Ант Скаландис

Меч Тристана

БЛАГОДАРНОСТИ

Завершив сей эпохальный труд и готовя его к печати, я вдруг почувствовал, что просто обязан выразить благодарность:

— западногерманскому кинорежиссеру Фюртенбергу, чей великолепный фильм «Огонь и меч», демонстрировавшийся во внеконкурсной программе Московского международного кинофестиваля 1983 года, впервые ввел меня в жуткий и прекрасный мир раннего средневековья, мир Тристана и Изольды;

— моей жене Ире — за активную помощь в выборе имен персонажей и придумывании отдельных сюжетных ходов и эпизодов;

— родителям моей жены и моим родителям — за прекрасные, десятилетиями собиравшиеся домашние библиотеки, без которых было бы просто невозможно работать над этим романом;

— Сергею Бережному — за правильную и своевременную подсказку, какую именно книгу нужно искать прежде всего;

— Сергею Иванову, Владимиру Гопману, Андрею Черткову, Николаю Александрову, Юлию Буркину, Андрею Измайлову, Вячеславу Рыбакову, Юрию Брайдеру, Николаю Чадовичу и многим другим моим друзьям по фэндому, которые так или иначе подтолкнули меня к возвращению в литературу — убедили, уговорили, поддержали, вдохновили своим примером, короче, наставили на путь истинный;

— журналистам «Вечерней Москвы», «Совершенно секретно» и некоторых других изданий — за страшную правду о Чеченской войне;

— всем читателям моих книг — за понимание, на которое я всегда надеюсь.

И ОСОБАЯ БЛАГОДАРНОСТЬ:

— Алле Подшиваловой и Амалии Павловне Найде за предоставленную мне специальную литературу.

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ АВТОРА

Автор считает своим долгом объяснить во избежание всех и всяческих нелепых вопросов, что произведение, которое вы, читатель, держите сейчас в руках, является таким же историческим, как, скажем, знаменитый роман Марка Твена «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» или не менее знаменитая повесть Джона Бойнтона Пристли «Тридцать первое июня». Условная привязка событий именно к десятому веку от Рождества Христова может считаться относительно случайной, а наличие в тексте явных анахронизмов проистекает не от небрежности, а, напротив, становится следствием отчаянных попыток как можно точнее описать результат сложного взаимопроникновения нескольких различных реальностей.

Все персонажи данного опуса вовсе не являются вымышленными, а, как раз наоборот, списаны с реально существовавших (точнее, существующих, ибо ни один человек никогда не умирал и не умирает на самом деле) исторических личностей, и дай-то Бог, если кто-то из читателей узнает себя среди героев этой книги.

Что же касается непосредственно имен действующих лиц, их написания и произношения, то это для автора вопрос отдельный и, можно сказать, больной. Ведь текст древней легенды о самом красивом в истории любовном треугольнике, а также о добром маге, управлявшем судьбами людей, не дошел до нас на языке оригинала. Больше того, никто не знает наверняка, каким именно был язык оригинала, так как по меньшей мере два века легенда существовала лишь в устной форме, а первые записи, сохранившиеся фрагментарно, появились примерно в одни и те же годы независимо друг от друга в Уэльсе, Корнуолле, Исландии, Норвегии, Франции, Германии, Ирландии и Шотландии.

На какой же язык ориентироваться при написании имен героев? Светская литературная традиция благодаря куртуазным романам позднего средневековья донесла их до нас преимущественно во французской транскрипции. Автору показалось скучным и бессмысленным следовать этому канону. Ну, помилуйте, кто говорил по-старофранцузски в Ирландии или Корнуолле десятого века? Кроме пары-другой друидов и менестрелей — никто. Однако фонетика самих кельтских языков столь далека от привычного нам звучания русской речи, что буквальное соответствие тоже никого бы не порадовало. Посудите сами: можно ли написать романтичную и красивую историю, героями которой стали бы король Марух, рыцарь Дрестан, прекрасная белокурая принцесса Ессилт и ее очаровательная служанка Голуг Хавдид? А ведь именно так и звучали их имена на самом деле, то есть в жизни, а не в поэзии.

Одним словом, главных героев я решил оставить в покое, сохранив их имена в привычном для широкого читателя франко-германском виде, а вот к остальным персонажам вынужден был применить комплексный подход. И потому сразу хочу предупредить всех, кто искушен в истории средних веков, филологии и лингвистике: не обращайте внимания на языковую эклектичность. При озвучании имен использовались как древнеирландские, древневаллийские и старонорвежские корни, так и специфические особенности некоторых других наречий, еще более дремучих или вообще современных. Причем во главу угла автор стремился поставить не вопросы языкознания (в отличие от классиков марксизма), а занимательность повествования и изящество слога. Насколько ему это удалось, судить вам, читатель.

Меч Тристана

Посвящается М.П.К.

Сир, дабы ваше повеленье

Исполнить мне без промедленья,

Смахнул я пыль со старых глосс

И, оседлав очками нос,

Уткнулся в ветхого Тристана,

Стараясь точно, без обмана

Расшифровать, насколько мог.

Секрет вконец истертых строк.

И, протомившись дни и ночи,

Постиг и записал короче

Сей длинный путаный роман…

Пьер Сала.

«Тристан», начало XVI века

…Легенда о Тристане и Изольде привлекла не только остротой и неразрешимостью конфликта, не только «прирожденным ей элементом страдания», но и некоей «тайной», разгадать которую до конца никому не дано.

А.Д.Михайлов.

«История легенды, о Тристане и Изольде», 1975 год

ПРОЛОГ ПЕРВЫЙ,

или

РЕМ-СКЕЛЬ

С самого утра над Камелотом валил снег. И только к вечеру прояснело и приморозило. При дворе Артура решено было в тот год не менее пышно, чем Троицу, отметить Рождество Христово, и не в Карлионе каком-нибудь, а в главной королевской резиденции. Почему так — никто не знал, и за огромным Круглым Столом в торжественной зале собрались, конечно, далеко не все рыцари. Пустовало на этот раз не только Гибельное Сиденье и четыре малоприятных места рядом с ним, пустовало еще десятка два кресел. А то и больше — кто ж их считал! Это было нормально для зимы. И несмотря на извечные декабрьские проблемы с дровами, несмотря на сквозняки, сырость, холод и связанные со всем этим простуды, настроение было уже вполне праздничное. Вот только, свято блюдя традиции, старик Артур и на Рождество не велел приступать к трапезе до начала какого-нибудь, пусть хоть самого захудалого, приключеньица. Особо голодные, конечно, уже начали втихаря под столом жевать хлебный мякиш, другие отходили в соседние помещения хлопнуть по кружечке пива в кулуарах, но большинство все-таки крепилось. Разумеется, срывалась молодежь, а именитые рыцари, верные данному однажды слову, мрачно сидели над остывающими кусками оленины и лебедятины и грустно принюхивались к вину в кубках. Обстановка со всей очевидностью накалялась.

И тут, как водится, час радости настал. В лучших традициях этого дома прямо в залу на белоснежном коне в сопровождении белой же, но только в черный горошек собаки и могучего оруженосца, спешившегося на всякий случай до порога, въехал… рыцарь не рыцарь, а кто — и не скажешь сразу. По благородству лица и осанки — так вылитый король, а по одежде весьма бедной — музыкант бродячий или паломник. Оружия у этого человека не было, только маленькая лютня в руках, и исполнял он на ней с редким мастерством дивную, неземную мелодию. Не переставая играть, удивительный гость спешился, кивком велел оруженосцу увести коня, а сам обратился к залу:

— Досточтимые сеньоры двора Артурова, с Рождеством вас Христовым. Я менестрель из Корнуолла, из самого Тинтайоля, и готов в честь праздника петь для вас.

— Музыка твоя хороша, пришелец, — похвалил вождь всех логров Артур. — Изволь. Послушаем тебя.

— Только недолго! — взмолился сэр Жиркотлет. — Уж очень кушать хочется.

Артур покосился на него сердито, но промолчал, а гость меж тем ударил по струнам и сильным, хорошо поставленным голосом исполнил на простом немецком языке арию Тристана из оперы Рихарда Вагнера. Должного впечатления на кельтских рыцарей классическая музыка не произвела, но поскольку название фрагмента было вначале объявлено, неподдельный интерес у многих вызвало само имя — Тристан.

— Скажи, менестрель, — спросил сэр Говен, — о ком ты пел? Уж не о том ли рыцаре, который, согласно пророчеству, прослужит у нас при дворе недолго, но славу обретет невиданную?

— О нем, сэр, — кивнул гость, — о Тристане Лотианском и Корнуолльском.

— Так, может, знаком ты с ним, менестрель? — оживился сэр Хуайль. — Тогда расскажи нам, где он и почему до сих пор не сидит за этим столом?

— Расскажи, менестрель, расскажи, — поддержал одного из старейших рыцарей более молодой, но преуспевающий сэр Гарик Оркнейский.

И даже Жиркотлет согласился подождать еще немного с началом обеда. Только сэр Похерис устало махнул рукой и заметил как бы в сторону, но очень громко:

— Уж лучше бы пожрать сначала. Кто на голодный желудок длинные истории выслушивает? Еще неизвестно, что нам этот жонглер залетный тут приготовил. Помните, как прискакал однажды Зеленый Рыцарь, а сэр Говен при всем честном народе башку его крокодилью и отхватил. У кого после этакой гадости аппетит был хороший, признавайтесь?

Тут уж зашумели все: Бедуин Бородатый и Обломур, Агромен и Серыймур, Р. Эктор Окраинный и Флягис. Только сэр Ланселот Озерный молчал, явно пряча глаза от гостя и, похоже, с трудом сдерживая смех. Мудрый король Артур перехватил этот странный взгляд своего когда-то лучшего рыцаря и обо всем догадался.

— Тихо, господа, тихо, ленники мои! Неужели вы еще не поняли? Перед вами не менестрель из Корнуолла, а сам знаменитый рыцарь — первый в Лотиане и Корнуолле. Добро пожаловать к нашему Круглому Столу, сэр Тристан. Выбирайте любое место, по вкусу. Впрочем, посмотрите внимательно, может, там где-нибудь ваше имя написано.

— Спасибо, мой король, — отвечал Тристан. — Я уже отсюда вижу.

И направился прямиком к Гибельному Сиденью, которое долго никто занимать не хотел, а потом наконец нашелся один — юный сэр Голоход, сын Ланселота Озерного. Да только чуда не произошло по большому счету. Тогда сразу вслед за приплывшим по реке камнем с торчащим из него мечом сэра Балкина, который достался Голоходу по праву, появился в воздухе над Круглым Столом Священный Грааль. На том все удачи и закончились, а Голоход, естественно, очень скоро отошел в мир иной во цвете лет. Гибельное Сиденье ничего, кроме гибели, принести не могло. Поэтому теперь, когда сэр Голоход благополучно вернулся назад из мира иного, не было у него ровно никакого желания снова садиться на проклятое место, вот и пустовало оно.

Тристан же оказался парнем попроще и плюхнулся в кресло не раздумывая. Некоторые аж дыхание затаили, ожидая грома и молнии. Но ничего не случилось, даже свет факелов не попритух, и народ начал потихонечку расслабляться. Зазвенели кубки, отовсюду послышалось громкое чавканье, подозвали дам, собак, слуг, в общем, началось настоящее рождественское пиршество. Ланселот не мудрствуя лукаво пересел поближе к Тристану, благо уже знаком был с ним, а с другой стороны подсел к корнуоллскому рыцарю сам король Артур, мечтавший все-таки услышать из первых уст печальную историю любви, разноречивые сплетни о которой давно ходили по всей Логрии.

И Тристан рассказал.

Крепко задумался король Артур, словно засомневался вдруг, уж не зря ли так поспешно включил он этого чудака тинтайольского в свою легендарную дружину. И так долго молчал стареющий вождь лог-ров, что Тристан первым не выдержал.

— А вот скажите, — поинтересовался он. — Какой именно год от рождения Бога нашего Иисуса Христа отмечаем мы сегодня?

— Что? — встрепенулся Артур. — Какой год? Девятьсот пятидесятый, кажется. Ланселот, ты не помнишь, я правильно говорю?

— Девятьсот пятьдесят четвертый, мой король, — поправил Ланселот как бы извиняющимся тоном, потом отвернулся стыдливо и, достав из кармана носовой платок размером с банное полотенце, громко и жалобно высморкался.

— Я тоже терпеть не могу декабрь, — сочувственно произнес сидевший рядом Персиваль Уэльский и оглушительно чихнул.

— Будь здоров! — гнусаво пожелали ему в один голос вежливые сэры Ивейн и Увейн.

— Однако, господа, — удивился Тристан, — вы правите Логрией уже больше пятисот лет. Это действительно так или я что-то путаю?

— Это действительно так, — шепнул ему на ухо Ланселот и, мотнув головой влево, добавил: — Вот сэр Обломур Болотный не даст соврать. Правда, Обломур? Однако сам Артур может тебе ответить иначе. Он уже многого не помнит, да и настроение у старика какое-то неправильное сегодня. В общем, слушай и дели на восемь, Тристан.

Однако делить на восемь оказалось особо нечего. Артур произнес относительно короткую, но пламенную речь, постепенно захватившую внимание всего Круглого Стола. Собственно, он и говорил, поначалу тихонечко, ворчливо, едва ли не себе под нос, а затем, продолжая обращаться к Тристану, вещал уже на всю залу зычно, громогласно, торжественно.

— Эх, друг мой Тристан, да эта Логрия возникла так давно, что большинство из живущих уж и не помнят, как все было. А было все, доложу я тебе, удивительно нелепо. Власть свою я получил, как говорится, дуриком. Сначала неизвестно какой проходимец сочинил скверную шутку с мечом под наковальней и помпезной золотой надписью на мраморе: «Кто этот меч вытащит, тот и есть по рождению истинный король Логрии». Потом, когда стало ясно, что задачка никому не под силу, поставили к наковальне охрану — десять не самых плохих рыцарей. Вот затем и началась уже полная ерунда: в день Рождества Христова мой старший братец Куй отправился на турнир, а меч оставил дома. Это ж как надо было напиться накануне, чтобы на турнир без меча уехать! Помнишь, Куй Длинный? Что улыбаешься так хитро? Было это, было, с этого-то все и началось. Ну ладно, рыцарь забыл меч. Уже хорошо. Но дальше-то еще веселее было. Он отправил меня домой, как мальчонку за пивом, а я (от большого ума) забыл ключи, которыми входную дверь заперли, хотя прекрасно знал, что маманя тоже на турнире. Ну, просто какая-то вакханалия забывчивости! Однако апофеозом этого разгильдяйства стало возмутительное поведение десяти рыцарей, приставленных охранять таинственный меч под наковальней. Им, видите ли, надоело там скучать, и они слиняли всем гуртом, как дети с занудной проповеди во храме. Воины покинули пост! И никто об этом после не вспомнил. Не до них стало. Я же ведь по дороге из дома меч тот из-под наковальни и вытащил, причем с легкостью необычайной. Видно, эти десять обалдуев со скуки наковальню расшатывали время от времени, ну и расшатали совсем.

Вот так я и стал королем всей Логрии. А ты говоришь…

Вся наша пятисотлетняя история — сплошной абсурд. Как начали, так и продолжаем. Славные подвиги вперемежку с братоубийственными войнами. Поиски Священного Грааля, стремление к высотам духа — и тут же бессмысленное насилие, обжорство, пьянство. Защита родины своей, завоевание земель язычников, куда несли мы свет Веры и Любви нашей, а рядом с этим — измены, предательства, коварные, подлые убийства детей и женщин, и — ничего святого в реальной жизни: сын шел на отца, отец на сына…

Боже! Был ли я справедливым и добрым королем? Да, я старался быть им, Бог не мог не заметить этого, потому и подарил мне и моим рыцарям такую долгую жизнь. Но сумел ли я, Боже, научиться управлять страною так, чтобы она не распадалась на части, чтобы жила в веках, ведомая и дальше наследниками моими, моими учениками? Сумел ли?

Да, для того, чтобы управлять, мало одного короля, пусть даже самого замечательного. Для этого нужны не менее мудрые подданные, и мне казалось, что у меня есть такие — сто и пятьдесят Рыцарей Круглого Стола, мои вассалы, мои ленники, мои верные друзья. Исполнительные, порядочные, справедливые, братья мои во Христе. Но кто из них, если честно, умел хоть что-то еще, кроме как драться за власть и выигрывать в битвах?! Кто?

Король Артур потерянно замолчал, и Ланселот решил вклиниться с ответной репликой:

— О мой король, позволь не согласиться с тобою. Позволь напомнить. Наученные горьким опытом междоусобиц, мы взялись однажды за ум и разделили наши обязанности. Вспомни, как поручил ты сэру Мархаусу и сэру Мордреду заняться кораблями и лодками нашими, а сэру Обломуру — осушением болот. У них неплохо получилось. Сэр Гарик, сэр Боржч и сэр Жиркотлет занимались проблемами питания, а сэр Агромен — вопросами всего сельского хозяйства в целом. Сэр Колл до сих пор успешно курирует лесозаготовки, сэр Пелинор отслеживает состояние здоровья подрастающей смены — наших маленьких детей, а сын его, сэр Торт, отлично организует праздники и пиршества. Р. Эктор отвечает за порядок в окраинных землях Логрии, Ровен, понятное дело, за утилизацию отходов, Куй — за металлургию, Голоход — за текстильную промышленность, Мелиот — за хлебобулочную, Флягис — за виноделие, и уж не знаю, стоит ли произносить вслух, за что отвечают досточтимые сэры Персиваль и Хуайль. Так что, мой король, тебе осталось только решить, какую именно отрасль, какую область деятельности, какой участок работы, в конце концов, следует поручить достославному сэру Тристану, ибо роль его в истории Логрии весьма необычна. Мне кажется, уже все (или почти все) это поняли. Спасибо, мой король.

Ланселот сел и залпом осушил наполненный для него кубок вина.

Артур опять надолго задумался, и уже никто не осмеливался прервать его высочайшее королевское молчание.

— Сэр Тристан! — провозгласил наконец властитель Логрии. — Вы стали сегодня Рыцарем Круглого Стола. Вы сразу и бесстрашно заняли Гибельное Сиденье. Я поздравляю вас и назначаю при всех своим Первым и Главным Помощником по Связям с Иными Мирами. А уж вы понимайте это как умеете. И исполняйте. Все. Теперь каждый может пить и есть, сколько ему хочется, во славу Господа нашего. А о подвигах забудьте до поры, братья мои.

И Артур вернулся к покинутому месту возле жены своей — нестареющей красавицы Гвиневры, а Тристан очень скоро покинул шумное собрание и вышел из замка на свежий морозный воздух. У входа, выделяясь мрачным силуэтом на фоне заснеженного двора, стоял человек. Это был не стражник — это был старик с длинной серебряной бородою и яркими зелеными глазами, лукаво блеснувшими в лунном свете.

— Ба! А вы-то что здесь делаете? — удивился Тристан.

— Тебя жду, — ответил старик. — Они же все думают, что я давно умер. То есть ушел от них спать в какую-то пещеру в холме. Такие чудные люди! Считают почему-то, что им самим можно из мира в мир нырять с легкостью птиц небесных, а мне, стало быть, надлежит где-то дрыхнуть, пока час не пробьет. Что ж, скоро они поймут, что час этот уже пробил. Но только не сегодня. На сегодня им хватит тебя.

— Да, но…

— Не говори сейчас ничего, Тристан, меня послушай. Король Артур очень многое понял о тебе, гораздо больше понял, чем я ожидал. Но об одном он еще не догадывается. Ты не просто один из лучших рыцарей Логрии. Ты — Тристан Исключительный.

— Ну и что? — спросил Тристан.

— Ничего. Иди теперь. В иные земли, в иные миры. Отныне дано тебе право нести людям слово Божье и вершить над ними суд и даже казни.

— А мне это надо? — очень просто спросил Тристан.

И старик улыбнулся ему в ответ:

— Скорее всего — нет, но право такое ты заслужил. Иди, Тристан.

И Тристан пошел через двор к воротам, где стоял его конь, и его оруженосец, и его собака, давно наевшаяся возле праздничного стола и выбежавшая теперь на прогулку. А свежий снег искрился и скрипел под тяжелыми сапогами, ночь была ясной, морозной, очень тихой, и когда Тристан остановился, подняв лицо вверх, ему стало слышно, как маленькие зеленые звездочки падают с неба и шипят в пушистых сугробах.

ПРОЛОГ ВТОРОЙ,

или

ПРИМ-СКЕЛЬ

— Маш, а, Маш, — раздался за дверью уже надоевший голос.

Это был дядя Гоша, сосед по коммуналке, который вечно стрелял сигареты, спички, соль, кусочек хлеба до завтра и вообще все на свете. Она даже не откликнулась поначалу, уж очень увлеклась книгой.

Только сегодня Маше Изотовой принесли этот затрепанный фолиант, его удалось выцепить по межбиблиотечному абонементу на дом — редкий сборник литературоведческих работ с тяжеловесным, полным пафоса названием: «ТРИСТАН И ИСОЛЬДА. От героини любви феодальной Европы до богини матриархальной Афревразии». Труды Института языка и мышления. Под редакцией самого академика Марра! Издательство АН СССР, аж 1932 год. Жутко интересно! Она сразу пролистала содержание, прочла вступительный текст и принялась за внимательное изучение самой первой статьи — А.А.Смирнова — о кельтских источниках легенды.

Этажом ниже, занимая две четырехкомнатные квартиры, в стене между которыми прорублена была дверь, обретался владелец коммерческого банка, классический «новый русский» с совершенно карикатурным сочетанием имени, отчества и фамилии — Зигфрид Израилевич Абдуллаев. Родом он был, как говорили, с Северного Кавказа, но подтвердить или опровергнуть подобные слухи оказалось не по зубам не только милиции, но и «компетентным органам», куда Абдуллаев был также неоднократно вызываем по причине наличия слишком многих паспортов и прочих взаимоисключающих документов. Однако визиты банкира на Лубянку полностью прекратились после предъявления там абсолютно настоящего удостоверения начальника одного из гэбэшных главков на имя Абдуллаева З.И. Характерно, что имя свое Зигфрид нежно любил и во всех документах повторял с настойчивым постоянством. Попытка проверить подлинность и выяснить происхождение невероятной ксивы натолкнулась на звонок в следственное управление ФСБ откуда-то очень сверху: мол, все в порядке, ребята. И Абдуллаева оставили в покое.

А жил Абдулла, он же Зига, он же Конопатый, конопат он был, кстати, не от оспы, а от очень милых рыжих веснушек, — так вот, жил наш герой на широкую ногу. В роскошной квартире едва ли не ежедневно устраивались приемы с танцами, девочками, битьем посуды, а иногда и со стрельбой. Переулок и двор постоянно наводняли умопомрачительные джипы и лимузины, сверкавшие чистотой в любое время года, а по углам зачастую дежурили бритоголовые плечистые молодчики в дорогих костюмах от Кардена и с маленькими сотовыми трубочками в руках. Соседи и сверху, и снизу, и сбоку давно притерпелись как к машинам, так и к бесконечному шуму. А кто не притерпелся — съехал, ведь поменять квартиру в старом престижном доме в центре Москвы проблемы не составляло.

Маша, весьма дорожившая своей уютной комнаткой в тихом переулке, ехать никуда не собиралась и за два года вполне научилась работать под ритмичное сотрясение полов от могучего музыкального центра, а также крики и визги, доносившиеся порою через окно. Однокомнатная квартира на окраине, принадлежавшая фактически тоже ей, вот уже третий год сдавалась, и на эти деньги Маша жила, так как на преподавательскую зарплату, тем более выдаваемую не слишком регулярно, можно было едва-едва купить молока и хлеба, а на работу пришлось бы уже ходить пешком. В общем, университет, где Маша читала лекции по зарубежной литературе, нужен ей был практически лишь для общения — с людьми и книгами. Сотрудники кафедры, да и студенты, безусловно, помогали ей в работе над диссертацией. Но на самом-то деле все, что она писала, называлось диссертацией так, в силу привычки. Защита, звание кандидата, даже новая должность — вся эта по нынешним временам никому не нужная чепуха не прельщала и Машу. Она писала для себя, ее интересовало научное исследование как таковое.

Однажды, наткнувшись на странные аналогии в древних британских и скандинавских текстах, Маша почувствовала некую тайну, некую загадку, которую все литературоведы и историки в течение многих веков словно бы не замечали или, откровенно испугавшись, делали вид, что не замечают, и обходили стороной. Машу заело. Она решила докопаться, вполне отдавая себе отчет в том, что труд предстоит титанический и на завершение его может не хватить всей жизни. Ну и что? Все равно пока ей ни с кем не хотелось делиться своими идеями. Пока. Вот потом, когда возникнет необходимость ехать в Англию, Ирландию, Норвегию — тогда придется, ей одной этого просто по деньгам не потянуть. А сегодня еще очень многое можно найти здесь, в Москве и Питере, и это многое следовало перелопатить. Она и работала как вол. А чем еще ей было заниматься? Ведь личная жизнь не удалась.

Родителей потеряла рано. Чуть позже умерла и бабушка, у которой она жила в коммуналке: и к университету ближе, и помогала старой больной женщине. Так Маша в двадцать лет осталась совсем одна. Тоска. Но какая может быть тоска в этом возрасте? Молодые же все, и демократия в стране молодая. Денег нет — черт с ними! Зато говорить, смотреть, писать, читать можно все что угодно, ну, почти все! Здорово-то как: споры о вечном, вино, любовь, надежды… Меж тем традиционно студенческий загульный образ жизни был не в Машином вкусе, пьяные сборища на ее территории начали утомлять, семейный уют как-то больше импонировал, вот и выскочила замуж, не долго думая. Даже в отдельную квартиру переехали. Было хорошо. Но недолго.

Муж-однокурсник поступил с ней подло. Сначала заставил сделать аборт («Ты что, сдурела, мать, надо хоть универ закончить, на ноги встать, какой, на хрен, ребенок?!»). А потом, когда после жутко неудачной операции — ну бывает такое, все под Богом ходим! — оказалось, что у нее, вероятнее всего, уже никогда не будет детей, юный супруг Володя заявил буквально следующее: «Ты, конечно, красивая и умная баба, но зачем мне, извини, бесплодная жена?» Дело было, разумеется, в другом: Володя уже увлекся к тому времени другой красивой и умной бабой, а Машу он, собственно, никогда и не любил.

Какая уж там любовь — так, полудетские сексуальные игры, закончившиеся по неопытности браком.

Всех следующих своих мужчин Маша рассматривала не более как партнеров для поддержания общего здоровья. Она была теперь очень строга в выборе, очень осторожна в поведении и никогда не говорила о женитьбе. Цинизм становился нормой жизни. Ждала ли она своего принца? Да, в глубине души, на потаенном, почти инстинктивном уровне. Так его ждет, наверное, любая женщина, но сознательно Маша уже никого не ждала и никого не искала. Может, поэтому он и появился. Принц. Иван.

Это была такая красивая, головокружительная, фантастическая любовь, что Маша думала о ней, как правило, на древнеирландском или старофранцузском, она это умела, а думать по-русски о любви казалось странным, потому что подобные чувства никак не вписывались в современную российскую действительность, где правила бал крутая братва во главе с Зигой Абдуллаевым. Как это было символично — переделать Зигфрида в Зигу! Маша мечтала жить в мире Зигфридов, а не Зиг. Она и жила в нем, уже давно, жила, по-страусиному прячась за стенами своей уютной норки.

И вот пришел Иван, пришел из внешнего, чужого и страшного мира, к тому же он оказался представителем организации, казавшейся Маше средоточием всех зловещих сил, организации, имя которой КГБ. Но он пришел и стал своим, и примирил ее с внешним миром, и подарил счастье. Вот только основным свойством счастья во все века была мимолетность. Иван уехал в командировку, а оказалось — на фронт. Были письма. Потом перестали приходить.

И она уже начала понимать почему, но только не хотела об этом думать и все глубже, глубже уходила в свой любимый, давно ушедший, но лично ею выстроенный заново древний красивый мир — мир скандинавских саг, поэзии скальдов и куртуазных французских романов, и этот мир был реальнее, чем душный непроходимый кошмар за окном, из которого, кажется, ушла теперь ее последняя надежда…

В тот вечер в квартире внизу было подозрительно спокойно, и непривычная тишина даже мешала работать. Маша уже положила рядом с собой чистый лист бумаги, но никак не могла сосредоточиться, чтобы начать конспектировать статью. Оригинальное в ней как-то слишком уж тесно переплеталось с общеизвестным. «С чего начать?» — мучилась Маша. А тут еще этот назойливый голос из коридора. Странная манера — никогда он не стучит, а сразу начинает канючить, скулит, как щенок под дверью:

— Маш, а, Маш!

Она поднялась и открыла ему.

— Ну что тебе, дядя Гош?

— Сигареткой не угостишь?

— Бери, но только одну. Видишь, всего четыре осталось, а мне еще работать всю ночь.

Маша протянула ему действительно почти пустую пачку «Соверена». Она кривила душой. Был, был, конечно, неприкосновенный запас, но не угощать же этого люмпена аристократическими тонюсенькими палочками «Вог». Маша очень любила эти игрушечные сигаретки: вроде и смолишь одну за одной, а голова не болит. «Соверен» она тоже любила. Во-первых, за относительную дешевизну. Во-вторых, это были не «Мальборо» и не «Кент», которые в силу их несоразмерной популярности давно делались черт знает на каких подпольных фабриках, а вовсе не привозились из Америки. «Соверен» был настоящий, английский, его пока не подделывали. А в-третьих, подсознательно, должно быть, она выбрала эту марку за эффектное название и строгую красивую картинку — на средневековой золотой монете изображен был рыцарь, убивающий дракона.

— Ой, спасибо, Машунь! — раскланялся дядя Гоша и отвалил.

И Маша вдруг вспомнила, что сама даже забыла про сигареты — так спешила познакомиться с книжкой.

Села к столу, чиркнула зажигалкой, с удовольствием вдохнула дым.

«Так, на чем я там тормознулась? Ага, на цитате из ирландской саги „Изгнание сыновей Успеха“. Филологи хреновы! Вечно они ирландские скели сагами называют по аналогии с исландскими. Ну как без слова scel ввести понятия prim-scel, то есть „основное сказание“, и rem-scel, то есть „сказание предварительное“?.. Ну ладно. Что ей там не понравилось? Неточность перевода в очень важных словах гейса, своего рода табу или магического заклятия: „Позор и насмешка на твои уши, если не уведешь меня с собой!“ „Позор и насмешка“ сказано удивительно нелепо, по-русски куда как более складно и поэтично звучит традиционное „стыд и срам“».

Маша поднялась, сняла с полочки чудесное лейпцигское издание прошлого века — «Ирландские тексты» с комментариями Виндиша, можно сказать, жемчужину своей коллекции, и отыскала нужное место. Убедилась в собственной правоте, а потом просто увлеклась — скель-то был коротенький — и дочитала до конца.

Магия древних текстов поистине удивительна. Читая, Маша всегда начинала чувствовать себя участницей действия. Сейчас она была прекрасной девушкой Дейрдре, загадочно рожденной дочерью Федельмида, ясноглазой, с белокурыми кудрями и пурпурными щечками. «Зубы белы, как снег, губы красны, как кровь…» А имя-то какое! Для не знающих ирландского, конечно, странноватое имечко, и произнести-то нелегко, а вот для знающих — это же «нежная, хрупкая, трепетная». А каким неподдельным, сурово-простым и леденящим ужасом веет от заключительных строчек скеля: «В тот момент проезжали они мимо огромной скалы. Бросилась на нее Дейрдре вниз головою. Голова ударилась о камень и разбилась. И она умерла. Вот вам повесть об изгнании сыновей Успеха, и об изгнании Фергуса, и о смерти Найси, сына Успеха, и о смерти Дейрдре, дочери Федельмида».

— …И она умерла, — повторила вдруг Маша вслух.

И за секунду до того, что произошло после, с помощью какого-то фантастического прозрения она увидела, как древний кошмар выплескивается с пожелтевших страниц прямо к ней в комнату. Она посмотрела в лицо смерти, прежде чем та вошла к ней сквозь разломившийся с адским грохотом пол…

И лицо у смерти было весьма симпатичное — мужественное, можно сказать, эталонно-мужское, смуглое, обветренное, доброе, чуточку грустное и с потрясающе чистыми, глубокими изумрудными ирландскими глазами…

* * *

Когда представители ГУОП, МЧС, ФСБ и еще бог весть каких спецслужб, понаехавших на место экстраординарного события, — а для центра Москвы это был невиданный по силе взрыв — опрашивали свидетелей, чудом уцелевший дядя Гоша клялся и божился, что гражданка Изотова Мария Петровна находилась в своей комнате за пять минут до теракта. Однако тела ее, ну хотя бы фрагментов тела, на месте происшествия так и не было найдено. Впрочем, абдуллаевских останков тоже не обнаружили, но от него хотя бы запонки нашли и пуговицы, опять же Зигфрид был не один, так что ошметки жареной человечины все перемешались. И вообще искать человека, у которого, по одной из гипотез следствия, десять килограммов тротилового эквивалента разорвалось прямо в руках, никому не представлялось интересным. А вот гражданка Изотова сидела этажом выше, и от нее непременно должно было хоть что-то остаться. Однако же и Машу милиция разыскивать не собиралась — внесли в список жертв и успокоились. До нее ли было!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Повесть о разом вспыхнувшей любви, об одержимости этой любовью, о смерти в один и тот же миг. Что ж, и тема эта, да и сюжет — вечны. И встречались мы с ними в литературе не раз. Любовь с первого взгляда… Она может вспыхнуть и в школе… Она, любовь, может вспыхнуть и на корабле, идущем по Ирландскому морю. И даже в кривом, скучном переулке, на который повертывают с Тверской.

Академик Николай Иосифович Конрад.

«Запад и Восток»

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

по ходу которой один из трех величайших рыцарей острова Британии, Покоритель Врагов Тристан, сын Рыбалиня, вступает в единоборство с самым могучим воином острова Ирландии — Моральтом, однако поначалу герой наш никак не может понять, зачем же он вообще это делает

— Приступим? — спросил Моральт. Тристан оглядывался на свою лодку, и ему очень не нравилось, что ветер прибивает ее обратно к берегу. Ведь он так эффектно отпихнул ногою челнок, спрыгивая на скалы! А Моральт проследил небрежно за направлением его взгляда и, кажется, истолковал по-своему растерянность молодого рыцаря.

— Приступим? — повторил он.

Тристану показалось, что он сейчас добавит: «Терпеть не могу трусов».

Но Моральт сдержался, и Тристан ответил ему:

— О достойнейший, может, мы все-таки отойдем чуть подальше в глубь острова? Так будет правильнее.

Ни одной ладьи не было видно в море, тонкая полоска далекого берега терялась в тумане у горизонта, а в другую сторону простирались темные скалы пустынного острова Святого Самсунга, каковым скалам надлежало теперь полностью скрыть соперников от чьих угодно посторонних глаз. Не было тут никаких глаз, не было, но… порядок есть порядок.

Моральт хмыкнул, недвусмысленно давая понять, что разгадал уловку Тристана, и двинулся, не оглядываясь, вверх по нагромождениям серых камней. Потом посмотрел на небо и проворчал, не слишком рассчитывая быть услышанным:

— А ты, юнец, должно быть, любишь сражаться под дождем. Уж не в этом ли заключается твоя главная хитрость?

Моральт хохотнул, и Тристан крикнул ему вдогонку:

— Нет, достойнейший, мне абсолютно все равно, при какой погоде сразиться с тобою!

Однако Тристан действительно тянул время. Но ждал он не дождя, а наступления сумерек, неожиданно ранних от низкой облачности. Если продержится до темноты, ему не будет равных, он знал это. Когда-то ему даже дали кличку — Котяра — за уникальное зрение. Когда-то.

Очень-очень давно.

Теперь приходилось рассчитывать на вновь полученные умения да еще на заговоренный меч. Не очень-то верил Тристан во все эти штучки. Но что-то такое с его мечом делали. Белобородые почтенные старики в темных длинных плащах колдовали, помнится, над его клинком, бормотали диковинные слова, брызгали чем-то, цветные дымки через трубочку пускали — и все это на полном серьезе. Так что исключить наличие волшебных свойств у своего древнего оружия он не мог. Меч был действительно заслуженный, по преданию, дрался им когда-то сам король Пендрагон, а уж то, что именно этим клинком Тристан гнал из Лотиана герцога Мурлона Злонравного, сомнений не вызывало никаких — события удержались в памяти относительно неплохо. Хм, в памяти…

«Не отвлекайся, Котяра, — сказал себе Тристан. — Ведь если у них тут колдовские чары действуют без дураков, то и у Моральта клинок не простой — это тебе должно быть хорошо известно».

Уже четверых доблестных рыцарей Корнуолла обезглавил этот ирландский громила, а ведь они были на добрых три ладони выше Тристана, да и в плечах пошире.

«Черт, ну совсем не моя весовая категория», — думал Тристан.

Он пробовал молиться, но невольно срывался в мыслях на ругань, чередуя все известные ему языки, а знал он их немало. Он еще выдаст вслух эту тираду, когда сойдется с Моральтом нос к носу, и Моральт, знающий дай Бог три наречия, кроме родного ирландского, обалдеет от завораживающей музыки чужой речи, но это будет после, после, а пока…

Темнело медленно, ветер крепчал. Уж не забросило ли лодку Тристана на скалы? А впрочем, и хорошо. Особенно если лодка разобьется. Он ведь не должен возвращаться на ней ни в каком случае. И разбившаяся лодка — это перст Божий, Тристан отправится назад под алым ирландским парусом.

«Двое живых приплыли сюда, но лишь один живой покинет этот остров!» Какие искусственные слова! Неужели он сам произнес их в ответ на оскорбление Моральта? Впрочем, на древнеирландском прозвучала фраза не только эффектно, но и вполне обыденно, зато теперь, когда он мысленно перевел ее…

Или порывы норд-оста кажутся злее лишь потому, что они поднялись на открытое ровное пространство? Наверное, красиво смотрятся сейчас со стороны два мрачных рыцаря в посверкивающих доспехах. Как на сцене, как на арене цирка. 1де же вы, зрители? Тристан знал, что зрители есть, точнее, будут, точнее, он чувствовал это, точнее… Да ничего тут невозможно было объяснить, не то чтобы точнее, а вообще элементарно внятным образом. Зрители-то были потусторонними, но именно поэтому он и не смел обмануть их ожиданий.

Моральт остановился шагах в тридцати от Тристана, вынул из ножен меч, поднял его, осенив весь остров крестным знамением, приложил клинок к шлему и чуть заметно поклонился в сторону противника. Юный рыцарь повторил все эти ритуальные движения и добавил к ним некоторые свои, малопонятные Моральту и явно озадачившие его. Впрочем, Моральт был не из тех, кого можно надолго озадачить.

Ирландский гигант переложил меч в левую руку, в правую взял коротенькое копье и пошел на Тристана, медленно, но заметно наращивая скорость.

Пора было сходиться. Не предварять же поединок позорным бегством! В общепринятом здесь понимании любое, даже самое хитрое отступление — это бегство. Оставим хитрости на потом, они у него всегда в запасе, а начинать надо с более примитивных вещей. Вперед!

В какой-то момент Тристану показалось, что Моральт будет наращивать и наращивать скорость, и уже не сможет остановиться, не сможет даже повернуть, как носорог, и, значит, надо только удачно выбрать позицию и заставить врага врезаться в скалу, чтобы он сам, сам разбился в лепешку!..

Но нет, Моральт оказался действительно опытным бойцом: он знал, что такое искусство уворачиваться и что такое искусство настигать, тяжелый, он был еще и ловок. Поэтому неистовый танец Тристана, тычущего копьем в пустоту, напоминал не столько пируэты охотника на носорогов, сколько отчаянные вероники начинающего торреро, оказавшегося один на один с самым свирепым и хитрым быком.

Они поймали друг друга одновременно, оба копья хрустнули о доспехи, как сухие тонкие веточки, однако Моральт устоял, а Тристан от удара рухнул. Чудовищной силы был удар, и, с грохотом прокатившись по камням, молодой рыцарь ощутил резкую боль под ребром. Уж не перелом ли? Вскочил как ошпаренный. (Привычка — вторая натура.) Однако Моральт в рыцарском своем благородстве не нападал на лежачего. Выжидал.

А может, он просто смеялся над щенком, не считал для себя возможным торопить схватку, растягивал удовольствие? Да нет, не такой он дурак! По первому раунду должен был почувствовать, что в мастерстве Тристан не уступит, массы ему не хватает, да, но это еще не весь успех.

— Тебе пока не поздно сдаться, безумец, моя ладья увезет нас обоих, — пробасил Моральт самодовольным тоном.

— Поздно, Моральт Ирландский, поздно, — тихо произнес Тристан, первый раз не назвав его достойнейшим. — Слишком поздно. Скрестим же наши мечи!

— Скрестим, безумец!

Наверное, он и вправду был безумцем. Удары сыпались градом, да какие удары! Тристан успевал подставлять меч, но, во-первых, с каждым разом жесткость возводимых блоков падала, все-таки мышцы не железные, а во-вторых, каким-то шестым чувством ощутил он слабину своего клинка: искры сыпались на мокрые камни, звон становился все глуше, и наконец в один далеко не прекрасный момент он отчетливо услышал металлический треск, не скрежет, как полагается, а именно треск. Оказалось ли ирландское колдовство сильнее корнуоллского, думать было некогда. Ясно одно: законы физики действовали и в этом мире вполне исправно, и тело с большей скоростью движения имело больше шансов сохранить свою внутреннюю структуру. Это в равной мере касалось как мечей, так и их собственных кровью наполненных кожаных мешков с костями.

Зловещий треск окончательно выбил Тристана из колеи, он стал пропускать удары. Уже не по шлему из вороненой стали и не по панцирю, а по незащищенным участкам тела: предплечье… голень… плечо… поясница… бедро… Бедро! Вот с бедром было хуже всего. Острие клинка вонзилось особенно глубоко, боль показалась особенно жгучей, и уродина Моральт захохотал как-то особенно злобно:

— Тебе конец, Тристан! Меч мой смазан был специальною мазью, и раны от него не заживают. Я предупреждал тебя, безумец!

«Предупреждал?! Спасибо. Вот только умирать-то мне нельзя, никак нельзя…»

Тристан, конечно, не оставался в долгу: по рукам Моральта тоже струилась кровь, да и левую ногу он приволакивал, и все же силы гиганта были явно превосходящими.

Теперь у молодого и легкого рыцаря остался только один шанс: совершить то, чего противник не ждет, к чему он не готов ни при каком раскладе. Только бы еще хватило здоровья на такой трюк.

Тристан в очередной раз увернулся, отступил, примерился и, вложив все оставшиеся силы в этот удар, выбил ногой меч из руки Моральта. Хруст раздался знатный — очевидно, он сломал врагу кисть. Исполин взревел от боли, и в тот момент, когда Тристан, не хуже ирландца обученный благородству, уже отбрасывал в сторону свой клинок, обиженный громила, очевидно, посчитавший, что правила ведения боя нарушены теперь раз и навсегда (а может, он просто хотел жить?) — в общем, Моральт неожиданно подхватил оружие здоровой левой рукой и замахнулся. Но Тристан еще раз удивил опытного врага. Увернувшись от резкого выпада, он отскочил и сбросил с себя сначала шлем, а затем и нагрудный панцирь.

— Ты решил сдаться?! — взревел Моральт. — Вот именно теперь ты решил сдаться?!

И снимая шлем в благородном встречном порыве, ирландец добавил как-то обессилено и печально:

— Все равно я убью тебя.

На то, чтобы бросить меч, благородства его не хватило, да и не принято вроде было у них устраивать кулачные бои, не владели они этим в должной мере.

Ладно. Пора.

Первое — забыть про боль. Второе — сконцентрировать энергию. Третье — поймать противника на обманном ударе. Все это он напоминал себе, автоматически выполняя заученные давно и навсегда классические ката косики карате. Движения Тристана гипнотизировали ирландца, он следил за ними как завороженный. Левая рука судорожно сжимала рукоятку меча, а походка становилась все более неуклюжей. Моральт тоже выбирал момент.

Пора. С диким воплем на всех языках сразу — от родного рубленого матюгона до витиеватых чеченских проклятий — Тристан, освободившийся от тяжелых доспехов и неподъемного меча, последовательно исполнил все необходимые движения, отмечая при этом уже полнейшую растерянность врага, и наконец птицей взлетел вперед и вверх, выворачивая правую ступню, в которую направил все, абсолютно все силы, еще остававшиеся в измученном организме.

Чудовищный хруст стал ему наградой, а острейшая боль в пятке — скромной расплатой за нее, и, падая на четыре точки, ловя краем глаза медленно обрушивающуюся фигуру колосса, понимая, да, понимая, что выиграл, и расслабляясь, он все-таки потерял сознание и распластался под крупными тяжелыми каплями начинающегося дождя.

* * *

Было совсем темно, и дождь перестал, когда он очнулся. Моральта, уже остывающего, Тристан нашел на ощупь. Нашарил голову гиганта — она была вся липкая от крови. Что он искал? Зачем? В чем хотел убедиться? Ага. Череп все-таки треснул. Швы разошлись. Забавно. Хорошее слово «забавно» в таком контексте. Еще забавнее, что думает он по-русски и постоянно вертится в голове идиотская фраза: «Моральт сей басни такова». В чем же заключается моральт этой басни, придумать он не сумел, но имя побежденного рыцаря тоже забавляло. Должно быть, славился человек своими высокими моральными качествами, за что и назвали его так красиво…

Безумно хотелось спать, и Тристан заснул.

Розовый холодный рассвет разбудил его. И горячие пульсирующие раны. Особенно распухло бедро. Промыть морской водой? Бред. Да и вообще теперь уже поздно. Или нет? Он пополз к воде, наткнулся на свой меч, взял его в руку и внезапно ощутил прилив сил. Поднялся, поглядел на гигантский, ну прямо лошадиных размеров труп поверженного противника, призадумался и внимательно осмотрел свой меч. Что же там хрустнуло вчера? Ага. Вот оно. Кусочек сломавшегося, очевидно, о шлем лезвия держался на тоненькой перемычке. Тристан отломил его пальцами и бережно понес к лежащему недвижно Моральту.

— Это мой подарок тебе, Моральт Ирландский, — сказал он вслух. — Нет, даже не так: это наша дань. Кроме вот такого маленького кусочка стали, Корнуолл ничего больше Ирландии не должен.

И Тристан втиснул осколок меча в запекшуюся трещину на голове Моральта. Потом подумал, поднял сверкающий в рассветных лучах шлем врага, уложил на плоский камень и со всего размаху ударил мечом. Получилось. Пополам железяка не развалилась, но аккурат посередине лопнула. Все-таки неплохую сталь отливали британцы, нехилые клинки выковывали корнуоллские оружейники. Красиво получилось. Пусть теперь думают, что это он о чугунную голову Моральта свой меч сломал. А ведь подумают, обязательно подумают. Чудаки они необразованные.

Так и рождаются легенды.

Потом Тристан подошел к привязанной канатом ладье Моральта, нашел в ней кувшин с кисловатым пивом, полкруга сыра и краюху хлеба. Так себе завтрак, конечно, но все равно хорошо. Присел на камень. Вдалеке из воды вылезало огромное густокрасное солнце, такое же красное, как торжественно надувшийся парус на ладье Моральта. Своей лодки Тристан нигде не увидел. Значит, все-таки унесло в море. Сейчас вода была тихой, ветер дул со среднею силой, ровно и очень удачно — в сторону большой земли. Следовало поторопиться. Вот только тушу эту надо забрать. Не должно оставлять труп достойнейшего из ирландских рыцарей на пустынном острове.

Около часа провозился Тристан с нелегким делом, а потом тронулся в путь. Пока ворочал и укладывал мертвого, нашел на дне ладьи еще один мешок с провиантом. И было там вино, и яблоки, и солонина. Но лекарств никаких не было. Почему? Неужели Моральт рассчитывал победить так легко, что даже к ранениям не готовился?

Впрочем, бедро Тристан себе перевязал, разорвав на лоскуты относительно чистую рубашку, а остальные раны рубцевались потихонечку сами, овеваемые легким морским бризом. Лодка шла хорошо, уверенно, берег приближался, солнце начало пригревать, и боль отступала. Возможно, под влиянием вина. Напиток этот оказывал и еще одно удивительное действие — будил воспоминания. После первого же глотка Тристан подробно, в ярких, выпуклых образах восстановил в памяти минувший день.

* * *

Просторная зала с высокими стрельчатыми окнами, расшитые золотом парчовые кафтаны баронов, их потные от страха лица, печальные глаза короля Марка и самодовольный Моральт, стоящий в центре всеобщего внимания, расхорохорившийся, откровенно потешающийся надо всем Корнуоллом.

— Я пришел к тебе с тем, король Марк, чтобы забрать всю дань, которую ты должен моему повелителю королю Гормону. А ты давно должен, Марк, и за то, что тянул так долго, ты отдашь нам еще тридцать юношей и тридцать девушек шестнадцати лет от роду и знатного происхождения. Отбери их сам, только хромых, увечных да убогих не предлагай, не возьму.

Моральт улыбался, Моральт упивался собою.

— Корабль мой стоит в пристани Тинтайоля, тебе известно это, и чем быстрее ты доставишь туда своих красавиц и красавцев, которые станут нашими рабами, тем добрее мы отнесемся к ним, да и к тебе, король Марк, когда приедем через год за следующей данью.

— Да! — словно спохватился Моральт, буквально хрюкнув от смеха. — Я чуть не забыл спросить. Может, кто-то из твоих баронов — тебе нельзя, сам понимаешь, не положено — может быть, кто-то из них наконец готов доказать единоборством, что повелитель мой Гормон взимает эту дань не по праву. Кто из вас, господа корнуоллцы, желает сразиться со мною за свободу своей страны? Никто? Опять никто?! Фу, скукотища-то какая!

Мертвая тишина повисла в зале.

И Моральт вопросил второй раз и рассказал, где и как будет проходить поединок, если он все-таки найдет согласного. Он-то знал, что не найдет, он просто играл с ними, как кот с мышками, он был действительно огромен и страшен, как большой пушистый сибирский котяра среди мышей, и действительно уже четверым снес ранее головы, и те четверо, быть может, надеялись на чудо, а быть может, просто не хотели жить после таких оскорблений.

Сегодня Моральт ждал новой жертвы, но втайне надеялся на капитуляцию и всеобщий позор. Второй вариант явно привлекал его больше. Возможно, немолодой уже вассал ирландского короля устал рубить головы благородным рыцарям Корнуолла, но скорее всего ему просто нравилось быть самым сильным, признанно сильным, и куражиться, куражиться так из года в год. Однако ритуал требовал задать вопрос в третий раз, и он задал его, задал особенно ядовито и гадко:

— Выходит, доблестные бароны Корнуолла, себя вы любите сильнее, чем своих детей? Тогда бросайте жребий, кому из вас расставаться с сыновьями и дочерьми. Вы готовы? Я правильно понял: этот славный с виду край населен одними лишь рабами?

И вот тогда в голове Тристана застучало вдруг на почти забытом языке: «Мы — не рабы, рабы — не мы». Азбука свободы. Да, да, еще вчера он почти ни слова не помнил по-русски. Да и зачем? Этот язык был здесь мертвым. Но теперь удивительные звукосочетания, всплывшие из немыслимых глубин памяти, разбудили его совесть, его достоинство, его скрытую силу. Азбука свободы.

Тристан вскинул глаза на Моральта и узнал его.

Да, да, вот этот самый бородатый громила однажды уже называл его рабом и заставлял целовать сапоги, правда, на плече у него был «стингер», а вокруг стояли другие моджахеды с автоматами и в камуфляжке, и шансов тогда не было никаких, но он не признал себя рабом, даже тогда не признал, и его долго били ногами. А спасло… спасло чудо.

Зала поплыла перед глазами Тристана, и он понял: снова настала пора доказывать, что он не раб, и это важнее всего на свете, а умирать легко — он знает, только не хочет он и не будет умирать. Победить нельзя, смешно еще раз надеяться на чудо, но драться надо. Просто надо драться — и все. Почему же другие не понимают этого?

Тристан сделал два шага вперед, припал на одно колено и обратился к Марку:

— О мой король, если только ты позволишь мне, я готов защитить честь нашей земли и свободу этих юношей и девушек!

Король молча склонил голову.

Невероятной силы вздох прокатился по зале, словно зевнул левиафан, поднявшийся из морской пучины. И сколько же недоумения, восторга и облегчения (главное — облегчения) прозвучало в этом нестройном гуле. Кого он больше ненавидел тогда — Моральта или корнуоллских баронов? Он не смог бы ответить. Но вот собой в тот миг Тристан залюбовался. И чтобы получить максимум удовольствия, подошел к Моральту вплотную, снял тяжелую перчатку со своей левой руки и наотмашь при всем народе хлестнул ирландского хама по лицу. Ради таких секунд не жалко и умереть.

Там, в Чечне, у него не было подобной возможности: за одну лишь попытку дать пощечину полевому командиру духи изрешетили бы его очередями.

— Я принимаю вызов! — прокричал Тристан.

А мудрейший король Марк, прочитавший без ошибки все чувства на лице молодого рыцаря, не стал его отговаривать.

И только женщины Корнуолла плакали навзрыд, провожая Тристана к морю.

* * *

Он приоткрыл глаза, поглядел на солнце из-под полусмеженных век, сделал еще пару глотков и вспомнил нечто уж совсем странное. Вспомнил детство свое. Вот только не его это было детство. Точно знал — не его, а вспомнил как свое. Из книжки так не запоминается, из кино — тоже. Такое пережить надо. Но откуда что взялось, как это может быть? Кто он? Все путалось, все перемешивалось в голове, и только яркие картинки лично пережитого им чужого детства выплывали из розово-золотистого тумана.

ГЛАВА ВТОРАЯ,

и самая длинная во всей книге, поскольку в ней нашему герою никак не удается вспомнить что-то особенно важное для него, а потому и автору никак не удается поставить точку

— Мальчик мой, — говорил старый барон Рояль по прозвищу Фортепьян, разглаживая длинные седые усы и прихлебывая эль из большой деревянной кружки. — Хочешь, я расскажу, почему тебя назвали таким необычным именем — Тристан.

— Хочу, — отвечал Тристан, лежа в детской кроватке.

Спать ему совершенно не хотелось, а больше всего на свете мечтал он попробовать эля. Странный запах манил и пугал одновременно, а слова матушки-воспитательницы Брунхильды о том, что детям ни в коем случае эль пить нельзя, подогревали жгучий интерес. Тристан все ждал, когда Рояль отойдет хотя бы на секундочку, а кружку оставит на столе рядом с кроваткой, но Рояль всегда уходил и приходил вместе со своей кружкой. Эль оставался для Тристана просто запахом, и мальчик начинал представлять себе, что от одного-единственного глотка мутновато-желтой жидкости сможет перенестись в далекие края или преисполниться невиданных сил и творить чудеса. Интересно было вот так мечтать. Но и старик Фортепьян интересно рассказывал.

Действительно, почему его назвали Тристаном? И кто еще мог поведать об этом? Ведь ни отца, ни матери своей он никогда не видел.

— Так вот, мальчик мой, — начал Рояль, — уже много лет правит у нас Корнуоллом славный король Марк. А вассал его, король Рыбалинь, владел Лотианом, что на юге Альбы. Доблестным рыцарем был Рыбалинь Лотианский, в молодые годы многие страны объехал, многих врагов победил, за морями бывал и прозвище свое — Кагнинадес — получил, говорят, в Испании. На одном из тамошних наречий означает оно «достойный пример для подражания».

Вместе с Марком отражали они набеги захватчиков и побеждали их во славу великой земли логров и короля ее Артура. И столько раз Рыбалинь помогал Марку в самую тяжелую минуту, переправившись морем из Альбы в Корнуолл, что не смог Марк отказать ему в просьбе, когда возжелал тот сестры его — белозубой красавицы Блиндаметт с глазами цвета морской волны. О! Она действительно была прекрасна, как лилия, как белая роза, а улыбка ее сверкала жемчугами. Они любили друг друга страстной любовью — Рыбалинь и Блиндаметт — и сочетались браком в главном храме Тинтайоля, и король повез молодую жену в родной Лотиан, и взял с собой лучших бойцов. Ведь как раз тогда прошел слух о коварстве и злодеяниях герцога Мурлона, возомнившего себя властителем всей Альбы. Рыбалинь надеялся быстро восстановить порядок, но недооценил Злонравного Мурлона. И как только причалил корабль к берегам Лотиана, так сразу и понял король, что страна его разорена и почти погублена, а потому поселил беременную жену в единственном сохранившемся родовом замке Эрмениа, а сам отправился на войну. Да и мог ли он поступить иначе?

Красавица Блиндаметт осталась со мною. Рыба-линь доверял мне как самому себе, я ведь никогда никого не подводил. Никогда. Потому и прозвище получил — Фортепьян. На старинном языке пиктов означает оно «верное слово».

А Рыбалинь погиб на той войне. Мурлон Злонравный вероломно и подло убил твоего отца, Тристан. Он подослал к нему наемных рабов, так не поступают благородные рыцари, а красавица Блиндаметт, узнав о смерти мужа, даже не заплакала. Я помню, как это было. Я поразился: неужели любовь ее так быстро угасла в разлуке, что даже слезам не нашлось места в трагическую минуту? Но уже через мгновение понял я, как жестоко ошибся. Она не позволяла себе плакать, потому что под сердцем носила тогда тебя, Тристан, и главным было, чтобы ты остался жить. Она все силы свои до последней капли отдала именно тебе. Представляешь, не всхлипнула ни разу, не застонала, не произнесла ни единого слова, только сделалась бледной, как свежевыстиранное полотно, а руки и ноги ее стали вдруг вялыми и безжизненными. Она уже не подымалась более, и хотя мы все уговаривали белозубую молодую красавицу остаться с нами, душа ее отчаянно рвалась из тела на небо. Три дня продолжались схватки, а на четвертый она родила тебя, взяла на руки и проговорила:

— О, любимый сын, как давно я мечтала о тебе! Слава Господу, я вижу перед собой это чудесное создание! Еще ни одна женщина не рождала на свет никого прекраснее. Разве только Дева Мария, подарившая нам Христа. И видит Он, это действительно так. Но в печали родила я тебя и в печали умираю теперь, а потому и называть тебя станут отныне именем, означающим «полный печали» — Тристан. Пусть это магическое слово примет на себя всю горечь и грусть и тем самым поможет тебе прожить свой век ярко и счастливо.

Произнесла матушка твоя Блиндаметт такую речь и закрыла глаза навсегда, и устремилась душа ее к Богу, а ты, милый мальчик, остался на моих руках, ибо никого ближе меня у тебя теперь не было и нет.

* * *

Господи, неужели ему в самом деле было тогда только шесть лет?! Как он мог понять все, что рассказывал Рояль, понять и запомнить? А ведь запомнил! Чудеса. И понял. Настолько хорошо понял, что после никому ни слова.

В тот день, когда умерла его мать, воины Мурлона окружили замок Эрмениа. Умудренный опытом Рояль Фортепьян быстро сообразил, что плетью обуха не перешибешь, и сдался Злонравному Мурлону. А дабы сохранить жизнь королевскому отпрыску, выдал его за своего ребенка и действительно воспитывал потом с собственными сыновьями.

Как это было принято, женщины в доме Рояля опекали Тристана до семи лет, а затем, став отроком, перешел он на обучение к одному из знаменитейших наставников в Лотиане — легендарному оруженосцу Курнебралу.

То был мужчина с крепкими мускулами и недюжинным умом, и роста огромного, и души широкой. Словом, большой человек во всех отношениях. Уж если брался за какое дело — делал по-крупному, не размениваясь на мелочи.

А юного Тристана природа наделила многими редкими способностями — физическими и умственными в равной мере. Для Курнебрала заниматься с ним было одно удовольствие. Да и мудрецы, призванные наставнику в помощь из-за странного желания Рояля вырастить Тристана знающим рыцарем, тоже на успеваемость ученика не жаловались. Уже к двенадцати годам постиг мальчик основы семи искусств и все умения, которыми полагается владеть настоящему барону: верховая езда и бой на мечах, метание копья и бег, прыжки через ров и лазанье по стенам, стрельба из лука и бросание в цель каменных дисков, охотничье дело, дрессировка собак, стихосложение, наконец, игра на арфе и роте. А еще были у юного Тристана особые умения и таланты — он необычайно красиво вырезывал по дереву и с фантастической точностью подражал голосам птиц. Человеческие песни самых разных племен исполнял он тоже прекрасно, а языков, которые понимал и на которых мог говорить к восемнадцати годам, насчитывалось уже не менее двадцати.

Кроме того, благородный Курнебрал приучил Тристана с младых ногтей ненавидеть всякую ложь и подлость, не прощать предательства и вероломства, но всегда помнить добро, помогать слабым, быть справедливым с подданными и твердо держать данное слово.

Когда же юноша стал немного постарше, Курнебрал объяснил ему все, что должен знать истинный рыцарь, желающий покорить сердце женщины. Слушать об этом было интересно, молодую кровь Тристана будоражили цветистые рассказы старого многоопытного знатока и любителя женской красоты, но про себя юный барон, преисполненный гордыни и с трудом подавлявший ее, полагал, что при его-то умениях и внешних данных не должно возникать проблем с девушками.

Мог ли он представить себе, насколько сильно ошибался!

Первая женщина, с которой предался он любовным утехам, повергла его в глубокую тоску. Она была мила внешне и вроде даже неглупа, но принадлежала другому миру, она была не ровня ему.

«Королевская кровь, — подумал Тристан. — Я получу радость от соития только с принцессой, только с особой королевского рода».

И появилась еще одна девушка, более знатная, и еще — дочь герцога, и наконец — принцесса Оркнейская. Но результат оказывался прежним. Потому что не было главного — любви.

Курнебрал в простоте своей и не догадывался, что такое в жизни встречается. Он не мог рассказать юноше о волшебной силе настоящего чувства. Любовь неземная, любовь божественная — особый талант, он дается лишь избранным. Тем, кому не дано, и объяснить не пытайтесь, что это значит, — не поймут.

Тристану талант любви отмерен был высшею мерой, и он понял сам, почувствовал, что лишь с одною женщиной на свете будет счастлив, но понял и другое — это было как озарение — женщина его не здесь, она где-то очень-очень далеко, так далеко, как ни один из смертных и представить себе не может.

Однажды юный Тристан не выдержал и поделился мыслями своими с наставником. Курнебрал внимательно выслушал его. И не поверил.

— Это мальчишество, Тристан, искать любовь в ином мире. Ты что же, хочешь умереть безвременно? Нет, не для того Бог дарует нам жизнь, чтобы мы в юные годы молили его о смерти. Любовь твоя — на земле, юный мой рыцарь, Разумеется, ты можешь найти ее в другой стране, разумеется, но все равно это будет на земле, а не на небе. Браки совершаются на небесах, безусловно, мой юный барон, но акт зачатия греховен, и дети родятся на земле…

Тристану не хотелось слушать о греховных актах, в Любви, в Настоящей Любви — он так и произносил эти слова всегда, с прописной буквы, — в Любви, как и в смерти, не могло быть, по его разумению, ничего греховного, и он продолжал мечтать об иных мирах, словно сам Господь предначертал ему это.

Он верил в любовь неземную, божественную, верил в чудо, верил в себя. И в словах наставника зацепился лишь за одну фразу: «…ты можешь найти ее в другой стране». Что ж, не исключено.

Он стал подолгу пропадать на пристани Альбины — главного лотианского порта, наблюдал, как грузятся заморские корабли, и с тоскою всматривался в подернутый дымкой горизонт.

И однажды там, на пристани, подошел к нему высокий плечистый человек с широкой бородою и длинными волосами, настолько белыми, что издалека и поначалу казались они седыми. Однако моряк был молод, просто и без того светлые кудри его выгорели на солнце.

В этот день Тристан сказал старику Роялю:

— Отец, я помню все, что ты рассказывал мне, но все равно считаю тебя отцом.

— А я считаю тебя своим господином, — ответил Рояль, — но пусть это останется нашей тайной.

Потом помолчал и продолжил:

— Тогда, двенадцать лет назад, мне просто было очень плохо, невыносимо хотелось излить кому-то душу, рассказать все, и я выбрал именно тебя, совсем маленького мальчика. Я думал, что разговариваю сам с собою, но ошибся. Ты оказался удивительным ребенком, Тристан. И дай тебе Бог, рожденный в Вифлееме, прожить счастливую жизнь.

— Спасибо, отец, — сказал Тристан и чуть не добавил: «Прощай». Но сдержался.

А ведь он действительно пришел прощаться. Он чувствовал: больше они не увидятся никогда.

Потом Тристан зашел к Курнебралу и неожиданно для самого себя проговорил странные слова:

— Я понял, наставник, ты был прав, я найду свою любовь на земле, может, это случится уже очень скоро, но любовь моя станет и смертью моей, а главное… — он замялся, как бы пугаясь собственных слов, — главное, это буду уже не я. Я-то ведь буду на небесах к тому времени…

— Что ты такое говоришь, мой юный господин?! — истово перепугался Курнебрал. — Что-то случилось у тебя? Поделись со своим учителем.

— О нет, право же, ничего. Именем Христа клянусь, ничего не случилось.

И ведь действительно не случилось, правду говорил — только должно было случиться. Но разве об этом говорят?

И Тристан поспешил уйти. Он боялся расплакаться, а это уж никак не подобало благородному рыцарю.

* * *

Светловолосый норвежский капитан назвался Олафом Белым и пригласил молодого шотландца на свое торговое судно — посидеть в каюте, в шахматишки перекинуться. Олафу сразу понравилось, как хорошо Тристан говорит по-норвежски, и, узнав, что юноша не умеет играть в шахматы, капитан поклялся за несколько часов обучить его основным премудростям древней индийской игры. Каково же было удивление Олафа, когда уже через два часа Тристан не только запомнил все правила и простейшие показанные ему комбинации, но и сам напридумывал хитрейших приемов защиты и нападения. Лотианский искусник выигрывал теперь у опытного норвежского игрока партию за партией. Многие купцы сбежались посмотреть на их поединок и принесли им вина и мяса, и шахматным баталиям не виделось конца.

Были это те еще купцы, но Тристан как-то не обратил внимания на их одежду, оружие и привычки. Все так увлеклись игрою, что и не заметили, как стемнело, вернее опять же — Тристан не заметил. А когда сделалась ночь, корабль норвежский тихо отчалил и стал удаляться от берега.

— Куда мы плывем? — встрепенулся Тристан, а тем временем над морем уже забрезжил рассвет.

— В соседний порт, неподалеку, — успокоил его Олаф. — Мы еще проплывем на обратном пути мимо твоего родного Лотиана и обязательно зайдем в Альбину. А сейчас ложись спать. Тебе надо отдохнуть. Завтра снова поиграем.

Сознание Тристана было затуманено вином и усталостью, и он поверил Олафу, тем более что давно мечтал о путешествиях и втайне надеялся встретить в чужом порту свою настоящую Любовь. Да, именно Любовь с большой буквы.

«Может, это и есть судьба?» — думал Тристан засыпая.

Это и была судьба.

Норвежские «купцы» оказались ребятами неплохими, только очень уж много пили вина. Тристан так и не понял, с каким грузом шли они на север. Если с грузом вина — так все и выпьют по дороге, если солонины — съедят. А коли дорогих тканей, украшений, золота — разве такие люди способны сохранить ценный груз? И все же: куда они плывут? Олаф выражался невнятно. Остальные кивали на капитана. Тристан кое-что смыслил в географии и в морской навигации, потому на четвертый день понял: не в соседний шотландский порт держат путь скандинавские «купцы», то есть морские разбойники. Плывут они, похоже, в Испанию, по далекому обводному маршруту. И не то чтобы не хотел Тристан побывать в прекрасной южной стране, где когда-то отец его отличился доблестью небывалой, не то чтобы сильно затосковал по родной земле и близким людям, а просто не понравилось ему, что Олаф лжет. От такого человека и его команды можно было ожидать любых неприятностей.

Грандиозный план зародился в голове Тристана. Был ведь он силен и умен необычайно, а потому решил всех пьяных норвежцев повязать по одному, особо строптивых передушить и за борт выбросить на съедение рыбам, а управление кораблем принять на себя. Он верил, всерьез верил, что в одиночку победит всех пиратов и приведет корабль в Лотиан. Это оказалось невозможно. Он одолел лишь троих, когда его ударили сзади по темени и примотали к мачте толстым булинем.

— Отпустите меня! — взмолился Тристан, поняв, что проиграл. — Дайте мне лодку, и я поплыву своей дорогой, я не хочу дольше оставаться с вами.

— Нет, лотианец, — сказал коварный Олаф, — не для того я заманивал тебя на свой корабль этой древней индийской игрой и чудесным византийским вином, не для того, чтобы теперь отпустить на все четыре стороны. Ты слишком многое умеешь, ты будешь прекрасным рабом, и если откажешься служить мне, я просто продам тебя в другую страну за большие деньги. Не будь я знаменитый на весь свет капитан Олаф Белый!

— Бог покарает тебя, норвежец, — тихо сказал Тристан и словно обмяк, обвис на могучих веревках.

В ту же секунду начали сгущаться тучи. Стремительно крепчавший ветер гнал по небу свинцово-серые, почти черные облака с невозможной скоростью и силой. Сделалась буря.

И бушевал этот шторм три дня и три ночи. И чудом, лишь благодаря огромному опыту лоцмана, корабль норвежцев не пропорол себе брюхо на острых рифах. И тогда самый старый из разбойников сказал всем:

— Давайте отпустим этого юношу. Морские боги не любят вероломства, море уничтожит наш корабль, если мы не прислушаемся к голосу разума и милосердия.

«Вот так пираты!» — удивился про себя Тристан.

И Олаф громко, перекрикивая волны и ветер, пообещал отпустить юношу и отдал приказ оснастить ему лодку, как тот просил еще три дня назад.

И в ту же секунду унялся ветер, и разметало в стороны тяжелые тучи, и солнце выглянуло, разбросав золотые лучи среди яркой голубизны, и лодка Тристана по тихой маслянистой воде поплыла к далекому берегу на горизонте, а норвежский корабль ушел в открытое море под благодарное пьяное пение и звон кубков.

Вот только берег оказался диким. Совсем диким. Небольшой, скалистый, никем не обитаемый остров.

И пресной воды всего на два дня, а пищи — и того меньше. И куда дальше плыть, одному Богу известно. А главное, стоит ли плыть, когда во все стороны лишь распахнутые настежь морские дали. Судьба.

И на третий день, когда уже не было воды, а солнце палило нещадно, явился ему высокий худой старик с длинной белой бородищей — вот этот уж точно по-настоящему седой. А глаза у него были зеленые-зеленые, как у кота, и глубокие, да, именно глубокие, в них хотелось окунуться, словно в лесное озеро, и Тристан нырнул…

В общем, обыкновенное видение, навеянное жаждой. Или не совсем обыкновенное?

Или вообще не видение?

Он не мог разобраться в случившемся, потому что дальше в памяти зияла дыра. Полный провал. Наверное, он просто умер. Однако же теперь живет по второму разу. Как это понимать? Каким образом такое получилось? Следовало вспомнить.

И Тристан принялся вновь старательно вспоминать свою жизнь, пусть не по порядку, но все равно. Надо ведь разобраться. Другого пути нет. Никто ему не поможет. Кроме него самого. Почему-то он знал: самое важное сумеет вспомнить лишь он один, и больше никто, никто в целом свете. Значит, надо стараться…

* * *

Черт, как же болят эти дырки в теле! Особенно бедро. Во, уже разнесло. И цвет, ну прямо фиолетовый.

Ветер донес до него какой-то неясный гул. Тристан приподнялся на одном локте и глянул вперед поверх борта. Берег был уже совсем близко, и сделалась легко различимой толпа людей, вернее две толпы.

Рыжие ирландцы прыгали и ликовали, еще издалека завидев алый парус Моральта, а корнуоллцы стояли понурыми мрачными рядами.

И тогда Тристан поднялся в лодке, воздев к небесам оба меча, и ситуация на берегу переменилась с точностью до наоборот.

* * *

От самой пристани и до замка Тинтайоль освобожденные юноши несли Тристана на руках, девушки — молодые, красивые — размахивали праздничными свежесрезанными зелеными ветками, все окна в домах украсились по обычаю роскошными тканями, вино и пиво лилось рекою, запахи жареного мяса, рыбы и лука распространялись повсюду Торжеству корнуоллцев не видно было предела, за шумом голосов, звуками арф, звоном колокольцев, песнями и танцами, за лошадиным ржанием и радостным собачьим лаем никто не слышал долгих и жалобных стенаний ирландцев.

— О Святой Патрик, — вопрошали они, поднимая глаза к быстро бегущим по небу облакам, — за что послал ты такую беду на великую и древнюю землю Эрин?!

Так сами ирландцы называли свой остров.

В великом унынии вернулись они на корабль, оставленный в гавани Тинтайоля, погрузили на борт тело погибшего героя, меч его, возвращенный Тристаном, и ладью его, потом подняли на корабле черный парус и так, в печали и трауре, отплыли в родной Ат-Клиат и дальше — в Темру, где, конечно же, ожидала их толпа соотечественников, и сам король Гормон, и королева Айсидора, сестра Моральта, и дочка их — прекрасная белокурая принцесса Изольда, и, конечно, ждали они спутников великого рыцаря не с такими известиями и не с таким грузом.

«Груз двести», — вспомнилось вдруг Тристану, когда он смотрел на отплывающий в туман ирландский корабль. — «Черный тюльпан». Везде, везде одно и то же…

И он внезапно понял, что и сам может очень скоро превратиться в такой вот «груз двести». Раны-то его вновь напомнили о себе. Эйфория торжественной встречи заканчивалась. Долго ли продержишься на одном энтузиазме? Лекарства, лекарства нужны ему. У него даже не оставалось сил припасть на одно колено перед любимым дядей своим и повелителем — королем Марком. Едва только юноши отпустили Тристана, он рухнул перед самым троном, и кровь обильно заструилась изо всех ран его, открывшихся по причине внезапного ослабления членов и удара о каменные плиты пола. Дальнейшее Тристан помнил в отрывках.

Раны не просто вспухали и мокли — с каждым днем они превращались во все более глубокие и страшные гниющие язвы, руки и ноги немели, тошнота и слабость накатывали волнами, есть он не мог ничего, только пить, а спал настолько худо, что перестал отличать сон от яви. Сердце Тристана то колотилось как бешеное, а то вдруг почти совсем переставало стучать. Это было похоже на медленную смерть. Ведь он даже боль едва ощущал. Мертвые не чувствуют боли, а он был уже наполовину покойником.

Впрочем, возможно, боль все-таки помогли снять целебные травы и настои. Все, что было толкового в арсенале корнуоллских лекарей, они уже использовали, но раны и не думали заживать. Вздувались, лопались, пузырились, тошнотворно сочились черной поганой кровью. И пахли, чудовищно пахли. Запах был знакомый.

«Газовая гангрена», — вспомнил Тристан. С ним уже было такое однажды. Нет, не здесь, а в Центральном военном госпитале в Моздоке. Только там были прекрасные хирурги, и капельница, и препараты — антисептики, антибиотики, анальгетики, а здесь — одна лишь бурда с болотным привкусом и какие-то маринованные листочки — алхимия сплошная, мать их так! Но кажется, даже в Моздоке Тристана не спасли, все-таки он слишком долго провалялся без помощи на улице…

Или это был не он, а кто-то другой? Но запах-то знакомый…

Запах. Он распространялся вокруг; настолько отвратительный и сильный, что к Тристану перестали приходить люди, даже самые близкие друзья. Брезговали? Боялись? Или просто уже не считали его живым? Ведь лекари вынесли окончательное решение: их медицина в данном случае бессильна. Если Тристан и выживет теперь, так только волею Господа, проще говоря, надежда осталась лишь на чудо да на его собственное могучее здоровье. И зараженный страшным ядом, Тристан лелеял эту надежду и верил, что все-таки вырвется из рук смерти, все-таки выживет

Но остальные не верили. Зачем же им было ходить к нему? Только трое, превозмогая отвращение и душевную боль, сменяли друг друга и по многу часов сидели у его изголовья в отчаянной попытке помочь умирающему юноше хотя бы своей любовью. Это были король Марк, верный оруженосец Курнебрал и лучший друг его, барон Будинас из Литана.

Однако вскоре, видя мучения их, попросил Тристан отнести его на берег моря и там среди скал положить в продувной рыбацкой хижине, и убедил благодетелей своих, что так полезнее будет для его ран. И еще была у него странная просьба. Но кто бы посмел не исполнить последнюю волю смертельно раненного человека?

— Принесите мне, — попросил Тристан, — мою любимую роту, а также дерева нескольких сортов, из каких делают деку для этого инструмента, и костного клея принесите, и острый нож.

И переделал Тристан роту в диковинный инструмент (кто же мог знать в Корнуолле, что такое гитара?) и играл на нем часами печальные мелодии. Король Марк иногда тайком приходил послушать, сидя под стеной хижины и глядя на ленивые барашки волн, тающие у горизонта.

И однажды Тристан сказал:

— Подойди ко мне, мой король, я знаю, что ты здесь.

И Марк подошел.

— Я любил тебя, как отца, а ты любил меня, как сына. Так выполни же еще одну мою просьбу. Дай мне ладью, уложи меня на дно и спусти на воду

— О Боже! Мальчик мой! — воскликнул король Марк. — Ведь ты же и грести не сможешь, и парус поднять у тебя недостанет сил. Куда же принесут тебя волны и ветер?

— Не ведаю, отец, — отвечал Тристан. — Но чувствую: здесь, на родной земле, настигнет меня вскоре смерть, а жизнь моя — там, за морем. Успею соединиться с ней, значит, останусь на этом свете и еще увижу тебя, мой король, а не успею — что ж, значит, такова воля 1Ъспода, не нам изменять ее.

Марк заплакал и обещал выполнить просьбу Тристана.

И когда уже вместе с Курнебралом они спустили на воду лодку, где лежал Тристан, державший в руках любимую роту, сделавшуюся непохожей на роту, король спросил на прощание:

— На что же ты все-таки надеешься, мальчик мой? Я читаю истинный свет надежды в твоих глазах, он ярок сегодня, как никогда в прежние дни.

— Ты прав, отец, — кивнул Тристан улыбнувшись.

И хотел рассказать ему о своем двойном прошлом и о загадочном зеленоглазом седобородом старике, и тогда уже не надо будет объяснять, на что он надеется, ведь станет ясно: исключительно на чудо. Но в тот же миг Тристан понял: это неправда. На зеленоглазого старика можно было рассчитывать не как на чудо, потому что не был тот призраком или порождением разыгравшейся фантазии, наоборот — чем-то очень реальным и вполне объяснимым. Вот только время объяснять еще не пришло, даже для самого Тристана, а значит, и рассказывать пока нельзя. Ни любимому дяде Марку, ни кому угодно другому. Следовало молчать до поры, просто чтобы выжить, выжить во что бы то ни стало. Ведь главное, ради чего Тристан («Тристан… Тристан… ё-моё! Как меня раньше-то звали? Не помню…») …ради чего Тристан оказался тут, в этом чужом мире, — главное еще не случилось. Но оно обязательно случится, и очень скоро.

Все эти мысли расцвели в его голове с ослепительной ясностью прозрения, и тогда он медленно и трудно, разомкнув еще раз запекшиеся губы, выпустил на волю слова, которым сам удивился:

— Я надеюсь на волшебное снадобье, на чудодейственное лекарство, исцеляющее раны, подобные моим. Один из лекарей наших, Иосиф, обмолвился как-то, что лучшие целители живут в соседней и ненавистной нам сегодня Ирландии. Ну и вообще, очевидно же, от ирландских ядов могут помочь только ирландские противоядия.

— Ты что же, — не поверил Курнебрал, — рассчитываешь добраться до земли недругов и получить помощь от людей, ненавидящих тебя, мечтающих о смерти твоей?

— Да нет, наверное, — схитрил Тристан, не желая признавать, что именно об этом варианте и думает. — Скорее я рассчитываю встретить норвежский или датский корабль, а у викингов, так давно воюющих с народом Эрин, наверняка найдутся все необходимые ирландские настои и мази.

Они все трое помолчали. О чем еще можно было говорить? Настало время прощаться.

— Счастья тебе, мальчик, в добрый путь!

Марк смахнул слезу, Курнебрал просто потупил взор, и оба они что было сил в четыре руки оттолкнули ладью от берега.

* * *

Семь дней и семь ночей баюкало море умирающего Тристана, и ни разу не начинался дождь, и солнце было ласковым, а не палящим, ветер не мотал ладью из стороны в сторону, а уверенно гнал ее все это время вперед и вперед.

И пока Тристан сквозь распухшие веки, которые уже ни открываться, ни закрываться толком не могли, смотрел на солнце, и на кучевые облака, и на яркую полуденную синь, и на алые краски зорь, и на холодные зеленые угольки черного ночного неба, раны его словно притихли в ожидании развязки, а сознание — раздвоенное, расчетверенное — было где-то не здесь, точнее, оно было то здесь, то там, оно путешествовало по мирам, по временам и странам, и абсолютно нельзя было понять, какая из вспоминаемых реальностей действительно существует, а какая порождена бредом больного, отравленного воображения.

Он снова ощутил себя на койке госпиталя в Моздоке. Собственно, стало вдруг предельно ясно: никуда он с этой койки и не исчезал. Предсмертные видения, говорят, бывают поразительно яркими и цветистыми. Ну да, да! Ну представил себя героем красивой древней легенды, ну прожил добрых три года в этой роли… Стоп. Откуда он взял, что именно три года? Что он помнит из этих трех лет? Впрочем, последние события помнит хорошо.

* * *

Незадолго до появления Моральта на земле Корнуолла прибыли в Тинтайоль в результате долгих поисков отец его названый Рояль Верное Слово и преданный оруженосец Курнебрал. Прибыли, вошли в замок, и Тристан узнал их, потому что помнил — из той, другой жизни, а вот они его — нет. Он это точно понял, глаза обоих смотрели на Тристана грустно и разочарованно. Но какая-то внутренняя борьба происходила в душе Рояля, да и с Курнебралом творилось что-то неладное. На лице благородного Форте-пьяна противоречивые чувства особенно четко отразились, и апофеозом стал момент, когда старый барон извлек из глубоких складок своей одежды маленький кожаный мешочек, распустил шнурок и показал королю Марку крупный, сияющий многими гранями кристалл — дивной чистоты бриллиант.

— Помнишь, Марк, этот камень подарил ты на свадьбу сестре своей Блиндаметт Белозубой, когда венчались они с Рыбалинем в главном храме Тинтайоля?

Марк узнал бриллиант и произнес потрясенно:

— Помню. Да кто же ты, пришелец?

— Я — барон Рояль по прозвищу Фортепьян, верный вассал короля моего Рыбалиня, погибшего в смертном бою с Мурлоном двадцать один год назад. А вот этот юноша, стоящий рядом с тобой, — Тристан из Лотиана, сын Рыбалиня и умершей родами Блиндаметт, а стало быть, твой родной племянник.

Вот тогда и воскликнул король Марк:

— Боже! Целых три года служил мне славный юноша Тристан верой и правдой, а я и не подозревал, что он мне родственник. Но чувствовал, ох, люди добрые, искренне признаюсь вам — чувствовал, родная кровь говорила за себя. Тристан, мальчик мой, ты не дашь соврать старику, ведь я все это время любил тебя не то что как племянника — как сына родного!

* * *

А Рояль продолжил свой странный и как бы заученный текст:

— Герцог Мурлон Злонравный вот уже сколько лет не по праву владеет Лотианом. Настало время изгнать его с захваченной у нашего короля земли. Тебе, Тристан, предначертано сделать это.

Так он сказал. И Тристан сделал это.

Почему-то из Корнуолла в Шотландию потащились морем. Впрочем, понятно почему, у них же там с дорогами дело было швах — леса да горы кругом непроходимые. Плыть, даже вкругаля, намного быстрее.

