голову, как скворец, собирающийся склевать очередную мошку. – Куда?

– На х…, – повторил Бруно громко и отчетливо. – Или пойдете оба, – добавил он, швыряя под ноги пустую тарелку и вытирая рот ладонью. – Мне говорили про одного, про Алексея. А тебя я не знаю. Пошел.

Хорь нахмурился, отстранил Лешего и шагнул вперед.

– Что за гнилой базар, лягушонок?! Кто «пошел»?! Я щас на тебя наступлю, и ты лопнешь!

Бруно спрыгнул с табуретки, как обычные люди спрыгивают, например, со стремянки, расставил ноги, подбоченился и выпятил грудь. Он был кряжистым и довольно крепким, если бы добавить полметра роста, то в возможной схватке любой поставил бы на него, не задумываясь. Но сейчас непропорционально большая голова карлика находилась на уровне живота Хоря, поэтому его воинственность выглядела довольно комично.

Леший даже улыбнулся, но улыбка тут же исчезла, как будто ее неудачно нарисовали акварелью и мгновенно стерли мокрой губкой. Потому что Бруно вдруг стремительно бросился вперед и ударил Хоря головой в солнечное сплетение. Впечатление было такое, что им выстрелили из пушки. И эффект оказался таким же: человек-ядро легко сшиб диггера с ног. Раздался удар опрокинутого навзничь тела и град отборных ругательств.

– Ну, все! – держась за затылок, Хорь с трудом сел, зачем-то шаря руками вокруг. – Щас я тебя урою!

Но Бруно схватил с пола пустую бутылку и хватил ею о ножку стола. Брызнули осколки. Острые грани стекла заплясали перед побледневшим лицом Хоря.

– Какого х… тебе надо?!! – заорал карлик, подпрыгивая на месте, будто его распирала избыточная энергия. «Шведской розочкой» он целился в глаза противника. – Я тебя звал?!! Ты сам пришел ко мне, ругаешься и угрожаешь! Пошел отсюда, я сказал!

– Тихо, тихо, Бруно, – осторожно сказал Леший, высматривая по сторонам какую-нибудь палку. Он поймал себя на мысли, что воспринимает маленького человека как равного и вполне опасного противника. – Никто не собирался тебе угрожать, это недоразумение. Мы пришли предложить тебе работу. Хорошо оплачиваемую работу. Успокойся!

Человек-ядро сплюнул, бросил «розочку» в мусорное ведро, вернулся за грубый стол, вскарабкался на табуретку и вновь уткнулся в телевизор.

– Пусть он уйдет. Иначе никакого разговора не будет!

Леший посмотрел на с трудом поднявшегося Хоря и кивнул: иди. Хорь тоже плюнул и вышел. Бруно даже не посмотрел в его сторону, целиком поглощенный происходящим на экране. Лицо его казалось спокойным, как перед выстрелом из пушки. Только вздувающиеся желваки свидетельствовали о владевшем им возбуждении.

– Говори, – резко бросил он.

– Под землей есть одно место, куда нам нужно попасть, – сказал Леший. – Узкая труба на высоте. Система вентиляции. Мы туда пролезть не можем. Нужен физически подготовленный человек вашего сложения.

– И что там? Банковский сейф? Золотой фонд? – Бруно дернулся, вытянул в сторону экрана длинную и мощную, как у гориллы, лапу, истошно завопил: – Кому даешь, мудак?! Ну кому?!!

– Старые рукописи, – невозмутимо продолжал Леший. – Антиквариат – «рыжий» и «белый». Может, еще что-нибудь.

– И на х… мне это надо? – спросил Бруно.

– Мы заплатим хорошие деньги.

– Сколько?

– Двести пятьдесят, – сказал Леший. И добавил: – Долларов.

Бруно на секунду оторвался от экрана, посмотрел на него с каким-то новым, непонятным выражением. Потом сказал:

– Садись, чего стоишь.

Тон его немного смягчился. Приободренный Леший уселся на табурет, стоявший рядом с телевизором. Бруно какое-то время стонал и ерзал на своем сиденье, переживая за неудачную атаку «спартачей», потом произнес:

– За эти деньги, Алексей, ты даже не сможешь отсосать у меня, у Бруно Аллегро.

Леший сперва застыл, потом полез в карман за сигаретой.

– Да я и не собирался как-то…

– Много кто не собирался, – вполне доброжелательно отозвался Бруно. – А приходилось. Большие люди ошибаются. Я на них не в обиде. Но если обижусь – мало никому не покажется!

– У меня есть информация, что за эти ваши полеты вы получаете четыреста долларов в месяц…

– Этих сучек ты не слушай, они раздвигают ноги за четыреста долларов и других сумм не знают, – перебил его Бруно. – Ты слушай меня.

Он схватил что-то со стола и бросил на колени Лешему. Это была пачка дешевых сигарилл в броской упаковке.

– Вот это я курю. Не «Винстон», не «Бонд», не «Яву» какую-нибудь. А вот что я пью… – Он выдвинул ногой из-под стола запыленную бутылку из-под «Чинзано». Бутылка упала и покатилась. – Это я пью. Это мой уровень. Я – Бруно Аллегро, человек-ядро. Я – звезда. Я умнее тебя в четыре раза. Хочешь знать, кого я е…у? Вот!

Он показал своей лапой на журнальный портрет шикарной большой блондинки, пришпиленный к стене кнопками.

– Она мне руку чуть не прокусила, когда я ее здесь по полу возил, видишь?

Он сунул Лешему под нос свою ладонь, от которой шибало чем-то резким и кислым. Леший убрал лицо. Он никак не мог понять, говорит карлик серьезно или издевается над ним.

– Полторы тонны баксов, – сказал Бруно, глядя в экран и грызя ноготь большого пальца. – Или вали в говно.

– За полторы тонны я сам куда хочешь влезу, – сказал Леший.

Карлик его, казалось, не услышал. Он снова протянул руку к экрану, словно собираясь раздавить там муху, возмущенно крякнул и ударил кулаком по колену.

– Тогда «кусок», – сказал он немного погодя. – Но половину вперед.

– У нас нет таких денег, – сказал Леший.

Тут он вдруг успокоился и сказал:

– Семьсот пятьдесят. И десять доз кокса. Кокс сегодня, деньги завтра утром.

– У меня нет кокса, приятель. Будь здоров.

Леший поднялся, с него было достаточно.

Бруно рассмеялся.

– Стой. Погоди. Если я захочу, ты не выйдешь отсюда. И дружок твой не выйдет. Здесь территория маленького народа, от вас даже скальпов не останется. Но Бруно Аллегро тебя прощает. Мне нравятся дерзкие люди, даже если это большие люди… Большие, тупые, неловкие, никуда не годные люди… А вот смотри, как я умею!

Карлик вскочил, подпрыгнул и вдруг оказался в противоположном конце теплушки, он висел на одной руке, зацепившись за крохотный выступ на потолочной панели, смотрел на остолбеневшего Лешего и с превосходством улыбался.

– А вот так?

Бруно медленно, явно красуясь, подтянулся на этой одной руке, повернул тело параллельно плоскости потолка и застыл. Послышался громкий треск, панель отошла и переломилась, но Бруно успел соскочить на пол и сейчас стоял перед Лешим, держа в руке неизвестно откуда взявшийся складной нож. Раздался щелчок, блестящее лезвие выпрыгнуло и нацелилось острием в живот диггеру.

– Э-э-э, друг, ты что? – Тот попятился.

Карлик усмехнулся, защелкнул нож и спрятал его в карман.

– Теперь ты понял, кто я такой? Я заслуживаю, по-твоему, уважения?

Леший засунул руки в карманы и молчал. Видимо, карлик все это говорил всерьез. И действительно, он, Леший, зауважал неукротимого коротышку. Потому что полеты из пушки в сетку – это цирк, а все остальные его штучки – это жизнь.

– Большие люди часто ошибаются, – продолжал Бруно, подбочениваясь. – Думают, мы на все готовы за какие-нибудь полтора рубля. А ни хрена. Мы знаем себе цену. Мы лучше вас в четыре раза. Мы умнее и ловчее вас. Ты хотел обвести меня вокруг пальца, большой человек. Но я сам тебя обвел. Ты хотел заплатить мне двести пятьдесят долларов, а заплатишь триста долларов. На пятьдесят долларов больше. Это цена за мою работу, и торговаться я больше не стану.

– Договорились, Бруно. До встречи, – Леший с некоторым облегчением вышел из вагончика.

Когда гость ушел, Бруно снова извлек нож, подбросил на ладони, проверяя центровку, и, оскалившись, метнул в дальний угол. Клинок воткнулся с такой силой, что задрожала дощатая стена.

Глава 10

Американец в Москве

15 октября 2002 года, Москва

Прекрасный осенний вечер накануне часа пик. Пятнадцать по Цельсию, около шестидесяти по Фаренгейту. Москва, средняя полоса, – экзотика! В своей Флориде Мачо отвык от этой одновременно пестрой и строгой европейской прохлады, похожей на переложенный в минор венгерский чардаш. Соскучился. Он килограммами уплетал сочные русские яблоки с розовыми боками, которые покупал у привокзальных бабулек, а в небольшом кафе в районе Тушинского парка распробовал жареные рыжики с картошкой.

Сегодня он вместо того, чтобы сесть в такси или хотя бы добраться до Замоскворецкой линии метро, зачем-то забрался в переполненный троллейбус, на Большой Академической пересел в другой троллейбус, такой же переполненный, который доехал только до Дмитровского шоссе и, беспомощно растопырив сорвавшиеся с проводов «усы», встал.

Мачо остановил первую попавшуюся маршрутку, идущую в сторону Красной Пресни, и спокойно доехал до Выставочного центра. Там он вышел и дальше отправился пешком. Он привык доверять своему чутью и интуиции, но, даже когда чутье и интуиция молчали, он подчинялся незыблемым правилам конспирации: проверялся, путал следы, отрубал «хвосты». Даже тогда, когда никаких «хвостов» не было. Он никогда не корил себя за подобную перестраховку: именно благодаря ей он трезв, здоров и готов к действию. Как смазанный и заряженный кольт в прикроватной тумбочке среднего американца.

Он никуда не торопился. Осень, Москва. Грустный и светлый чардаш. Пожилая пара навстречу – ни авосек, ни сумок, просто гуляют под ручку, беседуют. Стайка пацанов с пакетами выпивки и закуски – видимо, на природу навострились: вечерняя электричка, лес, костер, комары… И девушки, наверное. Мачо вспомнил, что у него тоже есть девушка. Он даже как-то прислушался к себе, переспросил недоверчиво: это точно? Ответил: точно, есть. Просто последнее время он запрещал себе думать об этом. Девушка Оксана, любящая развлечения и капризничающая по вечерам, когда нечего делать; девушка Оксана, танцующая в «Бар-Харбор» так, что почтенные мужья и отцы семейств на несколько минут становятся холостяками, а латиносы начинают задирать друг друга, словно мальчишки во время первых позывов плоти; девушка Оксана утренняя, проснувшаяся после полудня, после душа и крепкого кофе, любящая судорожно и бесстыдно; девушка Оксана дневная, деятельная и отстраненная, и от этого еще больше желанная…

Но – хватит. Бесплодные мечтания… Мысленный онанизм, который ни на дюйм не приблизит их друг к другу, только сделает ожидание мучительным.

Поперек Шмидтовского проезда висят растяжки с рекламой премьерного показа «Кривой дороги»: Том Хэнкс, проблема хороших и плохих парней в шпионском антураже. Мачо видел это кино – в Дайтона-Бич премьера состоялась еще в августе. Сам бы он не пошел – Оксана затащила. Ему не понравилось. Мачо вообще не любил кино, не любил «эти фильмы-ы», в чем был полностью солидарен с неким русским монголоидом по фамилии Цой.

Он свернул на маленькую улочку, не обратив даже внимания на название. Но, пройдя метров сто, вспомнил ее по карте. 2-я Звенигородская. Карту Москвы он выучил наизусть и теперь, если бы даже хотел заблудиться, не смог бы. Он все помнил и ничего не забывал. Наверное, так было надо. В его личном досье под графами «память» и «обучаемость» стоит высший балл – исключительный случай в Управлении. Но его интеллектуальный уровень почему-то оценен… ну, не высшим баллом, скажем так. Несколько ниже. В чем здесь дело, какая разница между интеллектом, памятью и обучаемостью – Мачо так и не понял. Может, у него рожа недостаточно умная?

Проклятая кривая дорога, подумал Мачо. Ржавый шпионский антураж.

Да, это кино он уже видел, и не раз. Только под другими названиями.

Центральное Разведывательное Управление США представляет блокбастеры русского направления: «Мачо и „Мобильный скорпион“», «Мачо танцует рок-н-ролл» и другие.

Похабные картины… если не считать нескольких эпизодов. Но так уж получилось, что ему выпало работать здесь главным героем, и, сколько раз будут крутить эти блокбастеры, столько ему и исполнять главную роль. Так уже было в Сиракузах, и в Афинах, и в Лаосе… да, в хреновом Лаосе, где течет хренова река Меконг, в какой-то там пропорции разбавленная его, Мачо, кровью.

А сейчас это происходит здесь, в Москве.

В общем, пока идут начальные титры, голос за кадром бубнит предысторию: хороший парень, агент ЦРУ, волей судьбы и работодателей заброшен в далекую чужую страну. Он с поразительной легкостью выполняет опасное задание, которое долгое время вызывало изжогу и тремор конечностей у начальства, – ну, скажем, цепляет некое секретное устройство на некий секретный кабель. Все вздыхают с облегчением. Там, на родине, ждет парня красавица-жена с прелестными ножками и очаровательной попкой, и он, естественно, торопится свернуть манатки и сесть на обратный рейс. Но тут начальство, избавившись от тремора и изжоги, вдруг обнаруживает, что произошла ошибка: кабель оказался совсем не тот, а где находится нужный кабель – этого никто не знает. И парню говорят: один момент, домой еще рано, надо бы сделать кое-что еще…

Ну и пошло собственно кино. Как гонг звучит музыка сфер. Ближний космос, двести километров от Земли. Медленно крутится в синей дымке расписанный континентами шарик, летит по своей орбите разведывательный спутник «Лакросс», фиксируя активные линии правительственной связи и периодически сбрасывая в Центр собранную информацию: пи-пипипи-пипи… Полученные данные изучают высоколобые аналитики, настолько сильно отличающиеся внешностью от офицеров Оперативного управления, как будто служат совсем в другом ведомстве.

Москва. Самая обычная жизнь, самые обычные люди. Красная площадь, улицы, проспекты, дворы, пустыри, стройплощадки… Щелкают фотоаппараты. Американские, английские, бельгийские туристы и российские граждане фотографируются в местах, имеющих узловое значение для привязки космических снимков к земной поверхности. Потом фото счастливых молодоженов, пожилой супружеской четы, бородатого рокера, полной томной дамы с мороженым, напряженного, как струна, породистого дога и тысячи других, им подобных, попадают в тот же аналитический отдел, их вводят в компьютер, бесцеремонно стирая главных героев и оставляя лишь фоновые объекты.