А вот саму битву с Мурлоном припоминал Тристан слабо. Рыцари на лошадях, разодетые в чумовые доспехи (то бишь не только люди, но и лошади в латах), подозрительно перемешивались в памяти с ревущими бэтерами на улицах Гудермеса, а длинные копья и тяжелые мечи — с гранатометами РПГ-7 и «калашами».

Но в Лотиане в отличие от Гудермеса результат был явно положительный: значительная часть местного населения поддержала Тристана, возглавившего войско короля Марка, бывшие вассалы Рыбалиня объединились с прибывшими корнуоллцами, и все вместе они дружно перебили главных, самых свирепых и отчаянных головорезов Мурлона. Остальные сдались. Сам же злонравный герцог как и подобало ему, все-таки вышел на старости лет для решающего поединка с новым претендентом на королевство. Молодые мускулы, спецназовская выучка, уроки Курнебрала и чеченский опыт не подвели Тристана — Мурлон был обезглавлен одним точным ударом.

После этого Тристан вступил в законное право владения всей землею Лотиана, бывшие вассалы Рыбалиня и нынешние вассалы Мурлона преклонили перед ним колени, признавая себя ленниками нового короля, а народ потащил ему всяческие дары как избавителю от двадцатилетнего гнета. Судя по их здоровым мордам, никакого особого гнета местные мужики и бабы, похоже, здесь не испытывали, чай не норвежские язычники ими столько лет правили, ну да ладно. Тристан принял все с благодарностью и призадумался: «На фига, как говорится, козе баян?» То есть не только россиянину из двадцатого века, но и Тристану, чудом вернувшемуся на землю своего детства, как-то не улыбалось править этой красивой, но дикой страной — страной горных озер, дремучих лесов и суровых скалистых берегов, о которые день и ночь бьются холодные северные волны. Не хотел он вообще ничем править. Быть вассалом короля Марка импонировало ему гораздо больше. И Тристан принял быстрое решение.

— У каждого достойного человека, — без ложной скромности объявил он народу, — есть две главные ценности: земля его и тело его. И эти ценности я хочу вверить двум самым дорогим мне людям. И того и другого считал я своим отцом, и тот и другой в трудную минуту помогли мне и проявили по-настоящему теплые чувства. Так вот: барону Роялю по прозвищу Верное Слово передаю я землю мою, прекрасную землю Лотиана, принадлежащую ему теперь безраздельно и по праву. А королю Марку хочу я служить и дальше как охотник, пастух, менестрель и рыцарь его. Впрочем, люди добрые, сеньоры Лотиана, вы — ленники мои и имеете право дать хозяину совет, а я к нему прислушаюсь.

Но никакого совета не дали вассалы господину своему, достославному королю Лотиана, отказавшемуся быть королем. Они просто полностью признали его правоту, оценили мудрость сделанного выбора и со слезами на глазах проводили с корнуоллскими кораблями обратно в страну короля Марка. А преданный оруженосец Курнебрал, конечно, отправился вместе с Тристаном.

* * *

Так было. Он хорошо это помнил, лежа теперь на вонючей койке в темной подвальной палате, где перегорело вчера еще несколько лампочек. Заменить их пока было нечем, а единственная оставшаяся прямо над его головой светила тускло, да еще и заляпана была какой-то гадостью. Кровью, что ли? Или это все-таки закатное солнце проглядывает сквозь потемневшие к вечеру облака? А шпангоуты так отвратительно врезаются в спину через совсем уже истершийся тюфяк. Ведь качает, даже очень качает, койку в госпитале не может так качать… Или может? Во время бомбежки. Это что же, еще один авианалет? Ф-фу, Моздок же ни разу не бомбили, ты не в Грозном, Ваня. Или еще в Грозном?.. Ваня. Ваня! Иван! Так вот как его зовут!

Он протянул руку, нашарил сначала бурдюк с прокисшим козьим молоком, глотнул этой жижи с истинным наслаждением, потом взял в руки гитару, то бишь переделанную роту — маленькую кельтскую арфу, — и заиграл. Это помогало вспоминать. А он все эти дни мучительно пытался слепить рассыпающиеся куски прошлого во что-то цельное, убедительное и понятное. Не хватало одного, совсем крошечного звенышка. Да, именно одного, и кажется, он уже подбирался к разгадке…

Вот оно! Нечто сверкнуло вдруг, словно ответ на все вопросы сразу. Зеленые глаза. Ясные, глубокие, изумрудно чистые. Глаза старика? Нет — глаза незнакомого молодого хирурга в темном, цвета морской волны халате, заляпанном кровью. Глаза смотрят пристально, ласково и жутко. Страшную доброту, чудовищное милосердие излучают они. Бред.

Иван там, в Моздоке, теряет сознание. На секунду, на миг. Потом с нечеловеческим усилием вновь поднимает веки. Тут же, действительно тут же, потому что спать нельзя, потому что сон в его положении — это смерть, и… обнаруживает себя на скалистом берегу возле разбитой шлюпки в странной одежде и абсолютно здоровым. И все это тем более загадочно, что он не помнит, как здесь оказался, но вместе с тем происшедшее воспринимается совершенно нормально, ведь он вообще многого не помнит, значит, так и должно быть. Его же украли норвежские купцы, то есть норвежские пираты, опоили чем-то, и был шторм, и была шлюпка на тихой воде, и был остров, и безумная жажда, и зеленые глаза… В общем, это нормально, что он многое забыл, он потом вспомнит. А госпиталь? Госпиталь тоже был, но очень, очень давно. Слово-то какое — «госпиталь»! Хочется сплюнуть, как песок, попавший на язык, оно чуждое, ему нет синонима на том языке, на котором сейчас думает Иван, то есть Тристан, да, теперь его зовут Тристаном, и думает он… да, да, на каком-то кельтском языке. Ё-моё!

Вот именно таким парадоксальным образом удалось ему склеить свои разрозненные воспоминания. Он по-прежнему плыл в никуда, смертельно раненный, но море и лодка стали единственной реальностью, бред прекратился, и теперь Иван обстоятельно и с удовольствием извлекал из памяти подробности своего появления в этом мире.

Он тогда быстро нашел тропинку меж скал и взобрался на покрытое жухлой травою и редкими кустиками плато. Нигде, насколько хватал глаз, не видно было следов человеческого жилья, а впереди, меньше чем в километре, зеленел лес. Иван (или Тристан?) направился к нему, с наслаждением вдыхая полной грудью дурманяще чистый воздух, напоенный медвяным запахом вереска и пронзительной свежестью озона с терпкой примесью морской соли. Он чувствовал, как рождается заново. И понимал (по-русски, по-чеченски, по-кельтски, по-английски — по-любому!), что это не литературный образ, не фигура речи, а факт, непреложный факт его биографии — второе рождение. Как, почему, откуда, каким образом — не важно. Начиналась новая жизнь.

И когда ботфорты его погрузились по щиколотку в мягкий податливый мох, пушистым ковром покрывавший опушку леса, Тристан заслышал вдали собачий лай, и не одного пса — это целая свора преследовала зверя. Точно, именно так лают гончие. А потом уже ближе раздались призывные звуки охотничьего рожка и зычные кельтские выкрики.

Тристан уверенно пошел вперед на эти звуки, торопясь успеть к торжественной развязке, но все же опоздал. Когда он вышел на поляну, охотники, построившись в ритуальную фигуру, радостно трубили на весь лес о своей удаче, а большой благородный олень с ветвистыми рогами был уже повержен и даже не дергался, собаки зализывали ушибы, полученные, очевидно, в процессе заваливания животного, а из тела убитого зверя торчали два грамотно вонзенных копья: одно в брюхо, почти между передних ног, и одно — в горло. А вот дальше встреченные Тристаном люди повели себя не слишком грамотно.

Старший среди них и, как видно, наиболее опытный егерь, которого называли Эдвардом Умелым, взял длинный, чуть искривленный нож и замахнулся над нежной, бессильно вывернутой пятнистой шеей с явным намерением, не задумываясь о шкуре, отхватить благородному оленю башку.

— Еб твою мать! — закричал Тристан на чистом русском, бросаясь к Эдварду, чтобы остановить его.

Подбирать кельтский эквивалент этого междометия было сейчас явно некогда, да к тому же по немногим отрывочным фразам Тристан еще не вполне сообразил, на каком именно наречии общаются между собой охотники.

Теперь же не только Эдвард, но и все остальные повернули головы в его сторону. Смысл слов, произнесенных Тристаном, не имел никакого значения — люди поняли интонацию, поняли однозначно и правильно. Тристан немного успокоился и, отчаянно мешая в одну кучу валлийские, бретонские, русские и чеченские слова, продолжил свою мысль:

— Ты что же это делаешь, бляха-муха, Эдвард? А еще умелым зовешься! Какой же ты, к шайтану, умелый, если благородного оленя с такой роскошной шкурой разделываешь, как поганую, нечистую свинью? Где учили тебя, Эдди, такому кретиническому способу?

— Ах, чужестранец, — растерялся Эдвард Умелый от столь внезапного натиска. — И не пойму, чего я, собственно, сделал, чтобы уж так на меня кричать. Впрочем, не все слова твои были нам понятны, может, поэтому я растерян теперь. Давай договоримся: сначала я простым корнским языком объясню тебе, что собирался делать, а уж потом ты скажешь, прав я или нет и существует ли действительно лучший способ разделки оленя. Вот слушай: вначале я отрубаю голову, затем разрезаю туловище на четыре части, попарно одинаковые, части эти мы грузим на лошадей в первую очередь, затем привязываем к лукам наших седел остальное и в таком виде доставляем в замок повару и скорняку.

— Хуиная твоя голова! — вторично не удержался Тристан еще раз, но сказал это уже ласково, а потом сосредоточился и перешел целиком на корнский, тщательно отбрасывая выплывавшие откуда-то из глубин памяти древневаллийские, латинские и даже (во дела!) старофранцузские слова.

Рассказывая, Тристан одновременно демонстрировал, как именно полагается свежевать скотину у народов, имеющих давние традиции в этом вопросе. Он встал на колени, аккуратно рассек кожу от пасти до хвоста вдоль брюха и отдельными разрезами — вдоль каждой из ног до самого копыта, затем вскрыл аорту и спустил кровь, после быстрыми уверенными движениями содрал всю шкуру, предварительно сделав еще надрезы возле рогов. Лишь после этого он разнял тушу, естественно, не трогая крестца, но положив особняком бедра, отобрал потроха, отнял морду, вырезал язык, а также отдельным порядком извлек сердечную мышцу.

И все егеря, псари и конюхи склонились над ним, стояли молча, наблюдали, пытаясь запомнить, и в итоге с восхищением признали, что в мастерстве иноземному парню не откажешь.

— Дружище! — чуть не прослезился Эдвард Умелый. — Много лет занимаюсь я охотой во славу короля нашего Марка, но такого прекрасного обычая до сих пор не ведал. В какой же это стране учат подобному искусству?

— Имя этой страны — Ичкерия, — честно признался Тристан, потому что именно чечены, пока он сидел у них в плену и работал в горном кишлаке по хозяйству, научили его грамотно разделывать быков и баранов. — В этом далеком горном крае на Востоке даже малые дети владеют искусством свежевания туш.

— О! — изумился Эдвард. — Никогда о такой стране не слышал, очевидно, это где-нибудь в Индии. Неужели ты родом оттуда? А по лицу и не скажешь.

— Нет, — ответил Тристан, — это гораздо ближе, чем Индия.

А потом спохватился, что рассказывает лишнее, и добавил:

— Но сам-то я родом не оттуда, просто путешествовал много. Сам я из Альбы, и зовут меня Тристан Лотианский.

— Не был я и в Лотиане, друг мой, но много хорошего слышал об этой земле, — откликнулся Эдвард. — Что ж, слава Лотиану и слава отцу твоему, воспитавшему достойного сына. Не согласишься ли ты теперь поехать к королю нашему Марку?

— Охотно, — сказал Тристан.

Ибо куда еще ему было ехать?

Когда незнакомые люди задавали ему прямые вопросы, память услужливо подбрасывала правильные ответы, правда, и неправильные она тоже подбрасывала (зараза!), приходилось выбирать, и пока еще это было непросто. А вот вспомнить свое шотландское прошлое все целиком Тристану никак не удавалось. Прошлое Ивана вспоминалось до сих пор гораздо легче, но он уже понимал, что этими знаниями сейчас и здесь, в совершенно ином мире, пользоваться надо очень осторожно. Фрагментарно. По мере надобности. Если же рассказывать все, судьба его будет печальна. В лучшем случае прослывет безумцем, а в худшем — погибнет как исчадие ада от меча какого-нибудь праведника.

— А верно, отец твой — богатый и знатный человек? — спрашивал старший егерь.

— Да нет, — отвечал Тристан, оттягивая момент ответа по существу и изо всех сил пытаясь не брякнуть вновь чего-нибудь русско-советского. — Не то чтобы очень богатый, а уж о знатности мы и говорить не станем. Был он талантливым охотником и удачливым купцом, но поглотили его однажды волны Испанского моря, царство ему небесное. А я бежал из родительского дома и два с лишним года путешествовал по свету, ибо мечтал посмотреть, как живут люди в иных землях. Но отец действительно многому научил меня, и было мне легко. Однако теперь корабль наш затонул, а лодку мою выбросило на этот берег

— Хотел бы я побывать в такой стране, где сыновья купцов и охотников умеют и знают больше, чем в иных местах дети баронов. Будешь учить нас, Тристан?

— Всегда рад. Дайте только одно дело закончить.

Туша оленя уже лежала разъятая на все необходимые части, и теперь на помощь Тристану пришел его как бы забытый шотландский опыт.

Внутренности он бросил на расстеленную шкуру и подозвал собак специальным сигналом охотничьего рога, а натертые солью куски оленины наткнул на тщательно отобранные специальной формы рогатины и роздал участникам похода. Особое внимание уделено было так называемому королевскому шесту — наиболее прямому и длинному. Поперек него Тристан привязал ветку, куда нанизал самые лакомые куски от различных частей тела, венчала же эту композицию голова оленя. «Королевский шест» полагалось держать старшему егерю в правой руке и ехать ему надлежало первым. Остальных Тристан построил особым порядком — попарно и в соответствии с ценностью тех частей туши, которые охотникам доверено было нести: большой филей, грудина, корейка, шейка, окорока, лопатки, передние и задние голени…

А потом дорогою решили охотники еще и рыбы наловить. Тут уж Тристан вообще обхохотался: ловили они ее, как первобытные люди — острогой. Впрочем, справедливости ради следует заметить, что рыбы в их реках и озерах водилось немерено, да и руки у корнуоллцев росли из того места, какого надо, так что и острога свой эффект давала. Но все же, мужики, несолидно как-то… В общем, научил их Тристан еще и удочку мастырить: удилище из орешника заделал, лесу — из конского волоса сплел, а крючок аккуратно вырезал из твердого плотного граба, грузило — камень с дырочкой, ну а поплавок — дело нехитрое. В полном восторге были корнуоллские охотники, резвились как дети, таская из лесного озера одну за другой серебристых извивающихся рыбин.

Ну и король Марк принял Тристана с почтением, предложил ему служить в замке Тинтайоль и устроил пир в его честь.

Вечером, когда уже все гости веселыми были, прибыла местная знаменитость — валлийский жонглер по имени Варли. Почему-то эти потомки пиктов и викингов своих бродячих певцов жонглерами звали, влияние французов, не иначе. Тристан сказал бы «бард» или «менестрель». Ну а жонглер — так жонглер. Какая разница? Будет и он теперь, стало быть, жонглером, хотя отродясь больше двух предметов подбросить и обратно схватить не умел. И то все чаще это были «лимонки»: свою туда, врагам кинуть, а от них прилетевшую поймать и опять туда же зашвырнуть.

Бароны корнуоллские восхищались игрою и голосом валлийца, а Тристан послушал-послушал именитого гастролера и понял, что сам слабает не хуже. Понял и сказал:

— Хороша твоя уэльская музыка, жонглер. И древние арморикские напевы прекрасны, особенно те, что посвящены страстной любви Грайлэнта. Но вот хочу спросить: неужели это весь репертуар, что тебе известен, ведь ты, мой друг, уже по третьему разу сыграл нам первые две мелодии. А вот знаешь ли, например, знаменитую песню «Черный рыцарь взял мое сердце в полон»?

Тристан и сам такой песни не знал. Красивое и чуточку смешное название выплыло неизвестно откуда, вероятнее всего из какой-то книжки, читанной в детстве, но валлиец от его внезапного натиска оторопел и поначалу признался в собственной необразованности, а уж потом перешел в ответное наступление:

— Дерзкий юноша, ужели купцы в Лотиане и музыке обучены не хуже валлийских жонглеров? На чем играешь ты: на арфе, на роте или на скрипке? Может быть, на волынке?

— Я на всем играю, — скромно ответил Тристан. — Дай-ка сюда свою арфу, жонглер.

Варли, вконец раздавленный, подчинился.

И Тристан покорил их всех, особенно короля. Сначала играл древние мелодии своей страны. (Своей? Своей, своей. Ты теперь — Тристан, привыкай, никакой ты не Ваня Горюнов. Нет больше Вани Горюнова — проехали.) И всколыхнулись грустные воспоминания у старика Марка: и детство, и юность, и как выдавал он замуж за Рыбалиня любимую сестрицу — нежную красавицу Белозубую Блиндаметт. А потом Тристан плавно перешел к исполнению популярной классики будущих веков, тут уж у баронов и сенешалей глаза на лоб полезли, но благо все пьяные были, никто толком ничего не разобрал и не запомнил. Так что когда после десятой (или какой там?) кружки эля Тристан заиграл им «Песенку о медведях», некоторые уже спали. И он отчетливо понял: пора завязывать, во всех смыслах пора, иначе… Что иначе? Да ничего. Просто ему надлежит как можно скорее свое новое прошлое в памяти восстанавливать, а не дурака валять, несчастных древних людей анахронизмами пичкая. Вот что главное, брат Иван — то есть тьфу! — Тристан.

С тем и заснул тогда. Исторический выдался денек.

Ну а потом вполне обычная жизнь началась. Охотился, рыбу ловил, пас свиней королевских — это считалось очень почетным занятием, опять же с людьми общался, новые языки узнавал. Языки так легко давались — очуметь! Ну, в общем, оно и понятно. Во-первых, в тогдашних языках не столько слов было, во-вторых, он их уже знал немало, а в-третьих, Тристан же не санскрит учил и не китайский, а близкие, так или иначе родственные — датский, шведский, испанский, итальянский, фламандский, галльский, еще какие-то. Совершенствовался, конечно, в боевых искусствах, молодых баронов, мальчишек, «баронят» учил всему, что умел и знал сам. Иногда и сражаться приходилось. Словом, сублимировался Тристан. Именно так — разными способами сублимировался, потому как давняя тоска его по неземной любви, соединившаяся теперь с любовной драмой Ивана, разъедала сердце вдвойне.

Не было в Корнуолле достойной женщины для Тристана. Не было — это он точно знал. А где искать — оставалось загадкой. Просто теперь он стал спокойнее, степеннее, ведь в тело юноши подселился другой человек, пусть и такой же молодой, но умудренный опытом веков, цинизмом новой эпохи и страшной памятью о безумной войне, через которую пришлось пройти и умереть на ней. Память о пережитой смерти — нечто особенное. С этим уже нельзя жить как прежде.

Мучительна тайна любви, но тайна смерти еще сильнее держит в напряжении душу. И магнетическая сила зеленых глаз не отпускала его. Это была загадка похлеще любых других — до женщин ли стало Ивану-Тристану в те странные годы?

Однако, несмотря на все свои странности, был он очень близок к королю. Утешал Марка в часы печали и сам от этого утешался, делался мягче, примирялся с окружающей действительностью. В конце концов здесь тоже можно было жить.

И было еще существо, которое подружило его с этим миром, которое дарило ему минуты и часы ни с чем не сравнимой радости, — его собака. Он взял ее щенком и воспитывал по всем правилам кинологической науки двадцатого века, изученным в спецназе, а также с учетом бесценных знаний древних кельтов, умевших как никто выращивать охотничьих псов в своих лесных селениях.

Щенок был благороднейшей далматской породы. Генуэзский купец, взявший немалую сумму золотом за роскошную брудастую сучку двух месяцев от роду, уверял, что вывез ее из самой Далмации. А далматы в свою очередь клялись всеми известными им богами, что порода эта наидревнейшая, и служили чистокровные далматские доги, называвшиеся тогда, разумеется, по-другому, еще египетским фараонам, чему находится подтверждение в изображениях на старинных североафриканских сосудах. Звали щенка как-то странно, длинным тройным именем Лоренс-Фатти-Ницца (дикий народ далматы — что с них взять!), кличку эту корнуоллцы немыслимым образом переделали в Лукерину, а Тристан простоты ради начал звать свою собаку на русский манер — Луша, именно к этому имени животное и приучилось, а всем остальным — какая разница? — Луша, так Луша, известное дело, Тристан — юноша чудаковатый, иноземных языков знает немало, так пусть и подзывает свою собаку любым диковинным словом.

А Луша росла необычайно смышленой, разносторонне способной и бесконечно преданной Тристану — дивное существо, белоснежное, в веселых черных пятнышках, с мягкой, ну прямо бархатной шкуркой, с очаровательными брылями и продольными складками на шее, с почти черными ушками, стоящими домиком. «Луша! — кричал, бывало, Тристан. — Ко мне!» И она бежала, казалось, со скоростью скаковой лошади, уши развевались на ветру, пятнистые лапы мелькали, хвост торчал стрелой, глаза горели. Добежит, обойдет вокруг, сядет слева, ждет, а по команде «Можно!» взметнется на задние лапы и целует, целует Тристана в лицо и смотрит добрыми, счастливыми глазами. «Будет ли кто-нибудь еще любить меня так? — думал в подобные минуты Тристан. И сам себе отвечал: — Вряд ли».

Жизнь так и катилась сама собой, потихонечку, неспешно, ничего вокруг как-то не происходило. Он бы и не понял, сколько времени минуло, если б не появление Рояля с Курнебралом. И вот тогда события, как обезумевшая лошадь, сорвались с привязи и полетели галопом.

* * *

А теперь круг замкнулся. Он снова умирал. Однако по второму разу умирать было не страшно. Противно, тяжело, но не страшно.

О, как плавно и нежно качают волны его ладью! Может быть, он и впрямь давно не здесь и даже не там, может, в каком-то совсем уж третьем мире? В раю, например. На острове Авалон, как его кельты называют. Если таковой существует, Тристан вполне заслужил попасть туда. Вполне заслужил.

И тут он различил голоса. Удивительно близкие. Он даже понял, что разговаривают трое. Прислушался повнимательнее. Говорили по-ирландски. И скорее всего это были рыбаки. Неужели Бог услышал его мольбы и лодку прибило-таки к берегам Эрина? Вот только это еще не победа. Что, если ирландцы все же увидят в нем врага? Ему предстоит сыграть роль, и роль непростую.

— Смотри, — сказал один из рыбаков. — Пустую лодку к нашим берегам прибивает.

— Да, — согласился другой и добавил помолчав, — эту лодку сделали в Корнуолле.

— Откуда знаешь? — спросил третий.

— Э, брат, мне ли не знать корнуоллских лодок!

И тут их понесло. На Корнуолл и корнуоллцев было вылито столько дерьма, вылито виртуозно и с удовольствием, что Тристан почувствовал себя уязвленным, хотя ни в каком смысле корнуоллцем не был. Первое «я» Тристана, то бишь Ивана Горюнова, родилось в Москве. Второе — в Лотиане. Мать — родом из Корнуолла, это так, но матери своей он не знал никогда и знать не мог, не за нее и сейчас обиделся. Просто он с детства не терпел никакой национальной розни, потому и теперь зло взяло, да еще какое!.. Вот он бы им сейчас показал, ох переломал бы кости голыми руками, но нет сил, дьявол, ну нет сил совсем, гады, сломали парус!

И тогда он схватил гитару, и грянул по струнам что было мочи, и запел Высоцкого. «Парус». А голос Тристана был хриплым и низким от жажды и многодневной телесной муки. И звучала песня так натурально! У самого мурашки по коже. Рыбаков ирландских, видно, тоже проняло, замолчали, заслушались, потом плеск весел сделался отчетливым, и вот над ладьей склонились три рожи. Нет, все-таки три лица. И Тристан вдруг понял: эти — помогут.

— Как прекрасно ты пел, чужеземец! Наверное, именно так овевала неземная музыка ладью Святого Бредена, когда он плыл к Земле Обетованной, а море вокруг сделалось белее молока. Ты помнишь эту красивую легенду?

Тристан молчал.

— Э! Да знаешь ли ты наш язык, менестрель? — спросил другой рыбак.

— Знаю, — глухо ответил Тристан. — Хотите, еще спою?

— Хотим, если только остались силы в твоем теле, чтобы играть и петь. Выглядишь ты неважно. Давай мы доставим тебя на берег Тебе нужна помощь.

— Вы правы, — сказал Тристан еще глуше. — А эта земля зовется Эрин?

— Воистину так.

— Слава Святому Патрику!

— Ты что, ирландец? — удивились рыбаки, чуть ли не все хором.

— Нет, но я очень люблю вашу страну, — разливался Тристан соловьем. — Я не однажды бывал здесь. Ведь я бродячий оркнейский музыкант и всю свою жизнь путешествую по городам и странам. Давеча плыл я с корнуоллским торговым судном в Италию, чтобы у тамошних мудрецов научиться гаданию по звездам, я пока еще очень плохо владею этим искусством. Так вот. В пути корабль наш захвачен был норманнскими пиратами, я сражался с ними, но силы оказались неравны. Выброшенный в море, я чудом вскарабкался на борт этой покинутой кем-то ладьи, и вот Провидение вынесло меня к вашим берегам. Это не случайность, братья мои. Коварные норманны отравили кинжалы свои поганым зельем — видите, как гниют мои раны? — а кто ж не знает, что самые лучшие, самые чудодейственные мази и жидкости умеют делать именно ирландские целительницы.

— Тебе вдвойне повезло, пришелец, — сказал самый старший из рыбаков, поднимаясь во весь рост и зачем-то поднимая весло на плечо. — Именно наша госпожа считается лучшей целительницей в Ирландии.

Что-то болезненно щелкнуло в голове у Тристана. Он вспомнил, кто считается в Ирландии самой знаменитой целительницей. Королева Айсидора — сестра убитого им Моральта. К ней и плывем теперь. От судьбы не уйдешь, Иванушка.

Все было красно перед глазами, оказывается, он сумел их закрыть, а лодка шла прямо навстречу солнцу. Так что когда Тристан чуть-чуть раздвинул веки, он увидел лишь силуэт стоящего рыбака — нестриженая бородища, какая-то тряпка на голове и тяжелое весло через плечо — ни дать ни взять моджахед с базукой.

«Убьют они меня, — подумал Тристан обреченно. — Но прежде я им все-таки спою. Это так здорово, когда ты поешь, а они не понимают ни единого слова, но слушают затаив дыхание».

И он спел им свою песню, написанную там, на новый тысяча девятьсот девяносто шестой год от Рождества Христова.

И будет тихо падать снег

На трупы и на танки,

А где-то звонкий детский смех,

А где-то Новый год у всех,

Веселье, танцы, пьянки…

Пылает зарево в ночи.

Уснул стрелок чеченский,

Но если хочешь жить — молчи!

Враги здесь даже кирпичи,

Пугали нас зачем-то.

А мы не видели врагов,

В кого стрелять — не знали…

Глазницы выжженных домов,

Конвейер цинковых гробов,

Старухи вой в подвале.

Осколки битого стекла,

На пальцах кровь чужая…

О, как мне хочется тепла

И чтобы ты меня ждала.

Ты помнишь, уезжая.

Я обещал, что я вернусь?

Забыты заверенья.

Нас всех убьют здесь — ну и пусть.

Давно прошли тоска и грусть —

Осталось озверенье.

И утром нас поднимут в бой

Во славу президента.

Мы не увидимся с тобой,

Мы не увидимся с тобой —

Лежу с пробитой головой

В носилках из брезента.

— Понравилось? — спросил Тристан.

— Да, — кивнул один из рыбаков задумчиво. — Но первая лучше была.

— Сам знаю, что лучше, — буркнул Тристан. — Просто очень хотелось. Потому что это я ее сочинил.

И зачем он им объясняет? Глупо. Все ужасно глупо. И жить глупо, и умирать глупо. Умирать еще глупее.

Кажется, он бормотал это вслух. Вот только на каком языке? О Святой Патрик, какая разница?!

И тут стоявший на носу рослый рыбак наклонился к нему и прошептал:

— Станция Березань. Кому надо — вылезай.

«Приплыли, — подумал Тристан. — Вот уже и ирландцы у меня русский выучили».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

в которой Тристан благополучно выздоравливает и наконец-то знакомится с Изольдой, но знакомство их оказывается настолько неправильным, то есть несвоевременным, что приходится бедному рыцарю уносить ноги в родную Британию, преодолевая при этом серьезные препятствия

Рыбаки рассказали королю Гормону, каким прекрасным певцом и музыкантом оказался найденный ими в лодке полуживой человек, и Гормон призадумался. Конечно, ему самому захотелось послушать неземные мелодии, извлекаемые из диковинной заморской арфы заезжим менестрелем, но менестрель лежал теперь без сознания, и ни один палец его не шевелился. Он и дышал-то уже с трудом, а лицо и все тело его распухло, словно труп утопленника. Но славные целители острова Эрин, бывало, и не таких еще с того света вытаскивали. Поэтому прежде всего распорядился король поручить несчастного менестреля заботам жены своей Айсидоры, чтобы та поскорее определила курс лечения, подобрала все необходимые снадобья и приступала к процедурам тотчас же. В помощь ей были выделены для начала три девушки, сведущих во многих тонкостях медицинской науки, а потом…

Вот на потом у короля Ирландии Гормона созрел интересный план.

— Айси, — сказал он жене своей, входя в Медовый Покой замка Темры, — я придумал, как нам совместить приятное с полезным, точнее, полезное с полезным, а ведь такое особенно приятно. При этом одною стрелой мы поразим даже не двух, а трех диких уток. Посуди сама: не пристало тебе тратить свое драгоценное королевское время на никому не известного здесь менестреля. Твое дело, твоя обязанность как обладательницы тайного знания — положить начало, то есть спасти жизнь этому юноше, а все дальнейшее пусть доделает другой человек. Угадай кто. Правильно! Наша дочка — прекрасная юная Изольда. Она давно мечтала учиться музыке, а к своему искусству врачевания ты, Айси, приобщала ее с детства. Так пусть же попрактикуется всерьез. Логично? Логично. А заодно этот бард будет выздоравливать и учить ее музыке. Музыка, врачебная практика, здоровье барда — три дикие утки. Твое свободное время можно считать уже четвертой птицей, которую я предлагаю подбить. Неплохо?

— Неплохо, — согласилась Айсидора. — Как, говоришь, зовут этого менестреля?

— Тантрис.

— Странное имя. Он что, индус?

— Не похож. Очень светлый, — сказал Гормон. — Я имею в виду волосы. Лицо-то у него сейчас совсем непонятного цвета.

— Индусы тоже бывают светлыми, — со знанием дела сказала Айсидора.

Эх, ведали бы они, король и королева Ирландии, поклявшиеся перед образом Святого Патрика отомстить убийце Моральта, ведали бы они, какого именно «индуса» пригрели у себя в замке. Но Тристан, назвавшийся Тантрисом, как ему казалось, весьма остроумно, на лицо был решительно неузнаваем, а голос его тем более знали немногие. Поэтому лишь на семнадцатый день зашедший в покои принцессы сенешаль Гхамарндрил Красный, взглянув на больного барда, почуял что-то неладное, не то чтобы признал наверняка, а вот почуял, как собака. По запаху. Однако к этому времени прекрасная белокурая Изольда уже неплохо подлечила Тристана. Он не только вновь шустро перебирал пальцами струны, он уже пел чистым голосом, сгибал ноги и руки и свободно раскрывал и закрывал глаза. Глаза-то его, наверное, и навели на подозрение сенешаля по имени Гхамарндрил. С глаз-то все и началось.

Двумя днями раньше, когда юная Изольда, которую Тристан до сих пор узнавал лишь по голосу да по мягким прикосновениям нежнейших пальчиков, разрешила ему снять с глаз защитную повязку, промыть их водой и наконец вновь увидеть солнечный свет. Тристан увидел нечто большее, чем этот свет, и так разволновался, что уже через секунду вновь потерял сознание. Изольда даже испугалась. Неужели она что-то делает неправильно? Но причина обморока юноши крылась совсем в другом, и догадаться об этом принцессе было никак невозможно, а если бы кто и объяснил, она бы все равно не поверила.

Тристан узнал ее. Вернее Иван узнал. Это была его любовь. Московская любовь.

Он встретил ее на улице год назад. Ну да, за год да смерти. И в один миг понял тогда, что жить без нее уже не сможет. Поначалу сам пытался уверить себя, что это позерство. А как иначе? Нормальный молодой цинизм конца двадцатого века. Понравилась баба. Ну о-о-очень понравилась. Ну просто потрясная баба — на обложку «Плейбоя» без конкурса. Ну захотелось эту бабу так — аж челюсть свело. Все понятно. Оказалось, что не все. Оказалось совсем непонятно.

Он подошел, он попробовал познакомиться, взяв быка за рога. Ничего не вышло. Она его отвергла с царственной улыбкой, от которой он сгорел, восстал из пепла, как Феникс, и снова сгорел, чтобы стать теперь уже не привычной тварью с перышками и клювом, а кем-то, может, и летающим, но совсем иным (ангелом, что ли?). Но он ее выследил, благо умел это делать профессионально, и преследовал изо дня в день с упорством безумца и в лучших традициях прошлого, если не позапрошлого века — мягко, ненавязчиво, с робкой растерянной улыбкой и с цветами, только с цветами.

А был он «крутой»: высокий, красивый, накачанный, с языками, с карате, с приличными «бабками», со льготами всякими, какие до сих пор, даже при полном развале во всей стране, предоставляло своим сотрудникам КГБ, ну, то есть ФСБ, конечно. Перед ним любая должна была ложиться по первому требованию. А ему любую не хотелось. Даже раньше не хотелось, а теперь… Теперь он умер. Любовь — это смерть. Для всех, кроме нее.

Он напрочь потерял аппетит (фу, как тривиально!), он плохо спал по ночам (Боже, еще банальнее!), он ходил по улицам со счастливой, глупой улыбкой. Он читал о таком в книжках лет шесть или восемь назад и даже тогда чуть-чуть подсмеивался над влюбленными героями и не верил, что так бывает на самом деле, и точно знал, что с ним будет не так. А теперь ходил по Москве и благодарил Бога, в которого не верил никогда раньше, за то, что Он даровал ему, недостойному, эту любовь.

Словом, в итоге он добился своего. Маша — так звали прекрасную незнакомку — стала замечать Ивана. Чуть позже — разговаривать с ним, потом — приходить на свидания. И они бродили вместе по улицам. И он не кидался к ней, охваченный нетерпеливой мужской грубостью, которую некоторые почему-то считают большим достоинством, он наслаждался тем, что имел, тем, что она уже отмеряла ему щедрою мерой — возможностью подолгу смотреть в ее глаза, правом слышать ее голос и рассказывать ей о себе, и узнавать много нового о ней. Это было прекрасно. Это было восхитительно!

А когда впервые он прикоснулся к ее руке без перчатки, был тихий взрыв, он даже не представлял, что у людей бывают такие волшебные руки. А собственно, разве Маша — просто человек? Нет, конечно! Она — богиня.

Они стали ходить под руку, он подолгу держал ее ладонь в своей и ощущал с неземным восторгом, как растворяется в огромном, могучем потоке тепла, потому что вечность и космос, завихряясь мириадами маленьких галактик, текли через их сомкнутые в холодном весеннем воздухе руки. Потом он научился обнимать ее, поначалу за плечи, чуть позже — за талию, и наконец однажды прижал ее к себе всю. В тот же вечер они поцеловались. Он думал, что сойдет с ума от счастья.

Они шли к его приятелю в гости маленьким сквериком на Садовом кольце возле Бронной. Было уже темно и пусто-пусто. Он вел ее за руку по низкому узенькому заборчику, и Маша ставила ноги в линию, как балерина. Так любят играть только дети и влюбленные. А потом заборчик кончился, и она прыгнула ему в объятия, раскрыв губы навстречу. Он задохнулся.

До квартиры приятеля они добирались долго, очень долго. Было не меньше восьми остановок в пути, а в подъезде они просто набросились друг на друга, и в лифте — тоже. Приятель решил, как он потом признавался, что оба они были изрядно пьяные. Что он мог увидеть без специального зрения, которое дает людям только любовь? Им было удобно признать такую версию. Сидя перед этим у нее дома на кухне, они выпили бутылку сухого под шоколад и апельсины, но пьяными были не от этого.

Целый месяц они жили вот такими свиданиями: вечер, иногда холод, иногда ветер, иногда дождь и всегда — буйная страсть. Негде было встречаться? И это тоже, но не это главное. Просто всему свое время. Элементарная истина, которую он так хорошо понимал теперь. «Вот идиоты! — думалось про друзей, бывало, учивших его жизни. — Как много они теряют, прыгая в койку в первый же день!» А потом вдруг понял: ничего они не теряют. Нечего им терять, потому что это — о другом. Просто они не знают, что такое любовь. Просто им не повезло. Они довольствуются меньшим.

Боже, как он счастлив! Как он сочувствует всем, как он жалеет всех, кто не испытал этого! Как он любит всех!

А после настало лето, и он уехал в срочную и длительную командировку, из которой даже писать не имел права, не то что звонить.

Они встретились вновь в октябре. Судьба подарила им три дня. И опять было негде. Или просто они отвыкли друг от друга. Да нет. Поцелуи и блуждание рук по телам были все так же мучительно сладостны. Вот только мучение сделалось гораздо более явственным. Над их любовью сгущались тучи. Они слишком сильно любили друг друга, чтобы не почувствовать этого. И прежде чем Иван уехал в Чечню навсегда, он сделал Маше предложение. Господи, если бы хоть один из его друзей узнал, что он предлагал жениться девушке, с которой ни разу не был в постели! Да его бы обхохотали как инфантильного придурка и сопливого романтика. Но никто не узнал об этом. Не надо им было об этом знать. И плевать, если какой-нибудь солидный очкастый сексолог объясняет, что интимная близость после свадьбы — это медицински безграмотно и методологически неверно. Плевать. Они ведь все о сексе, а он — о любви. Где им понять друг друга?

Он писал ей с Кавказа. Теперь оттуда писать разрешили. Присутствие подразделений ФСБ в «зоне конфликта» сделалось почти официальным. До ввода регулярной армии оставались считанные месяцы. Писал он часто, как только мог. А потом началась война. Долгая, как операция без наркоза.

Из отдельной разведроты Ивана перевели в штурмовой спецназ, и под Новый год он вместе с грачевскими «соколами» принимал участие в знаменитом взятии Грозного «силами одного мотострелкового батальона». Чудом остался жив, а весной под Самашками сдался в плен по заданию Центра. Осенью сумел бежать и должен был демобилизоваться, но вышла какая-то накладка. И в очередной Новый год все повторилось, словно в дурном сне: отряд под его началом проводил спецоперацию в столице Ичкерии…

И это как раз тогда он посвятил Маше свое последнее стихотворение — «Письмо с того света»: «И будет тихо падать снег…»

Оно и получилось с того света. Потому что он уже ничего не успел отправить.

* * *

А теперь Иван открыл глаза и увидел ее — Машу. Обстановка была немножко непривычной. Мягко говоря. Огненный сноп воспоминаний ворвался в голову и расколол ее пополам.

Когда он вновь открыл глаза, прекрасное женское лицо склонилось над ним совсем близко. И он уже почувствовал тончайший, но отчетливый привкус фальши. Какой-то вселенский шутник подсовывал ему Одиллию вместо Одетты.

— Маша, это ты? — спросил он безнадежным голосом и, разумеется, по-русски.

— Он снова бредит, — сказала «Маша» по-ирландски, оборачиваясь к кому-то, стоящему позади.

Больше он не терял сознания, просто прикрыл глаза, чтобы подумать, не обжигаясь об эту ее красоту

Сказать, что он влюбился в племянницу убитого им Моральта, было бы глупо. С другой стороны, если попробовать отвлечься от той, прежней жизни, она, безусловно, симпатична ему то есть, по здешним понятиям, у них мог бы быть счастливый брак. И наконец, в ее поразительном сходстве с Машей есть некий знак. Безусловно, это как-то связано со всеми предыдущими чудесами: путешествие во времени, двойная жизнь, вторая смерть, зеленые глаза пророка. Он должен понять, пусть не сразу. Очевидно, получится не сразу. Тем более когда все так перепуталось и в этом, и в том мире. Он и Изольда — враги, враги кровные, они же — потенциальные любовники, и вдобавок ко всему — хитрая система отношений: врач и пациент, ученица и наставник.

«Успокойся! Неужели тебя не учили владеть собой? Учили, да еще как! И здесь, и там. Так возьми себя в руки и пойми, вдолби в свою башку: сейчас, сегодня самое главное — ваши простые человеческие, если угодно, профессиональные отношения. Все. С остальным нельзя торопиться. До поры».

И он сумел вдолбить это себе в голову. И чем здоровее становился, тем спокойнее относился к Изольде. Он уже видел массу различий между ней и своей настоящей возлюбленной. Но еще важнее — он вспомнил: прикосновения рук. Просто мягкие, просто нежные прикосновения. Просто. С Машей всегда и все было по-особенному. Потому что общались их души. А у этой точной копии не было Машиной души, а значит, и любви между ними быть не могло. Но тогда что? Неспроста же этот, с зелеными глазами, затеял такую странную карусель времен. Неспроста. Так слушай его внимательней, Иванушка!

* * *

Однако слушать пришлось не того, который с зелеными глазами, а того, который с красными волосами. Тристан уже вставал и ходил, когда однажды ему довелось случайно услышать разговор сенешаля Гхамарндрила Красного с любимой служанкой Изольды Бригиттой.

Красный на вид был мерзок: волосы его все, от макушки до подбородка, да, наверное, и ниже, имели жуткий медно-красный цвет и жесткость металлической проволоки. Нос был длинный и тонкий, глаза маленькие, глубоко посаженные, а голосом сенешаль обладал скрипучим, словно у старика. Не мог он не понимать, что родился уродом, из-за того, наверное, и зол был на весь мир. А злость до хорошего не доведет.

И сейчас праведный гнев его на Тантриса, который оказался тем самым рыцарем Тристаном — убийцею Моральта, любимого шурина короля, — этот праведный гнев был обильно приправлен кипящей неуправляемой злобой. Злоба-то и помешала сенешалю Гхамарндрилу совершить быстрый и правильный поступок в сложившейся ситуации. Пока он шипел с миловидной служанкою Изольды где-то там за ширмой, Тристан, не долго думая, в чем был одет, а был он в исподнем, прыгнул из окна и был таков.

После такого поспешного бегства недоучившего учителя и недолечившегося пациента принцессы Изольды многие согласились с догадкой сенешаля Красного. Однако были и другие мнения. Мол, не совсем здоров на голову этот юноша, вот и сбежал, окончательно помутившись рассудком. Да и возможно ли, чтобы доблестный рыцарь из Корнуолла под видом какого-то чудака-менестреля целый месяц скрывался в цитадели своих же врагов. Оскорбительно для короля Гормона подумать такое, ну а сенешаль Гхамарндрил Красный — известный любитель сгустить краски и изобразить муравьишку гигантским лесным вепрем.

Меж тем Тристан в многолюдном и шумном порту Темры изображал юродивого. Натерев лицо специальными травами, измазав себя с ног до головы глиною, выпрашивал милостыню и на одежду какую-никакую монеток наклянчил. А потом, уже одетый, исполнял песни по тавернам и базарам и заработал денег на оружие, ибо нельзя без оружия в путь отправляться, а украсть его считал для себя Тристан недостойным, даже в той, прежней жизни. Вот и получил он кинжал и лук со стрелами простым, честным способом. А оптический прицел к луку, состряпанный им от нечего делать еще давно, в Корнуолле, был тем единственным талисманом, который он, следуя интуитивному чувству, уволок с собой, спасаясь бегством.

На вторые сутки, идя через лес, Тристан повстречал разбойников. Те вознамерились сразу взять себе в рабство крепкого молодого человека. И Тристан сказал:

— Что ж, господа хорошие, раз такая моя судьба, видно, не миновать ее, я сдамся, вас ведь много здесь, а я один. Отчаянность — не храбрость, любили говаривать мои предки.

Улыбнулись лесные разбойники доводам молодого человека. Но продолжил Тристан:

— Однако дайте и вы мне шанс. Давайте состязаться. Пошлем вон в то дерево по десять стрел: десять я и по одной — каждый из вас. Кто точнее в итоге окажется, тому и выбирать судьбу. Идет?

На мгновение задумались разбойники, а потом главарь их смекнул, что положение их выгоднее, и согласился.

Да только не знали они, каким был Тристан виртуозным стрелком и что за лук имел при себе. В родном Корнуолле его оружие со спецоптикой так и называли — лук «Вез промаха». Все стрелы практически одна в одну легли, только щепки в разные стороны летели. Разбойники и стрелять перестали, раз такое дело — все равно уже проигрыш, что зря стрелы пропадать будут. Лучше просто на чудо поглазеть.

Однако не отпустили они Тристана с миром, как договаривались. Разбойники есть разбойники, им неведомы понятия о чести, это наивный рыцарь корнуоллский по молодости лет всех еще по себе мерил.

Ну, разоружили его, руки связали, примотали к седлу и повели в глубь леса. На что надеялись дикие лесные жители? На то, что станет ни с того ни с сего покорным благородный рыцарь? Впрочем, уж если при дворе Гормона не разглядели в чужеземном барде особу королевского рода, где там было чумазым уголовникам догадаться о происхождении загадочного стрелка, одетого в рубище! Силу его они видели, умения оценили и мечтали все это использовать, но по-своему, по-разбойничьи.

— Бог вас накажет, — сказал им Тристан просто.

Разбойники посмеялись. Но еще и стемнеть не успело, когда сбылось пророчество нашего героя.

Из лесной чащобы со всех сторон появились всадники, одетые скромно, но добротно, а вот кони их были поистине роскошны, и мечи и копья ясной сталью сияли и золотой отделкой. Разбойники побросали оружие и пытались бежать, но каждого из них настигла карающая рука одного из гордых бойцов, так бесшумно и быстро окруживших банду злодеев. Тристан стоял теперь один внутри круга плотно сошедшихся людей. Передние спешились, а задние, подняв забрала, смотрели на него сверху вниз.

— Кто ты, несчастный пленник? — спросил командир отряда. — Куда путь держал?

— Я — бродячий музыкант Тантрис… — начал было Тристан, но командир прервал его тут же одним коротким словом:

— Достаточно. Я — Финн Гуммал, или Финн Благородный, вождь фенниев, и знаю обо всем, что творится под небом Эрина. Шотландцы зовут меня Мак-Гуммал, но ты можешь называть просто Финном…

«Какой еще финн, — ошалело подумал Тристан. — Что он мне голову морочит, мы же в Ирландии. И вспомнилось вдруг не к месту из „классики“, из Владимира Вольфовича Жириновского: „Кто такие финны? Финны — разве ж это нация?!“ Ну а действительно, поди и не было еще в те времена никаких финнов».

Однако Финн Благородный, он же Финн Мак-Гуммал, рассказывал нечто забавное. Получалось, что у них тут, в Ирландии, почти как в России: есть королевская армия, ну то есть как бы федералы, а есть казаки, вольница — вот это как раз феннии. И эти ихние феннии посильнее наших казаков будут и поблагороднее. Отстаивают интересы народа, то бишь всей страны. Короля формально уважают, но по сути дела ни в грош не ставят. С разбойниками справляются много лучше, чем армия, да и чужеземных захватчиков первыми встречают. И при всем при том у них еще и разведка отлично работает. Финн действительно знал все о последних событиях при дворе.

— Ты не Тантрис, ты Тристан, племянник короля Корнуолла Марка и победитель героя нашего Мораль-та. Заметь, я говорю не убийца, а победитель. Ведь ты же в честной борьбе победил его, и я горжусь твоей силой и мастерством. А то, что женщины наши — сестра Моральта и племянница его — вернули тебя к жизни, так и то справедливо. Твой-то меч на острове Самсунга не был ядом смазан. Не прав был, значит, старина Моральт. А от эринских ядов, известно это, только эринские противоядия помогают Вот, брат, какие дела. Я на тебя зла не держу, можешь так и передать королю своему, феннии-де целиком и полностью за мир между Ирландией и Корнуоллом, да что там — между Ирландией и всей Британией, нам еще найдется с кем воевать, даже здесь, у себя. Вот этих лесных подонков, например, надолго хватит. Зачем же благородным рыцарям друг друга в капусту рубить. Прав я, Тристан Лотианский? Или не прав?

— Ты, Финн Благородный, прав сейчас, как никто другой! — воскликнул Тристан. — Тысячу раз прав.

— Вот и прекрасно, что ты согласен! Мои ребята помогут тебе вернуться в Тинтайоль, а ты уж, брат, подумай, как сделать, чтобы между нашими странами мир установился. Много есть способов, но ты хорошенько подумай и выбери самый лучший. Счастья тебе, Тристан! Да хранит тебя Святой Патрик!

И он умчался в лес, потому что темнело уже и где-нибудь его наверняка ждали другие люди, попавшие в беду.

Двое из отряда фенниев, вернув Тристану его оружие и подарив на память ирландский меч, запалили факелы и первыми, показывая дорогу, двинулись в сторону Черного Брода, то есть порта Ат-Клиат, будущей столицы Эрина, которую безжалостные потомки англов и саксов назовут смешным для ирландского уха словом Дублин. Из этого будущего Дублина и отправлялся утром торговый корабль, державший курс на Кардуэл, знаменитую северную резиденцию короля Артура. Направление рейса, скажем прямо, подвернулось не слишком удачное, но выбирать Тристану было некогда. Главное — попасть на родную британскую землю, а уж в Стране Логров никакой путь длинным не покажется.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

в которой повествуется о злокозненности баронов, охваченных завистью, алчностью и жаждой власти, о загадочном решении короля Марка и еще более загадочном решении его племянника Тристана

От всей души радовался король Марк вернувшемуся в родные края Тристану — своему любимому племяннику. И даже не удивлялся. Он уже понял, что Тристан совсем не обычный человек. Трудно было не видеть, какие невероятные вещи удаются порой этому юному рыцарю, и король верил в его победу и в его возвращение с самого того дня, как попрощался с племянником на пустынном берегу, возле ветхой лачуги отшельника. Если б не верил, никогда бы не позволил себе оттолкнуть от берега ту ладью. Уж лучше бы сам отправился за море, в Ирландию, и там униженно просил бы у однажды победившего его Гормона всяческих снадобий для больного Тристана. Ради любимого мальчика Марк способен был и не на такое, но знал, точно знал — не понадобится это. Ведь Тристан Лотианский оказывался теперь едва ли не первым рыцарем во всей Британии. Слава о нем дошла уже и до Камелота. Приближенные самого короля Артура передавали не раз с гонцами, что ожидают они Тристана у себя, ибо найдется ему сиденье за легендарным Круглым Столом.

Вот почему король Марк не слишком удивился, завидев вновь перед собой чудесно исцеленного и возмужавшего Тристана. Не удивился, но обрадовался несказанно. Обрадовались, надо сказать, многие: Курнебрал и Эдвард Умелый, верный друг Будинас из Литана и верная подруга Луша, встретившая хозяина заливистым громким лаем, вилянием хвоста и мокрыми неуемными поцелуями.

Но были и те, кого не порадовало возвращение Тристана, — знатные бароны, придворные короля Марка, еще год назад почуявшие в юном рыцаре конкурента. Когда на знаменитом общем сборе по поводу прибытия ирландского сатрапа Моральта Тристан впервые заявил о себе голосом не мальчика, но мужа, помимо вздохов восторга и облегчения, отметил он и мрачные взгляды, полные зависти и злобы. Теперь он четко вспомнил, чьи это были взгляды. Четверо особенно близких к Марку баронов люто ненавидели юного героя. Странными были их имена для русского уха: Андрол, Гинекол, Денейлон и Гордон.

Тристан любил мысленно позабавиться с этими именами. Разгуляться было на чем. Андрол и Гинекол — это, понятное дело, андролог и гинеколог — очень милое сочетание. Вот с Денейлоном приходилось потруднее, буквально — «лишающий нейлона», ага, значит, «снимающий чулки», значит… вот оно — фетишист! Ура! Ярлык повешен. Ну а по поводу Гордона, как говорится, комментарии излишни. Джинн номер один в мире. Но и другие ассоциации вызывало это слово у Ивана. Достаточно лишь одну букву заменить… Знал бы этот надутый от сознания собственной важности и родовитости человечишко, какую именно надутость будет напоминать его фамилия через тысячу лет и через тысячу километров к востоку!

В тот исторический день, охваченный многими чувствами сразу, Тристан не понял, откуда такая ненависть в людях, в общем-то еще мало знающих его. Теперь же он стал мудрее, опытнее, а главное, пообщался с ирландскими женщинами. Ведь именно женщины судачат о подобных вещах гораздо больше мужчин.

Король Марк был уже немолод, и хотя Господь, не исключено, подарит ему еще многие годы жизни, рано или поздно он должен будет уйти и завещать свои немалые владения наследнику. Но у короля Марка никогда не было детей. Он даже не был женат, так уж сложилась жизнь. Единственным прямым наследником оказывался Андрол, приходившийся Марку родным племянником, сыном погибшего брата его Георга. И вдруг — бац! — нежданно-негаданно появляется в королевстве новый племянник, да еще какой! Племянник по женской линии, сын любимой сестры короля Блиндаметт Белозубой. А ведь по неписаным кельтским законам, уходящим корнями в седые времена матриархата, женская линия при наследовании престола является приоритетной. Все это совершенно случайно поведали Тристану без умолку болтавшие над его изувеченной плотью прекрасная Изольда и служанка ее Бригитта.

И теперь Тристан видел, какой неизбывной ненавистью горят глаза сэра Андрола. Андрола в первую очередь, а вместе с ним и его друзей, известных далеко за пределами Корнуолла своим коварством и подлостью, — сэра Гинекола, сэра Денейлона и сэра Гордона.

В общем, когда стало ясно, что Тристан не погиб в Ирландии, как бешеная собака, а жив-здоров и только заработал новые очки в необъявленном турнире с конкурентами при дворе, Андрол на правах племянника первым заговорил с королем. Остальные только кивали и поддакивали поначалу. Но потом все разошлись, раскричались, распалились невероятно.

— Ужели хочешь ты уйти от нас бездетным, любимый дядя мой, любимый с давних пор? — так поэтично, жалостливо и тихо начал Андрол свой важный разговор.

— Да, дети мои, честно признаюсь, стар я уже для супружеской жизни, так мне кажется.

— Ах, дядя, зачем так умалять свои достоинства?! Ты еще очень силен, крепок, красив. Женщины просто засматриваются на тебя. Неужели не возжелал бы ты юную и прелестную леди, коли оказалась бы она с тобою рядом на брачном ложе тихой лунною ночью?

— Красноречив ты, Андрол, этого не отнять у тебя, но все же наследника, который родится от этой молодой красавицы, мечтал бы я сам и воспитать, а вот боюсь, не успею. Да и к чему теперь производить на свет наследника, когда вновь появился на нашей земле столь любимый мною племянник — прекрасный юноша Тристан. Разве он не достоин сделаться преемником моим во всем?

Ну наконец-то! Этого и ждал Андрол. Ему было очень важно, чтобы Марк сам первым произнес проклятое имя Тристана Лотианского.

— Тебе решать, мой король, тебе одному, — произнес Андрол скорбно, как бы и не надеясь, что дядя примет во внимание его дальнейшие рассуждения, — но все же выслушай, пожалуйста, какие мысли приходят в голову мне и моим друзьям — верным ленникам твоим, славным рыцарям Гинеколу, Гордону и Денейлону

— Что ж, говорите, — разрешил король Марк.

— Помнишь ли ты, каким странным образом появился у нас в Корнуолле твой племянник Тристан? Охотники встретили его в лесу, и никто никогда после не видел той лодки, на которой, как он сам рассказывает, довелось ему добраться до наших берегов, когда пираты отпустили его. Да были ли вообще эти пираты и эта лодка? А сколько иноземных языков знает твой племянник, какие страшные, поистине дьявольские слова срываются иногда с уст его! Таких слов не только не знают, но и произнести не могут порою лучшие из наших толмачей и мудрецов. А как он свежевал оленя! Ты уверен, что этому учат в Лотиане? Да и Тристан проговорился тогда — Эдвард помнит — ссылался на какую-то неведомую горную страну на Востоке. А каким немыслимым способом обучил он людей ловить рыбу! Это ты помнишь, Марк? Даже собака его с богомерзким именем Луша ведет себя не так, как все другие псы. Арфа его заговорена — обычный инструмент не смог бы издавать подобных звуков. А какую жуткую фигуру сотворил он из обычной и всем известной роты — мне смотреть на нее страшно, не то что слушать…

Андрол выдохся вдруг, и тут же возмущенный монолог его подхватил Гордон:

— Ну а как он подражает птицам! Уж не птица ли он сам в душе? Уж не грифон ли огнедышащий в него вселился?

— Не увлекайся, барон! Уж не зависть ли это говорит в тебе? — передразнил Марк. — Ведь у моего любимого племянника действительно много редких талантов.

— Талантов?! — возмутился Денейлон. — Да разве ж это таланты! Это же сплошное колдовство. Ну скажи, мой король, как мог он одержать победу над Моральтом? Только силою магии. Почему так легко согласился Тристан на этот поединок без свидетелей? Ну и наконец, как мог он один, без руля и ветрил, переплыть Ирландское море, не умереть в дороге от ран, от голода и жажды, не пасть жертвою мстительных врагов своих и наших? Воистину он просто колдун, а вовсе не племянник твой, Марк, и покорил он тебя своими адскими чарами.

— Боже! Что говоришь ты такое?! — Король Марк начал сердиться. — Как же не племянник он мне, когда узнали его и Рояль, и Курнебрал, а Рояль камень мой собственный показал, тот самый, подарочный…

— Они не узнали его, — проговорил вдруг совсем уж странные слова Гинекол. — Они тоже были околдованы. Я видел их глаза в тот момент, я помню.

— О, мой Бог, рожденный в Вифлееме непорочною девой! — воскликнул Марк уже не столько сердито, сколько испуганно. — Что я вижу?! Зависть и злоба совсем лишили вас разума, дети мои. Нет, не откажусь я от племянника моего Тристана, не надейтесь. Не считаю и не буду считать его колдуном. А сейчас лучше идите, пока я не приказал вас выгнать из моего замка.

Бароны, подчинившись голосу разума, повернулись и ушли, но зерно сомнения заронили они в душу короля. И конечно, еще не раз возвращался он сам к обсуждению больного вопроса. И Андрол все уговаривал, все уговаривал его, а с другой стороны эти четверо привлекали на свою сторону всех прочих вассалов Марка, подговаривали их как бы между прочим советовать королю все время одно и то же — жениться, иначе-де не будет ему доверия при дворе, а если все бароны от короля отвернутся разом, то какой же он после этого король? Чем владеть будет? Только собственным замком Тинтайоль? Ну и начнется война между замками Корнуолла, да и других земель, принадлежащих сегодня Марку. Междоусобица, распри, беда. Кровь и огонь, мор и голод.

Не понравились Марку такие разговоры и позвал он к себе тогда Тристана.

— Мальчик мой, — сказал немолодой король, — нет у меня детей, и ты знаешь, что люблю я как сына одного лишь тебя. А я в свой черед не сомневаюсь, что и ты меня любишь как отца, то есть совершенно бескорыстно. Вот только люди говорят, что неправда это. Что ты, Тристан, ждешь не дождешься смерти моей, чтобы получить в наследство все земли, все золото, все замки мои, корабли и вассалов.

— Ты знаешь, мой король, что это ложь. Люди многое говорят понапрасну, когда дурные чувства движут ими, но чтобы люди не говорили зря и чтобы нам всем спокойнее было, посоветую я тебе, Марк: женись, действительно женись. И пусть все знают, что именно я хотел этого.

— Нет предела твоему благородству, мой мальчик. Однако на ком же жениться мне?.. Впрочем, дай мне день, и я объявлю.

* * *

Весь Тинтайоль провел эти сутки в тревожном ожидании. Минула ночь, настало утро, день прошел, и снова был вечер. И сильнее других, не находя себе места, переживали заговорщики — четверо коварных баронов. Они уже чувствовали, что злой лотианский колдун, как звали они меж собою Тристана, вновь проведет их, только пока не могли понять, каким же образом.

А Тристан удалился к себе, в небольшую комнату рядом с королевскими покоями, и долго сидел там у окна в печали. Он еще не мог понять, что за неприятности сулит ему решение короля, но гнетущее ощущение большой беды надвигалось, как мрачная ночная электричка с выбитыми фарами, ползущая из темной мерцающей путаницы рельсов и проводов медленно, почти бесшумно, слепо, неотвратимо и страшно.

В такие минуты он обычно доставал свою реликвию — непонятным образом оказавшийся в его новой одежде старый потертый бумажник из двадцатого века. Не все уцелело в нем. Военного билета, например, не было, и зеленая бумажка с портретом мистера Франклина улюлюкнулась куда-то, лежали там лишь сиротливая мятая купюра старого образца достоинством в десять тысяч рублей, записка с непонятно чьими телефонами и — главное — маленький конвертик с ее фотографией и отрезанным тонким локоном золотых волос. Фотография просто чудесная, а локон… Ивану еще там, в Чечне, было стыдно, он никому не говорил, но перед каждой ответственной операцией, перед каждым боем целовал этот локон, как талисман, быстро, тайком и всякий раз испытывая сладкую дрожь, то ли от накатывавших воспоминаний, то ли от страха быть застуканным. Вот дурачок! Если б он только мог знать, что и как делали перед боем другие. А впрочем, это действительно слишком интимно — об этом не говорят.

Перед последним боем он забыл поцеловать локон, точнее, просто не успел — подняли ночью, а когда спящего будят криком «Боевая тревога!!!», гораздо важнее правильно намотать портянку, а не целовать какие-то волосы, ведь от портянки может зависеть твоя жизнь, а от локона золотых волос… Как выяснилось — тоже.

Он достал теперь конвертик и раскрыл его, как бы спрашивая помощи у Маши. Он уже не первый раз здесь, в Тинтайоле, разговаривал с ней на полном серьезе, ведь Маша знала всю эту жизнь гораздо лучше его, она это в институте изучала, именно этот период, именно эту страну, а он и в объеме средней школы слабо помнил, в кого в итоге превратились древние кельты и куда завел пресловутых логров старый авантюрист король Артур.

— Ну что, Машуня, как мне быть теперь? Что сказать королю? Что еще посоветовать?

Он говорил вслух и по-русски. Если кто слушал его сейчас, наверняка плодились опять легенды о его безумии или о его чародействе. Но он плевать хотел на все это в такие минуты.

— Ответь мне, Маша!

Маша не ответила, но в тот же миг в окно влетели две ласточки. Маленькие очаровательные птички. Ничуть не путаясь человека, сели на стол перед Тристаном и сказали дружно:

— Фью-фью!

Тристан языками птичьими владел в совершенстве и ответил ласточкам:

— Фюить-фюить!

И тогда одна из них подскочила к заветному конвертику, взъерошила перышки воинственно, да и выхватила золотистый волосок из Машиного локона. Вторая попыталась отнять добычу у подружки, они заверещали, принялись играть в догонялки, поначалу рассекая с тихим свистом пространство комнаты, а затем вылетели в окно, и след их быстро простыл в глубокой синеве вечереющего неба.

«Что бы это значило?» — подумал Тристан.

Однако на душе его почему-то сделалось легче.

Он вышел из комнаты и неожиданно услыхал, как легко и звонко рассмеялся чему-то король Марк, находившийся в своих покоях, а меж тем объявленные им сутки как раз подошли к концу. И Марк вступил в залу, и созвал всех баронов, и начал говорить:

— Сеньоры мои, обещаю вам, я женюсь, чтобы продолжить славный род королей Корнуолла. Но жениться я готов только на одной женщине, на одной-единственной в целом мире, и кто-то из вас найдет ее для меня.

— По каким же приметам искать нам эту женщину. Марк? — озадаченно спросили бароны.

— А вот по каким! — улыбнулся король. — Только что залетели ко мне в комнату две дивные ласточки, очевидно, заморские. (Тристан вздрогнул.) Они играли, и одна из пташек выронила вот этот божественной красоты золотой волос, подобный лучу весеннего солнца. (Тристан пошатнулся и чуть не упал.) Я готов жениться только на женщине, которой принадлежит этот волос.

Бароны зашумели, зароптали. Ну действительно, мыслимое ли дело — по одному волосу, принесенному из-за моря птицами, найти златокудрую красавицу?

Тут-то и поняли четверо заговорщиков, как именно провели их, сговорившись, Тристан и Марк.

А Тристан довольно быстро совладал с собою.

— Я знаю, чей это волос, — сказал он громко и четко, так, чтобы все слышали. — И я разыщу для тебя, мой король, эту принцессу. Я отвоюю ее для тебя.

— Почему же ты должен будешь воевать? — поинтересовался Марк вкрадчиво.

— Потому что эта девушка — прекрасная белокурая Изольда, дочь короля Ирландии и племянница убитого мною Моральта. Добыть ее для тебя и доставить в Корнуолл мне будет намного труднее, чем даже пришлось тогда, когда я должен был вернуться живым с острова Святого Самсона или когда я должен был бежать из замка Гормона с не до конца зажившими ранами. Но я сделаю это. Я привезу златовласую красавицу Изольду тебе в королевы или умру. Даю слово рыцаря.

Приумолкли бароны, понимая серьезность момента, ибо опять молодой Тристан утирал нос всем именитым, знатным и опытным. Никто, конечно, не рискнул соревноваться с ним за право на эту самоубийственную поездку в Ирландию. Других охотников не нашлось. А четверо подлых заговорщиков снова ничего не понимали. Они же головы себе сломали, думая-гадая, каким образом погубить неуязвимого Тристана, а этот мальчишка сам с легкостью поистине необычайной посылает себя на смерть!

На самом деле Тристан был не уверен, что Марка устроит в качестве невесты белокурая Изольда ирландская, но уж очень походила она на ту, которой принадлежал в далеком и недоступном мире будущего прекрасный золотой волос. Бери, Марк, эту, местную, эринскую! Где я тебе настоящую раздобуду, ё-моё?! Да и не отдал бы я ее никому, даже тебе, Марк, даже тебе…

ГЛАВА ПЯТАЯ,

которая являет миру и читателю чудовище поистине немыслимое, невообразимое, способное напугать кого угодно, только не нашего славного героя

Снарядили Тристану большое торговое судно, нагрузили его медом, вином, солониной, сухим овечьим сыром, пшеницей, многими другими товарами и провиантом. И кроме Курнебрала, отправились на корабле за море еще едва ли не три десятка доблестных молодых бойцов знатного рода — на случай серьезного сражения по запасному варианту. Но основной план был у них все-таки мирным. Подплывая к ирландским берегам, переоделись все в простецкую купеческую одежду из дешевенького камлота и грубой шерсти, а также приготовились разговаривать на бретонском языке с французским акцентом. Настоящую же свою одежду, достойную посланников могучего короля, спрятали до времени в трюм.

Причалили на всякий случай в бухте Ат-Клиата, а в Темру решил Тристан идти без попутчиков. Курнебралу наказал не сходить с корабля вплоть до следующих своих указаний. И еще: ничего никому не продавать, чужого товара не покупать, но со всеми разговаривать вежливо, о капитане же, то есть о нем самом, отвечать уклончиво — мол, сошел на берег поторговаться с купцами, да, видно, решил до самой столицы дойти.

На том и порешили. Курнебрал и бойцы готовы были ждать долго, и Тристан не гнал своего коня, ехал не торопясь, дышал морским воздухом, умиротворенно мечтал о ближайшем будущем, когда ему в точности по совету Финна Благородного удастся подружить два так долго враждовавших народа. Ведь и королю Марку понравилась идея породниться с ирландцами. Последнее слово оставалось за Гормоном и его мстительной, по слухам, женой Айсидорой. Но Тристан верил, что какое-нибудь из его искусств поможет очаровать (или околдовать — какая разница?) даже ирландскую королеву, он верил, что разум восторжествует и будет еще у него возможность вернуться в Корнуолл с победой. По другому-то никак нельзя, вернее можно, но только без чести. А об этом рыцарь, давший слово, и думать себе не велит.

Первый же путник, встреченный Тристаном на дороге, поведал ему мрачную историю о всеобщем горе, постигшем страну. Мало им, беднягам, извечных врагов — демонов фоморов, так теперь еще из Бездонных Пещер поднялся вновь на поверхность земли, как уже было не однажды (рассказывали об этом и отцы, и деды нынешних эринцев), чудовищный, ни разу никем не побежденный дракон — Дракон Острова Эрин. Требует он дани ото всех вассалов Гормона и от самого короля, требует красивых юных девушек, а в противном случае сжигает целые селения и посевы и пожирает людей без разбора — мужчин и женщин, старцев и детишек.

«Во чума! — подумал Тристан. — Неужели правда? Ведь всех этих драконов на самом деле попы и капиталисты придумали. Откуда же такое страшилище могло взяться? Динозавр, что ли, недовымерший? „Парк юрского периода“? Лохнесское диво? А что? Ведь озеро это как раз где-то здесь. Любопытно! Страсть как любопытно. А может, дракон-то эринский — и есть моя счастливая звезда?»

— Скажи, милейший, — обратился он к несчастному путнику, потерявшему свою жену и детей в пасти чудовища. — Да неужели во всей Ирландии не нашлось достойного рыцаря, готового сразиться с супостатом?

— Нашелся, конечно, и не один, — печально ответил путник. — Да, видно, прогневали мы чем-то Господа, и отвернулся от нас Святой Патрик. Все эти рыцари погибли. А дракон продолжает бесчинствовать на нашей земле.

— Что ж, — проговорил Тристан, мгновенно прикидывая план действий. — Садись, милейший, позади меня на круп. Неужто и лошадь твою тоже дракон слопал? Вот беда! Ну так покажи мне кратчайшую дорогу к логову этого зверя. А меч мой верный всегда при мне.

— А хорошо ли заговорен твой меч? — оживился путник, устраиваясь на лошади Тристана поудобнее.

— В достаточной мере, — уклончиво сказал Тристан весьма уверенным голосом.

С тем, как тут у них заговаривают оружие, он до сих пор разобраться не успел, а в прошлой жизни умел только зубы заговаривать. Зато профессионально. Разведшкола как-никак!

Вот и теперь с успехом заговаривал зубы попутчику, исповедуя главное правило любого шпиона: побольше о других, поменьше о себе.

— А какая же награда обещана, милейший, за победу над этим драконом? — поинтересовался Тристан.

— Вестимо какая. Обещал король Гормон за победителя дочь свою отдать — прекрасную белокурую Изольду. Да только смертоубийство все это. Ты смелый рыцарь, как я посмотрю, а все же лучше не ходил бы туда. Добром не кончится.

— А мне уже не важно, — ответил Тристан и добавил загадочно: — Мне так и так помирать.

— А-а, — только и протянул ирландец за его спиной. — Вот здесь бери правее. Слышишь?

За добрую версту до Бездонных Пещер несчастный вдовец попросил остановить, слез с коня и решительно заявил, что дальше не поедет.

— Воля твоя, — сказал ему Тристан и двинулся теперь совсем уж тихо, вглядываясь в происходящее впереди с предельным вниманием. А вглядываться было во что.

По дороге шагах в пятидесяти левее промчались трое тяжело вооруженных всадников с копьями наперевес. Двое впереди и один чуть сзади. Вскоре раздался свирепый и жуткий рык — по характеру отчетливо животный, а по силе звука — бомбовоз на взлете. Вспомнился анекдот, и Тристан тихо сказал вслух:

— Рядовой Дракон, заглушите двигатель!

И дракон, словно и впрямь по его шутливому сигналу, взревел с новой силой, а следом донеслись до Тристана душераздирающие человеческие вопли — так обычно кричат солдаты, выпрыгивающие из горящего танка и уже сами превратившиеся в живые факелы. Еще живые.

За россыпью острых скал, покрытых колючим кустарником, видно ничего не было, только слабый отблеск пламени на фоне вечереющего грозового неба да реденькие клубы дыма. Через несколько секунд ветер принес оттуда тошнотворный запах паленой человечины. Смертоубийство совершалось всерьез. Поорать в иерихонскую трубу можно и ради хохмы, а вот запах… Какие уж тут хохмы! Все это было на самом деле.

А еще через секунду по дороге в обратную сторону промчался один из всадников — последний, отставший и, очевидно, затаившийся на время битвы. Тристан к этому моменту спешился и подкрался совсем близко к широкому тракту, выбрав место, где чахлые кусты выбегали к самой обочине. И осторожно выглядывая из сухих зарослей, он узнал всадника — узнал его медно-красные проволочные волосы, торчащие из-под шлема, и мелкие противные глазенки в прорези забрала. Это был все тот же сенешаль Гхамарндрил Красный.

«Вот подонок! — подумал Тристан. — Небось каждый раз так ездит. Очевидно, ждет, пока какой-нибудь герой, одолев дракона в неравной схватке, погибнет от ран, тут-то красноволосый сенешаль и выдаст себя за победителя. Ах ты подлый халявщик ископаемый! Что же, хорошо, что я тебя увидел заранее, гаденыш, теперь знаю: прежде чем умереть, должен буду всяко одну стрелу оставить тебе, Красный. Я буду звать тебя только по кличке, уж больно имечко твое ломает мне язык — Гха-мар-н-дрил. Тьфу! Очуметь можно. Действительно, гамадрил какой-то красножопый. На фиг, на фиг, будешь ты у меня просто Красным, коммуняка недорезанный!»

* * *

К ночи Тристан вернулся на корабль и вооружился по первому разряду. Коня одел в тяжелые латы, а себе подобрал самые прочные и легкие доспехи, дополнил обычный арсенал коротким копьем с массивным, хитро зазубренным и ядовитым наконечником, а также вторым мечом, менее привычным и удобным, но, по словам Курнебрала, обладающим большею магической силой. Клинок этот вроде бы даже светился слегка в темноте, а может, это просто полная яркая луна выглянула вдруг из-за туч.

Кроме Курнебрала и еще одного не дремлющего на посту бойца, никто не видел внезапно вернувшегося Тристана, но даже верному оруженосцу своему не стал он сообщать о том, куда едет. Почему? Ведь проще было бы взять его в помощь. Но Тристан чувствовал: он должен ехать совсем один. Так надо.

И очень скоро убедился в правоте своего ощущения.

Светало. Из-за поворота лесной дороги навстречу ему выехал знакомый всадник — широкоплечий, красивый человек с царственною осанкой.

— Привет тебе, Тристан Лотианский, — сказал он, поднимая забрало и оказываясь Финном, вождем фенниев.

— Привет тебе, Финн Мак-Гуммал. Я прибыл вновь…

— Остынь. Ты уже должен был понять, как работают здесь мои люди. Я знаю не хуже тебя самого, когда ты прибыл, зачем и куда направляешься сейчас.

— Ты пришел помочь мне?

— Да, Тристан, но не так, как ты думаешь. Я сам никогда бы не вышел на битву с таким драконом,

— Отчего же? Разве тебе не хватает смелости?

— Тут не в смелости дело. Чтобы драться с непобедимым врагом, мне просто не хватает глупости. Понимаешь.

Он очень приятно произносил это свое любимое словечко. Не как Ельцин — в качестве слова-сорняка, и не как раздражающий вопрос, задаваемый недоумку. Он говорил с мягко-утвердительной интонацией, дескать, пусть это будет наша общая тайна.

— Вот послушай одну историю, которая приключилась со мною несколько лет назад, — предложил Финн. — Я воевал тогда в Северной Шотландии вместе со скоттами и пиктами против лохланнахов, ну то есть норвежцев. Понимаешь. В общем, заманили меня эти лохи хитростью в свой замок, без оружия и друзей. Я к ним пошел, как благородный человек к благородным людям, я не ждал от них подлости, я ждал угощения и разговоров. Нам было о чем поговорить. Они же, оказывается, решили меня убить, но не на поле брани, а гнусно, исподтишка. Думаешь, я погиб тогда? Да нет же, вот он я — стою совсем живой здесь, перед тобою. Безмозглые норвежцы долго ссорились друг с дружкой, каким способом меня умертвить, и надумали — отдать Страшной Собаке. Ибо не знали они зверя более свирепого и лютого, а у нас, ирландцев, ничего нет позорнее, как погибнуть от зубов пса. Так вот. Все это предусмотрел мой шут по имени Фурбор — карлик, кривой, уродливый, полный дурак. Никто его никогда не слушал, только для смеху, а я вот первый послушал всерьез. Люди поговаривали, что втайне от всех занимается мой дурачок Фурбор колдовством. В общем, по его совету взял я с собой золотой ошейник любимого пса своего Бруна. Казалось бы, зачем рыцарю пустой ошейник, ан — пригодился. В мрачном Ущелье Дьявола укротил я Страшную Собаку. Она сама поползла ко мне, едва почуяла запах, идущий от золотого ошейника. И люди потом говорили, что всему причиной собачье родство: мой Брун и Страшная Собака от одной суки, мол, родились и в одном помете вскормлены были. Но ведь ты, Тристан, хорошо знаешь собак. Вот и скажи мне, имеет между ними родство хоть какое-нибудь значение?

— Никакого, — подтвердил Тристан.

— Вот именно. А значит, дело было в другом, то есть в колдовстве.

— И где сейчас этот карлик Фурбор? — полюбопытствовал Тристан.

— Кто его знает? Давно исчез. Я же говорю, он дурачок полный.

— Тогда зачем ты мне рассказывал так долго свою необычную историю, друг мой Финн?

— А тебе пока торопиться некуда, — улыбнулся предводитель фенниев. — Уж я-то знаю. Тебе сейчас главное надо понять: Дракона Острова Эрин невозможно победить никакой силой, если это будет просто физическая мощь, потому что на любую силу он найдет свои две. Этого дракона можно одолеть исключительно с помощью магии.

— И ты считаешь, Финн, что я владею магией?

— Люди говорят… — неопределенно откликнулся вождь фенниев.

Тристан задумался, а тем временем Финн достал маленький кожаный мешочек и протянул молодому рыцарю:

— Возьми. Самое главное — вот здесь.

— Что это?

— Не знаю, — честно признался Финн. — Велели передать тебе непосредственно перед битвой. Наверное, в этом кошельке и скрыто твое магическое оружие.

Мешочек оказался тяжелый, и внутри было твердо, словно лежали там слипшиеся в единый ком золотые монеты. Тристан хотел развязать бечеву, но Финн резким, протестующим жестом вскинул руку:

— Нет! Нельзя. Только когда останешься один на один с драконом.

— Да кто же это передал мне, Финн?

— Белобородый старик с яркими зелеными глазами.

Тристан вздрогнул и чуть не уронил мешочек.

— С какими, говоришь, глазами?

— На острове Эрин очень много людей с зелеными глазами, — улыбнулся Финн Благородный.

— Но не с такими же яркими, как у того старика, — улыбнулся в ответ Тристан.

— Ты прав, брат мой. Таких ярких глаз я больше ни у кого не видел. Никогда. Этот белобородый был очень похож на друида или филида, ну, то есть на мага. Понимаешь.

Он помолчал.

— Тристан, а хочешь, расскажу тебе еще одну историю? Время есть, да и совсем коротенькая она. Этот зеленоглазый предсказал мне будущее. Оно печально. Тристан. Когда я стану уже немолодым, а страною нашей будет управлять новый король по имени Карман, я полюблю его дочь, прекрасную хрупкую Грайне, и возьму ее в жены. Но эту же девушку полюбит мой дорогой племянник Диармайд О’Дуйвне. Конечно, она предпочтет молодого парня старику Финну. Однако мой благородный племянник будет отказываться от любви Грайне, и тогда красавица произнесет над Диармайдом гейс, и они сбегут из Темры прямо во время свадьбы и будут скитаться по лесам, предаваясь греховным усладам. Я буду преследовать их, наконец настигну и подстрою так, что Диармайда растерзает Зеленый Гульбайнский Кабан, а божественную Грайне в припадке ревности я убью собственным мечом. Понимаешь. Меж тем зеленоглазый добавил, что жизнь еще может сложиться по-другому: мы все трое простим друг друга, Грайне останется со мной, а Диармайд уедет далеко-далеко. Такой радостный финал тоже реален, только для этого я должен сегодня помочь тебе, а ты, брат мой, просто обязан победить дракона. Вот и все. Не подведи, Тристан Лотианский! Ну, теперь пора в дорогу. Удачи тебе!

Несметное число трупов лежало подле входа в Бездонные Пещеры, обгорелых и почти высохших, вспухших и совсем свежих. И вдобавок чудовищным смрадом — нет, не трупным, каким-то другим, понятным, но напрочь забытым — тянуло из подземелья. Тристан на всякий случай не стал подходить слишком близко и, сохраняя дистанцию, достаточную для маневра, крикнул:

— Выходи, скотина! Поганка мерзкая, выползай!

Батюшки! Да он кричал по-русски! Еще немного, и опять сорвется на матюги. Нужно это? Может, и нужно.

— Выходи, сволочь! Это я — лейтенант спецназа ФСБ Горюнов Иван Николаевич. Пришел сразиться с тобой в честном бою, бляха-муха!

И что это его вдруг понесло? Ох, неспроста, наверное!

А потом рев зверя разорвал тишину, и Тристан невольно отпрянул, когда еще только башка гадины высунулась на свет Божий.

Ё-моё! Неужели это по правде? Неужели я не сплю?

Складчатая, заросшая шерстью морда размером с голову средних лет слоненка смотрела на него пустыми фасетчатыми глазами и уже начинала скалиться, посверкивая в поганой рыже-зелено-бордовой пасти желто-серыми, гладкими, острыми, откровенно пластиковыми(!) зубами. Два мерзких волосатых рога, похожих на клювы марабу, воинственно торчали изо лба вперед и вверх. Тяжелые мохнатые лапы завершались ржавыми(!) крючьями когтей, а огромное верткое туловище с непонятно как крепившимися к нему кожистыми крыльями все целиком, от шеи до кончика длинного змеиного хвоста, покрыто было крупными, примерно в ладонь, блестящими стальными(!) пластинками. В общем, это был очевидный киборг, биомеханический, биоэлектронный робот. Бедные наивные ирландцы! Уроды в жопе ноги! (Кажется, так говорили в его московской школе в подобных случаях.) Какие уж тут отравленные копья и заговоренные мечи! Тут артиллерия нужна, лучше всего — танк, а на худой конец сгодилась бы наплечная пушка типа «стингера».

Тристан спрыгнул с коня, скомандовал ему «бежать», потом отбросил оружие в сторону, дабы не мешалось, и сделал шаг навстречу чудовищу. Дракон откровенно растерялся, насколько можно было прочесть растерянность по фасетчатым бельмам и замершей полураскрытой пасти. Компьютер внутри этой паскуды, очевидно, не программировали на подобные нестандартные взбрыки.

Чье же больное воображение, на какой планете, в каком искаженном мире создало этакую нечисть? А главное — какому гаду пришло в голову засылать натуральное исчадие кибернетического ада именно сюда?

Ну-с, пора, Иванушка! Ты один на один с тварью.

Коротким быстрым движением распустил он шнурок и, еще только запустив руку в кожаный мешочек, еще не вытащив ничего на свет, узнал, узнал, едва прикоснувшись, и задрожал от счастья, и выдернул кольцо, не теряя уже ни секунды…

Ручная противопехотная граната Ф-1. «Лимонка». Прелесть моя! Какая же ты приятная на ощупь!

А чудовище как раз сориентировалось и уже разинуло пасть свою во всю ширь, горло его раздулось, открывая путь внутрь, широкий и жуткий, как печная труба сгоревшего дома, то ли для заглатывания жертвы, то ли для того, чтобы выплюнуть струю напалма. Но ни того, ни другого сделать оно не успело, потому что в силу изначальной придурковатости «лимонку» угрозой не считало. А зря.

Тристан метнул ее точно во чрево гада, сам себе скомандовал «Ложись!» (привычка — вторая натура) и бухнулся лицом вниз на жухлую траву среди уже выбеленных дождями скелетов и еще гниющих трупов.

Взрыв последовал на счет «четыре», как и положено, а на счет «шесть» Тристан позволил себе поднять голову. Дракон завалился на бок и лежал недвижно с большими рваными дырами в брюхе и в шее, с лопнувшими глазами и с пастью, словно вывихнутой в отчаянном зевке. Но панцирь его проклятый из этой стальной чешуи ничуть не пострадал. Вот они, технологии будущего, твою мать! Вот на какое мракобесие работают светлые головы инопланетных очкариков!

Тристан вдруг вспомнил, что у этих бриттов и скоттов полагается вырезать жертве язык, иначе хрен кто поверит, что ты и есть победитель. И он решительно подошел к поверженному роботу. Язык был настоящий — мягкий, скользкий, кинжал отхватил его с легкостью, вот только слизь потекла такая, что и кожаные перчатки поплыли, грозя через минуту полностью раствориться. Олеум, что ли? — вспомнилось какое-то умное слово из школьного курса химии. Но тут дракоша предсмертно вздохнул, то есть все-таки выпустил струйку газа изо рта. Нет, не горящего и даже не горячего, но вонючего чудовищно. Тристан отпрянул, мгновенно вспомнив запах по давним полевым учениям с применением боевых отравляющих веществ. Вот чем тянуло из пещеры-то…

Фосген. Чуть сладковатый, дурманящий, тошнотный запашок гниющего сена. В малых дозах. А в больших — никакого запаха уже не почуешь — будет только першение в горле, слезы, сопли и наконец удушье. Отек легких.

Про отек легких Тристан вовремя вспомнил. На неверных уже ногах рванулся, задержав дыхание, и побежал в сторону леса, на ходу заворачивая язык в какие-то попавшиеся под руку тряпки, а потом упихивая трофей в сумку, простую кожаную сумку; и уже понимая, что все это не поможет, потому что ОВ есть ОВ — отравляющее вещество. Ладони жгло отчаянно, в глазах темнело, горло сжимали спазмы. «Вот сволочь зеленоглазая! — думал он. — Лимонку дал, а противогаз — нет». И еще прикидывал Тристан, где бы тут у них взять полиэтиленовый пакет, обычный полиэтиленовый пакет, завязать узлом — и все в порядке. «Вот зараза белобородая! Не мог вместе с лимонкой прислать тривиальный пластиковый мешок для мусора!»

А из языка-то не просто кислота сочилась, что-то еще похуже, уж не иприт ли?

«Что же за параноик изобретал этого робота массового поражения? И что за параноик закинул меня сюда? Сколько раз я должен умирать? Сейчас уже третий. А сколько всего? Где-то, помнится, читал, что всего бывает девять. Больше никак нельзя. И язык бросить тоже нельзя. А как хочется зашвырнуть его к едрене-фене! Но без языка куда теперь идти? Без языка возвращаться глупо. Ах, какое многозначное слово! „Идите, лейтенант, и без языка не возвращайтесь“. Откуда это? А ведь точно классика какая-то. Или вот: Владимир Галактионович Короленко. „Без языка“. Повесть. В смысле по-английски ни бум-бум. Но он-то теперь на тридцати языках, включая, прости Господи, скоттский и аттекотский, на тридцати, если не больше, наречиях такое бум-бум выдаст. Ну, прямо бум-м-м, бум-м-м, бум-м-м. Как колокол. Вот, кстати, о колоколе. Тоже бывает без языка. „Колокол без языка, как изба без дурака“. Это еще что такое? Старинная русская пословица. Да нет, пожалуй, совсем новая. Только что придумал…»

Он бредил. Он бредил, уже не понимая, что бредит. И значит, скоро все — полная темнота.

За несколько секунд до того, как сознание его окончательно погасло, Тристан успел услышать цоканье копыт по тракту и догадался, кто это, и подумал, что так и не сумел выпустить последнюю стрелу по Гхамарндрилу Красному. Зато теперь он научился без запинок произносить его имя.

И еще кое-что успел Тристан — упасть в кусты, чтобы Красный счел его мертвым, если все-таки заметит, проезжая.

ГЛАВА ШЕСТАЯ,

в которой Тристан и Изольда наконец-то узнают друг друга, но это поначалу не сулит им ничего хорошего, кроме новых проблем, каковые и разрешаются, как всегда, в лучших традициях местного высококультурного населения — методом отрубания чьей-нибудь головы

Очнувшись, Тристан услышал голоса. Глаза его, видимо, пострадавшие от ядовитых газов, были накрыты влажной прохладной повязкой, и видеть он, как и в прошлый раз, ничего не мог. Руки-ноги в принципе шевелились, но слабость ощущалась прямо-таки ватная. Впрочем, ни тошноты, ни боли, ни озноба — спокойно и хорошо. Он прислушался. Говорили в том числе и о нем, причем так, словно его в помещении не было. Что ж, понятно, ведь души его и в самом деле еще минуту назад здесь не было — только тело.

Два голоса различил Тристан: один — хорошо памятный ему, ласковый, мелодичный — служанки Бригитты, и другой — тоже женский, но твердый, властный, необычайно красивый. И еще не услыхав обращения по имени, он уже догадался, что это сама королева Айсидора. На этот раз именно она, собственной персоной, лечила Тристана. Очевидно, случай оказался настолько тяжелым, что исцеление поручили непосредственно главному в стране специалисту. Впрочем, постепенно из разговора — долгого и богатого на подробности — он понял, что дело в другом: Тантрис, как его здесь называли, до зарезу требовался живым, требовался всей Ирландии, и в первую очередь — принцессе Изольде. Ведь ситуация сложилась вот каким образом.

Почти сразу после его для многих таинственного исчезновения из Темры странная хворь овладела юной Изольдой. Словно подменили ее. Проснувшись однажды утром, она вдруг перестала узнавать родных и друзей, не понимала многих простых слов и почти не помнила не только детства своего, но и всего, что случилось с нею накануне или несколько дней назад. По причине такого необычного состояния Изольда практически не выходила из личных покоев, подолгу лежала, временами засыпая, ела крайне немного и без удовольствия, а единственное, что как-то оживляло ее — так это музыканты и менестрели, коих просила она звать к себе по нескольку раз на дню, и, бывало, сидели они у ее постели долго-долго, потому что принцесса не только слушала их песни, но и разговаривала с ними, обрушивая на гостей ворох разнообразных вопросов, иные из которых не могли не удивить: «В каком году я родилась?», «Кто у нас король?», «А как вы называете это море?»

Королева Айсидора не сумела разгадать природу внезапного недуга любимой дочери, но верить в предположение сенешаля Гхамарндрила ей тоже не хотелось. Тот уверял, что Тантрис — на самом деле Тристан Лотианский, а Тристан Лотианский — известный колдун, значит, это он и навел порчу на принцессу. Объяснение было слишком простым, снятие порчи не являлось для Айсидоры чем-то особенным, задача понятная и в общем-то легко решаемая.

Однако традиционные заговоры, травы и настои помогали Изольде слабо, а окуривание серой вызывало только кашель. И королева призвала друидов. Друиды посмотрели, посовещались и погрузились в состояние легкого замешательства, напугав этим всех вокруг. Ощущение было такое, что мудрость их, копившаяся веками, натолкнулась вдруг на препятствие, порожденное еще более древней мудростью. Но потом один из знатоков прикрыл глаза на короткое время, беседуя с духами Аннона, а когда вновь поднял веки, уже был готов передать главное, что нашептали ему потусторонние силы:

— Чары великой магии лишили памяти дочь твою, Айсидора. Но эти же чары и вернут ей все. Сейчас не время предаваться печали. Потому как уже очень скоро Изольда вспомнит все, о чем забыла в ту роковую ночь. — Потом помолчал и добавил странную фразу: — Она даже вспомнит то, о чем никогда не знала. Слушай меня, королева Айсидора, что-нибудь вновь может показаться тебе загадочным в поступках или словах твоей дочери, но постарайся не перечить ей. Больше — ничего.

И друиды ушли, как водится, ни с кем не попрощавшись.

А принцесса действительно быстро пошла на поправку. Начала петь, смеяться, кушать с аппетитом, совершать верховые и пешие прогулки. И сенешаль Красный, видя все это, вновь злобно шипел в стороне:

— Ну ладно, ну ошибся я. Бывает. Порча — не порча, но было же колдовство какое-то. А почему? Почему так подвержена принцесса влиянию темных сил? Да потому, что замуж ей пора. Молодая кровь играет, шалит, покою не дает. Замуж ей пора. А кто лучший жених в королевстве? Я, конечно.

Сенешаль не раз уже подкатывал к Гормону с таким предложением, но король мудро тянул время, догадывался, наверное, о лучшей доле для своей дочери. Сама же Изольда дрожала от омерзения при виде Гхамарндрила. Папаша такие нежности в расчет, разумеется, не принимал, а вот мать, особенно после слов друида, заняла общую с дочерью позицию и твердо решила под любым предлогом за сенешаля Изольду не отдавать.

С выздоровлением девушки проблема отошла на задний план как бы сама собою. Красный выжидал нового повода для атаки, Изольда пела по вечерам песни, в которых мечтала о красивом молодом короле — правителе далекой заморской страны.

Тут-то и обрушилась беда на остров Эрин. Вылез из Бездонных Пещер проклятый дракон, зверь рыкающий, неистребимый монстр…

* * *

Вовремя прокравшийся к месту битвы сенешаль Гхамарндрил Красный видел, как полетел во чрево дракона загадочный металлический предмет, напоминающий головку палицы, но когда чудовище внезапно изрыгнуло гром и молнию, сенешаль смекнул, что Тристан-Тантрис упал не от слабости, а от хитрости, и поспешил повторить действие опытного бойца. Перепуганный насмерть, он еще долго-долго вслушивался в тишину, не решаясь даже поднять головы и боясь поверить в то, что бой окончен. А уж потом, разумеется, Красный преспокойненько отхватил мечом голову побежденному чудовищу. Дождался-таки, мерзавец, своего звездного часа. Но то ли не удосужившись, то ли убоявшись внимательно оглядеть поле недавней битвы, решил он не уточнять судьбу отважного Тристана, а быстро прикрутил добычу к седлу, и, поскольку фосген — газ весьма летучий, сенешаль отравления не получил, жалкие же остатки ядовитой дряни выдуло ветерком по дороге. В общем, в королевский замок Темры наш псевдогерой приволок уже вполне достойный трофей, не представлявший ни для кого опасности.

Гормон как человек благородный вынужден был поверить в победу Гхамарндрила, однако легкая тень сомнения все же зародилась в душе короля. С чего это вдруг такая удача? Почему раньше не мог победить? Какие тайные способности помогли сенешалю выиграть битву? Ну а Изольда, которой надлежало теперь идти с красноволосым уродом под венец, не хотела верить ни за какие жемчуга, будто Гхамарндрил способен оказался не то что победить, а даже просто сразиться с драконом. Слишком хорошо она знала этого труса и наглеца.

До назначенной свадебной церемонии оставалось всего три дня. Следовало что-то делать. То есть не что-то, а совершенно ясно что — искать настоящего героя или хотя бы доказательства того, что герой этот был, если погиб, например, в ходе боя. Короче, еще солнце не начало клониться к западу, когда Изольда, взяв с собою двух слуг — могучего Периниса и преданную смекалистую Бригитту, поскакала к Бездонным Пещерам.

Без любимой камеристки принцесса, по обыкновению, не отправлялась никуда, а Перинис на сей раз требовался ей, разумеется, просто как грубая мужская сила. Он один стоил двоих, и это было особенно хорошо, ведь в другой ситуации Изольда позвала бы с собою целую команду вышколенных охранников — на такое-то опасное дело! Дело, однако, представлялось не только и не столько опасным, сколько деликатным. А Периниса Изольда считала единственным из своих слуг, кому могла довериться. Во-первых, он не славился излишним умом и, следовательно, хитростью, а во-вторых, боготворил хозяйку за то, что она многое позволяла ему, а зачастую и покрывала «негодного мальчишку», когда его озорные проделки уж слишком досаждали кому-нибудь из высшей знати.

Проделки же молодого слуги не отличались большим разнообразием. Если и дрался с себе подобными — только из-за женщин, а чаще вовсе избегал общения с мужчинами и совращал, совращал, совращал подряд и без разбору рабынь и баронесс, юных девушек и солидных дам. Талантлив был в этом и природой, мягко говоря, не обделен физически. О размерах его «мужского достоинства» по королевству ходили слухи. Согласно некоторым из них утверждалось, будто имя свое приобрел Перинис как раз благодаря небезызвестному органу. Родом он был из Италии и, не ведавший настоящего имени своего, данного матерью, среди рабов получил латинское прозвище Пенис. А позднее бежал из-под хозяйского гнета и, скитаясь по королевствам и герцогствам Европы, однажды услыхал от образованной девушки-хохотушки, что означает на самом деле такое красивое на первый взгляд звукосочетание. Впрочем, юный Пенис не только имя свое, но и предмет, его породивший, считал весьма красивым, однако, от греха подальше, все же решил переназваться. А поскольку арморикскую красавицу, открывшую ему глаза на правду, звали коротко и звучно — Ри, он и надумал вставить это «ри» в середину своей клички. Новое прозвище устраивало всех и осталось с ним до конца жизни.

* * *

От королевского дворца до страшного логова дракона было совсем недалеко — полчаса хорошей езды, не больше, да и Тристана нашли они почти сразу. Перинис бывал там не раз, сопровождая разных рыцарей, и совсем недавно приезжал, поэтому он и заметил первым новую жертву чудовища — скрюченное за кустами тело в легких красивых доспехах и с мечом, упрятанным в ножны. По всему видно: рыцарь. Жизнь еще теплилась в нем. Тут и Бригитта подоспела.

Опухшее лицо несчастного имело жуткий черно-лиловый цвет, даже руки посинели — страшнее, чем в прошлый раз. Еще бы: куда там древним ирландским ядам до фосгена! Однако служанка принцессы по отдельным мелким приметам, ведомым лишь ей да ее хозяйке, узнала в полуживом герое давешнего менестреля Тантриса. Да, именно с этим телом пришлось ей повозиться не так давно, когда принцесса проводила свой курс лечения. А менестрель к тому же весьма понравился Бригитте, можно сказать, камеристка влюбилась в него, поэтому теперь она готова была поклясться на Библии, что путаницы тут никакой нет.

Однако сама королевская дочка, и в этом Бригитта тоже готова была поклясться, Тантриса не узнала. Замечания своей служанки о шрамах и родинках пропустила мимо ушей, а потом… Ну, будто вернулась вдруг к Изольде странная хворь ее: глаза безумными сделались, губы непонятные слова забормотали, а все члены принцессы охватила сильнейшая дрожь. Словом, через какую-нибудь минуту Изольда потеряла сознание, и пришлось Бригитте с Перинисом везти в замок не одно, а целых два недвижных тела. Да еще этот чертов язык зловонный, который даже через две сумки и толстую попону благоухал так, что любого нормального человека с души воротило. Ну ничего, доехали. Оставалось теперь только вылечить Тантриса за три дня, чтобы он был полностью в форме и мог на поединке с сенешалем доказать свою правоту. И за здоровье барда-героя взялись всем миром, всерьез.

Изольда пришла в чувство, призвала матушку, объяснила случившееся как могла и, ссылаясь на острую головную боль, удалилась к себе. Лечение проводили, используя все самые могучие средства и чудодейственные способы, и, как понял теперь Тристан, к сроку успевали, хотя и не знал точно, сутки прошли или уже двое. Однако сейчас он был в сознании и тело свое ощущал вполне здоровым, значит, сумеет выйти на бой с подлым сенешалем.

Королева, узнав от Бригитты все, что ей было необходимо, удалилась, и вскоре вместо нее появилась сама Изольда с двумя девушками-помощницами. Ничего этого Тристан по-прежнему не видел — только слышал и догадывался по голосам.

Но вдруг он осознал, что не в постели лежит, а полусидит на дне какой-то емкости с теплой водой. От внезапности такого открытия и не к месту нахлынувшего стыда (столько девушек вокруг а он совершенно голый!) Тристан застонал беспомощно и спросил:

— Где я?

Девушки все радостно зашумели, наперебой объясняя воскресающему герою, что с ним произошло, но в этот момент дверь открылась и раздался высокий мужской голос, тоже знакомый, слишком хорошо знакомый — голос Гхамарндрила.

— Изольда! — сказал он. — Поди-ка сюда. Советую тебе повнимательнее оглядеть меч этого, с позволения сказать, менестреля.

— А что такое? — встрепенулась принцесса.

— Говорю же, подойди поближе. Видишь зазубрину? Такие остаются на боевых клинках рыцарей от сильнейших ударов о шлемы врагов. Тебе это ни о чем не говорит? Я, между прочим, даже сейчас отлично представляю себе форму того кусочка стали, что извлекли мы из черепа дяди твоего — славного Моральта, а ты, дорогая, спрятала его в свой заветный ларец из слоновой кости, напоминающий по форме маленький ковчежец для мощей. Подсказать тебе, где ты хранишь его?

— Подскажи, — как-то растерянно и без тени издевки попросила Изольда.

— Да за своей же постелью и держишь! — вскрикнул визгливо Красный, уже не в силах сдерживаться. — Или память по-прежнему изменяет тебе? Может, ты скажешь сейчас, что забыла про все? Про любимого дядю? Про страшную смерть его? И про то, как в ненастную, горестную для Ирландии ночь поклялась вместе с матерью всю жизнь свою ненавидеть убийцу Моральта? Ну скажи, скажи мне, что не было этого!

Изольда молчала, и Красный, должно быть, решил: «Ну слава Богу! Проняло». Потому что голос его вдруг сделался спокойнее:

— Ладно, если позволишь, я сам принесу сюда твой ларец.

— Принеси, — сказала Изольда глухо.

Шаги сенешаля, удаляясь, стихли, и после молчали все, пока вновь не скрипнула дверь. Экспертизу они тоже проводили в тиши. Слышалось разве тяжелое сопение Гхамарндрила и какое-то позвякивание. Тристан вдруг представил себе очень ярко, что уже в следующую секунду может произойти. «Ё-моё! Да для этих замшелых кельтов человека зарезать — как два пальца обоссать!» Он, правда, никак не мог сообразить, кого именно сейчас зарежут и почему, но подсознательный страх оказался сильнее. Первым естественным стремлением было — сдернуть с глаз повязку, но он отбросил эту идею как совершенно негодное начало для грамотной самозащиты и просто подал голос, зато громко и яростно:

— Красный! Уходи отсюда, подлец! Сначала ты ответишь за ложь, а уж потом я — за победу в честном поединке. И я все равно убью тебя, но не сегодня. Слышишь, Красный?

С перепугу он выпалил это все на старофранцузском, и сенешаль не понял ни черта. Да и остальные, естественно, тоже. И все-таки речь его возымела действие. Очевидно, эти древние придурки воспринимали не слова, а интонации, как собаки.

— Что там кричит этот враг, которого ты лечишь вместе со своей матерью вопреки данной вами клятве?! — завизжал Красный.

— Оставь нас, — холодно и твердо проговорила Изольда. — Он просит тебя уйти («Выходит, Изольда-то поняла кое-что. Ишь, грамотная деваха!»), и я прошу о том же. Оставьте нас все. Я сама покончу с этим.

Следом, через какие-нибудь две секунды, раздался резкий громкий звук, как от удара плоской железякой по камню или дереву. Да, пожалуй, все-таки по дереву. Торопливое шарканье многих ног наполнило комнату. Затем все стихло.

Струйки холодного пота побежали по спине Тристана.

Что?!! Вот это глюк: сидеть всем телом в ванне и ощущать, как струйки пота бегут по спине! Однако и не такое причудится, когда глаза закрыты, а в тишине только медленные шаги и сосредоточенное дыхание, да звенит еще в памяти эхо решительного удара мечом по столу плашмя, но явно с размаху, дополненное словами: «Я сама покончу с этим».

Мог он вскочить ей навстречу, выхватить меч, заткнуть рот, связать? Мог он сделать все это тихо, а потом еще тише одеться и уйти? Конечно, мог. Но почему-то не сделал. Надоело бегать от смерти. Так бывает. Это известно любому солдату. Утратившие страх смерти становятся неуязвимы. Их даже пули не берут. Но то пули… А заговоренные мечи?

— Окуни лицо в воду! — приказала Изольда.

И он перегнулся с усилием и почти нырнул. Скрючился, подставив шею. Очень удобная поза для палача.

— Теперь подними голову и снимай повязку! «Это что-то новенькое! — подумал он. — Снимать повязку перед казнью?»

— Снимай повязку! — Изольда повторила приказ. Приказ? Да нет же! Это была просьба. Нежная, ласковая и… нетерпеливая:

— Снимай повязку, Иванушка!

«Ё-моё! Да она же по-русски говорит! С самого начала по-русски говорила. Как же я сразу не…»

Он уже сорвал ненавистную мокрую ленту и отбросил ее, как змею, и в комнате вспыхнуло солнце, ярче всех солнц на свете, и больше не было ни Темры, ни Тинтайоля, ни Москвы, ни Грозного, ни Марка, ни Гормона, ни Дудаева, ни Ельцина — были только они двое — Тристан и Изольда, Иван да Марья, Ромео и Джульетта, Тесей и Ариадна… Не имело никакого значения, как их зовут и на каком языке они разговаривают. Им вообще не обязательно разговаривать, они будут просто любить друг друга с упоением, молча, страстно, сегодня, сейчас, здесь, и всегда, и повсюду…

Тяжелый меч Тристана, который Изольда до сих пор держала в руках, выпал теперь из ее разжавшихся ладоней и зазвенел о каменные плиты пола, и она рухнула на колени рядом с большой деревянной купелью, и руки их сплелись, и губы сомкнулись, и мир пропал, провалился в густую горячую красную темноту…

Изольда первая поняла, что надо возвращаться из этого безрассудного сна наяву, застучала кулачками по его голой спине, и Тристан отпустил ее, смеясь счастливым заливистым смехом.

— Хватит ржать, дурашка, — сказала она ласково. — У нас очень мало времени. — Поднялась, якобы брезгливо отряхиваясь. — Ну вот. Теперь меня спросят, почему я вся мокрая.

— Да пошли они в баню!

— Это мы с тобой сейчас в бане. Вот это помещение у них тут баней называется, — сообщила Маша.

— Классная банька! — похвалил Иван. — А кровать зачем?

— Ну, наверное, у них сразу после бани полагается… — Она хихикнула.

— Стоп, Машка, стоп! Мне так хорошо с тобой, я про все забываю, но ты же сама сказала, что мы торопимся.

— Верно! — спохватилась Маша. — Садись обратно в эту лоханку и слушай меня внимательно. Они скоро вернутся. И мы должны будем рассказать им, как все произошло, почему я не убила тебя. Мы должны будем рассказать это так, чтобы они поверили, мы должны убедить их.

— А это возможно? — жалобно поинтересовался Иван.

— Ну конечно! — ответила Маша с энтузиазмом. — Это же все описано, ты что, не читал? Ах, ну да… Ты же со мной не учился. Понимаешь, разных описаний уйма, но никто не знает, как все было на самом деле, можно только догадываться, вычислять, потому что самые древние первоисточники, как всегда, оказались утрачены. Значит, так, погоди, сейчас я вспомню. У Марии Французской это хорошо описано. Впрочем, у нее этого вообще нет. Лучше сделать все по Берулю. Или по Томасу?.. Как тебе кажется?

Она разговаривала сама с собой.

— А знаешь, давай по Готфриду Страсбургскому! — Счастливая улыбка от уха до уха.

— Давай, — согласился он, так же широко улыбаясь. — Давай по Гопфильду. Ты не поверишь, всю прежнюю жизнь свою я прожил по этому Гамбургеру, так уж надо и дальше по нему. Логично?

— Да ну тебя! — шутливо обиделась она. — Дело-то серьезное, а ты все Ваньку валяешь.

— Я предпочел бы Машку повалять.

— Слушай, ну правда, перестань.

— Хорошо, хорошо, — посерьезнел он. — Что, повязку обратно надевать?

— Не надо. Зачем?

— Мало ли… А кстати, зачем ты меня нырять заставила?

— Так местные лекари предписывают. Ну и просто, чтобы тебе легче снимать ее было. Вот дурачок! — засмеялась Маша. — Сиди давай тихо. Слушай и запоминай.

Двумя руками сжавши меч,

Тристану голову отсечь

Была готова уж она,

Но вдруг, печальных дум полна…

В общем, это была жутко душещипательная история о том, как нелегко бить лежачего, тем паче убивать его, и о том, какой грех отказываться от руки и сердца человека, не пожалевшего ничего, даже жизни своей, ради спасения твоей страны, вероломно захваченной безжалостным страшным чудовищем. Ко всему прочему, по ходу изложения Изольде своей печальной, но героической судьбы Тристан честно сознавался во всем, вплоть до истинной цели приезда в Ирландию, то есть всенародно обещал заявить: не для себя невесту завоевывал — для дяди.

Словом, как говорится, в стихах это было изумительно. Но в одном месте, где сказывалось про короля Марка, Иван засомневался в логичности построений старонемецкого поэта и позволил себе возразить:

— Погоди, ты что же, на самом деле собираешься выходить замуж за моего старпера дядю Марика?

— Да никуда я еще не собираюсь! — рассердилась Маша. — Нам просто надо живыми отсюда выбраться, а для этого необходимо как можно точнее следовать тексту легенды. Вот и все. Останемся одни, тогда и подумаем обо всем спокойно. А сейчас мы себе не принадлежим — мы принадлежим обстоятельствам. Понял?

— Понял, — кивнул Иван, действительно начиная потихонечку въезжать в ситуацию.

Особенно слово «легенда» ему понравилось. Говорить, действовать, жить по легенде — ему ли привыкать к такому?

Они уже обговаривали детали, Маша снова присела рядом с Иваном, и руки их, неподвластные разуму, вновь сталкивались, и трепетные пальцы, вздрогнув при встрече, бежали дальше, выше, и они все ласкали, ласкали друг друга, и это было так сладко, так остро, так горячо — до озноба! — что в последний момент они чуть не забыли о чем-то очень важном, а потом, едва ли не одновременно сделав глубокий вдох, напомнили — он ей, она ему — о необходимости срочно переходить в разговоре на древнеирландский, и тут дверь скрипнула, и на пороге возникла Бригитта. К счастью, одна.

— Ну, слава Христу, жив! — выдохнула она. — Я так боялась, моя госпожа, что ты действительно обагришь себе руки кровью этого славного рыцаря.

— Я не смогла, — проговорила Изольда и объяснила: — Ведь это он спас остров Эрин от ужасного дракона.

— Ты права, госпожа моя, и королева поддержит тебя. Я уже говорила с ней. Она готова простить Тристану смерть Моральта.

— О Боже! — воскликнула Изольда. — Правда ли это?

— Скажи мне лучше, дорогая принцесса, как здоровье нашего пациента?

— Уже совсем неплохо. Я думаю, он нынче встанет. А завтра будет готов взять в руки оружие.

— Изольда знает, что говорит, — подтвердил Тристан. — Я чувствую необычайный прилив сил.

— О, как я рада за тебя, мой менестрель! — прощебетала Бригитта и, с озорной улыбкой подбежав к купели, наклонилась, обхватила вдруг Тристана за шею и коротко чмокнула в губы. — Ты достоин поцелуя каждой девушки Ирландии. О-о! — Взгляд Бригитты скользнул ниже. — О, менестрель Тантрис! Да ты действительно уже совсем здоров.

Конечно же, во время ласк с Изольдой у молодого человека, давно (или никогда?) не знавшего женщин, да к тому же сидящего обнаженным в теплой ванне, произошло восстание плоти, и теперь за полминуты пустого разговора вряд ли он полностью успокоился, а тут еще юная игриво-обворожительная рыжая бестия служанка со своими нежностями. Перехватив ее взгляд, юноша не знал куда деваться от стыда.

— Глупенький! — поняла Бригитта. — Ты меня стесняешься? Пристало ли благородному и славному рыцарю стесняться какой-то простолюдинки?

И нежно рассмеявшись, она обняла его еще раз, а правая рука Бригитты, словно рыбка, скользнула в воду и хищной пастью-ладошкой поймала уже пульсирующий от возбуждения жезл.

— Ну смотри, какой ты красивый! Чего же тут стесняться? — шептала она. — Смотри: туда-сюда, туда-сюда! Тебе приятно?

Потом она поймала его рот раскрытыми губами, и поцелуй стал последней каплей — Тристан затрясся, выстреливая над поверхностью воды целый фонтан горячего мужского сока.

Все это произошло с невероятной быстротою, Изольда даже не успела ничего сказать — не то что сделать. Странная, ни на что не похожая мешанина противоречивых чувств захлестнула ее, сдавливая горло и тесня дыхание, сердце бешено колотилось, кровь прилила к голове, а в кончиках пальцев щекотно покалывало. В течение каких-то секунд она действительно не могла вздохнуть, но сказать, что ей стало плохо… О, это было бы нечестно по отношению к самой себе! А Бригитта отошла от купели, деловито поправила платье, присела на постель и как ни в чем не бывало взглянула на хозяйку честными и преданными глазами.

— Что ты себе позволяешь, нахалка?! — выговорила наконец Изольда.

— Это всего лишь один из способов лечения, госпожа. Спроси у своей матушки, если не веришь.

Что могла ей возразить Изольда? Не сознаваться же в любви к Тристану! Ведь этого просто нельзя было делать. Пока. «А собственно, почему? — спрашивала она себя. — Да все потому же, дуреха! Как можно ближе к тексту легенды. По легенде между вами еще нет любви. Каждую роль надо играть точно по сценарию. Крепись, девочка, это лишь первое и не самое сложное испытание для тебя!»

* * *

Сенешаль короля Гхамарндрил Красный так и не утихомирился. Продолжал настаивать на своей победе над драконом. А что еще оставалось ему делать? Выбор-то у Красного оказался невелик: сознаться во лжи и молить о пощаде, расписаться в том, что он — трусливая собака, и все равно погибнуть (скорее всего) от руки палача; или — упорствовать до конца, выйти один на один с Тристаном и умереть в бою, как подобает рыцарю. Второе, может быть, и страшнее, но явно предпочтительнее. В таком варианте есть шанс. Конечно, Тристан Лотианский — не просто рыцарь, вне всяких сомнений, он спутался с колдунами, если не сам является колдуном. Но ведь даже заговоренные мечи иногда удается сломать, и даже мудрейшие из мудрейших филидов иногда ошибаются в предсказаниях, потому что любые волшебники — это все-таки только люди, а Бог — один и пути Его неисповедимы. Так думал сенешаль.

А уходя в бой, Гхамарндрил оставил слугам для короля и для всех, кто этим заинтересуется, свое предсмертное послание. Нет, он не написал там: «Если погибну, прошу считать меня коммунистом». Он вообще не умел писать. Как выяснилось, был у него другой, почему-то скрываемый ото всех талант — сенешаль умел рисовать. И на пергаменте последнего послания изобразил он победу Тристана над драконом. То, что это именно Тристан, сенешаль сам поведал устно своему капеллану, и тот начертал под рисунком название по-латыни.

А картинка выглядела весьма условной, но красноречивой. Замок Темры располагался неправдоподобно близко, в небе над ним летели какие-то крупные птицы, похожие больше на стратегические бомбардировщики. В правом верхнем углу изображен был зачем-то сводчатый вход в храм или иное строение, слева позади пещеры имелась не менее загадочная пирамида: то ли гора, то ли купол какой-то. Сам вылезший из-под земли дракон, очевидно, с целью приуменьшить заслуги Тристана, имел вид достаточно тривиального африканского льва, только с очень длинным хвостом и очень путаной гривой, маскировавшей и делавшей совсем не страшными даже зубы в разинутой пасти. Одежда Тристана выглядела не просто легкой, но легкомысленной для такой-то схватки: рубашечка, штанишки, ботиночки какие-то, и только широкая шляпа, в которой можно было (при желании) угадать шлем, защищала голову. Поднятый меч смотрелся достаточно длинным и увесистым, но всего тщательнее прорисовал несчастный сенешаль оружие победы героя — таинственныи «шарик от палицы», превратившийся затем, как мы знаем, в огонь и грохот. Граната «лимонка», вид сверху. Размер был несколько преувеличен, так ведь у страха глаза велики, а у дракона пасть и того больше — проглотит.

В общем, рисунок удался на славу. Гормон показал его Изольде, а Изольда Тристану в тот же вечер.

— Хорошо рисовал, собака! — подивился старый король и заметил: — Вот только щит какой-то маленький получился…

И Изольда чуть было не ляпнула: «Это не щит».

Зачем, для чего, по рецептам какой магии изображал красноволосый хитрюга своего врага на пергаменте? Какие силы двигали рукою подлого сенешаля? Теперь уже никто не узнает.

А Гхамарндрил когда-то услышал фразу: «Dum spiro, spero». И часто повторял ее на чуждой ему латыни и на родном: «Пока дышу, надеюсь». С этими словами на знамени он и вышел на последний бой в своей жизни. Да, он надеялся убить Тристана, не мог не надеяться — это был его единственный шанс.

А Тристаном двигала в тот момент лютая ненависть к подлому обманщику; и верность слову, данному королю Марку; и жгучее нежелание умирать, когда столь многие тайны этого мира остались неразгаданными. И наконец, им двигала любовь — к Маше, то есть уже к Изольде, и предмет его любви был теперь не где-то далеко, а здесь, совсем-совсем рядом, и именно от исхода поединка зависело, упадут они в объятия друг друга или расстанутся навсегда. Против такого набора стимулов не устоял бы, наверное, и хорошо вооруженный отряд моджахедов, заброшенный на зловещей черной «акуле» из Турции на окраину Шали. Бедный, бедный сенешаль Красный. Куда уж ему!

Кончилось время красных. И здесь и там.

Они сражались на развалинах храма, уничтоженного язычниками лохланнахами еще пару веков назад. Не прошло и получаса от первого звонкого удара меча о меч, как красноволосая голова Гхамарндрила покатилась, чертя темную дорожку по замшелым щербатым ступеням, вниз, к морю, где симпатичные белые барашки призывно накатывались на каменное крошево, как бы шепча Тристану: «Пора, пора! Море ждет вас, о великие любовники, Тристан и Изольда!»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

и, быть может, самая главная во всем повествовании, потому что именно в ней наши герои вкушают Волшебного Напитка (наряду со многими прочими напитками) и узнают, что такое настоящая любовь

Провожали Тристана и Изольду в Корнуолл с большими почестями. Собственно, устроен был пир в их честь. Тут-то и пригодились захваченные из дому шикарные одежды для всей команды. Гонец короля Гормона привез отряду Тристана приглашение на большой праздник в главную столицу Ирландии Темру, и Курнебрал, уже не первый день томившийся в неведении и тревоге, обрадовавшись несказанно, дал приказ отплывать из гавани Ат-Клиата. Корабль шел при попутном ветре, и очень скоро недавние враги эринцев причалили в гостеприимном речном порту. Фактически между Ирландией и Корнуоллом в этот день был заключен мир. Встреча двух королей планировалась, конечно, на ближайшее будущее, но, по сути, была уже не обязательна. Корнуоллец Тристан сделался героем Эрина, а ирландский королевский двор принял предложение Марка породниться — вот что было главным. Это и стало поводом для большого праздника. И пиршество удалось на славу. Для некоторых даже слишком. Тристан, умотавшийся в боях и интригах, как собака, как загнанная лошадь, чувствовал, что нервы его уже на пределе, и решил оттянуться на полную катушку. Вот и не рассчитал немножечко с вином.

На специально снаряженный для него с Изольдой корабль Курнебрал отнес героя на руках. Ночью, потихонечку, когда уже никто не мог их увидеть.

Остальные корнуоллские воины покинули Ирландию еще до рассвета. Таков был приказ короля Марка, данный еще много дней назад, — возвращаться настолько скоро, насколько это будет возможно. Тристану же вместе с его верным оруженосцем надлежало на небольшом ирландском судне ожидать до утра будущую королеву Корнуолла, пока отец и мать простятся с любимой дочерью по всем правилам. А правил этих, древних загадочных ритуалов, ирландцы немало хранили, передавая из поколения в поколение, и свято соблюдали. Королева Айсидора была тут особенно пунктуальна. И помимо многих устных советов, снабдила дочь целым набором чудодейственных средств на все случаи жизни: успокоительных и возбуждающих, повышающих плодовитость и предохраняющих от беременности, зовущих сон и перемогающих боль, а также самых тайных и опасных — позволяющих, например, если это необходимо, беседовать с силами Аннона, да так, чтобы не пускать демонов внутрь себя.

И было еще одно снадобье, которое, согласно традиции, вручила Айсидора не Изольде, а служанке ее Бригитте, — изящный серебряный кувшин с золотою пробкой, залитой воском, а в нем — великой силы приворотное зелье обоюдного действия, по вкусу и запаху — будто ароматнейшее терпкое вино из южной лозы, а по цвету — темно-бурое, словно густой поздний мед — дабы не перепутать с обычным вином. И наказала королева наполнить этим напитком специальный серебряный кубок перед первой брачной ночью Изольды и Марка и проследить, чтобы поочередно не менее двух раз передавали они друг другу эту чашу с волшебным напитком и осушили ее до дна. А то, что останется в кувшине, строго-настрого велено было выплеснуть наземь, а еще того лучше — в отхожее место, ибо ни одна капля не должна была попасть иным людям на язык, губы или другие чувствительные места.

Бригитта была образцовой служанкой и никогда не задавала господам лишних вопросов, но на этот раз что-то случилось с нею, она вдруг почувствовала многие вопросы, зашевелившиеся в ее голове, и многие сомнения. Она промолчала, верная правилам своим, но ей вдруг сделалось страшно. И руки начинали трястись, едва лишь только пальцы касались загадочного сосуда с любовным напитком. Плескалось в нем счастье, перемешанное с погибелью, великое искушение плескалось в нем. И было то искушение сильнее смерти и даже сильнее… (Бригитта содрогнулась от собственной мысли) …сильнее веры ее в Единого и Всемогущего Бога.

— Да, моя королева, — едва шевеля запекшимися от волнения губами, прошептала Бригитта, — я выполню все в точности, как ты велела.

И добавила вдруг, словно уже предвидя беду и желая заранее оправдаться:

— Все будет так и только так, как предначертано Всевышним.

* * *

Наутро голова у Ивана разламывалась нещадно. Во рту было сухо, мерзко, перед глазами все плыло. Разбуженный звуком торжественного рога, с трудом вспоминая, где он, кто он и на каком языке следует говорить, Тристан (да, теперь уже Тристан), пошатываясь, выбрался из каюты, сошел на берег и, взяв себя в руки, поднялся по ступеням, дабы все-таки попрощаться с королем и королевой. Вымучил из себя улыбку, делая вид, что все нормально, но мог бы и не стараться так уж сильно. Во всяком случае, как мужчина мужчину, Гормон отлично понимал молодого рыцаря. Каким тот был накануне, помнил он хорошо. Вот только вряд ли король Ирландии мог даже предположить, что напился Тристан вполне сознательно. Не усталость была тому причиной и даже не страшная нервотрепка последних дней, а любовь, именно любовь — жгучее чувство к Маше, которому нельзя было дать выхода ни под каким видом. Это было настолько невыносимо, что Ваня все пил и пил, пытаясь залить тоску и болезненную возбудимость при каждом мимолетном взгляде на фантастически прекрасную Изольду

Это был какой-то чудовищный сюр: Маша, его любимая Маша, такая нежная, хрупкая, такая непорочно чистая, ранимая, трепетная — среди этих пьяных рож, грязных тарелок, пропотевшей кожи доспехов, нечесаных бород с остатками пищи, заляпанных черт знает чем кафтанов, лохматых собак с лоснящейся от жира шерстью, потому что о них здесь вытирали руки, среди коптящих факелов, льющегося на каменные плиты вина из небрежно сшибающихся кубков, среди глупо хихикающих дамочек, запакованных в глухие тяжеловесные платья и потому тоже благоухающих резкими местными духами пополам с потом. Все это было абсолютно нереально, словно какой-то гений компьютерной графики взял да и врисовал в натуралистичный европейский фильм об эпохе короля Артура современную девушку, врисовал чисто, аккуратно, но тем более дико смотрелась она в этом дремучем антураже.

Только алкоголь и мог примирить Ивана с таким вопиющим несоответствием.

А винишко-то эринцы потребляли слабое, как пиво, не забирало оно молодого, полного сил спецназовца, закаленного дрянной водкой назранского розлива и гидролизным спиртом для «протирки оптических осей» гирокомпасов и приборов самонаведения. Не забирало. До какого-то момента. Всегда ведь определенное количество (а выпито было в итоге никак не меньше полведра) обязательно переходит в новое качество. И стало Тристану очень весело. Вдруг. Ненадолго. А потом сразу очень плохо. Он просто элементарно отравился и, покинув залу, на ветру, у моря, со слезами обиды изрыгнул все самые вкусные и редкие яства этого вечера на темные прибрежные камни. А после вознамерился там, среди скал, и остаться, потому как сил уже ни на что не было. Хорошо еще, верный оруженосец Курнебрал по пятам за юношей шел, так что ночевал Тристан все-таки в каюте — в тепле и под крышей.

В общем, прощание с королевским двором Ирландии вышло несколько скомканным. Потом они отчалили. Их было только четверо на борту. Изольда со служанкой, Тристан с оруженосцем. Курнебрал легко управлялся с легким суденышком, тем более что погода благоприятствовала. От Тристана ничего не требовалось, да он пока и не годился ни на что. Опустошил жадно целый жбан холодной родниковой воды и решил снова вздремнуть. Вот только сон не шел, качка не убаюкивала против обыкновения, а раздражала, грозя усилить головную боль и вызвать тошноту. Тристан поднялся и пошел искать Машу, может, она что присоветует, но Маша как раз отсыпалась, ведь ей пришлось всю ночь выслушивать наставления матери и напутствия отца.

На палубе Тристана окликнул Курнебрал:

— Все мучаешься, бедолага? Пойдем пивка выпьем.

Тристан вспомнил, как всегда славно было взять утром из холодильника пол-литровую баночку «Туборга» и медленно высосать ее, смакуя уходящую боль, — вспомнил, мечтательно зажмурился и согласился.

Однако он забыл, что здешний эль по своим качествам весьма далек от вышеупомянутого датского пива или будущих сортов знаменитого «Гиннеса», которые именно здесь и научатся варить как следует лет эдак через семьсот с лишним. Первую деревянную кружку он опрокинул залпом. Вкус кисловатой мути был откровенно блевотным, и Тристан с трудом удержал жидкость в себе. Вторая пошла легче, третью он уже сумел закусить шматком жирной соленой рыбы и хлебом, четвертую пил расслабленно, не торопясь, словно дегустировал изысканный напиток. А вот пятая оказалась лишней, и, едва успев вскочить, он излил за борт легкой струей все, что с таким аппетитом поглощал в течение часа. Курнебрал, конечно, расстроился немножко, что не сумел помочь своему господину, однако известный прок от его лечения все-таки вышел — Тристан добрел до постели и уснул как убитый.

А проснулся вновь — уже звезды высыпали на густо-синее вечереющее небо. Состояние было муторное, но уже не настолько. Во всяком случае, свежий ветерок, пенные барашки, красноватая восходящая луна и молодые зеленые звездочки явно радовали глаз. Он еще не готов был шагать широким шагом, дышать полной грудью, говорить громко и действовать с размахом, но чувствовал, как уже пробуждается к жизни. Страсть не проснулась, но проснулась нежность. Он услыхал тихий смех Маши-Изольды, которую в своей каюте развлекал какой-то игрой веселый после пива Курнебрал, представил себе ее милое личико с озорными серыми глазищами, с тоненькой верхней и пухлой, мягкой нижней губой, которые так трогательно растягиваются в легкой, как бы нерешительной улыбке, потом собираются в обиженный бантик, и вдруг Маша, уже не в силах сдержаться, запрокидывает голову, заливается звонким колокольчиком, и меж ровных жемчужных рядов нет-нет да и промелькнет соблазнительно влажный, быстрый розовый язычок. И Ваня, да, сейчас именно Ваня, нарисовав себе этот образ, не страстью воспылал, от которой кидаются напролом, круша все на пути, а мягкой ласкою переполнился. Он ощущал себя беззащитным и трепетным, хотелось просто спрятаться в уютных, тихих объятиях любимой, примерно так же, как в детстве не терпелось порою забраться к маме «под крылышко».

«Удивительное ощущение, — подумал Иван. — Человек с похмелья подобен раку, меняющему панцирь, — он такой же ранимый, чувствительный и нежный».

Шаги за спиной он услышал в самый последний момент и даже не успел оглянуться, когда горячая вздрагивающая ладонь коснулась его руки. Сладкий озноб пробежал по спине, Иван отнял руки от фальшборта, повернул голову и в то же мгновение сделался Тристаном. Перед ним стояла Бригитта.

— Ну что, донселья? — спросил он, улыбнувшись и называя ее почему-то этим красивым испанским словом, обозначающим не просто служанку, но девушку, девственницу.

— Мой господин, тебе нехорошо как будто? — отозвалась Бригитта вопросом на вопрос.

Не был он ее господином, но обращение это пропустил мимо ушей и, все так же улыбаясь, ответил:

— Да, Бригитта, я все еще болею. Все-таки вчера не следовало пить так много. Но все пройдет, и уже скоро, особенно когда погода так хороша да к тому же если рядом с тобой такие милые девушки.

Комплимент он выдал автоматически, не думая, но на Бригитту его слова возымели неожиданно сильное действие. Зеленые глаза ее, и без того подозрительно блестевшие, загорелись еще ярче, губы раскрылись навстречу молодому рыцарю, дыхание участилось. И только теперь Тристан заметил, что в руке у служанки большой серебряный кубок, наполненный почти до краев темной жидкостью цвета коньяка или крепкого чая.

— У нас, ирландцев, много есть секретов, от всех недугов можем вас лечить, к чему ж, сеньор, терпеть вам муку эту, отвар целебный следует испить.

— Ну что ж, давай. — Тристан был сражен наповал ее рекламным стишком. — Что, действительно помогает от похмелья?

— Как рукой снимет все неприятные чувства: боль, ломоту в суставах, тошноту, озноб и общее утомление, — дополнила Бригитта свои лирические строки основательной медицинской прозой.

Потом припала губами к кубку и сделала три добрых глотка, в лучших традициях всех времен показывая, что не намерена отравить Тристана.

Тристан принял напиток из ее рук, пригубил, ощутив изумительный вкус мастерски приготовленного пряного вина, но вдруг увидел в глазах Бригитты блеск совершенно безумной радости и губы ее, расползающиеся в мокрой похотливой улыбке. И тогда, вздрогнув, он отпрянул от кубка и даже выплюнул за борт в пенные волны то, что уже держал во рту. Нельзя ему было этого пить, нельзя! Опасность! Alarm! Danger! Опасность! Словно замигала в мозгу красная лампочка и завыла надрывным голосом аварийная сирена.

— Да кто ж это научил тебя говорить стихами? — задал он Бригитте обескураживающий вопрос.

И та с откровенностью последней идиотки выдохнула еле слышно:

— Любовь.

— Ах вот оно что! — зашипел Тристан страшным свистящим шепотом. — Так это у тебя любовное зелье, привораживающий напиток! Где ты взяла его, негодница? Признавайся, мерзавка! Или я просто велю Курнебралу отсечь твою глупую голову.

Про глупую голову он мог бы и не говорить. Бригитта сама собиралась сознаться во всем именно потому, что голову имела вовсе не глупую.

Выслушав ее рассказ, Тристан попросил проводить его в трюм и показать, где стоит кувшин с любовным напитком. Бригитта показала. Он велел слить бурую жидкость из серебряного кубка обратно, а затем оставить его одного. Бригитта плакала и умоляла сохранить приворотное зелье, ну хотя бы половину его, чтобы ей все-таки было чем напоить Марка и Изольду в Тинтайоле.

— Иначе Бог не простит меня, — скулила Бригитта. — О, Тристан, не наказывай так жестоко!

И Тристан дал ей слово рыцаря, что кувшин не будет пуст, когда они прибудут в Корнуолл.

* * *

Оставшись в трюме один, он прежде всего закрыл дверь на тяжелый засов, запалил все факелы, какие нашел, чтоб лучше видеть надписи на склянках, и принялся изучать грандиозную аптеку, выданную королевой Айсидорой любимой дочери. Настоящего лекарства от похмелья он так и не смог найти, зато глотнул, стыдясь самого себя, специального отвара, повышающего потенцию, и разыскал немаловажное в сложившейся ситуации снотворное зелье. Но в общем-то за всеми этими поисками он просто тянул время, не будучи готов решить главную проблему — что делать с проклятым кувшинчиком, заткнутым золотой пробкой. Ведь Иван догадывался: рано или поздно Маша тоже проберется на этот склад, и ей-то уж наверняка захочется глотнуть коньячно-бурой отравы. Во-первых, он уже достаточно хорошо знал авантюрный склад Машиного характера, а во-вторых, ему смутно припоминалось из давно-давно посмотренного фильма, что Тристан с Изольдой как раз и выпили чего-то подобного, а ведь Маша одержима идеей следовать тексту легенды как можно точнее.

Конечно, Иван никогда не верил в приворотные зелья и прочую замшелую мистику. В прежней жизни. Но в этой, где из пещер лезли натуральные драконы из сопредельных пространств, где заговоренные кем-то мечи спасали от превосходящих сил противника, а местные знахари излечивали от безусловно смертельной дозы фосгена, — в этом мире стоило гораздо серьезнее относиться к магии. Кто-то сказал: «Магия — та же наука, только с еще не известными нам законами». Компьютерный дракон с панцирем из нержавки и пластиковыми зубами — для здешнего народа магия, а приворотное зелье — это магия и для конца двадцатого века. Но ведь для каких-то миров подобные средства не более чем очередное достижение научной мысли. А потому…

Иван не был ни химиком, ни медиком, однако кое-что по этой части все-таки проходил в разведшколе, и знания его позволяли предположить: любовный напиток — сложнейшее по составу гормонально-психоделическое средство, возможно, психотропное, возможно, мутагенное, возможно, еще какое-то. Так или иначе ударять оно должно по основе основ человеческого организма: по высшей нервной деятельности, по клеточной, а то и генной структуре, а может быть, — чем черт не шутит! — средство это воздействует вообще на молекулярном уровне. Любовь — не картошка.

Одним словом, двух равнодушных друг к другу людей таинственный бурый напиток делает страстными любовниками. А двух страстных любовников кем он сделает? По принципу «Минус на минус дает плюс». То-то и оно. Иван мог оказаться абсолютно не прав. Дилетантские рассуждения его ничем серьезным подкреплены не были, но рисковать не хотелось ни за что. Не было в этом мире (в этих мирах!) ничего дороже, чем его любовь к Маше и Машина любовь к нему. Не было. А значит, на всякий случай содержимое кувшина следовало выплеснуть прямо сейчас и забыть о нем навсегда. Про эксперименты с королем Марком он даже думать не хотел, а вот Бригитта, которая уже глотнула, и он, подержавший жидкость во рту… Ладно, об этом после. Сейчас главное — кувшин. Вылить-то можно прямо на пол, лучше, конечно, в какое-нибудь ведерко, а потом за борт, но вот незадача: придется же чем-то вновь заполнить сосуд — для конспирации. Только чем? Много тут всякой дряни, да ведь надо, чтобы цвет совпадал, запах, хоть более-менее, ну и, конечно, это должно быть что-то безобидное.

Тристан принялся вновь шуровать по ящикам и бочкам среди проложенных соломой глиняных бутылей, склянок и кувшинов. Тяжелая была задача. И вдруг…

Как это он сразу ее не заметил? Бог мой! Да этого просто не может быть! Он так и подумал: не «ё-моё!», как обычно, а именно: «Бог мой!» Уж больно сильным было потрясение.

Она выглядывала, чуть запыленная, из-за пучка желтой соломы, украшенная яркой золотисто-голубой этикеткой с лихо шагающим человечком — гулякой Джонни в белых штанах, а поверх благородной пробки была грубо обклеена цветастой полосочкой: «Крепкие спиртные напитки до 1 литра. АКЦИЗНАЯ МАРКА. МПФ Гознака».

Марочное виски «Jonnie Walker. Blue Label», выдержка — двадцать четыре года. И номер на бутылке был индивидуальный — все как полагается.

* * *

— Где купил? В Новоарбатском?

— Угу.

— Ну и дурак, на Измайловском оптовом рынке сотни на полторы дешевле.

— Да ладно! Уж пижонить — так пижонить.

— Ни хрена себе пижонство! Двести баксей на одну бутылку выкинуть. Так за что пьем?

— За то, что я жив остался. А за это, брат, гадость пить нельзя, Бог накажет.

— Ты прав. Ох, какой аромат!..

* * *

«Ох, какой аромат! — Тристан аж глаза закатил. — А какой вкус! Пьется, как крем-ликер, и не скажешь, что сорок три оборота…»

Вопреки всем правилам личной предосторожности он даже не попытался исследовать, откуда свалился такой подарок, не муляж ли это, не галлюцинация ли, нет ли с нею рядом бомбы, а то и дыры в какое-нибудь иное измерение. Он просто взял квадратную бутыль в левую руку, правой резко свинтил пробку, разрывая акцизную наклейку, понюхал и тут же припал жадным ртом к горлышку. Вот чем лечиться надо от похмелья — коллекционным шотландским виски! Правда, это уже натуральный алкоголизм. Зато как приятно!

Сомневаться больше было не в чем, даже цвет совпадал. Приворотная отрава плеснула в темных волнах за бортом. Пусть теперь рыбы и тюлени предаются неистовым сексуальным играм! А он и его любимая подогреют себя нынче ночью добрым шотландским напитком, который придумают в этих краях через много-много лет еще не родившиеся здесь люди. А нужен ли истинным любовникам подогрев? После всего, что они пережили, — определенно не помешает.

Господи, как же он был счастлив в ту минуту! Он даже не задумывался, не хотел задумываться, откуда это все берется: Машина фотография и ее золотые локоны, граната-лимонка, теперь — вот эта бутылка скотча. Неважно. Все это есть — значит, так и надо. А представляешь, товарищ Горюнов, какую оценку поставил бы тебе полковник Драговой за такую логику?..

* * *

Иван не ошибся. Едва упала на море ночная тьма, а Курнебрал и Бригитта разошлись по своим каютам и уснули крепким неслучайным сном, Мария кинулась в его объятия и разрыдалась.

— Боже, Боже, ну наконец-то мы остались вдвоем! — буквально причитала она сквозь слезы. — Как я устала ото всей этой чертовщины. Ваня, ты хоть понимаешь, что происходит? Как это все случилось — ты понимаешь?

— Я ничего не понимаю, — сказал он. — И сегодня, что характерно, понимать ничего и не хочу. Я тебя хочу, Маша. Я безумно хочу тебя. Я рвался к тебе через два мира, через две войны, через какие-то подвиги, мучения и полнейшее сумасшествие. Ради тебя я убивал людей и позволял убивать себя. Но я не умер. Дуриком, чудом — не умер. Я нашел тебя. И теперь я уже не отдам тебя никому. Понимаешь: ни-ко-му. Ни твоим московским друзьям, ни ирландскому королевскому двору, ни потусторонним силам Аннона, насылающим на нас компьютеризованных драконов из других галактик, ни даже королю Марку, которому, как обещал, везу тебя в жены. Понимаешь, это все — пустое. А важно только одно — ты и я…

Он шептал ей это все, а она по-прежнему плакала, плечи ее вздрагивали, он стискивал их, прижимал к себе, по Машиным щекам катились слезы, он слизывал их и все пытался поймать губы, а она уворачивалась, всхлипывая. И он снова говорил:

— Я люблю тебя. Мы должны быть вместе всегда, несмотря ни на что, в этом мире или в том, или в каком угодно третьем. Ты не согласна?

Наконец он ловит ее губы, и гаснут звезды, и легкий парусный корабль, покачнувшись на масляных черных волнах, проваливается в морскую пучину И в приступе внезапно нахлынувшей смелости он обхватывает ладонями ее упругие ягодицы и чувствует, как дрожь прекращается полностью, все тело ее становится на миг напряженным, а затем внезапно слабеет и благодарно прижимается к нему грудью и бедрами.

Пройдут века, прежде чем губы их разомкнутся и они вновь посмотрят друг другу в глаза.

Что это: красивая метафора или на самом деле так было? Похоже, на самом деле. Ведь они целовались на углу Ермолаевского и улицы Остужева, у входа в арку, а очнулись посреди Ирландского моря на тысячу лет раньше. Так было. Но и метафора, согласитесь, красивая.

— Мне хорошо с тобой, Ваня, — прошептала Маша. — Очень хорошо. Но я хочу сказать, ты понимаешь… Ты не поймешь. Просто мне сейчас так грустно! Я как-то вдруг подумала… Ты не поймешь…

Он видел, что ей трудно говорить, что ей действительно плохо, и очень хотел помочь:

— О чем ты. Маша, о чем? Расскажи мне. Честное слово, я все пойму, потому что люблю тебя.

— Мне очень грустно, Ваня.

Она прислонилась спиной к фальшборту и смотрела мимо него. Слезы на щеках ее высохли. Тонкие пальцы нервно сжимались и разжимались на его запястьях.

— Я все потеряла, Ваня. Я потеряла мужа. А еще раньше потеряла ребенка, когда он заставил меня сделать аборт. Я потеряла родителей, потеряла тебя, я потеряла всю Москву, всех людей того времени. Я потеряла их раньше, чем попала сюда. Собственно, я и попала-то сюда потому, что у меня крыша съехала на артуровской тематике, на кельтской культуре и истории древней Ирландии. Мне чудилось, что все здесь так красиво. Мне снились по ночам благородные странствующие рыцари и их несравненные дамы сердца. Тебе ли объяснять, Ваня, каким ужасным оказалось все это вблизи… Я была просто в трансе, я целую неделю говорить не могла. Я и сейчас не понимаю, как можно здесь жить.

— Постой, постой, любимая, — сумел он наконец вторгнуться в непрерывный поток ее эмоциональной речи. — Но мы же именно здесь нашли друг друга, а ты спрашиваешь, как жить. Мы же теперь вместе, разве не это главное?

— Ах, Ваня, — вздохнула Маша. — Я тебя очень, очень люблю. Правда. Но сегодня у нас, наверное, ничего не получится, не обижайся…

— Что, — понял он по-своему, — день сегодня какой-нибудь неправильный?

— Да нет же, глупый! Вечно вы, мужики, только о физиологии и думаете. Нет, с этими делами все нормально. Просто настроение какое-то ужасное. Понимаешь?

— Понимаю.

Он нежно поцеловал ее в щеку.

— Я дура. Ну скажи мне, что я дура!

— Не скажу, — шепнул он. — А ужасное настроение — это поправимо. Знаешь, что такое химические средства воздействия на организм?

— Знаю, — улыбнулась Маша. — Но ты уже, кажется, навоздействовался.

— Не-а. Это вчера. А сегодня я только с Курченком пива тяпнул. Надо же было ему снотворного подсыпать.

— С чем ты пива тяпнул? — не поняла Маша. — С каким цыпленком? Вроде рыбой закусывали.

— Да не с цыпленком, а с оруженосцем моим. Это я его так ласково зову иногда.

— Смешно, — сказала Маша. — Ну ладно. А с Бригиттой что ты сделал? Тоже усыпил?

— Конечно, я налил ей вина.

— И разумеется, сам — за компанию?

— Ну, совсем чуть-чуть, ну совсем!..

— Ой, Ванька, да ты же алкоголик! Ну а со мной что ты пить собираешься?

— А ты догадайся. — Иван повернул ее к себе, нежно приподнял голову пальцами за подбородок и пристально посмотрел в глаза.

И Маша вспомнила.

— Айсидора дала мне этот кувшин?

— О, йес, виз голден пробка.

— Пробка по-английски будет «stopper», — механически поправила Маша. — И между прочим… Ой, ты что, уже видел этот кувшин? Ты знаешь, где он стоит?

Иван лишь молча кивнул.

— Но ведь это Бригитта должна была принести его нам по ошибке! Так написано во всех древних текстах.

— Значит, врут твои древние тексты, Машка, — спокойно прокомментировал Иван. — Ошибки не будет. Лично я принесу тебе заветный кувшин, потому что Бригитта спит и ее сегодня не добудиться.

— Неси! — шепнула Маша-Изольда.

И он почувствовал, как она уже сгорает от желания. Вот чудачка! «Настроение у нее ужасное»!

* * *

А в королевской каюте было здорово. Родичи ирландцы позаботились обо всем. Была даже чистая вода в большом кувшине и специальная лохань для гигиенических мероприятий. Во всяких ароматических мазях и моющих жидкостях тоже недостатка не ощущалось. Ну а широкую кровать, застеленную мягкими шкурами и тончайшим бельем, словно специально кто-то готовил для любовных утех.

У них сегодня все было впервые. И по легенде, и на самом деле. Они стеснялись раздеваться на глазах друг у друга, и Иван отворачивался, пока журчала в углу сладкой музыкой струйка воды из огромного кувшина. Наверное, ей было бы гораздо удобнее, если бы он подержал тяжелый сосуд, но и она стеснялась попросить. И он лежал уже совсем нагой, когда она в ажурной, почти прозрачной ночной рубашке пошла к нему. Она держала в руке высокий серебряный кубок, и он наполнил его едва ли не до краев ароматным золотисто-коричневым напитком и глотнул первым. Потом глотнула она и закашлялась.

— Боже, я и не думала, что это так крепко!

— Ну, знаешь, — промямлил Иван, — они тут, наверное, тоже травки на спирту настаивать умеют.

— На спирту? — переспросила Маша. — Да они его еще перегонять не научились. Не было спирта в десятом веке. Понимаешь?

— Не может быть! — проворчал Иван. — Ты, главное, пей. Это дело полагается выпить целиком.

— А может, это и не спирт, — проговорила Маша после второго куда как более удачного глотка. — Вкусно.

— Еще бы, — согласился Иван. — Знатное пойло. Допиваем.

И они допили. И Маша напрочь забыла про свое ужасное настроение, и нырнула под одеяло, и зашептала:

— Милый! Какой ты милый! Иди ко мне… Скорее… скорее…

И он, то ли робея, то ли просто подсознательно растягивая удовольствие, делал все нарочито медленно, постепенно, не сразу. Целовал ее в губы, в шею, потом в набухшие, отвердевшие соски, а руки опускались ниже, ниже и поднимали ей рубашку, и он все-таки откинул одеяло, перестав наконец стесняться, и увидел ее всю в дрожащем свете тихо потрескивающих факелов. И она таяла от нетерпения и уже начала тихо стонать, раскрываясь ему навстречу, и его пальцы удивленно и смешно путешествовали по тому, что выглядело столь понятным и знакомым на цветных фото в польских журналах, но здесь и сейчас, в реальной жизни, оказалось почему-то таким таинственным, восхитительно сложным, путано-трепетным. И еще смешнее он тыкался чуть позже, уже не пальцами, и все никак не мог попасть, а она тихонечко и совсем не обидно смеялась и помогала ему, направляя нежными легкими прикосновениями…

Иван задыхался от восторга, и, конечно, все кончилось быстро-быстро, почти не начавшись, но Маша нисколько не удивилась, не расстроилась, она просто ждала, даже не открывая полностью глаз, легонько постанывала, обхватывая его ногами, осыпая поцелуями лицо и стараясь не упустить, не упустить волшебное ощущение зарождающегося внутри тепла. А ему так не терпелось исправиться, что за какие-то считанные минуты он полностью вернул себе весь растраченный пыл и слился с нею в единое прекрасное целое, теперь уже уверенно и точно, и они закачались, и закачался корабль, и волны стали вздыматься все круче и круче, качался весь мир, мир падал куда-то, и этому не было конца, потому что волны любви бушевали вне времени, потому что любовь принадлежала вечности… А потом вспыхнуло огромное жаркое солнце, и они оба закричали.

* * *

Иван и Маша лежали рядом, оба на спине, и было уже просто нелепо закрываться друг от друга. А еще им было жарко, и Маша даже рубашку не опускала.

— Какая ты красивая! — прошептал он.

А она посмотрела на задранные к самому подбородку кружева и сказала в ответ:

— Знаешь, как старшая сестра подарила младшей на свадьбу вместо ночной рубашки шарфик? Младшая удивилась, а та говорит: «Какая разница? Все равно к концу ночи на шее будет».

— Славная история, — улыбнулся Иван. — Тоже из древних кельтских сказаний?

— Не исключено, — сказала Маша. — О происхождении анекдотов филология умалчивает. Эх, покурить бы сейчас! — добавила она вдруг мечтательно.

— Не трави душу. Я-то в прежней жизни не так, как ты, курил. Меня тут поначалу буквально ломало. Но на нет и спроса нет. Сумел отучить себя от самой мысли о курении. А вот ты взяла да напомнила. Эх, Манюня!.. А впрочем… Подожди меня здесь.

— Боже мой, что ты придумал?

Голос ее был томным, и в нем слышалось радостное предвкушение.

Только в абсолютно пьяную голову, да еще одурманенную чарами любви, могла прийти такая безумная идея — отправиться в трюм на поиски сигарет.

И тем не менее сигареты там были — пачка светлого «Соверена» лежала в соломе на дне того самого ящика, где давеча он обнаружил скотч. А вот квадратная бутыль как раз пропала. Или он сам швырнул ее за борт? Иван не мог вспомнить. Да и не важно это. Главное — чудо свершилось. Пачка сигарет — буквально по щучьему веленью, по моему хотенью. Что дальше будем просить, а, Иванушка-дурачок?

Однако он почувствовал, что надо знать меру, и ничего просить не стал.

А Маша тоже не удивилась, только обрадовалась:

— Смотри-ка, настоящие, английские! Я вот по этим надписям различаю.

— Известное дело, — протянул Иван, сладко затягиваясь. — Ты у нас признанный специалист по всяким надписям. Одно слово — филолог.

Маша блаженно улыбалась. Окутанная клубами дыма, абсолютно голая, с распущенными пышными волосами, в небрежной, можно сказать, откровенной позе… Увидел бы кто — здесь и сейчас, — точно назвали бы ведьмой. А Иван любовался, и голова его шла кругом, то ли от никотина с долгой отвычки, то ли от этой немыслимой, действительно потусторонней красоты.

— Слушай, филолог, а вот скажи мне, ты-то как попала в Ирландию? Насчет съехавшей крыши я уже понял, ты мне по фактам расскажи: когда, что и как.

Маша рассказала, и Иван поделился своими воспоминаниями о последних днях в Грозном и Моздоке, а также обо всех бурных событиях здесь, в Британии и Ирландии. После чего оба тяжко задумались.

— Ты полагаешь, это путешествие во времени? — спросила наконец Маша вполне серьезным тоном.

— Вот уж во что никогда не верил! — фыркнул Иван. — Я очень уважаю логику, простую и строгую. Режьте меня, но причина не может быть раньше следствия. Это по Герберту Уэллсу можно во времени туда-сюда колесить, а Брэдбери со своей раздавленной бабочкой, по-моему, всех этих любителей «хрононавтики» раз и навсегда на место поставил. Это же элементарно, Ватсон. Помнишь рассказ «И грянул гром…»?

— Да, было что-то такое, — вяло откликнулась Маша. — Но с другой стороны, мир, в котором мы оказались, очень мало похож на царство теней.

— Не спорю, тени, как правило, друг друга в капусту не шинкуют. Но зачем так однозначно интерпретировать иную реальность. Царство теней — это у древних греков, что ли, было? Существует же куча других представлений о загробном мире. А согласись, ведь не приходится сомневаться, что там, на нашей Земле, мы умерли. А значит, как ни крути, мы теперь на том свете. Точнее, мы прошли через тот свет и вынырнули еще где-то. Понимаешь?

— Ничего я не понимаю, — сказала Маша. — Ты зануда. Или — как это сейчас говорят? — негатив.

И тут их опять потянуло друг к другу, хотя, казалось, уже слипаются глаза, и, чтобы устранить это противоречие, Иван предложил:

— А давай еще по маленькой приворотного зелья. Хорошо забирает!

— Давай! — обрадовалась Маша. — Действительно хорошо.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

которая знакомит читателя с новым и очень важным для нашей истории персонажем — традиционным добрым волшебником, человеком почти всемогущим, но даже после встречи с ним Тристан и Изольда, ни чуточки не смутившись, продолжают заниматься все тем же — любят друг друга

Им довелось провести вместе еще две ночи, прежде чем корабль причалил к берегам Корнуолла, и были они не менее, а может, и более прекрасными, да только помимо ночей случаются еще в жизни дни, и об этом тоже нелишне рассказать.

Поутру Тристан удалился к себе и спал до полудня. А когда встал и вышел на палубу, оказалось, что проснулись они с Изольдой минута в минуту, и вот она тоже открывает дверь и, перешагивая через комингс, идет к нему с сияющей улыбкой на лице. И Тристан почувствовал себя совершенно счастливым. И в этом одновременном пробуждении увиделся ему перст Божий, и надежда великая на всепобеждающую радость. Ни ему, ни ей еще никогда не было так хорошо. Море, солнце, крики чаек, теплый попутный ветер, уютное поскрипывание мачт и шуршание просоленных канатов оснастки — все пробуждало искренний восторг в душе.

Такими их и увидела Бригитта. И сразу все поняла без слов. И не расстроилась, не обиделась, а тоже улыбнулась широкой ясной улыбкой. Такова была сила этого чувства — оно выплескивалось из любящих сердец наружу, потому что переполняло их, выплескивалось и охватывало всех окружающих. А впрочем, уж не волшебный ли напиток сыграл свою роль в настроении Бригитты?

— О госпожа, — метнулась камеристка к Изольде. — Тристан сделал так, чтобы я спала всю ночь. Но я и во сне всегда вижу вас, госпожа. Каюсь, не уберегла кувшин с любовным зельем, доверенный мне самой королевой Айсидорой, не воспрепятствовала вам, когда вы дерзнули взять его, признаюсь, госпожа моя! Вот почему я видела во сне, как вы любили друг друга.

«Складно звонишь, чувиха!» — подумал про себя Тристан и сказал:

— Ах, Бригитта, как же тебе не стыдно лгать! Разве так каются перед лицом Господа нашего Иисуса? А ну-ка рассказывай всю правду Или я все-таки позову Курнебрала, ведь не пристало благородному рыцарю отрубать голову простой негодной девчонке.

— Пощади! — взмолилась Бригитта и разрыдалась в голос.

А потом, еще растирая по щекам слезы, проговорила:

— Рассказывай теперь, не рассказывай — конец один. Ведь госпожа моя Изольда, если узнает все, обязательно велит казнить. Она такого простить не сумеет.

Изольда потемнела лицом, глаза ее превратились в щелочки, кулаки сжались так, что костяшки побелели.

— Обещаю простить. Слово принцессы ирландской. Говори все, как было.

Чего она ожидала услышать, каких ужасов смертных, потом и сама вспомнить не могла, но обещание это далось ей тогда с трудом, потому что не забылась еще, не стерлась из памяти безобразная сцена в бане, сцена, по понятиям Изольды, ни в какие ворота не влезающая и ни одним хронистом или поэтом ни в одной стране не описанная. Изменой со стороны Тристана Изольда тот случай считать не могла, все-таки он находился в очень пикантном положении, да и состояние его физическое многое оправдывало, а вот к Бригитте испытывала она даже не то чтобы ревность, а скорее зависть. Подумать только: двадцатилетняя девственница с легкостию необычайной на глазах у хозяйки исполнила то, что для самой Изольды, безусловно, стало бы серьезным барьером. И главное, о чем было стыдно вспоминать: ведь помимо зависти и высокомерной злости, она испытала тогда сильнейшее возбуждение, и ей понравилось(!) смотреть на них, ей было приятно(!). Ну да, это было, как дома в постели запустить по видику порнушку. Только в роли порнозвезды — ее любимый, и не на экране, а живьем. Боже! Да ведь это же грех большой…

Ну а когда Бригитта покаялась, в голове у Маши-Изольды образовался уже полнейший винегрет. Смутно припоминалось ей из уроков матери Айсидоры, что для оказания весьма сильного действия на человека требуется совсем немного приворотного зелья, буквально капля. И эту каплю ее Тристан, ее Ваня, безусловно, выпил с Бригиттой. А поскольку разоткровенничалась не только служанка, но и любимый ее, то думала она теперь и о других каплях — о каплях, оставшихся на дне кувшина, благополучно смешавшихся с виски и сделавших-таки свое черное дело.

Однако в действительности ни один из них троих на данный момент не чувствовал в себе никаких изменений. Иван и Мария любили друг друга не менее страстно, чем всегда, Бригитта честно призналась, что по-прежнему мечтает о любви с Тристаном, в чем, разумеется, ей было отказано. И потому, что доблестный рыцарь не ощущал в душе ответного чувства, и потому, что Изольда оставалась для Бригитты хозяйкой, а преданность своей госпоже камеристка намерена была хранить свято и в этом казалась искренней.

Курнебрал же все еще спал богатырским сном — очевидно, в сочетании с пивом снотворная травка действовала сильнее, — однако было ясно, что и его придется посвятить в случившееся, во всяком случае, частично. Там, при дворе короля Марка, и ей, Изольде, и Тристану позарез нужны будут союзники, то есть люди, которым можно довериться.

— Вы теперь не проживете друг без друга, — констатировала Бригитта со всей ирландской прямотой и юношеским максимализмом.

— Ты в этом уверена? — позволил себе усомниться Тристан.

— Еще бы! Мудрая королева Айсидора черпает рецепты своих снадобий из самого Аннона, а для любовного напитка не существует противоядий. Те, кто испил из этой чаши, так и умрут влюбленными друг в друга. Я это знаю наверняка. И госпожа моя Изольда тоже знает.

Изольда почла за лучшее промолчать, а Тристан спросил:

— Ну а что же случится, если этот напиток выпьют сразу несколько человек?

— Не знаю, — растерялась Бригитта. — Наверное, они просто сойдут с ума…

И Тристан подивился живости ее ума.

— Это страшно, — проговорил он.

— Страшно… — повторила Бригитта, словно эхо, и вдруг закричала: — Но ведь ты не пил этого зелья! Ты же все выплюнул!

— Конечно, милая девочка, конечно, — успокоил он ее. — Клянусь, я не проглотил ни капли.

Они помолчали, затем Бригитта сказала:

— Может, вам лучше вернуться обратно в Ирландию?

— Нет, — твердо сказал Тристан. — Это опять война. Ведь рано или поздно Марк обо всем узнает. Уж если бежать, так в далекие южные страны, подальше от этих берегов.

— Нельзя никуда бежать, — заговорила вдруг долго молчавшая Изольда. — Я стану женою короля Марка.

— Почему? — вздрогнул Тристан от ее голоса, сделавшегося внезапно холодным и чужим.

— Ничего уже нельзя изменить, — произнесла Изольда тем же замогильным тоном. — Я должна стать женою короля Марка и королевой Корнуолла. Так надо.

И в этот момент на палубе появился сладко потягивающийся Курнебрал.

— Земля, — сообщил он, — по левому борту земля. Вы разрешите причалить к острову, мой господин?

— Позволь узнать для начала, что это за остров, — сказал Тристан.

— Глаза мои уже различают знакомые очертания скал, и если не изменяет мне память, это Остров Людоеда. Дикое недоброе место, — начал объяснять Курнебрал. — Но говорят, что всякий честный рыцарь, оказавшийся рядом при свете дня, не должен проплывать мимо, ибо на острове могут быть люди, нуждающиеся в помощи. Ночью людей на острове не остается, людоед непременно съедает всех, кто попал ему под руку, а сам с наступлением темноты удаляется в глубочайшую пещеру — оттуда его уже не выкурить.

— И много ли рыцарей пыталось победить людоеда?

— Да уж немало, — откликнулся Курнебрал. — Ну что, причаливать будем?

«Опять двадцать пять за рыбу деньги, ядрена вошь! — выругался про себя Иван. — Проклятый текст легенды, которому здесь нужно следовать, ну прямо как Программе Партии в далекие доперестроечные времена моего детства!»

— Конечно, я сойду на берег, я не могу поступить иначе, — произнес Тристан, стараясь вложить максимум торжественности в свой усталый и равнодушный голос.

И когда уже спустили на воду лодку, он поймал на себе совершенно отсутствующий взгляд Машиных серых глазищ. Нет, не страх и не отчаяние читались в них, а напряженная, сосредоточенная работа ума. Маша даже губу покусывала, как на экзамене, когда мучительно ищешь в памяти правильный ответ, которого там никогда не было, которого знать не знал. Ну конечно, она пыталась вспомнить по какой же из версий ее любимой легенды двинулись они теперь: Готфрида Страсбургского или Пафнутия Мухосранского.

Островок-то оказался скорее мухосранским. Маленький — за полчаса весь обойти, — скалистый, унылый. В жалкой лачуге на краю леса Тристан обнаружил женщину почти без чувств. Побрызгал ей в лицо холодной водою и узнал, что было их всего пять человек, на остров выбросило штормом, корабль разбился о прибрежные скалы и затонул. И вот теперь мужа людоед убил, детей сожрал уже, а за нею обещал прийти на закате. «Что ж, тетенька, — подумал Тристан, — повезло тебе, не придет твой людоед на закате».

Ступая вверх по тропинке, усеянной людскими костями, обломками копий, истлевшими щитами и ржавыми остатками мечей, Тристан без труда вышел к самому логову всеобщего мучителя и супостата. Людоед еще облизывался, доедая, очевидно, последнего ребенка, когда славный рыцарь Лотианский и Корнуоллский окликнул его. Волосатый урод был огромен, сутул, можно сказать, приземист и более всего походил на орангутана из московского зоопарка, но в руке он крепко держал тяжеленную суковатую дубину, каковою дубиной при виде незваного гостя и начал вертеть над головой с фантастической скоростью — ни дать ни взять Брюс Ли с боевыми нунчаками. «Вот этим-то единственным фокусом и одолевал ты всех доблестных рыцарей Британии и Ирландии?!» Тристану даже скучно стало. Пару раз увернувшись и послушав, как обиженно ревет эта дикая обезьяна, похоже, не говорящая ни на одном из человеческих языков, он наконец размахнулся мечом пошире и снес людоеду голову.

Из лачуги Тристан женщину вынес, а до лодки она вызвалась идти сама. Женщину звали Медб в честь легендарной ирландской королевы, и было это красиво и символично — спасти от смерти жену самого Айлиля, почувствовать себя этаким Фергусом. Впрочем, у них ведь там, кажется, жена важнее мужа считалась. Ну и хрен с ними!

На том бы вся история и закончилась, да только еще один сюрприз поджидал Тристана возле самого берега. Сгорбившись и подперев голову руками, на плоском камне у воды сидел монах, весь в черном, капюшон его был надвинут на глаза, а голос звучал глухо:

— О славный морской конунг — а я вижу, что ты юноша знатного рода, — не сможешь ли ты взять и меня на свой корабль?

— Отчего же не смочь, божий человек? Места на корабле достаточно, да и пресной воды у нас еще много. Мы держим путь в Корнуолл и будем причаливать в гавани Тинтайоля. Устроит ли тебя такой маршрут, божий человек? — спросил Тристан.

— Вполне, — ответствовал монах.

И они поплыли к кораблю.

— Но как же, божий человек, уцелел ты на Острове Людоеда, если чудище это пожирало всех без разбору? — поинтересовался Тристан, не слишком рассчитывая на внятный и честный ответ, скорее из вежливости и чтобы разрядить неловкое молчание.

— А он не видел меня, — сообщил монах просто и загадочно, но по-прежнему тихо, не поднимая лица, прикрытого капюшоном.

Он и взойдя на борт сидел в уголку все так же согбенно, задумчиво и безмолвно.

* * *

Корабль шел прямым курсом на Тинтайоль. Солнце клонилось к западу. Курнебрал, убедившись, что все в порядке, выпил очередной бочоночек пива и ушел отдыхать. Бригитта занялась каким-то рукоделием, расположившись на корме среди мешков с шерстью — и мягко, и ветер не задувает — хорошо! А Тристан, посовещавшись с Изольдой и найдя в ее лице поддержку, решил все же подойти к человеку, скрюченному, словно знак вопроса на носу корабля, под самым коньком.

— Прости, божий человек, — Тристан первым обратился к нему, — не мог бы ты…

Тристан недоговорил, потому что монах откинул капюшон и наконец поднял глаза.

И никакой это был не монах. Лицо его оказалось очень загорелым и обветренным, как у старого рыбака, и украшала это лицо добрейшая, сразу располагающая к себе улыбка, и мелкая сетка морщин разбегалась вокруг рта и в уголках глаз, а глаза его, прищуренные от еще яркого, хоть и закатного солнца, были изумрудно-зелеными, глубокими, как лесные озера, и знакомыми — знакомыми! — и Ивану, и Маше.

— Ну здравствуйте, ребятки, — тихо сказал он по-русски. — Давно ищете меня?

— Вообще не ищем, — честно признался Тристан.

— И это правильно, — заметил «монах-рыбак».

— Но поговорить-то мы не откажемся, — вступила Изольда, словно испугавшись, что зеленоглазый исчезнет так же внезапно, как и появился.

— И я не откажусь. Для того и пришел.

Все-таки улыбка его была обворожительна. «Улыбка спасителя, — подумалось Ивану. — Ведь он действительно спас нас обоих».

— Кто же вы? — задал свой первый вопрос Иван, машинально переходя на «вы».

— В терминах, привычных этому миру, я волшебник, добрый волшебник. Меня зовут здесь Мырддин.

— Мерлин, — невольно проговорила Маша, словно бы поправляя старика, беседа-то шла на русском.

— Да, англы и саксы станут произносить мое имя как «Мерлин», но какое это имеет значение? Ведь у меня много, очень много имен. Они вам не нужны. Просто отвечая на вопрос, добавлю, что в терминах другого мира, того, который вы покинули, я, конечно же, не кудесник и не маг, а представитель иного мира, иной реальности, иного, более высокого уровня бытия. Вот примерно так.

— Ну и зачем же мы понадобились вашей высокоразвитой цивилизации? — агрессивно поинтересовалась Маша. — В качестве подопытных кроликов?

— Любое самое доброе дело можно обозначить гадкими словами. Вам как филологу это должно быть особенно хорошо понятно. Хотите быть кроликами — будьте ими. Но дело совсем в другом. Ты. Мария, увлекалась медиевистикой, особенно ранним средневековьем, бредила им. Я исполнил твою мечту и, заметь, после смерти, то есть не нарушив никаких твоих планов. Ты, Иван, по натуре воин и борец за справедливость, так что лучшей доли, чем эта, для твоего второго воплощения просто не найти. И наконец, между вами зародилось однажды чувство величайшей красоты и силы, какое встречается во Вселенной не часто. Но на той Земле обстоятельства разлучили вас и не позволили этому чувству реализоваться. Мог ли я пройти мимо такой несправедливости? Мог ли не дать вам еще одного шанса прожить полноценную жизнь и явить миру образец великой любви и страсти?!

Я сделал это, и вот вы здесь. Какие еще ко мне претензии, ребятки?

Только плеск волн, рассыпающихся на тысячи брызг, только вой ветра в ушах да скрип старых мачт были ему ответом. Надолго замолчали молодые любовники. А потом созрел вопрос.

— Так, значит, мы и есть те самые Тристан и Изольда, о которых со временем узнает весь мир? — выпалил Иван ошарашено.

— А вот на этот вопрос я предпочел бы пока не отвечать, — улыбнулся Мырддин.

Иван стал глупо шарить по одежде в поисках привычных (когда-то давно привычных) карманов, потом осознал всю нелепость этих телодвижений и сказал:

— Курить охота. Сил нет!

— Двадцать три года не курил, и вдруг так охота, что сил нет! — съязвил Мырддин.