Яйцеголовые дяди в рубашках с закатанными рукавами сопоставляют карту Москвы со схемой линий правительственной связи. Остро отточенный карандаш ставит точку на крохотном изображении Кремля. Аналитики многозначительно переглядываются.

– Сюда будет трудно добраться, Сэм, – задумчиво говорит один.

– Не трудно, Джек. Чертовски трудно! – отзывается второй. И меланхолично добавляет: – Хорошо, что это не наша проблема…

– Хорошо, – соглашается Джек. – Только я не завидую тому парню, которому придется выполнять эту работу!

Затем двадцать пять секунд на весь экран – лицо Генри Ли Бицжеральда, резидента ЦРУ, работающего «под крышей» военного атташе американского посольства в Москве. Крупный план, все поры и волосинки наружу, ноздри раздуваются, глаза уставлены в невидимую зрителю точку, и, судя по выражению глаз, это какая-то очень немаловажная, очень судьбоносная точка, что-то типа американского флага на Луне или раздевающейся в окне напротив красотки.

Мачо, как человек бывалый, знает, что старина Биц уставился на оконный шпингалет под старую бронзу, который как раз напротив его рабочего стола, – Биц всегда пялится на этот шпингалет, словно загипнотизированная мышь, когда говорит по кодированной линии и получает инструкции из Лэнгли. Шпингалет, окно и Биц находятся в неком помещении, вид из окна и интерьер которого подсказывает зрителю, что это не Новинский бульвар и не американское посольство, и даже не кафе «Макдоналдс».

Биц получает инструкции и кладет трубку на рычаг. Инструкции касались того самого хорошего парня. Камера постепенно сползает вниз, стекает по его шее, воротнику, груди и правой руке и застывает на ладони.

Пальцы нервно выстукивают по лежащей трубке… все поры и волосинки наружу, а также шрам между большим и указательным пальцами, оставшийся то ли от вражеского осколка, то ли от выведенной похабной татуировки. Старина Биц что-то соображает. Потом его рука снова берет трубку, пиликает мелодия тонового набора. Биц звонит хорошему парню.

Хороший парень в это время собирает свои манатки в какой-то грязной квартире в Химках, снятой за деньги Управления, он весел, он что-то напевает… из стопки носков выпадает полароидное фото, где его красавица жена в едва различимом бикини, и всем становится ясно, почему парень так рвется домой. Тут звонок. Парень берет трубку, его лицо постепенно темнеет. Он говорит: «Да, понял». И раздавливает трубку в руках, как пачку из-под печенья.

Опять аналитический отдел ЦРУ. Немногословные люди в строгих пиджаках изучают стопки русских газет. «Комсомольская правда», «Коммерсант», «Вечерняя Москва», «Труд», «Известия»… Молодой человек с редкими волосами натыкается на броский заголовок: «Диггеры спасли студентов» и тут же снимает ксерокопию. Его коллега находит заметку «Тайны подземной Москвы» – снова гудит ксерокс. «Кто вы, мистер Леший?» – вопрошает очередная отксеренная публикация. Рыжеватый мужчина в круглых стальных очках довольно щелкает пальцами над статьей «Подземные боги сидят в „Козероге“» и тоже копирует ее…

Далее: Москва с высоты птичьего полета. Огромный, похабно огромный, похабно грязный, похабно опасный город – вот куда занесло нашего хорошего парня… Крутое пике в район Московского зоопарка, где гуляют в вольерах злобные гиены, злобные павианы и огромный злобный бурый медведь, воплощающие в себе всю похабность этого города. У самой земли берем чуть западнее, снижаемся. Крупно: вывеска кафе «Козерог». Внутри: молодежь, пиво, сосиски, на стенах портреты каких-то подозрительных личностей типа «разыскивается опасный рецидивист» в трикотажных шапочках и с запикселенными глазами. Камера наезжает на один из портретов, наезжает и замирает, позволяя зрителю в подробностях рассмотреть изображенную на портрете физиономию. В физиономии нет ничего особенного. Портрет подписан в углу черным маркером: Leshyi.

Над стойкой к стене прибит муляж человеческого черепа в такой же трикотажной шапочке, на шапочке шахтерский фонарик, на подбородке у черепа козлиная бородка. Крупно: потертый линолеум, лужа пива, чья-то нога в изящном ботинке «Рочи» стоит в этой луже и нервно притоптывает. Поднимаемся вверх по ноге, видим: нога принадлежит молодому человеку, который явно сбежал с какого-то культурно-спортивного мероприятия, – у него гладкая лощеная мордочка и хренова уйма мышц, в которые он упрятан, как кусочек фарша в огромный чебурек. Он беседует о чем-то с подвыпившим студентом, под курткой у которого виднеется черная футболка с изображением Фредди Крюгера; оба предплечья студента – в грязных гипсовых повязках (гипс он по необходимости снимает, а потом надевает обратно, если не забывает). Крюгер радостно и бурно изливает потоки информации, молодой человек вежливо позевывает, нога в луже нервно притоптывает… С высоты мушиного полета: в кафе густо накурено, под потолком запыленные плафоны, шкворчат жареные сосиски, льется пиво из крана, льются разговоры за столом. А молодой человек культурно-спортивного вида вежливо позевывает – и слушает, слушает.

Камера опять зависает над Москвой. Дождь. О, город греха!.. Снижаемся в районе Мневников. Кирпичный дом, грязный подъезд, знакомый уже нам молодой человек в «Рочи» звонит в дверь. Возможно, он навеселе: обтянутый среднестатистической байкой торс эдак поигрывает. Но глаза на мордочке – внимательные. Рядом с ним конкретно надравшийся Крюгер. Дверь открывается, на пороге личность кавказской национальности по кличке Вано, чешет брюхо через футболку. Крюгер активно жестикулирует, выражая бурную радость, в каждой загипсованной руке – по бутыли «Очаковского» объемом два литра. Он задает какой-то вопрос кавказской личности по кличке Вано, но Вано отрицательно мотает головой. Дверь закрывается.

Крупно: рука Бицжеральда держит карандаш. Записывает что-то в блокноте с отрывными листками.

Крупно: лицо культурно-спортивного человека, он стоит в телефонной будке, говорит в трубку. Глубокая ночь. Рядом с будкой на бордюре сидит, раскачиваясь, Крюгер. Он не вяжет лыка.

Рука Бицжеральда продолжает записывать, потом замирает. Потом швыряет карандаш в сторону. Вырывает несколько листков из блокнота, бросает их в пепельницу. Лицо старины Бица: поры, волоски и все такое. Старина Биц недоволен. Он закуривает любимую вересковую трубку, длинной каминной спичкой поджигает листки в пепельнице.

Далее: наш парень в убогой химкинской квартире. Пьет кока-колу пополам со «Столичной». Закусывает ароматными зелеными яблоками. Хмур, сосредоточен. Перед ним на кухонном столе – полароидное фото длинноногой красавицы в невидимом бикини. Но парень не смотрит на фото. Он обложился научно-популярными книгами и справочниками по спелеологии, картографии, геологии, здесь же несколько томов академического издания «Второй Мировой войны» на русском, здесь же потрепанные путеводители по Крыму и Керченскому полуострову и уникальный экземпляр «Описей московской старины» за 1844 год. Парень неторопливо перелистывает страницу за страницей, иногда делает паузу и, взяв в руку стакан, откидывается на спинку стула. Он смотрит в потолок, его губы шевелятся. До зрителя доходит, что парень не просто листает – он читает и запоминает. Во, дает!.. Иногда он поглядывает на телефон. Телефон молчит.

Далее: Молчановка, шестиэтажный дом. Молодой человек в «Рочи» поднимается на четвертый этаж, звонит в дверь (на косяке над входом приклеены несколько засохших комков жевательной резинки). Еще раз звонит. Еще. Ответа нет. В раздумье молодой человек смотрит на двери соседей. Потом разворачивается и уходит. Во дворе к нему обращается мужчина неопределенного возраста, просит закурить.

Далее: Бицжеральд вертит в пальцах длинную каминную спичку. Спичка описывает замысловатые круги и петли, завораживает, гипнотизирует. Бицжеральд чиркает спичкой о коробок, закуривает. Крупно: телефон на засыпанном трубочным пеплом столе. Телефон молчит.

Химки, раннее утро: хороший парень сидит на корточках, постелив на пол карту Крымского полуострова. На карте лежат раскрытые книги. Хороший парень бросает взгляд на телефон с обмотанной лейкопластырем трубкой. Телефон молчит.

Далее: молодой человек в зеркально начищенных «Рочи» едет в такси, смотрит в окно, рассеянно разминает обмотанную носовым платком ладонь правой руки. На платке проступило небольшое пятнышко крови. Крупный план, лицо: пульсирует синяя жилка под глазом. Взгляд углублен в себя. Лицо озадаченно.

Далее, далее…

В общем, ну его. Старое дурацкое кино, снятое не так, как бывает на самом деле, а как понятней зрителю. Ну, например, агент в ботинках «Рочи» никогда не выйдет на прямую связь с Бицжеральдом. Даже если наденет обувку от «Луи Виттона» – и то не выйдет. Пусть ему хоть ноги отрубят – до Бица он не дозвонится. Он вообще не знает, кто такой Биц, и не подозревает, на кого работает. Получил задание, выполнил, получил деньги, погулял от души… Даже под пыткой он не сможет ничего рассказать про агентурную сеть ЦРУ в Москве. Его вершина – местный резидент, кто-то из русских предателей, который прекрасно осведомлен, чьи поручения выполняет, ознакомлен с ухищрениями конспиративной связи и все равно замыкающийся напрямую не на Бицжеральда, а на одного из офицеров резидентуры. Короче, кино оно и есть кино. Мачо видел его не раз и Мачо не любил таких фильмов… если не считать нескольких моментов. Но именно здесь один из таких моментов и наступил.

* * *

– Он как сквозь землю провалился, уже несколько недель, – говорит Фил, офицер резидентуры, с которым Мачо поддерживает прямой контакт. Каждый сеанс связи проводится в заранее оговоренное время, из людного оживленного места. Сейчас Мачо находится на Манежной площади, а Фил – в туалете ГУМа.

– В «Козероге» не появляется, дома не живет. Наш человек к нему ходил, так на него напали, хорошо смог отбиться… Может, совпадение, а может, кто-то ему угрожает…

Каждый разговор ведется с нового телефона и с новой «симкой», его продолжительность – не больше пяти минут. Повторно ни телефон, ни сим-карта не используются. Отследить или засечь такой контакт практически невозможно. Да и теоретически – тоже.

– И дружок его закадычный, Хорь, тоже пропал… Хотя все говорят, у них такое бывает… Вернутся, никуда не денутся…

– А что мне делать? – холодно спросил Мачо. – Зачем меня оставили?

Он был крайне раздражен. Как может быть раздражен человек, выполнивший серьезное задание, расслабившийся, уже поставивший одну ногу на трап самолета и… получивший приказ о продолжении операции.

Фил вздохнул, и это было слышно даже в окружающем Мачо шуме.

– Да затем, что сейчас все уперлось в тебя! Только ты можешь получить результат! Другого пути нет, а на карте стоят очень серьезные вещи. Очень!

Ну вот. В любом, даже самом пакостном кино рано или поздно наступает кульминация, когда каждому становится ясно: кто по-настоящему хороший и умный, а кто – плохой и глупый. Лощеные красавчики, с высоким уровнем интеллекта, заходят в тупик. Консилиумы, мозговые штурмы, задумчивые почесывания бескрайних академических лбов не дают результата. Трудности образовали непроходимую стену. На академических лбах вызревают болезненные шишки. И тогда на сцену приглашается обычный парень-исполнитель, – пусть не блещущий интеллектом, но с крепкими нервами и стальными мышцами. Выходит вразвалочку, оценивает ситуацию и прошибает стену одним ударом могучего кулака. Вроде все просто, но надо еще знать – как именно и куда ударить! Мачо любил задачки повышенной сложности, как многие мужчинки любят пиво за футбольным матчем по телевизору. Чем труднее, тем интереснее. И он всегда находил решение…

– Дело в том, что у нас ограниченные возможности…

Мачо хмыкнул. Было бы наивно думать, что здесь, в чужой стране и агрессивной среде, резидентура сможет обеспечить «total control».

– Наши люди не могут решить эту задачу…

Мачо хмыкнул еще раз. Агентура у Бицжеральда – это, по большей части, враждебно настроенные к родной стране мозгляки с залысинами, которые для «острых» операций годятся не больше, чем памперс для убийства. Причем памперс в неумелых руках.

– Но мы все продумали и составили план. Даже два…

Мачо хмыкнул еще раз.

– Он рано или поздно появится в «Козероге», мой человек сразу даст сигнал, и ты выйдешь на контакт. По первому варианту, а если не сработает – задействуешь второй. Время заканчивается, завтра в двенадцать позвони, я расскажу о вариантах…

Фил отключился.

Мачо вынул сим-карту разломал ее могучими пальцами и по частям выкинул в разные урны. А недорогой «Сименс» протер платком и оставил на видном месте. Пусть пользуется, кому надо.

* * *

В Москве без двадцати минут полночь. Внутри Садового кольца жизнь начинается после обеда, а в этот поздний час она еще только берет разгон; зато в спальных районах и пригороде желтые ячейки окон уже пустеют, заполняются тьмой, словно невидимый небесный бортник выкачивает собранный за день тружениками-людьми горьковатый жизненный мед.

Вдохновленный этой метафорой писатель Сперанский, вставший сегодня около полудня, чувствует острую потребность в чем-нибудь сладком. Он хорошо поработал сегодня, выдал семь страниц чернового текста, вдобавок из Праги вечером звонил литагент, есть хорошие новости. Ну-с, разве не заслужил он чего-нибудь эдакого?… Сладкого и легкого?… Заслужил. Вот потому Иван Ильич Сперанский и сидит в этот поздний час в кондитерской «Юла» на Маросейке, известной в определенных московских кругах не только своими эклерами, но и разбитными школьницами и студентками, и опытными «травести».

– Пятьдесят «Отборного», два бокала красного молдавского, два пирожных, – говорит Сперанский официанту.

Коньяк он выпьет сам, а вино и пирожные будут стоять на столе, как приглашение провести приятный вечер в не менее приятной компании.

Сперанский обычно пользуется услугами одного вполне надежного агентства, где он, в свою очередь, тоже на хорошем и надежном счету. Стабильный пасьянс из нескольких алчных сопливых дурочек, медсправки, рекомендации, полный конфиденс… Но, как говорил Остап Бендер: «Полную гарантию может дать только страховой полис», – к тому же пресновато, а хочется вспомнить молодость и самому заарканить дичь.