— Не смешно. Подождите. Я сейчас. — Иван уже повернулся, чтобы идти, когда волшебник окликнул его:

— Не надо никуда ходить. Там уже нет вчерашней пачки. Но я вас угощу. Только с условием: прекратите разбрасывать анахронизмы где попало. Тоже мне умники нашлись: о Брэдбери рассуждают, бабочку им, видишь ли, раздавить нельзя! Да если б эту несчастную бабочку давить было запрещено, представляете, что бы от вашей лимонки с миром будущего сделалось? Ни меня, ни вас — никого!

— Это, простите, была ваша лимонка, а не моя, — жестко поправил Иван.

— Да? — Мырддин состроил умильную рожицу. — Ну допустим. Только бросал-то ее ты.

— Бросал, — признался Иван трагическим голосом. — Что было, то было. А Маша спросила:

— Так и что же получается? Бабочек, значит, можно давить, если с умом?

— Какие вы дотошные, ребята, — улыбнулся Мырддин самой широкой за весь вечер улыбкой. — Пойдемте все-таки покурим. В вашей каюте. Грешен, люблю подымить табачком. Да здесь вроде нехорошо как-то. Люди увидят. А к тому же смотрите, холодать начало. Вам не кажется?

* * *

Но Мырддин не многое соизволил объяснить им в тот раз о путешествиях во времени и иной реальности. Говорили они больше о том, возможно ли идти наперекор судьбе, удастся ли Изольде отказаться от брака с Марком, а Тристану — от службы у короля, о планах на ближайшие дни в связи с этим тоже поговорили. И получалось, что выбора-то у них и нет. Все будет в точности так, как предначертано.

— Стеклянный лабиринт, — пробормотал Тристан.

Этот образ он вычитал в какой-то книжке, и иногда страшная картина являлась ему в ночных кошмарах: идешь, словно в чистом поле, видно во все стороны до горизонта, а свернуть никуда нельзя, точнее, поворачиваешь все время туда и только туда, куда ведет узкий душный коридор между стеклянными невидимыми стенами.

А ведь это не кошмар никакой — это просто жизнь, с той лишь разницей, что в жизни эти тонкие стеклянные стены еще и схлопываются за твоей спиной — ведь назад-то тоже нельзя.

— Да, Иванушка, — сказал Мырддин, — стеклянный лабиринт. И если ты попробуешь наложить на себя руки сегодня, вода не примет тебя, огонь не опалит, острейший меч не причинит вреда твоему телу. В сущности, тебе проще, ты не знаешь, что ждет вас впереди. Ну так и живи, наслаждайся жизнью, мечтай! Машеньке посложнее — она у нас начитанная, судьбу свою изучала во множестве вариантов, помнит эти варианты и в стихах, и в прозе на десятках разных языков. А кто же не знает, что великое знание рождает великую скорбь. Но я как-то беседовал с царем Соломоном, сыном Давидовым, и он согласился, что есть еще большее знание, Высшее Знание, которое возвращает радость Человеку Знающему. И ты это поймешь, Изольда, ты это поймешь, Мария. Трудно только поначалу. Почему-то принято считать, будто от знания собственной судьбы жизнь становится печальной. Но все немножечко сложнее. И например, в Западной Европе десятого века — кстати, тебе, Маша, это должно быть хорошо известно — к предсказанию будущего относятся с большим пиететом и даже дату смерти собственной узнают с радостью. Я-то в этих британских королевствах уже не первый век кручусь и все не устаю удивляться идеальной управляемости здешних жителей. Скажешь королю Артуру, великому и всемогущему Артуру, Артосу: «Поступи так». Он так и поступит. Скажешь каким-нибудь злодеям нечестивым: «Не убивайте доброго человека, Бог за это накажет!» И они слушаются! Как хорошо воспитанные дети, как солдаты, как фанатики. Падают на колени передо мной и все исполняют в точности. Удивительная страна эта Логрия!

— Постойте, постойте, — не удержалась Маша. — Но разве Логрия существует на самом деле?

— Ах, милая девушка! Не задавай мне лишних вопросов. Всему свое время. Тебе еще действительно трудно смириться с реальностью происходящего. Но скоро ты перестанешь перебирать в памяти версии позднейших историков и поэтов и тоже научишься жить сегодняшним днем. Так надо. И в первую очередь для вас самих. Вы это поймете. Оба.

Иван посмотрел на Машу, Маша — на Ивана, и они почувствовали без слов, что больше всего на свете хочется им теперь остаться вдвоем.

— Вот так, — подытожил Мырддин. — А теперь, с вашего позволения, я спустил бы на воду одну из шлюпок этого корабля (при случае обещаю вернуть) и поплыл бы в гордом одиночестве к корнуоллскому берегу, несмотря на кромешную тьму. Я прекрасно ориентируюсь в здешних местах, а вот в Тинтайоле, куда вы прибудете на рассвете через сутки с небольшим, появляться мне пока не след. Меня там слишком хорошо знают. И не прощайтесь со мной, мы еще обязательно встретимся!

Скрипнула дверь, и зеленоглазый маг растворился в ночи.

Они сразу начали целоваться. А потом Иван чуть было все не испортил.

— Погоди, — сказал он, — я только хотел обсудить один вопрос. По поводу Бригитты. Ты что же, действительно намерена в первую ночь подложить ее королю Марку вместо себя, как советует этот всезнающий Мырддин?

— Ну конечно, а что еще нам остается делать. Я ведь тебе объясняла, что Бригитта — настоящая девственница, несмотря на все свое внешнее распутство. А кроме нее, нам довериться некому.

— Но ведь это жестоко по отношению к девушке.

— Ах, вот что тебя волнует в первую очередь! — наполовину в шутку, наполовину всерьез возмутилась Маша. — А меня так больше всего тревожит возможный провал всей нашей авантюры.

— Как же может случиться провал, если все это уже произошло во время оно и закончилось благополучно? Стеклянный лабиринт, мэм!

— Дурик ты! Иванушка-дурачок. Ничего еще не произошло и не закончилось. Все еще только начинается. А вариантов легенды существует столько!.. Знаешь, некоторые ленивые авторы так сокращали сюжет, что, согласно их версиям, король Марк вполне может разоблачить нас в первый же день и казнить прилюдно.

— Ё-моё! Так, может, лучше все-таки тебе самой изобразить непорочность?

— Ну ты и хам, Ванюша! А если он все-таки догадается? В этом случае я даже ноги унести не успею. Они же тут совершенно дикие люди! Схватится за меч и…

— Да погоди ты! С какой стати он догадается? У твоей матушки ирландской столько всяких средств в аптеке. Неужели не найдется чего-то подходящего? Мне в институте рассказывали, что девчонки такие вещи в элементе исполняют. Имитация полная, даже опытные мужики покупались.

— Нет, Ваня, — решительно возразила Маша. — Этот номер здесь не пройдет. У этих кельтов лишение девственности — необычайно торжественный ритуал. Старина Марк наверняка собаку съел в этом вопросе. Так что надо следовать традициям местного населения. А за Бригитту не переживай — она, глядишь, еще и удовольствие получит. Король-то, говорят, несмотря на возраст, мужчина хоть куда.

— Не знаю, не пробовал, но с виду пожалуй что и так, — раздумчиво проговорил Иван. — Меня еще другое волнует. Ведь король Марк, очевидно, захочет иметь от тебя наследника. Иначе зачем ему вообще жениться? Так неужели ты…

— Успокойся, — сказала Маша, — диагноз «бесплодие» поставили мне очень хорошие специалисты.

— А если они все-таки ошиблись? А если «тамошние» болезни здесь напрочь пропадают? Я же в Корнуолл без гангрены явился!

— Это другое, Ваня, совсем другое. Понимаешь, ни в одной версии легенды о Тристане не говорится ни слова о детях Изольды. С Марком ли, с Тристаном ли — никаких беременностей. Она, то есть я, наверняка бесплодна. Так что могу куролесить сколько угодно и с кем угодно. Понятно? Между прочим, венерических болезней у них здесь тоже пока нет. Полнейшее раздолье для свободной любви и секса!

Иван вдруг почувствовал, как Машина рука игриво крадется вверх по его бедру.

— Ванька-встанька, ты скотина! От этих разговоров я уже сама не своя.

— А я, думаешь, чей?

— Ты?! Думаю, что мой!

И сплетаясь в объятиях, они начали раздевать друг друга.

* * *

Вторая ночь любви получилась у них совершенно волшебной. Они не выпили ни глотка вина на этот раз, но были под утро в тысячу раз пьянее просто оттого, что за разом раз открывали друг в друге все новые и новые сокровища.

Поверьте, этих восхитительных тайн им хватит вполне и на третью ночь, и еще на много-много ночей.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

в которой любовью охвачены почти все герои, но некоторые из них охвачены также и другими чувствами, например, завистью и даже ненавистью

Тинтайоль встречал его почти столь же пышно, как и в день победы над Моральтом. Хотя на самом-то деле многие при дворе Марка были не слишком приятно удивлены очередным волшебным возвращением неубиваемого Тристана. Да и сам король уже не проявлял так явно теплых отеческих чувств, какие обуревали его прежде: во-первых, Тристан окончательно возмужал, называть его мальчиком казалось теперь просто оскорбительным, а во-вторых, для Марка дороже родного племянника сделалась золотовласая красавица Изольда, которую полюбил он с первого взгляда.

И потому, быть может, единственным существом, которое встретило Тристана в Тинтайоле с искренней радостью, была его любимая собака. Да и сам он только пятнистой, брылястой Луше по-настоящему и обрадовался.

Тристан действительно был теперь совсем другим человеком. Юношескому восторгу, который тогда, по возвращении с острова Святого Самсунга, оказался сильнее усталости и свербящей боли глубоких ран, не было больше места в его сердце. Он улыбался, он поднимал свой кубок с игристым вином, он выдавал красивые стихотворные экспромты во славу короля и новой королевы Корнуолла — прекрасной белокурой Изольды, он играл им на арфе и роте и даже на самодельной гитаре, которую Изольда сберегла для него и вместе со своими вещами доставила в Тинтайоль, а потом по уже сложившейся традиции исполнял диковинные песни разных народов, радуя слух всех собравшихся в торжественной королевской зале.

Но то был не его праздник, Тристан участвовал в общих свадебных игрищах, однако же был ото всех и от всего отдельно. Кажется, Марк даже почувствовал это, но ничего не сказал любимому племяннику. «Мало ли что, все-таки ж юному… да нет, теперь уже не юному, а молодому рыцарю довелось пройти очень трудный путь со многими битвами и ранениями. Мой мальчик просто устал», — думал Марк, про себя продолжая называть его мальчиком. Но главное, король был по-настоящему счастлив в день своего венчания и не хотел омрачать никакой печалью светлую радость брачного ритуала.

Разумеется, новоиспеченная королева тоже была не в себе, но ей-то как раз приходилось намного легче, чем Тристану. Проще было играть свою роль — роль чужестранки, едва покинувшей родину, роль вчерашней юной принцессы, в одночасье расставшейся с отцом и матерью, со всеми дорогими ей людьми, оставившей за морем подруг, служанок, лошадей, собак, любимый замок с таким привычным, умиротворяющим видом из окошка на широкую реку и заливные луга. Молодая ирландка и не должна была вести себя иначе в Корнуолле в эти первые дни. Ее потерянность и грусть лишь умиляли старого Марка и вызывали в нем еще большую страсть и нежность.

Пиршество по поводу величайшей в истории Корнуолла свадьбы катилось к концу. Уже у многих не хватало сил ни пить, ни есть, ни петь, ни танцевать. И наконец ночная тьма опустилась на Тинтайоль. Непроглядная тьма, без луны и звезд, потому как небо еще с вечера затянуло низкими, плотными тучами.

Улучив момент, Тристан отозвал дядю в сторонку и как мужчина мужчине объяснил ему суть ирландского обычая, согласно которому суженая в первую брачную ночь отдается жениху при полностью погашенном свете, ведь стыдливость невесты — одна из главных добродетелей ее, а к тому же утрата девства — великое таинство, и как оно совершается, не должны видеть не только люди, но даже призраки ночи, по преданию, залетающие на огонек. Вот почему ни один факел не должен гореть в королевских покоях во время этого знаменательного события.

Марк выслушал племянника, согласился, что ирландский обычай красив, и обещал не нарушать тех правил, каким намерена следовать его молодая жена.

А потом, когда Марк и Изольда возлегли на брачное ложе, к ним в покои вступила Бригитта, внесла заветный кувшин с любовным напитком — сюрприз для короля — и подробно, стихами, как она это умела, обученная в действительности самими исландскими скальдами, рассказала Марку, для чего служит напиток и как его следует употреблять.

И Марк был в восхищении от этой еще более красивой традиции и осушил половину кубка, и подивился возникшим у него ощущениям. Бригитта, впрочем, предупредила, что пить волшебное зелье нелегко, поэтому Марк не закашлялся, а только выпучил от неожиданности глаза, покраснел весь, как рак, но тут же расслабился и пришел буквально в неописуемый восторг. По телу его разлилось неземное, неведомое ему ранее блаженство.

В кувшине, разумеется, был все тот же скотч, о чем теперь уже знала и Бригитта. Изольда, кстати, весь вечер активно подливала Марку самых лучших сортов игристого вина. Расчет оказался верен: виски стало последней каплей, переполнившей чашу. Король быстро сделался благостным и рассеянным. Он, правда, внимательно проследил, как Изольда глотнула из кубка следом за ним, и даже спросил, почему это Бригитта подает королеве второй кубок.

— Так это же кубок с простым яблочным компотом, — пояснила служанка. — Мужчинам не полагается, а женщинам, сами понимаете, нелегко проглотить подобную огненную водицу не запивая.

Марк рассмеялся, довольный собою. А Изольда, как научил ее Тристан (старый трюк, известный любому разведчику) незаметно выпустила в кубок с запивкой все, что успела набрать в рот из первого. Все-таки она побаивалась: вдруг капли на донышке еще способны действовать? А для Бригитты — существовало другое объяснение: накануне ответственнейшей операции по одурачиванию короля Марка ей просто нельзя было терять контроля над собой.

И вот все выпито. Бригитта задувает факелы. Один, второй, третий… Изольда выпархивает из-под одеяла, на минуточку, по нужде, и возвращается, когда уже совсем темно в покоях, король берет ее (Ее ли? Ну а кого же еще?! Ну конечно, ее, королеву!), король страстен, король счастлив, супруга его кричит натуральным криком боли, и кровь течет по ее ногам, пачкая белоснежные простыни, а король ласкает свою любимую молодую жену и утешает ее, и никак не хочет отпустить, но потом все-таки забывается сном, и Бригитта выскальзывает из объятий, а Изольда, стоящая тут же, за их головами, ложится, и Бригитта, наскоро приведя себя в порядок, ходит вновь по просторным королевским покоям и зажигает факелы один за другим, один за другим…

«О, черт! — думала Бригитта. — Разве так мечтала я потерять свою драгоценную девственность? Но чего не сделаешь, право, для любимой хозяйки! Однако после такого, может быть, я все-таки заслужила кое-чего приятного и для себя самой?..»

* * *

Сильнейшая, небывалая гроза пролилась в ту ночь надо всем Корнуоллом, прогремела в облаках, просверкала ветвистыми молниями, прошумела в листве резкими порывами ветра. А наутро, когда выглянуло солнце и запели птицы, мир выглядел свежим, умытым, ласковым.

Тристан поднялся ранехонько и по старой памяти отправился пасти свиней. Теперь это уже не входило в его обязанности, но вспомнить молодость было приятно. Он так и подумал: «Вспомнить молодость». В свои-то двадцать пять. Или сколько ему? Посчитать точно было теперь очень непросто. На войне год за три идет. А здесь? Когда в тебе одном два человека, две души, когда живешь в двух мирах одновременно, да еще с представителем третьего общаешься?.. Он ощущал себя пятидесятилетним стареющим героем, потому что было ему теперь от роду столько, сколько Тристану Лотианскому и Ивану Горюнову, вместе взятым.

Все эти грустные мысли прокручивались в голове как-то необычайно легко, они были ностальгически светлыми и даже немножечко смешными. Да, именно так: светлые, печально-смешные мысли. Они походили на разбежавшихся по яркому зеленому лугу крепеньких, розовых, подрастающих поросят.

А дядя нашего свинопаса отсыпался, разумеется, до полудня, даже еще дольше — до обеда.

Обед по случаю замечательной погоды устроен был под открытым небом, в саду. И любимая жена Марка сидела по левую руку от него, а любимый племянник, как и раньше, — по правую. И дозволено ему было брать с тарелки короля. Ничего не изменилось в установленных некогда традициях. Разве что Тристану доверили теперь еще и роль личного телохранителя королевы, что характерно, безо всяких намеков с его стороны или со стороны Изольды. Четверо известных недоброжелателей были, казалось, окончательно посрамлены и уничтожены таким решением короля Марка. Очередное волшебное возвращение славного рыцаря из бывшей вражеской, а ныне дружественной державы лишило их всякой надежды на соперничество. Тристан становился все более и более недосягаем для конкурентов.

Ах, разве могли они знать, какие козыри получат в свои руки уже совсем скоро?! Но еще полезнее было бы им узнать, куда заведут их всех эти самые козыри.

А пока очередной этап смертной битвы (за любовь — одних и за власть — других) еще не начался. За праздничным столом все мило улыбались друг другу: бароны, разумеется, фальшиво и злобно, а Тристан с Изольдой — так даже вполне искренне. Влюбленные, нашедшие друг друга и тем счастливые, они сейчас любили всех на свете.

Им, в сущности, хватало уже того, что они видят друг друга, едят за одним столом и спят под одной крышей. А ведь король по старой традиции приказал стелить Тристану в своих собственных покоях, и только в первую брачную ночь племянник спал отдельно — даже по валлийским и корнуоллским законам это считалось правильным, а уж с ирландскими-то строгостями и вовсе присутствие постороннего мужчины, сколь угодно близкого жениху, было абсолютно недопустимым.

Одним словом, поначалу Маше и Ване понравилось в Тинтайоле. В их душах поселилась легкомысленная, наивная, почти детская уверенность: все будет хорошо. У них будет масса возможностей для тайных встреч. Ведь выше них в государстве — только король, и король искренне любит обоих, а значит, никогда ничего не заподозрит. А на остальных — наплевать. Впрочем, они готовы взять в союзники хоть весь королевский двор. А вот если кто-нибудь будет уж слишком рьяно выступать против королевы и ее личного телохранителя… Что ж, по отношению к таким господам они будут жестоки. В полном соответствии с местными законами. С волками жить — по-волчьи выть. И — вот удивительно — даже эти грядущие расправы казались романтичными, а уж сами тайные встречи заранее пленяли многообразием вариантов и острым, пряным, пьянящим вкусом запретного плода.

Когда они впервые после своего «свадебного» морского путешествия, истосковавшись за полтора дня друг без друга сильнее, чем за всю предыдущую жизнь, уединились наконец в саду и губы их встретились в торопливом порывистом поцелуе, а тело прильнуло к телу, словно не замечая одежды, и руки блуждали по спинам, а ноги уже непроизвольно сплетались, почти переставая служить опорой, — и все это с оглядкой, с напряженным ожиданием в каждой томно звенящей мышце — вот тогда они оба и испытали сильнейшее, новое и ни с чем не сравнимое удовольствие — сладость греховной любви.

А потом Тристан достал из-под одежды небольшой кувшинчик, в который были перелиты остатки скотча, и, расплескав сказочно прекрасную жидкость по трем кубкам, они выпили за свою удачу вместе с подошедшей Бригиттой, стоявшей до этого за кустами и оберегавшей их покой, если только можно назвать покоем этот щемяще-сладкий страх, этот всепоглощающий нежный трепет.

Может, ради таких мгновений они оба и прожили свои предыдущие жизни?

* * *

Но уже через три ночи сквозь эйфорию бурной, неистовой страсти проглянули первые зыбкие очертания суровой и запутанной реальности.

Лежа на своей холостяцкой койке и возбужденно-тревожно прислушиваясь к звукам, доносившимся с королевского ложа, Тристан вначале, как обычно, рисовал себе в воображении картины, одна бесстыднее другой, которые не вызывали в нем ревности, а только все более острое, яркое, неодолимое желание, но потом… До него донеслись стоны Изольды.

Это не были стоны боли.

И словно какая-то очень важная струнка лопнула в душе юного любовника. Да, он был стареющим героем, но любовником-то был юным, ранимым и неопытным. А потому в ту самую секунду ощутил очень болезненный укол прямо в сердце. И тогда, чтобы не закричать, Тристан вцепился зубами в подушку.

Что-то вопиюще неправильное было во всем происходящем сейчас с ними. Какая это, к черту, высокая трагедия — это же просто жалкий фарс, комедия абсурда!

Маша была не намного, но старше Ивана, а главное, она была опытнее. Она прожила жизнь, в смысле личную жизнь. У нее был муж, за которого сдуру выскочила еще на втором курсе, а на пятом уже развелась, и после было несколько, возможно много, мужчин. Иван одно время подозревал даже, что очень много. Эти мысли заводили, будоражили его, вызывая горьковато-упоительную мешанину чувств. Он даже не называл это ревностью, может, потому, что стыдился признаться в почти шизоидной ревности к незнакомым, а потому бесплотным для него призракам прошлого.

Однажды он прочел у Фолкнера, как мужчина, раздевая женщину, вынужден мысленно снимать с ее тела всех предшествовавших ему мужчин, и этот образ надолго запечатлелся в юном мозгу. Но позднее он с некоторым удивлением понял, что никакие не мужчины беспокоят его на самом-то деле, а только лишь одно — ее опыт Ее богатый сексуальный опыт на фоне его бледных и однообразных воспоминаний о случайных связях со скучными девчонками. Такое было противно природе (в его представлении), ведь это как раз мужчина должен обучать женщину любви. (Почему? Что за глупость? А как же гетеры, например?!) Но тогда он так думал, искренне думал. И еще ни разу не раздев свою любимую в жизни, в мыслях все снимал и снимал с нее всех предыдущих мужчин, и мучил ее вопросами о них, и она пыталась уходить от ответов, пыталась что-то скрывать, но потом благодаря любви ли, из-за обиды ли, а может быть, просто в раздражении начинала рассказывать. И вдруг сама получала удовольствие от сумасшедших для молодой и в общем-то целомудренной женщины откровений. Да, она никого не любила раньше по-настоящему — теперь-то Маша хорошо понимала это, — но все-таки (к чему кривить душой?) с другими тоже получалось не так уж плохо, ей было что вспомнить. И в ее рассказах появлялись порой фантастически неприличные подробности. Вот они-то, глубоко интимные, пронзительно честные мелочи и растравляли душу Ивана сильнее всего.

Все это был чистейшей воды мазохизм, но мазохизм целительный. Ведь это ревность в действительности не лечится, она лишь переходит во все более тяжелые формы и постепенно убивает любовь. Но у него-то была не ревность. У него была просто зависть. Он безумно завидовал ее опыту, однако, знакомясь с ним в подробностях, словно проигрывал внутренне все роли ее прежних кавалеров и небрежно отбрасывал их одну за другой как пройденный, отработанный материал. Он был совсем близок к полной победе над собой, и тут они расстались надолго.

А теперь, когда уже здесь, на морском просторе, они постигли вдвоем этот непредставимый, запредельный, божественный экстаз слияния друг с другом и с вечностью, — теперь ему было просто смешно сравнивать себя с теми ее парнями, далекими-далекими, мелкими-мелкими, почти игрушечными человечками из другого мира, или, как сказал этот зеленоглазый маг, с другого уровня бытия.

Может, потому он был так счастлив в те первые несколько дней — солнечных, зелено-голубых и ветреных?

И вдруг — как удар в спину из-за угла — этот стон в ночи. Король Марк, его действительно любимый дядя — красивый, сильный, достойный во всех отношениях мужчина — в один печальный миг перестал быть номинальной фигурой в их с Изольдой отношениях. Король Марк был здесь и сейчас, король Марк был живым и значимым. Он безжалостно вторгся в их любовь и сделался ее участником. И беспечные детские игры кончились. Дафниса и Хлои из них не получилось. Снова начиналась борьба. Смертельная борьба. С самим собой. С Машей. Со всем миром. Борьба между долгом и совестью. Между честью и любовью.

* * *

Сразу же, утром, улучив момент, Тристан спросил ее прямо, без предисловий, желая застигнуть врасплох:

— Тебе было хорошо с ним?

— С кем? — Она тянула время.

— С Марком.

— Ах, вот ты о чем! (Она тянула время!)

— Это ужасно глупо, — улыбнулась Изольда.

— Что именно? — растерялся он.

— Ревновать меня. Неужели ты еще не понял, что чувство, возникшее между нами, совершенно иное, чем…

— Да, но…

— И никаких «но»! Неужели ты еще не понял, глупенький: бывает людская любовь, а бывает божественная. Или — как там у Ремарка? — любовь небесная и любовь земная.

— Ты считаешь, действительно бывает? — спросил Тристан ошарашено.

— Ну конечно!

И не желая продолжать этот разговор, она одарила его стремительным и жарким поцелуем. Небесным поцелуем.

Но, Боже мой! Откуда он мог знать, какими поцелуями одаривает она теперь короля Марка? Боже, неужто он никогда не сумеет выбросить это из головы? Любовь небесная и любовь земная…

О, греховная плоть человеческая! Как ты сильна! Можно пройти миры, прикоснуться к чуду, можно самому творить чудеса, став почти Богом, — и вдруг обнаружить, что греховная плоть твоя по-прежнему с тобой, и она для тебя дороже всего на свете, и никуда тебе не деться от нее!

* * *

Они очень вовремя закончили разговор, потому что вошел Марк вместе с племянником своим Андролом, и навстречу им выпорхнула из глубины королевских покоев Бригитта, и стало ясно, что она подслушивала разговор Тристана и Изольды.

Тристан начал лихорадочно вспоминать, на каком же языке они говорили, и вспомнил — на современном английском (во идиотизм-то!) — потому Бригитта если что и поняла, так не более двух-трех слов, однако интонации…

Очень скоро сделалось ясно, что интонации выдали любовников с головой, размолвка их была совершенно прозрачна для королевской камеристки. Тристан, впрочем, весь день ходил как неприкаянный, да и Изольда дулась на него. Слепой бы не увидел. Но Бригитта увидела раньше всех.

Правильно говорят: «Милые бранятся — только тешатся». Однако пока они бранятся, кое-кто может очень удачно использовать это для себя. Бригитта решила быть последовательной. Раз уж однажды пустилась на обман любимой хозяйки ради своей безумной страсти, значит, можно и повторить эксперимент. Теперь она все рассчитала точно. Она тоже слыхала от филидов острова Эрин о страшной силе даже совсем крохотных капель любовного зелья, о магическом влиянии их на юных девушек, а в особенности — на мужчин. И потому свято верила: Тристан может и будет принадлежать ей. Или напрасно прослыла она в родной Ирландии обольстительницей и самой коварной обманщицей мужчин?

С давних пор припасала Бригитта для особого случая бочонок непростого шведского пива с добавлением сока буйного краснолистника. Пиво было знатное на вкус, золотисто-прозрачное, пенное — не чета ирландскому или уэльскому, а сок краснолистника действовал на всех одинаково грубо и просто — вызывал сильное плотское желание как у мужей, так и у жен их. Да, тот любовный напиток, что варила королева Айсидора из тридцати восьми трав по особой колдовской методике, одаривал людей любовью небесной, а значит, вечной, любовью, которая сильнее смерти и потому сама смертью становится. А пиво с буйным красноватым соком предлагало им простую земную радость на одну ночь или на столько ночей, на сколько хотелось растянуть эту радость, повторяя возлияния вновь и вновь.

Тристан был мрачен, и Бригитта просто предложила ему выпить хорошего пива, пообещав невиданный вкус и забвение всех печалей. Тристан рассеянно и робко улыбнулся. Он был тронут. Он даже не почувствовал подвоха. Он был как будто далеко отсюда. И преданность Бригитты своей хозяйке не вызывала у него ни малейших сомнений. А тот невозможный, тот сумасшедший эпизод на море и тем более еще раньше, в бане, — все это забылось как дурной сон, потому что было до того, ведь все, что было до того, казалось теперь просто нереальным. Бригитта повела его на скотный двор. В пустом сарае, заваленном свежим сеном, стоял чудесный аромат, и здесь же, в специальной бадье с родниковой водою, припрятан был заветный бочонок. Бригитта вынула пробку и шепнула:

— Попробуй.

Он глотнул:

— Ой, действительно здорово!

И сама служанка глотнула.

Сквозь щели в крыше пробивались два пыльных солнечных луча. Один падал на Тристана, и тот, прищурившись, отшагнул в сторону. Зачем? Да затем, чтобы лучше видеть девушку, потому что второй луч падал на ее почти оранжевые, червонным золотом сияющие локоны и бесстыжие, смеющиеся серо-зеленые глаза — дьявольски красиво!

— Жарко-то как… — томно проговорила Бригитта и небрежно потянула за какой-то шнурок на своем платье.

Образовалось этакое декольте, совсем несвойственное местной культурной традиции.

Тристан шумно выдохнул, и она снова протянула ему бочонок.

— Пей, оно холодное, а здесь на сеновале воздух так прогревается за день! Правда, здорово?

Он уже со всем соглашался, отпив ароматной игристой жидкости на добрую кружку и глядя, как пьет Бригитта, а потом медленно обводит языком свои большие мокрые губы. Ему вдруг сделалось дивно как хорошо.

Они теперь вырывали бочонок друг у друга, и когда девушка в очередной раз припала к отверстию, не сводя озорных глаз с лица Тристана, она как бы случайно облилась пивом и засмеялась. Заливисто, заразительно.

— Ну вот, теперь уж точно платье снимать надо!

— Снимай, — проговорил Тристан, не узнавая собственного голоса, а в следующую секунду он увидел свои руки, помогающие ей раздеваться. Руки были как будто совсем отдельно от него, но в этом и заключалась особая прелесть ситуации: сегодня ему не хотелось быть хозяином положения, сегодня ему хотелось отдаться. Отдаться могучей силе внезапно накатившей земной любви. Любовь небесная и любовь земная.

«Ты сама толкнула меня к этому, Маша», — думал Тристан, а пальцы Бригитты уже снимали с него рубашку…

* * *

Так вышло, что королеве Изольде срочно потребовалась ее камеристка, а кто-то из добрых людей видел, куда она пошла. Видели и Тристана с нею. Кому могло прийти в голову, что в этом следует усмотреть нечто нехорошее? Да и было ли в этом нехорошее, с точки зрения всех людей, не ведавших великой тайны Тристана и Изольды? Но у Изольды сердце ёкнуло, и к сараю пошла она совсем одна.

Ворота оказались закрыты, однако в приотворенную калитку легко было зайти, не потревожив скрипучих петель. И она вошла. Она сразу услышала прерывистое дыхание и тихие стоны. Кто-то шевелился здесь, совсем рядом, за стогом сена, и стог легонько покачивался. Изольда сделала шаг, другой, третий и… перестала дышать: прямо перед нею, на расстоянии трех вытянутых рук, не более, освещенная яркими солнечными пятнами, сидела ее служанка. Ноги абсолютно голой Бригитты были раскорячены, как у лягушки, а руки, поднятые над головою, держали перевернутый бочонок, из которого явно иссякающей струйкой текло на юную высокую девичью грудь странное розоватое пиво. Тристан же, стоявший на четвереньках, допивал и долизывал это пиво уже не с груди, уже гораздо ниже, и Бригитта дрожала, ерзала и извивалась все сильнее, все конвульсивнее. Наконец она простонала:

— О, ради Христа, иди, иди ко мне!..

И Тристан едва ли не в прыжке резким толчком вошел в нее. Бригитта на мгновение замерла, как неживая, и приоткрыла глаза…

Их взгляды встретились — взгляд королевы и ее камеристки. Ужас, животный страх смерти расширил зрачки ирландской девчонки, превращая зеленые кругляши радужной оболочки в черные, бездонные провалы, но уже в следующий миг невероятной силы оргазм накрыл все ее существо, и, закричав, Бригитта потеряла сознание. А Тристан, почуяв неладное, хотел оглянуться, но и его настигла столь мощная любовная судорога, что молодой рыцарь даже шеи повернуть не сумел, а повалился обессилено одним недвижным телом на другое.

И тогда, словно вспугнутая птица, Изольда ринулась наружу.

«Ненавижу, ненавижу, ненавижу! — стучало в мозгу неотвязно. — Кого? Ну конечно же ее, эту рыжую девку, подлую, гнусную предательницу, лгунью, безбожницу, развратницу…»

«Развратницу», — повторила про себя Изольда.

Развратница — это было ключевое слово в списке обвинений. Отчего же? Разве это самый страшный грех? И вдруг Изольда поняла. Она ведь, собственно, не ревновала. Любимого Тристана вообще простила сразу. Она сама виновата, она неправильно поговорила с ним, она обидела его и не попыталсь утешить, она самолично толкнула его в объятия Бригитты, а эта рыжая курва опоила ее славного героя и, по существу, изнасиловала.

«Ну, это уж тебя заносит, подруга, — прервала она излишне эмоциональный поток собственных мыслей. — Разве такого могучего во всех отношениях рыцаря можно изнасиловать? Его можно только очаровать, увлечь, совратить. Вот именно. Почему ж так легко удается Бригитте совращать мужчин? Почему?»

О, как долго шла к своей большой настоящей любви Мария! И с каким трудом дается теперь любовь Изольде! Небесная, земная, платоническая, плотская — все нелегко, путь к любви — сплошное преодоление себя. А эта бестия!.. Под Марка лечь? Пожалуйста, запросто! Тристана, едва ей знакомого, обласкать самым откровеннейшим и непристойным образом — ради Бога! А как легко еще раньше удавалось ей уводить с собою любого мужчину, любого юношу и удовлетворять их одними лишь пальцами и ртом, и постигать вершины разврата, сберегая при этом свою драгоценную девственность! Как легко!

А она, Маша-Изольда, именно этого всего и не умела. Ей хотелось, порою нестерпимо хотелось быть развратной, простой и бесстыдной, как кошка, но она всегда стеснялась слишком откровенных поз, слишком яркого света и всех этих буйных ласк губами и языком.

И все недополученное от нее Тристан получил теперь от Бригитты.

Нет, Изольда испытывала не ревность. Она тоже испытывала зависть. Жгучую и постыдную зависть, переходящую в лютую ненависть.

Но она прекрасно знала, что не умеет злиться подолгу. Поэтому, едва дойдя до своих покоев, поспешила призвать к себе двух рабов.

Уже перед самой лестницей наверх еще одна мысль догнала ее и ужалила, точно пчела: «А ведь Бригитта будет теперь для меня непобедимой соперницей. Во-первых, Тристан, познавший любовь земную, и оправдавший собственную измену моей неизбежной двойной жизнью, не станет отказывать себе в маленьких радостях время от времени. А во-вторых, Бригитта в низости своей (а раз уж началось падение, его теперь точно не остановить!) будет иметь возможность диктовать мне, хозяйке, условия. Ведь иначе, попробуй я только перечить ей, все, что известно Бригитте, станет известно Марку и его двору. Я буду изгнана с позором, а Тристан казнен. Или наоборот».

Она не могла вспомнить, как правильно, как было в истории. Да и бессмысленно теперь вспоминать. Жизнь ее катилась куда-то совсем не по легенде. Все красивые древние поэмы и романы уже не имели к этому кошмару никакого отношения. А жить было все-таки надо.

«Только не раскисай, королева!» — приказала она себе.

И тут вошли рабы. Огромные страшные мужики. Один косматый, заросший спутанными соломенными волосами, как огородное путало, а руки его, длиннющие и тоже по локоть в светлой шерсти, больше всего напоминали передние лапы гориллы-альбиноса. Второй был еще страшнее — губастый, кучерявый, с плоским, будто раздавленным носом и черный весь, как сапог, — мавр. То есть звали его тут мавром, но этнически это был явно какой-нибудь банту из Центральной Африки. В глазах у обоих таился оптимистический огонек полнейшего идиотизма и безусловная готовность за деньги и свободу исполнить любой приказ.

— Ну вот что, братва. («Братва» она сказала по-русски, этим допотопным киллерам было все равно, как к ним обращаются.) Завтра утром вы пойдете с моей служанкой Бригиттой в лес за целебными травами. Я прикажу ей, она умеет их собирать. А вы объясните девушке, что знаете особые места. И заведете ее так далеко, как только сможете… В общем, я хочу, чтобы она… больше никогда сюда не вернулась. Если сумеете выполнить все в точности, как я прошу, получите свободу, коней, оружие и новую одежду.

Изольда, конечно, недоговаривала. Ей было трудно произнести конкретные и самые страшные слова. В глубине души она надеялась даже перехитрить и саму себя, и Господа Бога. Она ведь на самом деле не желала смерти Бригитте. Уже не желала, потому что вспышка звериной ненависти естественным образом утихла. Ей теперь просто мечталось никогда больше не видеть соперницу, а лучше всего ничего и не знать о ней. Как она в реальной жизни представляла себе это, не хотелось даже думать.

И только рабы удалились, молча кивнув в знак полного понимания, на королеву вдруг обрушилась сильнейшая головная боль. Аж в глазах потемнело. Изольда, в панике перепутав назначение всех трав, выпила отвару девясила, потом еще какого-то зелья, и еще… Наконец боль отступила, и она уснула глубоким сном. И спала так крепко, что даже Марк не решился будить ее ни вечером, ни утром, а позволил отдохнуть почти до полудня следующего дня.

* * *

Рабы к тому полудню уже вернулись. И черный бросил на стол перед Изольдой жуткий кусок плоти, шершавый, розовато-сиреневый, а на срезе бордово-красный.

— Что это? — брезгливо осведомилась Изольда, еще не совсем очнувшаяся от тяжелого дневного сна.

— Это язык вашей служанки, — пояснило соломенное пугало. — Мы принесли его как доказательство. Ваша просьба исполнена в лучшем виде.

— Изуверы! — выдохнула Изольда Бог весть на каком языке и почувствовала, как рвотные спазмы сдавливают ей горло.

В эту секунду она была простой университетской девчонкой, которая про все подобные гадости читала только в книжках. И вот пожалуйста, по ее личному приказу удавили ее любимую — ну, пусть когда-то любимую — камеристку и запросто, как будто так и надо, притащили отрезанный язык, ожидая восторгов и благодарности.

«Держись, девочка, — сказала она себе, — то ли еще будет! Но если сейчас не вырвет, дальше все пойдет намного легче».

И она сумела преодолеть тошноту, и тут же ей захотелось знать подробности.

— Что сказала вам моя служанка перед смертью?

— Пожалуйста. Я очень хорошо запомнил ее слова. И черный начал вещать, как исправный диктофон:

— Когда мы вместе покидали берега родной Ирландии, говорила она, когда хозяйка моя была еще не королевой Корнуолла, а принцессой ирландского двора, мы взяли с собой каждая по цветку на память и на счастье. Это были цветки ирландского бессмертника, каких много растет по нашим лугам. Королева сорвала алый, а я розовый. А в дороге случилось так, что принцесса потеряла цветок и очень печалилась, потому что потерять памятный бессмертник — это недобрый знак. И тогда я отдала Изольде свой цветок. Я не могла поступить иначе. Наверное, хозяйку мою обидело то, что цветок был не алым, как ей нравилось, а розовым. Вот единственное, в чем виновата я перед королевой Корнуолла — прекрасной белокурой Изольдой.

Врала Бригитта беззастенчиво и самозабвенно. А может, и не врала, может, просто не считала свой отчаянный любовный порыв виною перед Изольдой, точно так же как Изольда не считала себя виноватой перед Марком: муж — это муж, а любовь — это любовь. Не суди, да не судима будешь. Правильно? Не нами сказано. За что же обрекла она на смерть совсем юную девчонку, преданную ей во всем? Во всем, кроме того, над чем ни одна женщина не властна. Страсть сильнее чести. И уж, во всяком случае, предсмертные слова Бригитты не могли не тронуть Изольду. Напоминанием об этих сентиментальных девчачьих цветочках она окончательно добила свою хозяйку. Органическое неприятие всякого убийства москвичкой Машей соединилось с больной совестью ирландской принцессы, и у Изольды началась форменная истерика. Она отхлестала по щекам обоих стоявших перед ней в растерянности амбалов и, срываясь на визг, прокричала сквозь непрерывно льющиеся слезы:

— Что вы наделали, кровопийцы?! Вы убили мою любимую служанку!!! Лучшую подругу моей юности! Разве об этом просила я вас?!

И тогда соломенно-косматый тихо пробормотал:

— Как же вы переменчивы в своих решениях, леди Изольда! Честное слово, и не знаю, говорить ли вам правду…

— Какую правду? — встрепенулась Изольда.

— Говори, говори, — поддержал соломенного черный.

— Так знайте же, Бригитта жива.

— Без языка? — глупо спросила Изольда.

— С языком, — спокойно ответил раб.

— А это что за гадость?

— А это мы такого здоровенного зайца поймали…

— Сволочи, — буркнула Изольда себе под нос, кажется, по-русски и заревела.

Теперь — над невинно загубленным зайцем. Она уже ничего не соображала. Из нее словно разом выпустили весь воздух.

— Как же так получилось? — наконец произнесла королева, снова переходя на корнский, нашарила руками опору и опустилась на кровать. — Расскажите же, изверги!

Изверги рассказали. Они были всего лишь рабами. Они хотели свободы и всех обещанных наград, поэтому не скрывали ничего, ни одной мелочи, понимая, что оставшаяся в живых служанка все равно потом уличит их во лжи, а чувство стыда, очевидно, было незнакомо им.

Конечно, рыжая Бригитта сумела обольстить даже рабов, нанятых убить ее. Разжалобить этих уродов было бы задачей абсолютно нереальной. Разжалобить она могла хозяйку, потому и заставила черного выучить текст наизусть. Бригитта и на этот раз все рассчитала точно. Оставалось только понять, на какую же хитрость она пустилась, чтобы уговорить беспощадных костоломов сохранить ей жизнь. Все было очень просто. Никакая даже не хитрость, а элементарная и очень понятая любому договоренность.

Сначала она купила их томно произнесенной фразой:

— Ох, никогда еще с чернокожим не спала, а так хочется! Потом объяснила им разницу между насильственным половым актом и близостью с женщиной, которая отдается в охотку. Затем пообещала показать такую любовь, какой они еще никогда не видели. И показала. Наконец спросила их:

— Вам понравилось?

И получив утвердительный ответ, выдала инструкцию:

— Если хотите все повторить, ступайте к моей хозяйке и скажите, что убили меня, и передайте в точности каждое мое слово. И уж если тогда она не простит меня, решайте сами, как вам быть. А если простит, действуйте по ее приказу.

В общем, рабы вернулись бы к Бригитте в любом случае и жизнь оставили бы ей тоже по-любому. Им же так не терпелось вернуться! И так боялись они упустить свою сладкую добычу, что прикрутили Бригитту к дереву. Хитрая баба — не ровен час, убежит.

Изольда выслушала это все, велела светлому остаться, а черного послала в лес за Бригиттой.

И он привел служанку и оба раба были отпущены с обещанными наградами. А девушки долго плакали обнявшись. И хотя в какой-то момент Изольда вдруг снова почувствовала себя обманутой, главным было все-таки другое: тяжелый камень смертного греха судьба на этот раз сбросила с ее души.

* * *

А у Тристана наутро случилось тяжелейшее похмелье. И не столько от хитромудрого шведского пива с ирландскими добавками, сколько от хитро-мудрой ирландской женщины с добавкою собственной душевной слабости. От секса тоже бывает похмелье, да еще какое! Ему было до тошноты неприятно вспоминать все их дикие, неуемные ласки.

«Неужели, — думал Тристан, — мне захочется этого когда-нибудь еще? Милая, милая Изольда! Бедная моя, как же тебе было тяжело застать нас вдвоем! Как я мог усомниться в твоей верности? Как я посмел мстить тебе так примитивно и грубо? Никогда, никогда не прощу себе этого!»

Так стенал он, лежа в затемненной комнате с влажным полотенцем на голове.

А потом было новое потрясение. Он узнал от Изольды обо всем, что произошло между нею и Бригиттой. И мир еще раз перевернулся в его голове. И душа стала рваться на части. Тристан уже не ведал, кого жалеет сильнее. Возможно, из чувства мужской солидарности сильнее всего он жалел короля Марка.

Ах, если бы убеленный сединами рыцарь узнал, что творится в стенах его добропорядочного замка! А ведь узнает, наверное, когда-нибудь. Слухами земля полнится.

Потом Изольда еще раз зашла к Тристану — пожаловаться на здоровье и предупредить, что тоже не выйдет к обеду. Всем баронам было объяснено, что они трое, включая Бригитту, отравились чем-то и заболели. И вот когда королева зашла, Тристан первым сказал ей по-русски:

— Прости.

— Не говори ничего, не надо, — ответила Изольда тоже на родном. — Я уже простила тебя и всегда буду прощать. Ведь наша любовь навеки, она не такая, как у других, мы будем идти по жизни вместе до самой смерти, где бы ни оказались и что бы ни случилось с нами. Мы будем прощать друг друга за все. И все же, милый, давай постараемся как можно меньше причинять друг другу душевной боли, давай…

— Постой, Машка, — перебил ее Тристан. — Ты вроде и по-русски говоришь, а вроде и не по-русски. Словно со староирландского переводишь.

— С древнеирландского, — автоматически поправила Изольда.

— Машка, я так больше не могу! Давай рванем отсюда куда-нибудь. Иначе мы просто сойдем с ума. Что ж это за любовь такая, от которой одни мучения? Давай покличем этого Мырддина, может, он присоветует что. А, Машунь?..

— Нет, — сказала Мария неожиданно строго. — Успокойся, Ваня, ты просто устал, не говори больше ничего, в таком состоянии не стоит ничего говорить. Я люблю тебя, это самое главное. И если ты любишь меня, молчи сейчас, Ваня.

И она тихо-тихо, нежно-нежно поцеловала его в щеку. И он сказал только два слова:

— Хорошо, Маша. А потом добавил:

— Я тоже люблю тебя и верю тебе. Можно я посплю?

* * *

Несколько следующих дней они приходили в себя. Изольда снова спала на королевском ложе, а занимались ли они любовью, история умалчивает. Бригитта была сама любезность и исполнительность, и королева стала с нею ласкова, как никогда. Тристан же отчаянно и самозабвенно занимался всеми видами спорта, доступными историческому периоду середины десятого века. И занимался не только с молодыми баронами, стремящимися как можно скорее выбиться в рыцари, но и… с Бригиттой, изъявившей желание освоить некоторые мужские навыки, в частности стрельбу из лука и рукопашный бой, а крепкими мышцами и выносливостью природа ирландскую девушку не обделила. Это были очень приятные занятия, безо всякого секса, кстати, так — с легким налетом эротики.

В общем, в какой-то момент и Тристану, и Изольде, и Бригитте показалось, что все у них опять отлично. Даже у поганых баронов типа Гордона или Денейлона подозрения нехорошие начали потихоньку рассеиваться: не на чем было ловить молодых любовников.

И вот однажды им стало уж слишком хорошо. В лесу, на небольшой поляне, во время охоты, судьба распорядилась остаться без свидетелей троим: Тристану, Изольде и Бригитте. Они соскочили с лошадей и носились друг за дружкою, как дети, в пятнашки играли. Тристан споткнулся вдруг, упал на спину и зацепил обеих девушек, увлекая за собой. Красавицы упали в его объятия и разом почувствовали, что их — всех троих сразу! — тянет друг к другу. Видать, капли-то со дна кувшина действовали все-таки!

Они поняли все по глазам, без слов. Молча поднялись, дрожа от сильного и пугающего чувства — предвкушения небывалой любви втроем. И наконец Изольда предложила:

— Расскажем ему?

Бригитта кивнула, облизнув влажные губы быстрым язычком.

И они рассказали.

Вот что узнал Тристан. Уже четыре дня девушки предаются по ночам радостям лесбийской любви. Озорница Бригитта давно мечтала перепробовать все на свете, в том числе и воспетую эллинкой Сафо однополую женскую любовь, а Изольда после чудовищной попытки убийства испытывала к любимой камеристке чувство неискупимой вины пополам с небывалой нежностью, переходящей в плотское влечение. В общем, этого не могло не случиться, и новые ощущения понравились им сильнее, чем можно было ожидать, особенно Маше. Мягкая, теплая, тихая «розовая» страсть так расцветила ей унылое, мрачное и грубое существование в примитивном мире раннего средневековья, что она уже и не мыслила, как теперь сможет жить без таких удивительных ласк.

В общем, Тристан все понял и пришел в восторг от сделанного ему девушками безмолвного предложения. Похмелье его давно миновало, опять хотелось всего, хотелось нового, разного, острого. И уже в следующую ночь случилось у них то, что на языке целомудренных христиан именуется свальным грехом.

Они познали это и были счастливы.

Изольда потом сказала Тристану, когда они остались вдвоем:

— Помнишь, ты назвал себя менестрелем Тантрисом? Я тогда очень смеялась над этим прозвищем.

Звучит ведь как «тантрист». Знаешь, кто такие тантристы? Ну, если не знаешь, всерьез объяснять долго. Скажу только, что это такая как бы секта в Индии. И в числе прочего занимаются они культовым групповым сексом. Оправдал ты имечко свое.

— Культовым, говоришь? Значит, во славу Господа? — решил уточнить Тристан.

— Ну, у них там не совсем Господь Бог, в нашем понимании, но примерно так. Трахаются ребята прямо во храме.

— Что же, думаю, правы твои тантристы. По-моему, все, что приносит людям радость, — богоугодно. А мы все трое любим друг друга. Это такое счастье!

И они действительно были счастливы.

Но недолго.

Стоило ли удивляться, что именно Бригитта первой отказалась участвовать во все более раскованных сексуальных играх? Все-таки она была христианкой, а не буддисткой тантрического толка. Бригитта даже никогда не читала газету «СПИД-инфо», не листала «Икс-мэгэзин» и не смотрела итальянской порнухи с Илоной Сталлер. Вот так, безо всякой теоретической подготовки — и сразу группен-секс! Это было что-то запредельное для ирландской девушки десятого века, воспитанной в раннекатолическом духе. А потому было ей знамение: явился во сне Святой Патрик, покровитель острова Эрин, и грозил вечным проклятием, если она не прекратит тотчас же навлекать на себя гнев Господний греховными действиями.

И она прекратила. В одночасье. Да так затосковала, бедняжка, что попросила у королевы отпустить ее в монастырь. Прекрасная Белокурая Изольда плакала, но она была все-таки добра и не смогла отказать любимой рыжей камеристке, с которой так много было связано в ее жизни.

И Бригитта ушла однажды в ненастный день, надвинув темный капюшон на свою огненную шевелюру, прошла по двору, вскочила на лошадь, и вскоре фигура ее потерялась в дождевом тумане.

Тристан грустно пошутил:

— Представляю, как быстро она обучит лесбиянству весь монастырь.

— Дурак ты, — сказала Изольда. — В древних текстах об этом ни слова нет.

— Зато Джованни Боккаччо напишет очень цветисто веков через пять.

— Через четыре, — автоматически поправила Изольда.

— Ну, через четыре. Вот вернемся в Москву и почитаем.

— В какую Москву? — встрепенулась Изольда.

— В нашу Москву, — сказал Тристан и посмотрел на любимую.

Ливень зарядил основательно, и было непонятно, это слезы или капли дождя стекают у Маши по щекам.

На этом заканчивается

первая часть новейшего скеля

о Тристане и Изольде.

МЕЗОЛОГ[1] ПЕРВЫЙ,

или

ПРИМ-СКЕЛЬ пополам с РЕМ-СКЕЛЕМ

Они бежали вдвоем по лугу, и было им очень хорошо. Потом упали в траву и стали молча смотреть на небо. Ни о чем не надо было говорить. Ветер легонько шевелил траву и приносил издалека запах можжевеловой хвои и цветущего хмеля. Над головой покачивались высокие былинки, метелки вереска и конского щавеля, а совсем близко, если чуть повернуть голову, пестрели яркими пятнышками веселые желто-лиловые башенки. Маша приподнялась на локтях и увидела, что их вокруг много-много. Как будто она оказалась вдруг посреди моря, катящего издалека свои лимонно-фиалковые волны.

— Ты помнишь, как называются эти цветы? — спросила она.

— По-латыни? Melampyrum nemorosum.

— Ни фига себе! Тоже красиво. А по-нашему-то как, помнишь?

— Конечно, помню, — кивнул он. — Марьянник, или иван-да-марья. Семейство норичниковых.

— Каких-каких? Слушай, кто тебя ботанике учил? Ведь не в школе же такое дают.

— Разумеется, не в школе. Это один местный знахарь…

— Стоп! — Она словно проснулась. — Мы с тобой говорим по-русски. А местный знахарь — это кто?

— Знахарь был эринский. Кажется, он называл себя Кухулином.

— Слушай, а где мы? — встревожилась она еще сильнее.

— Мы? На совершенно замечательном летнем лугу. Среди цветочков.

— Я тебя серьезно спрашиваю. — Она надула губки.

— А меня остальное не интересует. Главное, что мы вместе, погода отличная и нам хорошо вдвоем.

— Ой! — новый всплеск удивления. — Что это за хламида на мне?

— Это блио, — пояснил он, — верхняя одежда типа плаща, равно мужская и женская.

— Да хоть в каком мы веке?

— А вот это тем более не важно! — улыбнулся он. — Расскажи мне лучше, что тебе снилось сегодня.

— Расскажу. — Она прикрыла глаза и задумчиво покивала. — Представляешь, такая ахинея!

— Рассказывай, рассказывай. Сны — всегда ахинея.

— Ну так вот. Привиделось мне, будто к нам сюда, в лес, нагрянул Марк вместе с этими бородатыми здоровяками, ну, Рыцарями Круглого Стола. А мы с тобой как будто в лесу жили, — пояснила она, и он вздрогнул от этого «как будто», но ничего не сказал, а продолжал слушать. — Окружили нас, и Марк начал выступать, мол, как же тебе не стыдно, Тристан, ты, мой любимый племянник, позоришь меня перед всей Логрией и лично перед товарищем Артуром, увел у меня жену, понимаешь, да и увел-то черт знает куда: ни печки, ни бани, ни постели нормальной, живете, понимаешь, в какой-то пещере, как бомжи, прости Господи!

А ты все это слушаешь, склонив голову набок, улыбаешься, а потом этаким высоким штилем отвечаешь:

Нет, мой король,

не уводил твоей жены я!

Ты сам же и изгнал ее тогда

из замка вон

и за пределы Корнуолла.

А потому, коли теперь вернуть

ее желаешь искренне и страстно,

на это сможешь право получить

лишь в честном поединке — не иначе.

И я готов с тобой сразиться, дядя!

Ведь позабыли мы давным-давно

о дружбе, о любви и общей крови…

А Марк опять в сварливом таком тоне, мол, как тебе не стыдно со старым дядей, можно сказать, почти с отцом, разговаривать как с мальчишкой, я тебе, мол, не пацан из-за какой-то бабы стихи сочинять и спортивные соревнования устраивать. В конце концов это жена моя, Богом данная и вполне легитимно мне принадлежащая, так что верни, говорит, Изольду — и баста!

Ну а пока вы вот таким образом переругиваетесь, начинается уже полная чума. Рыцари разбредаются кто куда. Персиваль пришел с двумя симпатичными девушками, обеих зовут Валентинами, и вот теперь, отойдя в сторонку и приобняв своих подружек огромными ручищами, уэльский рыцарь как бы невзначай поглаживает и сжимает перси Валь. Говен скрывается за кустом по нужде. Жиркотлет решает перекусить с дороги. Колл, сын Коллвреви, сняв шлем с Мордреда Коварного, начинает тесать кол на его голове, при этом морда последнего становится совершенно «ред», то есть красной, однако коварный рыцарь невозмутимо достает из пачки «беломорину», выстукивает мундштук и закуривает. Наконец, самый высокий из всех — Куй Длинный — начинает откровенно клеиться к Бригитте, которая тоже оказывается здесь, с нами. Куй поет ей всякие дурацкие, полупохабные песенки, Бригитта хихикает, строит глазки, и я понимаю, что это наш лучший шанс.

«Слушай ты, Куй в блио, — говорю я, — хочешь, отдам тебе эту девушку?»

«Конечно, хочу! — вскидывается Куй Длинный. — Так хочу эту девушку — кушать не могу! До того хочу ее — аж челюсть свело!»

«Хорошо, — говорю я, — тогда уведи отсюда всех своих болванов вместе с королем Марком. Они мне надоели».

«Слушаюсь, мэм!»

Он вскакивает и кричит зычно:

«Господа! По коням! И немедленно уматываем отсюда. Я обо всем договорился».

«О чем, о чем ты договорился?» — растерянно поворачивается к Кую король Марк, прерывая свою очередную обвинительную тираду.

«А вот о чем. Ты же сам сказал, старина Марк, что драться с соперником не хочешь. Некрасиво это. Мы, конечно, твои вассалы, но как можно защищать рыцаря, отказавшегося публично от поединка? Ты хочешь, чтобы мы просто повязали Тристана Лотианского и увезли куда подальше, а ты бы уволок с собой Изольду Белокурую? Нет, это дело неправедное и недоброе. Во-первых, Тристан нас всех поуродует — его же победить нельзя, это любому ребенку известно. А во-вторых, видит Бог, уж слишком велики его заслуги перед Логрией. Неужели ты забыл об этом, старина Марк?»

«Нет, не забыл, — отвечает Марк. — Но ты так и не сказал. Куй, о чем же вы договорились».

«Верно, не сказал. Так ты слушай, старик. Все гениальное — просто!»

И тут Куй Длинный поет ему такой енглин:

Мир — народам,

приюты — уродам,

земля — крестьянам.

Изольды — Тристанам!

А мне, чтоб не было лютой обиды,

достанутся прелести юной Бригитты!

Рыцари хохочут в восторге. Из-за деревьев со всех сторон косяком идут менестрели, барды и жонглеры с труверами, их скрипки и арфы звучат все торжественнее, я понимаю вдруг, что это «Свадебный марш» Мендельсона, и тогда из бочек с вином, которые уже стоят повсюду, с громкими хлопками вылетают пробки, и начинается всеобщая пьянка, буйная и неостановимая, как горный сель…

* * *

— Это все? — спросил Иван, — следя за плывущими по небу облаками.

— Нет, — сказала Маша, — это был очень длинный сон. — Просыпаются ведь от кошмаров, от ощущения страха. А от радости, на веселом пиру очнуться было бы несколько чудно. Я и не проснулась. Я видела, что было дальше. Слушай.

Марк разыскал меня в шумной пьяной толпе, и вижу, он тащит за руку не кого-нибудь, а самого короля Артура, великого вождя логров. Додавил все-таки Марк своего старшего братеню — лично пожаловал.

«Позови-ка Тристана», — говорит мне Артур. Ну, я тебя позвала, а он и спрашивает: «Готов ли ты, о благородный Тристан Лотианский, отказаться от Изольды в пользу дяди своего, а моего двоюродного брата — короля Марка?»

«Помилуй Бог! — восклицаешь ты. — Преклоняюсь перед могуществом твоим, самодержец всея Логрии, но не могу не поразиться нелепости заданного вопроса. Никогда не изменял я однажды данному слову, а уж любви своей и тем паче изменить не могу!»

Поворачивается Артур к Марку:

«А ты, достопочтенный король Корнуолла, а также многих земель Уэльса и Альбы, ты готов отказаться от Изольды в пользу племянника своего Тристана Лотианского?»

Отвечает Марк:

«Да ты, Артур, наверное, и впрямь с годами умом слабеть начал. Что за вопросы такие! Зачем бы я звал тебя сюда, если б умел отказаться от жены своей?»

«Да не кипятитесь вы, братья мои во Христе! — улыбается Артур, не обидевшись. — Я же суд вершу, а на суде ритуал соблюдать должно. Вот теперь мне все ясно, значит, могу выносить решение. И решение мое будет таково: придется досточтимым сэрам Марку и Тристану поделить Изольду между собою поровну».

В этот момент у вас обоих видуха классная была: рожи как наждаком натерты (все-таки уже хорошо погуляли на свадьбе Бригитты и Куя), глаза на лоб лезут от удивления, рты приоткрыты. Кажется, вы одновременно выпалили: «Как это поделить?!»

«А вот так, — спокойно объясняет Артур. — Один из вас будет владеть Изольдой летом, пока деревья стоят в листве, а другой зимою, когда они голые. А выбор по праву старшинства предоставляется Марку».

Марк думал недолго:

«Конечно, я выбираю зиму, когда деревья голые».

Чувствовалось, что слово «голые» особенно запало королю в душу Как будто предложили ему на выбор меня — либо в листве, либо голую.

«Отчего же „конечно“?» — полюбопытствовал великий вождь логров.

«Ах, Артур, Артур! — рассмеялся Марк. — Видать, давно ты с женщинами любовью не занимался. Зимой же ночи длиннее».

«А при чем тут ночи?» — опешил Артур (признаться, от такой логики мы все трое обалдели), а потом захохотал, будто ребенок или сумасшедший, и принялся скакать вокруг короля Марка, выкрикивая старую дразнилку: «Обманули дурака на четыре пятака! Обманули дурака на четыре пятака!..»

Марк стоял в полной растерянности, как оплеванный, не зная, смеяться ему или меч выхватывать. И тогда уже я, торжествуя свою победу и окончательно обнаглев, заявила ему:

«Ты ничего не понял, мой король, взгляни сюда. Взгляни, о каких именно деревьях шла речь».

Конечно, это было нечестно, но тогда мне казалось, что все по правилам.

Я показала рукой на наше любовное гнездышко, на вход в нашу пещеру, увитый плющом и отмеченный, как колоннами, двумя стройными деревьями — падубом и тисом. И спела ему такой енглин:

Вечнозеленых деревьев

немало и тут и там.

Покуда они зеленеют,

будет со мною Тристан!..

— А что было потом, я совершенно не помню, — проговорила Маша после долгой паузы.

— Зато с ботаникой у тебя тоже неплохо. Падуб, тис — эких названий нахваталась! Кстати о ботанике. Наш любимый цветочек иван-да-марья, между прочим, полупаразит: от его корней отходят такие специальные отростки, которые присасываются к другим растениям и тянут из них питательные вещества.

— Что ты хочешь сказать?

Маша пристально посмотрела на Ивана, но тот молчал.

— Ты хочешь сказать, что мы паразиты и пьем чужие соки?

— Может быть. Ведь нас же подселили в чужие души. Мы чужие для этого мира и ничего не можем дать ему, поэтому только берем.

— Ты не прав, Ваня.

— Дай Бог, если так… Хочешь, расскажу, чем закончился твой сон? Это же очевидно. Король Марк обиделся на твою дурацкую шутку, послал очень далеко всех нас и лично товарища Артура, обнажил свой меч, и началась, как это принято у них, жуткая беспорядочная мочиловка. Но меч-то у меня заговоренный, да и сам я не прост. В общем, Маша, убил я их всех до единого к чертовой бабушке. Вот и остались мы с тобой вдвоем.

— Нет, все было не так, — раздался голос у них над головой, как будто кто-то разговаривал прямо с неба. — Марк согласился с решением Артура, признал ошибку своего выбора и покорно удалился. Такова логика этого мира.

В траве рядом с ними сидел Мырддин и улыбался, как обычно, всеми морщинками загорелого лица и глубокими изумрудными глазами.

Иван даже не вздрогнул, он сразу узнал голос и теперь, приподнявшись на одном локте, смотрел в глаза вершителю их судеб.

— А вы-то откуда знаете, что Маша видела во сне?

— Я откуда знаю? — задумчиво переспросил Мырддин и вздохнул. — Ах, молодой человек. Во-первых, я знаю все. Пора это запомнить. А во-вторых, это был не сон.

— Да?! — оживилась Маша. — Так, значит, Марк больше не будет домогаться меня?

— Ну как же не будет! Конечно, будет. Куда он денется? Он ведь тоже любит тебя. И потом… Вы все трое — клятвопреступники. Постоянно обещаете что-то друг другу и не выполняете. Да и как выполнить, когда все так перепуталось? Вы бы хоть не обещали. Впрочем, этого вы тоже не можете. Любовь сильнее вас.

— А Бригитта действительно вышла замуж за Куя Длинного? — неожиданно для самого себя спросил Тристан.

Ему вдруг показалось, что это очень важно.

— Ах, за кого только не выходила замуж Бригитта! — улыбнулся Мырддин. — Там, в монастыре… Впрочем, вернемся к нашим баранам, то есть, извините, к вам и к Марку. Это важнее. Итак, повторяю: любовь сильнее вас. Так что, поверьте, уже через месяц, если не раньше, король забудет, что уступил жену своему племяннику здесь, в лесу Мюррей, при свидетелях.

— Значит, мы все-таки в Мюррейском лесу… — полувопросительно прошептала Маша.

Мырддин странно посмотрел на нее и счел нужным затвердить:

— Да, ребята, вы не на подмосковной даче, вы все еще в Корнуолле десятого века.

— А на дачу когда? — словно бы шутя, но на самом деле очень серьезно спросил Иван.

— Как же вы все-таки торопитесь с вопросами, на которые даже Предвечный не умеет порою дать ответ сразу! Терпение! Терпение, дорогие мои, прекрасные человечки!

В этот момент Мырддин, сидевший на корточках, как будто случайно неловко повернулся и, теряя равновесие, взмахнул руками. И тогда из широченного рукава его плаща — грубого, словно изжеванного и застиранного до неопределенного белесого цвета — выкатился апельсин. Странный это был апельсин — очень круглый, очень гладкий и как бы подсвеченный изнутри. Апельсин остановился в воздухе, повисел, зябко вздрагивая, точно живой, и укатился в другой рукав.

Мырддин никак не прокомментировал свои магические действия, наоборот, чтобы отвлечь от них, спросил:

— Вы хоть помните, как дошли до жизни такой?

— В смысле? — не понял Иван.

— Ну, с какой радости в лесу-то болтаетесь, а не у себя в замке?

— Не-а, — немного удивленно проговорил Иван. — Я не помню.

И Маша молчала. Она тоже утратила память об этом.

— Так вот. Сегодня, — со значением в голосе начал Мырддин, — у вас уже гораздо больше шансов вернуться.

— Почему? — спросила Маша.

Но никто не ответил, потому что никого уже и не было рядом с ними.

И тогда они посмотрели друг на друга и разом вспомнили, как именно попали сюда, в лес Мюррей, протянувшийся от северных берегов Корнуолла через весь Уэльс до южных земель Альбы.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою; ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее — стрелы огненные; она — пламень весьма сильный.

Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее. Если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презрением.

Книга Песни Песней Соломона, 8:6,7

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,

посвященная всевозможным подозрениям, прозрениям, недоразумениям и хитросплетениям, которые постепенно приводят к серьезнейшему разладу между Марком и Тристаном

Тристан невыносимо страдал от отсутствия зубной щетки. Вроде сколько лет уже провел в этом дремучем средневековье, а все никак не мог привыкнуть. И теперь, когда жизнь сделалась вроде бы поспокойнее, смертельные схватки и даже любовные безумства остались позади, он решил помаленечку, в рамках возможного, заняться благоустройством быта. Этакая робинзоновщина. И оказалось, что при достаточной смекалке из британских подручных материалов десятого века многое можно сделать. В том числе и зубную щетку. Он выстругал изящную, хорошо ложащуюся в ладонь рукоятку из куска доброго старого вяза, на конце изобразил углубление под собственно щеточку, густо натыкал свиной щетины в специально сделанные прорези и залил хорошо твердеющей смолой. Ну конечно, не «Колгейт-плас» и даже не воспетая Марком Твеном профилактическая зубная щетка Петерсона, но удовольствие во время утреннего туалета получить можно. Труднее оказалось с пастой. Твеновский янки, помнится, с удивительной, можно сказать, небрежной легкостью начал производить в раннем средневековье свой замечательный «Нойодонт». Но то ли хваленая американская паста девятнадцатого столетия была на самом деле откровенным дерьмом в сравнении с нынешними шедеврами фармакологии и парфюмерии, то ли все эти рассказы о производстве — наглая ложь. Ведь Тристан над проблемой пасты попотел изрядно. Сушеные листья мяты ментоловый вкус так-сяк обеспечили, мел тоже камнем преткновения не стал, и получился зубной порошок. А вот достойного пластификатора — чтоб и не вредно, и для десен приятно — он так и не сумел найти, хотя искал долго. Сначала в Изольдиной ирландской аптеке, потом в ее же косметике.

А косметики у молодой королевы было уже к тому времени немерено, заметно больше, чем у Маши в Москве. Можно сказать, косметика стала здесь ее увлечением. К ирландским мазям и пудрам добавилась теперь еще одна коллекция. Изольда покупала новейшие средства у купцов, прибывающих с Востока, и с радостным удивлением открыла для себя, что там, в далекой Индии и еще более далеком Китае, делают уже практически все: и тушь для ресниц, и румяна, и тени, и помаду для губ, и даже лак для ногтей. В общем, жить можно.

Если что и угнетало Изольду всерьез, так это отсутствие водопровода, и однажды, когда она в очередной раз пожаловалась Тристану на дискомфорт, он вдруг сказал:

— Погоди, а помнишь, у Маяковского: «…как в наши дни вошел водопровод, сработанный еще рабами Рима». Мы-то вроде уже после Рима живем.

— Конечно, после, — сказала Изольда.

— Ну так и кликни своих рабов. Что они, хуже римских? Пущай сработают!

— Ванька, да ты же гений!

Ну и на следующий день строительные работы закипели. Руководил проектом, разумеется, Тристан, а прорабами были у него два смышленых карлика, которые схватывали все на лету и даже свои идеи выдвигали. Непосредственные же физические нагрузки легли действительно на рабов. Тристан, бывало, глядел, как споро и ловко работают эти здоровенные ребята, как радуются они доброму слову хозяина, хорошей погоде, вареному мясу с пивом, и начинал подвергать сомнению известный марксистский тезис о непроизводительности рабского труда. И так, с шуточками и песнями, за какую-нибудь неделю небольшой ручей, рушившийся веселым водопадиком неподалеку от стен замка, был запружен, взят в плен и направлен куда положено, то есть в покои королевы. Такая роскошь, как герметичные заслонки или тем более вентили, конечно, не предусматривалась. Но зато по ходу строительства они придумали, как сделать воду теплой — соорудили отстойник из темного камня и накрыли его черным железным листом, так что в солнечные дни вода там только что не вскипала.

Ну а когда хотелось еще погорячей — дело нехитрое, давно всем известное: воду грели в печке. Одним словом, культура банного дела была поднята в Тинтайоле на небывалую высоту. Случалось, и сам король Марк приглашал попариться в новые бани своих почетных гостей, а особенно родственников. И уж стоит ли говорить, что Изольда, принимая у Тристана работу на различных этапах, оставалась в недоделанном помещении вдвоем с любимым. Под видом решения особо важных технических проблем иной раз закрывались в бане среди бела дня и — как они это стали называть — занимались совместными испытаниями новой купели. Странные нравы местной знати не позволяли даже самым злобным недоброжелателям заподозрить, что в светлое время суток королева предается любовным утехам, да еще с личным телохранителем и племянником мужа. Этим и пользовались любовники. Ночью Изольда принадлежала королю Марку, который, впрочем, не слишком часто отягощал ее своими супружескими требованиями, а в остальное время — гуляй, Ваня, ешь опилки!

В новой купели им было особенно хорошо. Чистенькие, мокренькие, после чудесной теплой воды и ароматных травяных настоев, они теперь особенно любили развлечься оральными ласками, иногда так увлекаясь, что именно и только в этих позах и заканчивали многократными яркими оргазмами.

Что бы понимали эти кельты в настоящем сексе!

А хранить все в тайне помогало им не одно лишь Провидение Господне, но также многие особенные качества, свойственные им как людям из далекого будущего. Для Изольды самым главным было знание всех вариантов ее собственной судьбы и профессиональная привычка сопоставлять их и делать выводы. Опыт мелкого интриганства на кафедре и вообще житейский опыт тоже оказались нелишними. Тристана же выручала прежде всего разведподготовка: поистине актерское умение последовательно отрабатывать легенду, склонность к аналитическому мышлению, быстрота оценки и реакции, а также близкое знакомство с королем Марком, знание многих мелких, но существенных черточек его характера. В общем, пользуясь богатейшим психологическим арсеналом двадцатого века и совершенствуясь день ото дня, набираясь опыта придворной жизни, молодые любовники могли бы, наверное, пудрить мозги королю и всем его приближенным еще много лет. Но…

Во-первых, от судьбы не уйдешь, а во-вторых, как говорили древние кельты, на каждую хитрую дырку в бочке найдется еще более хитрая затычка.

Затычка нашлась, даже целых две.

Служил при дворе Марка барон Мерзадух, дослужившийся аж до сенешаля. Был он не глуп, но услужлив и исполнителен до омерзения, был он не стар, но брюзглив, вечно всем недоволен, был он не слаб, ростом высок, но уж очень толст, потому всегда ходил потный и пахло от него дурно. И случилось так, что прослышал он откуда-то о неверности Изольды королю, и хотя сенешалю подобные домыслы казались мало похожими на правду, он решил их проверить. По-своему. «Мужская логика» называется: если королева изменяет королю, то почему не со мной? А ведь, казалось бы, еноту понятно почему. Мерзадух не только толст был и вонюч, но еще и на лицо безобразен. Однако же подкатил к Изольде с весьма недвусмысленными предложениями. Отказано ему было строго и холодно, с королевским достоинством, но в душе Изольда расхохоталась, конечно. Искорки этого хохота и углядел сенешаль в глазах ее и так обиделся, что простить уже никогда не мог Поклялся он перед Богом вывести Изольду и Тристана на чистую воду. Только уж очень боялся первым к королю идти: а что как и сам владыка его обхохочет да со службы-то и выгонит? Потому все ждал, ждал чего-то. И дождался.

Была ведь и вторая затычка для нашей хитрой бочки — знатная дама Вазеллина, очарованная Тристаном еще с давних пор, еще до его победы над Моральтом, и дважды (дважды!) отвергнутая им. Такого ни одна женщина не прощает. А женщины к тому же в мести своей всегда оказываются настойчивее и последовательнее мужчин. Вазеллина принялась следить за королевским племянником, еще не зная, кому именно он отдает предпочтение. Разумеется, за Тристаном слежку вести — дело неблагодарное, ведь отрываться от хвоста его учили не при дворе короля Артура, а в гораздо более серьезной конторе. И все-таки однажды Вазеллина подловила их. Не в постели, конечно, и не в бане, не на плотском соитии, а всего лишь на нежном разговоре. Голубки ворковали, страстно сжав ладони друг друга, и ворковали они на непонятном языке. Этого хватило нашей мстительной даме для самых страшных подозрений.

Боже! Этот наглый мальчишка посмел влюбиться в саму королеву! Вазеллина сразу побежала к Мерзадуху, она давно знала, к кому бежать, знала, кто поймет ее и оценит. Сенешаль оживился: близится их звездный час, близится! И тогда двое злопыхателей вместе решили, что к королю-то пойдут не они — есть более достойная для этого фигура — старший племянник короля Марка.

Андрол, выслушав их, чуть не рассыпался от радости. Он-то уже и не надеялся одолеть Тристана, а тут такое счастье подвалило! Андрол столько раз благодарил подлых завистников за их донос, что под конец от избытка чувств перешел к патриотическим речам:

— Не за себя обидно — за державу! И за священный символ ее — Богом избранного короля. Белокурая Изольда — девица, разумеется, красивая, но разве такая жена требовалась Марку, любимому дяде моему? Ведь больше двух лет прошло, а она так и не понесла от него. Видать, бесплодна королева. И я знаю, чьи это чары. Один у нас злой колдун при дворе — Тристан Лотианский. А ужас заключается в чем? — уподобляясь гашековскому полковнику Циллергуту, вопросил он сам себя. — Ужас, господа, заключается в том, что именно Тристана считает Марк первым наследником своим. Ох, не должны мы допустить такого наследования, ох, не должны! Спасибо, братья мои и сестры, вы сделали великое дело для всего Корнуолла.

Не прошло и полдня, как Андрол, едва ли не задыхаясь от возбуждения, пересказал королю все, что говорят при дворе о королеве Изольде и ее телохранителе Тристане. Не поверил Марк, но пригорюнился. И задумался крепко. Противно, да, а не реагировать нельзя. Надо как-то проверить. Доказать или опровергнуть гнусные слухи. Андрол и тут как тут — у него уже совет готов, как лучше устроить Изольде испытание. Выслушал его король и счел предложение разумным.

* * *

Они лежали в королевских покоях темной безлунной ночью. Лишь два тонких факела немного рассеивали мрак. Король всего минуту назад удовлетворил свою мужскую потребность, настроен был миролюбиво и вот только пребывал в глубокой задумчивости относительно того, получила ли удовольствие его жена, ведь долгие стоны ее могли быть и показными. Господи Иисусе! О чем же это он думает? Неужели и впрямь уже подозревает любимую Изольду во всех смертных грехах? Тут-то и вспомнились рекомендации племянника Андрола.

— Дорогая моя госпожа, — молвил король Марк, не поворачивая к жене головы, а по-прежнему глядя на маленький потрескивающий огонек в углу комнаты. — Выслушай меня. Хочу я сделаться паломником. Надо же хоть когда-то поехать за море, добраться до святых мест и помолиться Господу нашему у Гроба Его. Чувствую: пришло время. Вот только не знаю, на кого двор оставить, кому королевство передоверить можно в мое отсутствие. Ты, Изольда, как думаешь, что посоветуешь мне? И кстати, вот лично ты сама под чьим покровительством желаешь остаться?

Изольде весело. Изольде рассмеяться хочется. Она так хорошо помнит этот разговор и по французским источникам, и по скандинавским сагам. Ах, наивный король, неужели ты надеешься перехитрить своими примитивными штучками одного из лучших специалистов в бывшем Советском Союзе по кельтской литературе?!

И поддразнивая его, Изольда ответила:

— Ах, мой господин, как можете вы сомневаться в этом вопросе? Кого еще, кроме Тристана, могу я выбрать? Ведь он и так мой постоянный покровитель. Он — ваш любимый племянник и самый близкий вам человек. А разве не Тристан самый достойный рыцарь Корнуолла, не однажды спасавший эти земли от врагов? И наконец, могу ли я забыть, что это он помирил наши страны и позволил соединиться двум любящим сердцам — моему и вашему, король Марк! Ни о ком, кроме Тристана, и слышать не хочу — только он сможет сохранить спокойствие и порядок в государстве, покуда вы не вернетесь.

Наутро Марк пересказал эти речи Андролу, и тот чуть ли не петухом закукарекал:

— Ну что я говорил?! Что и требовалось доказать! Она любит его!

А Марк от этого птичьего восторга своего старшего племянника лишь сильнее засомневался в справедливости гадких подозрений баронов. Но и полностью отмести их не представлялось пока никакой возможности. Вот бедняга король и продолжал каждую ночь свои допросы, загадочно отдаляя всякий раз дату своего отъезда в Палестину, ловил молодую жену на лжи с помощью все новых и новых хитростей, сочиняемых теперь уже целым коллективом подлых завистников-баронов под руководством мстительной Вазеллины и вконец озверевшего сенешаля Мерзадуха. А Изольда продолжала развлекаться. Постоянно опережая короля и его приспешников на ход, а то и на два, она попеременно выказывала по отношению к Тристану уважение или недоверие, жалость или безразличие, благодарность или раздражение, дружескую нежность или лютую ненависть за давнее, но не забытое убийство дяди. Цитировала ирландские поговорки: «Женский нрав бывает опасен», «Редкая жена любит родственников своего мужа». И выдавала фразы типа такой: «Только стараясь избежать клеветы и наговоров, я и принимала всегда услуги и любезности со стороны Тристана, делала вид, что хорошо отношусь к нему, хотя в действительности ненавидела, а когда и впрямь научилась хорошо к нему относиться, пересилив себя, стала делать вид, что недолюбливаю, чтобы кто не подумал чего лишнего, чтобы не решили, что я догадалась, что он знает, что они думают про нас, будто мы очень не любим друг друга или наоборот».

Терпеливо выслушав однажды среди ночи нечто подобное, Марк понял: еще немного, и он сойдет с ума. Мало ему, что по милости зарвавшихся советчиков давно почитаемый народом король выглядит идиотом в глазах всего Корнуолла из-за придуманного и неосуществленного паломничества к Гробу Господню, так ведь еще теперь поднимут на смех за нелепый разлад с собственным родственником и всеобщим любимцем Тристаном. Вот почему король перестал слушать брызжущих слюной баронов, а принял решение сам.

Не хотел он обижать славного рыцаря и любимого племянника. И придумал, что дошли до королевства сведения, будто движется на Тинтайоль с Востока неведомый и сильный враг, а потому никак невозможно сегодня ему, королю Марку, покидать страну. Тристана же как самого доблестного ленника своего просит он поселиться за стенами замка Тинтайоль в специально для этого выстроенном сторожевом домике. И будет он там, выражаясь морским языком, исполнять роль впередсмотрящего главной королевской резиденции. И это, упаси Господь, не наказание, а вовсе наоборот — очень почетная с древнейших времен должность, если угодно, повышение по службе.

Что мог возразить молодой Тристан своему любимому дяде, которому поклялся служить верой и правдой еще много лет назад? Он и не стал ничего возражать. Перебрался безропотно во вполне уютный сторожевой домик, сидел там целыми днями, тупо смотрел вперед, как полагалось впередсмотрящему, зверел от безделья, глушил пиво бочками и, конечно, играл на своей любимой роте-гитаре. Музыку играл жалобную, тоскливую, бывало, даже волки приходили выть с ним за компанию, а иногда, если пива было выпито не много и не мало, а в самый раз, получались у него и стихи, но тоже не слишком веселые. Частенько исполнял он, например, такой енглин:

Ну, вот и кончилась малина.

Ее обкакал сенешаль.

Ужасно грустная картина!

И больше всех Изольду жаль.

Тристану очень нравилось забавное валлийское словечко «енглин». По-русски оно звучало гораздо более ядовито и точно, чем нейтральное французское «куплет» или академичное греческое «эпиграмма».

Сколько времени будет продолжаться его ссылка, Тристан не знал. Самовольно идти в замок было слишком рискованно, а на прибытие в скором времени пресловутых врагов рассчитывать особо не приходилось. Об этом, в частности, поведал ему верный друг — барон Будинас из Литана, справлявшийся о реальном положении дел в королевстве у многих знатных и хорошо осведомленных феодалов, владеющих замками, весьма далеко отстоящими к востоку от Тинтайоля.

Между прочим, Будинас еще с юных лет славился тем, что просыпался по утрам необычайно рано, иногда аж до рассвета. И поскольку ему зачастую приходилось тревожить сон своих родных и ближайших друзей, он и научился делать это аккуратно, нежно, никого не озлобляя. Во дни значительных событий, праздников или сражений, а также в походах его всегда назначали ответственным за своевременный подъем.

Вот и теперь притащился литанский приятель в сторожку изгнанника ни свет ни заря. Тристан еще не до конца проснулся. В голове было пасмурно после вчерашнего плохонького пива, и он переспросил на всякий случай:

— Так, говоришь, никакой враг в сторону Тинтайоля не движется?

— Ага. Это, брат, какие-то ваши внутренние игры, ты уж мне поверь, — приговаривал Будинас, попивая пивко и слушая, как уютно потрескивают дрова в печке.

Ночи были еще холодными, и маленький сторожевой домик приходилось как следует протапливать.

— Будинас, будь настоящим другом, организуй дело так… ну, придумай что-нибудь, ты это умеешь, я знаю, сделай, чтобы королева заглянула ко мне хоть на минутку. Только у нее могу я выяснить, в чем тут причина. Понимаешь, друг, истомился я весь.

Будинас глянул хитро, улыбнулся и обещал.

* * *

Через два дня с официальным, что называется, визитом явилась королева. То есть ее сопровождал целый эскорт: две новые камеристки Марта и Гертруда, прибывший к тому времени из Ирландии любимый слуга Перинис и проклятый сенешаль Мерзадух на пару с Гордоном — славная компашка. Но Тристан, конечно, исхитрился организовать демонстрацию своей постовой службы таким образом, чтобы на полминутки оказаться рядом с королевой тет-а-тет.

— Маша, — шепнул он ей, — я тут без тебя сдохну. Но есть идея. Надо организовывать встречи за пределами замка. Хорошее место, прикрытое от посторонних глаз, — так называемая Большая Сосна. У поворота ручья, возле омута, справа от главных ворот. Приходи туда, когда сможешь вырваться незамеченной. А предупредишь меня об этом следующим образом. Выше по течению я буду бросать в ручей маленькие щепочки со специальными короткими надписями на древнеирландском. Они приплывут в твои покои, и если у тебя будет возможность встретиться, ты на этих же щепочках напишешь мне ответ, сделаешь, ну, буквально любую пометку — я ведь сразу догадаюсь, когда поймаю их с другой стороны замка ниже по течению. Договорились? Всё сюда идут.

Изольда только кивнуть успела, впрочем, уже улыбаясь от радостного предвкушения. Говорил Тристан по-норвежски, мало кто сумел бы его понять, так что для случайного свидетеля это был не более чем доклад королеве о положении дел на передовом рубеже. А улыбка ее могла считаться знаком благодарности бесстрашному рыцарю от имени всего королевства Корнуолла. Однако Тристан поклялся бы, что ни одна собака их не слышала, кроме, впрочем, собаки Луши, неизменно и преданно вертевшейся у него под ногами, в частности и для того, чтобы предупредить заранее о приближении человека, настроенного недобро.

Их действительно не подслушивали в тот раз, и встречи, организованные с помощью изобретенной Тристаном «спецсвязи», состоялись трижды. О, какие это были встречи! Все цвело вокруг и источало дурманящие ароматы весны, шелковая майская трава казалась мягче перины, ручей журчал, а птицы пели на разные голоса. И особенно здорово получилось однажды, когда над ними запел соловей, а Тристан вступил с ним в разговор, и соловей понимал собрата своего по любви — вот насколько искусно охваченный страстью рыцарь умел подражать волшебным птичьим трелям.

— А знаешь, Ваня, что я слышала однажды про замок Тинтайоль от купцов в порту? — прошептала Маша, лежа в ту ночь под высокой сосной и глядя на звезды. — Что этот замок заколдован.

— В каком это смысле? — не понял Иван.

— Да в самом простом. Благодаря колдовству замок иногда исчезает. Никто не знает, с чем это связано, впрочем, у моряков найдется много всяких объяснений. Ирландцы, например, уверяют, что главный замок Корнуолла проклят и всякий раз, исчезая с глаз стороннего наблюдателя, проваливается в Аннон, а обитатели его даже не замечают этого, просто за несколько минут стареют на целый год. Валлийцы, наоборот, рассказывают, что, растворяясь в воздухе, Тинтайоль материализуется совсем в другом месте, а именно на острове Авалон, он как бы примеривается к своему новому облику и к райской жизни. Настанет день, и замок исчезнет навсегда из этого мира, а все его обитатели будут вечно жить в Стране Блаженства. Тинтайоль станет намного выше и будет весь из белого мрамора, во многих тысячах его окон засияют удивительные свечи, такие яркие, что не надо будет солнца, и во всех комнатах невидимые жонглеры невидимыми пальцами будут перебирать невидимые струны, и песни, прекрасные до невозможности, будут звучать под сводами авалонского замка всегда. И все люди там будут счастливы, потому что это Блаженная Страна Вечно Живых.

— Красивая легенда, — оценил Иван. — По слову «жонглеры» чувствую, что переводила ты со старофранцузского. Сказала бы просто «певцы».

Маша не ответила, задумчиво глядя куда-то позади Ивана.

— Маш, а ты что, веришь во все это? — вдруг догадался он.

— А зачем верить? — странно сказала Маша, — Ты просто оглянись.

И он оглянулся.

Над лугами уже занимался рассвет, день обещал быть ясным, да и туман стелился низко, не слишком заволакивая дали. Все вокруг, от острозубых скал, покрытых редким лесом, до темно-синего в предутреннем сумраке моря, просматривалось отлично.

Только замка нигде не было. Тинтайоль исчез. Тристан зажмурился, помотал головой и снова открыл глаза. Ну не было замка, хоть ты тут тресни! Провалился к чертовой бабушке. Вот здорово-то!

Они вскочили и с радостными криками, словно вконец очумевшие без родителей дети, стали носиться неодетые друг за дружкой, то и дело спотыкаясь о кочки и падая в мягкую мокрую траву. Потом, слегка притомившись, сели обратно под сосну и отдышались.

— Слушай, — предположил Иван, — а может, мы уже опять в двадцатом веке? Айда к морю! Ведь там в полосе прибоя перекатывается красно-сине-белая баночка из-под «диет-пепси», а на горизонте…

Он вдруг так ясно представил себе эту баночку, что даже сумел внушить четкий зрительный образ своей любимой. Маша медленно поднялась и, точно сомнамбула, сделала два неуверенных шага в сторону берега. Потом словно проснулась и сказала:

— Нет. Замок скоро появится. Это просто колдовство. Оно спасало нас все эти три раза от посторонних глаз, но сейчас надо скорее одеваться. И еще, Ваня. Я во сне слышала голос: четвертый раз у нас не получится. Потусторонние силы больше не станут помогать нам здесь. Мы должны придумать что-то новое.

— Постой! Что мы можем придумать? Пусть этот чудик придумывает, как его, Мырддин. Скажи ему во сне, когда снова будет голос подавать, что мы без него уже соскучились. Пускай приходит, накопилось слишком много вопросов.

— Неужели ты еще не понял, Ваня, что он приходит только тогда, когда сам считает нужным? Даже король Артос и Рыцари его Круглого Стола знают, что Мырддина нельзя призвать, словно какого-нибудь ученого карлу Они просто ждут его, и в нужный момент он появляется. Всегда вовремя.

— Маша, пошли они в баню, эти мырды! Все эти артосы-шмартосы и маркосы! Маша! Мне очень плохо без тебя!

Но она уже уходила быстро-быстро в ту сторону, где еще вечером были ворота замка. И бледно-голубое платье королевы, окрашенное розовыми лучами восходящего солнца в нежно-сиреневый божественный цвет, еще мелькало меж деревьев, когда на фоне моря и скал медленно, но явно, как на моментальной фотографии, начал проступать величественный и мрачный абрис заколдованного замка Тинтайоль.

* * *

А Гордон не унимался. На пару с Андролом при известной поддержке Гинекола они сумели убедить короля, что все далеко не так радужно, как тому кажется.

— Ну разве можно быть настолько доверчивым и наивным в ваши годы? — распинался Гордон. — Да, Тристан живет за пределами замка и не появляется внутри никогда. Но Изольда! Она выходит к нему и с началом весны совершает это регулярно. У нас есть точные сведения о встречах Тристана и Изольды.

— Помилуй Бог! — взревел король Марк. — Как смеешь ты говорить такое? Ведь ни одна живая душа не видела за все это время, чтобы жена моя покидала замок без меня или без своей верной свиты.

— Ваша правда, мой король. — Гордон покорно опустил голову. — Но дослушайте же меня до конца. Точные сведения о встречах предоставил нам Маленький Мелот из Аквитании, сведущий в семи искусствах, а главное, умеющий читать по звездам великие тайны этого мира.

— Тогда велите ему прийти ко мне, — сказал король все еще рассерженно, но в большей степени уже печально.

И Маленький Мелот, противный старый горбун с крючковатым носом, научил короля Марка, что и как надо делать.

* * *

Темной ночью в обозначенный день король ушел из замка один без провожатых, ибо ему было стыдно сознаться кому-нибудь в своих подозрениях, а главное, в прямо-таки мальчишеском согласии на эту нелепейшую авантюру. Солидный, немолодой уже мужчина благороднейшей крови, властелин едва ли не большей половины Британии карабкается на дерево, а потом сидит на толстой корявой ветке, как воробей на жердочке, пугаясь всякого шороха, пытаясь вжаться в ствол, укрыться за редкими крупноигольчатыми сосновыми лапами, и пальцы немеют, и ноги начинают болеть, и хочется проклясть всех на свете и возопить на всю округу: «Господи, прости меня, старого дурака, что согласился на эту идиотскую шутку и забрался сюда людям и свиньям на посмешище!»

Однако мучения его оказались вознаграждены. Тристан явился под сосну, а следом и Изольда. Король был вооружен и уже приготовил каждому из клятвопреступников по стреле. Ох, не промахнуться бы с такого расстояния из неудобной позы!

Но речи тех, кого гнусные бароны-предатели называли любовниками, сильно изумили Марка. Не о любви говорили меж собой Тристан и Изольда, а только сетовали на несправедливость злодейки-судьбы, на жестокость Марка и слепоту его, на подлость завистливых баронов. И встретился его любимый племянник с его любимой женой лишь для того, чтобы просить у нее защиты. А Изольда, вот лапочка, рискуя навлечь на себя самые гадкие подозрения, пошла на эту встречу, только бы помочь доброму человеку, невинно обиженному родным дядей…

В общем, от умиления король Марк чуть не упал с дерева. А наутро Тристана простил и вернул в замок.

* * *

Нет, карлик Мелот не был двойным агентом, как, может быть, подумал кто-то из особо догадливых читателей. Не получал горбун вознаграждения с обеих сторон. И даже Мырддин не прикладывал руку к тому, чтобы спасти наших героев от верной гибели. Все получилось намного проще. Те, кто обладает слишком большим тайным знанием, забывают зачастую о самых элементарных вещах. Этакая гениальная небрежность. Поговаривают, что некоторые великие маги не умели шнуровать ботинки и чистить картошку. Так вот. Карлик из Аквитании не учел внезапно вышедшей на небо яркой луны, которая отбрасывала на траву необычайно резкие длинные тени, и как раз в сторону замка. Тристан и Изольда, подходя к сосне, не могли не заметить, что на ней кто-то сидит, а после даже догадались кто, ни разу, кстати, так и не подняв головы (хватило ума на это). И они упоенно шпарили свой текст строго по легенде, давно приготовленной как раз на такой случай.

Ну а замок Тинтайоль, конечно, не исчезал в эту ночь. Да и Бог с ним! Кому это теперь было нужно?

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,

где продолжается все та же тягомотина, что и в предыдущей главе, но только на более серьезном уровне, да и заканчивается все поэтому гораздо серьезнее

Гордон уняться не мог. (На то он и Гордон.) Денейлон тоже разошелся не на шутку. Андрол и Гинекол были вне себя, а уж Мерзадух с Вазеллиной просто кипели. Но главное, у Тристана с Изольдой появился теперь седьмой враг — зловещий горбун по имени Маленький Мелот из Аквитании. В истории с высокой сосной он был простым исполнителем: король приказал, колдун сделал. Приказ короля — закон, а против кого направлен — не его, карлика, дело. Теперь Мелота посадили в лужу непосредственно Тристан и Изольда. Аквитанский горбун был впервые за свою долгую жизнь изгнан с позором за плохо сделанную работу, и ему приходилось униженно скитаться по лесам, прятаться от людей и жить в землянке, словно какому-нибудь бродяге. Подобного оскорбления он не простил бы никому и отныне считал своими личными врагами и молодую жену, и любимого племянника короля Марка.

Карлик Мелот, сведущий в семи искусствах, сделался седьмым врагом Тристана и Изольды — в этом виделся символ, пронизанный мистической жутью. Ты можешь достаточно долго воевать один против всех, но на каком-то этапе всех становится слишком много. Побеждают, конечно, не числом, а умением, Александр Васильевич Суворов прав, но есть такие числа, на которые никакого умения уже не хватит. Толпа идиотов в одних рубашках и с голыми руками безо всякого военного мастерства растаптывает непобедимого рыцаря вместе с латами.

И такой момент близился. Запахло, как говорится, керосином. Но, может быть, потому, что в десятом веке запах керосина решительно ни с чем не ассоциировался, любовники вновь легкомысленно расслабились.

С каким наслаждением забрались они опять в свою теплую, уютную баню! Ну прямо как будто в двадцатый век вернулись. Спокойно, хорошо, мило. Все трудности позади, и катайся теперь как сыр в масле хоть до самой старости. Такое было ощущение.

А меж тем верные слуги Перинис и Курнебрал уже рассказали им о большом совещании баронов у короля Марка, уже предупредили о надвигающейся опасности. Да только любовь поднималась выше всех опасностей, любовь диктовала свои условия игры, и они оба восприняли поступившую от слуг информацию со спокойной и величественной отстраненностью. «Хорошо, хорошо», — кивнули они дружно, дескать, понятно все, понятно, и пошли в баню. И принялись там рассуждать о социопсихологии и национальном самосознании кельтов и посткельтского населения Британских островов. Очень своевременный получился разговор. Наверное, со стороны выглядели они особенно импозантно: этакие недомывшиеся философы, магистры без штанов.

* * *

А в окружении короля творилось неладное. Дело было так. Карлик Мелот, охваченный жаждой мести, подговорил баронов провести новую решительную беседу с Марком. И беседа состоялась. Сначала кулуарная, когда пятеро во главе с сенешалем пригрозили бросить службу при дворе, а король невесело рассмеялся и ответил:

— Так, значит, вы не лучшие из моих ленников, раз покидаете меня в трудную минуту. Что ж, уезжайте куда хотите! Я не стану жалеть о вас.

— Хорошо, король, — сказал Мерзадух. — Но прежде чем уехать, мы соберем в большой торжественной зале всех баронов королевства. Мы хотим знать их отношение к происходящему.

И общее мнение корнуоллской знати по этому поводу оказалось удручающе единодушным. За исключением двух или трех вассалов остальные заявили, что покинут Тинтайоль завтра же, закроются в своих неприступных замках с хорошо вооруженными верными отрядами и объявят Марку войну, если только он не пообещает им в ближайшее время изгнать Тристана. Из столицы? Да нет, из столицы недостаточно — вообще из Корнуолла, еще лучше — из Логрии, ибо этот рыцарь давно растерял все свое благородство, вступив в сговор с темными силами Аннона и, по сути, предав своего короля.

Марк слушал, слушал и вдруг понял, что они правы. Действительно, почему добропорядочные бароны должны терпеть все эти слухи, сплетни и пересуды? Что это за государство такое, где королева спит с племянником мужа, а если не спит, то почему король позволяет говорить об этом? В конце концов есть же Римский Закон, есть суд Божий, и все перед ним равны. Что кивать на личные счеты, на сложности отношений, на каких-то предателей и завистников, на прежние заслуги и прежние прегрешения, на обычную при любой власти драчку за наследство — разве в этом дело? Дело в другом: есть Римский Закон, есть Божий суд, и преступная любовь наказуема, ибо она вероломна и разрушительна.

И теперь уже Марк потребовал устроить испытание собственной жене и Тристану, не убоявшись прилюдного унижения. Чего бояться? Куда уж падать ниже? Теперь ему грозило только очищение или смерть от позора.

— Я хочу испытать их! — провозгласил Марк. — Зовите обратно этого карлика. Я даже готов извиниться перед ним, пусть только докажет, что магия его все-таки сильна.

И коварный горбун, ждавший этого момента, знавший наверняка, что триумф его неизбежен, въехал в Тинтайоль на белом коне и, торжественно пройдя в покои короля, поведал одному ему, только ему, лично ему, свой новый план, простой, как все гениальное.

* * *

Но Тристан и Изольда, сидя с переплетенными ногами в любимой большой бочке, доверху заполненной теплой водой, еще ничего не знали о возвращении Мелота. И обсуждали они вещи сугубо абстрактные.

— Слушай, — спрашивал Тристан, — почему у них тут все знахари, ученые, колдуны и прочая нечисть такие мелкие, уродливые и страшные?

— Ну, это же понятно, — объясняла Изольда. — Кельтская культура не слишком далеко ушла от законов природы. У них здесь царит почти естественный отбор. Знаешь, как становятся рыцарями?

— Как?

— А так же, как у нас спортсменами. Родился в простой крестьянской семье, но у тебя косая сажень в плечах. Берешь дубину и побеждаешь случайно встреченного на дороге человека в латах и с копьем. Все. После этого ты называешься оруженосец. В оруженосцах походил какое-то время, отличился доблестью небывалой, то есть опять же преуспел в смертоубийстве и увечьях, — посвятят тебя в рыцари. А это уже высшая знать — голубая кровь, белая кость. Но и на этом естественный отбор не останавливается. Лучших своих людей, цвет нации, они регулярно калечат и подвергают массовому истреблению на пышно обставленных и всеми любимых рыцарских турнирах. Прямое продолжение традиции гладиаторских боев. Только римляне умнее были — они для этих зрелищ рабов использовали. Британцы же высокородные молотят друг друга безо всякой жалости. Видишь, как все просто. У них пока еще не сформировалась аристократия в нашем понимании. У них натуральный естественный отбор: кто смел, тот и съел.

— Маш, а ведь я про карликов с горбунами спрашивал.

— А я тебе про них и рассказываю. Какой нетерпеливый! Люди среднего роста и средних физических возможностей пытаются с переменным успехом соревноваться с амбалами-великанами за место под солнцем, для этого преуспевают в боевых искусствах, в музыке и поэзии, в беге и прыжках, в ловкости на охоте, ну и так далее. А маленьким и убогим что прикажешь делать? Ложиться и помирать? Нет, они тоже жить хотят. Их удел, их единственный шанс — древние науки, магия, тайное знание. Иногда все это настоящее, иногда — чистейшей воды шарлатанство, но для надувательства, согласись, тоже нужен немалый талант, в данном случае уже актерский или талант психолога. Но как провести грань между актером и психологом, психологом и гипнотизером, гипнотизером и магом? Словом, не торопись назвать кого-то шарлатаном, магия — вещь серьезная, для здешнего мира — особенно серьезная.

— А все равно плевать я хотел на этого Мелота.

— Плевать не надо, — возразила Изольда, — а вот перехитрить можно. Знаешь, что они тут называют семью искусствами? Очень любопытный набор: грамматика, логика, риторика, арифметика, геометрия, астрономия и музыка. Но мы-то с тобой гораздо больше искусств знаем. Согласен? Нам и карты в руки.

— Ты права, — согласился Тристан, — конечно, ты права, Машка.

Потом они стали вылезать из воды и вытираться. Иван посмотрел на ее потрясающую фигуру (Маша регулярно, тайком от всех делала зарядку, чтобы поддерживать себя в форме) и спросил:

— Девушка, а что вы делаете сегодня вечером?

И они оба захохотали. Удачная вырвалась шутка. Ведь так уж получалось, что здесь, в Тинтайоле, они никогда не оставались вдвоем по вечерам, а зачастую и вообще не могли быть рядом после захода солнца.

* * *

Следующим утром, спозаранку, Марк, то ли поднявшийся до рассвета, то ли не ложившийся вовсе, призвал к себе Тристана и поручил ему достаточно срочно доставить особо важное, запечатанное личной королевской печатью письмо в Камелот самому королю Артуру. Поручение было интересное, но и путь предстоял неблизкий, одним днем такое путешествие не закончится. И конечно, Тристан не мог уехать из Тинтайоля, не попрощавшись с Изольдой. Похоже, враги на то и рассчитывали, ну да теперь уже все равно: во-первых, просто надоело всего бояться, а во-вторых, мало ли что… «С любимыми не расставайтесь», — сказал поэт. А кстати, как там дальше? Ах, ну да, конечно, вспомнил:

С любимыми не расставайтесь,

с любимыми не расставайтесь,

с любимыми не расставайтесь,

всей кровью прорастайте в них.

И каждый раз навек прощайтесь,

и каждый раз навек прощайтесь,

и каждый раз навек прощайтесь,

когда уходите на миг!

Времени было в обрез, поэтому в королевские покои он побежал сразу, наспех придумав не слишком серьезную легенду о забытом на постели любимом блио. Он ведь снова допущен был на ночь к королю, как в прежние времена, и в общем-то вполне уверенно шагал сейчас к Изольде. Только все больше удивлялся, почему же никто не следит за ним.

Король дал понять, что отправляется на утреннюю прогулку вместе со свитой, и Тристан видел в окно, как внизу, во дворе, слуги действительно седлали коней. Уже у самого входа в покои он окончательно догадался: это ловушка. И тут же напрягся, переключаясь на режим предельной внимательности. Но едва войдя, чуть не расхохотался.

Изольда еще спала на королевском ложе, а весь пол вокруг, в радиусе метров трех, если не больше, усыпан был тонким слоем муки. Шпионы хреновы! Метод наклеивания волосков был им, похоже, еще неизвестен. Так что проще всего казалось взять сейчас свое блио, разбудить Изольду громкой фразой, попрощаться с ней, не наступая на муку, и гордо удалиться. Но теперь уже Тристана взяло зло. Да пошли они!.. Он ведь действительно пришел попрощаться с любимой, по-человечески попрощаться.

Тристан прикинул расстояние — шага три оставалось для разбега — и прыгнул руками вперед. Есть! Подтянул перед приземлением ноги и кувырком ушел аккурат на место Марка на широченном королевском брачном ложе. Изольда, вздрогнув от сотрясения перины, проснулась и испуганно посмотрела на него еще наполовину сонными глазами.

Понимая, что времени немного, Тристан сначала заключил ее в свои объятия, а уж потом решил переходить к разговорам. Очевидно, любовники, мгновенно воспылав страстью, все-таки увлеклись чуть-чуть, хотя и не раздевались до конца (это ли главное?). В общем, времени оказалось еще меньше, чем они думали. Тристан только и успел шепнуть ей:

— Я уезжаю! Попрощаться пришел! Не грусти без меня! Я вернусь обязательно и очень скоро!

А Изольда шепнула в ответ:

— Беги скорее! Сюда идут!

Действительно, внизу на лестнице уже послышались какие-то крики, металлический лязг и топот.

— Бежать нельзя, — сказал Тристан. — Видишь, мука насыпана? Прыгать надо.

— Значит, прыгай! Что ты сидишь как пень?!

Изольда начала нервничать и злиться.

— Нет, — сказал вдруг Тристан радостно. — Я придумал другое. Подстрахуй меня за ноги, чтоб случайно не грохнулся.

— Ты с ума сошел! Что ты делаешь?!

Тристан уперся растопыренными пальцами левой руки в пол, ноги его до колен оставались при этом на постели, и указательным пальцем правой быстро вывел на полу: «Мелот — старый козел!» Потом ловко запрыгнул обратно, практически не оставив на мучном слое иных следов, кроме сакраментальной надписи, и невзирая на отчаянное сопротивление Изольды, заключил ее в свои объятия. Собственно, он успел сделать все, что планировал.

Потом дверь распахнулась, и следом за карликом, визжавшим, как довольная жизнью мартышка, ввалилась целая команда вооруженных и невооруженных личностей с королем Марком во главе. Оттого что Тристан никуда не прятался и не пытался бежать, они слегка растерялись. Да где там слегка! Они просто обалдели, не могли вымолвить ни слова и только по-рыбьи разевали рты. Затем по комнате прокатился хохоток: вошедшие заметили надпись. Изольда меж тем расслабилась — терять-то уж было нечего — и нежно прижалась щекою к лицу обнаглевшего королевского племянника. Немая сцена затягивалась.

В тот момент Тристана охватило необычайно острое ощущение придуманности, несерьезности, какой-то даже пародийности всего происходящего. Ну, будто он со всеми вместе на сцене театра. Разыгрывается пьеса из рыцарских времен, но вся труппа накануне гуляла на большом празднике, поэтому актеры вышли к рампе похмельные, как один, сонные, вялые, больные, и все, все поголовно забыли свои роли. «Подскажите текст!» — страдальчески умоляли глаза каждого из присутствующих. Тристан сжалился над ними, прокашлялся и начал. Конечно, он нес лютую отсебятину, но кто-то ведь должен был начать, кому-то же следовало спасать спектакль!

Никогда он не читал древних легенд о Тристане и Изольде и Рыцарях Круглого Стола, даже в современном пересказе Жозефа Бедье или Роджера Грина. Поэтому сочинять приходилось на лету.

— Мой король, мой любимый дядя, выслушай меня, прежде чем сделать следующий шаг, ибо шаг этот может стать ошибочным и после ты никогда не простишь себе того, что натворил в минуту ослепляющего гнева. Да, мой король, я полюбил твою жену! (Всеобщий вдох.) Но никогда еще мы не были вместе в этой постели. (Всеобщий выдох.)

Они даже не обратили внимания на слово «этой». В этой постели Тристан и Изольда действительно лежали впервые, да и вообще постели они тут не слишком жаловали, все больше на травке, да в бочке, да в бассейне… И Тристану было удобнее говорить вот так — вроде и врет, а вроде и не врет.

— Мой король, я полюбил твою жену чистой, а не греховной любовью. Я бы и пальцем не позволил себе коснуться ее, но она тоже благоволит ко мне, мы давно живем в твоем замке как друзья, как очень близкие родственники, расставаясь, мы тоскуем друг без друга, и вот сегодня, перед дальней дорогой, я пришел сказать слова прощания моей дорогой королеве, а ей что-то занемоглось, и она позволила мне лечь рядом и обнять себя в знак особого расположения.

О мой король, разве я хотел украсть у тебя жену? Да нет же! Я сам привез ее тебе, по собственной инициативе, и люблю Изольду сегодня исключительно как родную сестру. Мне обидны твои подозрения, дядя, мне больно слышать, что ты доверился нечестным и злым людям, жалким прихвостням, мечтающим лишь о том, чтобы подгрести под седалище все королевство после твоей смерти, дядя. Как ты мог?! Ради Бога, я тебя умоляю! О, как я любил тебя всегда! И сейчас люблю, дядя. Изольда, скажи ему.

Но Изольда ничего не сказала. С ней внезапно случилась истерика, то есть это все вокруг так подумали, а на самом деле (она потом рассказала) Машу просто начал душить хохот. Весь монолог Тристана был безумно далек не только от поэзии Эйльхарта фон Оберга и Готфрида Страсбургского, но и вообще от всего того, что мог сказать один благородный рыцарь другому, да еще в такой противоестественной ситуации. И куда подевались все знания, полученные за три года здесь, все воспоминания настоящего Тристана, вложенные в голову лейтенанта спецназа, куда все это улетучилось? Иван Горюнов, пользуясь сведениями, почерпнутыми разве что в любимом когда-то романе «Янки при дворе короля Артура», выдавал сейчас нечто среднее между монологом замоскворецкого приказчика из пьес Островского и болтовней биндюжника из бабелевской Одессы, спасибо, успевал на корнский язык переводить, но все равно смешно было до колик.

И тогда король Марк, вновь ощутивший себя на грани помешательства, рявкнул:

— Взять его!

Известная нерешительность прочитывалась в действиях баронов, шагнувших к Тристану. Все-таки поверье, бытовавшее уже по обе стороны Ирландского моря, гласило: «Всякий, кто прольет кровь этого рыцаря или хотя бы поднимет руку на него, будет убит».

Воспользовавшись этим кратким замешательством. Тристан успел исполнить свою «лебединую песню». Торопливо перейдя на достаточно корявые стихи, он продекламировал:

О мой король, ужель я не достоин,

как рыцарь истинный, с оружием в руках

свои права доказывать законно

в священном поединке на мечах?

Но эта, с позволения сказать, поэзия действие возымела обратное. Марк буквально озверел от «неумываемости» племянника.

— Я же сказал: взять его!!!

И бароны, выбирая между очень скорой смертью от острого меча разгневанного Марка и весьма отдаленной во времени — от колдовских чар Тристана, остановили свой выбор на второй и кинулись вперед.

Тристан не был вооружен, а устраивать показательные выступления по карате в королевской опочивальне как-то не лежала душа, тем более что он заметил двух лучников, уже нацеливающих на него стрелы из разных углов одновременно.

— Ну ладно, ребята, — пробормотал он себе под нос по-русски, — этот раунд я проиграл.

* * *

Сутки он протомился в ожидании, не зная своей судьбы и судьбы Изольды, не получая пищи, не видя никого. Только миска воды стояла в сырой холодной темнице с узенькой щелью оконца под сводчатым потолком. Потом появился Курнебрал, пробравшийся тайком мимо охраны, и сообщил через решетку, что Тристан, а равно и Изольда приговорены к смерти решением короля. Марк и раньше славился тем, что скор был на суд и расправу, а тут, сам понимаешь, случай особый. Бароны не то что поддерживают его, а просто дрожат от нетерпения в ожидании казни.

В заключение верный оруженосец пообещал сделать все, чтобы спасти своего хозяина, своего любимого воспитанника, но пока еще не представлял себе даже, с чего начать.

Перед сном рабы принесли осужденному еду. Двое огромного роста и совершенно неразговорчивых, возможно, глухонемых. Очевидно, других боялись и подпускать к Тристану. Он поел. Свет из щелочки наверху померк полностью, и в камере стало темнее, чем в банке с чернилами. Но Тристан все равно не смог заснуть, так и сидел до утра, вспоминал Чечню, высокогорный аул, такой же темный подпол, куда его привели едва очнувшегося от контузии, и, подталкивая в спину дулами «калашей», попросили добро-вольно спуститься по скрипучей ненадежной лесенке. «Нет, все-таки там было поуютнее, потеплее как-то», — сравнивал Иван. Он, впрочем, знал, что не погибнет и на этот раз (откуда вдруг такая уверенность?), но не в смерти дело — почему-то ужасно не хотелось боли. Никакой. И особенно не хотелось гореть на костре. Он еще ни разу в своей жизни не горел — Бог миловал, — а здесь, говорят, подобная казнь очень даже принята.

* * *

Тристан не ошибся. Рано утром, когда его еще только выводили из темного подвала на свет Божий, посреди городской площади уже была вырыта яма, доверху наполненная кустами сухого терновника, вырванными с корнем, а в центре этой ямы торчали два высоких и толстых столба, по одному для Тристана и королевы, и свежетесаные, крепко сбитые ступени вели от земли к столбам. И горожане ходили вокруг места будущей казни и плакали. Плакали все: мужчины, женщины, дети. Корнуоллцы помнили, кем был для них Тристан. Если б не славный рыцарь из Лотиана, многие из них сегодня гнули бы спины под тяжестью рабского труда далеко от дома, а другие пали бы в боях за родную землю в бесконечной войне с жестокими ирландскими воинами. Тристан избавил их от всего этого, Тристан привез на их землю мир, а вместе с ним добрую, мудрую и красивую, как утреннее солнце, королеву Изольду Белокурую, полюбившуюся всем людям в Корнуолле.

И вот теперь обоих ждала казнь. Адское пламя притаилось в терновнике, чтобы в недобрый миг вырваться оттуда и пожрать хищными языками дорогих народу героев. Как же было не плакать тинтайольцам, собравшимся на площади?

Правда, был в толпе один, который не плакал, — горбун Мелот. Видно, лукавый попутал его прийти сюда. Отсиделся бы дома, был бы жив-здоров. Но уж очень хотелось злобному старикашке насладиться редким зрелищем — не каждый же день таких благородных людей сжигают!

Карлика узнали. Слух о его первом позорном провале, да и о второй не слишком удачной ворожбе — Тристан ведь, по сути, сам королю сдался, а горбуна просто выставил на посмешище, — так вот слух об этом давно облетел весь город. И жители Тинтайоля, вспомнив о коварстве карлика Мелота, не захотели простить чужака, ставшего причиной их сегодняшней печали. Слово за слово, карлика начали бить. Палками и ногами, преимущественно женщины, а мальчишки бросали в него камни с близкого расстояния, нисколько не боясь и хихикая. Насилу карлик сумел уползти с площади и, говорят, скончался от ран где-то под забором. Но точно никто не знает, ведь они страсть какие живучие — эти злобные колдуны.

И вот вначале вывели Изольду. И возроптал народ, многие крики раздавались в ее защиту. Просили короля не приступать к казни, а совершить прежде суд, как положено, и дать осужденной возможность объясниться перед людьми или хотя бы покаяться перед Богом. А Изольда бледна была, как молоко, белее снежного платья сделалось в ту минуту лицо ее, и ни единого словечка, ни единого не могла королева произнести в оправдание свое. Да и прощения просить не собиралась. И не пыталась разжалобить мужа. Может быть, оттого еще больше наливался Марк яростью. И объявил на всю площадь:

— Не будет им обоим ни суда, ни пощады! Ибо не заслужили того подлые обманщики. Вот только Тристана привезут, и тотчас же начнем. Огонь для грешников всегда наготове в моем королевстве!

Очень опечалили всех такие речи короля, но смутный призрак надежды реял над толпой. Тристана-то все не было и не было. Не везли его почему-то, и даже гонец с известием не маячил еще в пыльном мареве на горизонте. Странный знак, очень странный.

А потом на щеках Изольды проступил внезапно румянец, и сведущие люди из толпы поняли: не будет казни, не будет…

* * *

Тристана меж тем вели по окраине Тинтайоля вдоль скал, над обрывом, вели, как раба, жестоко связав просоленной веревкой, конец которой примотан был к седлу. Лошадь шла как будто бы и неспешно, но Тристан, утомленный бессонной ночью, едва поспевал за ней, поминутно спотыкаясь и разбивая в кровь босые ступни об острые камни на дороге. Возле церкви догнал их стройный красивый всадник на лихом скакуне, и бароны, сопровождавшие Тристана, узнали Будинаса из Литана.

— Как же вы обращаетесь с благородным рыцарем, господа? — удивился Будинас. — Разве пристало нам издеваться над бывшим нашим собратом, достойным уважения во многих делах прошлых? Пусть он сегодня преступник, но уважайте себя, господа, дайте ему умереть по-людски.

Застыдились бароны, и только Гордон проворчал тихо:

— Собаке — собачья смерть.

Но Тристан услышал те слова и запомнил их, и поклялся тогда самому себе, что Гордон будет первым среди баронов Марка, кто погибнет от его руки.

— Позвольте, я развяжу ему руки, — продолжал Будинас. — Или уже нет при вас ваших мечей? Отчего вы так вздрогнули, господа?

Никто не посмел признать своего испуга, и Будинасу позволили разрубить узлы, стягивавшие запястья Тристана.

Тристан освободил руки от веревок, помассировал ладони и, благодарно поглядев в глаза товарища, сказал:

— Спасибо тебе, Будинас.

Конечно, он уже прикидывал возможность побега, но пока не видел ее. Следовало выждать. Что, если друг из Литана появился не совсем случайно?

Они остановились на дороге перед самым входом в часовню.

— А теперь, господа, как истинные христиане, вы должны позволить осужденному на смерть последний раз помолиться. Ибо если вы лишите идущего на казнь права последнего разговора с Богом, Господь не услышит потом и ваши мольбы о помощи.

И этому совету вняли бароны. Каждому ведь хочется выглядеть порядочным и честным в собственных глазах, особенно когда творишь грязное и вовсе не богоугодное дело. Страх уже оставил палачей Тристана. Теперешнее великодушие давалось им дешевой ценою. Чего бояться, о чем беспокоиться? Кто не знает, что в эту часовню, красиво поставленную на самой круче, ведут лишь одни двери, а окна в абсиде смотрят на обрыв и морские дали.

Тристан ступил в тенистую прохладу Божьего храма и почувствовал вдруг с необычайною силой, что Всевышний здесь, рядом с ним. В прошлой жизни молиться он не умел, да и в этой не слишком усердствовал в соблюдении религиозных обрядов. При его положении он мог себе это позволить, а от прозвища «чародей» все равно уже не отмазаться. Однако сейчас ощущение присутствия Бога было настолько сильным, что, продолжая тихо шагать к алтарю, Тристан невольно проговорил вслух:

— Господи! Спаси и сохрани! Господи…

И он бы не удивился, если б навстречу ему вышел сам Иисус. Чему уж теперь удивляться? Но никто не вышел. В святилище было совсем пусто, даже мягкие шаги босых ступней гулко отдавались под сводами, и свет узкого стрельчатого окна за алтарем манил, притягивал к себе. Он вдруг понял, что просто мечтает перед смертью посмотреть на море, птиц и облака не со столба сквозь дым и ревущее пламя, а вот именно так, в одиночестве, из тиши храмовых сводов через высокое резное окно.

Свежий морской ветер мазнул ему по лицу грубоватой дружеской ладонью, словно приглашая под паруса новых странствий. «Усмешка Бога», — подумал он про себя. Но Бог, или ветер, или еще кто-то настойчиво звали его туда, на свободу. И он понял, что это не случайно, что он должен прыгнуть со стометрового (или больше?) обрыва, сорваться в голубую бездну летнего дня и погибнуть сейчас, здесь, красиво, как птица, сложившая в отчаянии крылья. Он даже не думал об Изольде, точнее, он думал о ней постоянно, а сейчас никакой особой новой мысли не возникло, потому что Изольда была в его сердце и умереть могла только вместе с ним. И он уже знал, что прыгнет непременно.

И только какая-то мелочь мешала ему, какой-то пустяк, назойливый, как тонкое зудение будильника на наручных часах. Он даже на левую руку свою посмотрел. Любимых электронных часов фирмы «Касио» на ней не обнаружилось, зато под ногами кое-что лежало.

Сверток, упакованный по всем правилам. Перепутать его было не с чем.

Ну скажите, с чем профессиональный диверсант может перепутать сложенный другим профессионалом легкий десантный парашют старого советского образца?

* * *

Ах, как красиво был описан его прыжок древним французом Берулем! Маша потом, у ночного костра в Мюррейском лесу, читала ему наизусть эти казавшиеся смешными строчки:

Ни мига не теряя зря,

Несется мимо алтаря

И из окна, с отвесной кручи

Кидается, затем что лучше

Разбиться насмерть, чем живьем

Сгореть при скопище таком.

Но буйный ветер налетает,

Его одежду раздувает,

Несет на камень плоский плавно —

Спасен от смерти рыцарь славный.

Скалу ту в память этой были

«Прыжком Тристана» окрестили.

Особенно нравилось Тристану место про «раздутую» одежду. И еще хорошо про плоский камень. Чтоб ему, этому Бирюлькину самому на такие «плоские» камни прыгать! Острые, зубастые обломки торчали повсюду на берегу. Любой парашютист знает, что это такое — приземлиться на каменное крошево. А еще парашютисты обычно дергают за кольцо не в ста метрах от земли и босиком, как правило, не прыгают, если, конечно, не собираются вписаться в Книгу рекордов Гиннеса.

Тристану и здесь повезло. Гиннес остался бы доволен. Ветер дул в сторону моря, и отчаянный корнуоллский диверсант дотянул до полосы прибоя. Дотянул. И хотелось упасть, хотелось в прохладную воду окунуться, а надо было бежать. И он побежал израненными пятками по мокрому крупному песку, бежал и оглядывался, пока часовня на горе не скрылась из виду за массивным утесом. И… тут же почти упал под лошадь. Лошадь узнала его. Большой, сильный, добрый и надежный, как собственная правая рука, оруженосец Курнебрал, усмехаясь в бороду, протягивал ему широкую ладонь.

— Как ты узнал, что я буду здесь?

— Служба такая, мой господин. Да и люди добрые подсказали. А что за странное одеяние тащишь ты за собою по песку, Тристан?

— А, пустяковина, — отмахнулся Тристан, но видя, что оруженосец внимательно разглядывает стропы и спутанный ком парашютного шелка, счел необходимым пояснить: — Это специальная рубашка для прыжков с большой высоты. Изобрел весною от скуки, когда в сторожевом домике куковал.

— Доброе изобретение, — похвалил Курнебрал. — Хотел бы и я с его помощью полетать, как птица небесная.

— О нет, мой друг, — разочаровал его Тристан. — Нельзя так искушать судьбу. Когда я был там, наверху в часовне, Бог велел мне сжечь крылатую рубашку, если останусь жив. Ибо человек — не птица, не пристало ему летать. Гордыня это.

— Что ж, как скажешь, сэр, разведем костер и сожгем.

При слове «костер» Тристан вздрогнул и быстро спросил, едва не заикаясь:

— А… а Изольда?!

— Все будет в порядке, сэр Тристан. Она жива. Мы едем сейчас к лесу. Я там припрятал одежду и оружие для тебя. Мы устроим засаду, и ты освободишь ее.

— От кого же? — поинтересовался Тристан деловито.

— А вот от кого…

* * *

Будинас первым прискакал на площадь, уж больно конь его был славен быстроногостью и осанкой. Королевский гонец отстал, и потом его уже никто не собирался слушать.

— Люди добрые! — закричал Будинас. — Слушайте все! Истинную правду расскажу вам. Тристан Пожал из-под стражи и остался жив. Тристан вернется сюда. Ты слышишь, король Марк? Я долго был норным твоим вассалом и сенешалем у тебя служил. Я вправе сегодня дать тебе совет. Не казни Изольду! Ты видишь, сам Господь наш, рожденный Пресвятою Девой, восстает против тебя, против решения твоего о жестоком смертоубийстве. Бог накажет тебя за это неправое дело. Изольда ни в чем не созналась, и доказательств у тебя нет. Значит, она неповинна. И людская молва не на твоей стороне, король. А бароны, подбившие тебя на эту казнь, разве о тебе, Марк, думают они сегодня?! Они с Тристаном и королевой счеты сводят. Помилуй Белокурую Изольду, пока не поздно, Марк, и тебя будут вспоминать в веках добрым словом.

Мрачнее тучи сделался Марк, слушая Будинаса. Потемнело лицо его, наливаясь кровью. И молчал король, словно отравленный кусок застрял у него в горле — не проглотить, не выплюнуть.

— Не боишься ты Божьей кары, Марк. Понимаю: уже не боишься. Потому как свет тебе не мил, ни земной, ни небесный. Видно, сильно застит твой взор ревность и злоба. Не дорожишь ты грешной душой своей, так подумай о бренном теле. ТРИСТАН ЖИВ! Ты не понял, Марк? Он не простит тебе смерти Изольды, которую, рискуя жизнью своей, добыл для тебя же в бою. Не сносить тебе головы, Марк, если поднимешь руку на молодую жену. Ох, не сносить!

От речей таких совсем ополоумел король Марк и взревел на всю площадь:

— Вон отсюда, Будинас!!! Или я велю тебя сжечь вместе с нею. Пока еще я — король Корнуолла и не позволю никому указывать мне! Римский Закон велит казнить неверных жен, и Изольда примет сегодня смерть из рук моих. Приступайте! А до Тристана мы позже доберемся!

— Римский Закон велит нам любить всех людей, ибо они братья наши во Христе, — тихо проговорил Будинас и пришпорил своего жеребца, дабы не видеть, как языки жаркого пламени из самой гущи терновника обнимут хрупкое тело прекрасной королевы.

Только пыль поднялась столбом от копыт лихого скакуна — умчался рыцарь Будинас Литанский и не увидел, как в то же время, оглашая площадь трещотками и бубенчиками, вступили с другой ее стороны прокаженные, невиданно большой, шумной и оглушительно зловонной толпою. Народ брезгливо расступался, пропуская их к яме и помосту, сооруженному рядом для короля и его свиты.

Впереди всех шел известный в Тинтайоле предводитель уродов, не только прокаженный, но и душевно больной Ивронь, по кличке Слива.

— Остановись, король! — проскрипел и прогундосил он. — Прикажи убрать факелы от терновника. Слишком сильно ненавидишь ты жену свою, как я посмотрю, а смерть ей придумал легкую. Огонь приласкает кожу, и сердце королевы быстро перестанет биться. Она и вспомнить не успеет обо всех грехах своих. Разве об этом ты мечтал, Марк, когда страдал по ночам от ревности в неизъяснимой муке. Ты ведь желал Изольде долгих и страшных мучений? Не так ли? — гнусно вопросил он голосом первостатейного злодея из дешевой голливудской мелодрамы. — Не так ли, Марк?!

— Да! — выдохнул король, ошарашенный таким натиском прокаженного безумца. — Что же ты посоветуешь мне, Ивронь? Какую мучительную смерть предложишь в качестве достойной казни?

— Я буду краток! Я буду о-о-очень краток! — заверещал Слива, плюясь во все стороны ядовитой гадкой слюною. — Отдай ее мне, король! Отдай Изольду нам! Нас много, и плотские желания кипят в нас, раззадоренные болезнью, но от наших собственных женщин, давно покрытых струпьями и язвами, с одеждою, набрякшей слизью, с лохмотьями, отрывающимися вместе с кожей, от этих женщин нас давно тошнит, а твоя жена, привыкшая ходить в парче и горностаях, привыкшая спать на шелках и умащивать себя благовониями, — о, каким сладким подарком будет она для нас! Каждый в моей команде станет ей мужем, мы пустим ее по рукам, и она превратится в такую же ходячую мертвечину, как мы все, но будет жить долго, очень долго, мучительно долго! Поверь, Марк, иная жизнь пострашнее смерти, особенно для таких нежных созданий, как королева. Душные норы вместо светлых покоев, холод и грязь вместо тепла и уюта, вонючая похлебка и тухлая вода на каждый день вместо изысканных кушаний и сладких вин. Вот когда она вспомнит о своих грехах, Марк! Отдай ее нам.

От рассказов сумасшедшего Ивроня затошнило, похоже, уже всех на площади, народ загудел недовольно, отодвигаясь все дальше и дальше от поганого сборища. А лицо короля Марка, продолжая темнеть, приобрело совсем бордовый, почти черный цвет. Изольда даже успела подумать, что с ним сейчас сделается удар. Но король совладал с собою и, улыбнувшись нехорошей улыбкой, выпалил:

— Бери ее, Слива!

А потом бросил стражникам:

— Развяжите!

И закрыл руками лицо, ставшее в тот момент поистине более страшным, чем все изъеденные проказою рожи перед помостом.

— Сожги меня, Марк! Лучше сожги! — заголосила Изольда, вне себя от ужаса и омерзения. — Сожги, ради Христа! Ради той любви, что была между нами, — сожги! Пощади, Марк!

Но Марк был глух, словно его уже и не было на площади. А может, и вправду не было? Инсульт — не инсульт, но приступ какой-то явно случился с немолодым уже правителем Корнуолла.

Прокаженные взяли Изольду в плотное кольцо и, шаркая в пыли, ворча, бренча, гогоча, улюлюкая и хрюкая, двинулись вверх по дороге, идущей к лесу. Странная это была картина: ни один урод не подошел к королеве вплотную, словно какое-то защитное поле оберегало ее от заразы. В действительности таков был приказ Сливы: никто не трогает сдобную булочку раньше вожака, а вожак хотел насладиться ею в тиши лесов и не наспех.

* * *

— Стоять, подонки! — прогремел Тристан, выезжая на лесную дорогу и содрогаясь одновременно от гадливости и лютой злобы. — Сейчас вы отдадите мне Изольду, или я вышибу мозги из всех ваших голов!

Прокаженные завизжали в страхе при виде такого грозного и знаменитого на всю Британию рыцаря, как Тристан. Слива только любил рассказывать о жизни, которая страшнее смерти, в действительности он и его собратья по несчастью так же, как и нормальные люди, цеплялись за эту жизнь всем, чем только могли. А в силу слабости своей и скудоумия еще больше прочих боялись смерти. Многие, да что там многие — большинство бедолаг увечных бросились врассыпную, открывая Изольде путь к бегству, но она была слишком напугана, чтобы бежать. И к тому же вокруг Ивроня собралась группа наиболее крепких и наглых уродов — человек десять — пятнадцать, готовых сразиться за свою добычу.

— К бою, братья мои! К бою! — визжал осатаневший Ивронь. — Он один, а нас много! Мы победим!

Они размахивали костылями, деревянными руками и культями, и Тристану казалось, что вот еще мгновение, и в него полетят не только палки, но и смертельно опасные части тел прокаженных — распухшие или истлевшие ладони, уши, носы, языки, половые члены, а возможно, даже глаза и целые головы. Этот кошмар был едва ли не осязаем, и он уже готов был взмахнуть тяжелым острым мечом, забыв о своем достоинстве рыцаря, которому не к лицу драться с больными и убогими, когда из-за деревьев налетел спасительным ураганом верный оруженосец Курнебрал и, разметав словно сошедшую с полотен Босха, догнивающую гвардию, двум или трем из них, начав, разумеется, со Сливы, проломил черепа тяжелой палицей. Тристан запомнил на всю жизнь, с каким странным ухающим звуком погружалась палица в их грязные мозги, словно с размаху опускался топор на трухлявый пень, который уже светится по ночам…

Они все трое очень долго и тщательно отмывались потом в лесном озере, терли друг друга золою и обкуривались на всякий случай густым едким дымом можжевелового лапника. Все трое, даже Изольда, на которую не попало ничего, ни капли.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ,

которая начинается с истории собаки, а заканчивается рассказом об охоте на гораздо более серьезных животных — охоте на людей, что не слишком оригинально, но зато всегда вызывает неподдельный интерес у читателей

Луша, стала выть и рваться из комнаты еще в тот день, когда Тристана бросили в темницу. Когда же ее любимого хозяина повели на казнь, собака почуяла это за две мили и начала буквально бегать по стенам, а королевского доезжачего, принесшего ей пищу, едва не загрызла. Пришлось посадить далматина на толстую стальную цепь, прибитую костылем к тяжелой дубовой колоде. Луша как будто смирилась со своей участью, но еду брать по-прежнему отказывалась, смотрела на входящих к ней псарей печальными осуждающими глазами и по ночам выла так, что ей вторили не только другие собаки, но и все волки в округе.

Наконец король Марк не выдержал и сказал своим подданным:

— Отпустили бы вы ее с цепи, суку эту. Право слово, спать мешает ужасно.

— Отпустить никак нельзя, сэр, — ответили слуги. — Собака без хозяина — обиженная собака, на людей кинуться может.

— Тогда прибейте ее, — потребовал король, но вдруг словно спохватился, так как новая мысль посетила его. — Впрочем, постойте. Эта, прости Господи, Лоренс-Фатти-Ницца еще сослужит нам добрую службу. Спустите ее завтра ранним утром. Если кто из вас боится, возьмите мечи или в конце концов держите под прицелом стрелы, но отпустите собаку. И приготовьте самых быстрых лошадей и ищеек, чтобы проследить ее путь. Мои бароны поскачут следом. Так мы найдем Тристана, ведь только собака и может найти своего хозяина в таком огромном дремучем лесу, как Мюррей. Разве не знаете вы, что мой Мюррейский лес самый большой во всей Британии и искать там наугад человека — все равно что утлый челнок посреди океана?

Бароны, услышав о задумке короля, оценили ее по достоинству и поутру были во всеоружии.

Луша ни на кого кидаться не стала. Сосредоточенно и быстро, носом в землю, промчалась она от темницы до королевских покоев, оттуда в покои королевы, в баню и в отдельную комнату Тристана. Убедившись, что нет его нигде, вылетела на улицу, и только пыль поднималась за ней клубами. А у часовни встала как вкопанная, потянула носом воздух и нерешительно, будто и в самом деле с богобоязненным трепетом вошла. Долго обнюхивала алтарь, окно, тревожно подскуливая, высовывала морду наружу, вставала передними лапами на парапет, едва не свешивалась над кручей. Наконец выскочила, заметалась, забегала кругами, ища тропинку вниз, и как нашла — так и ринулась к морю, а там, в прибрежной полосе, опять очень быстро взяла след и полетела, полетела, словно на крыльях, до самого леса. Среди деревьев Луша начала оглядываться. Скачущие по дороге всадники явно не нравились ей, и когда собака Тристана наконец свернула в чашу, у преследователей возникли трудности. Лошади отставали, даже здоровые гончие кобели порою теряли юркого, легкого далматина. Лай раздавался иногда очень далеко, а иногда снова совсем рядом. Бароны со слугами в третий раз выехали на одну и ту же полянку, и старый, умудренный опытом конюший сказал:

— Надо возвращаться, господа, собака водит нас кругами. Добром это не кончится. Придется заночевать в лесу и отбиваться от диких зверей, а Тристана нам все равно не найти таким способом.

— Твоя правда, — проговорил Гинекол, руководивший этой операцией, а потом усомнился. — Но неужели собаки способны на подобную хитрость?

— Не все собаки, сэр, — ответил конюший, — но кто же не знает, что Тристан — чародей, вот и собака у него не простая. В какой такой Далматии нашел он эту пятнистую псину? Уж не Анионом ли зовут эту Далматию честные люди?

Холодок пробежал по спинам рыцарей от слов мудрого старика, ведь пятнистая бестия стояла рядом, смотрела на всех умными оливковыми глазами и как будто слушала, как будто запоминала все, что про нее говорят.

Пришпорили бароны коней, да и умчались из лесу, скликая своих гончих, которые долго еще оглашали чащобу прерывистым, неспокойным лаем. А Луша ринулась уже совсем одна точно по выбранному курсу, ринулась, уверенно раздвигая высокую траву и подлесок белоснежной грудью в красивых черных пятнышках. И выбежала она вскоре прямо к гроту любовников.

Тристан как раз тесал доски для массивной дубовой двери, так как жилье свое решил он оборудовать по последнему слову здешней строительной техники, с учетом всех знаний, полученных еще в той жизни. Лето кончится быстро, впереди осень и зима, а сколько придется прожить в лесу, одному Богу ведомо. Предусмотрительный же Курнебрал взял с собою, покидая Тинтайоль, не только оружие, но и большой ящик с инструментами. Достаточное количество еды на первое время он тоже прихватил. А уж потом они собирались жить охотою и подножным кормом.

Впрочем, подножный корм они сразу решили разнообразить. И Тристан, и Изольда были слегка знакомы с практикой возделывания подмосковных дачных участков. Целину лужайки вскопали они относительно быстро, тщательно избавились от корешков, сформировали грядки, а Курнебрал приволок им из ближайшей деревни хорошо подрощенную рассаду всяких полезных овощей. Земля же в Мюррейском лесу была хорошая, мягкая, жирная. Из нее так и перло все, благо и погода в начале лета задалась славная, а полив новорожденных угодий из протекавшей в двух шагах речки большого труда не составлял. Словом, пока Тристан возился со строительством, Изольда все больше грядки полола и делала это, признаться, с удовольствием.

Итак, солнышко стояло высоко и сияло в полную силу, птицы пели, летали бабочки. Работа у нашего плотника спорилась, а Изольда ушла в тот момент к заводи постирать белье. Курнебрал же неподалеку на опушке заготавливал новые бревна, слышно было, как он стучит там топором. И настроение было у всех — лучше некуда, а оказалось, есть куда: Луша, любимая Луша, виляя хвостом, кинулась облизывать обожаемого хозяина с ног до головы. Кто еще сумел бы вот так найти его, прорвавшись через дремучие заросли за столько миль от замка?

И Курнебралу Луша обрадовалась несказанно, Изольда тоже была ей мила. В общем, работу все побросали и решили устроить праздник в честь возвращения любимой собаки — с распитием бочонка вина и доеданием стратегического запаса солонины. Ведь это ж насколько проще будет теперь охотиться! Проблемы с мясом явно отодвигаются на задний план…

И только Изольда вдруг помрачнела от внезапной мысли.

— Да уж не подставка ли это, Тристан? Что, если Марк специально отпустил твою собаку, зная, что она побежит именно сюда, и теперь по ее громкому лаю им будет легче разыскивать нас?

— Речи твои разумны, Изольда, — кивнул Курнебрал, все еще прихлебывая вино, но уже как-то машинально, безрадостно. — Пожалуй, придется собаку-то прибить.

— Что?!! — обалдел Тристан. — Да я лучше тебя прибью! Вот уж действительно прав был Бернард Шоу, когда сказал: «Чем лучше я узнаю людей, тем больше люблю собак».

Курнебрал никогда не слышал о славном рыцаре по имени Бернард Шоу, но изречение это явно понравилось ему. Оруженосец усмехнулся в мокрые усы и сказал:

— Извини, Тристан. Ты — мой господин, тебе и решать судьбу Луши.

И они снова надолго задумались.

Вспоминали, как накануне, разыскивая удобное и достаточно глухое место под свое не такое уж и временное жилье, набрели вдруг на мрачную хижину отшельника. Курнебрал поведал, что знает хозяина избушки, и предложил зайти к божьему человеку. Звали отшельника Нахрин, был он худ и легок настолько, что казалось, по песку пройдет и следов не оставит, старческие жилки просвечивали сквозь почти прозрачную кожу на лице и руках, борода и длинные седые волосы спадали аж до пояса, а темно-синие васильковые глаза смотрели на вошедших ясно, печально и ласково. Старец был давно забыт всеми, многие годы не видел людей, никто уж и не помнил его дел в миру и его настоящего имени, осталось только это лесное прозвище — Нахрин. Но в последнее время к схимнику стали все чаще заезжать за советом, сочтя, что блюдет он аскезу уже достаточно долго и проник в неземную мудрость.

Про Тристана и Изольду отшельник все знал. Никакого колдовства в этом, кстати, не было. Просто намедни заезжал к нему Будинас, да и Перинис еще заглядывал. Перинис-то и сообщил новость: раструбил-де король Марк во всех землях о желании своем поймать и наказать Тристана и за голову его предлагал, по разным сведениям, то ли двадцать, то ли все сто марок золотом.

Тристан быстренько прикинул в уме, сколько это по-нашему, а также в пересчете на баксы, и получилось у него, что двадцать марок равны пяти килограммам, а значит, по самым скромным оценкам, это пятьдесят штук гринов. Не хило, но еще туда-сюда, а уж двадцать пять кило и соответственно двести пятьдесят тысяч — стоимость шикарнейшего «мерседеса» специсполнения — это уж слишком, братцы, за его-то непутевую голову.

Об Изольде речи не шло. То ли король не знал, что жена его осталась жива, то ли уже простил ее за все, пройдя через своеобразный катарсис озверения. Отшельник (Что с него взять? Певец покорности и смирения.) призывал Тристана вернуть Изольду законному мужу, а самому покинуть эти края как можно скорее во избежание беды. Ведь не успокоится Марк, никогда не успокоится, а прожить всю жизнь, скрываясь от людей, всю жизнь вне закона, всю жизнь во грехе — это же немыслимо! Конец все равно один, но к чему звать смерть раньше времени? Не по-христиански это. Так рассуждал схимник Нахрин.

«Интересное кино! — возмутился про себя Тристан. — Я, значит, живу не по-христиански, а этот старый козел, владыка Корнуолла? Он по каким законам живет? Я дрался за Изольду с самого начала, я дрался за свою любовь, и какая только нечисть не вставала у меня на пути! Я их всех победил, потому что Изольда была нужна мне, потому что я любил ее сильнее всего и всех на свете. А он? Получил ее даром. Воля случая, улыбка фортуны, стечение обстоятельств. А то, что недорого досталось, и терять легко. Едва приревновал, сразу крови возжаждал — дикарь! И по принципу „уж если не мне, так пусть никому не достанется“ решил уничтожить. Но как! Садистское сожжение заживо показалось ему слишком гуманным! (Привет тебе, Марик, из будущего — от палачей НКВД и гестапо!) Он отдал любимую — подчеркиваю: лю-би-му-ю — жену для массового изнасилования прокаженными с последующей медленной смертью от неизлечимой болезни. Хороший человек. Достойный вождь всех логров, бриттов и скоттов, а также бритто-логров и скотто-логров, то есть бритоголовых и скотоложцев… Впрочем, вожди во нее века и у всех народов такими были. Нашел, понимаешь, чем удивить! Вот только при чем здесь я и моя Изольда? Моя Маша. Он отдал ее прокаженным, я — забрал себе. Все. Игра окончена, каждый из участников остался при своем. Какие претензии, господа?»

Собственно, все это Тристан и высказал Нахрину, только в более понятных выражениях — без русскоязычных каламбуров и ссылок на историю двадцатого века. Но Марка он таки назвал пренебрежительно Мариком. В кельтском варианте это звучало «Маркан». Такой у них странный уменьшительный суффикс. «Может, отсюда и пошло русское слово „братан“? Ведь это же ласково, почти как „братишка“, — подумал Тристан. — Ох, не иначе, от Машки любовью к лингвистике заразился!»

Отшельник выслушал его внимательно, помолчал и упрямо повторил:

— Все равно вам следует расстаться.

— Ну а любовное зелье, которое мы выпили на корабле по дороге из Ирландии в Корнуолл? Его ты принимаешь в расчет, уважаемый Нахрин? Или ты просто не знал об этом?

Тристан уже начал злиться и решил пустить в ход почти запрещенный прием. Ведь, во-первых, приворотный напиток относился к области чистейшей магии, а во-вторых, вся история про нега была чистейшим враньем.

— Я действительно не знал об этом, — отвечал Нахрин. — Но теперь знаю и выскажу тебе свое мнение. Любовное зелье объясняет многое в ваших поступках и частично оправдывает их. Но частично. Потому что мне кажется, вы полюбили друг друга раньше, чем испили из той чаши, магия лишь усилила ваши чувства. А главное — запомните это — действие напитка скоро кончится.

— Ты уверен? — удивился Тристан. — А если это средство совсем новое, о котором ты еще ничего не знаешь, а знают только ирландские филиды и королева Айсидора?

— Ах, мой мальчик, ты слишком молод еще и многого не понимаешь. Все средства подобного рода одинаковы в главном: их действие обязательно кончается. Сроки разным людям отмеряются разные, но они не могут быть слишком велики. Твое право — не верить мне, только спорить не надо. Дослушай. Бог, рожденный в Вифлееме, помог тебе на этот раз, спас тебя и королеву от верной гибели, не иначе — за твои прежние заслуги перед Ним и людьми. Но нельзя бесконечно испытывать терпение Божие.

— Отчего же нельзя? — улыбнулся Тристан, откровенно и упрямо втягивая схимника в антирелигиозный диспут. — Терпение Господа безгранично, на то он и Бог. Взялся помогать Тристану — помогай до конца, будь последовательным!

— Не богохульствуй, сын мой, — прервал его старик Нахрин спокойным, невозмутимым голосом. — Ты славный рыцарь, имя твое останется в веках, но сегодня тебе надо уехать отсюда. Смири гордыню.

И Тристан вдруг почувствовал известную неловкость: нашел перед кем хвастаться своей непобедимостью! Старик-то, наверное, прав. Но все равно сейчас он никуда не уедет. Впереди лето. Жаркое, зеленое, пестрое, нежное, пахучее, шумное, страстное, доброе лето любви и счастья, первое и последнее в жизни, в обеих жизнях, а может быть, и во всех последующих. А этот говорит, бросить все и уезжать к черту на рога. Да ты что, дед, офонарел?

Последнего вопроса Тристан, конечно, не задал схимнику Нахрину. Просто молча поклонился. Изольда и Курнебрал вторили ему, и, распрощавшись до поры, все трое удалились.

Ну а сейчас из давешнего разговора вспоминался в первую очередь момент практический — очень ярко представилась им картина: ищейки короля — собаки и рыцари на лошадях — шныряют по всему лесу, охваченные алчностью, тщеславием и злобой.

— На самом деле, — заговорил наконец Курнебрал, рискнув первым нарушить тишину, — собака нам поможет. Она ведь будет предупреждать о приближении врага заранее.

— Да это и зайцу понятно, — пробормотал Тристан. — Меня волнует другое — ее лай во время охоты.

— Вполне решаемая, кстати, проблема, — заметила Изольда. — Луша собака умная, мы научим ее охотиться в молчанку Я знаю, как это делать. Правда, знаю.

— Ох уж эти ирландцы! — закачал головою Курнебрал. — Все-то они умеют, все-то они знают…

Ирландцы десятого века, возможно, и не умели отучать охотничьих ищеек от излишней брехливости, но Маша Изотова с детства любила животных, особенно собак, занималась с ними много и довольно серьезно, а уже будучи научным сотрудником с нищенской зарплатой, даже подрабатывала как инструктор по обучению или как хэндлер, то есть человек, готовящий собаку к выставке и выводящий ее на ринг.

Короче, не прошло и недели, как отличавшаяся неординарными способностями Луша начала брать дичь и гнать зверя без единого звука. А других проблем у них как будто и не было, так что лесная жизнь наших любовников сделалась почти райской. Теперь они любили друг друга и утром, и вечером, и днем, и ночью. Бывало, сплетались в объятиях действительно по три-четыре раза в день. Кому расскажешь — и не поверят, но действительно здоровья хватало. А почему бы и нет? Натуральная пища, правильная экология, физические нагрузки в свое удовольствие, никаких наркотиков и лекарств и полное отсутствие стрессов. Охота? На охоте не стрессы, там — азарт, от которого сексуальная активность только возрастает.

А верный Курнебрал помогал им во всем и не мешал ни в чем: ни в любви, ни в делах, ни в разговорах. Спросите, какие у них были дела? Ну, Тристан, например, смастерил себе новый лук с оптическим прицелом (старый оказался безнадежно утраченным), долго точил он, бедняга, две маленькие линзы из горного хрусталя; прилаживал всякие штуки для удобства к оружию, к стременам и сбруе, к домашней утвари; продолжая увлекаться рыбной ловлей, изобразил нечто вроде примитивного спиннинга. Изольда же, сохраняя реноме ирландской врачевательницы и почти колдуньи, выращивала целебные растения на огороде, другие травы и цветы собирала в лугах и перелесках, давила соки, смешивала хитрые настои и варила таинственные зелья на все случаи жизни.

Ну а какие у них были разговоры? Понятно какие. О прошлом. О любви. О надеждах. О возможности вернуться в свой мир. О бессмертии. О Боге. И о насущном.

— Слушай, — сказала Маша однажды, — двадцать марок золотом, даже двадцать, это очень неплохие деньги здесь — это целая куча безантов.

— Безант — это что? — уточнил на всякий случай Иван.

— Золотая монетка византийская. Они здесь имеют хождение.

— Знаю, только мы их здесь как-то по-другому называли… Эта… Черт, не помню! Вот ведь правду говорят: от любви глупеешь. Ну и что, Маш, к чему ты о деньгах-то?

— Представляешь, нам бы эти деньги!

— Слушай, а это мысль! — вскинулся Иван. — Разыскать похожего на меня внешне человека. Отрубить ему башку. Нанять мальчонку поплечистее, чтобы поверили в его победу надо мной. Мальчонка отвезет «мою» башку Марку, получит деньги, мы ему заплатим комиссионные, а сами со всем богатством слиняем куда-нибудь далеко-далеко, чтобы уж все по-честному. Уплывем, например, в Индию. Там сейчас хорошо. Культура высокая, не то что здесь. Ватсьяяна как раз свою «Кама Сутру» пишет, круглый год тепло, фруктов навалом, и все только о любви и думают

— Красиво рассказываешь, только по истории тебе — двойка, — сказала Маша. — Ватсьяяна шесть веков назад помер.

— Но трахаться индусы от этого не перестали?

— Нет, трахаться они не перестали, — как-то автоматически серьезно ответила Маша, а потом словно проснулась. — Ванька, что ты несешь такое?! Я вот иногда смотрю на тебя и удивляюсь: и как это Мырддин доверил такому идиоту одну из серьезнейших ролей в мировой истории! Нам же по легенде надо жить. Забыл, что ли? По ле-ген-де.

— А мне надоело жить по легенде! Я хочу провала и перевербовки! Я хочу выйти из этой игры и вести свою!

— Попробуй, шпион-недоучка. Думаешь, это тебе как из КГБ в ЦРУ? Не-е-ет, это совсем другое. Можешь попробовать. Только в Индию к тамошним апсарам без меня поедешь. То есть нет… Апсары — это у них на небе, вроде ангелов, а по земле там ходят роскошные падмини — женщины, похожие на лотос. Без меня поедешь.

— Без тебя не поеду! — закричал Иван и кинулся целовать Машу.

На том и закончился разговор.

А бывали темы посерьезнее.

— Слушай, — предложил как-то ночью Иван, — давай все-таки разберемся: вот мы с тобой как Тристан и Изольда все-таки правы или не правы?

Они сидели возле умирающего костра, и последние отблески его были уже слабее, чем серебряный свет поднявшейся почти в зенит полной луны.

— Давай разберемся, — согласилась Маша.

Курнебрал заснул, было слышно, как он похрапывает в глубине пещеры, и можно стало говорить по-русски. При оруженосце они старались не переходить на родной, помня о недюжинной сообразительности и цепкой памяти старого лотианца. Кому это надо, чтобы кельты и бритты обучились русскому и исказили в итоге фонетику и семантику всех европейских языков.

— Давай разберемся. Я тебе сразу хочу сказать, наш любовный треугольник — это дело только нас троих, и больше никого.

— Любовный квадратик, — поправил Иван.

— Треугольник, — настойчиво повторила Маша. — Квадратик наш уехал давно. Так вот. Мы с тобой любим друг друга. Король тоже полюбил меня. Да, да, полюбил, не морщись. И наконец, ты давно и серьезно любишь Марка — как дядю, как отца. Это очень сложный клубок отношений. Нам и самим разобраться непросто, а тут еще бароны! Они не помогают, а мешают. Они влезают в сферу нашего интима без всякого на то права.

— Постой, Машунь, по-моему, ты рассуждаешь с позиций эмансипированной женщины двадцатого столетия. Давай уж тогда поговорим с этими дремучими мужланами о правах человека, о свободе совести…

— Да нет же, Ваня, ты ничего не понял! Двадцатый век тут совершенно ни при чем. Если бы ненавистные нам бароны выступали против моей супружеской измены и требовали соблюдения придворных приличий и только! Если бы! Да им плевать на моральный облик короля и королевы, они просто за власть дерутся. Ну вспомни: они же хотели твоей смерти еще задолго до моего появления. Ты у них с самого начала как бельмо на глазу! Ты, а не я. Понимаешь, если бы этот, прости Господи, Гордон, а также Мерзадух и иже с ними, если бы все они требовали соблюдения Закона, Закона-с большой буквы, я бы первая сказала: «Вы правы» — и подчинилась Фемиде.

— Ой ли?

— Честное слово! Вот тебе крест, подчинилась бы. Нет, не пойми меня неправильно, я бы, конечно, спала с тобой — а как иначе? Я же люблю тебя и хочу быть честной перед собой и перед Богом, но я бы подчинилась Фемиде и приняла безропотно положенное мне наказание. Но в том-то и дело, что нет у них тут никакой Фемиды. То есть какая-то есть, конечно, но они свои же законы нарушают с небрежностью и легкостью почище наших новых русских. «Все мое», — сказало злато. «Все мое», — сказал булат. «Все куплю», — сказало злато. «Все возьму», — сказал булат. Это Пушкин напишет Александр Сергеевич через восемьсот с лишним лет. А они тут сейчас живут по тому же принципу. Нет здесь законов ни для денег, ни для меча.

— Беспредел, — сказал Иван.

— Беспредел, — согласилась Маша.

— Ну хорошо, ты говоришь, что согласилась бы принять наказание. Значит, строго по закону ты готова гореть на костре?

— Да на каком костре, Ваня?! Ты просто не знаешь местных законов. Вот послушай. Цитирую по памяти. Наша ирландская королева Медб отвечает на упреки мужа своего Айлиля в измене: «Я дала тебе договорный дар и утренний дар, в том числе энеклан, ну то есть пластинку красного золота в ширину твоего лица и серебра весом твоей левой руки. Поэтому теперь не тебе, а мне следует искать возмещения — за насмешки и упреки, а ты уже ревновать не должен». Были, конечно, варианты. У валлийцев, например, полагалось, то есть полагается, преподнести золотой прут в рост короля плюс тот же энеклан. Чувствуешь, какой класс! Спи с кем хочешь, только заплати. Наказание — штраф. И никаких казней. Никакого битья палками, как на Востоке. Вот они, мудрые и гуманные кельтские законы. А этот козел Марк — просто самодур. Для него, видишь ли, закон не писан. У него животные инстинкты взыграли, и все: я — начальник, ты — дурак.

— Вот оно что-о-о… — протянул Иван ошарашено.

— А ты думал! У них тут, правда, с гуманизмом некоторый перебор. Вот тебе пример дальнейшего развития подобной юриспруденции. «Салическая правда», свод законов древних германцев, века на два, кажется, попозже. Титул пятьдесят седьмой: «Тот, кто убивает человека, должен уплатить виру его друзьям». Вира — это простое денежное возмещение.

— Слушай, Машка, если вернемся, я в Государственной Думе выступлю. Будет чему поучить парламентариев!

— Как же, этих научишь!..

Интересные были разговоры. И жизнь вообще казалась интересной. Яркой, необычной, счастливой, безоблачной.

Так прошло лето.

А осенью начались первые неприятности.

* * *

Однажды утром, солнце уже взошло, Тристан проснулся, почувствовав, как тянет холодом с улицы, то бишь снаружи (какая там, к черту, улица в Мюррейском лесу?). Заморозки уже случались по ночам. Неужели не закрыл с вечера дверь? Поднялся, подошел. Да нет, уж слишком большая щель, про такую не забудешь. Значит, Курнебрал выходил утром и совсем недавно. Где же он теперь шляется?

Выяснить это Тристан не успел. Дверь стала медленно, со скрипом, как в фильмах Хичкока, открываться, и над ней появилось искаженное жуткой гримасой лицо Денейлона. Меч уже был в руке у Тристана и вздрогнул он не от страха — просто от неожиданности. Вздрогнул, мгновенно собрался и приготовился к бою.

Но биться оказалось не с кем. Дверь распахнулась настежь, в проеме стоял хохочущий Курнебрал и левой рукою придерживал длинный шест с наколотой на него сверху головой Денейлона.

— Ну и шуточки у тебя, дорогой мой наставник!

— Извини, если напугал.

— Меня нельзя напугать, ты же знаешь, Кур.

— Знаю, — отозвался оруженосец. — Но я правда хотел сделать тебе приятное. Разве плохо начать день со взгляда на отрубленную голову своего врага?

— Спасибо, Кур, считай, что ты сделал мне приятное. Просто я еще не проснулся.

«Господи! Как же мы далеки друг от друга! Ведь вроде бы порядочный, добродушный, можно сказать, культурный человек, а бегает с отрубленной человеческой головой, как людоед из племени мумбо-юмбо. Наверное, я никогда к этому не привыкну. Ни в Чечне, ни здесь не принимал я этих варварских обычаев. Но всегда приходилось делать хорошую мину при плохой игре».

— Расскажи, Курнебрал, как ты победил моего врага, — попросил Тристан, потихонечку приходя в себя.

И верный оруженосец рассказал. Ничего особенного в его истории не было. Охотился, заприметил всадника вдалеке, подкрался, узнал ненавистного барона, открыто и смело выехал навстречу, барон растерялся, и, пока дергал свой меч из ножен, твердая рука Курнебрала уже взлетела ввысь и точно опустилась на шею предателя.

И почему они стали называть их предателями? Наверное, просто разжигали в себе ненависть. Ведь не могли эти хитрые бароны предать Тристана по одной простой причине: они никогда не давали ему никаких клятв на верность. Ну да и черт с ними, с феодалами проклятыми! Одним гадом меньше. Действительно хорошо. Он должен, должен убеждать себя в том, что это хорошо. Он на войне. И подлые бароны — враги. Только не надо радоваться чужой боли и не надо, никогда не надо умиляться и любоваться всей этой грязью. Вот что главное. На войне — особенно.

— Откуда он здесь взялся?

— Не знаю, сэр. Может быть, охотился, а может, и вас искать приехал. Но так или иначе его друзья найдут теперь обезглавленное тело, и, я думаю, долго еще никому не захочется совать нос в эти места.

— Ты правильно думаешь, Курнебрал, — проговорил Тристан задумчиво и, зацепившись в памяти за слово «друзья», повторил про себя: «Если убиваешь человека, уплати виру его друзьям».

Тристан отстегнул от пояса мешочек с золотыми монетами, отсчитал пять штук (хватит с них!) и протянул оруженосцу:

— Пойди положи эти деньги поверх трупа.

— Зачем, сэр?

— Есть такое правило, Кур. Пойди сделай, как я сказал.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

и поистине несчастливая, ведь в конце ее любящие расстаются, как им кажется, надолго, вот только ни Тристану, ни Изольде так и не удается понять, по своей ли инициативе они это делают, или все-таки по воле Всевышнего (да и кто он такой, этот Всевышний?)

Лес Мюррей — действительно очень большой лес. Начинается он у самого Тинтайоля, а тянется через весь Уэльс аж до южных областей Альбы. Может, он и не самый большой в Британии, но весьма, весьма солидный по масштабам. А вообще кому же, скажите на милость, пришло бы в голову в десятом веке площадь лесов измерять. С аэрофотосъемкой тогда несколько напряженно было, не говоря уже об орбитальном мониторинге, а по опушкам чапать с раздвижным аршином дело нудное, муторное, и терпения у кельтских землемеров хватало только на прилегающие к замкам баронов сады, поля и прочие сельхозугодья.

Но Мюррейский лес действительно раскинулся широко, и было бы смешно утверждать, что, кроме Тристана с Изольдой и Курнебрала, никто в нем не живет. Ну вот хотя бы отшельник Нахрин. Живет у себя в скиту? Безусловно, живет. А кроме того, обитали в Мюррее и другие монахи-схимники, и разбойники, и просто бродяги, и лесничие. А в самой глубине, в самой недоступной чащобе, встречались еще ведьмы, тролли, гоблины и лохматые лесные укун-дуки. Места обитания всей этой нечисти доподлинно известны не были, конечно, но видеть их случалось многим. Что же касается лесников, своего рода сторожей Мюррейского зеленого массива, то их знали хорошо.

Ближайшей к гроту Тристана и Изольды оказалась избушка лесника по имени Орбит. Несколько замкнутый и нелюдимый, как, впрочем, и все лесные жители, ничем особенным он, в сущности, не отличался и знаменит был единственной странностью — нелюбовью к сладкому. Говорили, ни разу в жизни не ел ни меда, ни сладких овощей и фруктов. Исключение делал только для морковки, ягод и зеленых яблок. А еще, говорили, деньги любил очень. Да кто ж их не любит?

В общем, раза два или три молодые наведывались в гости к старику — посидеть, поболтать, пивка выпить. Кстати, не такой уж он был и старик, если приглядеться повнимательнее, просто однажды поставил человек на себе крест, да и захирел. Для королевской службы росточка и силы мышц недоставало, а для освоения семи искусств и магии — умишком, видать, не вышел. Стать бы ему купцом, да и там здоровье недюжинное требовалось. Так что хватило Орбита лишь на совсем мелкую торговлю, переходящую в жульничество и заканчивающуюся, как правило, побоями. И тоща отошел он от суеты и обрел спокойствие в лесу. Какое-никакое, а все-таки дело. Вроде и люди уважать начали.

Но гадкая червоточинка в характере Орбита все же напоминала о себе постоянно. Обида на весь мир за свою неустроенность и неполноценность не давала леснику покоя, зависть и злоба копились в душе, а выхода не находили. Баронам да сенешалям проще: выехал на большую дорогу, порубал головы каким-нибудь мерзавцам — и все, опять ты добрый и порядочный человек, и на душе полегчало. А тут сидишь один в лесу, жизненные силы утекают понемножечку, а все только думаешь-гадаешь, кому бы пакость сделать, что бы придумать такое поинтереснее…

Тристан и Изольда стали для Орбита настоящим подарком судьбы. Побеседовал он с ними душевно, справки навел капитально, выследил, где живут, виртуозно — даже чуткий до шорохов Курнебрал ничего не заметил. А собака Луша — вот повезло шпиону! — увлеклась в тот момент поеданием спелых ягод на соседней поляне. Мысль о грядущем вознаграждении вскружила леснику голову. Сто марок золотом! Все-таки сто, он это наверное уточнил. Какие огромные деньжищи! Но вместе с тем и страшно было бедняге. Все никак не решался он отправиться в замок к Марку. А что как вместо денег король возьмет да и отхватит Орбиту голову — сгоряча-то? Или дорогою нагонит его Тристан, почуявший беду. Может такое случиться? Конечно, может, ведь Тристан очень не прост.

* * *

В один из дней октября, когда охота обещала быть особенно удачной, Тристан услышал в лесу голоса, сразу скомандовал Курнебралу «стоять», сам притаился и тихонечко выглянул из кустов. Так и есть: знакомые все лица! Мерзадух и Гордон в окружении слуг числом не менее десяти не спеша двигались наискосок через большую поляну.

— Натяни-ка тетиву, Курнебрал, — шепнул Тристан оруженосцу. — Расстояние для выстрела отменное. Ты должен попасть в голову Мерзадуха, а я возьму на себя второго. Две стрелы — и сразу назад. Иноходцы паши резвее их лошадей, да и лес мы знаем не в пример лучше, чем эти бестолочи. Готовься, Кур!

Они подпустили врагов поближе, и стрела оруженосца пронзила сенешалю его толстую мерзкую шею, а Тристан послал свой смертоносный снаряд точно в левый глаз Гордона, да с такой силою, что стальное острие пробило череп и из затылка выскочило окровавленным шипом.

Иноходцы не подвели их. Уже через полчаса в другом, далеком от злополучной поляны, месте Курнебрал заприметил кабана, и они вернулись к мирным занятиям, если, конечно, охоту можно считать таковым.

Гадкий осадок остался в душе у Тристана. Нет, не от самого убийства — дело-то уже более чем привычное. К тому же он радовался, что удалось тихо убрать кровных врагов своих, а ни в чем не повинных слуг оставить живыми. В чем же дело? Противно стрелять исподтишка? Да нет, тут закон джунглей: не ты, значит, тебя. Наверное, он просто понял вдруг: настанет момент, когда всех не перестреляешь. И случиться оно может очень скоро. Сначала Денейлон, теперь эти двое. Неужели случайность? Вряд ли. Жаль, что не Гордона первым убрали. Ну да ладно, клятве своей, данной в день несостоявшейся казни, Тристан формально верен остался: именно от его руки невоздержанный злопыхатель погиб. Но разве в этом дело? Дело совсем в другом. Не случайно они сюда зачастили, ох не случайно! Кольцо вокруг Тристана и Изольды сжималось.

* * *

А лесник Орбит как раз и видел, как увозили из леса мертвых баронов. Быстро сообразил он, что к чему, и испугался. Промедление в выступлении смерти подобно! Опередят его, обскачут! Пора бежать к королю.

Но лошади у Орбита не было, потому до Тинтайоля добирался лесник долго и к воротам подошел изможденный и грязный, охрана пускать не хотела. Но он требовал личной встречи с королем, один на один, без свидетелей. Воины посмеялись вначале, однако лесник решился и сказал всего лишь одно слово: «Тристан». Туг же кто-то из охранников побежал наверх. И лесника пригласили к королю и покормили, а после велено было удалиться всем, и Марк потребовал:

— Рассказывай.

Орбит рассказал, увенчав свой рассказ заранее придуманной фразой:

— … и увидел я королеву и Тристана нагими и лежащими в объятиях друг друга.

Не видел он их лежащими, тем более нагими, не видел, потому что, подкравшись к гроту и попытавшись заглянуть в дверную щель, услыхал позади, из густой листвы, шум шагов и ломаемых веток и обделался еще прежде, чем успел повернуться. Оказалось, просто косуля шла себе через кустарник на водопой, но, Боже мой, если б Тристан проснулся, ни один сумасшедший не дал бы медного денье за жизнь лесника! Словом, отмываться в реке пришлось долго, а вода холоднющая была осенним-то утром, и злоба от этого всего еще сильнее скручивала Орбита.

А теперь он все точно рассчитал. Последняя фраза окончательно убедила короля. Была она в общем-то честная, Орбит ведь знал, чем в действительности занимаются молодые люди в лесной пещере, а что своими глазами не видел — велика ли беда? Да и срамно это — за чужой любовью подглядывать.

Король поверил. Выдал леснику задаток. Быстро собрался, велел седлать двух лошадей — себе и Орбиту. И строго-настрого запретил кому бы то ни было следовать за ними.

Андрол, считавшийся в ту пору начальником королевской охраны, даже дар речи потерял в первый момент от такого безумного приказа, а потом заговорил много и быстро:

— Помилуй, мой король! Как можно ехать совсем без свиты? Властитель, которого никто не охраняет — это же супротив всех правил! Это неслыханно, дядя! Возьми хотя бы меня с собою. Не могу же я позволить тебе уехать без сопровождения. Да если что — не дай Боже! — я потом в жизни не прощу себе!

— И не прощай, Андрол, — улыбнулся король Марк. — Я отдал приказ — твое дело выполнить.

— Конечно, дядя. — Барон понял, что дальнейшие уговоры бессмысленны. — Однако не соизволишь ли ты объяснить хотя бы, ради чего так рискуешь своей жизнью?

— Мой меч со мною, и еду я недалеко, — сообщил Марк, не отвечая на вопрос. Потом сделал паузу и решил все-таки дать объяснение странному своему поступку: — Девица мне назначила свидание, а к месту тайной встречи проведет лесник. Или вы решили уже, что я без королевы и мужчиной быть перестал?