Почти сразу подошла первая:

– У вас не занято?

Сперанский привычно оглядел витрину: угловатое принаряженное личико, темные очки (это в двенадцать-то ночи!), носик в точках угрей, обгрызенные ногти… Н-да, серая мышка в поисках дозы, хвостик дрожит.

– Что, завтра контрольная по химии? – спросил Сперанский. – Готовишься?

Она съежилась, протянула неуверенно:

– Чего-о?

– Занято, – отрезал Сперанский.

Молча окрысилась и ушла.

Он выпил коньяк, огляделся. Через два столика сидит невысокий крепыш с орлиным носом, а с ним – ба!.. – две роскошные куклы, блондинка и брюнетка, похожие на подарочный набор «Мечта педофила». Вот кому повезло. Тонкие, хрупкие, ухоженные, сахар с корицей, лет шестнадцать, наверное… Мм-а! И держатся уверенно. Чувствуется опыт. Сперанский встал, прогулялся к стойке, выпил еще коньяку и вернулся на место. По дороге рассмотрел кукол поподробнее и от этого расстроился еще больше. Куклы высший сорт. Не малолетки, как ему сперва показалось: лилипуточки, взрослые, лица точеные, холеные, глазки бесстыжие. Совершенно новая тема, терра инкогнита! И никаких проблем с законом. Ай, ай, ай…

Расстроенный Сперанский выпил вино, начхав на завтрашнюю мигрень, и даже сожрал оба пирожных. Вот уж десерт получился, нечего сказать. Н-да… Успешный писатель, интеллектуал, властитель дум, который весь день, не разгибаясь, оттарабанивал свою дневную норму, вынужден размениваться на каких-то прыщавых наркоманок, в то время как неизвестно откуда взявшийся горбоносый хлыщ срывает лучшие цветы!..

К тому же он не просто писатель, он тайный агент секретной службы, и, хотя отношений с ним много лет не поддерживали, вчера молодой опер Евсеев дал ему очередное задание… По правде, ему эти задания нужны как зайцу пятая нога, но ссориться с органами – себе дороже. А дружить с ними очень полезно…

Спайк достал свой бумажник, размышляя, то ли напиться окончательно, то ли рассчитаться и пойти отсюда прочь, когда… О, чудо! Крепыш вдруг встал из-за столика и некоторое время стоял ровно и неподвижно, наливаясь краской и раздувая крупные ноздри. Потом он произнес одно короткое слово, повернулся и направился к выходу. Нет, еще вернулся, швырнул на столик какие-то деньги. Куклы этим демаршем нисколько не смутились, хихикают, уткнувшись в бокалы, как нашкодившие пятиклассницы. До чего хороши, стервы… Сердце у Сперанского заколотилось, во рту скопилась слюна. Где-то внутри его прыгал и колотил ножками толстый избалованный мальчик: сладенького, сладенького! Сперанский выждал некоторое время и подошел к их столику.

– Позволите?

Через пять минут официант, понимающе улыбаясь, приволок бутылку сладкого, как патока, вишневого ликера и огромный шоколадный торт. Куклы дружно выдохнули: ва-а-у.

– Но нам это никогда не съесть!

– Никаких отговорок. Вам надо подрасти. Ложечку за маму, ложечку за папу…

Сперанский то возбужденно хихикал и рассказывал неприличные анекдоты, то начинал говорить о смысле жизни, звездах и философии зороастризма. Он был в ударе. Куклы мешали ликер с газировкой один к одному. Они слушали Сперанского, как прилежные ученицы. Светлую звали Инга, темную звали Эльза.

– Можно, я вас буду звать просто Ингрид и просто Элизабет?

– Ха-ха-ха!

Они сводили Сперанского с ума.

– Но мы вас точно где-то видели… По телевизору, да?

– Ну… Я… Гхм, гхм. Я довольно известный литератор, – признался Сперанский. И игриво добавил: – Но ничто человеческое мне не чуждо.

Инга и Эльза. Превосходно. Удивительно. Властитель дум, равно как и толстый капризный мальчик, сегодня получат свое сполна.

Глава 11

У каждого своя жизнь

17 октября 2002 года, весь мир

Словно клубок серебристой пряжи катится мать-Земля через темные покои Вселенной. Каждая ниточка серебра – человеческая жизнь, переплетенная с миллиардами других нитей, впечатанная в беспорядочный умопомрачительный узор. Бесполезно вглядываться, бесполезно гадать, бесполезно делать вид, будто знаешь, где какая нить берет свое начало и где обрывается. Не обманешь. Клубок тугой, горячий, по нитям бежит обжигающий ток жизни – одних он намертво спаивает воедино, других отталкивает, третьих скручивает и рвет по живому, а четвертых заставляет выбить краткую искру, белую вспышку в космическом мраке и гонит дальше, не давая оглянуться.

Как электрический заряд по запутанным дорожкам компьютерной материнской платы, летят слова и мысли, желания, ненависть, страхи, любовь. В масштабах Вселенной не имеет никакого значения, сколько тысяч километров разделяют людей, заряженные частицы перемещаются со скоростью света, и если двое – один в Москве, другой где-нибудь во Флориде – связаны серебряной дорожкой, они куда ближе друг к другу, чем муж и жена, возлежащие бок о бок на роскошных руинах былого счастья… Но если это только видимость связи, то итог может быть совсем иной, часто печальный, а иногда катастрофический – вплоть до провала важной, тщательно подготовленной разведывательной операции, от которой зависит военно-политический паритет в мировом масштабе… Личность и мир находятся в непостижимом взаимодействии, бывает – кто-то хочет забыть, порвать, сжечь мосты, а – не получается. Блестит в ночи серебро, катится куда-то мать-Земля… Вселенную не обманешь. Не угадаешь, к какому финалу она протянула ту или иную серебряную ниточку…

17 октября 2002 года, Москва

Человек, опасающийся слежки, почему-то ищет ее за спиной и постоянно оборачивается назад. В таком случае «топтун» идет впереди и, как правило, не попадает в поле зрения преследуемого. Если наблюдатель хорошо замаскирован, то «объект» никогда не заподозрит в нем источник опасности.

Алексей Семенов умеет маскироваться. На нем потертое пальто неопределенного цвета и кепка – почти такая же, как у мэра. Почти. Но не такая. Потому что Семенов – не мэр. Мэр не носит такое пальто, такие мятые, обкручивающиеся вокруг ног штаны, такие выношенные стоптанные туфли. И главное – у мэра совершенно другое лицо, его постоянно сопровождает свита челяди и телохранителей, и он никогда не станет в десять вечера бродить один по плохо освещенной Шипиловской улице в Орехово-Борисово.

Так что, несмотря на кепку, Семенов похож на обычного московского работягу, получающего среднестатистические двенадцать тысяч в месяц. Не обесценивающихся американских долларов, конечно, как слуга народа – депутат, а полновесных российских рублей, как хозяин этого депутата. Надо сказать, что маскировка ему ничего не стоила. Такую одежду он носит ежедневно. Потому что хмыри с телевидения запугивают его болезнями и заставляют покупать лекарства. А лекарства дорого стоят.

Чтобы подработать, Семенов согласился сотрудничать с частным детективным агентством «Взгляд», где продержался четыре дня: выслеживал неверных жен и сластолюбивых мужей, сомнительных заемщиков и ненадежных компаньонов, – а потом его выгнали, потому что отставной лейтенант не хотел приписывать лишние часы работы и не умел за деньги проходить сквозь посты частной охраны. А без денег ни «фейс»-, ни тем более «дресс»-контроля он миновать заведомо не мог.

– Вы, Алексей Федорович, конечно, специалист хороший, – сказал на прощание молодой, круглолицый и пухлогубый шеф – Илья, который годился ему в сыновья, но легко преодолевал любые современные контроли и кордоны. – Устарели только немного. Время-то поменялось…

И вручил конверт с пятнадцатью тысячами. По-хорошему обошелся Илья, по-доброму. Все-таки устареть «немного» не так обидно, как «безнадежно». Хотя практической разницы тут нет.

Но дело не в хорошем отношении шефа «Взгляда», и даже не в пятнадцати тысячах. Семенов, как взятая вдруг на притравку зайца списанная борзая, снова почувствовал азарт охоты, заболел радостью преследования и уже не мог пресно проводить скучные вечера у тусклого телевизора. Он стал сам находить «объект» и водить его по городу. Вот и сейчас Семенов идет на сорок метров впереди, контролируя с помощью зеркальца невзрачного коренастого парня в кургузой куртке на синтепоне, который то и дело нервно оглядывается назад.

Алексей Федорович зацепил его в метро: тот переступал с ноги на ногу у вагона, а когда двери начали закрываться, вдруг резко заскочил внутрь, чуть не сбив Семенова с ног. Явно «обрубал хвост»! Что ж, посмотрим, что ты за птица!

Они прошли уже десять кварталов, и это укрепляло подозрения наблюдателя. Почему он не сел в автобус? Проверяется? Или встреча может состояться в любой момент не по его инициативе? Всю жизнь Семенов выслеживал шпионов и мыслил соответствующими категориями. «Явка», «моменталка», «съем сигнала»… Конечно, парень в кургузой курточке мало походил на шпиона, но это ничего не значит: был случай, когда генерал выходил на конспиративную встречу в обличье бомжа…

Здесь было пустынно и тихо. Даже машины почти не ездили. В таких условиях любой наблюдаемый вычислит своего преследователя. Но «объект» с маниакальным упорством смотрел назад, не обращая внимания на то, что находится впереди.

Потом он свернул направо, к панельной девятиэтажке. Семенов притормозил, быстро вернулся, с интервалом тридцать секунд зашел в подьезд, успел услышать, на каком этаже хлопнула дверь, взбежал следом и приложил ухо к обшарпанной двери, за которой слышались голоса – мужской и женский:

– Ванька точно не видел, куда ты пошел?

– Да точно, точно! Налей рюмку, я пол-Москвы протопал… Денег на автобус не было… Займешь завтра полтишок?

Дальше Семенов слушать не стал. Скрипя зубами от ярости, он сбежал вниз и выскочил на пустую, промозглую улицу. Автобуса придется ждать долго. Если вообще он сейчас ходит.

Лейтенант в отставке Семенов в ярости сплюнул.

– Ну, патлатый, попадешься ты мне!

17 октября 2002 года, Москва

«Телефонные звонки прозвучали в десять вечера, с интервалом ровно в десять минут. Причем и в первый, и во второй раз в трубке царила долгая вселенская тишина, и частые „хелло?“ хозяина оставались без ответа. Впрочем, ко второму звонку он уже понял, что к чему, и произнес „хелло“ всего один раз, по инерции, зная, что ему никто не ответит. Это был условный сигнал – вызов тайного агента к его боссу…»

Пальцы привычно порхали над бодро пощелкивающей клавиатурой, выбивая на ярком экране четкие буквы шрифта Times New Roman четырнадцатого размера. Буквы складывались в слова, слова – во фразы, фразы – в захватывающее повествование.

«Ровно в десять утра Пайк прибыл по вызову. Он стоял почти у самой двери, чтобы не наступать на толстый дефицитный ковер, который лежит на полу далеко не в каждом начальственном кабинете.

– Что ж, первое задание вы выполнили неплохо, – глухо произнес полковник Веременко, разглядывая стоящий перед ним сувенир – никелированного гимнаста, крутящего „солнце“ на хромированном турнике. – Возможно, скоро вы искупите свою вину перед советским государством, загладите тот ущерб, который причинили ему продажей американской валюты, но пока вам придется выполнить еще одно задание…

Пайк переступил с ноги на ногу, завороженно глядя на блестящую игрушку и неровный пробор начальника Отдела по работе с иностранцами, который, казалось, нарочно не поднимал головы, избегая смотреть ему в глаза. Наверное, полковник понимал, что в цивилизованном обществе продажа валюты не является преступлением, а шантаж и вербовка – вовсе не считаются „работой с иностранцами“…»

Сперанский удовлетворенно поставил многоточие и откинулся на спинку кожаного кресла. Первая часть романа «Я – агент КГБ» продавалась очень успешно, и он взялся за вторую. Текст ему нравился: все правдиво, хлестко, узнаваемо… Правда, имена и кое-какие мелочи изменены. На самом деле не «Пайк», а Спайк, не «Веременко», а Еременко, не продажа валюты, а совращение несовершеннолетних… И, если уж быть совсем точным, то в кабинете полковника Еременко Спайк испытывал животный ужас кролика перед удавом, поэтому никакие обличительные и саркастические мысли ему в голову не приходили. И этот без устали крутящийся гимнаст казался символом могущества подмявшей его могучей Системы, олицетворяемой полковником Еременко.

Воспоминания проникли под бронированную оболочку успешного писателя и разбередили то, что находится глубоко внутри – то ли в желудке, то ли в душе… Он выключил компьютер, специальной антистатической салфеткой протер запылившийся монитор и клавиатуру. Работать почему-то не хотелось. Болела душа и чесался правый глаз.

Сперанский подошел к зеркалу. Ого, какой красный! Может, что-то попало? Или лопнул сосуд? Или это конъюнктивит? Как не вовремя! Он закапал глаз левомицетином и косо перевязал его узкой черной повязкой.

С одним глазом садиться за компьютер не стоило, зато можно было продумать, какое задание может дать хитрый и коварный Веременко честному и прямодушному Пайку, пойманному в безжалостный холодный капкан КГБ. Слежка за своими соотечественниками? Нет, это неблагородное занятие, джентльмен Пайк не может заняться им даже под принуждением! Проникновение в шайку террористов? Да, это героическая работа, но террористов в те годы еще не было… Впрочем, художник имеет право на вымысел…

Итак, главарь террористов, скажем, курд Ахмед, обучающийся в МГУ, горбоносый, сухощавый, с отвисшими мочками ушей… Глаза у него как… Как… Но в памяти почему-то вставали бесстыжие глазки херувимообразной Эльзы! И вместо шайки террористов из будущего романа, перед единственным свободным от повязки глазом писателя Сперанского, раздевались в танце, садились на шпагат, нагибались, раздвигались, укладывались в позу «69» и становились в позу локти-колени две лилипуточки – светлая, которую звали Инга, и темная, которая Эльза. Своими откровенными сексуальными выходками они препятствовали творческому процессу! И еще капризный мальчик-сладкоежка прыгал где-то внутри Сперанского и настойчиво требовал своего.

Настроиться на рабочий лад ему так и не удалось. Через час, когда живые образы разнузданных лиллипуток окончательно вытеснили расплывчатые очертания литературных террористов, Иван Ильич, плюнув на работу, достал из ящика стола яркую розовую визитку с золотой надписью: «Инга Эрлих, артистка цирка…» Городской номер не ответил, тогда он позвонил по мобильному.

– Вас слушают, – ответил звонкий голосок маленькой распутной девочки, от которого по телу Ивана Ильича пробежали мурашки.

– Э-э… Это Йохан, – представился Сперанский псевдонимом, сымпровизированным еще в тот вечер в «Юле».

– Как поживаешь, Йохан? – вежливо поинтересовался голос, словно они расстались только сегодня утром.

Сперанский открыл было рот, чтобы ответить что-то в такой же мере вежливое и нейтральное, но мальчик, этот жирный похотливый засранец, прорычал в трубку чужим, задыхающимся голосом:

– Давай, Ингрид. Хватит… Я больше не могу ждать. Бери свою подружку и живо дуй ко мне. Прямо сейчас.

У Сперанского резко прыгнуло давление, по комнате запрыгали, закружились алые обручи. Он слышал, как, прикрыв ладонью трубку, Ингрид быстро переговаривается с кем-то.

– Отличная мысль, Йохан, – ответила она, спустя несколько секунд, но голос ее теперь почему-то напоминал интонациями автоответчик бюро погоды, и Сперанский ясно понял, что мысль никакая не отличная и что его собеседнице абсолютно наплевать на то, как он поживает.

– Мы будем рады встретиться с тобой. Но у нас все расписано на полторы недели вперед. Если ты не будешь против, перезвони в воскресенье, я смогу назначить точный день.

– Воскресенье будет через четыре дня, – сказал Сперанский. – Я хочу увидеться сегодня.

Ингрид озадаченно помолчала, потом сказала:

– Это невозможно. Мы же не проститутки с Тверской. И не девочки по вызову. Мы артистки. У нас график. Обязательства.

Капризный толстый мальчик опять хотел что-то рявкнуть, возмутиться, но Сперанский приструнил его: так вести себя нельзя – бесполезно, да и опасно… У элитных… хм, артисток, всегда есть серьезное силовое прикрытие…

– Почему же невозможно, кисанька? – сказал он удивившим его самого игриво-плаксивым тоном. – Разве я плохо вел себя в прошлый раз? Скупился? Или занудничал?

– Нет, что ты. Все нормально, – ответила Ингрид и хихикнула. – Ты просто обалденный папик! Такой выдумщик! Позвони в воскресенье.

Короткие гудки сменили возбуждающий голос развратной девочки. Отбой. Сперанский швырнул трубку в кресло, поплелся в ванную и, приоткрыв повязку, глянул на свой глаз. Краснота не прошла. Вот дрянь!

А может, он подцепил какую-то заразу от этих маленьких сучек?! Они лазали по нему со своими умелыми языками и прочими слизистыми поверхностями, совали их куда придется и подставляли подо что хотели, а он был изрядно пьян и не мог воспротивиться… Так что вполне мог поймать и герпес, и трихомоноз, и сифилис…

Сперанского аж потом прошибло. Потаскухи проклятые! Им место в тюрьме! Да нет, не может быть – рано, еще и недели не прошло! Ведь у всех этих венерических инфекций инкубационный период длится дней десять и больше. Так что девочки не виноваты, это совпадение…

Сперанский закапал левомицетин еще раз и лег на кожаный диван.

– Обалденный! – повторил он, скривив одутловатое лицо. – Ну, может, и не обалденный, но вполне, вполне на уровне…

Иван Ильич втайне гордился тем, что в свои шестьдесят, когда многие его усталые сверстники в этой стране утратили последние половые признаки и думают только о близкой пенсии, он все еще испытывает острый, почти научный в своем пренебрежении к обывательской морали, интерес к женскому полу… Причем к особям молочно-восковой спелости: лет пятнадцати-шестнадцати… Но секс с двумя красивыми малышками, которым на вид не дашь больше двенадцати, и которые, вдобавок ко всему, еще умеют раздвигать ноги на сто восемьдесят градусов, складываться пополам, становиться на мостик, высовывая голову между ног, – это уже не просто секс, это опера, высокая кухня, итальянское тирамиссу… Лилипутки открыли перед ним совсем другой мир, и он позавидовал Гулливеру, оказавшемуся в Лилипутии… Его обволокла приятная истома… Белый песок пляжа, голубое море, десяток эльз и инг, и он, Гулливер Спайк – огромный, могучий и всесильный…

Когда зазвонил телефон, Сперанский обнаружил, что сладко заснул. Вскочив, он ошалело уставился одним глазом на крутящего «солнце» металлического гимнаста возле выключенного компьютера. Сердце вдруг екнуло, и давление снова подскочило: Иван Ильич решил, что звонят они. Одумались. Соскучились. Поменяли планы. Сучки… Но какие сладкие сучки…

– Слушаю! – нервно крикнул Иван Ильич в манящую неизвестностью трубку.

– Это капитан Евсеев. Добрый день, – ответила трубка голосом, не оставляющим надежд на сексуальные утехи. – Не потревожил вас?

Палец Сперанского, увенчанный холеным розовым ногтем, нажал кнопку, остановив вращение металлического гимнаста. Это был трофей бывшего агента. Когда полковника Еременко отправили на пенсию, сменивший его майор Шахов выбрасывал вещи предшественника, и Спайк забрал себе угнетавший его символ могущества Системы.

– Кто? – произнес Сперанский на тон ниже. – Какой Евсеев?

– Я приходил к вам по поводу Кертиса Вульфа.

Красные обручи перед глазами Сперанского почему-то сами собой сложились в цифры «8» и «9», и сквозь них проступил смутный образ молодого человека в синих джинсах и рубашке навыпуск. Да, одетый не по форме лейтенантик расспрашивал о Вульфе, а тот в свое время жил в восемьдесят девятом номере «Интуриста».

– Капитан Евсеев? – переспросил Иван Ильич. – Постойте… Совсем недавно вы представлялись лейтенантом. Или я ошибаюсь?

– Не ошибаетесь, – подтвердила трубка и, не вдаваясь в ненужные объяснения, перешла к сути: – У меня есть деловое предложение, Иван Ильич.

– А какие у нас с вами дела? – выпятил нижнюю губу Сперанский.

– Точнее, не лично у меня, а у организации, которую я представляю, – поправился Евсеев.

– И с этой организацией я уже давно не имею никаких дел, – упрямился Сперанский.

– Речь идет о безопасности государства, – строго произнесла трубка магическую формулу, сразу отбивающую желание дискутировать. – Я могу вызвать вас к себе или ненадолго зайти к вам, я как раз неподалеку…

Сперанский скосил глаз на выключенный компьютер, вздохнул и голосом премьер-министра произнес:

– Хорошо, я вас приму…

Потом тоном мецената добавил:

– Только имейте в виду, что ради вас я изменяю свои планы…

– Большое спасибо, Иван Ильич, – вежливо сказала трубка, и эта вежливость настроила писателя на гостеприимный лад.

Через полчаса аромат наполнил всю квартиру: в кофеварке Ивана Ильича Сперанского поспевал густой кофе с коричневой пенкой. В дверь позвонили, и в прихожей вместо одного, ожидаемого гостя, появились два, чего хозяин терпеть не мог, за исключением случаев, когда приглашенные малолетки приводили незапланированных подружек. Однако сейчас ситуация была кардинально иной: с заматеревшим и как-то помрачневшим в новом звании Юрием Евсеевым пришел седой человечек, невнятно поздоровался и по-стариковски присел на скамеечку, чтобы стянуть разношенные башмаки с деформированных ступней… Что-то в нем было знакомым, дай Бог памяти… Бородавка эта приметная, с противными волосками…

– Думаю, представлять вас не нужно, – сказал Евсеев, когда Иван Ильич проводил гостей в кухню и с недовольным видом достал третью чашку. – Я изучил личные дела, вы взаимно дешифрованы в семьдесят шестом, во время операции «Слоновая кость». Последний раз работали вместе в июле восьмидесятого. Московская Олимпиада, сборная Кении по футболу…

Капитан посмотрел на старых агентов, пристально и настороженно изучающих друг друга.

– Профессор? – вспомнил Сперанский и принялся разливать кофе в крохотные чашки. – Вы ли это?

Носков утвердительно прикрыл опухшие веки.

– Вы мало изменились, Спайк… несмотря на эту вашу пиратскую повязку. Видите, я даже не спрашиваю, вы это или не вы. Не наливайте мне, пожалуйста, кофе – сосуды-то уже не те, да и давление скачет…

Сперанский улыбнулся.

– Это не я мало изменился. Это ваша память по-прежнему вас не подводит.

Непонятно было, то ли он отвесил ответный комплимент, то ли припомнил собеседнику какую-то старую пакость.

– А кофе без кофеина, не бойтесь… Я ведь тоже не мальчик.

Евсеев слушал их с каменным выражением лица, потом извлек из своей сумки бутылку коньяка и молча поставил на стол. Сперанский глянул на этикетку, уважительно хмыкнул и взял из буфета три пузатых коньячных бокала.

– Или предпочитаете по-народному, из рюмочек? – спросил он, обращаясь главным образом к Профессору.

Профессор не обиделся и сказал, что ему все равно. Когда коньяк был разлит, он вылил немного в кофе и далеко отставил бокал. Евсеев и Сперанский, обменявшись взглядами единомышленников, с удовольствием, или с видом удовольствия, пригубили янтарную жидкость.

– Значит, вы уже капитан? И ваше повышение связано с повторным арестом Вульфа? – спросил Иван Ильич.

– Нет, – коротко ответил Евсеев.

– Юрий Петрович очень грамотный и заботливый куратор, – умильно улыбаясь, сказал Профессор. Он изображал, что тянет свой кофе, а сам украдкой разглядывал интерьер жилища Спайка, говорящий о той степени благополучия, когда грубая плашка древесины в виде обеденного стола кажется извинением за подчеркнутую изысканность всего остального.

Евсеев взглянул на часы и нетерпеливо пошевелился.

– Если позволите, я обойдусь без предисловий… – Он коротким жестом поставил бокал на стол. – Вы старые, надежные, хорошо проверенные сотрудники…

Спайк скривился. Организация, которую представлял капитан, сломала ему жизнь. Из-за пустяка, из-за шестнадцатилетней проститутки, которая выглядела совсем как взрослая. Да они наверняка и подставили ее, эту недомытую мразь! А потом поставили перед выбором: сотрудничество или тюрьма, посадили на крючок и заставили шпионить за своими соотечественниками, что по американским законам карается двадцатью годами тюрьмы! Неудивительно, что в конце концов ему пришлось остаться в СССР и сменить фамилию. Хотя, может, это и к лучшему: на лицемерно-пуританской родине даже за связь с двадцатилетней кобылой тоже можно получить двадцать лет… А устроили его неплохо: и квартира, и возможность публиковаться… Так что, в принципе, особо обижаться не на что. Тем более, под конец жизни.

– Сейчас нам вновь понадобилась ваша помощь…

– Неужели нет молодых кадров?! – еще больше скривился Спайк

– Есть, – пожал плечами Евсеев. – Но работать надо с людьми… гм, взрослыми, из семидесятых годов, а вам хорошо известно то время… И задача гораздо сложнее, чем те, к которым привыкли молодые сотрудники. Психология, второй план сознания, проникновение в тайны души…

Старики приосанились. Профессор, соглашаясь, кивал.

– К тому же вы, Иван Ильич, известный писатель, фигура публичная, вы вызываете доверие. А доцент Носков лично знаком с людьми, с которыми вам придется встречаться. И это тоже вызывает доверие… Вот и будете работать двойной тягой.

Евсеев уложился в двадцать минут: четко изложил суть дела, ответил на вопросы, получил согласие, в котором, похоже, не сомневался с самого начала, поскольку о связи между ФСБ и издательством, на которое работал Спайк-Сперанский, было известно не только в окололитературных кругах, – и после этого дал уже более подробные инструкции. А потом еще раз посмотрел на часы и, поблагодарив, удалился, оставив Спайка и Профессора вдвоем. На столе между ними стояла едва початая бутылка коньяка.

Вообще-то Спайк рассчитывал, что Профессор уйдет вместе с Евсеевым, и не понимал, зачем тот остался. Он поставил грязные чашки в наполовину загруженную посудомойку, намекая гостю, что прием окончен, но только вызвал живейший интерес Профессора: тот, как оказалось, впервые в жизни видит посудомоечную машину, он привык мыть посуду тряпочкой.

– И что же – сам моете? А прислуга на что? – снисходительно поинтересовался Спайк.

Профессор вытаращил глаза: какая прислуга, вы что? Все сам, все сам, вот этими артритными ручонками.

А может, он врал все. Старый лис… Но от осознания своего превосходства Спайку стало приятно. Он принялся объяснять Профессору, насколько экономнее и разумнее пользоваться бытовой техникой при мытье посуды, которая позволяет снизить расход воды и избежать микробного заражения… При этом он вскочил, подошел к зеркалу и посмотрел на больной глаз. Краснота уменьшилась, что резко улучшило настроение.

Потом, символически пригубив коньяк – «За старое время, за молодость нашу!» – он пустился в воспоминания:

– Помните, как в камере сидели почти месяц?

– Двадцать четыре дня, – уточнил Профессор. – Эти двое так нас рассматривали, я думал – задушат ночью. Как их? Ващинский и Клочко!

– Вполне могли задушить, – кивнул Спайк. – Это же звери были, а не люди. Их недаром расстреляли…

Он усмехнулся.

– А вас совесть не мучает, коллега? Дурные сны не беспокоят? Или бессонница?

– А почему меня должно что-то мучить? – отмахнулся Профессор. – Я работал по заданию органов, на стороне закона, против преступников…

– А как же Божеские законы? Предательство и лицедейство – тяжкие грехи!

Если Спайк хотел разозлить коллегу, то это ему не удалось.

– Ерунда все это. Слова… Вот давление меня действительно мучает, – смиренно ответил старичок с бородавкой.

– Меня тоже, – оживился Спайк. – Вы что принимаете? Я вот когда пью арифон и держу режим, оно отпускает.

Профессор с пониманием смотрел на Сперанского, время от времени потирая сухие ладошки.

– А если таблетки стимулирующие принимать, оно подскакивает…

– Какие таблетки? – удивился Профессор. – Что они стимулируют?

– Ладно, – махнул рукой Спайк, как бы предлагая сменить тему.

Старый напарник принял его условие и в очередной раз осмотрелся по сторонам.

– А почему у вас плита отдельно от духовки? Разве так удобно? А почему на ней нет конфорок? А почему ваш телевизор такой плоский?…

Сперанский терпеливо отвечал на дурацкие вопросы, но в конце концов это ему наскучило. И когда Профессор поинтересовался, что за штуки торчат в гостиной под потолком – подсветка такая, что ли? – литератор буркнул только:

– Система видеоконтроля. Чтобы гости не стянули чего.

Профессор опять не обиделся. Он был стар и, в общем-то, жалок. Сперанский даже устыдился своего чувства превосходства над этой древней развалиной. Только в самом деле непонятно было, зачем он здесь торчит.