Рассмеялся король, и оба всадника, Марк и Орбит, растворились в утреннем тумане, только цоканье копыт еще долго слышалось вдалеке.

Лесничий не обманул, а потому был награжден и отпущен — король свое слово держать умел.

И вот, оставшись один, долго сидел Марк в мокрых от начавшего таять ночного инея кустах, смотрел на поднимавшееся за деревьями холодное розовое солнце и все никак не решался приблизиться и войти в пещеру. Боялся? Да. И страх присутствовал тоже, Тристан ведь мог и убить его, невзирая на родство. Но главное… Главным было другое: он перестал понимать, для чего пришел. Почему — знал. Просто потому, что не мог не прийти, тянуло его сюда, сильнейшее чувство тянуло. А вот для чего?..

Да уж, не зря он отправился в путь совсем один. Знал, что выглядеть будет глупо, еще глупее, чем тогда на дереве.

Долго сидел король, уже солнце слегка припекать начало, и он удивлялся, что же это молодые люди не встают, пора бы уж! А потом вдруг вспомнил о Курнебрале, ушедшем с собакой на утреннюю охоту, и чуть не подпрыгнул: чего он ждет? Пока его заметит тут оруженосец Тристана? Вот уж смеху-то будет на весь Тинтайоль!

Марк резко поднялся, отряхнул капли с рукавов и, сжимая в руке меч, двинулся к гроту.

Вошел и залюбовался: так красивы были они оба, спавшие нераздетыми по разные стороны постели из листьев, лица свежие, загорелые, умиротворенные, позы — расслабленные, свободные, непринужденные, а между ними лежал знаменитый меч Тристана, тот самый, с выщерблиной, оставшейся после боя с Моральтом. Марку был слишком хорошо знаком смысл этого символа, чтобы он мог подумать о чем-то еще. Полоска стали между мужчиной и женщиной — отсутствие плотской любви. Они не любовники!!! Бароны все лгали ему! О его несчастная жена! О его несчастный племянник! Они так любили короля Марка. А он, кровожадный, поверил негодяям. Чудом избежали смерти Тристан и Изольда, и вот теперь, конечно, они скрываются от него и здесь, в изгнании, ведя жизнь, полную лишений, просто помогают друг другу, как близкие родственники, как брат и сестра.

Марк чуть не прослезился, глядя на них, а они, молодые и красивые, спали крепко, как только молодые и умеют спать. Они не замечали его присутствия и не подозревали ни о чем. Они были в его власти, он имел возможность довести до логического конца начатое однажды дело и здесь, в их утлом лесном жилище, завершить неудавшуюся казнь. Он представил себе, как заносит тяжелый меч с золотой рукояткой и отрубает головы обоим спящим. Очень ярко представил, так ярко, что его даже затошнило слегка.

Мысль об убийстве была уже слишком запоздалой и потому неуместной. Он больше не хотел для них смерти. Он хотел видеть их снова у себя при дворе. Обоих. Дико, разумеется, но это так. И что же, растолкать их сейчас: «Тристан, сын мой, вставай! Изольда, супруга моя, проснись! Поехали скорее домой!» Романтика, бред, безумие… Это невозможно. Он все перечеркнул тогда, на площади.

И король Корнуолла почувствовал, как по щеке его покатилась настоящая слеза. Он наклонился к Изольде, из последних сил сдерживаясь, чтобы не поцеловать ее, и тихо-тихо, нежно-нежно потянул кольцо с ее безымянного пальца. Да, это тот самый перстень с большим янтарно-желтым гелиодором, подаренный Марком ей на свадьбу.

У Изольды были настолько миниатюрные ладошки с невероятно тонкими пальцами, что ювелиры тогда все-таки просчитались и перстень оказался чуточку велик. Она даже снимала его, когда купалась или ехала на охоту, боялась потерять. Теперь же стащить кольцо с пальца оказалось не самой простой задачей. Подивился король: отчего бы полнеть Изольде при такой-то убогой жизни в лесу, а она как будто и впрямь выглядит плотненькой, крепенькой, румяной. Марк отогнал прочь неприятные для него догадки и мысленно объяснил дело так: «Королеве теперь приходится непривычно много работать руками, оттого и пальцы разнесло, и мышцы окрепли, а румянец… Что ж, самый яркий румянец у деревенских девок бывает».

Марк быстро набросил на освободившийся палец Изольды кольцо с карбункулом, опять же свадебное, привезенное невестой из Ирландии и подаренное ему в тот самый день, а еще, прежде чем уйти, заменил меч Тристана своим. Эта идея, посетившая Марка буквально в последний момент, была замечательна: без своего любимого меча Тристан долго не сможет, уж это точно, значит, вынужден будет вернуться в Тинтайоль.

«Все еще будет хорошо», — уверял себя Марк, торопливо шагая через мокрые желтые кусты к своей лошади, привязанной у большого корявого дуба в глухом овраге.

* * *

— Ну вот и все, — нарочито громко сказала Изольда, проснувшаяся первой. — Сказка кончилась.

— Что такое? — встрепенулся Тристан, привычным движением хватаясь за меч, и, словно обжегшись, отбросил его: меч-то был чужой — это определилось сразу, на ощупь, вот только чей, откуда — спросонья нелегко было сообразить.

— Ваня! Не напрягайся так. Это меч короля Марка, я его очень хорошо помню, видишь вензель на золотой чашке?

— Вижу, — понуро сказал Ваня. — Я его тоже хорошо помню.

— И вот еще. — Маша показала ему перстень. — Он здесь был. А мы дрыхли, как сурки. Он мог убить нас.

— Почему не убил? — спросил Иван.

— Почему рыба не летает? — задумчиво проговорила Маша и ответила сама себе: — Не хочет.

— А я тебя серьезно спрашиваю.

— Видишь ли, он был тут совсем один.

— Ага, — кивнул Иван с удовлетворением. — Мне нравится уверенность, с которой ты это говоришь. Не предположение, а точное знание: так и было. Опять легенду восстанавливаем по памяти? Маша, я уже ни черта не понимаю. Почему иногда ты помнишь и знаешь, что с нами будет, а иногда забываешь или напрочь все путаешь?

— Спроси что-нибудь полегче, Ванюш.

— Хорошо. Сейчас ты можешь сказать, что будет дальше?

— Что будет, знать невозможно, я тебе не цыганка с Киевского вокзала. Что должно быть согласно легенде, я постараюсь вспомнить, только боюсь, мы уже очень далеко от этой схемы уехали, потому что ты разгильдяй и постоянно все каноны нарушаешь.

— Ну и что? — спросил Иван. — Я хочу жить, как хочу. Я не верю в предсказания, предопределение, провидение и привидения. Не верю, и все тут! Захочу снести Марку башку и снесу — плевать мне на все древние легенды!

— А ты хочешь его убить? — удивленно спросила Маша.

— Нет, не хочу.

— Я так и думала. Теперь слушай. Марк простит нас. Собственно, он уже простил. Но вернуться в Тинтайоль смогу только я одна. Тебе придется уехать. Куда — сам решишь. В общем, это не важно. Мы будем встречаться иногда, поводов будет еще много, но вообще…

— Постой, постой, — прервал ее Иван, — ты о чем говоришь-то? О легенде или о том, что с нами будет?

— Ванюш, а какая разница?

— А такая разница: один ебет, другой дразнится!

— Фу — сказала Маша. — Зачем ты мне хамишь?

— А ты зачем мне гадости говоришь?!

— Какие гадости?

— Обыкновенные!!! — Иван все закипал и закипал. — Ты что же, собираешься вернуться к человеку, который желал тебе медленной и страшной смерти? Ты от меня уходишь к нему?!

— Остынь, — сказала Маша холодно, и он испугался, услышав ее совсем чужой, незнакомый голос. (Так уже было однажды, он только не мог вспомнить, когда именно.) — Остынь. Все не так просто, как ты пытаешься здесь изобразить. Во-первых, я жена короля Марка по Римскому Закону, мы венчались во храме. Во-вторых, он любит меня. Не надо саркастически улыбаться — действительно любит. В-третьих, умение прощать — это как раз и есть способность забывать страшное. А забыть, как тебе наступили на ногу, может каждый — в этом нет особой добродетели. В-четвертых, мне надоело жить в лесу…

— Стоп, стоп, стоп! — закричал Иван, словно режиссер на съемочной площадке. — Это все у тебя в-шестнадцатых и в-семнаддатых, не ври мне, пожалуйста. А во-первых у тебя — легенда, во-вторых — легенда и в-третьих — тоже легенда. Разве нет?

— Ну допустим.

— Что «допустим»? Почему это так?

— Я же в самом начале говорила: спроси что-нибудь полегче.

— Там был другой вопрос.

— Да нет, тот же самый, — махнула рукой Маша.

— Ну и кому мне его задать?

— А хотя бы отшельнику Нахрину.

— Почему отшельнику?! — обалдел Иван.

— А потому что он неглупый человек. Он еще тогда, весной, дал нам верный совет, только по времени на полгода ошибся.

— Вот как! Ну пошли.

— Куда? — спросила Маша бесцветным голосом.

— «Куда-куда!» — передразнил он. — На хрен. То бишь к Нахрину.

И Маша впервые за утро улыбнулась.

Но целоваться они все равно не стали. Настроение было уже испорчено. И вообще Иван вдруг вспомнил, что они уже не первую ночь спят порознь. Якобы из-за усталости: с наступлением холодов работы по хозяйству стало значительно больше, да и вообще энергия расходовалась интенсивнее. Значит, якобы из-за усталости. А на самом деле? Он боялся не только говорить об этом — он боялся даже подумать. Но это была страусиная политика: думай не думай, а от тебя уже ничего не зависит. И вообще «попробуйте не думать о белой обезьяне».

Он вдруг с ужасом осознал, что за все время, пока они говорили, размышлял совершенно не о том. Ведь им предстояла разлука, о чем абсолютно прямо заявила Маша, а он начал беспокоиться о соответствии событий тексту легенды, об отношении к королю Марку, о собственной независимости… Он даже ни разу не спросил: «А как же ты без меня? А как же я без тебя?!»

Что-то оборвалось между ними, что-то закончилось. Действие любовного напитка? Ха-ха.

— Маша, — спросил он внезапно, но как-то робко и даже испуганно, — ты больше не любишь меня?

— Дурачок! Просто закончилось действие любовного напитка.

«Господи, она же мысли мои читает!» — радостная вспышка в голове.

— Какого напитка, Маша? Ты с ума сошла! Мы же его не пили.

— Того, что Бригитта давала, — не пили, верно. А другой?

— «Джонни Уокер», что ли? Издеваешься, Машунь?

— Вовсе нет. Ты просто невнимательно слушал старика отшельника. «Все средства подобного рода рано или поздно заканчивают свое действие». Примерно так он сказал. Ключевое слово «все». Понимаешь? Где грань между любовью, наведенной приворотным зельем, и любовью, как тебе кажется, настоящей, от Бога, то есть, попросту говоря, наведенной иными, но тоже высшими, непостижимыми, магическими силами?

— Машка, а ты не мудришь ли, филолог мой дорогой? — ядовито осведомился он, уже чувствуя, впрочем, что рациональное зерно в ее рассуждениях есть.

— Нет, Ваня, не мудрю, тут проще и короче никто сказать не сумеет. Вот ты, например, знаешь, что такое любовь?

— Н-ну-у…

— Баранки гну. Я тоже не знаю, не расстраивайся, Вань. Не ты один такой глупый. И все-таки. Любовь — это навсегда. С любовью мы умрем и, возможно, после смерти пойдем с нею дальше. А то, что творилось с нами в последние три года, называется просто страстью. Страсть не может быть вечной. Она перегорает и… иногда вспыхивает вновь, а иногда…

— Маша. — Он сделал шаг к ней и положил руки на плечи. — Машенька, я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, Ваня, — ответила она шепотом.

И все-таки они поцеловались. По-настоящему, трепетно, горячо, как много лет назад, в Москве, на улице Остужева. Стояли обнявшись у дверей своего грота в мягких лучах нежаркого осеннего солнца, и ничего им было больше не надо — только стоять вот так, ощущая тепло друг друга, и понимать, что они — одно целое. Они соединялись идеально, как две платоновские половинки, как два соседних осколочка затерявшегося в пространстве и времени далекого родного мира.

Кто-то вздохнул тяжело за спиной Изольды и тихонько кашлянул. Тристан открыл глаза. Конечно, это был его верный оруженосец.

— Мы уходим отсюда. Кур. Король обнаружил нас, но, похоже, простил. Видишь, он оставил свой меч взамен моего. Изольда возвращается в Тинтайоль. А мы с тобой — может быть, тоже, а может… ну, в общем, как Марк решит.

— Что ж, с Богом, — согласился Курнебрал. — По мне — так лучше бы уехать в иные края. Ты молод, Тристан, полон сил, тебе еще предстоит совершить немало подвигов. Негоже такому знаменитому рыцарю сидеть дома, словно старику. Поехали послужим, например, королю фризов или уж сразу в Камелот. Слышал я, при дворе Артура давно ждут тебя за Круглым Столом.

— Не торопи события, Кур. Мы сначала напишем послание Марку, получим от него ответ, а уж потом будем решать.

— Вот именно, — сказала Изольда. — Вдруг мы его неправильно поняли и он еще пришлет за нами своих цепных псов, чтобы повязать всех троих во сне и опять возвести на костер?

— Это вряд ли, — трезво рассудил Курнебрал.

— Почему вряд ли? — Тристану сделалось любопытно.

— Ну, перво-наперво скажу так: на одну казнь два раза не водят. А потом… Неужели вы думаете, что я не вижу? Оба вы заговоренные. Особенно ты. Тристан. Ты вообще не Тристан на самом деле, не из Лотиана ты. И я это знаю. Кому, как не мне, лучше других знать? Вот сейчас смотрю на тебя и гадаю: а что, если мальчика моего еще раз подменили? Какой-то ты опять другой стал, неправильный…

— Постой, постой, Курнебрал, что ты говоришь? Что ты мелешь?! Как это я не Тристан? Как это меня подменили?

А параллельно думал про себя, с пулеметной скоростью прокручивая варианты, силясь сообразить, в чем же дело.

«Вот это откровения! Кто нас продал? Не мог же простой оруженосец Курнебрал, хоть он и неглупый мужик, сам до всего додуматься! И что теперь будет? Всем хана? Гигантский катаклизм вселенского масштаба?»

Мысли Тристана путались, наползали одна на другую, и у Изольды в глазах читалась настоящая паника.

— Выслушай меня, мой мальчик, — проговорил Курнебрал печально. — Это было пять лет назад. После долгих поисков по всей Испании, Франции и Британии мы с отцом твоим названым Роялем прибыли в Корнуолл, и в лесу, уже совсем неподалеку от Тинтайоля, повстречался нам добрый волшебник Мырддин. «Куда путь держите, господа?» — поинтересовался он. «В Тинтайоль», — признались мы сразу. «Тогда знайте, — сказал Мырддин. — При дворе короля Марка встретите вы юношу ладного и пригожего во всех отношениях по имени Тристан. Будет он не слишком похож на того Тристана, которого знали вы три года назад и который уплыл из Эрмении на норвежском судне. Но назовется он именно Тристаном Лотианским, и узнает вас как родных, и будет помнить все, что помните вы. Поэтому вы, господа, сделаете вид, что узнали его тоже, и, всплеснув руками от удивления и радости, воскликнете, повернувшись к королю Марку: „Ба! Да этот Тристан — не кто иной, как сын Рыбалиня Кагнинадеса и Блиндаметт Белозубой!“ Вы должны сделать так, как я велел, если искренне желаете добра стране логров». Мы не успели ничего спросить у Мырддина, он, по обыкновению своему, исчез меж деревьев, словно растворился. Ну и конечно, мы исполнили все, как он сказал. Рояль уже через несколько дней забыл про встречу с волшебником и по сей день свято верит, что ты и есть тот мальчик, которого он воспитывал с пеленок. А я вот не забыл почему-то. И как же я могу теперь не видеть, что ты совсем другой человек? У тебя и родинки нет на шее справа, большая такая родинка была у Тристана — выпуклая и мягкая. И вообще ты совсем другой. И лицом, и голосом, и привычками. Но я давно зову Тристаном именно тебя и не спрашиваю твоего настоящего имени, потому что тебя, пришелец, я тоже полюбил. Вот так, мой господин. Я поклялся тебе в верности и слово свое сдержу, какое бы могучее колдовство ни стояло за твоими плечами.

— Спасибо тебе, Курнебрал. Можно я ничего не буду отвечать тебе сегодня?

— Тебе решать, Тристан. Я просто хотел, чтобы ты знал правду. Вдруг показалось, что как раз настало время для этого.

И они все трое помолчали, словно забыв друг о друге и каждый уйдя мыслями во что-то свое.

— Надо поторопиться, — сказала вдруг Изольда. — Готовь лошадей, Кур, а мы соберем все, что хотим забрать с собою. Хотелось бы добраться до Нахрина, прежде чем стемнеет.

И когда они были уже полностью готовы, Тристан оглянулся на столь тщательно обустроенный им грот и произнес вслух:

— Прощай, уютное гнездышко! Нам было очень хорошо здесь!

— Прощай! — вторила Изольда.

А хозяйственный Курнебрал заметил:

— Надо будет предложить лесному деду (так он звал Нахрина) перебраться сюда, избушка-то его дюже подгнивать стала…

* * *

И все-таки уже совсем стемнело, когда они подъезжали к жилищу отшельника. Лес наполнился зловещими шорохами, нетопыри хлопали крыльями, иногда ухал филин, посверкивали в кустах чьи-то красные глаза, шелестели сухие листья. Пришлось запалить факелы, и быстрые тени от них метались в кустах, вспугивая лесную мелочь. Наконец скит выплыл из колыхания тьмы впереди угрюмой серой пирамидой, и Тристан различил во мраке дрожащий свет маленького оконца. Но свет струился не желтый, какой бывает от свечи или лампадки, а подозрительно зеленоватый, даже с голубоватым слегка оттенком.

— Стойте! — скомандовал Тристан, передал свой факел Курнебралу, спешился и один подошел к избушке.

Ступал он тихо-тихо и в окно заглянул с осторожностью настоящего профессионала.

«Ё-моё!» — Тристан чуть не выкрикнул этого вслух.

На столе у отшельника стоял маленький телевизор «Тошиба», а Нахрин сидел напротив на табуретке и увлеченно смотрел футбол. Как раз дали титры внизу, и Тристан прочел: сборная Уэльса выигрывала 2:0 у сборной Ирландии.

Он, конечно, и сам бы посмотрел с удовольствием, но, ё-моё, для того ли пришли сюда?!

Тристан тихонечко постучал в слюдяное окошко. Да нет, не слюдяным оно было — натуральное, стеклянное, потому и видно так хорошо. Нахрин обернулся. И никакой это, на хрен, не Нахрин! Мырддин это. Ну конечно же, Мырддин. Глаза зеленые, глубокие, улыбчивые и будто светятся изнутри, как у кота. Тристан ткнул указательным пальцем в сторону телевизора, потом большим через плечо назад и наконец постучал костяшками себе по кумполу, дескать, ты чего, старик, соображаешь, мы тут не одни! Мырддин понимающе кивнул, экранчик загасил в тот же миг и пошел открывать.

И когда они все трое, пройдя внутрь, воткнули факелы в щели между бревен и сели, никакого телевизора в домике уже не было, правда, у изножия большого свежеструганого креста громоздился не слишком мелкий предмет под черной тряпкой, и он мог оказаться хоть пылесосом, хоть холодильником.

— А где Нахрин? — спросил Тристан.

— Я за него, — просто ответил Мырддин.

— Понятно, — протянул Тристан, не зная, с чего начать разговор.

И Мырддин заговорил сам:

— Я вам тут письмишко для короля Марка заготовил. Ну то есть его как бы Нахрин составил. Марк, разумеется, знает, что ты, Тристан, грамоте обучен, но ведь благородным рыцарям не пристало такой чепухой заниматься. Так что вот, прочти и личным перстнем своим пергамент сей запечатай. А Курнебрал завтра утречком отвезет королю.

— Не убьют его там? — заботливо поинтересовалась Изольда.

— Не должны, — уклончиво ответил Мырддин. — Марку нужен Тристан, а не его оруженосец.

Тристан быстро пробежал глазами послание, составленное витиевато и по-латыни. Суть его сводилась к заверениям в любви и верности, а также было там напоминание о славном прошлом, признание непонятно каких ошибок и надежда на всеобщее прощение — последнее было наиболее разумно, так как в расплывчатой формулировке не указывалось определенно, кто и кого должен простить. Но все-таки в конце вместо традиционного «vale», то есть «будь здоров», очень хотелось приписать просто и по-русски: «Да пошел ты… старый козел!» Но Тристан, конечно, приписывать ничего не стал, а макнул перстень в предложенную Мырддиным красноватую гадость и просто поставил печать. После чего письмо было свернуто, перевязано бечевкой и заляпано сверху еще какой-то гадостью, так же потребовавшей отпечатка личного перстня Тристана. Может, это был просто воск, но в полутьме разве разглядишь?

— Представляешь, — шепнул он Изольде по-русски, — сюда бы еще штампик «УПЛОЧЕНО».

Мырддин расслышал, скривился как-то неопределенно от этой шутки и проговорил:

— Ну вот что, братцы. А сейчас пожуйте чего-нибудь да ложитесь-ка вы спать. Утро вечера мудренее. Возражений не было.

* * *

Проснулся Тристан от волшебных, давно забытых запахов: хорошего кофе и роскошного табака «Клэн». Приоткрыл глаза и понял: к счастью, все это наяву. Запахи, кстати, только наяву и бывают. Мырддин сидел за столом с деревянной чашкой в руке и, щуря зеленый глаз, раскуривал трубку. Значит, Курнебрал уже ускакал в Тинтайоль.

— С добрым утром, ребята! Ну что, кофейку? — предложил как ни в чем не бывало добрый волшебник.

— Некоторые, конечно, любят, чтобы им подавали кофе в постель, но я предпочитаю сначала умыться, — улыбнулась Изольда.

— Я тоже, — поддержал Тристан. — И даже зарядку сделать бы неплохо.

— Валяйте, — разрешил Мырддин.

А когда они наконец сели завтракать, Тристан спросил:

— Ну и что все это значит?

— Да ничего, просто маленькая передышка на вашем долгом и трудном пути. Могу я сделать для вас что-то приятное?

— Спасибо. Только хотелось бы все-таки знать, наш долгий и трудный путь — он куда?

Спрашивал Тристан, но Мырддин почему-то повернулся к Изольде:

— Ах, Маша, Маша! А рыцарь-то твой грамотный вопрос задает. С позволения сказать, Рыцарь Интеллектуального Образа. Страсть какой бедовый! Настолько грамотный вопрос задает, что я, право, и не знаю, как ответить.

— А вы попроще, попроще как-нибудь, без экивоков, — посоветовал Тристан.

— Без экивоков, говоришь? Ну ладно, слушайте. Да, вот тут сигареты есть, если хотите.

Он вынул откуда-то из-под стола пачку традиционного, на этот раз красного «Соверена», поднялся и заходил по тесной полутемной комнатке, разгоняя руками струйки дыма и бормоча себе под нос:

— Окошко-то, пожалуй, надо открыть… а то задохнемся тут… без экивоков, значит… хорошо…

Дым клубился в тесной каморке необычайно густо, словно курили в ней не трое, а целый взвод.

— Первое! — внезапно объявил Мырддин, вскинув на них огромные зеленые глазища. — Вы оба умерли там. у себя, в двадцатом веке. Вас там не ждут.

Второе. Здесь, в Логрии, очень рассчитывали на сэра Тристана. Но вышла осечка: лохланнахи выкинули его со своего корабля чуточку позже, чем хотелось бы, и море вынесло шлюпку не к тому берегу, Тристан — будущий великий рыцарь с уникальными способностями — погиб в восемнадцатилетнем возрасте на крошечном необитаемом острове.

Третье. Мы забросили тебя сюда, господин Горюнов Иван Николаевич, чтобы спасти Логрию, а в итоге — и весь этот мир, мы хотели восстановить равновесие в истории.

Четвертое. Для того же равновесия понадобилось нам забросить в прошлое и Машу Изотову, хоть это было уже совсем не с руки.

Пятое. Если вы оба сумеете пройти по этой жизни, не нарушив хода истории, сумеете повторить описанную поэтами судьбу Тристана и Изольды, у вас появится шанс подправить собственную судьбу, то есть вернуться в двадцатый век живыми.

Шестое. К сожалению, я не могу вам точно сказать, что именно вы должны делать, а чего делать нельзя. Почему? Ну, во-первых, это противоречит условиям эксперимента, а во-вторых, хотите верьте, хотите нет, но я и сам этого наверняка не знаю.

Седьмое, и последнее. Я помогал вам раньше и стану помогать впредь, если это будет возможно. Но и вы помогайте мне: не делайте слишком уж больших глупостей.

— Ё-моё! Крыша едет, — пожаловался Иван. — Значит, путешествия во времени все-таки возможны? А как же все эти парадоксы, ну…

— На самом деле, ребята, все, что хотел, я уже сказал вам, — перебил его Мырддин. — Обсуждение основных постулатов теоретической физики, касающихся внутренней структуры пространственно-временного континуума, при вашем уровне знаний представляется мне бессмысленным.

— Да нет же, — возразила Маша. — Теоретическая физика волнует меня меньше всего. И Ваня не о том спрашивает. Правда, Вань? И как вы можете уверять, что все сказали, когда мы до сих пор не знаем, кто такие вы! Почему вы говорили о себе во множественном числе? И что означали слова об условиях эксперимента?

— Отвечаю. Мы — демиурги, владыки миров, прошедшие последовательно семь высших уровней бытия. Но мы — не инопланетяне и не боги, мы — люди, мы с вами — представители одной расы, одной цивилизации. Собственно, никакой другой цивилизации вообще в природе не существует. А что касается эксперимента… Ну, просто слово неудачное вырвалось. Если хотите, это наша игра или просто работа, священная обязанность, я не знаю, какая формулировка будет для вас менее обидна на вашем уровне восприятия Вселенной. Не забивайте себе голову ерундой. Живите, любите друг друга, радуйтесь солнцу, воде и лесу, помогайте людям, верьте в Бога, которого, кстати, нет, но если вам это удобно — верьте. А сверх того, ребята, от вас ничего и не требуется. Я очень, очень рассчитываю на тебя, Тристан, и на тебя, Изольда… Все! — резко оборвал свою речь Мырддин. — Кофе больше нет. А сигареты можете себе оставить, только не курите при местных жителях. Договорились?

— Договорились, — сказал Тристан. — Курить-то особо и не хочется — разучился…

А Изольда смотрела то на Тристана, то на Мырддина и почему-то плакала.

* * *

Король Марк ответил быстро. Как и просил Тристан, велел он прикрепить свое послание к перекладине Красного Креста на опушке Мюррейского леса. Место было известное, Тристан бывал там не однажды и всякий раз недоумевал, отчего же большой поклонный крест зовут красным. Легенды существовали разные, одни уверяли, что некогда крест действительно выкрашен был алой краской; другие спорили, утверждая, что просто сколотили его из сосновых нечищеных досок, а кора этого дерева, особенно в лучах закатного солнца, действительно красна, как лесная земляника; третьи уверяли, что во время оно обагрен был этот крест кровью. Так или иначе Тристан решил добавить к уже существующим свою, новую легенду и, отправляясь за письмом, вырезал из подходящей коряги красновато-бурый полумесяц, прикрепил к столбику и вколотил рядом с крестом — пусть уж получит завершенность известный символ медиков всех стран.

Любимый дядя Марк был, естественно, безграмотен: не то что по-латыни, а и на валлийском двух слов бы нацарапать не сумел. Родной же его корнский, на котором Марк преимущественно и разговаривал, письменности не имел вовсе. Зачем? Это был язык рыцарей, а не монахов. Так что записывать под диктовку королевские пожелания пришлось все тому же капеллану, который накануне быстро и достаточно точно перевел Марку послание, составленное якобы Нахрином, а подписанное и утвержденное, натурально, Тристаном.

Стиль ответного письма короля Корнуолла оказался несколько попроще мырддинского, а по содержанию никаких неожиданностей в нем не обнаружилось. Изольду король готов был принять обратно с радостью («Еще бы, сволочь, без радости принимал!»), а Тристану советовал во избежание кривотолков и прочих неприятностей послужить иным достойным правителям, в иных землях, при этом истово клялся в отеческой любви («Ах ты, несостоявшийся детоубийца!») и высказывал надежду на лучшие времена. («Что бы ты понимал, скотина! Лучшие времена уже прошли».) Место для. так сказать, обмена пленными предлагалось несколько странное — Худой Брод. Не будь Тристан бесстрашным рыцарем да к тому же человеком из будущего, причастным, по понятиям местных мудрецов, к великой магии, убоялся бы ехать туда, заподозрил бы неладное. Но бояться он вообще не привык, а объяснение королевскому выбору видел одно: кто-то из его советчиков-злопыхателей решил в очередной раз проверить, в каких отношениях находится Тристан с нечистой силой. Спасибо еще время назначили не ночное!

Тристан и Изольда подъехали к Худому Броду раньше Марка и его свиты. И у них было время для нежного прощания в лесной тиши. Впрочем, на всякий случай любовники говорили теперь по-ирландски и не называли друг друга Иваном и Машей — пора было снова входить в свои роли. И надолго.

— Тристан, не покидай меня сразу. Побудь недели две в этих краях. Мало ли что. Схоронись пока в скиту у Нахрина, и если понадобится, я пришлю к тебе Периниса. Ты же знаешь, Марк — старикан взбалмошный. Сегодня — любовь до гроба, а завтра опять на костер потащит. Не бросишь меня? Ладно?

— Конечно, не брошу. Конечно, я так и сделаю. Может, мне и вовсе никуда не уезжать? Распущу слухи о своих дальних странствиях. Будут гонцы из многих стран привозить тебе письма от меня и подарки. А сам я рядышком в лесочке посижу, чтобы иногда, по ночам…

— Слушай, уйми пока свои фантазии. Ладно? Поживем, посмотрим, видно будет. И знаешь, что еще… Оставь мне Лушу.

— Лушу? — расстроился Тристан. А потом сразу согласился: — Ты права. Собака быстрее всякого Периниса даст мне знать о тебе, если что случится, да и защитит тебя. Правда, Луша?

Пятнистая подруга резвилась неподалеку. Услышав свое имя, подбежала, остановилась совсем рядом, глянула обоим в глаза и понимающе завиляла хвостом. Знала она, что еще вернется к Тристану, но и с Изольдой согласна была жить.

И любовники принялись обсуждать собачьи проблемы: правильный рацион питания, длительность прогулок и тренировок, целесообразность вязки в ближайшую течку, благо в соседний Литан завезли недавно пару кобелей-далматинов. Они уже расписывали, кому отдавать щенков, буде такие появятся, тема эта увлекла их необычайно, но тут вернулся Курнебрал со стороны Белой Поляны и доложил, что королевский кортеж приближается.

Король позвал с собою в качестве гаранта всеобщей безопасности известного своей честностью и порядочностью барона Будинаса, и Тристан действительно искренне порадовался встрече с товарищем. В течение всего времени, пока Марк разливался сладчайшими словесами в адрес Изольды, беглый рыцарь, демонстративно подъехав к старому другу из Литана, обсуждал с ним достоинства охоты и рыбалки в восточной части Мюррейского леса. Мол, не больно-то ты мне и нужен, Марк, ко мне вон, видишь, кореш приехал. И он в отличие от тебя, дуралея, смерти мне никогда не желал.

Потом, вспомнив все-таки об этикете, Тристан еще раз поклонился Марку и напомнил собравшимся, среди которых были, кстати, и недобитые им бароны-заговорщики, о своем предложении доказать поединком с кем угодно свою правоту и невиновность перед королем.

Тристан не уставал умиляться этой дивной рыцарской традиции: если по своим физическим возможностям ты способен снести башку любому, тогда воруй, убивай, обманывай, соблазняй чужих жен, насилуй малолетних дочерей — все можно. Другие такие же «благородные» рыцари не просто простят тебя из уважения к силе (читай: из природной трусости), но, похоже, еще и по-настоящему, искренне уверуют в полную твою невиновность и непогрешимость. Дурдом полнейший!

Разумеется, желающих драться с Тристаном в свите у Марка не нашлось, и король, чтобы загладить несколько неблагоприятное впечатление, великодушно заявил, что лично он попросту не видит смысла в подобном поединке, ибо Тристан давно прощен и в Тинтайоле все как один верят ему. Более наглое вранье трудно было вообразить себе, но Тристан воздержался от комментариев.

На том и простились. Если бы в Корнуолле по тем временам выходили газеты, их первые полосы, где обычно помещают информацию о саммитах на высшем уровне, на этот раз украшали бы сообщения весьма краткие и выразительные, с неизменной фразою в конце: «Встреча прошла в теплой дружественной обстановке».

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,

в которой Тристан так основательно и скрупулезно готовится к новой службе, новым подвигам и новому путешествию своему по странам и континентам, что никак не может разобраться со старыми проблемами и покинуть Корнуолл

Было это в один из первых дней зимы, а может, и в один из последних дней осени. Достоверно известно лишь то, что именно в ту пору выпал первый настоящий снег Выпал обильно, красиво и неожиданно. Тристан отправился в Тинтайоль ближе к вечеру, надеясь прокрасться тайком в покои королевы, а наутро, по темноте еще, убежать обратно, так как верный Перинис сообщил ему, что Марк выехал из города на двое суток. План представлялся идеальным: весь замок и все тонкости его охраны Тристан знал как свои пять пальцев, любые слухи о его появлении вновь при дворе Марка лишь добавили бы ему популярности в народе, а вернувшийся король все равно не поверил бы в реальность происшедшего; и наконец, возможная встреча с оставшимися в живых Андролом и Гинеколом не только не страшила, но даже радовала, будоражила возможностью потешиться и свести все-таки счеты с главным врагом. Почему главным? Ну как же: Андрол ведь был довольно близким родственником, нетерпимость его к Тристану выглядела в этом свете особенно гнусной, да и надоел он нашему герою пуще всех остальных еще с доирландских времен.

И вот теперь Тристан скакал к Изольде, не в силах Польше выносить разлуку с нею. Что за глупость они придумали, будто любовь кончилась, будто чувства погасли, страсть перегорела? Да ничего подобного! Разумеется, каково там в королевском замке его ненаглядной Маше, Иван точно не знал — мог только догадываться, а вот за себя отвечал определенно: излечиться от любви пока не удалось. Не помогали ни всевозможные успокоительные травки (как оставленные Изольдой, так и новые, предложенные Нахрином), ни регулярные занятия фехтованием на мечах и прочими смертоубийственными видами спорта в ходе регулярных тренировок, а также стычек с лесными разбойниками. Не помогали и молитвы, коим обучался он теперь у отшельника. Тристан даже почувствовал известный вкус к ритуальному богослужению. Податься в монахи, скажем прямо, был он еще не готов, но отправиться, к примеру, на поиски Святого Грааля представлялось ему уже вовсе не бессмысленным. И все же. Любовь к Изольде оставалась по-прежнему выше всего этого. Вот он и поехал в Тинтайоль.

Однако по пути выпал снег. Он сыпался с неба, такой густой и пушистый, и покрывал землю таким ровным и чистым ковром, таким искристым и праздничным… В общем, было бы странно предположить, что все это великолепие к утру растает. А если не растает, значит, следы его будут отчетливо видны любому от самых покоев Изольды и до избушки отшельника в глухом лесу. Имел ли он право так подставляться? Честно ли это перед собою, перед Нахрином, перед Машей, перед Богом?

Так думал Тристан, а конь меж тем все нес и нес его к Тинтайолю, потому что руки и ноги делали свое дело, не слушаясь доводов разума. И уже башни замка замаячили на горизонте сквозь снежную пелену, когда навстречу ему из тумана и вьюги появился черный человек — паломник со склоненной головою и высоким тяжелым посохом.

«Куда ж он идет, бедняга, в такую пургу и без лошади?» — сочувственно подумал Тристан.

А путник, словно и не заметив рыцаря, поравнялся с ним и пошел дальше в сторону леса.

«Да вроде и сумы при нем нет, — продолжал размышлять Тристан. — И руки голые. Замерзнет, безумец. А лица совсем не видно под капюшоном, совсем, даже борода не торчит, словно и нет лица у этого странного монаха. Вовсе нет».

Мурашки пробежали по спине Тристана. Сам не понимая, зачем это делает, он повернул коня и ринулся вдогонку за паломником. Да только того уж и след простыл. В буквальном смысле. Не было его следов на дороге. И не потому, что так быстро заметало, ведь от копыт лошадиных следы отчетливо виделись, а от ног человеческих — ни одного.

А снег вдруг повалил, повалил с невозможною силой, точно кто-то там наверху вконец обезумел и открыл все небесные заслонки на максимум.

И тогда не сумел Тристан повернуть своего коня еще раз. Не смог или не захотел — какая разница. Он поскакал обратно, в лесное жилище Нахрина, где, кстати говоря, уже недели две жил в одиночестве, как настоящий отшельник. Старик-то, следуя совету Курнебрала, перебазировался в обустроенный Тристаном грот, а страдающий от любви рыцарь попросил своего оруженосца какое-то время не тревожить тебя и разрешал наведываться лишь изредка. Курнебрал тоже жил теперь вместе с Нахрином. А Тристан, оставаясь один долгими холодными вечерами, сидел в жарко натопленной избушке и вкушал радости медитативного самосозерцания. Предавался воспоминаниям и порою вызывал в памяти настолько яркие образы прошлого, что вновь переставал понимать, какая из реальностей бытия может считаться более настоящей.

Тристан любил свой уединенный домик в лесу. Да, это действительно был уже его домик, и сейчас ему было приятно увидеть уютный желтый огонек среди деревьев. Ночь еще не наступила, но тучи по-прежнему висели низко, так что в густом лесу было уже практически темно, несмотря на выпавший снег. И окошечко выделялось издалека ярким теплым квадратиком… Что?! Откуда там свет? Кто там может ждать его?

Нет, страха Тристан не ощутил. Просто удивление. Чувство страха действительно было ему несвойственно, он вовсе не хвастался, когда говорил об этом. Он даже сам теперь удивлялся, как такое возможно. Комбат Пичугин всегда объяснял молодым офицерам: «Не боятся смерти только полные клинические идиоты. А нормальный солдат должен бояться смерти. Он должен бояться ее до усрачки, до мокрых штанов, но… Внимание, товарищи офицеры! Этот страх надо уметь пре-о-до-ле-вать». В этом же мире, наполненном до краев благородной паранойей немыслимых правил, замешенных на странном представлении о чести, мести, лести, доблести, верности и прочей лабуде, преодолевать оказывалось как-то нечего. В этом мире в словосочетание «бесстрашный рыцарь» вкладывали буквальный смысл.

«Ну а действительно, — попробовал Тристан рассуждать логически, — чего здесь можно бояться, входя в собственный дом? Автоматной очередью из-за печи встретить тут не могут. Бой на мечах, а тем более рукопашную схватку я выиграю у любого. Делать бомбы местные жители, по счастью, еще не научились, а у купцов хватило ума не везти сюда порох из Китая. Поэтому опасности взлететь на воздух тоже пока не существует. Ну, что еще? Встречаются, конечно, порой невежливые дикие звери, но ведь не зверь же запалил огонек в скиту. А всяческая нечисть и нежить, типа ядовитых драконов и болотных кикимор, живет по своим строгим законам и ни под каким видом в доме под кроватью прятаться не будет».

В общем, Тристан даже в окошко заглядывать не стал, а сразу залихватским ударом плеча распахнул дверь.

На стуле, вытянув длинные ноги в сторону горящего камина, сидел молодой человек огромного роста и благородной наружности. Одет он был достаточно просто, но со вкусом: высокие, с отворотами сапоги, кожаные штаны, блио, отороченное серым мехом, рубашка тонкого полотна. Длинные светлые волосы схвачены были ремешком, а глаза на красивом и мужественном лице смотрели приветливо и дружелюбно.

Еще не разглядев из-за полумрака сваленных в углу тяжелых доспехов незнакомца, Тристан понял однозначно: перед ним рыцарь.

— Как звать тебя, добрый человек? — спросил гость, похоже, совсем не чувствуя себя гостем.

— Тристан Лотианский, сын Рыбалиня Кагнинадеса и Блиндаметт.

— О, как же, как же! Наслышан! Он улыбнулся и, вставая навстречу, протянул Тристану широкую ладонь:

— Ланселот Озерный, сын Пакта Гвинедского и Элейны. Странствующий рыцарь.

— Очень рад, — кивнул Тристан. — Я тоже много слышал о тебе. И действительно очень рад познакомиться.

Тристан вдруг понял, что просто устал от одиночества. А Ланселот к тому же с первого взгляда показался удивительно симпатичным, в доску своим парнем. Знал он одного такого из особой бригады спецназа ВДВ — веселый был, необычайно контактный и совсем не зазнаистый мужик, хотя лет на десять старше Ивана и на целую войну — Афганскую — опытнее. Колянычем его все звали. Погиб под Самашками в мае девяносто пятого. Ланселот был удивительно похож на Коляныча.

Они вскрыли бочонок вина, расплескали по-простецки в деревянные кружки, наломали хлеба, разодрали пополам копченого гуся и просидели за разговором допоздна.

Ланселот в привычной для артуровского рыцаря манере изложил несколько историй, связанных со своими последними подвигами, а потом посетовал, что до сих не видели Тристана в Камелоте, где уж давно есть для него место за Круглым Столом, рядом с Гибельным Сиденьем, ну и Тристан тоже начал рассказывать о себе. Привирать и завираться в лучших традициях логров было ему скучно, и он разоткровенничался, как на исповеди. Ланселот слушал его едва ли не с открытым ртом. Все-таки одно дело: «Бах! Трах! Рассек голову вместе со шлемом до самого подбородка, перерубил туловище у пояса одним ударом меча, вонзил копье в грудь, протыкая латы, да и перебросил рыцаря через голову». И совсем другое дело: «Она нежна, как цветок лилии, и ради лучистого взгляда ее лазурных глаз и трепетного тепла влажных полураскрытых губ я готов проехать всю Британию без еды и сна и переплыть море без весел и паруса». Но еще сильнее такой вот поэзии действовали на Ланселота Тристановы откровения, вроде: «Понимаешь, плевать я хотел, что он — король, а я ленник его, потому что любовь на этом свете важнее всех королевств, важнее всех побед на турнирах и войнах. Понимаешь, Логрия рано или поздно падет, а любовь будет всегда». Ланселот расчувствовался и признался Тристану в своей тайной связи с королевой Гвиневрой. Он еще никому не признавался в этом. О любви странствующего рыцаря к жене короля Артура знали, безусловно, все и давно, но вот о взаимном чувстве со стороны Гвиневры и о том, что поцелуями там дело не закончилось, Тристан услышал первым. Печальные истории двух любовных треугольников были так трогательно схожи, что оба рыцаря ощутили себя не просто товарищами по несчастью, но почти молочными братьями.

Под конец обсудили несколько вопросов практических.

— Правильно ты сделал, что с полпути вернулся, — похвалил Тристана Ланселот. — Ты встретил на дороге Черного Монаха Без Лица, а это верная примета большого несчастья. Но завтра ты можешь смело ехать в Тинтайоль. Ты даже должен ехать, если любишь ее.

— Спасибо, Ланселот. А у тебя-то какие планы?

— Если не возражаешь, поживу пока в твоей избушке, мне бы не хотелось сейчас мелькать при дворе, а ближе к весне поехали-ка вместе к королю Артуру, он действительно давно тебя ждет, и я думаю, А тому времени все утрясется. И у тебя, и у меня.

На том и порешили, сдвинув еще раз кружки с вином на сон грядущий и выпив до дна за дружбу мужскую и настоящую рыцарскую любовь.

— Эх, Тристан, — крякнул Ланселот, поднимаясь, чтобы выйти до ветра, — всех нас губит одно и то же — бабы…

— И водка, — добавил Тристан по замшелой московской привычке. Слово «водка» сказано было по-русски просто потому, что в валлийском языке перевода ему никакого не было.

— Не понял, — остановился в дверях Ланселот.

— Да это вино так называют в той стране, из которой я родом.

— А-а, — улыбнулся Ланселот. — Вино — да, это точно.

И не стал спрашивать, из какой же такой страны приехал Тристан, если там даже вино не по-людски называют.

* * *

Снег все-таки растаял, как всегда тает первый снег во всех странах и во все века. Так что, кроме грязных следов от сапог в покоях королевы, других проблем или неприятностей у Тристана не предвиделось. Все прошло на редкость благополучно. И ночь была страстной и радостной. И даже в какие-то секунды возникало ощущение новизны, ощущение открытия, словно они опять, как тогда на море, впервые познали друг друга. Не только любовь небесная, но и любовь земная на самом деле неисчерпаема в своем разнообразии. Истинные любовники хорошо знают это.

Рассказ Тристана о Ланселоте и Гвиневре еще сильнее подогрел их чувства, а потом, когда подступила усталость и полное расслабление, они не стали спать, а все говорили, говорили, и говорили до самого восхода, и не могли наговориться — так соскучились друг без друга.

— Слушай, — рассказывал Тристан, — когда подолгу сидишь совсем один, столько всего интересного вспоминается, такие любопытные мысли приходят в голову. Иногда очень странные. Вот, например, еще в тот раз, когда меня Марк в тюрягу запихал, я почему-то всю ночь чеченский аул представлял себе. Казалось даже, вот настанет утро, выведут меня, а кругом никакая не Англия, а наш российский Северный Кавказ и родные чечены. Представляешь, так и подумалось: «родные чечены». Когда я последний раз Кавказские горы своими считал? Когда в школе учился, наверное. Потом ведь там напряженка началась, а еще лет через пять — война. Для большинства москвичей чечены — это кто? Бандиты, террористы, лица кавказской национальности. Мы их на фронте духами звали и ненавидели, почти как наши деды немецких фашистов. Но с другой стороны, чечены всегда заставляли себя уважать, они были достойными врагами. И сейчас, когда прошлое вспоминаю, — веришь ли? — они мне ближе и дороже, чем все здешние костоломы, благородных кровей, конечно, зато с неприкрытой тупостью на лицах…

А потом был плен. Ну, строго говоря, не совсем плен — скорее один из предусмотренных вариантов моего внедрения в теневые структуры ихней власти. Но тут мое командование чего-то недодумало. Спасибо, конечно, что защитили от подозрений в предательстве и дезертирстве, но работа моя на ФСБ в горном чеченском ауле получилась никакая. Не было там никаких бандитов и теневиков. Были полевые командиры, были настоящие моджахеды и обыкновенные бойцы, был один мулла и много простых крестьян, любивших жизнь и умевших работать. У таких крестьян я и жил. Помогал им по хозяйству. Формально это было рабство. Коммуняки очень любили такими словами бросаться. Однако на деле кормили там лучше, чем в нашей армии. Вкалывать заставляли по-серьезному, однако не на износ, и не били, и на цепь не сажали. Зачем? Одна-единственная тропа вела из аула в долину, и охранялась она отменно, а если у кого крылья есть — пожалуйста, вперед к обрыву и вниз. Конечно, я думал о побеге, но прежде чем созрел мой план, прошло больше полугода.

— Ваня, а почему ты ни разу не рассказывал мне обо всем этом?

Маша слушала с широко раскрытыми глазами, и стояло в них выражение даже ей самой непонятного восторга. Собственно, что он ей такого теперь поведал? А тем не менее чеченский опыт Ивана Горюнова казался намного важнее всех подвигов Тристана Лотианского. Тут же сказка кругом: драконы, рыцари, короли, маги, а там — все настоящее: и герои, и кровь, и ужас…

— Не знаю, Машунь. Не знаю. Как-то к слову не приходилось, а может… может, я сам обо всем этом забыл. Понимаешь, память человеческая — штука хитрая: все ненужное и вредное прячется куда-то на самое дно и всплывает порой только по мере необходимости. Или… ну да, просто по ассоциации. Я вот сейчас, когда про Ланселота узнал, как у него с Гвиневрой все получилось, как это на нас с тобою похоже, сразу вспомнил старую чеченскую легенду, которую мне дед Хасан рассказывал. Хасан — замечательный был старик. С длинной седой бородищей, всегда в папахе, в халате каком-то, и глаза такие хитрые, прищуренные вечно, но добрые. Историй этих из глубокой древности знал он немерено и пересказывал интересно, сразу на нескольких языках с комментариями на чеченском, а когда уж я совсем переставал понимать, он мне по-русски объяснял. Народностей там всяких на Кавказе тьма-тьмущая, мифы у всех свои, но очень похожие, различаются в деталях, однако имена одних и тех же героев искажены иногда до неузнаваемости, а все это вместе называется…

— Нартовский эпос, — сказала Маша.

— А ты откуда знаешь? — удивился Иван.

— Изучала, — улыбнулась Маша. — В университете. А на Северном Кавказе отродясь не была, к сожалению.

— Ну так вот, я почему вспомнил-то. Была там одна легенда, кажется, овсская. (Я, правда, так и не понял, кто такие овсы и где эта Овсия находилась.) Так в ней все — один в один как у нас с тобою! Классический любовный треугольник: алдар, ну то есть вроде как царь по-ихнему, жена его молодая, привезенная для папули родным сыном, и преступная любовь между ними со всеми вытекающими последствиями. Потрясающие совпадения. Посуди сама: где Корнуолл, и где Ичкерия! Слушай, а имена у них какие! Офонареть!

— Могу себе представить.

— Не можешь, — уверенно сказал Иван. — Тристана в их мифологии зовут еще туда-сюда — Ада или Аша, а вот короля Марка величают Насран-алдар. Но самое красивое имя у тебя, то бишь у кавказской Изольды — Елда.

— Издеваешься? — хихикнула Маша.

— Нисколечко. У них там даже сегодня поговорка такая есть: «Погиб, как Елда в день свадьбы». В смысле безвременно, трагично, в самый неподходящий момент. Там по одной из легенд Урызмаг, ну то есть опять же я, должен на Елде жениться, поскольку они вместе выпили специального забродившего пива — вот он, любовный напиток королевы Айсидоры! — но проклятый Шайтан, приняв женский облик, выходит замуж за Урызмага, а несчастная юная Елда умирает девственницей.

— Это не про меня! — засмеялась Маша. — Совсем не про меня. А вообще, Иван, я поняла, кем ты должен был стать в прежней жизни, шпион ты мой недоученный.

— Кем же?

— Литературоведом и историком, может быть, даже лингвистом.

— Да ну тебя! — отмахнулся Иван. — Знаешь, я когда слушал этого деда Хасана, старейшину тейпа, между прочим, начинал совсем по-другому ко всем кавказцам относиться. Понимаешь, у них там все-таки древняя культура была, и вовсе они не дикари, и даже совсем не мусульмане в массе-то своей, вот в чем дело… И к чему это я все? Вот ведь Ланселот со своей Гвиневрой на какие странные мысли навел!

Они помолчали. А потом Маша спросила вдруг:

— Вань, а как ты думаешь, Чеченская война уже закончилась?

— В каком смысле? — растерялся Иван от неожиданного вопроса.

— Н-ну, ведь столько лет уже прошло… Разве нет?

— Классическая женская логика, — сказал он. — Это здесь столько лет прошло. А там-то с какой стати?

— Не знаю, может, ты и прав. Но предположим, прошло лет пять, как у нас тут. Думаешь, война кончилась?

Иван помрачнел, задумался надолго и наконец сказал:

— Думаю, что нет. Такая война быстро кончиться не может.

— Я тоже так думаю, — грустно кивнула Маша. — И будет это теперь, как у Англии с Ирландией — бесконечный вялотекущий конфликт…

— При чем здесь?.. — не понял Иван. — Ты теперь только об Ирландии и думаешь,

— Да нет, — сказала Маша. — Ситуация действительно очень похожая. Вся эта резня за независимость и возня за неделимость. Что в Грозном, что в Ольстере — идиотизм! Я еще в Москве об этом думала. А между прочим, знаешь, в первую мировую ирландцев называли «нацией предателей». Ничего не напоминает? По-моему, трогательное совпадение. Вот кровь и льется до сих пор и тут и там…

— Кошмар, — проговорил Иван.

Он почувствовал вдруг, что они с Машей ненароком прикоснулись к древней и страшной вселенской тайне, к чему-то такому, чего простым смертным знать совершенно не полагалось. Вот только можно ли их теперь называть простыми смертными?

Иван неловко повернулся, ощутив, как онемела левая нога от долгого лежания в нескладной позе, и тут же вздрогнул от прикосновения к холодному металлу. Опасливо покосившись на задетый им предмет, он разглядел в свете занимавшегося за окном утра массивные серебряные ножны от ирландского кинжала, подаренного ему королем Гормоном. Холодное ирландское серебро из глубин пространства и времени. Вспомнилось вдруг (или это была ложная память?), что именно такой кинжал, в таких же точно ножнах висел на домотканом ковре в мрачноватой комнатке деда Хасана, выходившей окном на отвесную кручу над Тереком.

* * *

По агентурным данным Периниса, король должен был задержаться в городе Сан-Любине еще на несколько дней. Вершил он там суд и расправу над злостными свинокрадами. Дело оказалось непростым, потому как потерпевших в ходе разбирательства обнаруживалось все больше и больше, да и ворами сан-любинцы были через одного. Взаимные обвинения граждан не только в простонародье, но и среди знати достигли фантастических масштабов, при этом свиньи продолжали исчезать целыми ватагами, что по зимнему времени грозило горожанам форменным голодом.

Тристан позднее догадался, что не кто иной, как сам хитрюга Перинис, и затеял всю эту свинскую вакханалию. В итоге свинья была подложена как раз королю Марку, а влюбленные получили в подарок еще три ночи непрерывного счастья.

В последнюю из этих ночей Тристан отправился в замок Тинтайоль не один.

— Знаешь, брат, — сказал ему Ланселот. — Когда ты был вчера у Изольды, я спал. И вот явилась мне Фея Моргана, да и говорит: «Передай своему приятелю, что он теперь уже с огнем играет. Пусть будет поосторожнее». И больше ничего не сказала. Села верхом на чудовище с длинной-длинной шеей и погрузилась обратно на дно любимого озера Лох-Несс. Ну а я и подумал: ты ведь все равно осторожничать не станешь, значит, мне как другу и надлежит о тебе позаботиться.

Тристан не возражал, и вечером они двинулись в резиденцию короля Марка вместе. Уже стемнело, когда традиционно не без помощи Периниса рыцари преодолели ров, затем с легкостью перебрались через стену и наконец тихонько, крадучись, поодиночке проникли в покои королевы через окно. Однако старания их были избыточны: в опочивальне на аккуратно застеленной кровати с большим кубком вина и девушкой-служанкой в обнимку сидел лишь только Перинис, окончательно расхулиганившийся в эту ночь. Оказывается, он подсыпал сонного зелья всей королевской страже.

Обычно Изольду охранял отряд из десяти вооруженных бойцов. Пятеро ночью спали, а пятеро бодрствовали. На этот раз дрыхли все, вповалку, друг на друге, а королева, пройдя мимо них, удалилась в любимую баню с бассейном, где заранее по ее просьбе подогрели воду и вообще все было приготовлено для встречи с Тристаном. Уж гулять — так гулять!

Перинис, совмещая приятное с полезным, остался караулить покои, а Ланселот, едва Тристан скрылся за заветной дверью, взял под наблюдение коридор, ведущий к бане, притаившись с оружием на изготовку в глубокой темной нише в стене неподалеку. И не зря Ланселот дежурил на этом боевом посту, ох, не зря охранял покой друга! Ведь Фея Моргана по пустякам являться не станет.

Не прошло и часу, как к дверям бани прокрался знатного вида господин. Остановился, выгнул спину, приложил ухо, вслушался, улыбнулся удовлетворенно и даже хрюкнул от радости. Затем повел себя странно: опустился на колени и приник глазом к замочной скважине. Сидел он в этой неудобной позе долго, горбился, сдавленно пыхтел, очевидно, пытаясь не быть услышанным, а под конец даже запустил обе руки себе в штаны и шевелил там ими весьма интенсивно.

Ланселот, слегка обалдевший от подобного зрелища, сумел незамеченным подойти довольно близко и признал в онанисте барона Гинекола, видать, далеко не в первый раз приходившего к этой двери. Смотрел-то он не в замочную скважину, а в специально проделанное отверстие. Частый гость Тинтайоля, очевидно, любил он подглядывать, как моются здесь молодые красивые девки. Сегодня же выпал ему особый случай, и греховодник не мог отказать себе в удовольствии досмотреть до конца восхитительную сцену. Однако получив максимум плотского наслаждения, сорвался-таки с места и убежал. Куда убежал-то? Донести королю? Но ведь короля нет. Созвать народ? Второе намного вероятнее.

«Ах ты, дубина! — сказал себе Ланселот. — Надо было задержать этого мерзкого барона! Ведь он же давний враг Тристана!»

Гинекол вернулся очень быстро. С оружием и с двенадцатью воинами, готовыми защищать своего господина и вязать легендарного Тристана, стиснув зубы и закрыв глаза от ужаса. Конечно, они боялись путаться с чародеем, но деньги каждому обещаны были немалые, так что рискнуть стоило. Каково же было удивление всех тринадцати бойцов, когда перед ними предстал не голый, мокрый и растерянный любовник рядом с голой, мокрой и растерянной королевой, а могучий рыцарь в полных доспехах и с огромным мечом наголо. В пору было кинуться врассыпную, да честь не позволяла. И бойцы Гинекола вступили в сражение с Тристаном. Зря они, конечно, это сделали, потому что тут же все и полегли. Самый сильный рыцарь острова Британии, прорываясь по коридорам к двери в сад, не пощадил никого. Гинекол был наиболее трусливым среди них, поэтому сразу и побежал за новой подмогой и удивлялся несказанно поведению своего врага: вместо того чтобы как можно скорее бежать из замка, любовник королевы, с особым цинизмом махнув рукой на улепетывающего барона, ломанул обратно в сторону бани.

«Недомиловались они, что ли, с королевой?» — посетила Гинекола безумная мысль.

Однако при всей своей дикости мысль эта была абсолютно справедлива. Ведь Гинекол и не догадывался, что все его воины полегли от меча отнюдь не Тристанова, а от не менее знаменитого меча Ланселота Озерного, и теперь этот рыцарь, который, впрочем, тоже по праву мог носить звание сильнейшего на острове Британии, торопился в баню, дабы предупредить друга об опасности.

Но Тристан с Изольдой уже и сами различили какой-то шум за дверью, а потому сократили программу нежного прощания до минимума, обтерлись как следует и начали одеваться. Такими полуодетыми Ланселот и застал их.

— Что же ты сразу не позвал меня на помощь?! — возмутился Тристан.

— Ерунда, — махнул рукой Ланселот, — их было совсем мало, и дрались они, как дети. Но теперь, боюсь, нам предстоит нечто посерьезнее. Какое-то время я смогу удерживать и новых негодяев, но все-таки поспеши, Тристан. Нам ведь еще надо прорваться к мосту и дальше, к нашим коням. Ради вас, прекрасная королева Изольда, я готов подождать, но помните: времени совсем, совсем мало.

Он вышел. А Иван и Маша взялись за руки и явственно ощутили, как волшебное тепло, перетекая из пальцев в пальцы, наполняет тела и вспыхивает в глазах у каждого глубоким мягким свечением, и эта божественная энергия в единстве тепла и света замыкается кольцом, чтобы связать их уже навсегда тонкой, но неразрывной и никому неподвластной нитью. Нет, они не подведут славного благородного Ланселота, им потребуется каких-нибудь две или три минуты, чтобы сказать друг другу все необходимые слова. Иван уже надевал доспехи, перестраивался на боевой лад и ничего прощально-печального придумывать не хотел. Сказал просто:

— Маша, я люблю тебя. Люблю точно так же, как всегда. Плевать мне на окончание действия всех приворотных напитков и на все законы угасания страсти. Я снова приду к тебе. Обязательно. Приду откуда угодно, на чем угодно, как угодно, приплыву, прилечу, приползу. Жди меня, каждый день жди!

— Хорошо, милый! — шепнула она в ответ. — Я только чувствую, что теперь мы очень долго не сможем быть вместе. Очень долго.

— Какая ерунда! — проговорил Иван. — Что такое «долго» по сравнению с вечностью? Мы не виделись столетия, и между нами ничего не изменилось. Что такое «долго» для настоящей любви? Какой угодно срок — это сущие пустяки!

— Ты прав, Ваня! — Маша прижалась к нему на какую-то секунду, забыв, что он уже совсем железный, а потом, спохватившись, сдернула с пальца кольцо и отдала ему. — Возьми. Обязательно возьми вот это. Мое любимое золотое колечко с гранатитом.

— С чем? — переспросил Тристан.

— Ну, с искусственным гранатом. Это из «Малахитовой шкатулки» на Новом Арбате. Пятьсот восемьдесят третья проба. Еще давно-давно мне папа покупал за сто двадцать рублей. На день рождения, когда школу заканчивала. Оно так и осталось со мной, каким-то образом через все века проскочило. Его подделать в этом мире не удастся, так что если передашь мне мое колечко с каким угодно человеком, я буду знать, что должна выполнить любую твою просьбу, чего бы мне это ни стоило. Но без кольца я никому не стану верить — здесь слишком много врагов. Договорились, Ваня? И постарайся понять: судьба сама сведет нас, если будет надо. А кольцо ты должен использовать только тогда, когда станет ну просто невмоготу. Ты понял? Обещаешь? Это очень важно, Ваня.

— Обещаю, — шепнул он совсем тихо, надевая Машино колечко себе на левый мизинец.

И в этот момент Ланселот за дверью взревел:

— Тристан, твою мать, на выход!

Орал-то он, конечно, на валлийском, но смысл был именно таков.

Иван сжал ладонями Машины плечи, поцеловал ее в лоб, потом закрыл глаза, повернулся и, не оглядываясь, распахнул дверь в коридор.

Они еще успели оба вылететь на свежий воздух и занять круговую оборону в саду.

Да, именно так — двое заняли круговую оборону против целого взвода, ведь Гинекол с Андролом привели еще человек сорок Да только оба они были придурки, и обучаемость у них оказалась нулевая. Численное превосходство надо уметь использовать. Эти чудаки не умели. Перли себе и перли в самую мясорубку, словно карикатурные фашисты в советских фильмах времен Отечественной войны. А сами бароны изо всех сил делали вид, будто руководят этой великой битвой. Битва, точнее бойня, проходила и впрямь красиво: сталь звенела, отрубленные конечности и головы разлетались по сторонам, кровь хлестала отовсюду, как вода из прорвавшегося поливального шланга, мечи, щиты и копья ковром посыпали землю. Всех солдат доблестные рыцари покрошили, как свежие огурцы для салата, а если кто-то и удрал, это, в сущности, не имело значения. Главное, что Андрола с Гинеколом прижали наши герои к стенке сада и, даже не произнеся толком никаких страшных и торжественных слов (устали уже, надоело все), быстренько обоих обезглавили.

Ну вот и все. Перинис выпустил победителей за ворота, и лихие скакуны, едва ли не лучшие в Британии, понесли обоих рыцарей к лесу. Погоня за ними, впрочем, тут же была снаряжена, да и следы на снегу читались ясно, как приглашение в гости. Так что, едва примчавшись в родную хижину, Тристан принял решение, может быть, и несколько экстравагантное, но сразу одобренное Ланселотом: домик Нахрина поджечь, все равно эта трухлявая гниль еще одной весны не переживет, а самим разъезжаться в разные стороны, запутывая следы.

Подожгли, полюбовались с минуту на гигантский факел среди лесной чащи, пообещали при всякой необходимости помогать друг другу, скрепили слова рукопожатием и разъехались.

Ланселот возвращался в тот день ко двору Артура. А Тристан, совершенно измочаленный, выжатый как лимон, ввалился через несколько часов, окончательно оторвавшись от хвоста, в собственноручно выстроенный летом домик в пещере и сказал сидевшему там в одиночестве Нахрину:

— Дай чего-нибудь выпить, святой отец.

Потом хлебнул с отвращением эля из протянутой стариком большой деревянной кружки («Черт, после такой мочиловки водку надо пить, а не здешнее кисленькое пивко!») и тут же упал на шкуры в глубине грота.

Появился Курнебрал, волоча за задние ноги крупного зайца. Тристан еще не успел заснуть и кивнул своему верному оруженосцу.

— Ну что, — спросил тот, — когда выдвигаемся, сэр?

— Да, наверное, прямо завтра. Ничто больше не держит меня в этой стране. Я здесь со всеми поквитался, а любовь… Моя любовь уедет со мной в моем сердце.

Услыхав такие речи, отшельник Нахрин не смог промолчать:

— Неправда твоя, молодой человек. Ты еще не со всеми поквитался. Я знаю обо всем от Ланселота, а потому напоминаю тебе: во-первых, ты должен попросить Периниса убить предателя Орбита, ведь благородному рыцарю не пристало пачкать руки о недостойного простолюдина, а во-вторых…

— Я должен? — удивленно перебил Тристан. — Да черт бы с ним, с этим Орбитом, пусть живет.

— Неправда твоя, молодой человек, — упрямо повторил старик, — такие люди не должны жить на свете. А во-вторых, Тристан, ты не поквитался со злобной и мстительной придворной дамой Вазеллиной. Она принесла немало горя вам с Изольдой, и она же…

Схимник замолчал вдруг, поднял глаза и беззвучно стал шевелить губами, словно читал что-то на темных сводах пещеры.

— Она подстроила вам новую пакость, и ты уже ничего не успеешь с этим поделать. Так что сегодня спи спокойно. Славный Рыцарь, Победивший Почти Всех, а завтра Перинис расскажет тебе, как следует поступить…

Тристан, слушая старика, постоянно прихлебывал пиво, и похоже, пиво-то было непростое, потому что глаза отчаянно слипались, бороться с этим становилось все труднее с каждою минутой, а голос отшельника странно гудел, точно ветер в трубе, и стало невозможно понять, наяву это все или уже во сне…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ,

в которой несчастная Изольда подвергается самому тяжелому в своей жизни испытанию, но проходит через него с честью и почти без помощи магии, хотя никто не знает наверняка, что именно следует называть магией

Тристан проснулся в наипоганеишем настроении. С какой радости он укокошил вчера столько людей? Нет, разумеется, к чему скрывать, по ходу боя он получал известное удовольствие, не говоря уже о том, что эти уроды вполне серьезно угрожали его жизни. Идеально удобная позиция: я защищался. Еще удобнее: я действовал по приказу. И самая удобная, точнее, самая красивая: я мстил за друзей. Сколько раз уже было у него такое! И в этой, и в той жизни. Но в итоге, особенно наутро, война — любая война — оказывалась бессмысленной, и убийство — любое убийство — всплывало в памяти как нелепое и отвратительное действие. Парадокс заключался в том, что, как правило, хотелось убить еще кого-нибудь.

Верно говорят, что кровь опьяняет точно так же, как вино или женщины. На вино это, пожалуй, больше похоже: пьян уже в дугарину, уже башка чугунная и знаешь, что больше не надо, нельзя, будет только хуже, но хочется, очень хочется хотя бы еще рюмочку. Пусть будет хуже, пусть будет совсем плохо — остановиться уже невозможно. Вот так и с убийствами.

Тяжело, противно, но надо еще добавить, потому что хочется, а утром — обязательно на опохмел.

Ладно. Кто у нас там на опохмел остался? Лесничок Орбит? Это для братьев наших меньших. Это для Периниса. Кто еще? А, ну как же, баба эта паскудная, Вазеллина. Класс! Благородный рыцарь переходит на женщин, а в следующем номере программы начнет детишек тонкими ломтиками нарезать. Впрочем, до сих пор — Бог миловал — детей убивать не приходилось, а вот девчонку одну там, в Чечне, расстрелял самолично.

Девчонка была из Каунаса. Снайпер. «Белые колготки». И было у нее за плечами двадцать пять лет жизни и двадцать шесть убитых российских офицеров. Красивая такая девчонка, даже на Машу чем-то похожа…

Про «белые колготки» по всей Чечне ходило очень много совершенно немыслимых слухов и очень мало достоверных историй. Наверняка можно было сказать одно: перед лицом закона ни одна из этих девчонок не предстала. Или, чудом уцелев, лихие прибалтийские «биатлонистки» возвращались домой, увозя в маленьких дамских сумочках тугие пачки долларов, или… их убивали на месте, не дожидаясь никакого трибунала. Как убивали — вопрос отдельный. Об этом и слагались легенды.

Принято было утверждать, что их всегда уничтожали сразу и зверски: утюжили танками, забивали насмерть прикладами, взрывали гранату, затолкнув ее в задний проход. И особенно смачно передавалась из уст в уста история о шикарной блондинке из Паневежиса, которую привязали парашютными стропами к двум бэтээрам за ноги и разорвали пополам. И якобы никто и никогда не видел в «белых колготках» женщин.

Неправда это. Даже растягивание за ноги отчасти сексуально. Но еще ближе к жизни вариант с гранатой. Посудите сами: сможет ли мужик, солдат, затолкнуть гранату туда, не затолкнув прежде кое-чего другого? В том-то и дело, что не сможет. Девчонок-снайперов потому и убивали настолько по-садистски, что перед этим вначале о_б_я_з_а_т_е_л_ь_н_о насиловали хором. Об этом знали все, вплоть до генералов, но никто никогда нигде не говорил. Табу. И Ваня Горюнов знал об этом, когда попалась им эта, похожая на Машу…

Вот черт! Вспомнилось не к месту!

* * *

Тристан вышел на морозный воздух и с наслаждением сгрыз большое красное яблоко еще из их с Изольдой запасов. Ощущение осмысленности жизни медленно, но все-таки возвращалось к нему.

И тут мелькнул за деревьями белый конь Периниса. Слава Богу, все идет по плану.

— Ты покончил с Орбитом? — поинтересовался Тристан.

— Нет еще, но если прикажете, сэр, я готов заняться этим хоть завтра. Не проблема. Вот только сегодня нам с вами будет не до того. Выслушайте меня, пожалуйста.

И он рассказал, какую пакость изобрела для Изольды Вазеллина.

* * *

Король вернулся в свою тинтайольскую резиденцию к середине дня и, не застав Андрола, ставшего к тому времени сенешалем и самым близким к Марку человеком, опечалился. Слуги рассказали ему о трагической гибели двух баронов и их войска в страшной схватке с неведомыми разбойниками, прокравшимися в замок среди ночи. Король опечалился еще сильнее. Сколько было разбойников и почему ни один из них не был взят в плен или хотя бы убит, оставалось решительно непонятным. Не сумев получить ни от кого внятных разъяснений, Марк согласился наконец выслушать леди Вазеллину, которая недвусмысленно намекала, что только ей одной и известны некие очень важные сведения, но излагать их королю она будет лишь строго конфиденциально.

Наглое утверждение этой весьма вздорной женщины, будто одним из разбойников, орудовавших в замке ночью, был его родной племянник Тристан, показалось поначалу не слишком правдоподобным, но Вазеллина продолжала настаивать, мол, сама видела Тристана, своими глазами, видела выходящим из покоев королевы Изольды. И вся эта старая и до боли зубовной знакомая песня тем более не убедила Марка, совсем не убедила, но что-то вдруг надломилось в нем, когда толстая леди Вазеллина бухнулась ему в ноги и начала реветь в голос, умоляя поверить ей.

И как бы между прочим, как бы случайно король Марк вспомнил, что никого из недоброжелателей и завистников Тристана уже не осталось в живых при дворе. Гибли они зачастую загадочно, и вовсе нельзя было исключить, что смерть наступала от руки или по приказу его племянника. В общем, не верил Марк Вазеллине, но жалость к ней испытывал, а еще испытывал дико раздражающий неуют от вновь зародившихся (а ведь казалось, уже совсем развеялись!) подозрений. И потому спросил он строго:

— Что же ты предлагаешь, Вазеллина? Объясни.

— Очень просто, мой король. Вы не верите мне, вы верите своей жене Изольде. Это понятно и достойно уважения. Но ваши вассалы станут вновь сомневаться в чистоте ваших помыслов и честности вашей супруги. Есть только один способ убедить их раз и навсегда в невиновности Изольды и поставить наконец точку в этой неприлично затянувшейся истории. Устройте вашей супруге испытание раскаленным железом по всем канонам Святой церкви. И если невиновна она, Бог защитит ее тело. Вы же знаете это, мой король, не хуже меня. И все остальные тоже знают. Стало быть, вам нечего бояться. Изольда как верная жена ничем не рискует. А если все-таки права я и она — подлая изменница, разве не вы сами желали ей уже тогда сгореть в очищающем пламени? И даже еще худшей участи желали вы ей. Неужели теперь дрогнете, боясь ожечь всего лишь ладони клятвопреступницы? Устройте суд, мой король. Пусть сам Артур и его рыцари приедут свидетелями на Белую Поляну. Пусть все люди в Логрии увидят и узнают правду. Разве это не справедливо? Разве жители Корнуолла, Уэльса и Альбы не заслужили этого? Разве не таким — предельно честным перед своими подданными — должен быть настоящий король?..

Она все говорила и говорила, все никак не могла да и не хотела остановиться, чувствуя, что болтовней своей буквально гипнотизирует Марка, а король ее уже и не слушал. Он уже принял для себя решение, он не столько разумом, сколько душою понял: никуда ему не деться от этого испытания. Суд раскаленным железом — действительно единственный способ для самого Марка, для Изольды и для всех достойных людей в королевстве окончательно уничтожить и забыть эту годами копившуюся грязь, налипшую на их добрые имена.

Король даже не стал баронов собирать, а сразу призвал к себе Изольду. И у прекрасной жены его было право отказаться от испытания. Тогда она навеки заклеймила бы себя пусть и неправедными с точки зрения Марка, но стойкими подозрениями всего королевского двора. Был у нее и еще один выход: взять да и признаться во всем. Вряд ли король по второму разу отправил бы ее на костер. Скорее всего нашел бы способ потихоньку избавиться от неверной жены. Может, и сообщил бы официально о гибели Изольды, но в действительности сохранил бы ей жизнь, отправив куда-нибудь в дальние дали вслед за Тристаном. Ведь ненависть уже перегорела в Марке. Осталась лишь любовь и сострадание. Однако выше любви, выше всего на свете было в нем представление о чести.

Изольда не просто хорошо понимала это, она уже и сама чувствовала, как жизнь в десятом веке, где все наполнено абсурдом и вывернуто наизнанку, меняет и ее саму, как и для нее королевская честь становится дороже всех богатств, дороже жизни и стремление сохранить лицо делается сильнее страха перед болью и смертью. Вот почему, а вовсе не из традиционного желания соответствовать во всем тексту легенды, Изольда не стала долго сомневаться, а почти сразу ответила королю:

— Не беспокойся, Марк. Все будет хорошо. Разумеется, я согласна на испытание. И с честью выдержу его. Нет во мне страха. Бог да поможет тому, кто верен клятве.

И тогда король Марк упал перед Изольдой на колени и стал целовать ей руки, будто святой. Она и была для него святой в ту минуту.

* * *

Конечно, никаких таких подробностей про королеву Изольду Перинис не знал и знать не мог. Все это наш главный герой услышал много позже от самой Изольды. А Перинис, едва огорошив Тристана своим ужасным известием, тут же и успокоил его. Ведь они с Изольдой уже придумали одну гениальную хитрость. («Они с Изольдой!» Красиво говорит. Мы пахали, называется. Ну ладно.)

Тристан выслушал его очень внимательно, обещал исполнить задуманное в точности, но в глубине души так и осталось недоумение: на черта же все это нужно?

«Мудрит моя Маша-филологиня, ох, мудрит! — думал Тристан. — Ну ладно. И не такие еще чудеса выручали нас в этом мире. Вот только куда же подевался старина Мырддин? Самое время бы сейчас этому алхимику появиться, иначе загремим, как шведы под Полтавой!»

И Мырддин появился. Только не к Тристану он пришел, а к Изольде. Доброму волшебнику Страны Логров дорога была везде открыта, и король Марк, конечно, не возражал против того, чтобы оставить с Изольдой наедине знаменитого предсказателя. Перед Марком и его подданными Мырддин предстал, разумеется, в своем классическом виде — в образе древнего полуглухого старца с клочковатой длинной бородищей и в черном плаще до пят, подпоясанном каким-то истрепанным вервием. Но Маша-то сразу его узнала — по глазам зеленющим и по хитрым улыбчивым морщинкам вокруг них.

— Приветик, — сказал он по-русски, когда они остались одни, и сразу перешел к делу: — Испытаньице каленой железочкой как думаешь проходить?

— Обыкновенно, — ответила Маша. — Строго по легенде.

— Ах, по легенде! И в чьем же пересказе, разрешите полюбопытствовать?

— Какая разница? Допустим, в пересказе норвежского монаха Роберта.

— Монаха Роберта, — задумчиво повторил Мырддин. — Замечательно. Но там же ничего не объясняется.

— Ну и что?

— Как это «ну и что»? Ты хоть задумалась на секунду, девушка дорогая, каким образом можно удержать в руках раскаленный металл и не получить ожога?

— А я уверена, что смогу, — сказала вдруг Маша тоном, не допускающим сомнений. — Ходят же эти… болгары босиком по углям, опять же, индийские йоги всякую гадость глотают. Ну и я сумею.

Мырддин, наклонив голову, смотрел на Машу очень внимательно, слегка удивленно и даже сочувственно.

— Ну а спектакль с нищим паломником устраивать будем?

— Да, я уже послала Периниса к Тристану с подробнейшими инструкциями.

— Зачем же? Какая тебе разница, врать или не врать? Ты же у нас болгарский йог.

— А вот не люблю я врать, — заявила Маша гордо. — Не люблю, и все.

Мырддин почесал скулу под наклеенной бородой и проговорил медленно:

— Не нравится мне сегодня твое настроение, девушка дорогая. Ладно. Послушай теперь меня. Испытание каленым железом — штука весьма серьезная. Гораздо серьезнее, чем, например, инквизиторские проверки ведьм на утопляемость где-нибудь во Фландрии. Там-то у них откровенный кретинизм будет: утонет, значит, хорошая женщина, можно хоронить по христианскому обычаю, а не утонет, стало быть, ведьма, и ее следует сжечь. Тонуть, разумеется, приятнее, чем гореть, но конец-то все равно один. А в нашем случае мы имеем первый в истории ритуал, связанный с применением примитивного физико-химического детектора лжи. Видишь ли, брат Роберт ничего об этом не напишет, потому что слухи об Особом Средстве Уэльских Королей сочтет святотатственными. Так же отнесутся к загадочному явлению и все прочие летописцы и романисты. А меж тем слушай и запоминай. Церковная святыня, которою ты станешь клясться, прежде чем произнести свои главные слова, уложена будет в специальный мраморный ковчежец, и туда, согласно закону, зальют Особое Средство. Накладывая длани на святые мощи, ты погрузишь их в эту жидкость. Жидкость быстро сохнет, оставляя на коже достаточно толстый слой теплоизолирующего вещества. А смысл таинства заключается в следующем: когда человек уверен в своей правоте и спокоен, руки его сухи; у того же, кто лжет и нервничает, сразу начинают потеть ладони. Пот очень быстро разъедает изнутри защитный слой Особого Средства, и оно уже не помогает выдержать пытку. Вот и все. Идея ясна? Поэтому главное — будь поспокойнее. Не психуй, Маша, и судилище завершится как надо.

— Спасибо, Мырддин.

— Не за что, — кивнул он и в излюбленной своей манере растворился в воздухе.

То ли Изольда, то ли Тристан уже однажды спрашивали его, как он это делает. Мырддин отмахивался: «А, никакой магии! Хрестоматийный трюк, доступный любому фокуснику средней руки. Все построено на отвлечении внимания». Врал, наверное, старый!

* * *

Так уж было принято, что суд раскаленным железом проводили всегда на Белой Поляне, а дорога туда из Тинтайоля вела через Худой Брод. Помимо всяких слухов, окружавших это недоброе место и связанных с появлением в окрестных лесах по ночам упырей и гоблинов, брод был весьма худым, то есть неважным и с чисто практической точки зрения. Довольно узкая полоса отмели пересекала реку в этом месте то наискось, то по дуге, то строго поперек течения — год на год не приходился. А шаг-другой в сторону — и сразу омут с топким, а местами, поговаривали, и двойным дном. Входящая и выходящая из реки дорога довольно четко указывала место переправы, и все же требовалось очень тонко чувствовать, где повернуть, а где двигаться прямо, тем более что в дни праздников и прочих многолюдных событий дорога возле реки делалась шире, разбивалась сотнями копыт, а по весне и осени вовсе становилась сплошным грязным месивом, плавно переходящим в мутный речной поток.

В день суда погода выдалась в целом приятная, снег не падал, даже солнышко выглядывало то и дело, и вообще для конца ноября стояла откровенная теплынь, но вода в реке была уж, разумеется, ледяная и окунуться в нее ни у кого желания не возникало.

Когда кортеж короля Марка подъехал к Худому Броду, Артур и его свита, прибывшие заблаговременно, ожидали на противоположном берегу, и вообще народу собралось немало. Согласно принятым правилам, королеву Изольду как испытуемую в сопровождении двух молодых баронов пропустили вперед, они вступили в реку и уже почти пересекли ее, когда ехавший справа неожиданно погрузился в воду едва ли не по самое седло. Лошади заржали, встрепенулись, дернулись, и сопровождающий с левой стороны тоже оступился, да так, что уже в следующую секунду не ехал, а плыл, сносимый в сторону течением.

До берега было вообще-то рукой подать, но Изольда, оставшись одна, как бы не решалась двигаться дальше. Тут-то все и заметили сидящего у самой воды нищего старика паломника, одетого в натуральное замызганное рубище неопределенного цвета и обтрепанную широкополую шляпу, зато и платье его, и головной убор красноречиво изукрашены были множеством мелких ракушек из Южных морей — такие всегда прикрепляли к своим одеждам путешественники-христиане в знак того, что все-таки сумели дойти до Палестины и вернуться. Старик сидел с деревянной чашкой для подаяний в протянутой руке, и, надо заметить, ему уже немало набросали в нее серебряных монет, но теперь паломник вскочил, оставив свою бесценную чашку среди камней, и кричал, размахивая руками. Наконец все поняли: он показывает Изольде, куда лучше ехать, и уговаривает ее не бояться.

И королева решилась направить коня прямо на старика паломника. Все было бы хорошо, да только шага через три лошадь ухнула вниз, будто ноги у нее подломились, и дальше, как ни просила ее королева, идти отказывалась. Очевидно, животное слишком напугано всем происшедшим, и кто-то из оруженосцев артуровских рыцарей, весьма сведущий в повадках лошадей, посоветовал королеве спешиться, иначе ей ну просто никак не попасть на берег, а уж потом, успокаивал оруженосец, конь или сам выскочи г, или ему помогут.

Тогда Изольда вопросила громко:

— Но кто же поможет мне сойти на сушу так, чтобы не замочить моего платья? Да и вода в реке уж больно холодна, я не хотела бы сегодня простудиться!

Она еще не успела договорить, когда сразу несколько доблестных рыцарей Камелота кинулись в ее сторону наперегонки. Однако всех опередил паломник. Во-первых, он оказался ближе других, а во-вторых, считалось добрым знаком принять помощь от человека, только что вернувшегося из святых мест.

Рыцари почтительно остановились в ожидании и наблюдали, как белобородый старец вступил в ледяную воду едва ли не по пояс и принял на свои еще весьма твердые руки прекрасную королеву Корнуолла. Он выносил ее из реки, а потом из грязи бережно-бережно (понятно, все-таки королева!), но как-то уж слишком нежно, уж слишком трепетно прижимал он к себе ее тонкий стан, обтянутый серым шелковым блио. «Безумец! Что он себе позволяет?!» — подумали одновременно рыцари Артура и почти перешедшие реку рыцари Марка. А в тот самый момент, когда нищий уже должен был поставить королеву на сухую землю, он вдруг зацепился ногою за камень и… нет, не уронил Изольду, а, удивительно ловко извернувшись, рухнул сам на спину, продолжая сжимать королеву в объятиях. Собственно, не давая ей упасть и удариться, он еще сильнее обнял ее, а Изольда, в свою очередь, пытаясь сохранить равновесие, буквально обхватила паломника ногами, и даже юбка ее задралась, обнажая голени. Словом, со стороны выглядело это все просто безобразно.

Подоспевшие молодые бароны из свиты Марка едва не начали бить нищего ногами и древками копий, но Изольда тут же вступилась за человека, который искренне помог ей, а упал чисто случайно. Она сумела убедить в этом всех. Угроза побоев миновала, нищего отпустили с миром, и тогда королева отряхнула платье и объявила с улыбкой:

— Не стоит беспокойства, господа! Со мною все в порядке. Вот только незадача: я не смогу теперь поклясться перед Господом в том, что из всех мужчин один лишь король Марк держал меня в своих объятиях.

Кто-то улыбнулся этой ее шутке, кто-то просто ничего не понял, король Марк помрачнел, а леди Вазеллина, возможно, догадавшаяся о чем-то, побелела от злости.

Изольда оглянулась на паломника и успела увидеть, как между сморщенной от страшного искусственного шрама щекой и лохматой наклеенной бровью подмигнул ей такой родной ясный серо-голубой глаз, а самые дорогие на свете губы шепнули по-русски — еле слышно, в бороду:

— Ни пуха!

— К черту! — шепнула Маша в ответ.

Итак, первое действие спектакля они сыграли с блеском и ошеломительным успехом.

* * *

Туповатое и шумное сборище на Белой Поляне понемногу утихомиривалось благодаря суровым пестро разодетым воинам, выравнивавшим ряды зрителей, и троим епископам, торжественно прибывшим из Камелота и, кажется, вызывавшим в толпе священный трепет одним только своим видом. Наконец народный любимец, король Артур, по сторонам от которого Изольда узнала Жиркотлета, Куя Длинного, Говена, Персиваля Уэльского, Р. Эктора Окраинного, Боржча, Бедуина и еще некоторых не столь знаменитых рыцарей из дружины Круглого Стола, призвал к тишине и велел начинать.

Для порядка епископы предложили Изольде в последний раз отказаться от тяжкого испытания, сознаться во всем и покаяться, ибо кара Божья страшнее людского осуждения, и тот, кто грешен, не должен вступать на священный путь суда раскаленным железом.

— Безгрешна я, — глухо проговорила Изольда, но потом с каждым словом, с каждой фразой голос ее становился все яснее, громче, уверенней. — Чиста я перед Богом и перед супругом своим королем Марком. Позвольте мне прикоснуться к святыне, и я произнесу свою клятву при всех. И пронесу в голых руках раскаленное железо. Я готова. Я не сделаю ни шагу назад.

Жаровня, в которой рабы при помощи длинных ржавых щипцов держали нагретую докрасна полосу металла, была уже совсем рядом, от нее отчетливо веяло теплом, а навстречу Изольде двое рыцарей несли тяжелый беломраморный ковчежец с мощами Святого Хилярия.

Изольда опустила руки и сосредоточилась на тексте, который ей следовало произнести. Все-таки задуманная клятва получалась слишком хитрой, в витиеватых словесах недолго было и запутаться. Суть-то не в них, понятное дело, главное — спокойствие, как велел Мырддин, но ведь хочется еще и в историю войти, запомниться всему народу своим удивительным лукавством и мудростью, надо не ударить в грязь лицом. Там, у реки, не ударила… Ха-ха, а ведь могла и буквально плюхнуться носом в холодную жижу, если бы чего-то они с Тристаном не рассчитали. А вот теперь главное — спокойствие. Какой-то знаменитый мультяшный герой любил повторять эти два слова. Какой же? Она никак не могла вспомнить, что очень мешало ей, беспокоило, а ведь главное — спокойствие…

И тут Изольда коснулась святых мощей, автоматически бормоча соответствующие минуте молитвы на древнеирландском, потом подняла руки почти к самому лицу, взглянула на них и чуть не упала в обморок раньше времени.

Руки были сухими! Мощи были сухими!!! Ни в какой особой жидкости они там не плавали!!!

Если б Изольда была мужчиной, на том бы испытание и закончилось. Всякий мужчина в такой ситуации либо во всем сознался бы, с позором принимая смерть, либо схватился за меч, выдернув его у кого угодно, либо в отчаянии кинулся бежать. Мужская логика подсказывает только такие три пути — три красивых варианта окончательного проигрыша. Совсем не то — логика женская.

«Мырддин сказал, что мощи плавают в Особом Средстве, — рассуждала Маша. — Значит, так оно и есть. Просто я сейчас не в том состоянии, чтобы увидеть его и даже почувствовать. Это же Особое Средство. Его и не надо видеть и чувствовать, оно просто действует, и все. Главное — спокойствие».

Она вдруг вспомнила, кто любил повторять эти слова. Карлсон! Карлсон, который живет на крыше. Вспомнила и враз успокоилась.

— Клянусь! — объявила Изольда звонким и радостным голосом десятилетней девочки, читающей наизусть перед всей дружиной Торжественное обещание пионера Советского Союза. — Клянусь мощами Святого Хилярия, что меня, королеву Корнуолла Изольду, изо всех мужчин этого мира держал в своих объятиях лишь только супруг мой Марк, с которым обвенчана я по Римскому Закону, да еще вот этот несчастный полубезумный паломник, которого встретила я на пути сюда. Все это видели, и не смею я перед лицом Господа молчать о том. Устраивает вас такая клятва, господа?

— Устраивает, — громко сказал король Артур.

А трое епископов молча кивнули. Дружно как один.

И тогда королева протянула вперед руки ладонями вверх, и рабы подняли щипцами раскаленную железную полосу и подали ей, и отпустили зажимы с двух сторон одновременно. А Изольда согнула пальцы и медленно пошла, неся в руках перед собою длинную горячую пластину, красно-оранжевую, как тот апельсин, что выкатился, помнится, из рукава у Мырддина. Она прошла ровно семь шагов, потом выронила железяку, зашипевшую в мокрой траве, а сама упала навзничь без чувств, но ни единого следа не проступило на ее мраморно-белых ладонях.

* * *

Изольда так и не смогла после объяснить, что же произошло в тот день на Белой Поляне возле Худого Брода. Раскаленный металл был настоящим — это она точно выяснила. Собственно, королева и не сомневалась, потому что помнила, каким жаром пылала эта чертова полоска. Однако никакого Особого Средства в ковчежец не наливали. И не потому, кстати, что его вообще не существовало в природе, а потому, что проклятая Вазеллина постаралась.

И каким же, спрашивается, образом удалось ей — не ведьме, не волшебнице, просто Маше, просто Изольде — пронести раскаленный металл добрых пять метров? Этого понять не мог никто, даже Мырддин. Во всяком случае, так он ей и сказал при следующей встрече:

— Не понимаю.

— А вы обладаете такой способностью — не понимать? — ядовито поинтересовалась Маша.

Мырддин уважительно улыбнулся:

— Ну конечно, нет. Я слукавил. Просто сейчас мы столкнулись со случаем, когда суть происшедшего выходит за рамки эксперимента, и я не могу объяснить эту суть тебе или, скажем, Ивану. Если сказать коротко, ты просто очень хотела пройти это испытание, вот и прошла.

— А между прочим, — сказала Маша, — меня полностью устраивает подобное объяснение.

— А я и не сомневался в этом, — еще раз улыбнулся добрый волшебник.

* * *

Перинис доложил Тристану, что по дороге от Белой Поляны к гроту завернул в домик лесника Орбита. Тот как раз высматривал, что за зверь попался в его хитрую ловушку — глубокую яму, заложенную прутьями и присыпанную сухой листвой. Судя по звукам, зверь там сидел крупный, очевидно, вепрь. Перинис, не долго думая, подкрался, хряснул лесничего палкой по голове, да и подтолкнул в гости к кабану.

— Ну ты, братец, прямо изверг какой-то! — пожурил его Тристан мягко.

— Что вы, сэр, неужели подумали, что я отдал живого человека на растерзание дикому вепрю? Кабану достался только труп, ведь от моего удара палкой го-лона Орбита развалилась, как переспелая тыква!

— Гуманно, — оценил Тристан, не слишком рассчитывая на понимание его тонкой иронии Перинисом. — А хочешь, я предложу тебе в награду за успешно выполненное задание еще одно задание — не просто более легкое, но и приятное.

— Это какое же? — Слуга Изольды аж рот приоткрыл в тщетном стремлении догадаться, о чем идет речь.

— Я предлагаю тебе обесчестить госпожу Вазеллину. Разработку операции и всю ответственность за нее беру на себя. Согласен?

— Еще бы! — расплылся Перинис в похотливой улыбке.

Он ведь слыл величайшим охотником до женского пола, а Вазеллина, которая по целому ряду причин была буквально физически неприятна самому Тристану, с точки зрения среднего мужчины могла быть оценена как баба очень даже привлекательная — пышнотелая блондинка, сисястая и задастая, лет около сорока, к тому же благородных кровей. Когда еще такая возможность представится простолюдину, тем более итальянцу по происхождению с плебейски черными и кудрявыми волосами?

* * *

Тристан явился ко двору Марка совершенно официально. Теперь, когда уже никто не копает под него, когда все враги сжиты со свету, когда невиновность их с Изольдой, по местным понятиям, доказана полностью — к чему скрываться? Но и проситься вновь на службу в Тинтайоль он решительно не хотел. Во-первых, обрыдло пасти свиней, обучать юных шалопаев и с умным видом надувать щеки на собраниях идиотов баронов в торжественной зале. Во-вторых, теперь Марк наверняка согласился бы оставить его при дворе, именно поэтому хотелось уесть старика, утереть нос, проучить: раньше думать надо было! Всему свое время. Поезд ушел.

А вот это уже в-третьих. Поезд действительно ушел. Майский поезд. У них тут слово «поезд» ассоциируется только с кавалькадой разнаряженных рыцарей и дам верхом на лошадях среди леса на празднике весны. Праздник кончился.

Суматошная кровавая осень действительно опустошила Тристана, сделала его окончательно другим человеком, и жить как прежде он и не мог, и не хотел. Была договоренность с дядей, мол, поскитаешься годок-другой по дальним странам, а там видно будет, глядишь, и вернем тебя. Что ж, значит, стоит этого консенсуса и придерживаться. Несолидно как-то менять уговор.

Ну хорошо, а теперь-то откуда Тристан вновь появился? Известно откуда: проездом из Арморики в Альбу решил завернуть на денек, повидать любимого дядю. Что, говорите, рассказывают? Что жил он все это время в лесу неподалеку? Кто треплет-то зря? Люди? Люди, люди — порождение крокодилов! Они еще и не такое рассказать могут. Вот, например, в Лионессе, это на юге Франции, его однажды уверяли, что из шкурок винограда можно башмаки делать, а некий генуэзец (Генуя — это еще южнее) вообще доболтался до того, будто есть на востоке страна — Русью зовется, — где живут одни лишь крылатые медведи, владеющие арифметикой, и общаются они между собой на армянском языке. Так-то вот, дорогой мой дядя! А вы говорите, люди рассказывают.

В общем, слово за слово, разрешил Марк Тристану и Курнебралу ночь в его замке родовом провести и даже кое-какой еды обещал в дорогу собрать. В прошлый раз Тристан ничего не хотел брать от несостоявшегося убийцы, поднявшего руку на любимого племянника и любимую жену. Теперь же поостыл немного, а потому подумал: «Денег не возьму. Но жратва — другое дело. Пусть грузит на корабль, отдам матросам. провиант в дальней дороге никогда лишним не будет».

Короче, остался Тристан в замке и ни словом, ни действием Марка не оскорбил. Не стал эту ночь для традиционных любовных утех использовать. Это, казалось ему, было бы как-то уж слишком подло. Да и небезопасно, коварный соглядатай всегда найтись может. Глупо попасться на ерунде в последние часы перед отъездом. Прощание с Изольдой уже состоялось раньше — красивое прощание под звон Ланселотова меча. И вообще не для того он в замок напросился. Не для того.

* * *

Поднялись среди ночи. Курнебрал все время на стреме стоял. Кликнули Периниса и тихо прокрались вдвоем в покои леди Вазеллины. Дрыхла, зараза, без задних ног Тристан ей рот зажал, руки скрутил и в коридор выволок, а уж дальше они с Перинисом вдвоем действовали. Курнебрал требовался только прикрывать тылы на всякий случай и чуть позднее, когда приводил «подмогу». Затащили даму в сарай и бросили на сено. Ворота закрыли на засов, подпалили десяток факелов, чтобы светло было как днем. И Тристан повел такую речь:

— Вазеллина, ты хотела спать со мной? Честно говори: хотела?

— Да, — испуганно соглашалась Вазеллина, решившая, что настал ее смертный час.

— А потом гибели моей хотела. Признавайся: хотела?

— Да, — повторяла она, словно забыла все другие слова.

— И смерти королевы Изольды хотела! Опорочить мечтала нас обоих, а короля Марка — выставить идиотом на всю Логрию. Так вот, сейчас идиоткой будешь выглядеть ты. Этот парень обесчестит тебя, потому что ты ему нравишься. Что? Он тебе не нравится? Ну извини, леди Вазеллина! Не больно-то ты нас спрашивала, нравится ли нам гореть на костре. А этот парень, ты должна была слышать, имеет самый большой во всей Логрии детородный орган. Настолько громадный, что все девушки хоть и любят его, но всегда просят: «Перинис, милый, поосторожнее, ты делаешь мне больно!» С тобой, Вазеллина, мой друг Перинис осторожничать не будет. Ты этого не заслужила, а он устал от половинчатых соитий. Он хочет насладиться в полной мере. Кстати, Перинис славится не только размером члена, но и своей непомерной мужскою силой. Развлечения тебе хватит надолго. А не хватит — позовем помощников. Быстро снимай рубашку! — крикнул Тристан.

Вазеллина стояла, замерев от ужаса, и Тристану пришлось самому сдернуть с нее одежду. И вот тогда она удивила его. Стыдливо прикрываясь, как девушка, спросила с надеждой в голосе:

— А может, лучше ты, Тристан?

Вот дура! Он расхохотался. Мстительно, зло, с наслаждением. И отсмеявшись, сказал:

— Нет, я предпочту дирижировать. Думаю, это покажется тебе особенно приятным. А работать будет Перинис. И еще его друзья, которые, пожалуй, скоро подойдут. Я так решил. Понятно? И попробуй только не послушать моих советов. Голову сниму! Мне и меч не понадобится — оторву вот этими руками. Уразумела? Наклонись! Ноги ставь шире! Я сказал, шире! Начали.

Дирижировал Тристан увлеченно. Потом, когда подошли двое заранее предупрежденных рабов, это было уже и вправду как оркестр. Давая свои ценные указания, он вспомнил почти все позы из «Кама Сутры» и еще несколько таких, какие в силу известных этических представлений индусов там не упомянуты. А ребята были действительно неутомимы, особенно Перинис. Этот парень массу удовольствия получил. Кровь его совершенно не пугала, даже возбуждала еще сильнее, и только когда Вазеллина бесповоротно отключилась, могучий слуга наконец-то утратил к ней интерес. И Тристан подумал про себя: «Ну, слава Богу, хоть некрофилом этот оголтелый маньяк не станет».

— Все, братцы, хватит. Пошли, Перинис, — распорядился он. — Пусть валяется, к утру сама очнется. И уж поверьте мне, она никому не расскажет, что здесь случилось.

Потом Тристана затошнило, и он долго дышал на улице морозным ночным воздухом, вспоминая Чечню и литовскую девчонку. Многие тогда рвались ее изнасиловать, но Иван сказал «нет», ломая все установившиеся в войсках традиции. Пользуясь предоставленной ему неофициальной властью, он выпустил снайперше в голову, практически в упор, три пули из своего личного табельного оружия. Ребята даже морду хотели набить оборзевшему молодому особисту, но Иван был в таком состоянии, что они передумали. А он ушел ото всех в штабной сортир, закрылся, и его там долго и мучительно рвало над умывальником.

Немного придя в себя, Тристан обратился к Перинису, неожиданно назвав слугу его исконным прозвищем:

— Слышь, Пенис, пойди отвлеки охрану Изольды. Я хочу поговорить с ней через окно.

А под окном Тристан вспомнил, как не однажды развлекал Изольду в лесу умелым подражанием голосам разных птиц, перебрал в памяти те трели, которые ей больше всего нравились, да и запел соловьем. Соловей среди зимы — очень эффектно. Изольда выглянула почти сразу, мгновенно догадалась, кто это, тем более что слухи о прибытии Тристана уже дошли и до нее.

— Маша! Я решил не заходить сегодня. Я прав?

— Конечно. Хотя мне очень, очень плохо без тебя.

— Мы уплываем завтра на рассвете, Маша. По-другому нельзя.

— Я это знаю, Ваня. Знаю. Ты не потерял моего кольца?

— Вот оно! Я все помню. Я буду присылать тебе весточки. Обязательно, Маша! Все еще будет хорошо! Тебя никто больше не обидит. Король Марк верит тебе, как никогда. Удивительный дурак! Правда?

— Они тут все дураки, Ваня. А у меня осталось две сигареты. Хочешь, покурим?

— Конечно!

Она прикурила обе и бросила зажженную сигарету вниз. Тристан поймал на лету этот своеобразный воздушный поцелуй. Первая же затяжка ударила в голову, точно он вдруг превратился в маленького мальчика, каким был много-много лет назад, когда впервые, стянув у деда папиросу, пробовал курить.

— Голова кружится, — пожаловалась сверху Маша.

— Это от сигареты.

— Не только, — поправила она.

— Да, наверное, — согласился Иван. — Пора уходить. Вернешь мне Лушу?

— Конечно, теперь она нужнее тебе. Пусть Курнебрал подойдет утром. Собака всегда спит вместе со мной.

— Почему же она сейчас не чувствует, что я здесь? — удивился Иван.

— Потому что Перинис держит ее за ошейник в соседней комнате. Ваня, тебе действительно пора идти.

— Пора, — сказал он. — До встречи, милая!

И ему показалось вдруг, что за углом замка сигналит машина. Или это пароход на пристани дает предупреждающий гудок?

Какой гудок? Какой сигнал? Ты с ума сошел, Иванушка! Это же просто корова ревет на скотном дворе — протяжно, жалобно, по-зимнему тоскливо.

На этом заканчивается

вторая часть новейшего скеля

о Тристане и Изольде.

МЕЗОЛОГ ВТОРОЙ,

или

еще один РЕМ-СКЕЛЬ

Король Артур, единственный сын доброго Утера Пендрагона и властитель всей Логрии, вышел во дворик своего замка в Камелоте и увидел, что подаренный ему накануне меч лежит перед самыми воротами на большой каменной плите и придавлен огромной наковальней. Артур подошел, подергал — хоть бы хны! Будто приварился меч к наковальне. Загрустил король.

Но тут на удачу выходил из дворца сэр Тристан Лотианский и Корнуоллский, сын славного Рыбалиня Кагнинадеса — то ли свиней собрался пасти, то ли прекрасную принцессу из гнусных лап очередного чудовища вызволять. Артур окликнул его и попросил:

— Тристан, подмогни!

— С нашим удовольствием, сэр Артур, вам всегда готов прийти на помощь!

Подошел поближе и спрашивает:

— А это что же, тот самый Эскалибур?

— Да нет, Тристан, Эскалибур всегда при мне, я его по молодости лет сам из-под наковальни вытащил. То есть тьфу! Что же я говорю такое! Из-под наковальни я какой-то другой клинок тягал, а меч Эскалибур мне же Леди Озера вручила, собственной персоной. Видишь, старым становлюсь, простые вещи путать и забывать начал. А в те-то времена как мне все легко удавалось! Прошли, наверное, мои лучшие годы, ничего не поделаешь. Однако ближе к делу. Вот этот меч, он тоже, брат, непростой. Называется Грам. Сам великий колдун Регин выковал для кого-то из Нибелунгов. А вчера у меня ребята из Исландии на переговорах были, вот — привезли в подарок. И представляешь, какой-то козел придавил клинок здоровущей этой наковальней.

— Все понятно, сэр. Держитесь за рукоять, — говорит Тристан, — а я наковальню-то и приподыму.

— Погоди, достойнейший рыцарь острова Британии, — удивился король Артур. — Да неужели ты не сможешь его одной рукою вырвать из-под груза?

— Смогу, — говорит Тристан, — да только глупость это несусветная. Вы уж мне поверьте. Меч Грам — это оружие с особой заточкой, и я никому не позволю так его уродовать. Тут, сэр, вынимать надо хитро, с предельной аккуратностью.

Прислушался король Артур к словам Тристана, и вдвоем они очень нежно, не повредив специальной заточки, освободили исландский меч от наковальни.

— Молодец, Тристан, — похвалил Артур. — Мудрость у нас не числят по разряду воинских достоинств, но, видать, правду о тебе говорят, что ты как раз рыцарь не только могучий, но и мудрый.

Тристан почтительно склонил голову и молвил:

— Так и есть, сэр. Некоторые говорят, что я один из трех величайших рыцарей острова Британии наряду с Промедолом Покорителем Врагов, сыном Инвайта Драного, а также Хватайром Храбрейшим. Иные считают, что я один из семи, и добавляют в список Ланселота Озерного, Куя Длинного, сына Кенира с Прекрасной Бородой, Хуайля, сына Кау, и Бедуина, сына Бедраука. Существуют и другие версии. Но на самом-то деле я — один-единственный. Потому и записывают меня порой в самые разные компании, даже, например, вместе с Упрямым Карликом по имени Уйдиляг или с Даллдафом, сыном Бикини-в-Кофе, равным которому был только Рахит, сын Морга. А я все равно не с ними. Я всегда сам по себе. Мне об этой моей особенности еще давно-давно сказывал величайший в Логрии добрый волшебник Мырддин, и вам, мой король, тоже должно быть известно, что Господь никогда бы не послал в Страну Логров двух исключительных рыцарей. Именем Бога нашего, рожденного в Вифлееме, клянусь, Я один такой — Тристан Исключительный.

— А я знаю, — неожиданно легко, как-то даже небрежно согласился Артур. — Ты, чем хвастаться, ответил бы лучше на волнующий меня вопрос.

— Пожалуйста! На какой угодно.

— Долго ли еще осталось процветать Стране Логров?

— Ах, сэр Артур, ах, мой король! Я бы ответил вам, что Логрия будет процветать вечно, и это была бы почти правда, а вы бы все равно не поверили мне. Однако нам с вами еще предстоит всерьез поговорить о Логрии немного позднее, когда мы встретимся на острове Авалон. Уверяю вас, мы там встретимся. А пока ответьте, пожалуйста, вы: Балкин и Палкин уже убили друг друга?

— Давно, друг мой.

— А Голоход излечил наконец смертельно раненного Балкином короля Фелиса из замка Каэр Банног?

— И это было.

— А Ланселот Озерный полюбил супругу вашу Гвиневру сильнее жизни своей?

— Да, Тристан, полюбил.

— Видите, значит, Час Главной Славы Логров уже прошел. А Мордред Коварный начал строить твои ужасные козни?

— Вот это нет, но слухи уже бродят по королевству, что замышляет он какую-то гадость.

— Ну, мой король, а вы еще спрашиваете! Можете считать, сами и ответили на свой вопрос. Близится, близится час вашей смерти. Мырддин же обо всем этом рассказывал. Я точно знаю, что рассказывал. Но сейчас скажу вам некие слова, каких этот милый добрый волшебник сказать по определению не мог. Ему, видите ли, не положено, ему свои внутренние законы не позволяют. А я в отличие от Мырддина на все законы поплевываю, мне все можно. И я скажу. Вы никогда не умрете, мой король, как, впрочем, никогда не умирает ни один из живущих на Земле. Люди просто переходят в мир иной. Совсем иной. Вы его себе и представить не можете. Тем более что миров таких много, и не все ранее знакомые люди встречаются друг с другом после того, что они привыкли называть смертью. Однако некоторым, избранным, таким, как вы или я, суждено возвращаться на Землю. И вы вернетесь, обязательно вернетесь. Вот только, мой дорогой король, даже я, Тристан Исключительный, не знаю когда. Знал бы — не утаил от вас. Честное слово.

— Спасибо тебе, Тристан, на добром слове. Может, меч-то возьмешь все-таки? Он твой по праву.

— Да нет, сэр Артур. У меня есть уже мой любимый, с той самой зазубриной, и она мне дороже всех волшебных свойств Грама, которым владели Нибелунги, Каладболга, которым владел Фергус, или Эскалибура, которым владеете вы. Лучше отдайте этот Грам Персивалю. Он как раз вчера свой клинок об оконную решетку сломал. К прекрасной даме в гости ходил, дверь закрыта была, а он, дурачок, торопился очень. И вот теперь парню в поход идти, за Святым граалем, если не ошибаюсь, а достойного оружия нет. Нескладно как-то. Отдайте меч Персивалю Уэльскому.

— Ладно, — обещал Артур.

— Ну, тогда прощаемся. Мне еще столько стран объехать предстоит, вы себе и вообразить не можете, сэр Артур!

— Могу, Тристан, могу. Ты, главное, про Изольду свою не забывай, — добавил король неожиданно. — Люблю я ее, славная девка…

И так же неожиданно оборвал сам себя:

— Давай прощаться.

И они попрощались в центре дворика в замке Камелот, и наковальня лежала рядом перевернутая, а меч Грам стоял между ними строго вертикально, потому что Тристан, расчувствовавшись, глубоко вонзил его в каменную плиту.

Ничего, Персиваль не маленький — вытащит!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Счастье брезжит, обещая

Все, что мне желанно.

Так кораблик, чуть мелькая,

Мчится средь тумана,

Где встает скала морская

Гибелью нежданной.

На душе тоска такая!

Счастье столь обманно…

Моя любовь грустна,

И я не знаю сна.

Мне судьбина суждена

Бедного Тристана…

Бернарт де Вентадорн.

«Песни», XII век

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ,

в которой Тристан становится Рыцарем Круглого Стола, безумно много путешествует вместе с Курнебралом, отчего они оба даже притомляются слегка, зато постоянно знакомятся с новыми интересными людьми, и не только людьми

В начале решено было воплотить в жизнь неизвестно кем предложенную, но ставшую почти навязчивой идею послужить королю фризов. Почему? Да не почему! Говорят очень хороший человек король фризов. А виданное ли это дело вообще, чтобы король и очень хороший человек? Вот и рванули ребята к королю фризов, даже не разобравшись толком, как звать его, то ли Халадыл, то ли Снигахот. Хуже оказалось другое: никто не знал, где расположена страна фризов.

Тристан был уверен, что в Голландии, потому как в двадцатом веке Фрисландия стала частью именно этой страны. А верный оруженосец Курнебрал утверждал упрямо, что, по слухам, все королевство ихнее целиком расположено на островах. В общем, одно другому не мешало: ведь где-то там же, в Северном море, есть еще и Фризский архипелаг. Однако капитан корабля с ирландским именем Фроэх обиженно заявил, что не потерпит никаких указаний от людей, так плохо знающих географию. Сам же он якобы в стране фризов чуть ли не детство провел.

Фроэху доверились и очень скоро, подозрительно скоро, приплыли.

От берегов Британии со всей очевидностью корабль не удалялся. Меж тем встретившие их местные жители называли себя фризами, а правил ими даже не король, а так, герцог какой-то самозваный с нелепым именем Дамфриз, которое с какого языка ни переводи, а все получается «дурак замороженный». Таким он и оказался. Подобному королю служить — никакой радости, срам один. Так что визит к герцогу Дамфризу получился совсем коротким. Хорошо еще, это людьми и Богом забытое герцогство располагалось не так уж далеко от Камелота, и решил Тристан, что настала ему пора прибыть наконец ко двору Артура.

Путешествовать зимой — это вам не летом: холодно, сыро, мерзко. Матросы как сонные мухи передвигаются. Самому не то что подвигов совершать не хочется, а просто за рукоятку меча взяться противно. Спал бы себе и спал под шкурами в каюте. И чего сразу в Испанию не поплыли или того лучше — в Африку?

Ну ладно. Долго ли, коротко ли, прибыли они в Камелот, и величественные башни Артурова замка показались из-за скал, светя сквозь густой туман множеством огней. Что за праздник? Матерь Божья! Да как же они могли забыть? Видать, счет дням потеряли. Рождество ведь Христово ныне. Успели. Еще до начала торжества. Ну, это удача! Это — добрый знак.

И Тристану у короля Артура нашлось место за Круглым Столом, там аж золотые буковки его имени прямо на спинке кресла значились. Правда, само местечко оказалось неважным — Гибельным Сиденьем его называли. И даже рядом, особенно с левой, то есть зловещей, стороны от него никто садиться не хотел. Но Тристан в душе на все эти кельтские приметы поплевывал и больше радовался тому, что подсел к нему в итоге хороший друг и товарищ по несчастью Ланселот Озерный.

Ну а плюс ко всему пиво и вино при дворе Артура наливали доброе, а кормили сытно и вкусно. В общем, погуляли они с Курнебралом и матросами на славу: и Рождество отметили, и новое, особо почетное рыцарское звание обмыли. Однако пора и честь знать! Все ж таки поклялся королю логров служить верой и правдой. Ответственность на молодого и сильного рыцаря Тристана Лотианского взвалили немалую. Доверие такое надо было оправдывать. Поэтому на седьмой день отправились они с Курнебралом дальше в поход.

И тут уж Тристан настоял, чтобы не слушаться больше бестолкового Фроэха, не рваться по второму разу пусть и к очень хорошему, но неведомо где живущему королю Халадылу, или как его там, а держать путь на юг, и только на юг, где теплее, где фруктов побольше, и вообще!.. Возражений, впрочем, не было.

Обогнули они Испанию, заходя в гавани больших и малых городов, оставаясь в них иногда подолгу. Познакомились с очень милыми местами на юге Франции, добрались до восхитительных итальянских городов, посетили славную в веках Грецию. На Крите зарубили какого-то то ли быка, то ли человека, не разобрались, но зажарили и съели с аппетитом, на корабле как раз мясо к тому времени кончилось. С винами греческими и прочими византийскими сладостями расставаться долго не хотелось, но в итоге набрали с собою сколько смогли и поплыли все-таки дальше на восток. А там все больше появлялось людей, говоривших на даже Тристану не понятных языках — арабы, например, или армяне. Арабы как-то особенно Тристану не понравились: были они умны, образованны на удивление, а потому хитры и настороженны. Сражаться с ними как-то душа не лежала. Представились друг другу как умели и вежливо распрощались.

Безумно устал Тристан от европейского юга и знакомство с Азией, даже с иудеями решил оставить до следующего раза, а пока податься поближе к родному Северу через Эвксинский Понт или, как его здесь называли, Русское море. «Вот уж никогда бы не подумал, — удивлялся Тристан, — что Черное море Русским было! Прохлопали, мужики, отдали неизвестно кому, теперь сами крошечным кусочком берега владеем. Стыдоба!»

Ну ладно, двинулись они теперь в сторону Балтики, то есть по-тогдашнему Варяжского моря. И тут вдоль всего Днестровского торгового пути было очень неспокойно. Сначала пришлось порубать головы набежавшим из степей печенегам, потом — примчавшимся оттуда же каким-то уличам, тиверцам, уграм и даже мадьярам. Причем мадьяры эти пришли совсем не из Венгрии, а, наоборот, с востока, чуть ли не с Урала, и потому, наверное, были очень злые. Но Тристан и с ними совладал. А после заметил философски: «Может, иной мадьяр и не виноват в том, что он мадьяр…» В ответ на это вдрызг измотанный жаркими стычками Курнебрал обиженно взревел: «Как это не виноват?!» И Тристан решил с ним не спорить. Ну а древляне и поляне киевские, забредавшие порою к Днестру, людьми оказались куда как более миролюбивыми, да и говорили они почти по-русски — Тристан быстро научился их понимать.

Так мало-помалу добрались путешественники до владений польского короля. Но и Польша оказалась раздробленной на какие-то княжества, то бишь воеводства. Порядка не было в стране, и люди добрые посоветовали держаться ближе к западу, к Одре, а не к Висле. «Там, — объясняли они, — уже германские земли начинаются, и вот такими же рыцарями, как вы, хоть пруд пруди». И решил Тристан, что люди добрые правы, надо все-таки искать себе подобных. Это в равной мере относилось и к друзьям, и к женам, и к начальникам, то бишь сюзеренам (так здесь, кажется, выражались?). Не отправляться же в самом деле на восток, в родные московские края, где, если он правильно помнит, пока лишь дикие звери по густым лесам бегают. Да и роднее ему сейчас Западная Европа — к чему скрывать?

За время долгих скитаний по южным странам, где жили очень милые, в сущности, и очень темпераментные люди, Тристан пришел к выводу: у всех этих черноволосых и темноглазых принципиально другой менталитет (классное словечко для десятого века!), и никогда они не смогут быть вассалами короля Артура. А именно такая задача — присоединение к Логрии новых земель — и была поставлена перед Тристаном. Всяческих чудовищ даже самого гадкого пошиба Тристан одолевал запросто. Первых рыцарей многих государств и просто странствующих умельцев, ни к каким королевствам не приписанных — тоже. Покорял на турнирах и уничтожал в боях. Неизменно и легко побеждал всех. Однако требовалось еще утвердить свою власть. Да вот незадача: людей, не только не слыхавших о Логрии, но даже не говорящих по-валлийски, заставить поверить, что лучшим и талантливейшим, самым сильным и добрым, в общем, отцом народов всей Евразии, а то и всей Земли является какой-то король Артур с острова Британии — в этом убедить не получалось. Менталитет народный оказывался неподвластен ни мечу Тристана, ни копью его, ни даже тем необъятным (для средневековья-то!) знаниям, которыми обладал Иван Горюнов.

В общем, попутешествовать было интересно. Как-никак круиз по Средиземному морю — с детства о таком мечтал. Но политического смысла почти ноль.

А вот на просторах Польши почувствовал Тристан что-то родное. Для кого же все-таки? Для потомка древних пиктов Тристана или для простого российского паренька Вани? Наверное, для обоих сразу. И понял он, что здесь задержится. Даже подумал: то-то обрадуется Мырддин со своим глобальным историческим экспериментом, если по прихоти Ивана польский король возьмет да и согласится стать вассалом короля Артура!

Однако до этого дело не дошло, и прежде всего потому, что Тристан оказался не первым, кто строил здесь и сейчас примерно такие же планы.

* * *

Замок Сигурда Отважного стоял на высоченном зеленом холме, внизу, вкруг него, образуя крутую излучину, протекала широкая в этих местах река Одра, а за нею во все стороны простирались леса, леса и леса. Красивое место, приятное, равнинное, и никакого тебе моря. От моря Тристана уже тошнило. Подъезжали они с Курнебралом к городу на роскошных лошадях, купленных совсем недавно. У Тристана — арабский жеребец, быстрый как ветер, взращенный для скачек и погонь, рассчитанный на рыцаря в легких доспехах. Оруженосцу же верному традиционно полагалась кобыла кастильской породы, мощная и выносливая. Эта зверюга и тащила на себе латы Тристана, в то время как сам он двигался налегке, правда, с мечом, но перевязи накинуты поверх модного кафтана местного покроя, совсем новенького, с иголочки, а на голове — огромная шляпа с перьями.

На окраине города им захотелось пить, свернули с дороги в корчму, да и разговорились с хозяином. Здешнего сюзерена — герцога Сигурда Жилина по прозвищу Отважный в народе любили. «Странное родовое имечко у него, — подумал Тристан. — То ли поляки так произносят французскую фамилию Жилен, то ли герцог этот в действительности какой-нибудь Васька Жилин из-под Пскова».

Меж тем корчмарь рассказал, что силой физической Бог не слишком щедро наградил Сигурда, зато отличался хозяин замка необычайным умом и сообразительностью, да и отважен был по-настоящему. А еще богатство его, нажитое во многих походах, считалось несметным, причем путешествовал Жилин всегда с небольшим, но очень сильным отрядом опытных бойцов, и маршруты его путешествий были мало кому известны. Подданным своим платил герцог щедро. Весь этот город с чудным названием Зелена Гypa, то есть Зеленая Гора, жил припеваючи, весь — от придворных пажей до последнего сапожника.

Подивились Тристан с Курнебралом и спросили:

— В чем же секрет таких успехов вашего сюзерена? Не может ведь не быть секрета, когда все так хорошо, пусть даже в одном, отдельно взятом, маленьком городе.

— Тайна сия велика есть! — начал было пудрить им мозги корчмарь, но потом раскололся. — Ладно. Скажу вам в виде исключения. Только чтобы больше никому, а уж если герцог прознает — он такой, он может прознать! — на меня ни в коем разе не ссылаться.

Тристан обещал, дав кабатчику слово рыцаря, и тот зашептал:

— Есть у нашего сюзерена Жилина маленькая тайская собачка, по-другому, собачка из Страны Эльфов, как ни назови ее, собачка волшебная. Люди разное говорят, откуда она взялась на самом деле, но в ней-то и заключена вся сила герцога Зеленогурского. Ведь на шее той собачки висит еще и колоколец необыкновенный. Колоколец, когда качнешь его, позвякивает И как услышит кто этот потусторонний звон, так одни ото всех хворей излечиваются, некоторые, говорят, даже воскресали, а другим, наоборот, плохо делается, так что они умирают враз. Много всяких небывалых вещей умеет делать эта собачка, лично я всего и не знаю. А зовут ее Лоло-ци-Ци. Вот и все.

Конечно, весь это рассказ представился Тристану, да и Курнебралу тоже, дремучей польской ахинеей, но все-таки они запомнили слова корчмаря. На всякий случай. Мало ли что. Дыма-то без огня не бывает. Запомнили, поблагодарили за доброе вино, да и пошли ко двору герцога.

* * *

И надо заметить, герцог сразу им понравился. Радушный хозяин, живо реагирующий на все новое, держался он достойно в любой ситуации, разговор умел вести интересно на самые разные темы, а еще обладал удивительным для десятого века чувством такта, за которым угадывалось нечто большее, нечто неуловимое. Обаянием тайны называют это иногда. С Курнебралом обсуждать подобные вещи представлялось абсолютно бессмысленным — оруженосец был умен, но прост и в тонкостях психологии не разбирался, потому Тристан лишь спросил его как-то:

— А что ты думаешь. Кур, по поводу национальности нашего сюзерена? И откуда так много языков знает, говорит на всех практически свободно?

— Чего ж тут особенного, сэр? — удивился Курнебрал такому вопросу. — Ты и сам языков знаешь не меньше. Вестимо откуда — из путешествий, из общения с людьми. А вот каких кровей будет наш новый друг Сигурд, и не знаю, право. На лицо как будто человек он южный, а борода вроде почти рыжая, и веснушки, и глаза синие. Не пойму я, сэр, не пойму. А сам-то он тебе что рассказывает?

— А ничего не рассказывает, — ухмыльнулся Тристан. — Знаешь, как он ответил мне на прямой вопрос: «Я зверь благородный, но был всю жизнь сыном без матери, нет у меня и отца, как у людей, потому я всегда одинок». Сам понимаешь, как я оторопел от таких речей его, и только решил уточнить, почему же он зверь, а Сигурд мне этак просто: «А разве человек — не зверь?» Я не нашелся что ответить.

— Я бы тоже не нашелся, — кивнул Курнебрал. — Но все равно с сэром Сигурдом можно иметь дело. Так я считаю.

— С паном Сигурдом, — поправил Тристан.

Курнебрал только рукой махнул:

— Не люблю я этот их бесовский язык!

А Тристану, наоборот, польский нравился. Он очень быстро освоил его, говорил легко, практически без акцента, но не уставал умиляться забавной транскрипции собственного имени в устах Жилина — «Трыщан». Это звучало как треск ломаемого дерева, как шум разрываемой парусины, а еще напоминало о слове «тыща». Тоскливое напоминание: тыща лет разделяла их эпохи.

* * *

Несколько раз выезжал Тристан вместе с герцогом в походы. И не без успеха. Совершали они набеги на селения зловредных англов и саксов, тех самых, что уж не первый год снаряжали полки против Логрии. Тристан считал это про себя войной в тылу врага, а Жилин рассматривал, похоже, как очередную возможность поживиться — не более. В отличие от Тристана, который всегда быстро тратил на путешествия и развлечения все заработанные в боях деньги, Сигурд старательно накапливал золото в подвалах своего огромного замка и приобретал новые замки, а также скупал оружие, земли, скот и людей. Кроме того, он приваживал мудрецов, знахарей и умельцев. За всевозможные новейшие изобретения щедро платил.

Например, некий Жегин смастерил ему небывалый меч и назвал его Гжам. Такого острого и прочного клинка не знали еще ни в одной стране мира. Сигурд рассказывал, что, проверяя качество работы кузнеца Жегина, он одним взмахом разрубил пополам ту наковальню, на которой меч и был выкован. Тристан позволил себе не поверить и на всякий случай спросил:

— Каким же заклятием заговорен твой меч, Сигурд?

— В том-то и секрет, брат Трыщан, что этот меч не надо заговаривать, он сам по себе волшебный.

Снова не поверил Тристан, и тогда герцог Жилин показал ему красивый фокус. Подошли они к быстрой мелкой речушке, Сигурд опустил в нее свой замечательный меч, именуемый Гжамом, воткнул в дно и держал неподвижно. Потом вырвал кусок шерсти из своего кафтана, бросил в воду и велел Тристану:

— Смотри!

Клок шерсти, увлекаемый течением, подплыл к лезвию клинка, и острая сталь рассекла его на две половинки.

«Не слабо», — подумал про себя Тристан и поинтересовался:

— А мне твой умелец не может замастырить что-нибудь похожее?

— Не может, — сказал Жилин. — Я убил его.

— Почему?

— Так надо. Это давняя и темная история. Я у него вырвал из груди сердце, поджарил и съел, как принято у нас в Исландии. Я ведь долго жил в Исландии. А Жегин был настоящий колдун. С колдунами нельзя по-другому, поверь мне.

«Господи! — думал Тристан. — Сплошная магия кругом, чертовщина и людоедство в придачу! Они плюют не только на законы Божьи, они плюют на законы физики, химии, биологии. И как прикажете жить в таком мире?»

Но приказано было жить спокойно и не особо обращать внимание на всякие мелкие странности. Кем приказано? Ну, сначала королем Марком. Потом — добрым волшебником Мырддиным. А вот теперь еще и сюзереном Сигурдом Жилиным. (Правильней, конечно, было сказать «Мырддином», «Жилином», но думая про себя на родном языке, Тристан склонял эти имена как русские фамилии.)

Польский герцог жил в свое удовольствие и делал деньги на всем без разбору: на войнах и коварных убийствах из-за угла, на торговле и натуральном обмене, на всевозможных хитростях, граничащих с мошенничеством, а также на магии и предсказаниях. Выражаясь языком двадцатого столетия, он сделал товаром не только людей, животных и предметы материальной культуры, но также и услуги, включая информационные. Талантливый человек, явно обогнавший свое время. Трудно было не уважать его. Иногда Тристан даже немного побаивался: а не продаст ли Жилин и его самого? Великому деляге ничего не стоило толкнуть кому-нибудь по дешевке и благородного рыцаря. Может быть, поэтому однажды Тристан и спросил прямо:

— Сигурд, признайся, для чего тебе столько денег?

Жилин улыбнулся, помолчал и сказал так:

— Никому до сих пор не говорил, а тебе скажу, Трыщан. Нравишься ты мне. И еще я верю, что мы будем в этой жизни заодно. Мне кажется, ты как раз тот единственный человек, на помощь которого я могу рассчитывать. Видишь ли, однажды, давно-давно, один великий мудрец предсказал, что золото мое меня и погубит. Но прорицатель оставил надежду. Если, сказал, встретишь настоящего друга, будешь спасен, и у вас все получится. Может, это ты и есть, Трыщан. Предсказатель не говорил, как будут звать моего друга.

— Может быть, и я, — дипломатично заметил Тристан своему хитрому собеседнику. — Ты все-таки для начала поведай, для чего столько денег копишь?

— Терпение, Трыщан, я уже начал рассказывать.

Сигурд понял, что и Тристан непрост. Не дождешься от него никаких авансов без должных гарантий. Обмен любезностями закончился, начались собственно переговоры.

— Я хочу, — заявил Сигурд Отважный, — чтобы у меня было золота больше, чем у всех остальных людей на земле, вместе взятых. Тогда и власть моя будет самой сильной в мире. Я хочу большой власти, настоящей власти, высшей власти. Не над городом, не над страной, а над миром. Это возможно. Я объехал многие-многие земли, я победил многих-многих рыцарей, великанов, чудовищ и королей. И я понял: это возможно. Власть над миром станет реальностью для того, у кого в руках окажется все золото мира.

«Паранойя!» — в легкой панике подумал Тристан.

Сигурд меж тем продолжал:

— Византию, Рим, Германию с Францией, Северные королевства и вашу Логрию объединить несложно. Властители всех этих стран должны будут стать вассалами короля Артура (Тристан вздрогнул), ибо не было и нет в истории монарха более честного и благородного. Он будет символом, а я буду тенью его, его сенешалем, его первым министром, его первосвященником, его придворным магом — кем угодно, не важно, но реальная власть будет в руках у меня. И тогда наш христианский мир найдет — уверяю тебя, найдет! — общий язык и с арабами, и с Киевской Русью, и со всеми этими хазарами, прости Господи, и пойдем мы дальше на восток, чтобы покорять Персию, Индию и Китай, покорять огнем и мечом, словом и золотом…

— Я понял тебя, брат Сигурд, — ответил Тристан, чуть-чуть подумав. — Мне нравятся мысли твои и твои мечты. Но я не тот человек, которого ты ищешь.

— Почему же? — удивился Жилин. — Ты силен, ты умен необычайно, ты молод, горяч, и ты согласен с моими планами. В чем же дело?

— Все очень просто, брат Сигурд. И очень грустно. Сердце мое изранено навек великой любовью, над которою я не властен. И если я дам тебе сегодня клятву верности, боюсь, уже завтра не сдержу ее. Ведь любовь все равно окажется сильнее. И тогда конец мне будет один — смерть.

— Странные речи слышу я от тебя, доблестный рыцарь! — еще сильнее изумился Сигурд.

И пришлось ему рассказывать все этому дотошному герцогу. Впрочем, Тристану давно уже хотелось с кем-нибудь поделиться своей тоской, так что, повествуя о Марке и Изольде, о злоключениях своих и победах, изливая совершенно новому человеку всю горечь и весь мед пережитого, Тристан испытывал сильнейшее облегчение.

— Вот, — сказал он, — теперь ты знаешь обо мне все, пан Сигурд. Да и к чему скрывать такое от друга.

Жилин долго оглаживал свою рыжеватую бороду, прежде чем сумел хоть что-нибудь вымолвить. А когда заговорил, то слова его были совсем неожиданны для Тристана.

— «Бывает нечто, о чем говорят: „Смотри, вот это новое“; но это было уже в веках, бывших прежде нас». Книга Экклезиаста, или Проповедника, глава первая, стих десятый. Помнишь Священное писание, Трыщан?

— Помню, конечно.

— Так ведь и впрямь ничего нового в этом мире не происходит. Вот послушай душещипательную историю о моей дочери.

И Жилин начал, словно читая по заученному:

— Дочь моя Сванхильда была прекраснейшей из женщин. Об этом стало известно конунгу Ёрмунрекку Могучему. И он послал сына своего Рандвера просватать ее за себя. Когда тот приехал ко мне, я отдал ему Сванхильду поскольку так было договорено. Но коварный ярл Бикки вдруг сказал, а не лучше ли будет, чтобы Сванхильда досталась Рандверу, ведь оба они молоды, а Ёрмунрекк — стар. Этот совет пришелся по сердцу молодым людям, и они согрешили в пути. А коварный Бикки сразу же рассказал обо всем конунгу. И повелел Ёрмунрекк тогда схватить сына своего и отвести на виселицу. Рандвер прямо там, перед виселицей, взял своего сокола, выщипал у него все перья и велел отнести к отцу. И Рандвера повесили. А Ёрмунрекк увидал того сокола и сразу понял смысл намека: был он сам жалок и беззащитен, как бесперый сокол, ибо стар уже и нет у него теперь сына. А потом Ёрмунрекк возвращался с охоты и увидел Сванхильду, которая сидела под деревом и причесывалась. Он подумал: «Вот от кого беда моя». И велел ее убить. Тогда пустили на Сванхильду лошадей и растоптали копытами насмерть.

— И что же ты сделал с этим Ёрмунрекком? — спросил Тристан помолчав.

— Убил его, — ответил Жилин равнодушно. И добавил еще равнодушнее: — Я посадил его в яму со змеями. Он тоже оказался колдуном и усыпил всех гадов звуками своей арфы. Но все-таки нашлась одна змея, которая не заснула, а прогрызла ему хрящ под грудиной, пролезла внутрь, впилась в печень и висела на ней, пока старик не издох.

— От твоей истории, брат Сигурд, я делаюсь еще печальнее, — сообщил Тристан.

— Не мудрено, — глухо отозвался Жилин. — Но я знаю одно средство, которое развеселит тебя. Пойдем.

«Неужели собачка?» — подумал Тристан.

Однако когда они пришли в замок, Сигурд достал серебряный кувшин и налил Тристану в кубок густой, маслянистой, чуть желтоватой жидкости. Тристан осторожно понюхал.

— Пей, не бойся, — подбодрил Жилин. — Это добрый напиток. Я называю его Пивом Сатаны.

Тристан пригубил от напитка и понял, что обоняние не обмануло его. Пиво Сатаны оказалось очень скверно очищенным, вонючим, но все же настоящим самогоном. «Вот ведь поляки, и здесь обскакали логров!»

Выпить весь кубок было бы по меньшей мере неосторожно. Он сделал глотка три или четыре, граммов на сто суммарно, и поставил зелье на стол, чувствуя, как тепло разливается по животу и медленно, но верно ударяет в голову. Было приятно. Но Тристан сказал:

— Средство твое поистине волшебно. Но я знаю, что даже Пиво Сатаны — это всего лишь пиво. Наутро от него обязательно заболит голова, а тоска вернется, нахлынет с новою силой.

— Ты очень умен, пан Трыщан Лотианский. А потому достоин настоящего утешения. Ведь у меня есть гораздо более могучее средство от тоски и грусти. Подожди немного.

Жилин отошел к стене и дернул за веревку, вызывая слугу, а когда тот явился, сказал всего три слова на каком-то совершенно тарабарском языке. Слуга кивнул и весьма скоро вернулся в покои герцога, бережно неся на вытянутых руках большую подушку из темно-красного бархата. Остановился и объявил:

— Волшебная собачка Лоло-ци-Ци.

Это была та еще собачка. На подушке, вальяжно развалясь и сосредоточенно вылизывая правую переднюю лапу сидел с абсолютно независимым видом солидный сиамский кот. Глаза его были чистейшего, ярко-голубого, небесного оттенка, а на шее болтался маленький радиоприемничек «Панасоник» высшего класса с самыми настоящими «вечными батарейками», ну, то есть с аккумулятором, подзаряжающимся от солнечного элемента. Иван хорошо знал эту модель.

«Ну здравствуй, мой маленький друг из Страны Эльфов!» Лейтенант Горюнов никогда и не догадывался, что первые двадцать три года своей жизни прожил, оказывается, среди эльфов. Милые такие эльфы бегали, помнится, вокруг него с «калашами» и матерились…

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ,

в которой Тристан одерживает свою очередную громкую, хотя и несколько необычную победу, однако, получив все что хотел, начинает тосковать еще сильнее и отправляется в дальний путь — обратно, к берегам Британии, еще не понимая толком, для чего

— Хороша? — спросил Жилин самодовольно.

— Дивно как хороша! — согласился Тристан, изо всех сил играя роль восхищенного простака.

Восхищение, впрочем, было натуральным — оставалось изобразить только простоту.

— Погладь ее.

— А не укусит?

— Волшебные собачки не кусаются.

«Ой ли!» — подумал Тристан и опасливо протянул руку к сиамцу.

Но кот действительно настроен был миролюбиво, характер имел покладистый, на ласку отзывался и доброжелательного человека чувствовал.

А Иван с детства тяготел к кошкам, у бабушки всегда подолгу играл с рыжим сибирским великаном Барсиком. Только вот собственного котенка завести так и не довелось ему. И неизрасходованная любовь к пушистым-когтистым-усатым-полосатым щедрым потоком изливалась теперь на «волшебную собачку». Лоло-ци-Ци почувствовал своего. И благодарно терся мордой о сильные и грубые ладони Тристана, ставшие такими нежными в этот момент. Да, если бы, кроме собаки Луши, у него был еще и такой замечательный сиамец, Тристану, безусловно, легче было бы переносить тяготы средневековой жизни и тоску но Изольде. Но что поделать, кельты и логры знать не знали, кто такие коты, тем более дальневосточных пород. Отправлять, что ли, специальную «кошачью экспедицию» в Египет? А кстати, были эти зверьки у славян в десятом веке? Ведь, кажется, были. Тогда почему же весьма образованный Сигурд Зеленогурский кошку собакой называет? Хороший вопрос. Но не главный сейчас. Главное — это…

Течение мыслей Тристана, медитативно поглаживающего «волшебную собачку», прервал новый совет Жилина:

— А теперь притронься к колокольцу.

Тристан примерно представлял себе, что произойдет, и приготовился адекватно среагировать, но все-таки вздрогнул, когда приятный и очень знакомый голос дикторши «Радио России» сообщил ему: «…сегодня на переговорах в Хельсинки между президентом России Ельциным и президентом США Биллом Клинтоном. В частности обсуждалась главная тема — расширение НАТО на восток. Беседа прошла за закрытыми дверями, но журналистам уже стало известно, что Клинтон предложил Ельцину вступить в НАТО…»

Жилин смотрел на Тристана очень внимательно и хитро улыбался, точно пытался сообразить, понятна ли Тристану льющаяся из «колокольчика» чужеземная речь. И очень важно было не подать виду. А впрочем, как он может догадаться, отчего Тристан вздрогнул. Здесь же логика совсем иная. Тристан вдруг вспомнил рассказ корчмаря: одних, мол, звуки колокольца излечивают, а других убивают. Не мог Си-гурд со своим чутьем на колдунов не распознать и в Тристане мага (а Тристан, по здешним понятиям, безусловно, был магом). Так, может, это у Жилина проверка такая: простые, обычные люди радуются небывалым звукам, исходящим из радиоприемника, а колдуны сверхчутьем своим ощущают бесовскую силу энергии грядущего и дуреют, как тараканы от дихлофоса?

«Нетушки! — решительно сказал про себя Тристан. — Рано еще мне в своем чародействе сознаваться. Хитер ты, пан Сигурд Отважный, но сегодня не на того напал. Я тебя старше на целую тысячу лет, а значит, не ты, а я поведу теперь расследование, и пока не выясню, как провалился сюда этот кот из далекого будущего с электронной игрушкой, ничего ты нового обо мне не узнаешь!»

С чего Тристан решил, что кот тоже прибыл из двадцатого века, он бы и сам не объяснил — это уже было на уровне чутья, вне логики, ну а то, что приемничек ловил радиоволны, испускаемые не здесь и не сейчас, подобный факт при всей его абсурдности воспринимался легко и естественно, как должное. Ведь Мырддин же дал понять полунамеком, что путешествия во времени — не такая простая штука, как думали себе господа Уэллс, Брэдбери или Земекис. Взаимопроникновение миров — так он, кажется, говорил.

А Сигурд тем временем подкрутил настройку и поймал радио «Ностальжи». Зазвучал добрый старый английский рок, и герцог, прикрыв глаза, стал раскачиваться на своем могучем стуле-троне, как музыкальный фанат на концерте любимой группы. Тристан еще давно на личном опыте проверил, как действуют на здешних неискушенных слушателей мелодии будущего. И даже этот фантасмагорический Жилин не стал исключением. Конечно, на самого Тристана музыка двадцатого века действовала еще сильнее, он готов был слушать ее и слушать, действительно забывая все беды и печали, но сейчас он уже взял себя в руки и просто грамотно играл роль. Робко, почти опасливо притронувшись еще раз к приемнику, он как бы случайно несколько раз сбивал настройку, вздрагивал от новых звуков, а потом, проявив сообразительность, заглушил «колокольчик».

— Откуда же у тебя это волшебство, Сигурд? Поистине неземной зверек, и уж совсем неземной колоколец. Звуки его действительно побеждают любую, самую глухую тоску. Даже страшно делается, уж не увлекают ли они человека в мир иной. Ты не задумывался, Сигурд, угодно ли Господу подобное искушение?

Герцог Жилин неопределенно помотал головой.

— Ну а кто и откуда привез тебе эту волшебную собачку?

— Я купил Лоло-ци-Ци у одного желтолицего узкоглазого торговца, был он кореец, по-моему, а сама собачка родом из далекой и загадочной страны Тай. Сам я в тех краях не бывал, но рассказывают про тамошних мудрецов, что еще много других небывалых вещиц навострились они делать.

— Что значит «вещиц»? — не понял Тристан.

— А то и значит. Кореец-то уверял меня, будто не настоящий это пес, а искусственный, человечьими руками сделанный, и потому кушать его нельзя. А вот кормить почему-то надо. Такая, понимаешь ли, механическая собачка: жрет и гадит, как все обычные звери. Но шерсть!.. Ты только посмотри на эти переливы! А глаза? Бывают такие глаза у живых существ? Да и с колокольчиком Лоло-ци-Ци никогда не расстается. Между прочим, кореец говорил мне, без него она и двигаться не сможет, а колоколец без собаки, в свою очередь, навсегда замолчит. Подтвердили эти опасения и мои местные мудрецы. Я, правда, не уверен, что все это действительно так, но к чему проверки устраивать? Не хочется терять ни этого замечательного зверя, ни эту райскую музыку. Аргументы были наиглупейшие, что, впрочем, неудивительно для мира, подчиненного логике невежества и всевозможных чуждых друг другу магий, и все-таки почему-то Тристану казалось, что есть, есть другое объяснение тайскому чуду, и об этом хорошо знает Жилин, однако сейчас специально говорит неправду. У него, как и у Тристана, была своя легенда, и ни один не хотел уступить другому в виртуозности вранья.

— Спасибо тебе, пан Сигурд, мне в самом деле стало намного лучше. Позволишь иногда общаться с Лоло-ци-Ци?

— Конечно, друг! Какие могут быть вопросы. Ладно, пошли теперь обедать.

* * *

«Эх, спросить бы Мырддина, знает ли он о провалившемся в этот мир радиоприемнике! — думал Тристан во время обеда. — Если знает, очевидно, таким образом подает Тристану какой-то знак. Вот только какой? Попробуй пойми их, этих чертовых демиургов с высших уровней бытия, или как он там представлялся! А вот если Мырддин не в курсе, тогда совсем худо. Ведь при таком раскладе получается, что здесь и сейчас химичат одновременно как минимум две банды путешественников во времени, плохо договорившихся между собой. Это резко снижает шансы на возможное возвращение. Да и вообще на спокойную жизнь».

Очень бы хотелось Тристану знать действительную расстановку сил, но — что поделать! — Мырддин по заказу еще ни разу не являлся.

А разговор вдруг зашел на весьма интересную тему.

Пан Крулик, прибывший накануне вечером с севера, то ли из Щецина, то ли из Гданьска, излагал печальные новости, сетовал на тупость и беспомощность всех рыцарей польского двора и предлагал поискать настоящего героя за морем.

И тогда Тристан слегка наклонил голову набок, улыбнулся эдак хитренько и поинтересовался:

— А что за дело такое важное на вашем севере, что для него уже заморские рыцари понадобились? Может, я кого порекомендую.

И Крулик охотно поделился подробностями.

Оказывается, все главные польские порты вот уж второй год подряд терроризирует невесть откуда приплывший непобедимый колосс с очаровательным именем Урхаган. («Имя-то явно кельтское или скандинавское», — отметил про себя Тристан.) Росту в нехристе этом десять локтей, не меньше, а силища такая, что в честном бою одолеть его просто немыслимо. И пользуясь своим физическим превосходством, Урхаган взимает непомерную дань со всех судов, прибывающих в Польское королевство. Алчность его растет теперь с каждым днем. Этак иностранные корабли скоро перестанут заходить в знаменитейшие торговые гавани Варяжского моря, а польские купцы просто будут уходить в море порожняком, так бессовестно обкрадывает их Урхаган.

Сигурд, понятное дело, недоволен появлением такого конкурента, ведь это ему, герцогу Зеленогурскому, долгие годы реально принадлежала вся прибыль с польской торговли. И конечно, Жилин уже пытался, и не однажды, одолеть Урхагана хитростью. Не тут-то было: бандюга-переросток всякий раз требовал поединка. На мечах, на палицах, на кулаках — ему все равно. Герцог вежливо отказывался и обещал подумать, кого из своих рыцарей пришлет вместо себя.

Так и прошло почти два года. И вот теперь Крулик прибыл с печальной вестью о том, что Урхаган, окончательно распоясавшись, идет войной прямо на Зелену Гуру. Корабль его уже поднимается вверх по Одре, и со дня на день великан будет здесь.

— Не надо никого звать, — скромно сказал Тристан. — Друг, неужели я не смогу защитить твоих интересов? Даже удивляюсь, почему раньше не попросил ты меня о помощи. Ведь еще никому никогда ни одного боя не проиграл Тристан Лотианский. Не проиграю и теперь.

— Ох, не зарекайся, Трыщан, не зарекайся, — грустно вздохнул Сигурд. — Думаешь, я мало наслышан о твоих победах? Над Моральтом и Драконом Острова Эрин, над людоедом и коварными баронами Корнуолла, надо всеми рыцарями и чудовищами юга Европы. Но здесь, брат, особый случай, уж ты мне поверь. Более могучего и коварного страшилища, чем этот Урхаган, еще не порождала Земля. Я очень боюсь за тебя, брат Трыщан.

— Спасибо, Сигурд, за меня уже многие в этой жизни боялись, может, поэтому я никогда не боялся за себя сам, — улыбнулся Тристан.

Он уже устал выслушивать всякий раз от всяких людей во всяких странах об уникальности именно того великана, который завелся у них, здесь, которого именно они, можно сказать, на собственных руках вырастили, вынянчили, а теперь вот сами сидят и дрожат от страха. На поверку все великаны оказывались достаточно убогими уродами, борцами-тяжеловесами весьма средней комплекции в своей весовой категории и даже не всегда культуристами на вид. А по части приемов рукопашного боя было у них и того хуже. Про мозги уж никто и не говорил — уровень интеллекта ниже звериного.

Кстати о зверях. Таких, как ирландский дракон, больше не попадалось. Встречались довольно крупные особи среди медведей, львов и крокодилов, но охоту на подобную живность Тристан давно освоил, и даже парочка-другая мутантов или гибридов типа парнокопытных птичек и мохнатых рептилий врасплох его не заставала. Он и не представлял уже, чем его можно теперь удивить. Какой еще, на хрен, особый случай! Тем более что в действительно особом случае на помощь придет — Тристан был уверен — зеленоглазый кудесник Мырддин. Ведь приходил же до этого, ну и теперь подбросит что-нибудь в критический момент — ну там противогаз, дымовую шашку или ружье для подводной охоты. Где наша не пропадала!

— В общем, я не боюсь, и ты за меня не бойся, — посоветовал он Жилину. — Или зря прозвали тебя Сигурдом Отважным?

— Зря никому имен не дают, — философски заметил Жилин.

— Я тоже так думаю. А потому говори лучше, какую награду обещаешь за победу над Урхаганом.

— Любую, брат, — заявил Сигурд с традиционным для всех здешних властителей легкомыслием. — Проси что хочешь, отдам тебе хоть полкоролевства. Уж так он меня допек, вымогатель этот!

«На фиг мне нужна половина твоего королевства, принадлежащего тебе к тому же неформально? — подумал Тристан. — Еще проблемы возникнут с польским королем, с епископами, всякие юридические казусы начнутся. Врагу не пожелаешь такой награды. А к тому же полкоролевства ты мне, хитрюга, и так обещал, предлагая вместе переделом мира заняться. Нет, старина Сигурд, отдашь ты мне за победу кое-что другое!»

Вслух Тристан этого произносить не стал, а только, пристально посмотрев в глаза герцогу, спросил на всякий случай, для очистки совести:

— Ты хорошо подумал, друг мой?

— А я всегда хорошо думаю, — самодовольно улыбнулся Сигурд.

— Что ж, по рукам! — провозгласил Тристан, поднимаясь из-за стола. — Я прямо сейчас кликну Курнебрала и начну готовиться к поединку.

* * *

А случай-то оказался и впрямь уникальный. Приходилось признать, что польский герцог Жилин Зеленогурский, он же исландский герой Сигурд Отважный, смыслит в жизни чуточку больше, чем короли Испании, Италии, Ирландии, Фрисландии, Ютландии и всех прочих «ландий». Из трюма небольшого корабля с прямым парусом выбрался на свет Божий человек(?) совершенно несуразных размеров. Десяти локтей росту, может быть, в нем и не было, но десять футов — уж это точно, так что Крулик, будем считать, приврал не сильно. И что особенно ужасно, трехметровый этот мужик сложения оказался идеально атлетического, так что и весу в нем было — дай Боже! Тристан прикинул в уме, и получилось килограммов четыреста как минимум.

А время и место встречи рассчитал наш опытный рыцарь верно. Великан завидел издалека гордого всадника, стоявшего на пустынном высоком берегу, и велел бросить якорь у песчаной отмели. На корабле находились явно не друзья его, а рабы, запуганные насмерть богомерзким хозяином. Использовать эту живую силу в грядущей битве не представлялось возможным. Курнебрала же Тристан попросил до поры посидеть в кустах неподалеку и выходить только по условному сигналу.

Тристан был верхом, но не чувствовал никакого преимущества перед пешим противником. Тот даже оружия не взял. Вот чудак! Может, у него и кожа, как у носорога? Или еще какие-нибудь сказочные штучки использует он для своих побед? Что же ты, Мырддин, так мне ничего и не вручил перед боем, хоть бы простенький пистолет Макарова прислал с нарочным. Тристан затравленно огляделся, ища глазами подъезжающего откуда-нибудь Финна Благородного или другого какого-нибудь Фергуса, а то и Робина Гуда. Впрочем, откуда им взяться в Польше, а к тому же до времен Робина Туда еще дожить надо. А ты, Тристан, похоже, уже и до завтра не доживешь.

Пеший на конного смотрел сверху вниз и потирал руки. Потом неожиданно произнес:

— Veni, vidi, vici!

Этим гордым сравнением с римским диктатором, тысячу лет назад разбившим наголову Фарнака Понтийского, Урхаган априори присваивал победу себе.

Тристан не растерялся и быстро ответил:

— Пришел, увидел, победил.

На чистом русском. И не давая противнику вздохнуть, тут же перевел историческое высказывание еще на десяток языков, чем поверг Урхагана в глубочайшую задумчивость. Было в этой задумчивости что-то удивительно неестественное, ну вроде как молотком пытаются не гвозди забивать, а пилить. Существо подобных габаритов явно не предназначалось создателем для раздумий.

Тристан поймал себя на том, что слово «создатель» в этом контексте мысленно произнес с маленькой буквы. Действительно растерянность этого персонажа была какая-то неживая, компьютерная, что ли, и выглядел он сейчас рукотворным созданием, механизмом, роботом, а значит… Значит, был управляем!

В тот же миг Тристан успокоился, он разгадал тайну своего очередного врага, а это составляло практически девяносто процентов успеха. Оставшиеся десять ему обеспечат ловкость, боевой опыт и выданный Жилином напрокат уникальный меч Гжам. Победа снова будет за Тристаном! Но Боже мой, какая же это все скучища!..

Иван (да, теперь уже именно Иван) почувствовал вдруг небывалую усталость от этих бесконечных разборок, ему захотелось даже наплевать на все и погибнуть здесь, на красивом берегу Одры, от руки трехметрового кретина, говорящего по-латыни.

По-латыни… Вот за эту мысль он и зацепился как-то внезапно. Если цитата из Цезаря не случайна, то… с человеком (пусть даже не человеком!), знающим язык философов, врачей и католической церкви, можно договориться. Почему бы и не попробовать!

О, это был принципиально новый для средневековья подход к разрешению конфликтов! И сцена получилась совершенно восхитительная. Представьте себе: приехали на стрелку двое «крутых», готовые к самой жестокой мочиловке, и вдруг такой вопрос: «Братан, по-латыни петришь?» — «В натуре, секу помаленьку». — «Тогда memento mori, братан». — «Чувак, базара нет, моментом — в море».

Тристан как раз и начал с напоминания о смерти.

— Ты не сможешь победить, Урхаган.

— Почему?

— Потому что у меня меч волшебный.

— Нашел чем удивить! За мной стоят силы Аннона.

— Аннона? — удивился Тристан. — Ты что, ирландец?

— Почти. Я из Гренландии.

— Брешешь. Там ведь сплошные льды.

— Ну и что? Я же говорю, за мной стоят потусторонние силы.

— Ладно, допустим. — Тристан сделал вид, что поверил. — Но кто за тобой стоит конкретно? Я ведь тоже, сам понимаешь, не с неба упал. И за мной, брат, есть кое-кто. Только я не назову его, пока не услышу имен твоих покровителей.

— А почему я первый должен? — по-детски смешно обиделся огромный Урхаган.

— Но ведь ты же пришел на землю Сигурда Отважного, а не он на твою.

Аргумент показался великану убедительным, и он сказал тихонько, точно его могли услышать, почти шепнул:

— Фея Моргана.

Тристан чуть не рассмеялся.

— Эта вздорная баба? Ополоумевшая сеструха нашего Артура? Знаю такую. Как не знать! Колдовство ее на исходе, она уже обращается за помощью к людям, во всяком случае, пытается со многими дружить, например, с приятелем моим Ланселотом Озерным. Слыхал о нем?

— Слыхал.

— Ну вот, а за мной, Урхаган несчастный, стоит не кто-нибудь, а сам великий чародей Мырддин. Понял? Охота тебе голову терять в поединке со мною?

Имя Мырддина заставило великана задуматься надолго. Он тоже хотел жить, а не умирать, и теперь, когда они «померились крышами», выяснять физические возможности друг друга сделалось совсем неинтересно. Однако финал их беседы получился неожиданным.

— А ты докажи, — потребовал вдруг Урхаган, — что твой покровитель Мырддин.

Такой вопрос Тристану задавали впервые в этом идиотически доверчивом мире, и он даже растерялся поначалу. Но потом быстро сосредоточился, сдвинул брови для солидности и строго проговорил:

— Хорошо. Я произнесу заклинание, которому учил меня Мырддин. Но если от него тебе станет плохо, не обижайся — сам просил. Называется «мантра». Слушай: «Харе Рама, харе Кришна, Рама Рама, харе харе, харе Рама, харе Кришна, Кришна Кришна, харе, харе».

Это был полнейший экспромт, наглая отсебятина, никакого отношения к Мырддину не имеющая, но, как и бывает всегда в таких случаях, кришнаитское «заклинание» подействовало сильнее, чем какой-нибудь гейс на родном языке великана. Урхаган схватился за голову, может быть, ему действительно стало плохо, а потом глянул на рыцаря широко раскрытыми глазами, как если бы вдруг узнал в нем старого знакомого, и прошептал:

— Сдаюсь.

— Хорошо, — еще более строго проговорил Тристан. — А что я предъявлю моему хозяину Сигурду Отважному в качестве боевого трофея?

— Это не проблема! — засуетился Урхаган. — Сейчас принесу. — Он ринулся к кораблю с невероятной резвостью и притащил из трюма грязный мешок. — Смотри!

В мешке лежал джентльменский набор: отсеченная голова великана и отсеченная же правая рука. Габариты расчлененки вопросов не вызывали. И рожа зарубленного была вполне подходящей, даже похожей на Урхаганову.

— Откуда? — удивился Тристан.

— Что значит «откуда»? У нас в Гренландии все такие. Как убьют кого-нибудь на поединке, мы заморозим голову и руку, ну и возим с собой. На всякий случай. Рыцари очень охотно покупают. За хорошие деньги, между прочим. Ну а иногда вот так получается, как сегодня. Мы ведь с Морганой работаем только в тех регионах, которые еще не охвачены Мырддином. Но без накладок не обходится. Ты вот пришел, объяснил все как положено — и мы уходим. Никаких проблем.

Проблем действительно никаких. Хеппи-энд. Но один маленький вопросик все же мучил Тристана. Как они от Гренландии и почти до Зелены Гуры довезли человечину в замороженном виде? Может, Фея Моргана и не самая сильная колдунья, но промышленные холодильники делать она уже научилась.

— Послушай, — решился он спросить, раз уж разговор стал окончательно мирным. — А где вы держите на корабле эти руки, ноги и бошки заледенелые?

— Как где? В холодном отсеке, разумеется.

— А не покажешь мне, как он устроен? — вкрадчиво поинтересовался Тристан.

— Да пошел ты знаешь куда! — неожиданно взбеленился побежденный громила. — Не было такого уговора! Понял? Не было!!!

И так он громко начал вдруг орать, что даже Курнебрал из кустов вылез, сочтя нештатную ситуацию приравненной к условному сигналу хозяина. Тристан раздраженно махнул рукой на своего оруженосца, а Урхагана принялся успокаивать:

— Да ладно тебе, друг, ну чего ты, перестань…

Великан, продолжая ворчать, пыхтеть и обиженно отплевываться, забрался по пояс в трюм, оттолкнулся веслом от берега и наконец крикнул:

— Ладно. Прощай, Тристан, я на тебя обиды не держу. Возвращайся к хозяину, и все будет в порядке.

— Прощай, Урхаган.

— Силен мужик, о-о-ох силен! — с уважением протянул Курнебрал, уже стоявший сзади и провожавший глазами корабль, который быстро уплывал вниз по течению.

* * *

Встретили Тристана с почетом, но не как в родном Тинтайоле, более сдержанно. Такой уж стиль был у герцога Жилина Опять же, если формально взглянуть, велика ли победа? Всего лишь герцогство спас — не королевство. А желаешь почестей от польского короля — дуй до Кракова.

Но Тристан собирался дунуть совсем в другую, можно сказать, противоположную сторону. Почести ему обрыдли еще много-много лет назад, а вот без Изольды он скучал с каждым днем все сильнее. И тут уж никто — ни люди, ни Бог, ни дьявол — помочь не смог бы. Просто настало время возвращаться к любимой. Он понял это по дороге от места «битвы» до Зеленогурского замка и, едва войдя, сообщил о решении хозяину.

— Я служил тебе верой и правдой, — сказал Тристан, — я был тебе вассалом, но пришел момент вспомнить, что я свободный человек, вольный странствующий рыцарь. Не серчай, друг, я покидаю тебя сегодня. А в награду за долгую службу и последний совершенный мною подвиг прошу у тебя сущую безделицу — твою волшебную собачку Лоло-ци-Ци.

Лицо герцога Жилина приобрело цвет благородных серых шелков, какие носят уэльские королевы. Он выдохнул свистящим шепотом:

— Только не это!

И едва не лишился чувств.

— Уговор дороже денег, Сигурд, — напомнил Тристан.

— Возьми мой меч! — предложил герцог в отчаянии.

— У меня есть свой, — возразил Тристан. — А вот собачки такой у меня нет.

— Но зачем она тебе?! — буквально возопил Си-гурд.

— Ответить честно!? Отвечу. Я подарю ее своей любимой. Ведь ей гораздо труднее, чем мне, переносить долгую нашу разлуку.

— Хорошо, — смирился Жилин. — Забирай, только оставь мне колокольчик. Ведь я теперь не смогу без него. Я так привык!..

— Ты с ума сошел, брат мой во Христе! Да разве не сам ты объяснял, что собачка и колокольчик связаны неразрывно? Как можешь ты предлагать такое?

— Конечно, ты снова прав, Трыщан, конечно, — проговорил герцог очень тихо и вдруг заплакал настоящими крупными слезами.

Это было полнейшее сумасшествие.

«Детский сад какой-то! — думал Тристан. — Он что, надеется разжалобить меня? Убийца сотен людей пытается разжалобить крокодиловыми слезами другого убийцу, пусть не сотен, но уж десятков людей — точно! Смешно, ребята. Просто смешно!»

Тристан почти не лгал. Он действительно собирался послать собачку Изольде. Только вместе с собою. И разумеется, не для того, чтобы глушить тоску. Это было бы несерьезно. Тоска тоске рознь. Ну, скажем, вместо водки использовать сиамского кота и радиоприемник еще так-сяк можно, хотя и несколько странно, а вместо женщины, тем более вместо любимой женщины — помилуйте, о чем тут говорить! Даже если б собачка Лоло-ци-Ци оказалась сложнодействующим наркотиком, а такая гипотеза у Тристана возникала после разговора с корчмарем, даже тогда он не согласился бы с возможностью задушить свое нежное чувство ядовитой потусторонней дурью. Во-первых, еще не факт, что эта дурь подействовала бы, а во-вторых, любая наркомания — та же смерть, только медленная. Уж лучше сразу головой о камни! Но это мы еще успеем. Мырддин как будто обещал устроить в лучшем виде, а пока… В дорогу!

Герцог Жилин Зеленогурский плакал, надо отдать ему должное, всего каких-нибудь полминуты. Потом, очевидно, вспомнил, что он еще и Сигурд Отважный, убоялся внезапного вторжения в покои заботливых и любопытных своих вассалов или слуг и решительно смахнул с лица все остатки недавней истерики.

— Обещай мне одно, — попросил он Тристана. — Обещай не уничтожать мою любимую игрушку, если вдруг она надоест тебе или твоей Изольде. Обещай вернуть ее мне в таком случае. Помни, как дорога она была старику Жилину — как никому из вас!

Последняя фраза герцога прозвучала странно, он никогда раньше не называл себя стариком. Да и что бы это значило: «как никому из вас»? «Из кого — из нас?» — недоуменно спрашивал себя Тристан, но требовать объяснений у Сигурда не стал, а просто пообещал ему все то, о чем просил бывший сюзерен. Да, теперь уже бывший. Они хлопнули на прощание самогону из заветного кувшина и крепко пожали друг другу руки.

* * *

Корабль Тристана снарядили быстро. Нагрузили многочисленными дарами — вином, провиантом, посудой, оружием, дорогими тканями и заморскими зельями целебными. Дал им Жилин в дорогу и провожатого — опытного лоцмана, который знал каждую мель, каждое узкое место на Одре и должен был сойти на берег, только выведя корабль в море.

Подушечку с котом поместили на всякий случай в большую золоченую клетку. И не зря: кот очень нервничал, когда его выносили из замка, а уж когда стали на корабль сажать — и вовсе принялся по всей клетке шуровать, как трюкач-мотоциклист под куполом цирка, при этом «колокольчик» его наяривал голосом Филиппа Киркорова «Зайку мою» с такой неожиданной громкостью и четкостью, как будто артист из далекого века собственной персоной отплясывал сейчас на палубе и пел.

Луша тоже перепсиховала в момент отплытия. Чужеземного зверька Лоло-ци-Ци она встретила громким недовольным лаем и потом долго не могла успокоиться. Не последнюю роль сыграла тут и толпа провожающих горожан, среди которых большинство составляли, разумеется, обыкновенные зеваки, ни разу в жизни до этого не видавшие Трыщана Лотианского. В общем, на момент отплытия шум в гавани Зелены Гуры стоял изрядный, и даже смирные, хорошо воспитанные лошади еще не меньше получаса раздраженно били копытом в специальном трюме. Спасибо, доски у них под ногами были толстые-претолстые, а то бы наверняка пробили к чертям собачьим днище и корабль торжественно затонул бы возле самого города на глазах у восхищенной публики.

Весь путь до большой воды преодолели они спокойно, без приключений, если не считать нескольких перебранок, едва не перешедших в стычки, с набегавшими с западной стороны небольшими отрядами германских крестоносцев. Тристан вначале пытался объяснить бестолковым рыцарям, что время их еще не пришло, что первый Крестовый поход состоится никак не раньше чем лет через сто пятьдесят, однако туповатые псы-рыцари ни в какую не хотели этому верить. Тогда Тристан попробовал хотя бы отговорить их от бессмысленного разгрома Палестины. В ответ крестоносцы, разумеется, сделали все назло: собрались большой толпой и ломанули на юг. Тристану осталось только смотреть им вслед и цедить сквозь зубы: «Ладно, ребята, вот ужо Шурик-то Невский покажет вам кузькину мать на Чудском озере годочков через триста!..»

А на просторах Балтики, ну, то есть, по тем временам, Варяжского моря, конечно, сразу стало хорошо. Тихо, уютно, по-домашнему. Норвежские пираты каким-то чудом обходили их стороной, пару раз довязались удивительно волосатые и удивительно пьяные шведские купцы, пытались задорого какую-то дрянь Тристану втюхать — то ли акулий плавник, то ли китовый ус, то ли ворвань. Тристан толком не знал, что такое ворвань, а Курнебрал перевел ему как рыбий жир. Сочетание этих слов вызывало традиционно тошнотные ассоциации, и решено было ничего не покупать. Еды хватало вполне на всю дорогу аж до самой Британии, а к тому же они, безусловно, заходили в некоторые порты — и за свежей пресной подои, и просто из любопытства.

Кот Лоло (называть его полным именем Тристану было утомительно, а Курнебралу так и вовсе недоступно) за время путешествия полностью освоился в новой обстановке, подружился с Лушей и даже стал с ней на пару гонять по трюмам, а иногда и ловить здоровущих корабельных крыс. Кроме того, в хорошую погоду, когда светило солнышко и судно шло ровно, разрезая мелкие тихие волны, кот и собака устраивали на палубе замечательную возню на потеху всему экипажу. Луша как бы пыталась отгрызть Лоло голову, разевая свою немаленькую пасть, а тот, словно укротитель в цирке, отважно подставлялся, но в последний момент ускользал, уворачивался и, изящно размахнувшись, бил собаку лапой по морде. Бил, разумеется, шутя, практически не выпуская когтей. И конечно, звери при этом то и дело задевали верньер настройки приемника, так что морские дали оглашались то политическим комментарием к событиям конца двадцатого века, то чарующими звуками еще не сочиненных и потому непостижимо прекрасных мелодий.

Иногда ночами Тристан подолгу слушал радио, настроившись на российскую волну. При этом он, разумеется, избавлял кота от необходимости носить приемник на шее. Из очередной информационной программы он понял, что там уже тысяча девятьсот девяносто седьмой год. Изольда оказывалась права в своем странном и нелогичном предположении. Правда, у них тут, в десятом веке, прошло лет шесть или семь, а там (Черт, да где это там? Что за глупость?!) всего год с небольшим. Чеченская война не совсем ясным образом закончилась, точнее сказать, прекратилась, еще точнее — перестали стрелять каждый день и из тяжелых орудий, а мелкие стычки, теракты, захват заложников — все по-старому. Ольстер он и есть Ольстер. Изольда и в этом оказывалась беспощадно права.

Так он жил двойной жизнью на этом корабле среди северных холодных волн и был по-своему счастлив. Он вспоминал, как плыли они из Ирландии в Корнуолл, вспоминал те сказочные ночи и, слушая в программах «Русского радио» их любимые песни тех далеких московских лет, вдруг сделавшихся снова близкими здесь и сейчас, чувствовал себя героем сказки, а потому верил в добрую, хорошую концовку и физически ощущал, что сердце Изольды бьется рядом с его сердцем. Всегда и везде, как бы далеко друг от друга они ни находились.

И вообще как это здорово — плыть к ней навстречу и знать: они снова увидятся, снова будут вместе!

И вот однажды в подобную эйфорическую мешанину мыслей Ивана Горюнова неожиданно ворвался до жути знакомый голос. Знакомый-то знакомый, но чей? Диктора «Молодежного канала» радио «Юность» сменил его напарник и, читая какое-то письмо, пришедшее в студию, вдруг произнес:

— Иван, ты слышишь меня?

Тристан вздрогнул.

— Не расслабляйся, Иван. Тебя ждет еще много трудностей впереди. В качестве доблестного рыцаря Логрии Тристана Лотианского и Корнуоллского ты еще должен будешь совершить не один подвиг, прежде чем все закончится так, как мы хотим. И не торопись к своей милой. Привет тебе передает некто Витюшка Мырддин из города Урюпинска Волгоградской области. Помнишь, Иван, своего однополчанина? Ну, будь здоров! А мы продолжаем нашу программу. Через минуту — выпуск новостей…

«Ну, вот и ответ!» — сформулировал наконец Тристан первую внятную мысль, когда бешено заколотившееся сердце немного успокоилось и он, восстановив дыхание, рискнул открыть глаза.