В начале четвертого Спайк не выдержал:

– Ну что, будем прощаться? У меня обед в определенное время – режим, знаете ли…

Профессор неожиданно оживился:

– Ой, извините, заболтались… Нам ведь есть о чем поговорить, молодость вспомнить всегда приятно. Даже уходить не хочется. Может, и меня угостите чем-то легким, без холестеринчика? А в следующий раз – я вас!

Спайк сперва возмутился в душе, но тут же возмущение уступило место искреннему удивлению. При первой их встрече он был сомнительным чужестранцем, завербованным на компрометирующих материалах. А Профессор являлся проверенным и верным жрецом господствующей идеологии. Но вот колесо истории провернулось, и все изменилось: идеологически чуждый американец жалеет о сорвавшейся встрече с элитными проститутками, а адепт коммунизма голодает и мечтает о халявном обеде… Да, по-разному складываются человеческие судьбы. Спайк представил себя – элегантного, успешного, представительного, в чем-то даже сексуального… и рядом этот оскопленный полутруп… Бедняга!

– Угощу, коллега, конечно угощу, – великодушно улыбнулся Спайк.

Профессор ел жадно, с аппетитом, которому Американец, обладатель многих достойных качеств, невольно позавидовал. Все нахваливал быстрозамороженную пиццу, которая провалялась в холодильнике с прошлого, кажется, года, – откуда она взялась там, хозяин не помнил. Пребывая в благодушном настроении, он пригубил еще коньяку. Попытался завести ностальгический разговор о том дельце в 80-м, когда – помнишь? – двое запасных олимпийской сборной Кении по футболу вдруг исчезли из московской гостиницы вместе со всеми своими вещами, и целую неделю отдел стоял на ушах? Профессор не поддержал разговор, наверное потому, что рот у него был постоянно занят.

Сам Спайк к пицце почти не притронулся – он не ел быстрозамороженные продукты, обедал чаще всего в итальянском кафе на соседней улице и сейчас откровенно томился затянувшимся обществом Профессора. Разговор понемногу утих, обед закончился в полном молчании. На простодушный вопрос гостя: «А чай будет?» – Спайк ответил, что после еды чай не пьет, чтобы не разжижать желудочный сок.

Опять-таки нисколько не обидевшись, Профессор встал из-за стола, сунул в карман несколько зубочисток из эбенового футляра и, пробормотав слова благодарности, отправился сперва в уборную, откуда долго не выходил, а потом в прихожую… и долго, кряхтя и отдуваясь, словно испытывая терпение хозяина, обувал свои ботинки, после чего суетливо и рассеянно, даже толком не попрощавшись, убрался восвояси.

Только спустя какое-то время, под гул работающей на максимуме вытяжки, среди уличного шума, наполняющего проветриваемые комнаты, когда жилище одинокого литератора постепенно избавлялось от неприятных запахов чужого вторжения, до Спайка постепенно дошло, что на какое-то время – на неделю-полторы, может, на две – он возвращается к своим истокам, корням, к делу, которое любил и ненавидел всю жизнь. Известный людям как И. И. Сперанский, он на самом деле снова будет «Американцем» Спайком Эммлером… Это полезно, это даст новые впечатления, пробудит забытые эмоции и, безусловно, даст новый толчок творчеству.

Сперанский затворил все окна в своей просторной «сталинке». В кухне давно уже пиликала моечная машина, сообщая о вымытой до скрипа посуде. Следы чужого пребывания и чужие запахи были уничтожены, однако Иван Ильич с удивлением обнаружил, что образ профессора Носкова, этот уродливый фантом, начисто вытравил из головы все эротические фантазии, так мучавшие его совсем недавно. Видимо, это оказалось просто несовместимым в пределах одной черепной коробки: две маленькие веселые развратницы и этот жалкий крохобор-марксист… Что ж, недаром говорят: что ни делается – все к лучшему… И глаз практически прошел.

Окрыленный Иван Ильич Сперанский сел за компьютер, мгновенно придумал все, что хотел, и спокойно выдал свою дневную норму – четыре страницы текста. Даже четыре с половиной.

«Нет худа без добра!» Американец Спайк достаточно обрусел для того, чтобы использовать русские поговорки.

17 октября 2002 года, Рига

Возможно, Сперанский удивился бы, узнав, что один из героев его книг, некто Кертис Вульф, изображенный им в «Похождениях интуриста» как похотливый козел-педофил и самонадеянный шпион-недоумок, находится в этот момент всего на расстоянии часового перелета от Москвы. На самом деле звали его, конечно, не так, но настоящего имени Спайк, разумеется, не знал.

В тихом уголке Старой Риги, на улице Элизабетес, в выполненном «под старину» ресторанчике «Толстый Петер» бывший сотрудник ЦРУ завершал поздний ужин рюмкой доброго портвейна. Он не боялся, что назавтра у него разболится голова или желудок, или повысится давление, или нарушится работа кишечника, или случится что-нибудь еще, ибо к своим пятидесяти восьми годам он не знал никаких проблем со здоровьем. Похоже, даже три года в советской тюрьме не пошли ему во вред: Вульф был подтянут, строен и гибок, и если зад его уже не вызывал в памяти образ шарика для пинг-понга, зато и не напоминал размерами глобус.

– Что-нибудь еще, Боб? – спросил через стол Вульф, зная, что за спиной в полумраке, рядом с чучелом стоящего на задних лапах огромного медведя, притаился чуткий официант, ожидающий любого сигнала – поднятой руки или поворота головы, чтобы немедленно выполнить очередное пожелание гостей.

Молодой человек, сидящий напротив, отрицательно покачал головой.

– Я сыт, как удав, – сказал он, откидываясь на высокую спинку нарочито грубого стула. – Оленина была явно лишней…

Старший сын Вульфа, защитивший этим летом диплом бакалавра журналистики в одном из университетов «Лиги плюща», был точной копией отца, если не считать некоторый избыток лоска и такой же дефицит спортивности. Когда они были рядом, Вульфа-старшего можно было принять за тренера по боксу, а Вульфа-младшего – за его не слишком усердного ученика.

– Так как его звали, этого типа? Не вспомнил? – спросил отец.

Сын снова покачал головой.

– Высокий, худой, в очках. Назвался Джонатаном, и все. Но он тебя знает. И хорошо отзывался…

Вульф хмыкнул.

– К вербовке принято готовиться. И производить на объект приятное впечатление. Это азбука оперативной работы. Наверняка наобещал золотые горы. И я вижу, что ты хотел заглотнуть наживку…

– Нет, я просто подумал…

Отец поморщился.

– Да знаю я, что ты подумал! Что ты попробуешь, выполнишь одно задание, и если тебе что-то не понравится, то быстренько выскочишь из игры… Так?

Сын провел рукой по кирпичной стене и зачем-то посмотрел на пальцы.

– Примерно так.

– Только он не сказал, что вход в Фирму стоит доллар, а выход – десять! У русских есть хорошая поговорка: «Дашь им палец – откусят всю руку!»

Боб кивнул.

– Но ты ведь вошел. И благополучно вышел.

– Да, мне повезло, – сказал Вульф-старший, рассматривая рюмку на свет. – Но вот насчет благополучия ты ошибаешься… Внешне все хорошо, да… Только внутри у меня что-то не в порядке. В душе ворочается какое-то беспокойство, я испытываю непонятный дискомфорт… Такое чувство, будто кто-то думает обо мне. И думает нехорошо. Вонзает иголки в мою куклу, как в том старом фильме, помнишь?… Я почти не спал этой ночью.

– Это жирная латышская кухня, папа, – сказал Боб. – Ну как можно жареное сало запивать кефиром? И этот жареный горох… Матушка бы сошла с ума, узнав, как ты здесь питаешься.

– Ерунда, – фыркнул Вульф-старший. – В советском лагере я впервые попробовал пе-ре-да-чу: сырое сало, присыпанное солью, и это было лучшее на свете угощение… Особенно с черным хлебом и луком.

– Значит, сама Рига так на тебя воздействует, – заключил сын. – Здесь, на Элизабетес и на Альберта, половина домов спроектирована отцом этого знаменитого советского режиссера, который «Броненосец Потемкин» снял…

– Эйзенштейн.

– Да. Эйзенштейн. Красные флаги, революция… И раньше эта улица знаешь как называлась? Улица Кирова. Советский дух здесь еще не выветрился, он тебя и угнетает…

– Ну, ты прямо как передовицу в «Вашингтон Пост» пишешь, – рассмеялся Вульф.

Он махнул пустой рюмкой, из полумрака сводчатого зала тут же выступил официант и осторожно наполнил рюмку тягучим, пахнущим черносливом «Черчиллем».

– Можно подумать, что ты примирился со своими врагами…

– Врагами? Нет, сынок, ты неправ. Я ни с кем не враждовал, я просто выполнял свою работу. И я ни на кого не держу зла. Это было бы просто глупо… Смотри сам: я работал против Советов, и Советы развалились, их больше нет, значит, я победил? А люди, которые меня арестовали в семьдесят втором… Ну, что… Они делали свою работу, а к сегодняшнему дню или умерли, или получают жалкие двести долларов в месяц, на которые не могут вставить хорошую пломбу или пройти медицинское обследование. Они влачат жалкое существование, у них нет зубов, сердце и печень в беспорядке… А я жив и здоров, как видишь…

Он отсалютовал сыну рюмкой и пригубил дорогой, выдержанный «порто».

– Конечно, я всю жизнь ходил по лезвию бритвы… И этот арест перечеркнул мою карьеру, да… Хотя звезд с неба я, наверное, не хватал. Но уцелел. И Фирма, отправляя на пенсию, купила мне небольшой консалтинговый бизнес, который позволил тебе закончить Гарвардский университет, а потом устроиться в хорошее издание с мировым именем. И сейчас, когда мой сын обживает свой первый корпункт в далекой холодной Прибалтике, я могу запросто приехать к нему, чтобы поужинать вместе, поговорить о жизни и дать совет – никогда не связываться с Фирмой… А заодно прочесть пару лекций в Балтийском социологическом университете, которые окупят дорогу туда и обратно… Неплохо, а?

Вульф подмигнул сыну и рассмеялся.

– Ну и с какой стати я буду злиться, скажи? Наоборот… Может быть, это они проклинают меня…

Он посерьезнел и тяжело вздохнул.

– Ты стал сентиментальным, – заметил Боб с едва заметной снисходительностью. – Может, хочешь попросить прощения у них? Покаяться, как немцы после Второй мировой? Назначить пособие начальнику своего лагеря?… Сейчас это модно. Говорю тебе как собственный корреспондент «Вашингтон Пост»…

Отец поставил рюмку на стол. Кажется, он не уловил шутливой нотки в вопросе. Или не захотел ее улавливать.

– Нет, сынок. Прощения ни у кого просить не буду. Хотя…

Вульф вздохнул, огляделся по сторонам, надул щеки и рассеянно похлопал себя по плоскому и твердому, как у легкоатлета, животу, словно человек, который немного перебрал калорий и чувствует это.

– Хотя есть один человек, которому я конкретно сломал судьбу…

– Кто такой?

– Да ладно, – Вульф махнул рукой. – Не я бы, так другой. Возможно, возраст сказывается, не знаю… Но мне до жути хочется еще раз побывать там. И в Москве. И в Мордовии, где я провел три года. Не самых худших три года в своей жизни…

– Неужели бывало хуже? – спросил сын.

– Нет. Хуже, пожалуй, не бывало, – усмехнулся Вульф-старший. Он кивнул официанту, и тот через минуту подал счет. – Но тогда я был моложе на тридцать лет. И все у меня было впереди: и освобождение, и вся жизнь…

Позже, когда такси уже мчало их по ночному городу к гостинице, Боб неожиданно спросил:

– Папа, так, может, ты именно из-за этого и прилетел сюда? Не из-за моего звонка, а… Из-за Москвы? Из-за ностальгии?

Вульф-старший повернулся к нему. Собственный сын вдруг напомнил молодого курсанта из прошлого – наивного, самоуверенного, глупого и… Тогда, тридцать лет назад, Вульфу хватило получаса, чтобы показать этому парнишке, кто он такой на самом деле и чего стоит в этой жизни, и, возможно, навсегда определить его дальнейшую судьбу…

Где он сейчас, интересно? Продолжает работать на Фирму с новым куратором? Или утратил разведвозможности, выведен из агентурной сети, все забыл, воспитывает детей, учит любить Родину?… Ему еще повезло, его не раскрыли, а то сидел бы в тюрьме, а скорей всего – уже сгнил бы в безымянной могиле на расстрельном участке московского кладбища.

До Вульфа вдруг дошло, что и его сын может попасть в такую же ситуацию, и тогда от выпускника Гарварда, лощеного самодовольного яппи, выбирающего «кока-колу» только потому, что «кока» традиционно спонсирует на выборах республиканцев… Что от него останется? Кучка праха и инстинкт выживания, вот что. И – Аллах акбар…

– Нет, – ответил наконец Вульф. – Думаю, что нет, сынок. В первую очередь я хотел дать тебе правильный совет: не идти по моей дороге. Но в Москве я все-таки побываю. Остановлюсь в той же гостинице, только в другом номере, поживу несколько дней, осмотрюсь… Ты знаешь, я был специалистом по России, но так и не смог понять этих русских…

Такси остановилось у стеклянных дверей четырехзвездочного отеля. Отец и сын выбрались наружу.

17 октября 2002 года, Москва

Высокие дубовые окна, что выходят на Кривоколенный переулок из квартиры полковника Катранова, озаряются мертвенными вспышками телеэкрана. Полковник как-то нехорошо изменился за месяц, что прошел со дня банкета, словно отравился пироговскими кушаньями. Серое осунувшееся лицо, на подбородке запекшийся порез от бритвы. В купальном халате с монограммой на груди «И.В.К.» и с голыми ногами сидит он перед телевизором, утопая в огромном кресле, теребит в руке пульт дистанционного управления.

По первому каналу идет ток-шоу, но полковник смотрит сквозь телевизор. Что он видит там? Может, своего начштаба – генерала Ермильева, который в последние месяцы обращался с ним, как с надоевшей любовницей, а теперь вдруг стал до того вежлив и предупредителен, что невольно приходят мысли о какой-то подлянке?… Может, уважаемый Иван Никанорович вместо обещанного генеральского звания хочет дать верному порученцу под зад коленом и отправить на пенсию? Но тогда зачем поручил готовить приказ о создании ракетного полигона в Тиходонском крае? В принципе, развертывание новых объектов – это вообще не его, Катранова, линия… К тому же работа долговременная, а он уже задействован на китайских переговорах – не разорваться же! Да и насчет переговоров какая-то муть намечается: документы по этой теме ему не отписываются, про командировку в Гуаньчжоу разговоры резко смолкли… Возня идет какая-то вокруг, неприятная возня, с душком реальной опасности… И началось все после того дурацкого сна про статую Ленина с электронным прибором в голове! Как будто из прошлого протянул железный истукан руки к его незащищенной шее, решив отправить Катрана вслед за Дроздом…

Эти мысли очень беспокоили полковника Катранова последнее время, всю печень проели… Ничего не радует. Даже то, что Светка стала по телефону как-то любезней разговаривать, даже вроде пообедать соглашается…

Огромный дог Борька, пристукивая когтями по паркету, беспокойно курсирует между полутемной гостиной (зона хозяина) и ярко освещенной кухней (зона хозяйки), где еще витает дух позднего молчаливого ужина, а Ириша сосредоточенно раскладывает приборы в посудомойке. Каждый раз, перебегая из комнаты в комнату, пес чует какую-то каверзу, вывих пространства, что ли… как если бы между гостиной и кухней тянулась не пятиметровая ковролиновая дорожка, а многие километры пустого, черного и ледяного космического пространства: и темно, и тоскливо, и вот в самом же деле – шерсть встает дыбом, как на морозе, в груди клокочет сдавленное рычание, и бедный Борька понять не может, что же это за аномалия такая. Ясно одно: в доме что-то крупно пошло наперекосяк.

– Мальчик вкусненького захотел? – по-своему толкует Борькину озабоченность хозяйка. – Ну, иди, иди, хороший…

Она бросает ему ветчину, оставшуюся после ужина. Дог зевает, широко открывая черно-фиолетовую пасть, и глядит хозяйке в глаза. «Ничего не понимает», – думает он. Но если дают, надо есть – первый закон собачьей термодинамики. Пес склоняется над миской и глотает мясо, резко встряхивая головой.

Потом хозяйка выключила свет в кухне и пошла в душ, а из душа, завернувшись в махровую простыню – ну точно хот-дог с толстой аппетитной сарделькой внутри, – прошлепала в гостиную. Между хозяйкой и хозяином произошел короткий, очень короткий разговор.

Хозяйка, расстроенная, удалилась в свою спальню, хозяин остался сидеть перед телевизором, угрюмо вперившись взглядом в… Во что?

Борька вскинул голову, насторожился. Вместо пронырливого красавца-телеведущего, суетящегося в наполненной людьми студии, пес разглядел какую-то смутную картину, видимо, ту самую, что видит сейчас хозяин. Незнакомая женщина. Женщина одних лет с его хозяйкой… но выше, стройнее и моложавее, под гладкой кожей играют мышцы, а в глазах поблескивает холодная сталь… о-о, она умеет отдавать команды, будь покоен, и подчиняться ей приятно. Борька тихо заскулил и повернул голову набок. Ну и что тут такого? Женщины. Самки. Суки. Порой, когда хозяйка уезжала по каким-то делам и дом пустел, сюда приходили другие женщины, привозили с собой еду, вино и незнакомые запахи, и хозяин прикрикивал на него: «Фу! Это свои!» – и запирал в гардеробной. Это не по-товарищески, конечно, и пропахшую табачным листом гардеробную Борька терпеть не мог, но хозяина понимал: без самки не жизнь.

Так чего, хозяин, не привезешь сюда эту, со стальными глазами, чего страдаешь, сопли размазываешь?

В собачьем языке слово «измена» не имеет негативного оттенка; измена… изменить… поменять… что в этом плохого? Борьке казалось, здесь они с хозяином хорошо понимают друг друга. Поменять застоявшуюся воду в поилке на свежую, к примеру… или сменить старую самку на молодую… переехать из холодной конуры, где плохо кормят, в теплую и уютную, где кормят хорошо… Вот, вот. Только дурак откажется. Есть, правда, одно немаловажное «но», лишь одно. Хозяину изменять нельзя. Но это уже не измена, а – предательство. И помимо хозяина есть еще хозяйка, которая заведует кухней и вкусными остатками ужина. Как тут разорваться? Ох, сложно все это…

Борька изложил свою точку зрения деликатным, похожим на короткое покашливание, лаем.

– Пошел ты, – отмахнулся пультом хозяин.

Заболел он, что ли?

Пес суетливо покрутился, подошел к черному проему, ведущему в коридор, понюхал темноту, зарычал. Хотелось пойти к хозяйке, обсудить с ней возникшую проблему, объяснить, что к чему, она должна понять, ведь и от нее иногда пахнет чужими возбужденными самцами…

Но там, между двумя зонами, вместо обитого теплым ковролином коридора чудилась Борьке холодная тоскливая пустота, бесконечность. И он не рискнул в нее окунуться.

17 октября 2002 года, Подмосковье

В тридцати километрах на юго-запад от Кривоколенного переулка, на Боровском шоссе, постепенно отходит ко сну двухэтажный особняк под веселой сиреневой черепицей. И как красиво отходит! Родион, горячо любимый отпрыск, укатил-таки на свою конференцию в Бомбей, откуда звонил уже трижды: все тип-топ, предки, не волнуйтесь, – и предки могут с чистой совестью расслабиться. К лешему надоевший телевизор! Тяжелые шторы задвинуты, стальные противоштормовые панели на окнах приведены в положение «ночь», посуда вымыта, постель разобрана, в проигрыватель заправлена шестерка лучших дисков.

В спальне горит тихий золотистый свет, и полковник… нет, не полковник, а просто Серега Мигунов, он же Ален, молодой и влюбленный, дурачится, танцует под музыку, энергично двигая бедрами и явно передразнивая чью-то исполнительскую манеру. Кажется, он еще и поет, вцепившись руками в воображаемую микрофонную стойку, – что-то энергичное и зажигательное. На полу стоит изрядно початая бутылка «Шато Марго», а перед Серегой Мигуновым сидит на кровати единственный зритель в короткой шелковой рубашке – нет, не просто законная и верная жена, а девушка его мечты, его Света. Или, точнее, – Варя. Все еще Варя. Варенька.

Когда песня кончается, из зрительного зала доносятся благосклонные аплодисменты, шелковая рубашка летит на сцену Со сцены летят домашние шорты, слышится смех и визг, и на какое-то время сцена и зрительный зал смешиваются в буйном коловращении.

Потом они лежат, уставшие и вдруг постаревшие, потягивают вино, вяло переговариваются. О Родионе, который…

«– Тебе не кажется, что он как-то уж слишком серьезно относится к своей научной работе?… Зарылся в книги, с лица сошел совсем… А вот к Ксении, похоже, охладел… Кстати, ее родители… как ты думаешь, может, стоит пригласить как-нибудь?…

– Да ну их. Если только на нейтральной территории. Ресторан какой-нибудь. Домой звать не будем, чужие люди все-таки… Не хочу.

– А как же ты тогда своих однокурсников сюда пригласить решился?…

– Ну-у, это я дал маху, конечно. Рисковал…

– Конечно, рисковал. Твой Катранов с какой-то радости вдруг стал названивать мне на мобильный.

– Во, гад. А мне с той поры не позвонил ни разу… И что он хочет? – Ничего… „Как поживаете“, „что нового“, „привет Сереге“… Странный он у тебя…

– Да ничего не странный. Втюхался, вот и все.

– М-м? В смысле?

– Катран втюхался в тебя. Втюхался.

– А-а. Вот я и говорю: рискуешь, дорогой… Ладно, шучу, шучу…»

Через минуту Света засыпает, а Мигунов беспокойно ворочается, кряхтит. Ни веселье, ни выпивка, ни секс не отвлекли его от тягостных мыслей.

На службе какая-то нервозная обстановка: вроде внеплановая инспекторская проверка наметилась – режим секретности, оперативно-служебная деятельность и все такое… Карточки ознакомления с документами поднимают, сверяют с записями в рабочих тетрадях, короче, нервы мотают… Может, это и не связано с Дичково, а может, именно оттуда ноги и растут… Как бы то ни было – попадешься под горячую руку на какой-то мелочи, сразу отправят в отставку. Это в лучшем случае… Надо подстраховаться на всякий случай. Вчера он заказал умельцу дяде Пете с Черкизовского рынка дубликат универсального электронного ключа. Тот выточил точную копию, без электронной начинки, разумеется. Да она и не нужна…

Заснуть не удается. Мигунов встает, прогуливается по комнатам, потом спускается в подвал. Это не подвал в обычном понимании – тут ни пыли, ни грязи, ни хлама. Скорей, это еще одна комната. Чисто, сухо и опрятно, пахнет деревом. Кажется, все в порядке… Из укромного местечка он извлекает желтый прямоугольник устаревшей флеш-карты. За долгие годы службы у офицера скапливается немало всякого хлама, от которого гражданские люди шарахаются, как черт от ладана, – десяток-другой патронов, штык-нож, граната «РГД-5», какой-нибудь «левый» ствол или такая вот «флешка», которую давно следовало уничтожить… В армии на все эти привычные предметы смотрят проще – снисходительнее, точнее, закрывают глаза до поры до времени, но если попадешь под горячую руку… «Флешку» следовало сжечь! Где же спички? Или зажигалка? Ни на верстаке, ни в ящиках, ни в карманах рабочей куртки источников огня не оказалось.

Мигунов поднялся наверх и лицом к лицу столкнулся со встревоженной Светланой.

– Что случилось, Сереженька? Почему ты не спишь?!

– Бессонница, – хмуро ответил он. И тут же сменил тон на более мягкий: – Не беспокойся, это ерунда…

Но Светлана нервно обняла его за шею, прижалась всем телом, и он ощутил, что тело жены бьет нервная дрожь.

– Бедненький! Пойдем в постель, я тебя обниму, согрею, ты сразу уснешь…

И хотя было непонятно – кто больше нуждался в успокоении, Мигунов вернулся в супружескую постель, обнялся с женой и заснул. Желтый прямоугольник со скошенным углом остался лежать на прикроватной тумбочке.

17 октября 2002 года, Москва

Капитан Юрий Евсеев в двенадцать ночи бредет по Кузнецкому бок о бок с девушкой Машей из газетного киоска и не знает толком, о чем с ней говорить. О политике? Она ведь, наверное, читает много газет… Или что там сейчас в газетах пишут? Гороскопы? Убийства на бытовой почве? Чушь какая. Но ведь личную жизнь надо как-то налаживать. Надо. Вот он и пытается. Налаживает.

– Слушай, я вот смотрю: киоскеры только и делают, что читают газеты и журналы, у вас же там их целые горы…

Капитан повернул голову к Маше и попытался проникнуться простыми и ясными линиями ее профиля.

– Иногда даже завидно становится: сиди, читай, никуда спешить не надо… А я вот как-то застрял в администрации на два часа, и… деваться некуда, попытался прочесть одну нашу центральную газету от корки до корки. Ты знаешь, прямо голова разболелась.

– Неинтересно, что ль? – спросила его девушка Маша.

– Не то что… Гадко просто. Словно грязную сплетню про соседа услышал. Вранье. И вранье такое неумелое… И бессмысленное, что самое главное.

Маша тряхнула головой и разом отмела все подозрения:

– Не, я газеты не читаю.

– А что делаешь? Книжку берешь с собой?

Она рассмеялась.

– Не, книжки я тоже не читаю, там пурга одна.

Юра тоже рассмеялся. Хотя и по другому поводу. По диаметрально противоположному поводу, можно сказать.

– А что делаешь тогда?

– Как чего?… Вот кроссворды, сканворды разгадываю. Не грузит. И полезно, с другой стороны. Развиваюсь… А чего смеешься? Чего-то не так?

– Я не смеюсь, – сказал Евсеев совершенно серьезно. Вот и дома мать все уши прожужжала: девушку тебе нужно, серьезную, красивую и простую, без кандибоберов (это она по поводу Шуры, конечно). Отец в разговоры не вступает, демонстрирует принцип мужского невмешательства, но лицо его делается такое… гхм, гхм… серьезное, что становится ясно: скоро они запоют дуэтом. Только Цезарь, дружище, молчит, не капает. Истинный друг человека. Но Цезарю проще, у него от заводчиков отбою нет, каждую неделю возят на случки со всякими особами королевских кровей…

Именно что – случки. Юра, при всем уважении к Цезарю, никогда не считал себя таким вот… физиологически озабоченным самцом. То есть раньше не считал. При одном воспоминании об идиотской сцене с Шурочкиной родней он вообще начинал подозревать, что жизнь мужчины вне семейного контекста – не такая уж и бессмыслица. Работа, посиделки с друзьями, опять работа… Ничего, нормально.

Ну а дальше?

А дальше – тоже ничего. Вот уже прошел месяц без малого, каждый день привычно отмечался метеоритными дождями текущих проблем, высекались новые кратеры, затягивались старые, воздух звенел, сгущались и набухали тучи, искрило и коротило.

Отписался, наконец, за необоснованный арест Рогожкина. Взял в плотную разработку «Дичковскую тройку»: круглосуточное прослушивание телефонов, выборочный визуальный контроль, ограничение допуска к секретным материалам, отстранение от выездов за границу, подстава ложной информации… Потом, с подсказки отца привлек старых агентов: Профессора и Спайка, пусть поработают в паре, расшевелят фигурантов разработки да, может, выдоят из-под них интересную информацию…

По работе, словом, все шло нормально. Но личная жизнь зашла в тупик. Разрядки не было.

Зато появилось смутное желание отомстить Шуре за эту неудачу, или, скорее, доказать самому себе, что она не единственная на свете, что есть другие девушки, много лучше нее, стройнее, красивее, и даже умнее! – которым для демонстрации своего ума вовсе не обязательно втягивать тебя в дискуссию о Кафке и Солженицыне. Нет, не так… Ведь не Шура же затеяла ту дурацкую литературно-общественную дискуссию? Нет, кажется, не Шура… Ага. Вот, ясно: он хотел получить девушку без «прицепа» в виде несимпатичных родственников. Хотя и это как сказать… Сироту, что ли?… Нет. В общем, так: он хотел девушку. И точка. А там посмотрим.

Потом позвонил Леха Семенов, бывший сосед по школьной парте, пригласил на встречу одноклассников – небольшой «квартирник», галстук необязателен, – и Юра неожиданно для себя согласился. Было немало водки и оливье, и сенсаций внутрисобойного масштаба типа: «Эммочка-то Гриванова за азербайджанца вышла», и горячих споров, и сплетен, а потом Юра оказался в продымленной кухне с красивой девочкой Олей, в которую был влюблен с четвертого по какой-то там класс и от которой отказался, поскольку уж слишком она была для него красива и слишком все это было безнадежно… И вот они стояли у окна в кухне, а девочка Оля стала еще красивее, это ее качество просто уходило в бесконечность, как ракета, она успела выскочить замуж и развестись, и сейчас ей было нелегко, и нужна была поддержка, добрый совет и все такое, и, похоже, только Юра с его тонкой душевной структурой был способен ее понять. Он отвез ее домой и остался на ночь.

А потом возвращался в начале седьмого домой на первом троллейбусе, и думал, и ломал голову, как красивая девочка может быть такой… ну, не то что просто дурой, а – ошеломительной, воинствующей дурой, пошлой до нервной икоты. Это ее качество, видно, тоже уходило в бесконечность, как ракета с ядерной боеголовкой. И это нисколько не смешно. И – Юра честно признался себе – это куда хуже, чем идиоты-родственники и разговоры о Кафке.

Ладно, ладно… После этого были еще попытки что-то доказать и наладить личную жизнь, разоренную и угнобленную. Процесс бурный, беспокойный. Чем-то похожий на игру в электронную викторину. Устанавливаешь левый контакт на картинку с изображением бравого капитана ФСБ, а правый… скажем, на портрет старшего лингвоэксперта при Службе экономической безопасности Людмилы Геннадьевны Дратько, для друзей просто Люси. Если ответ правильный – загорится лампочка. Раз-два-три, елочка – гори!

Не загорелась. У Людмилы Геннадьевны, или просто Люси, была короткая верхняя губа, смугловатая кожа, фигура спортсменки и твердая девичья грудь. А выше левой коленки, примерно на середине бедра – короткий белый шрам.

– Это мопс, – пояснила Люси в одну из тех первых встреч, когда Евсееву был оформлен допуск категории «А» к телу старшего лингвоэксперта. – Кого-то из соседей, во дворе у нас бегал. Я тогда маленькая еще была. И как-то раз ни с того ни с сего – подбежал, вцепился. И повис на клыке, представляешь? Я ору, он визжит, висит, царапается. Ужас!..

– И что? – спросил Юра Евсеев.

– Ну… Отец поговорил с соседом этим, настучал в макушку. Ну и все. Больше мопса никто не видел.

– Как это? Усыпили, что ли?

– Да откуда я знаю. – Лю приподнялась на кровати, села, потянулась, подобрала под себя ноги, при этом на ее бедрах и ягодицах не проступило и грамма целлюлита. – Тебе что, мопса жалко?… А меня? – Старший лингвоэксперт сложила губы трубочкой. – Ма-асенькую девацьку не зялька? Носька бо-бо, не пацелюись?

Юру Евсеева передернуло. Этот тур викторины он проиграл.

Третья попытка: Гелла, обозреватель журнала «Страж», рост метр шестьдесят пять, телосложение худощавое, вес практически отсутствует, курносая мордашка, как у феи из японского мультика. Она писала юбилейный очерк про генерала Ефимова, Юре было поручено подобрать кое-какие материалы. Одним прекрасным и поздним вечером Юра неожиданно оказался у Геллы дома. Ели макароны по-флотски и пили «Рябиновую». Сперва Гелла призналась, что пишет маслом картины, в основном коней и птиц. А потом, уже под изрядной мухой, вдруг спросила его, в каком магазине он отоваривается и почем там говядина.

Не загорелось.

Четвертая попытка: Маша, продавец киоска «777 мелочей», что напротив ГУМа… Собственно, именно с ней, с Машей из киоска, капитан Евсеев и направлялся сейчас к станции метро «Кузнецкий Мост». На этот раз он не питал никаких иллюзий. В этом киоске он время от времени покупал сигареты и время от времени видел полные руки и обтянутую пуловером грудь, в которой мерещилось ему что-то уютное и здоровое, почти съедобное, как тарелка горячего борща после мороза или домашняя выпечка к завтраку. И вот вчера он не вытерпел и вместе с деньгами за сигареты положил сложенный вдвое листок из блокнота, где было написано:

«Кафе „Курфюрст“, завтра, в 19:00. Не кусаюсь, не бросаюсь, матом не ругаюсь. Придете?»

В окошке показалось милое русское лицо, слегка покрасневшее, что Евсееву понравилось.

– А что означает «курфюрст»? – спросила Маша.

– Ну… Это что-то вроде герцога или князя в Германии периода раздробленности, – сказал Юра. – Хотя я не уверен… Но…

– А слово из пяти букв, «полудрагоценный камень» – знаете?

– Оникс, наверное, – выговорил обескураженный Юра.

Лицо Маши на какое-то время исчезло из окошка, потом появилось снова. Она улыбалась.

– Кажется, подходит.

Итак, они посетили «Курфюрст», прогулялись по Рождественке и направлялись к метро, причем впереди для Юры открывались вполне определенные перспективы. Они успели поцеловаться на опустевшей автобусной остановке, как-то буднично, деловито, словно подписали договор о намерениях, и Маша сообщила, что ее квартира на Волгоградке до утра пустует. В общем, все ясно. Одна беда, что Юра практически исчерпал все известные ему темы для светской беседы, а Маша словно и не замечала этого, молча шла, разглядывая отблески фонарей в мокром асфальте, – ну и как это понимать?

«Может, ей просто деньги нужны?» – подумал вдруг Юра. Деньги. Что ж, с одной стороны, это упрощает дело, но с другой… Он уже готов был поговорить даже о Кафке, об этом, как его… экзистенциализме, что ли… Да о чем угодно, хоть об академике Сахарове и биноме Ньютона. Но ловить здесь, похоже, было нечего.

– Литературное течение середины прошлого века, – сказал Юра. – Пятнадцать букв. Угадаешь?

– Ренессанс, – тут же ответила Маша и улыбнулась, показав ровные здоровые зубы. – Угадала?

Юра остановился, закурил. Вспомнил Беатрису Карловну Дорн, которая преподавала прикладной этикет в Академии ФСБ. Пробормотал:

– В самую точку. Ну, почти в самую…

– О! А приз?… Приз будет?

В ночном магазине Юра купил бутылку шампанского и коробку конфет. В тоннеле метро они поцеловались еще раз, на этот раз уже как-то чувственнее, и Юру разобрала если не страсть, то любопытство, потому что он вдруг понял, что ни разу не спал с женщиной, обладающей такой необъятной грудью.

Когда они встали на эскалатор, снизу навстречу им поднималась шумная толпа припозднившихся горожан, только что вышедших из вагона. Маша стояла впереди Юры, эскалатор изогнулся, нырнул вниз, и девушка оказалась чуть не на две головы ниже Юры. Не оборачиваясь, она вдруг взяла его руку, пропустила у себя под мышкой и положила себе на грудь. Из толпы, двигающейся навстречу, послышались одобрительные возгласы.

И тут он увидел Шуру.

Она стояла в этой толпе, положив правую руку на перила, его почему-то больше всего поразили ее пальцы: тонкие и изящные, почти прозрачные, они лежали на грубой резиновой ленте, захватанной сотнями тысяч разных рук. Потом он заметил ее лицо, бледное, словно обсыпанное мукой, огромные глаза, какие показывают в старом кино крупным планом, когда кто-то ударит женщину по щеке или скажет ей что-то нехорошее, типа что ее парня убили на войне. И строгий темный плащ, и невообразимой расцветки шарф, и волосы, рассыпанные по плечам.

Она тоже была не одна: за ее талию уцепился какой-то кудрявый юноша с женственным лицом и пухлыми губами. Видимо, это была одна компания. Юноша смеялся вместе со всеми и что-то говорил ей на ухо, жуя при этом резинку. «Явно из репрессированных», – с неожиданной злостью подумал Юра.

Она не смеялась, смотрела на него. Он смотрел на нее. Это длилось не больше четырех-пяти секунд, они встретились и разъехались в разные стороны. Юра оглянулся, увидел ее прямую спину, плечи, скрытые волной волос: ну, давай же, оглянись! Не оглянулась. Оглянулся юноша. Усмехнулся и переместил руку с Шуриной талии выше, словно тоже собрался ухватить ее за грудь… Юра резко отвернулся. Кровь прилила к лицу.

Перемахнуть через перила, догнать, вбить его ухмыляющуюся рожу в плечи, чтобы одни кудряшки торчали наружу…

Он никуда не побежал. Обнаружил, что его рука все еще лежит на груди Маши. Убрал, сунул руку в карман. Потом услышал шум приближающегося поезда. Когда они оказались внизу, на перроне, поезд уже стоял, распахнув двери, им пришлось бежать. Вскочили в вагон. Маша сразу уселась на сиденье, посмотрела на него снизу, улыбнулась, снова продемонстрировав удивительно крепкие здоровые зубы. Юра не стал улыбаться в ответ. Когда автоматический голос произнес: «Осторожно, двери закрываются…» – он вышел из вагона. Ничего не сказал, просто взял и вышел. Двери задели полу его куртки, беззубо лязгнули, открылись и снова закрылись.

Юра, стараясь не оглядываться на набирающий скорость состав, пошел обратно к эскалатору. Сверху спускались две пожилые женщины, придерживая друг друга под руку. Одна из них прижимала к груди матерчатую авоську, из которой торчали перья зеленого лука. Юра вспомнил про свои покупки и обнаружил, что пакет с шампанским и конфетами остался у него. Жаль, надо было оставить в вагоне.

«Она тоже должна бросить его и спуститься, – думал Юра, оперируя какими-то неясными формулами симметрии происходящих в мире событий. – Или ждет меня наверху».

Он поднялся наверх. Потом вышел в подземный переход. Потом на Кузнецкий. Потом на Лубянскую площадь. Потом до него дошло, что они могли разминуться в переходе, и снова спустился в метро. Шуры нигде не было.

Глупая детская обида сжала горло. Нет, не обида. Злость. Точнее, не злость, а… Юра и сам не знал. Где-то между ключицами застрял острый жгучий осколок, и названия ему Юра еще не придумал.

17 октября 2002 года, Дайтона-Бич

Когда в Москве пробило полночь, в Дайтона-Бич, штат Флорида, только заканчивался рабочий день. Первую его половину Оксана провела в разгромленном ураганом персиковом саду: валялась в шезлонге, потягивала джин-тоник из термоконтейнера и лениво листала пару толстенных рекламных каталогов, а параллельно, по мере возможностей, присматривала за бригадой строителей-пуэрториканцев, работающих в доме.

«Пуэрты» двигались как сонные мухи и постоянно лезли к ней с какими-то своими вопросами, на которые Оксана наверняка не смогла бы ответить, даже если бы они были заданы на чистом русском языке. Она что, строитель, что ли? Сорри, ай донт ноу.

После полудня, не выдержав, Оксана сбежала к соседке Джесике, супруге того самого владельца 911-го «Порше», который поразил ее когда-то своей купленной на распродаже копеечной маечкой. Соседке уже далеко за тридцать, над резинкой ее «бермудов» висят кольца жира, она лицензированный брокер, но в общем и целом нормальная баба. И дом у нее нормальный, из камня, в каждой комнате по «плазме» и по шкафчику с «дринком», и ураганы им нипочем. А еще у Джесики штук десять кредиток и собственный счет в банке. До половины пятого они играли в телеказино и выиграли четырнадцать долларов, а еще съели пирог с клубникой. А на выигранные деньги заказали пиццу и тоже слопали. Причем все это – практически молча, потому что с английским у Оксаны проблемы. Отличный денек, да.

Потом Джесика взялась готовить ужин мужу, а Оксана вернулась к себе. «Пуэрты» сворачивались, кто-то умывался на заднем дворе, кто-то, уже переодевшись, ожидал у машины. В доме висел сырой тяжелый запах мужского пота и штукатурки. «Пуэрты» скалились на нее и что-то лопотали на своем языке.

«Ну, спасибо тебе, Билл, вот уж удружил, – думала Оксана, пробираясь к себе в комнату. – Куча диких мужиков, и я одна…»

Прежде чем войти к себе, она успела заметить за приоткрытой дверью ванной молодого голого парня, натягивающего джинсы. Трусов на нем не было. Оксана вбежала в свою комнату и захлопнула дверь, словно за ней гнались. Защелкнула задвижку, замерла, подпирая спиной дверной косяк. Сердце колотилось. Сейчас он постучит. Он видел ее взгляд. Какая гладкая кожа у этого мальчика! И какие густые волосы там, внизу…

Сколько ему? Шестнадцать? А может, и меньше, просто латиносы выглядят старше своих лет… И они такие непосредственные и страстные, как животные… Сейчас он постучит, поскребется в дверь. И если она откроет…

Она, конечно, никогда не откроет. Хватит ей и того мальчишки-латиноса из предыдущей бригады… Стоило им оказаться наедине в кладовке, как этот чертов смуглый малыш стал на колени, сунул голову под ее короткую юбку, отодвинул перепонку трусиков и своим горячим шершавым языком вылизал ей все, что можно и чего нельзя, даже ухитрился вставить язык туда, куда никто именно язык не вставляет… По телу Оксаны пробежали мурашки, ее бросило в жар. Сейчас этот парень постучит, и что ей тогда делать?

Со двора послышался чихающий звук мотора старенького «Форда»-пикапа, на котором главный «пуэртос», бригадир, развозил своих строителей. Звук набрал крещендо – неуклюжий «Форд» разворачивался, – потом постепенно отдалился и затих.

Оксана легла на кровать, ноги дрожали. Чтобы отвлечься, она посмотрела в потолок. Наискось, от северной до южной стены, проходила трещина, которую всезнающий Билл определил, как «перпендикулярный вектор» движения урагана. Что он имел в виду?… Ну ладно, главное, что определил. Определил и уехал в свою Москву.

«Пуэрты» должны были заделать трещину еще на прошлой неделе, но не заделали, потому что нужен какой-то особый крепеж. Какой крепеж, где его искать, да и нужен ли он на самом деле или ей просто пудрят мозги, выманивают деньги – Оксана не знала. Билл оставил ей две карточки: одну, кредитную, на личные расходы – особо не разгонишься, даже если выбрать весь кредит, но жить, в принципе, можно, и вторую, дебетную – на хозяйственные нужды. Он назвал ей сумму сметы по строительству и очень просил не превышать ее. Ну разве что в крайнем случае… Ох уж эти америкосы! Ездят в «Лексусах» и экономят на дюбелях. Странный народ.

На ее взгляд, трещина за это время сделалась еще шире. И вообще – дом и до урагана был не ахти в каком состоянии, а сейчас он просто разваливается. Ох, Билл, Билл… Уехал, и все, разбирайся как хочешь. Полная свобода, ха-ха. Демократия.

Она выпила еще неразбавленного джина, взяла со столика каталоги, полистала. Дошла до страницы с мужским бельем. Как, интересно, тот парень ходит без исподнего? Неужели ему ничего не мешает? С таким большим хозяйством… Хм, странно…

А ведь у него красивая фигура. Молодой, гибкий. Кожа цвета кофе с молоком. Наверное, в футбол играет, с девушками встречается.

Оксана попыталась вспомнить его лицо. Не получилось. В памяти остались только выступающие скулы, запавшие щеки и вишнево-черные глаза, печальные, как у обиженного ребенка. Почему обиженного? Ха. Это она должна обижаться, что он занял ее ванную и дверь за собой не закрывает.

А как его зовут, интересно?… И почему он все-таки ходит без нижнего белья? Неужели денег не хватает?

Она незаметно для себя уснула. Когда проснулась, солнце уже заходило. Она встала и пошла в ванную, стягивая с себя на ходу одежду. На душе остался какой-то мерзкий осадок, непонятно откуда взявшийся. Наверное, это из-за Билла. Такой заботливый всегда. Такой отчаянный и упрямый, и в то же время такой заботливый… Взял и уехал, уехал, оставив ей две занюханные карточки и кучу проблем. Что ей делать одной в незнакомом городе чужой страны? Как проводить долгие черные ночи? Что делать, если в сад заползет очередной аллигатор? Или заберется злодей?

На подобные случаи Билл оставил ей револьвер – тяжелую блестящую железяку с большими желтыми патронами в круглом барабане. Спасибо, муженек, за заботу! А ты подумал, как будет твоя молодая жена палить в этого чертова аллигатора? Или в ночного грабителя? Для этого ли созданы ее тонкие пальчики? И все остальное тело… Нет, не для этого: стрельба – дело мужчин! А она создана для того, чтобы мужчины ею восхищались, падали к ее стройным ногам, целовали ее гладкую кожу, любили ее, говорили красивые слова и подтверждали их красивыми поступками… Думал ли ты об этом, Билл? Как твоя жена станет обходиться без мужчины?! Да она просто умрет от страха и тоски!

Оксана приняла душ, поплакала, стоя под обжигающе-горячими струями. Ровно через шесть минут сработал таймер, и душ выключился. Опять экономия, чтоб их! Она прошла на кухню, смешала джин с тоником, выпила стаканчик залпом. Смешала еще порцию, вставила трубочку.

А вот вдруг Билл возьмет да позвонит.

Или приедет прямо сейчас, без звонка.

С кучей денег.

И скажет: «Завтра переезжаем из этой халупы, я уже все устроил…»

Ага.

Хрен с два, приедет. Дождешься.

Оксана вернулась в спальню, швырнула полотенце на спинку кровати, включила ночник и, потягивая джин, легла поверх одеяла. Глянула на часы: в Москве сейчас раннее утро. Затихает музыка в ночных клубах, внутри Садового носятся табуны такси, развозя по домам сонных гуляк. Да, из Москвы не так-то просто вернуться в эту дыру. Особенно если у тебя там важное государственное дело, еще бы!..

Она вспомнила их последнюю прогулку на яхте, которая сейчас на аварийном причале, ждет своей очереди на ремонт. Это было дорогое воспоминание, без дураков, честно, она его даже не трогала до поры до времени, приберегала, как голодный приберегает последний кусочек сухаря. Итак, что там: яхта, океан, смерч, сбивающиеся в стаи медузы, тени рыб, ищущих спасения на глубине, вкус ирландского виски, который навсегда останется для нее вкусом страха и… и желания… спокойный, насмешливый голос Билла, уверенные руки, его тяжелая напряженная сила, разламывающая ее, как яблоко, на две половинки… и сок, текущий по ее ногам…

Бутылка джина почти закончилась. В голове шумело. Ее взгляд опять наткнулся на трещину в потолке.

Н-да. Странно, что, трахнув ее тогда, посреди океана, он не улетел тут же на каком-нибудь своем хреновом натовском вертолете, предоставив ей самой спасаться от урагана. Это было бы в его стиле.

Она вдруг снова расплакалась.

Ничего не получается. Никак. Билл, зараза, ну где же ты?…

Она обернулась к окну, словно там, на ветке мангового дерева, мог оказаться ее возлюбленный муж.

Но на ветке сидел очень полный, и вправду похожий на странно увеличившийся в размерах плод экзотического дерева, черный подросток. Это сын молочника, как его… Николас, он развозит по утрам сметану, творог и молоко, семьдесят центов за литр. Ему восемнадцать. Подросток сидел на уровне окна, вцепившись побелевшими пальцами в ветви дерева, под его футболкой обрисовывался огромный живот и огромные, почти женские, груди. И вид у него был чрезвычайно довольный.

Оксана вдруг поняла, что лежит совершенно голая, в изголовье у нее горит ночник, а этот гадский сопляк Николас рассматривает ее, наверное, добрых минут десять, и рассмотрел уже всю, во всех подробностях. А может, при этом он и мастурбировал! Эта мысль прошила ее с головы до ног, словно электрический разряд, воспламеняя насыщенную алкоголем кровь.

– Ты что… Ты как смеешь?! – заорала она, вскочив с постели, и рванулась к окну. – Убирайся отсюда, живо!! Сейчас позвоню твоим родителям…

Она зачем-то высунулась в окно, наверное, хотела ударить его, сшибить с дерева, обратить в бегство, убить. Но до него метра два, она все равно не дотянется. И Николас, к ее удивлению., вовсе не собирался спасаться бегством. Он сидел на прежнем месте, подавшись вперед, и завороженно рассматривал ее обнаженное тело.

– Ах ты подонок… – прошипела разъяренная Оксана, пытаясь заслониться руками. Но на все ее богатства рук не хватало.

Она резко задернула штору, но, видимо, перестаралась, потому что одно из креплений карниза не выдержало, и карниз рухнул на пол, сбив по дороге полку с проигрывателем и дисками. Оксана какое-то время стояла, вжав голову в плечи и прикрыв ее руками, словно весь мир вокруг нее рушился. Она вдруг вспомнила, как Билл вешал этот карниз, взобравшись на стремянку, вспомнила его улыбающийся рот, ощетинившийся блестящими дюбелями, вспомнила даже огромный перфоратор, похожий на автомат с длинной ручкой, которым он тогда орудовал… Но Билл укатил в свою Москву, и кто теперь повесит карниз на место?

Пусть это сделает чертов толстяк, из-за которого все и случилось!

Она снова высунулась в окно, махнула рукой:

– Эй, ты, иди сюда!

Николас напряженно улыбнулся, кивнул и с неожиданной ловкостью скользнул по стволу вниз. Кажется, он ее не так понял…

Интересно, а какого цвета у черного Николаса эта самая штучка? Тоже черная? Пожалуй, не штучка, а штука: у негров, как говорят, они огромные… Посмотреть, что ли? Он ведь всю ее измаслил своими похотливыми взглядами…

Оксана открыла шкаф, накинула кокетливый банный халатик, слабо завязала пояс. Посмотрела в окно на пустое дерево, потом вышла в прихожую и отперла входную дверь. Выглянула наружу и отступила назад. Спустя минуту дверь приоткрылась шире и показалась черная кудрявая голова Николаса. Оксана сказала:

– Кам ин.

Он тихо хихикнул и несмело, бочком, втиснулся между дверью и косяком, словно для него было жизненно важно не потревожить этот образовавшийся зазор. Это было нелегко, учитывая его оплывшую, как подтаявшее мороженое, фигуру.

– Закрой дверь. Клоуз зе дор.

Николас, не оборачиваясь, толкнул пяткой дверь. Щелкнул замок. В полумраке Оксана видела его влажно блестевшие глаза, отвисшую от возбуждения челюсть и влажную мясистую нижнюю губу.

– Иди сюда! Сюда, в спальню! – Для верности она подтолкнула подростка в жирную спину.

– Видишь, что ты наделал? – Оксана указала рукой на оборванный карниз. Но Николас смотрел на смятую кровать и на нее. Смелости у него заметно поубавилось.

– Куда ты смотришь? Сюда смотри! Видишь? Это из-за тебя, понимаешь? Ты должен все это починить!

Он опять хихикнул, неуверенно пошевелился и протянул к ней руку. С опаской взялся за отворот халата, слабо потянул. Пояс развязался.

– А-а-ах, во-о-он ты чего хо-о-о-чешь… – протянула Оксана и распахнула халат.

– Ну смотри, смотри… Нравится? Я красивая, знаю! А теперь ты покажись… Скидывай штаны!

Оксана провела большими пальцами вдоль бедер, словно показывая, как именно делают это на ее родине.

– Что непонятно? Скидай, скидай, раз за другими подглядывать любишь!

Что-то, может быть ее лихорадочно блестящие глаза или резкий тон, напугало Николаса еще больше.

Он часто задышал, оглянулся на дверь, пробормотал что-то вопросительное и вцепился в резинку своих «бермудов».

– Какие мы стеснительные! – рассмеялась Оксана и, присев, сильным рывком сдернула с него шорты. Николас не удержал равновесие и тяжело рухнул на пол. Его мужское достоинство скукожилось и имело вид явно не героический: какой-то согнутый стручок размером с мизинец, причем вопреки ожиданиям не черный, а лиловый… Оксана потрогала это безобразие мизинцем, громко захохотала, выпрямилась, зашвырнула шорты куда-то в темный коридор. Подросток угрожающе ощерился, выругался и, оглядевшись, потянулся к бутылке из-под джина. Но не для того, чтобы допить, – схватился за горлышко, чтобы ударить…

– Ах, так! – Оксана метнулась к шкафу и вытащила из-под белья револьвер. Николас испуганно обмяк, как отвечающая за боевой дух главная часть его тела.

– Ты у меня в доме, маленький мерзавец! – крикнула она, наставив револьвер на молочника.

Билл объяснял, что по американским законам убийство чужого человека в своем жилище не считается преступлением. И хотя нажать на спуск она, конечно же, не могла, непрошеный гость этого не знал.

Николас вновь присел на корточки, прикрыл одной рукой голову, а второй промежность и что-то тихо испуганно проверещал, мешая английские и испанские елова. Она застегнула халат и, пиная ногами, словно нашкодившего пса, вытолкала его на крыльцо.

– Топай отсюда! – сказала она, не утруждая себя переводом на английский. – Иди к своим родителям! Расскажи им, чем занимаешься! И как вламываешься в чужие дома! А я, если что, позвоню в полицию и тоже расскажу!

Она заперла дверь, нашла огромного размера шорты и сунула их в мусорное ведро. Потом вернулась к себе в комнату, легла и почти сразу уснула.

Ей снилось, что она раскинулась на огромной роскошной кровати, над ней навис красивый парнишка-пуэртос, входящий в нее нежно, и в то же время сильно, а ее Билл и этот черный подросток Николас стоят рядом у них в ногах и играют на жалобных скрипочках радостный марш Мендельсона.

Изголодавшееся женское тело сотрясла сладкая дрожь оргазма.

20 октября 2002 года, Москва

В съемной квартире, которую бывший командир группы «Туннель» Неверов превратил в свой офис, интеллигентного вида очкарик демонстрировал ему ноутбук Лешего.

– Вот, скрытый файл. Под тремя паролями был, – без какого-либо хвастовства сообщил очкарик.

Неверов всмотрелся в экран и присвистнул.

– Ничего себе! Такой карты даже у нас не было! Этот пацик действительно свое дело знает… И общаться с ним надо культурно, нежно…

Стоящий у окна Самокат усмехнулся.

– Зачем нам нежности? Без своего Тома он как голый!

Неверов покачал головой.

– Да потому, что ставка слишком высокая! Это тебе не сотня пропавших монет… Если он нас на четвертый уровень выведет, и мы найдем Хранилище… Соображаешь?

– Точно! – тяжело пошевелился на диване Ломоть. – Тут все надо хорошенько обмозговать…

– Давайте, собирайте ребят, – скомандовал Неверов. – Будем думать, как лучше подобраться к этому Лешему…

Очкарик принялся звонить по телефону, а Самокат сел на скрипнувший диван и хлопнул Ломтя по плечу.

– Ну а когда дружба кончится, спустим его в Адскую щель!

Оба весело расхохотались, и даже Неверов улыбнулся.

* * *

В это время Леший собирался в «Козерог». Он хотел всего только поесть жареных сосисок и выпить пива. И конечно, не подозревал, что его скромной персоной интересуется ЦРУ, заславшее в излюбленное диггерское кафе наблюдателя, который терпеливо дожидается, пока он там появится. А специальный агент Мачо напряженно ожидает сигнала, чтобы быстро прибыть на место и завести с ним душевное знакомство. Леший хотел есть и пить, если он и думал о делах, то только о предстоящем спуске с крутым карликом Бруно Аллегро.

* * *

А Бруно Аллегро, бурча и ругаясь, подбирал вещи, которые понадобятся ему в предстоящем подземном путешествии. Самые необходимые. Нож, порция кокаина… Осмотревшись и подумав, он налил в плоскую бутылку из-под джина дешевой водки и завинтил крышку. Вот теперь все.

* * *

А огромный шар планеты Земля летит сквозь черное пространство бесконечной Вселенной, не обращая внимания на крутящиеся вокруг космические аппараты, в том числе и разведывательный спутник «Лакросс», испускающий какие-то свои зашифрованные сигналы. Тем более не обращает внимания мать-Земля на крохотные микроорганизмы, копошащиеся на ее поверхности, добывающие себе пищу, размножающиеся, переживающие чувства и высокие страсти, строящие хитроумные планы и пытающиеся обмануть друг друга. А между тем именно бурление этих микроорганизмов образует жизнь на третьей планете Солнечной системы, хотя они сами запутывают, завязывают в узелки и обрывают тонкие нити серебристой пряжи.

Примечания

1

КП – командный пункт.

2

МБР – межконтинентальная баллистическая ракета.

3

РВСН – ракетные войска стратегического назначения.

4

Черная дата для ракетчиков: в этот день в 1960 и 1963 годах взорвались на старте две МБР, погибли десятки человек.

5

Английская разведка.

6

Здесь проводятся параллели с «Кембриджской пятеркой» – группой ценных советских агентов в Великобритании, проникших в правительство и британскую разведку. Среди них были гомосексуалисты.

7

Бомберы – бомбоубежища (сленг диггеров).

8

Абандонд – заброшенные подземные сооружения (сленг диггеров).

9

Залазы и выброски – места спуска под землю и выхода на поверхность (сленг диггеров).

10

Так говорил Заратустра (англ.).

11

КПК – карманный персональный компьютер.

12

Копьяр – полигон Капустин Яр (професс. сленг).

13

Автор благодарит Марата Джумагазиева, осуществившего перевод песни и любезно разрешившего использовать его в настоящей книге.

14

СЯБ – стратегический ядерный боезапас.

15

Пиджаками профессиональные военные называют гражданских лиц.

16

Монтеры – подземные рабочие – метрополитена, электрокабельных либо тепловых сетей и т. п. (сленг диггеров).

17

Тепляк – люк с трубами горячего водоснабжения или отопления.

18

ЗППП – заболевания, передающиеся половым путем.

Content

Данил Корецкий
Найти шпиона

Вступление

Глава 1 Встреча выпускников

Глава 2 Подземный кошмар

Глава 3 Рок-н-ролл в степи

Глава 4 «Дичковская тройка»

Глава 5 Недострой холодной войны

Глава 6 Линия «дяди Коли»

Глава 7 Ключ к секретам – Леший

Глава 8 По следу призрака

Глава 9 Из жизни лилипутов

Глава 10 Американец в Москве

Глава 11 У каждого своя жизнь

Примечания