Вокруг все было по-прежнему: и уютно свернувшийся калачиком кот Лоло, и спящая Луша, положившая голову на лапы, и потрескивающий факел в углу каюты, и матовый блеск маленького черного волшебника в руке.

«Вот и ответ. Мырддин не просто в курсе. Мырддин эту феньку и придумал, надо полагать. Значит, все идет по плану. Слава Богу. Однако не случайно же он вышел на экстренный сеанс связи. Едва ли было так просто вклиниться в радиоэфир девяносто седьмого года, даже волшебнику Для этого наверняка потребовались веские причины. Попробуем понять какие. Что ж, браток, вспоминай азы, полученные на занятиях по анализу информации. Начнем с поиска ключевой фразы. Очевидно, вот она: „Не расслабляйся, Иван“. Предупреждение об опасности. Какой же? Ну, смелей, смелей, чему учил полковник Драговой? Вспоминай, шпион недоученный! Правильно тебя Машка прозвала. Чайник ты! Вышел в море, увидел, что нет пиратов, и почувствовал себя в отпуске на курорте. Нет, братишка, ты по-прежнему на войне, ты по жизни обречен воевать. И здесь и там. Так что соберись и подумай, откуда исходит опасность».

И тут он вспомнил, какая мелочь вот уже несколько дней не давала ему покоя в той дневной жизни — тоже веселой, кстати, но не такой прекрасной, как ночная — с музыкой, воспоминаниями, мечтами и новостями из будущего.

В дневной жизни он обнаружил «хвост» за своим кораблем. Небольшое суденышко уже трижды входило в те же гавани, что и они, а чей это кораблик, выяснить Тристану не удалось. Иногда маячило что-то и в море, но разве разглядишь наверняка, тот ли объект за тобою движется. Он вообще сначала посмеялся над собственным предположением: шпионские страсти в десятом веке! Не иначе ты, Иванушка, слишком много наслушался новостей из будущего мира. Остынь.

Но теперь, после звонка Мырддина (как небрежно выскочило из глубин памяти это слово — «звонок»!), он склонен был гораздо серьезнее отнестись к проблеме возможного преследования. Собственно, вариантов существовало не много. Подумать на короля Марка, с которым не виделись тай давно и который как будто бы все простил? Грешить на гренландских великанов или на случайно обиженных рыцарей с южных берегов? Уж скорее какие-нибудь неведомые маги, соперничающие с Мырддином, поднимают голову. А вероятнее всего, это герцог Жилин снарядил в погоню своих ищеек. Ведь этот Сигурд Зеленогурский проявил большой, можно сказать, повышенный интерес к личности Тристана, да и сам он человек загадочный и непредсказуемый. Что ж, оставалось поймать польских филеров, прижать к стенке и вывести на чистую воду. Интересная задача. Для ее решения следует задержаться подольше в ближайшем порту.

Их корабль тем временем подплывал к берегам Арморики. Гавань Карэ лежала прямо по курсу.

Ребята, сошедшие с суденышка-хвоста, работали на удивление грамотно, но и Тристан напрягся, вспомнил все, чем владел много лет назад, и подловил-таки зеленогурского «дятла» в первом же портовом кабаке. Вот только не смог он прижать его к стене. Потому что никакой это был не дятел. А был это переодетый, с разукрашенным лицом и нахлобученным париком герцог Жилин собственной персоной, без ансамбля. Тристан узнал его практически сразу. И конечно, ничего не стоило догнать и схватить вчерашнего приятеля, но наш герой так обалдел от неожиданности, что решил до поры никаких резких шагов не совершать. Ведь и Сигурд тоже видел Тристана и, безусловно, понял, что узнан, но от общения предпочел уйти. Все это требовалось хорошенько обмозговать.

А Корнуолл уже был не за горами. «Пошлю-ка я к Изольде Курнебрала с волшебной собачкой, — решил Тристан. — Сам же пока вместе с Лушей задержусь у местного сюзерена, или как его там. Дух переведу и спутаю все карты хитроумному поляку. Вот так».

И откуда такое решение выплыло? Не иначе, подействовал совет, ненавязчиво данный Мырддином: «Не расслабляйся, Иван, и не торопись к милой». Что ж, он и не стал торопиться.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ,

посвященная королеве Изольде, тяжким страданиям души ее (и не только души) в одиночестве и тоске по Тристану, многочисленным, почти бесплодным попыткам скрасить унылую жизнь, а в итоге повествующая весьма подробно о бурной и даже веселой развязке всей этой печальной истории

«Любовники не могли ни жить, ни умереть друг без друга. Жить им в разлуке было ни жизнь, ни смерть, но то и другое вместе».

Изольда вспомнила вдруг две эти фразы, в равной мере красивые и чудные, из какого-то древнего текста. Какого именно? А не все ли равно теперь? Мырддин еще когда велел не думать обо всякой филологической ерунде. И она действительно все реже и реже примеряла свою жизнь к поэтическим и прозаическим версиям легенды. Но эти две фразы всплыли из памяти помимо воли. Уж больно точно передавали они теперешнее состояние Изольды.

Месяц прошел или год? А может, два года с тех пор, как они расстались? Совершенно невозможно было понять. Ни жизнь, ни смерть, а то и другое вместе.

Древние авторы, понятное дело, предпочитали подробнее останавливаться на страданиях духа, а про томление грешной плоти, как правило, ничего не упоминали вовсе. Но это же несправедливо. И вообще мыслимо ли разорвать две эти ипостаси?

Король Марк как-то вдруг и очень стремительно постарел. Плотский интерес к жене просыпался в нем все реже и реже, грозя в самое ближайшее время угаснуть навсегда. В каком-то смысле это было хорошо — для Изольды одной проблемой меньше. Но с другой стороны, она вдруг поняла, что, несмотря на почти дочернее отношение к Марку, уже привыкла к известной регулярности их супружеских игр, и теперь ей чего-то стало не хватать. То есть даже не чего-то, а вполне конкретных, каждой молодой женщине необходимых ощущений. И оттого Изольда еще больше скучала по Тристану, скучала всем существом своим.

Был такой критический момент, когда королева подумывала даже, а не соблазнить ли — да чего там соблазнять! — не отдаться ли ей красавцу Перинису. Тем более что слухи о его небывалом таланте и выдающихся размерах мужского инструмента давно ходили по всему Тинтайолю. Перинис весьма возбуждал Изольду уже одним лишь полуобнаженным торсом своим и упругими ягодицами под облегающими штанами. И как-то раз королева специально подстроила, чтобы он занялся любовью с одной из служанок, а сама спряталась в соседней комнате и в щель между занавесками наблюдала весь процесс. Результат этого вуайеристского сеанса был несколько неожиданным: Изольда передумала, элементарно побоялась отдаваться Перинису. Все-таки его орудие наслаждений было чуточку слишком огромно, а к тому же ей вдруг подумалось, что именно с Перинисом измена Тристану будет особенно подлой и низкой. Но тело-то ее, истосковавшееся, измечтавшееся, разгоряченное до крайности, требовало разрядки, как набрякшая дождем грозовая туча — если вовремя не излиться, будет гром и молния, пожар, катастрофа… И королева совратила на греховные действия свою служанку — маленькую толстенькую хохотушку Марту, милую и самую верную. Познакомила девчонку со всеми прелестями лесбийской любви, и та очень скоро начала и сама получать удовольствие, а не только покорно исполняла волю хозяйки.

После они еще не раз и не два предавались этим утехам, когда Изольде вновь становилось совсем уж невмоготу, но, вспоминая Бригитту, королева не могла не взгрустнуть: Боже, разве их можно было сравнивать! Марте до Бригитты, как Бригитте… до Тристана. Да, именно так. Кроме шуток.

Два года прошло среди этих суррогатных радостей, среди торжественных приемов иностранных гостей, выездов на охоту и бесконечных занятий с юными придворными девицами. Все так скучно, так однообразно.

Последнюю весточку от Тристана, традиционно закамуфлированную под посылку от родственников из Темры или Ат-Клиата, Изольда получила больше полутора лет назад. Любимый тогда еще был совсем близко, в Камелоте, впрочем, нет, пожалуй, все-таки уже в Кастилии. А после ни один посыльный не примчался к ней с заветным кольцом, ни один купец не привез от Тристана письма или подарка. Лишь как-то раз заезжий шотландский жонглер, известный враль и весельчак, только что прибывший, по его собственным словам, из Византии, рассказал о беспримерных подвигах британского рыцаря Тристана на острове Крит. Но виделся ли этот тип с ее героем лично, или слава о нем дошла до жонглера через третьи руки, понять Изольде так и не удалось.

Другой менестрель, отправлявшийся в долгое путешествие по Южным морям, согласился взять у нее письмо и, разыскав Тристана, передать лично в руки, однако не прошло и недели, как Изольда увидела свой пергамент на столе короля. Лежал он развернутый и придавленный большим полушарием из розоватой яшмы. Это был любимый камень Марка, подаренный кем-то из его северноальбийской родни, и клал он под него только самые важные документы. По счастью, письмо свое составила она для конспирации и смеха ради на сикульском наречии, то есть на языке древних сицилийцев, и по всем королевстве некому было разобрать его смысл, Тристана же называла она исключительно Иваном и подписалась «Маша». Поэтому теперь с чистой совестью сделала круглые глаза: мол, она не только не диктовала никому этого послания, но и вообще представления не имеет, что это, кто это, кому это и по-каковски. Очевидно, просто не все еще вымерли идиоты из живучего племени злопыхателей, завистников и клеветников. И было бы странно, если б король Марк не поверил своей любимой жене и на этот раз. Он и поверил. Велел разыскать негодного менестреля, и бедняге, разумеется, отрубили голову, как только нашли. За подлый навет на самого дорогого королю человека могло быть наказание и пострашнее.

Изольда с удивлением отметила про себя, что даже муки совести ее уже не тревожат. Притерпелась, одичала, озверела. Ну и, разумеется, сделала вывод: доверять нельзя здесь никому. Кроме, конечно, Периниса, ну и, может быть, еще Марты. Вот только ни того, ни другую послать на поиски Тристана она никак не могла. Оставалось одно — терпеливо ждать, развлекаясь все теми же тихими играми: опостылевшей охотой, дурацким рукоделием (не путать с рукоблудием!), неправильным однополым сексом, да еще интеллектуальными беседами и занятиями с филидами-инвалидами, которые сообщали ей массу глупостей и откровенного вздора из истории разных народов, но попутно обучали новым языкам, а иногда и полезным навыкам, например, чтению по линиям руки или по звездам.

Но вот минуло очередное лето, и в особо тоскливые осенние дни появился все-таки у ворот Тинтайоля долгожданный гонец в темной монашеской одежде и велел передать королеве, что он от Курнебрала. Изольда призвала гонца к себе и узнала, что Курнебрал здесь, прячется на всякий случай на окраине города в лачуге бедняка, а везет оруженосец королеве большой и важный подарок от своего господина.

Король Марк в тот день, по счастью, пропадал опять в Сан-Любине, и Изольда, не долго думая и позвав с собою лишь Периниса, отправилась на встречу со старым другом.

Никто не преследовал их, петлять не пришлось, и Курнебрала нашли они быстро. Верный оруженосец Тристана выглядел очень утомленным, исхудавшим и постаревшим. Как показалось Изольде, лет на десять. Последнее нелегкое путешествие через Ла-Манш с бурями, нападениями пиратов и незапланированными заходами в чужие гавани сильно измотало его. А о Тристане Курнебрал рассказал королеве достаточно подробно. Ведь ей было интересно все, даже самые мелкие детали. Оруженосец только хитро замолчал всю историю с волшебной собачкой, приберегая ее на сладкое, а по поводу возможной встречи в ближайшее время высказался невнятно: мол, хозяин его живет теперь уже совсем недалеко от этих мест, однако некоторые трудности секретного, скажем так, характера заставляют его пока задержаться в Арморике. Но как только появится возможность, Тристан непременно прибудет в Корнуолл лично и даст о себе знать.

И после этих сбивчивых объяснений, не дожидаясь вопросов королевы, Курнебрал предложил ей пройти в соседнее помещение и там сразу сбросил покрывало с золоченой клетки, говоря при этом:

— Вот что прислал тебе в подарок Тристан, моя королева! Это заморское диво — волшебная собачка Лоло-ци-Ци избавит тебя от любой тоски.

Что правда, то правда. Тоска Изольды улетучилась в тот же миг. Не до тоски стало. Ведь в клетке-то сидел никакой не Лоло и никакой не Цици, а самый настоящий кот Гыня. И Гыня тоже узнал ее. Любимый сиамец одинокой старой женщины Алевтины Игоревны, занимавшей в их коммуналке самую маленькую крайнюю, рядом с кухней каморку, не мог не узнать Машу. Он частенько захаживал к ней, терся о ноги и звал к небольшому холодильнику в углу комнаты, где обязательно сберегался для кота кусочек мяса, рыбки или щепотка специально приготовленного тертого сыра. Морда у Гыни была выдающаяся — не классически сиамская, вытянутая, а по-российски квадратная, поперек себя шире, и вообще размеров он был внушительных, а глазища имел невероятной сапфировой чистоты и яркости. В общем, этот шедевр творения перепутать было не с кем.

Изольда сразу открыла дверцу, и Гыня пошел к ней.

— Осторожно! — предостерегающе крикнул Курнебрал. — Она в дороге очень нервничала, может и тяпнуть.

Но крик не только запоздал, но и был абсолютно зряшным.

— Кто это — она? — решила уточнить Изольда, уже взявшая кота на руки и повернувшая, как всегда любила, кверху брюхом. — Он же мальчик.

— Сам вижу, что мальчик, — согласился Курнебрал, косясь на очень милые пушистые черные шарики. — Но прежние хозяева называли это существо волшебной собачкой, я так и привык, а вообще Тристан уже объяснял мне, что на самом деле Лоло — не собачка, а совсем другой зверь, и ученое римское имя его — felis. Да Бог с ним, со зверем-то, королева. Ты самую главную игрушку посмотри. Видишь, на шее у него невиданный колоколец на цепочке. Тронь его — сказочная музыка польется.

После встречи с почти родным котом Гыней миниатюрный «Панасоник» уже не слишком удивил Изольду. Удивляться чему бы то ни было давно уже казалось бессмыслицей. Конечно, немножко странно слышать от Курнебрала, что этот радиоприемник вообще издает какие-то звуки. Батарейки вопрос второй, но откуда здесь возьмутся радиоволны? Кто эту сказочную музыку, пардон, транслирует? Так что, покрутив для порядка все верньеры с нарочито дебильным выражением на лице, Изольда не сделала для себя открытия и констатировала вслух:

— Молчит колокольчик.

Оруженосец пришел в состояние неописуемого уныния. Он схватился за голову и буквально завыл от обиды:

— О горе мне, горе! Тристан не простит! Тристан убьет меня за сломанный колоколец! О Боже! За что такое наказание? Ведь я так бережно хранил и фелиса, и этот инструмент!

— Постой, — растерялась Изольда, — а может, он никогда и не звучал? Может, это нехорошие люди придумали, подшутили над тобой, а ты и поверил? Как он мог звенеть? Ты погляди, разве он похож вообще на колоколец?

От таких ее слов Курнебрал не только не утешился, но завыл еще жалобнее:

— Как же не колоколец! Как же не звенел, когда я сам слышал. Сам! Это же магия! О горе мне, горе!..

Изольда прижала приемничек к уху и уловила слабенький-слабенький, но явственный шум радиопомех.

Работает машинка, ничего с ней не сделалось, просто батарейки подсели. Э-э, да тут не батарейки!..

Наконец Изольда заметила солнечный элемент и все поняла. Старательный оруженосец много дней таскал кота и приемник по морям, по лесам, тщательно скрывая ценный груз от посторонних глаз, а значит, и от дневного света. Вот аккумулятор и разрядился.

— Магический колоколец не сломался, — сообщила Изольда очень серьезным голосом. — Я поняла: он просто уснул. Но, кажется, я знаю, как разбудить его. Если не сумею сама, призову мудрейших филидов. Не беспокойся, Кур, ты все сделал как надо. Спасибо тебе большое. Отдыхай теперь. А через несколько дней отправишься обратно, когда я придумаю, что послать Тристану в ответ. И пожалуйста, оставь меня сейчас одну, пойди на улицу, побеседуй там с Перинисом, он давно тебя не видел.

И Курнебрал, успокоившийся и довольный, вышел. Изольда долго шарила по всей клетке, ища хоть что-нибудь еще интересное. Не мог же он не написать ей ни строчки! Вот разгильдяй! Наконец нашла. Это был совсем маленький клочок бумаги, Да, именно бумаги. Из Китая, что ли? И написано на нем было чернилами всего четыре слова: «ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, МАША. ИВАН». А больше и не надо было ничего. Остальное — при встрече. Остальное все равно словами не выразишь.

Посадив Гыню обратно в клетку, она велела Перинису отнести бесценный дар в замок и рассказать там всем, что купил он это диво специально для своей госпожи в порту Тинтайоля у купца с отплывающего судна. А за собою просила прислать нормальный кортеж — не возвращаться же через весь город в одиночестве, тем более что уже окончательно стемнело.

* * *

Приемничек, разумеется, заработал вновь, и уже к середине следующего дня Изольда развлекала себя и подданных волшебной музыкой, а ночь напролет слушала информационные выпуски на всех каналах. Вот это подарок! Потрясающе! Ай да Тристан, ай да сукин сын! В каком же бою можно было заслужить такое? Уж не совершал ли он свои путешествия не только в пространстве, но и во времени? Может, где-то там, в центре Европы, встретил Мырддина или еще какого колдуна и нашел способ прыгать в иную реальность? Что ж, значит, спасение не за горами. Глядишь, и не придется доигрывать до конца этот безумный спектакль. Право же, классический сюжет легенды о Тристане и Изольде надоел ей хуже горькой редьки. Если б не некоторые изящные дополнения, придуманные ими по ходу пьесы, можно было бы со скуки помереть…

Поток этих веселых мыслей прерван был совершенно неожиданно: одно из изящных дополнений впрыгнуло прямо к ней в покои через открытое окно. Хрупкая фигурка в темной накидке с капюшоном казалась порождением самой ночи, лунной и необычно теплой для октября месяца. Незваная гостья поначалу напутала Изольду до полусмерти, а затем обрадовала, быть может, не меньше, чем звуки русской речи в программах новостей.

В дрожащем свете факелов, откинув капюшон и сияя своей бесстыдно рыжей шевелюрой на фоне черного провала окна, стояла ее Бригитта.

— Не вели казнить, хозяйка! — выдохнула она, в изнеможении падая прямо в объятия королевы. — Прими обратно на службу.

— Господи Иисусе! Да откуда же ты взялась такая?!

— Я сбежала из монастыря, — всхлипывая и вздрагивая всем телом, поведала Бригитта. — Я не смогла там жить.

— Господи, как же ты сбежала оттуда? — удивленно спросила Изольда, прекрасно представлявшая себе, что такое средневековый монастырь.

— Ой, не спрашивай, хозяюшка, ой, не спрашивай! — запричитала бывшая камеристка. — Ну, придушила кого-то, разумеется, дай Бог не насмерть, не хочу лишний грех на душу брать, переоделась в чужое мирское платье, да и рванула прямо через ворота, спасибо Тристану, он многому обучил меня — и бегать, и прыгать, и драться… Я долго по лесам пряталась, а они за мною гонялись.

— Кто они, Бригитта?

— Ну, испанцы же.

— Господи, почему испанцы? — продолжала всплескивать руками Изольда.

Служанку свою любимую она уже усадила в кресло и налила ей в кружку горячего отвара шиповника с медом. Сама же ходила по комнате, не в силах справиться с нервной дрожью.

— Так я же в испанском монастыре постриг приняла, аж под Сарагосой. А как попала туда? Ой, не спрашивай, хозяюшка, ой, не спрашивай, как прожила я почти целый год до Сарагосы, по каким морям, на каких кораблях, по каким городам, с какими людьми, по каким кабакам и дворам постоялым меня мотало. Я ж не хотела в монастырь. Я как увидела эти стены, еще здесь, в Кентербери, сразу поняла — не для меня это, не для меня, не смогу я Бога любить сильнее, чем людей, не смогу, но потом, когда через все прошла, когда меня однажды в Памплоне вшестером по очереди, по два раза, и мордой по столу возили, я тогда не то чтобы Бога возлюбила — я людей возненавидела и решилась, и ушла, и постриглась… Но это все равно не для меня, хозяюшка! Ну не сумела я там долго, ну не дают там разгуляться, а мне уж лучше шею под меч, лучше в огонь, в петлю, куда угодно — только не в монастырь… Вот и бежала я, Изольдочка, дорогая, не вели казнить!..

И она снова заревела, заливаясь слезами.

Но тут уже как раз королева начала успокаиваться.

— Господь с тобой, милая, о какой казни ты говоришь. Я любила тебя всегда и люблю сегодня, конечно, оставайся при мне, и я смогу тебя защитить. Мы не скажем королю Марку, что ты бежала из монастыря. Пусть об этом не знает никто в Корнуолле, кроме нас двоих, пусть это будет нашей тайной. А Марк по-прежнему любит меня, и если ты снова станешь моей камеристкой, он в любой ситуации возьмет тебя под свою опеку. Оставайся с нами, Бригитта, оставайся. Ты помнишь, я не гнала тебя и тогда, а все страшное, что было между нами, давно забыто. Ведь правда, Бригитта?

— О госпожа моя, конечно, госпожа моя! Как можно вспоминать друг другу такие давние грехи! Не лучше ли вспомнить, как нам было хорошо вместе?

— Конечно, лучше, моя дорогая, — согласилась Изольда.

Теперь они уже обе были абсолютно спокойны и радостны.

— Тебе надо прежде всего помыться с дороги. Верно, милая?

И они отправились в баню. А ведь была глубокая ночь, спали все, даже охрана, по случаю отсутствия короля Изольда разрешила им спать, оставив дежурным одного лишь Периниса. Ей хотелось спокойно, без свидетелей послушать радио. И вот как кстати оказалась эта пустота и тишина в замке. Как будто Всевышний в очередной раз ворожил Бригитте, избежавшей гибели уже столько раз.

Изольда отвела ее в баню, приготовила все что надо для мытья, ну и, конечно, осталась там сама. Нетрудно догадаться, чем это закончилось. Все-таки они по-настоящему любили друг друга и по-настоящему соскучились. И нежность их была бесконечна, безгранична, они просто горели обе в огне этой нежности, взлеты восторга следовали один за одним, все чаще, чаще, все глубже, все сильнее — до полного изнеможения.

И красавец кот смотрел на них из темного угла огромными красными глазами, а приемник был настроен на «Русское радио», и славные, заводные, бездумные песни конца двадцатого века делали всю эту картину окончательно сюрреалистической. Когда обе девушки, насытившись друг дружкой, все-таки вынырнули из потока блаженства в реальный мир, их встретил энергичный ритм очередного шлягера — Ирина Салтыкова с томными придыханиями ворковала развратным голосом: «Эти глазки, эти голубые глазки! Эти ласки, эти неземные ласки!..» Стопроцентное попадание. Изольда даже не удержалась и перевела Бригитте слова песенки на древнеирландский. И весьма складно получилось.

Они лежали рядом, тяжело дыша. Изольда сделала музыку потише и сказала:

— Слушай, Бригитта, вот этого чудесного зверя и эту волшебную игрушку прислал мне Тристан, и я все думала, чем же отблагодарить его. Теперь придумала. Слышишь, Бригитта? Я пошлю ему тебя!

— Ты с ума сошла!

— Я говорю совершенно серьезно. Мы пока не можем встретиться, у нас не получается, может быть, уже и не получится никогда. Так пусть хоть так! Ты отвезешь ему всю мою страсть, всю мою нежность, всю любовь мою. Он будет любить тебя, но, закрыв глаза, ощутит в объятиях мое тело. Так и передай ему. Это будет лучший подарок для нашего Тристана.

Она так и сказала: нашего Тристана.

— Изольда, госпожа моя, ты хорошо подумала? Ты не станешь потом ревновать меня так же люто, как прежде? Я ведь хочу вернуться назад.

— Нет, Бригитта, точно знаю — нет! — с жаром сказала Изольда. — Я только еще сильнее буду любить тебя после этого. Потому что от Тристана ты вернешься с частицей его любви ко мне в своем теле. Ты так странно смотришь на меня. Ты думаешь, это полнейшее безумие? Нет, Бригитта. Ты действительно магический посредник между нами, потому что тогда, в море, мы все-таки наглотались все трое этих чудодейственных капель. А ты выпила больше всех. Мы просто не можем не любить тебя. И раньше не могли. Но это было слишком дико и непривычно, в это было трудно поверить, а теперь, когда я поняла, в чем суть, в сердце моем не осталось места для злобы, ревности, зависти. Понимаешь?

— Понимаю, — прошептала Бригитта.

Она действительно поняла, и обе женщины были счастливы в тот момент.

Но что может быть мимолетнее счастья?

Изольда выключила приемник совсем, и во внезапно опустившейся тишине стали различимы странные посторонние звуки: скрип, тихое шуршание, наконец покашливание. Звуки доносились из-за двери.

Изольда вздрогнула. Неужели кто-то из тинтайольцев выследил их и сейчас подслушивал? Конечно, король Марк не увидит ничего предосудительного в одновременном присутствии двух дам в одной бане, тем более когда узнает, что это была Бригитта, но время и место, выбранное ими для общения, безусловно покажется странным любому, а уж если тот, под дверью, перескажет все, что подслушал, — скандала не миновать.

— Тихо! — шепнула Изольда Бригитте, но это было избыточное предупреждение — та уже и сама напряженно вслушивалась в тишину.

— О моя госпожа, я совсем забыла рассказать тебе, — зашептала она быстро-быстро, — пока я тут в течение всего вечера выжидала момента и выискивала удобную лазейку, чтобы проскочить в замок, а потом в твои покои, я заметила странного человека весьма благородной наружности. Видишь ли, он занимался в точности тем же, чем и я. И так искусно маскировался, так виртуозно играл роль случайного прохожего, что я тотчас поняла: ему не впервой заниматься этим, то есть выслеживать кого-то и тайно проникать в дома. Я бы в жизни его не заметила, если б сама не стремилась к тебе. А сейчас я просто уверена, это он и сидит под нашей дверью.

— Но кто же он такой?! — На лице Изольды изобразился неподдельный ужас.

— Не знаю, моя королева, лицо его незнакомо мне. Но по всему видно — мужчина весьма благородных кровей. Стоит ли так пугаться? Это не тать и не разбойник. Может, Тристан прислал кого?

— Зачем? — возразила Изольда. — Тристан прислал ко мне Курнебрала. И верный оруженосец все рассказал о своем хозяине. Впрочем…

Изольда замялась, начав сомневаться в чем-то, и в этот момент из-за двери раздался решительный мужской голос, показавшийся Изольде смутно знакомым:

— Девушки милые, откройте мне, пожалуйста! Я действительно пришел к вам не с дурными намерениями. Я пришел с серьезным разговором. Я богатый и знаменитый в своих краях герцог. Конечно, я мог бы явиться ко двору Марка официально и торжественно, возможно, я так и поступлю в дальнейшем. Но сегодня я вынужден красться повсюду, как вор, потому что нахожусь в Корнуолле инкогнито. Никто не должен прежде срока узнавать меня на улицах и в замках. Почему? Я обещаю объяснить вам.

Только впустите. Пожалуйста, девушки! Иначе… Я слышу, сюда идут. Очевидно, это стража. И если меня так постыдно схватят сейчас под дверью бани, я пропаду ни за грош, и вы никогда не узнаете моей великой тайны, с которой я пришел сегодня в Тинтайоль, а сейчас — к вам. О, как вы пожалеете, девушки! Отворите мне, пожалуйста!

— Очевидно, он не понимает, что одна из нас королева, — шепнула Бригитта Изольде тихо-тихо. — Что ж, это даже к лучшему. Давай сыграем роль простых служанок.

— Так ты намерена впустить его сюда? — таким же неслышным шепотом спросила Изольда.

— Ну конечно, моя королева. Путаться решительно нечего! А он такой интересный мужчина во всех отношениях…

— Но мы не одеты! — выдвинула Изольда последний контраргумент, произнеся эти слова уже громко, не только для Бригитты, но и для незнакомца за дверью. — То есть мы совсем не одеты. Здесь же баня!

— О, милые мои! — возопил пришелец. — О чем вы говорите?! Я же пришел не любви вашей домогаться. Я о спасении жизни своей молю. И если хотите, я войду с закрытыми глазами и буду сидеть так до тех пор, пока вы не скажете «можно». Но на самом-то деле это ужасная глупость, девушки, стесняться такого незнакомца, как я. Запомните: женщина без одежды либо полностью беспомощна, либо абсолютно непобедима. Сами думайте, какой вариант вам больше нравится, а я лишь даю слово рыцаря не учинять над вами насилия. Господи, да откройте же наконец! Или я погибну!..

Топот тяжелых кованых сапог в конце коридора слышался теперь совершенно отчетливо. Изольда молча кивнула, порывисто натягивая на себя простыню, а бесстыдница Бригитта, не накинув даже рубашки, ринулась к двери и отодвинула тяжелый засов.

Незнакомец шагнул внутрь. Одетый в дорогое платье, высокий, статный, темноволосый, но с рыжей бородой, лицо как бы чуточку рябое, нос с горбинкой и, наконец, черные, как маслины, глаза. Он был красив непривычной для здешних мест красотою и явно обучен хорошим манерам. Изящно отставив назад ногу, приложив левую руку к груди, а правой взявшись за рукоятку роскошного меча в золоченых ножнах, герцог безошибочно остановил взгляд на Изольде как главной персоне и приготовился представиться, пока Бригитта закрывает за ним дверь. Но дверь-то служанке закрыть как раз и не дали. Стража настигла пытающегося скрыться авантюриста, могучий торс, увенчанный волосатой и бородатой головою, свирепо вломился в помещение, распахивая дверь и отбрасывая в сторону постели легкую как пушинку Бригитту. Чужеземный герцог, надо отдать ему должное, и в этой ситуации выглядел изящно и вел себя грамотно — отпрыгивая в сторону, сразу выхватил меч.

А дальше последовала немая сцена.

Так называемая стража оказалась верным оруженосцем Тристана старым добрым Курнебралом, и был он один. Мгновенно узнав в лицо всех присутствующих, Курнебрал растерянно опустил обе руки: правую — с мечом, левую — с кинжалом, и пробормотал:

— Батюшки! Да это ж никак пожаловал к нам сам герцог Жилин Зеленогурский по прозвищу Сигурд Отважный! Какими судьбами?!

И тогда королева вдруг поняла, почему голос герцога Зеленогурского показался ей знакомым. Изольда узнала этого Сигурда Отважного. Еще бы ей было не узнать его!

А замечательный ласковый кот Гыня по прозвищу Волшебная Собачка Лоло-ци-Ци громко сказал «мур-р-р!», выгнул спину, приподнявшись на постели, потом спрыгнул на каменные плиты пола и, быстро-быстро перебирая лапами, побежал к герцогу Жилину.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ,

которая возвращает читателя на пару месяцев назад и переносит через море на континент, где в жизни нашего временно забытого героя происходят новые неожиданные повороты

Арморика, которая позднее, после массового исхода в нее недобитых саксами бриттов, в силу традиционного для европейцев (а впрочем, и для всего человечества) топонимического кретинизма стала называться Бретанью в честь острова Британии, разумеется, — так вот, Арморика была во времена раннего средневековья совершенно особенной областью французского королевства. Орлеанский властитель полагал ее частью собственных владений, а король Логрии, безусловно, числил своею землей. Герцог же Хавалин Арморикский, по сути, являлся единственным и самодостаточным правителем этой страны и не считал себя ничьим вассалом. Какой смысл? Жители подведомственного ему полуострова все равно занимались не столько ведением хозяйства (по сугубо кельтскому, кстати, методу землепользования), сколько непрерывно и неутомимо вели мелкие и крупные войны с набегавшими на Арморику со всех сторон врагами. Реально владели этой областью то франки, то англы и саксы, то логры, то норвежцы или датчане, и на каком языке говорили в будущей французской Бретани по преимуществу, понять было трудно, зато чисто внешне все было очень похоже на родной Тристану Лотиан или Корнуолл: те же величественно мрачные темно-серые замки, те же равнины и прибрежные скалы, те же небольшие укрепленные селения — бастиды, те же смешанные леса, скромные распаханные угодья и необъятные луговые пастбища для свиней, овец и коров. Уютно все, привычно, по-домашнему. Поселиться в этих краях, остаться надолго было легко и просто.

Внутренний голос (уж не голос ли Мырддина?) подсказывал ему, что в Тинтайоль торопиться нельзя, что нетерпеж этот любовный до добра не доведет. Два года (или сколько там?) жил без Изольды, а теперь еще пару месяцев не сможешь, что ли? Сможешь как миленький!

И он для начала отправил-таки к прекрасной королеве Корнуолла своего верного оруженосца Курнебрала и именно с тем самым потрясающим подарком, который, право же, не стоило привозить самому. Все-таки истинное удовольствие следует грамотно растягивать: пусть Изольда порадуется отдельно коту и приемнику, а отдельно — любимому человеку. Не стоит все смешивать. Ну и попутно Курнебрал отправлялся как бы на разведку. Мало ли что там могло произойти, в этой загадочной Логрии, за такой долгий срок!

Умный, опытный, осторожный рыцарь, каковым считал себя Тристан, не должен рваться напролом, рогами вперед, как разъяренный и раззадоренный олень, почуявший запах течной самки. Умный рыцарь должен все обдумать. Однако какое же нелепое сочетание слов — «умный рыцарь»! Маша ведь объясняла ему, кто здесь умный и чем знамениты настоящие рыцари. Ну ладно, тем более приятно почувствовать себя исключением из всех правил.

Исключение из всех правил въехало теперь в ворота замка Карэ — резиденции герцога Арморики Хавалина, и было оно принято местным властителем по высшему разряду. Слух о доблестном Тристане, разумеется, не раз уже доходил и до этих мест

Однако в недобрый час прибыл Тристан в Карэ. Увлеченный непростой слежкой за переодетым герцогом Жилином, он и не заметил поначалу, какой разор царит вокруг города и порта: деревни все развалены, посевы сожжены, трупы неубранные в полях. Война, конечно, дело обычное, уж Тристану-то точно не привыкать ко всем ее прелестям, но здесь, в благодатной Арморике, любимой многими народами и племенами, творилось на сей раз нечто действительно неладное: война шла почти братоубийственная.

Некий граф, вассал Хавалина из соседнего Нанта, по иронии судьбы носил имя Рояль — такое же, как у старого барона, спасшего Тристана в младенчестве от верной погибели и сделавшегося его названым отцом. Этот Рояль имел еще и прозвище Клавер, что в переводе с местного наречия означало «заклинивший, зациклившийся на чем-то», а некоторые, хихикая, уверяли, что имечко это вообще переводится как «рогоносец». Так вот, возомнил он себя первым и единственным правителем в Арморике и без предупреждения пошел войной на своего сюзерена. Нападение было столь внезапным и подлым, что Хавалин проиграл подряд две битвы и теперь фактически скрывался в собственном замке, отсеченный от всей страны, от дорог к другим городам, и даже в порту хозяйничали подданные Рояля Нантского, не позволявшие сгружать товар с кораблей на подводы герцога.

Так что Хавалин, любивший много и вкусно покушать, горько сетовал теперь, встречая Тристана и даже не имея возможности как следует угостить его. Правда, по понятиям Тристана, обед был достаточно сносным, да что там — просто удался на славу для «военного и голодного времени», как выразился Хавалин: гусь с яблоками в сметане, копченая свинина, ржаные, пшеничные и творожные лепешки, овечий сыр, перепелиные яйца, нежная белая рыба, и все это под медовый эль и кисло-сладкое ароматное испанское вино. «Чем же питается арморикский обжора в хорошее время?» — гадал Тристан озадаченно и верил, что ему еще предстоит узнать это.

Во всяком случае, вмиг разобравшись, кто прав, а кто виноват в произошедшем конфликте, корнуоллский рыцарь объединил усилия с уцелевшими героями замка Карэ и начал собирать ударный боевой отряд.

Герцог Хавалин был весьма пожилым человеком и поспешил познакомить молодого Тристана со своим любимым старшим сыном Кехейком. И даже рассказал, откуда у юноши такое странное для этих мест имя. По рождению нарекли мальчика Карденом, но был он хворым до невозможности, лет в пять едва ли не целый год провел в постели и все кашлял, кашлял, кхе-кхе, кхе да кхе. Дети-сверстники так и звали его меж собой Карден Кхе-кхе. Местные лекари не умели одолеть недуг юного наследника всех владений Хавалина. И герцог очень грустил оттого, что мальчик хиреет не по дням, а по часам

И вот однажды проезжал через Арморику великий ирландский знахарь, завернул он в гости к Хавалину, посмотрел на Кардена, послушал его особым образом, пощупал, прописал кучу всяческих трав, объяснил, как питаться надо, чего много следует есть, а чего совсем нельзя, и под конец сказал:

— А главное, поменяйте мальчику имя. Не вводите в искушение богов. Так велели древние. Забудьте имя Карден. Зовите его просто, как зовут дети.

— Кхе-кхе? — удивленно переспросил Хавалин.

— Ну уж не так буквально. Зовите его Кехейк. Нормальное валлийское имя. И будет парень здоров.

Так и сделали. И мальчик действительно быстро пошел на поправку. К восемнадцати годам стал уже известным в Арморике рыцарем, а теперь, когда ему исполнилось двадцать два, заслуженно носил титул Первого Рыцаря своей страны.

В одиночку Кехейк, может, и не одолел бы обнаглевшего Рояля Клавера. Был тот силен и хитер сам лично, да и банду сколотил нехилую. Вдвоем же с Тристаном рыцари представляли гораздо более серьезную угрозу всему Нанту. Собственно, если б Рояль понял, с кем связался, может, и воевать бы не начал, а сразу сдался. Но где ему, Клаверу — задвинутому, тупоголовому! О Тристане, конечно, изрядно рассказывали и в его родном городе, но мало ли какую ерунду люди говорят — сам хотел посмотреть, что за птица.

Посмотрел. Перед первым же боем обученные Тристаном бойцы Хавалина прокрались ночью в лагерь Рояля и порезали спящими лучших воинов вассала-предателя. «Коварство за коварство» — написали они на щитах убитых. А утром напали из засады и разбили в пух и прах уже действительно существенную часть армии графа Рояля.

Клавер был вынужден отступить к родному Нанту, собирая по полям и селениям остатки своей перепуганной рати. Многие рыцари полуострова Арморики стали переходить на сторону Тристана и Кехейка. Не прошло и недели, как еще сильнее укрепившаяся армия, верная старому герцогу Хавалину взяла штурмом Нант, покончив таким образом раз и навсегда с подлым мятежным графом.

В финальном поединке Кехейк сражался с могучим братом Рояля — Пианеном и проткнул его копьем насквозь. А Тристан выехал один на один с Роялем. Рояль Клавер, подтвердив лишний раз свою гнусную, подленькую сущность, прицелился не во всадника, а в его коня и умертвил под корнуоллским рыцарем роскошного арабского жеребца. Разгневался Тристан на такое недостойное поведение и, выйдя пешим против конного, ответил тем же — точным ударом меча пронзил сердце графской лошади, тоже дорогой, но кастильской породы. И граф запутался в стременах и, ерзая по земле, смешно закрывал руками голову и шею — ожидал смертельного удара.

— Я не бью лежачих! Слышишь ты, подонок? — обратился к нему Тристан, подходя вплотную и выбивая сапогом меч. — Я вообще не собираюсь убивать тебя, мразь, если ты поклянешься прямо сейчас вновь служить верой и правдой герцогу Хавалину, а также пообещаешь восстановить все, что ты разрушил в собственной стране. Пусть этими работами займутся твои придурочные головорезы. Не все же им людей убивать! Прикажи рыцарям и солдатам выполнять мои указания, распоряжения Кехейка и отца его Хавалина. Клянись, что сделаешь все именно так, и я сохраню твою поганую жизнь, скотина!

Разумеется, Рояль Нантский, как и любой человек, хотел жить. Он поклялся. И что самое удивительное, сдержал свое слово. Ну да и Бог с ним! Не о том рассказ. Тристан уже давно отчаялся понять смысл отдельных поступков и вообще логику здешних (в смысле средневековых) идиотов. Просто предпочитал общаться с людьми, которые вели себя мало-мальски разумно. Например, с Кехейком.

А надо заметить, в ходе военных действий Тристан и Кехейк сдружились как молочные братья. Они теперь вместе охотились, вместе выступали на турнирах, а зачастую просто любили скакать по берегу моря или тихо ехать лугами и разговаривать, рассказывать друг другу о далеких странах, в которых оба успели побывать, о подвигах, о покоренных драконах, великанах и женщинах. Кехейк очень радовался, что такой замечательный во всех отношениях человек, как Тристан, вассал самого короля Артура, Рыцарь Круглого Стола, поступил на службу к его отцу

И однажды, рассказав в цветистых выражениях о бурном своем романе с принцессой Наваррской, Кехейк спросил:

— А почему ты не женат, Тристан?

— Я — странствующий рыцарь, — улыбнулся Тристан. — Почему, например, никогда не женится Ланселот Озерный?

— Ланселот? Потому что любит королеву Гвиневру.

— Ты и об этом знаешь? — удивился Тристан.

— Об этом знает вся Логрия, — сказал Кехейк. — А ты что, тоже полюбил чью-нибудь королеву?

— Не совсем так, друг мой, — уклончиво начал Тристан, не желая ни откровенничать, ни слишком завираться. — Понимаешь, в ходе моих путешествий у меня было много женщин. («Брешешь, мерзавец! На самом деле совсем немного — так, иногда, для здоровья».) Но ни одну из них я не смог полюбить. Можешь считать меня безнадежным романтиком, но я свято верю в то, что жениться надо исключительно по любви.

Кехейк посмотрел на него очень серьезно и не стал больше ни о чем спрашивать.

— Знаешь, — поведал он. — У меня есть сестра. Она сейчас отправилась с моими друзьями в Арль, это в Провансе, но скоро уже должна вернуться из поездки, и тогда вы обязательно познакомитесь. Видишь ли, она не родная сестра мне, но очень дорога нам с отцом. Мы не хотели тебе сразу говорить, но это именно из-за нее война получилась. Рояль проклятущий попросил ее руки, а ему нельзя было отдавать мою сестру в жены. Ни в коем случае нельзя. Мы объяснили это как сумели, но Клавер тупоголовый не понял и двинул на нас войско. А ты, я надеюсь, поймешь. Послушай меня внимательно.

Отец подобрал эту девушку в море несколько лет назад. Она плыла в шлюпке с грузом потрясающих самоцветов: карбункулов, диамантов, яхонтов, одета была в дорогие шелка и парчу. А кожа у нее белая-белая и нежная, глаза синие-синие и волосы — совершенно золотые. Все видели, что эта девушка благородной крови, но она ничего, ничегошеньки не помнила о себе. Видно, случилась с ней какая-то большая беда. Отец понял, что просто обязан помочь красавице, и вот тогда на море, во время сильнейшей грозы было ему знамение. Явился Святой Вреден и сказал: «Возьми эту девушку себе в дочери. Люби ее, как родную. И сыну объясни, что она сестра ему, а потому жениться на ней он не смеет, даже если влюбится. Но он не влюбится, Хавалин, не беспокойся, он будет относиться к ней всю жизнь как к сестре. Возьми себе в дочери эту красавицу. А женой она сможет стать только иноземному рыцарю. За своих же местных ни в коем случае не отдавайте ее. Иначе — быть большой беде». Так говорил Святой Вреден во время страшной грозы на море, а потом буря стихла. И наутро девушка вспомнила свое имя.

— Как же зовут твою нареченную сестру, Кехейк?

— Имя ее Изольда. И все у нас в Арморике называют ее Изольда Белорукая.

Тристан вздрогнул и как бы случайно отвернулся, чтобы Кехейк не увидел в этот момент его лица. Ведь по-русски (а Тристан в минуты потрясений часто думал на родном) «белорукая» вместо «белокурая» — это анаграмма, если не сказать, опечатка, оговорка.

— Я очень люблю свою сестру, — добавил зачем-то юный арморикский рыцарь. — Думаю, и тебе она понравится. Как ты полагаешь, Тристан?

— Посмотрим. Поскакали в замок!

И Тристан пришпорил своего коня, первым уносясь вперед и вверх по каменистой дороге.

* * *

Прошло уже больше месяца, а Курнебрал все не возвращался. Что могло так задержать опытного воина и верного оруженосца? Ведь Тристан просил его вернуться с известием от любимой как можно скорее. Беспокойство охватывало с каждым днем все сильнее. Тристан стал снова чаще бывать в порту, как в первые дни, когда наводил справки о Жилине. Ведь польский герцог, за которым он установил тогда очень грубую «наружку» (да и где было взять людей для не очень грубой?) уплыл в неизвестном направлении дня через три после их встречи в том кабаке и больше, по агентурным сведениям, ни в Карэ, ни в Нанте не появлялся. Получилось так, что не он поляку, а поляк ему мозги вкручивал. Все это казалось достаточно странным, но шла война — было не до того. А потом война кончилась, и подступило беспокойство — серьезное беспокойство за Изольду. И о каком-то там Жилине Зеленогурском, будь он хоть трижды Сигурдом Отважным, думать уже не хотелось.

Тристан начал выискивать в гавани Карэ людей, прибывавших с кораблями из Корнуолла. Матросы поведать могли немногое, но однажды на французский берег сошел известный в здешних краях трувер и признался Тристану, что не далее как третьего дня был при дворе Марка.

Боже!..

Чем только не кормил, чем только не поил Тристан этого трувера, выслушивая его рассказы! Рассказы-то, правда, оказались невеселыми. Он уж и сомневаться начал, верить ли этому хитрому менестрелю, привыкшему не столько новости передавать, сколько сочинять баллады. Какой, к едрене-фене, из поэта корреспондент?

А узнал Тристан вот что. С Марком у Изольды все прекрасно. Старик ей прошлых дел не вспоминает, любит всей душой, можно сказать, боготворит, супружеских обязанностей исполнять не требует — что-то у него со здоровьем не в порядке — ну и позволяет королеве жить, как она хочет. То ли просто не интересуется ее интимными делами, то ли закрывает на все глаза и прощает любые грехи, памятуя о прежней своей жестокости. А личная жизнь королевы Изольды меж тем богата и разнообразна. Слывет она в Тинтайоле великой распутницей, с дикими и невероятными потребностями, совращает не только слуг-мужчин, но и камеристок своих, и юных благородных девиц, которых присылают к ней на обучение.

И царит в покоях королевы свальный грех, и чуть ли не звери какие-то участвуют во всем этом. Но в последнее время, поговаривают добрые люди, королева переменилась, потому как активно ухаживает за ней некий заморский барон, предлагающий ни много ни мало бросить старика Марка, ведь он уже все равно не мужчина, и уплыть с чужеземцем в далекие края. С бароном этим королева, по слухам, переспала уже не раз, благоволит ему весьма, и только сила привычки еще удерживает ее при дворе в Тинтайоле.

Вот такую радужную картинку нарисовал Тристану залетный трувер. Спасибо еще, не стал это все рифмовать и петь гнусавым голосом под звуки плохо настроенной арфы.

— Ну а про меня-то королева говорила? — в отчаянии спросил Тристан.

— Пару раз упоминалось при дворе ваше имя, доблестный рыцарь вы мой, — кивнул трувер, — но в таком, знаете ли, неопределенном контексте. В общем, Изольда дала понять, что давно уже не надеется на возвращение ваше, потому что никаких посланий от вас ни разу не получала. А люди, которых еще когда-то пыталась она отправить за вами, так и не разыскали вас или не вернулись. Ну, королева и решила бросить это нелепое занятие. «Нельзя все время жить прошлым» — такие слова произнесла Белокурая Изольда буквально при мне.

Какую-то жуткую неправду почувствовал Тристан в рассказе трувера, особенно не нравилось ему, что, кроме Изольды и Марка, рассказчик не назвал ни одного имени, даже пресловутого жениха из заморских стран объявить постеснялся, как будто этот парень — преступник и называть его фамилию до полного окончания следствия не положено. Что-то темное и гадкое чувствовалось в рассказе трувера. У Тристана даже руки зачесались: «Может, просто взять меч да и отрубить голову этому завистливому жалкому поэтишке, источающему яд гнусных сплетен?» Но уже в следующую секунду Тристан отмел привычную мысль. Во-первых, он уже достаточно намахался мечом и наубивался, даже здесь, в Арморике, и совсем недавно. Так что хрен с ним, пусть живет. А во-вторых, подумалось вдруг с грустью: «Наврал трувер с три короба, наврал мерзко, традиционно смакуя грязь и низость, но… Вот именно, что „но“! Нет дыма без огня.

Дыма без огня не бывает, — продолжал он размышлять. — Машка, любимая Машка! Как ты там живешь без меня? Конечно, плохо. И не только в том смысле, что тебе плохо, но и в том смысле, что неправильно, гадко живешь. Я знаю, Машка, что ты у меня не ангел. Я всегда любил тебя и люблю такой, какая ты есть, я все прощу, но только сейчас, сегодня, может, нам лучше не встречаться. Ну, нагуляйся там вволю со всеми баронами и камеристками, со всеми слугами и собаками, раз уж моя волшебная собачка по той или иной причине к тебе не попала. А я не поеду искать ни Курнебрала, затерявшегося черт знает где, ни пропавшего кота Лоло вместе с радиоприемником, который слушают теперь какие-нибудь дикие зулусы или балуба на юге Африки (Почему балуба? При чем здесь Африка? Что за бред?), ни мою любимую и нежную девочку Машу… Пусть она лучше сама меня найдет. Кто у нас специалист по древней литературе? Вот тот пусть и проявит инициативу. А лично я в упор не помню, какой там следующий номер программы. Знаю только, что сумасшедших поляков с разведподготовкой и зловредных труверов, возводящих напраслину на Белокурую Изольду, согласно легенде не предполагалось. А вот поди ж ты — свалились на мою голову. Значит, мне с ними и разбираться. А ты, Машуня, давай дуй дальше по тексту. Пересечемся же мы где-нибудь? Обязательно пересечемся. Вот и славно. А пока мне и здесь хорошо».

— Слышь, трувер, вали отсюда, пока я добрый, точнее, пока я задумчивый Благодари Бога, что пожрать удалось на дармовщинку. А то вот сейчас посижу еще немного и велю отрубить тебе голову. Давай, приятель, давай побыстрее, песни петь я и сам умею…

* * *

А потом приехала из Арля Изольда Белорукая, нареченная сестра Кехейка, загадочная девушка, найденная Хавалином в волнах Ирландского моря точно в тот самый год, когда Тристан одолел Дракона Острова Эрин, вылезшего из Бездонных Пещер. Милое совпадение.

И теперь стало ясно, что это и не совпадение вовсе.

Перед Тристаном сошедшая по трапу с корабля на берег Арморики стояла настоящая Изольда — дочь короля Гормона и королевы Айсидоры. Несчастная принцесса, потерявшая все, включая память. Ах, Мырддин, Мырддин, что же ты натворил. Гуманист хренов! Интересные у вас там представления о добре и зле на вашем Втором уровне бытия! Или как он называл эту иную реальность — Высший Уровень, что ли? Выдал девушке, понимаешь, отступного бриллиантами и пустил по морю навстречу судьбе.

Плыви, Изольдочка, все твое детство и юность — ото фуфло. Мы его во временное пользование другой девушке отдали, а ты, дорогая, обретай новую жизнь, рисуй себе с нуля в свои двадцать. Какие наши годы!

Несчастное, забитое существо. Но как же хороша внешне! Как божественно прекрасна! Ведь точная копия Маши, а в глазах — ясный свет первозданной, никем не тронутой глупости. Некоторым, очевидно, именно это и нравилось, а Тристану — так сделалось страшно. Вон Рояль-то Нантский с ума сходил от Белорукой, полстраны в крови потопил, сотни деревень пожег «Черт! — злился про себя Тристан. — Ну и забирал бы ее, мне-то на кой хрен эта кукла? Однако вот беда: Роялю нельзя отдать — знамение было, и по всем звездам получается, что сестрица Кехейкова загадочная (а для меня так совсем и не загадочная, а на все сто процентов прозрачная) прибыла аккурат по мою душу. Именно мне предназначена. Во глупость-то: на одного Тристана сразу две Изольды. Что я вам, бык-производитель? Ну брат Мырддин, ну учудил!»

Крутились все эти мысли в голове Тристана с бешеной скоростью, и потому смотрел он на Изольду Белорукую бешеными глазами, а Кехейк, наивный, разумеется, взгляд такой принял за буйную и неуправляемую страсть, проснувшуюся вмиг в огрубевшей душе великого рыцаря. И заулыбался Кехейк. А тут еще девушка эта нежная шагнула к незнакомому рыцарю, просияла солнечной счастливой улыбкой и прошептала, вспоминая что-то свое, что-то очень важное, потаенное, интимное:

— Тантрис! Здравствуй, Тантрис!..

И тогда до Тристана дошло: она же его помнит, она его лечила тогда и вот вспомнила. Так велико было потрясение от этой встречи, что даже стертая память, стертая могучими силами иной реальности, пробудилась.

И значит, это судьба, значит деваться теперь некуда. Он должен будет все время находиться рядом с этой новой, точнее, наоборот — старой Изольдой, потому что первая по хронологии она. Он должен будет беречь ее от попыток вернуться в Ирландию, вспомнить родителей и окончательно развалить весь так тщательно выстроенный Мырддином сценарий, ведь тогда — полный кабздец, просто светопреставление!..

И Тристан пошел навстречу Изольде Белорукой с улыбкой и взял ее белые руки в свои. И это была уже почти помолвка. Ведь Хавалин только сказать забыл, точнее, специально не сказал, чтобы не сглазить, а на самом деле еще давно решил отдать свою дочь за Тристана. И отказываться в этой ситуации было — как в лицо плюнуть и старику, и лучшему на сегодняшний день другу своему, боевому товарищу Кехейку.

Официальный разговор между ними состоялся очень скоро, а брачная церемония тем более не заставила себя ждать, лишь только договорились в принципе, ведь помимо всего прочего Изольда Белорукая от Тристана без ума оказалась и рвалась стать женой его с откровенностью и бесстыдством кошки.

И настала их первая брачная ночь. И неожиданно Тристан понял, что даже не прикоснется к своей невесте. Понял, что совершил какую-то страшную, роковую ошибку. В чем она — было еще непонятно. Но сжимать в объятиях точную копию своей любимой, делать вид, что любишь просто куклу, соединяться в экстазе с одной лишь телесной оболочкой Маши-Изольды — хуже предательства, страшнее самого страшного греха, этого просто не можно было делать. Тристан думал про себя по-русски, и именно такой архаичный оборот выплыл у него из памяти: «не можно». «Не можно» звучало намного сильнее, чем «нельзя».

И ночь прошла, и он не прикоснулся к ней.

Потребовались, конечно, объяснения. Экспромт был слабенький, но убедительный: Тристан пожаловался на здоровье. Такой идиотской причины хватило ему на три ночи. Потом пришлось «расколоться». Он придумал, что после страшных смертных грехов, совершенных в далеких странах, вынужден был в одном древнейшем монастыре дать жестокий обет сроком на год.

И чего было не сказать про три года или про пять? Зашился, понимаешь, девочка, вколол себе этакую сексуальную «торпеду»! Ну что поделать, такой мужик тебе достался, терпи. Красивый плод, а скушать нельзя, не поспел еще!

И девочка, бедная, терпела. Но плохо ей было, он это видел и страдал. И за нее, и за себя.

И особенно за брата — после того случая на реке.

Они возвращались с охоты и уже неподалеку от замка преодолевали последний брод. Жеребец Изольды Белорукой вошел в воду, и на поросшем водорослями круглом камне копыто его скользнуло в глубину, конь оступился, едва не уронив седока. Изольда — молодец, удержалась, но взвизгнула, и, как оказалось, не от страха, а от холодной воды, резко плеснувшей ей под высоко подобранные юбки. Девушка засмеялась весело этому удачно закончившемуся происшествию. Казалось бы, что такого произошло? Ну похихикали — и хватит. Но Изольда продолжала смеяться даже тогда, когда они уже миновали реку и поднимались по склону вверх.

— В чем дело, сестра? — недоуменно поинтересовался Кехейк.

— Да мне, братец, сметная мысль пришла вдруг в голову.

— Какая мысль? — удивился Кехейк еще сильнее.

— Видишь ли, вода-то в реке оказалась смелее моего мужа Тристана!

— В каком это смысле? Что ты хочешь сказать? — окончательно обалдел Кехейк.

Но Изольда пришпорила коня и умчалась вперед, оглядываясь и крича:

— Не важно! Просто это смешно — и все.

Тристан слышал весь их разговор. И понял, что Кехейк вытянет из сестрицы всю правду.

И не ошибся. Уже через час Кехейк влетел в комнату друга, словно за ним пчелы гнались, и потребовал объяснений.

Вот тут уже пришлось расколоться по-настоящему. Кехейк-то — парнишка с головой. Нет, про подмену ирландской принцессы девушкой из двадцатого века Тристан ему рассказывать не стал, тут бы никакой головы не хватило, но про любовь свою запретную и греховную поведал. И про то, что Изольды похожи друг на друга, как близняшки, — тоже сказал.

Кехейк тяжко задумался, а потом сделал на удивление правильный вывод.

— Ехать тебе надо в Корнуолл, — так и сказал Тристану. — Ехать обязательно и срочно. Там-то все и решится. Нельзя нам всем друг друга мучить. Согласен? Либо жива твоя любовь к тамошней Изольде, и тогда — бросай нас. Либо — нет, и тогда успокойся и будь, как все люди. С моею сестрой тебе должно стать хорошо, я просто уверен в этом. А сейчас… собирайся в дорогу.

* * *

Но Тристан не успел никуда собраться. События опередили его.

Рано утром в саду, когда он умывался, чьи-то нежные ладошки прикрыли ему глаза, и раздался мучительно знакомый тихий и ласковый смех. Еще не оглянувшись, он узнал ее: Бригитта. Рыжая бестия! Какая радость, что она не в монастыре!

Он потащил Бригитту в глубь сада, и это было полнейшим безумием. Счастье, что Тристану не спалось и он против обыкновения вскочил раньше всех, буквально на рассвете, ну прямо как друг его Будинас из Литана. Однако ведь в любой момент их могли заметить: и Белорукая, и Кехейк, и Хавалин — кто угодно мог внезапно проснуться. В конце концов слуги, охрана, садовник — кто-то же не спал в этот час. Но Тристану везло, Тристану снова очумительно везло.

Он затащил рыжую служанку в густые кусты жасмина и, ни о чем не спрашивая, принялся жадно целовать ее, одновременно раздевая. И Бригитта загорелась, как свечка, она стонала и кусалась, она извивалась и впивалась цепкими пальчиками в его тугие напряженные мышцы и тоже стаскивала, срывала, стягивала с Тристана то немногое, что было на нем надето. И наконец добралась до главной цели, и рухнула на колени, и ее большой многоопытный рот, казалось, готов был поглотить Тристана целиком. И рыцарь нырнул, окунулся, погрузился в нереальное, сказочное блаженство и забыл обо всем. Как давно он не испытывал ничего подобного! Как давно…

А потом был коротенький перерыв, пока они оба, рыча от нетерпения, меняли позу, и Тристан успел спросить задыхаясь:

— Изольда разрешила тебе приехать сюда? Или ты вовсе не видела ее с тех пор?

— Что ты, мой господин! — выдышала она в ответ горячо. — Как можно? Конечно, она разрешила. Она даже просила меня поехать к тебе. Ты любишь его, сказала она, я это знаю, и ему тоже будет приятно. Любите друг друга. Вам это проще, а я уж подожду. Так она сказала.

— Вот прямо так и сказала? «А я подожду»?!

— Слово в слово!

— Ох, врешь, злодейка, — застонал он, уже войдя в нее. — Врешь!

Тристан закрыл глаза и почувствовал, что он не с Бригиттой, а с самой Изольдой слился сейчас воедино. И тогда, словно в озарении, он понял все. И сказал прерывистым шепотом:

— Бригитта, милая, я не тебя сейчас пронзаю своим мужским естеством, я погружен в нее, в королеву Изольду. И это она сейчас вот тут, на мне, всем телом своим, а душа ее — всегда в моем сердце.

И Бригитта в ту же секунду забилась в горячей сладкой судороге, теряя сознание, а потом очнулась, заплакала и призналась:

— Конечно, я солгала тебе, Тристан. Но это от любви! Не по злобе, а только от любви, мой господин! Ты веришь мне?

— Теперь верю, — улыбнулся Тристан, быстро одеваясь. — И очень хочу, чтобы ты спокойно и подробно рассказала мне всю правду. Вранья-то я уже и без тебя наслушался. Только разговаривать, подруга, будем мы не здесь и не сейчас. Беги скорее обратно в порт. В Арморике делать тебе решительно нечего. Никто вообще не должен знать, что мы уже видели друг друга. Я сейчас быстро соберусь и сегодня же, снарядив корабль, вместе с тобою поплыву в Корнуолл. По дороге ты мне все и расскажешь. Договорились? Ну а теперь — беги. Увидишь меня в порту — изобразишь счастливую случайную встречу.

«О Боже! — подумал Тристан, возвращаясь к рукомойнику. — Как прекрасна жизнь! И как зыбко, как ранимо любое человеческое счастье! Стоило хоть кому-нибудь узнать, увидеть, что здесь произошло пять минут назад, и мои лучшие друзья сделались бы моими злейшими врагами. Ну что, послушник Тристан, какому Богу ты обещал, что год не прикоснешься к женщине? А ты, пылкий романтик Тристан, какой королеве клялся, что, кроме нее, никогда и ни с кем?»

Ему хотелось просто расхохотаться в голос.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ,

которая еще раз возвращает уже вконец замученного этими перебросками читателя назад, теперь несколько скромнее — недели на две, но расстояние ему преодолевать придется прежнее: по морю от Карэ до Тинтайоля ровно столько же, сколько от Тинтайоля до Карэ

— Здравствуй, Зига! — сказала Изольда в наглую. — Не узнаешь? Или родной русский язык позабыл? Великий язык межнационального общения в некогда великой стране — Союзе Советских Социалистических Республик!

В той прежней жизни никогда бы она не позволила себе назвать вот так запанибрата грозного авторитета Абдуллаева. Кто их знает, кавказцев, — дикий народ, дети гор, как сказали классики, — еще схлопочешь невзначай пулю. Для нового русского шлепнуть девчонку из коммуналки сверху — не вопрос. Но получилось так, что шлепнули их обоих, и здесь, то бишь в загробном мире, уравняли в правах. Даже не совсем уравняли: Маша-то повыше скаканула.

«Ты, брат, теперь всего лишь герцог, — подумала она, — а я изначально королевских кровей была, теперь же вот, гляди — полноправная королева, белая кость. И любовник мой — первый рыцарь на деревне, то есть на острове Британии. Ну ладно, давай рассказывай, чем занимался, как дошел до жизни такой».

Это Изольда уже вслух произнесла, так и спросила:

— Расскажи мне, дорогой Абдулла, чем занимался в этом мире, какими судьбами тебя занесло в нашу тинтайольскую коммуналку? Чем обязаны?

Она по-прежнему говорила, разумеется, по-русски. Ведь ни в каких других языках на земле слова «коммуналка» нет. И Зига Абдуллаев растерялся, конечно, хотя и ожидал этой встречи, и готовился к ней давно. Ведь не случайно же он не Тристана преследовал, а кота и радиоприемник, точно знал, что именно эти осколки будущего выведут его на след всего катаклизма в целом.

Зига Абдуллаев в прозорливости своей коммерческой был убежден, что не его одного забросили в это чертово средневековье, и вообще по тому, как на его появление здесь реагировали, то есть никак не реагировали, наплевали на него просто, и все — живи как хочешь, — по всему по этому Зига и решил, что попал в прошлое дуриком, случайно, по ошибке, за компанию с кем-то гораздо более важным. И когда совершенно чокнутый арабский колдун притащил ему кота с приемником «Панасоник» на шее, Зига понял: вот оно! Кот является объектом номер два, но тоже, очевидно, случайным, зато легко может послужить наживкой. Несчастный Абдулла не один год прождал, пока на его наживку клюнула настоящая рыба. Рыцарь Круглого Стола, Тристан Лотианский и Корнуоллский, Тристан Исключительный. Но оказался хваленый британец слишком хитер, чтобы Зиге удалось разобраться так сразу, местный ли это гений или пришлый, то есть собрат по разуму. А тем паче и не было никакой уверенности в том, что окружающий его проклятый, искаженный, перепутанный мир вобрал в себя лишь две эпохи. А вдруг гораздо больше? И тогда этот чудовищно умный и сильный Тристан мог быть вообще из тридцатого века или того хуже — с какой-нибудь Альфы Центавра. (Альфа Центавра — это было единственное звукосочетание, сохранившееся в памяти Зиги от детского увлечения фантастикой.) Ну не привлекала его никогда фантастическая литература!

Был он человеком сугубо практическим и прямо-таки донельзя приземленным. Циником он был, а потому, когда такая петрушка приключилась с ним — Зигфридом Израилевичем Абдуллаевым, генералом ФСБ и некоронованным королем одной из мощнейших российских мафиозных группировок, — он просто оторопел, просто выпал в осадок. Много дней подряд мучительно пытался проснуться, прежде чем примирился со случившимся. Ну а уж потом, когда примирился — развил бурную деятельность.

Исландия, куда он угодил волею судьбы, страшно ему не понравилась. Нравы викингов, в целом похожие на нравы московской братвы, раздражали еще сильнее. Тупость благородных героев и изощренная подлость негодяев, превалирование животных инстинктов у всех без исключения, мужеподобность женщин наряду с их беспробудным блядством, кровосмесительство, тошнотворные людоедские обычаи, дремучая полигамия, полное пренебрежение к мозгам и неуемные восторги по непонятным поводам. Например: сказочно красивый меч (в действительности выкованный до ужаса коряво) или — волшебно чарующие глаза (а баба-то — уродина, ни рожи ни кожи). Все это напрягало безумно.

Пожалуй, лишь одно его на острове радовало: обилие горячих источников и в связи с этим наличие в каждом богатом замке обязательного бассейна с теплой водой. Возможность по-человечески помыться Зига ценил высоко и у себя в Борге соорудил натуральный санузел с канализацией, умывальником, унитазом, ванной и душем, горячая и холодная вода текла у него раздельно, и даже смеситель был. Однако не только же в этом счастье.

Добившись среди исландцев всего, чего в принципе мог добиться человек с его способностями, Зига имитировал свою гибель и бежал в более теплые и, как ему казалось, более цивильные страны. Там, а конкретно в Германии, Абдулла Конопатый и узнал, что о подвигах его уже слагают легенды. Англы, франки, бавары, саксы, бургунды, вандалы и прочие немцы пели всякие песни, коверкая славное имя Нифлунг, превращая его в странное, неугодное Одину — Нибелунг. Зато именно германцы научились правильно произносить первое и самое любимое имя Зиги: в балладах своих называли они величайшего из Нибелунгов Зигфридом Отважным, тогда как треклятые обезьяноподобные викинги придумали кликуху на свой манер — Сигурд. Ну, именно эта кликуха в итоге к Абдуллаеву и приклеилась.

Из Германии Зига со временем перебрался в Польшу. Со временем… Со временем творилось что-то неладное. Люди, с которыми он общался, старели и умирали, у них рождались дети, вырастали на глазах, тоже старели и тоже умирали. Мудрецы, пытавшиеся объяснять Зиге смысл жизни, исчисляли его возраст сотнями лет. Сам Зига не чувствовал, что прожил так долго. Во-первых, он был по-прежнему молод и силен, во-вторых, мир вокруг него в целом ни капельки не менялся (между пятым и десятым веками в культурном, техническом и бытовом аспектах разницы не было практически никакой), а в-третьих, все дни тянулись до омерзения медленно, и невозможно было даже представить себе, что пройдено по жизни таких дней уже сильно больше ста тысяч…

Но так или иначе к середине десятого века, если верить летосчислению католических попов, а также их убогим знаниям в области географии, Зига все-таки оказался в Польше. Строго говоря, никаких четких границ на тот момент в Европе не существовало, паспортов и виз закованные в латы таможенники не спрашивали. Ясно было только одно: слева от Одера еще германские племена, а справа уже в основном славянские. «Гей, славяне!» — обрадовался Зига и решил остаться в Зеленой Гуре. Россия по тем временам, если он правильно помнил, вид имела еще весьма жалкий, кроме Великого Новгорода, и посмотреть не на что, а двигаться дальше — на Кавказ, в какое-нибудь царство Урарту или, не дай Бог, южнее — в Иудею, не хотелось. Кто там Иерусалим сжег и когда, помнил он совсем плохо, но чувствовал, что хорошего в Палестине мало. Спасибочки, на Восток ему не надо, не настолько он, знаете ли, уважает своих предков по этим линиям. Новый русский, он и есть новый русский. Новый, старый — дело десятое, главное — русский, славянский, значит, и Польша ему симпатичнее как-то.

В двадцатом веке, кстати, Зига успел с «пшиками» поработать, и весьма продуктивно. Вот уж кто торговать умеет и, наверное, всегда умел — так это «пшики»! Стало быть, здесь и надо разворачиваться.

Дальнейшее читателю известно. Зигфрид Зеленогурский настолько широко развернулся, что в какой-то момент забыл о главной цели своей теперешней жизни. А ведь цель его была прежней — разыскать подлых затейников всей этой скверно придуманной истории с перемещением во времени. Мечтал Зига поймать их на наживку и заставить отослать его обратно в родной двадцатый век.

Однако Абдулле Конопатому, то есть теперь уже даже не Сигурду, а Жилину, начало вдруг нравиться в десятом веке. Имя Жилин, кстати, взял он себе в честь одного расстрелянного конкурентами друга — вора в законе Костика Жилина по кличке Жила. В Польше такое имя звучало нормально, никто глупых вопросов не задавал. В Польше вообще не много задавали глупых вопросов. Ребята кругом по преимуществу деловые были, хваткие. И Зига со временем даже стал коллекционировать людей, умеющих задавать ну если не глупые, то странные вопросы, — колдунов, магов, чудаков всяких. Потому в итоге и привлек его особое внимание рыцарь из Страны Лог-ров по имени Тристан.

К моменту их знакомства Жилин Зеленогурский Сигурд Отважный Абдулла Конопатый уже не знал толком, о чем сильнее мечтает: о мировом господстве в десятом веке или о власти надо всей Россией в двадцать первом. Ведь в двадцать первом мировое господство явно не светило. А сама идея абсолютной власти щекотала нервы необычайно сильно и сладко.

Ему частенько снился один и тот же сон. Лето. Дедушкина дача в Барвихе. Фредику (так его звали в детстве) лет восемь или десять, не больше. Он поймал в саду и держит двумя голыми руками колючего ежика, воинственно встопорщившего иголки. Бежать зверьку некуда, но и раздавить его невозможно: чем сильнее нажмешь, тем глубже впиваются в ладони проклятые, как будто стальные острия. Зыбкое равновесие, паритет. Ну погоди, непобедимый маленький хитрец! Думаешь, я устану держать и отпущу тебя, нет, я буду легонько сжимать и разжимать ладони, пока кожа моя огрубеет достаточно, чтобы не чувствовать твоих жестоких уколов. И тогда я надавлю с такою силой, что ты запищишь, ты поймешь, что проиграл, ты сдашься, попросишь о пощаде и станешь моим слугою, моим рабом…

Он все-таки сдвинул тогда руки и сразу взвыл от боли, а еж скатился в траву и был таков. После этого ладони у мальчика болели, наверное, дней двадцать, если не месяц. В ранки еще какая-то дрянь попала, воспаление началось, несколько раз в поликлинику ездили, повязки меняли…

А теперь ему снился вновь тот самый зловредный лесной зверек, только ежиком сделалась для Зиги вся планета Земля. Он уже чувствовал, что держит ее в своих ладонях, и казалось, еще чуть-чуть, ну совсем немного терпения, и он сумеет совладать со всеми людьми, даже с хитрыми, бесстрашными и упрямыми, выставляющими ему навстречу острые, ядовитые иголки. Он уже не боялся их, он был почти готов сдвинуть руки.

«Думаете, не смогу? — спрашивал он неизвестно каких богов. — Смогу! Я просто растягиваю удовольствие».

Зига лукавил, обманывая самого себя. Для реального установления мирового господства ему требовалось пожить в этом мире еще немного — может быть, десять лет, а может, и сто. Он бы и пожил, но, с другой стороны, здесь ни за какие деньги нельзя было купить тех маленьких, но совершенно незаменимых удобств, которыми там, дома, пользовался любой задрипанный инженер или учитель. И ото опять же напрягало. Да-да! Ужасно напрягало. Именно такая мелочь, презренная мелочь лежала на противоположной чаше весов и зримо перетягивала, сводя на нет все наполеоновские амбиции.

К черту мировое господство! Хочу назад. Маша, помоги!

* * *

Конечно, Зига исповедовался Маше уже много позже, когда они остались один на один и попытались разобраться, что же произошло с миром, окружавшим их некогда в тихом московском переулке.

А там, в бане, немая сцена закончилась массовым бестолковым братанием. Курнебралу и Бригитте было сказано, что это знатные люди по-польски беседуют, а потом вопреки всякой логике возникли две разные версии знакомства королевы с герцогом Жилином. Для Курнебрала — на скоттском языке — о том, что они еще в Ирландии дружили, когда Сигурд Отважный очередных мерзавцев в капусту рубил. А для Бригитты — на староиспанском — о том, как Изольда ездила вместе с королем Марком в Орлеан и там несколько дней общалась с герцогом Зеленогурским, приехавшим в столицу в качестве чрезвычайного и полномочного посла Польского королевства. Все это был чистейшей воды бред, но и оруженосец, и камеристка предложенными объяснениями удовлетворились вполне, а потому, перестав опасаться за жизнь королевы, уже не возражали оставить госпожу в обществе высокого гостя, только отвели сначала в ее собственные покои.

Уже светало, и все были рады лечь спать немедленно. Слуги так и сделали, а вот господа уснуть, разумеется, не смогли. Так и проболтали Маша Изотова и Зига Абдуллаев до самого восхода. Потом пришлось проводить знатного сеньора через окно и договориться о следующей тайной встрече при посредничестве Курнебрала или Бригитты. Прочих людей в Тинтайоле пока ни во что посвящать не хотелось, потому что до самого главного дорогие друг другу современники так и не добрались в ту ночь.

Они рассказали многое каждый о себе, но не успели решить, что же им теперь делать, куда податься, кого и как о помощи просить. Все это было еще впереди, и Зига обещал не ударить лицом в грязь: с учетом новой информации за день все продумать и даже тезисы подготовить.

«Во чума-то! — думала Маша, оставшись одна. — Свалился на мою голову. Нибелунг закавказский! Действительно оказался Зигфридом Отважным. Ах, Мырддин, Мырддин, что же ты творишь? А может, я просто сплю? Не многовато ли для двух дней? Курнебрал, кот, приемник, Бригитта, Абдулла… Кто следующий? Спасибо, Тристанчик милый, хороший подарочек прислал мне, веселенький такой и с очень солидной нагрузочкой. Ну конечно, ты и не подозревал, бедняга, что друг твой Жилин в погоню за котом ринется на край света! Я же говорила, всегда тебе говорила — шпион ты недоученный! А ты не слушал. Ну ладно, все. Больше ни о чем не могу думать. Спать охота — сил нет!»

* * *

Разумеется, Маша выложила Зигфриду не все, что знала. Про Мырддина, например, пока и слова не сказала. Мало ли что. Пусть уж сам приходит, если хочет общаться с новым членом их странного коллектива. Ведь не случайно же за столько лет Мырддин ни разу не являлся ни Сигурду в Исландии, ни Жилину в Польше. Значит, свой-то он свой, да не совсем. И надо держаться поосторожнее с ушлым, хитроумным мафиози.

Впрочем, Маша с удивлением отметила, что вся ее классовая ненависть к этому человеку напрочь улетучилась. Во-первых, как равнодушный и жестокий убийца он никого бы в десятом веке удивить не смог. Во-вторых, по сравнению со здешними дремучими тупарями московский недоучка с примитивно практическим складом ума смотрелся гигантом мысли. С ним было о чем поговорить! Как это прекрасно — поговорить с новым человеком из своего времени! Она и не верила в такую возможность. Поэтому, быть может, была слегка очарована Зигой.

Полная несовместимость их миров, их нравов, вкусов, образов жизни там, в Москве, — здесь оказалась необычайно легко преодолимой. Собственно, ее уже и не надо было преодолевать. Не было больше никакой несовместимости. Бездна веков и мрачный опыт здешней жизни перечеркнули все противоречия, существовавшие между ними, и Маша ощутила искреннюю симпатию к бандиту Зиге, как к родному человеку.

И что уж в этой ситуации говорить о самом Зиге! Он, безусловно, увлекся Машей, да что там — попросту влюбился в нее, влюбился, как мальчишка. Глупые сексуальные фантазии отчаянно мешали ему сосредоточиться на решении важных практических проблем, заслоняли все на свете. Больше всего в жизни хотел он теперь переспать с этой прекрасной белокурой королевой. И понял: обязательно добьется своего. Потому что всегда в обеих жизнях достигал всех поставленных перед собою целей. Иначе просто перестанет уважать себя. А значит, больше ничего не сможет сделать в этом мире. Придя к такому выводу, Зига несколько успокоился и вернулся к мыслям о насущном.

Вся романтическая история любви Тристана и Изольды не слишком тронула его, обязательность следования легенде показалась подозрительной, брак с королем Марком — вполне разумным шагом, а страдания и тоска — глупой лирикой, элементарно неуместной в их возрасте и при их положении. Одно он вычленил сразу: Тристан ему соперник, серьезный соперник, и может помешать не только в делах любовных, но и в делах масштабно-эпохальных, то есть в его попытках раскрыть тайну перемещения во времени и вернуться назад.

Поэтому самое первое, что сделал Зига, уйдя из замка, так это дотрюхал до гавани, разыскал там лихого трувера, отправляющегося в Арморику, и, дав парню много денег, действительно много, подробно объяснил, что именно следует рассказать Тристану Лотианскому, живущему при дворе Хавалина. Корабль шел при попутном ветре и прибыл в порт города Карэ в рекордные сроки — за четыре с небольшим дня. Бригитта же, отплывшая на материк лишь пятью днями позже (раньше оказии не было), добиралась, как назло, кружным путем — с заходом в Кентербери и Руан, да еще в бурю дважды попадала, а трижды — в полнейший штиль.

Вот как свершилась эта подлость, вот почему между этими двумя событиями Тристан и успел жениться на Изольде Белорукой.

* * *

А в Тинтайоле меж тем день подходил к концу. Зига проснулся на закате и тезисов никаких сочинить уже не успел, зато успел прикупить чудесного вина у купцов из Пуатье и надрать по дороге шикарный букет роз. Марка, по счастью, и в этот вечер в Тинтайоле не ожидали. Так что Изольда беспрепятственно выехала из замка и двинулась к лесу в сопровождении Бригитты и Периниса. Встречу от греха подальше решили они организовать в маленьком брошенном домике лесника на опушке ближайшей рощи.

Романтичная получилась встреча. Слуг попросили уехать сразу, велено было вернуться лишь к утру. И принялись за обсуждение важнейших проблем современности.

— Ну, — спросила Изольда, — где твои тезисы?

— Вот, — ответил он, — первый тезис.

И показал рукой на роскошные розы, уже поставленные в глиняную вазу.

— А вот — второй!

И он извлек бочонок дорогого французского вина и два золотых кубка, очевидно, приготовленных специально для подобного случая. А затем и корзинку со всякой вкусной и даже небывалой для здешних мест снедью. Например, безусловным центром натюрморта являлся ананас, добытый Бог знает у каких торговцев. Лихо гулял Зига, по-кавказски.

Конечно, можно было продинамить его, послать куда подальше, припомнив все его московское душегубство, весь вред, нанесенный, так сказать, молодой российской демократии. Или — совсем по-другому, изобразив оскорбленную невинность, прикинувшись верной до гроба Тристану и королю Марку. (Да, да, именно, бывает и такая верность!) А вот про лесбийские игры она ему, кажется, ничего не рассказывала, так что насчет верности Бригитте и Марте можно было помалкивать. Однако продинамить кавказца, пришедшего на тайное свидание с вином, гостинцами, цветами и даже с ананасом, — дело по меньшей мере рискованное, а к тому же Изольда настроена была мирно, доброжелательно и — более того — игриво. Ей захотелось вдруг сделаться пьяной, она так прямо и сказала. Зига оживился и активно подливал ей чудесного сладкого вина. Не забывал он и про себя, тоже веселел с каждою минутой. И наконец разошелся так, что начал опять рассказывать о своих грандиозных захватнических планах. Совершенно безумную, но тщательно продуманную геополитическую концепцию он излагал увлеченно, в мельчайших подробностях, с жаром, однако Изольда в своей веселости уже перешла некую грань и была не способна слушать все это всерьез, ей стало по большому счету наплевать, Аттила перед ней, Александр Македонский или просто Абдулла Конопатый. Перед ней сидел мужчина, который хотел ее, и в сущности она уже хотела его. Все получалось складненько, строго по сценарию, написанному Зигой, классическому сценарию, заготовленному вместо тезисов.

И он взял ее, взял грубо, как невоспитанный деревенский увалень, то ли действительно не обучен был тонкостям секса, то ли манера у них, у бандитов, такая, считают, что женщинам грубость нравиться должна.

Изольде не то чтобы понравилось, но было любопытно. Такого мужчину она еще ни разу к себе не подпускала. Что ж, наверное, все в жизни следует попробовать. Но вообще-то — невкусно. И она твердо решила: больше с этим — никогда. И вообще с ему подобными — никогда.

Как же неверны оказались на деле все эти теоретические выкладки! Стирание противоречий между филологом и бандитом под тяжестью веков! Ну прямо стирание граней между городом и деревней, между умственным и физическим трудом. Чушь собачья! Хам, он и есть хам в любой стране, в любое время, при любом режиме. Не стал ей Зига родным, понятным и близким. Иллюзия это все, смешная и глупая иллюзия.

Король Марк при всех его недостатках и естественной дремучести — настоящий мужчина, благородный и воспитанный. С ним проще, с ним легче, с ним приятнее. А бандит остается бандитом. Берегись, Изольда! Дело не в эпохе. Дело в психологии. И в воспитании. Здесь тоже есть приличные люди, вспомни хотя бы Будинаса из Литана. Вот и делай ставку на таких, как он. На Ланселота Озерного, на Периниса в конце концов — и то лучше, — а этого… Берегись, Маша!

Они еще не успели кончить, когда легкий на помине Перинис ворвался в избушку лесника с криком:

— Изольда, скорее, Марк вернулся!

Собственно, Маша кончать и не собиралась, сразу поняла, что с таким партнером у нее ничего не получится, как ни старайся. А Зига, злобно огрызнувшись в сторону так беспардонно вломившегося слуги, ускорил свои движения до судорожного темпа и, конечно же, получил что хотел. Ведь он всегда добивался цели, даже если ему активно мешали. Потом слез с Изольды, сел рядом на постели и, тяжело дыша, попросил, невольно цитируя какой-то старый-старый, по детству памятный мультфильм:

— Позволь, я отрублю ему голову.

— Не надо, — спокойно возразила Изольда. — Это мой самый верный, самый исполнительный слуга. Он был со мною еще в Ирландии, и без него мне будет трудно жить в Тинтайоле. Перинис поступил абсолютно верно. Его не за что наказывать.

— Ну и нравы! — пробурчал Зига. — Черт бы их всех побрал, этих ваших англичан!

— Здесь еще нет англичан. А Перинис — вообще итальянец, — сочла нужным сообщить Изольда.

— Ну и какая разница?! Все они тут дикие, как папуасы.

Зига улыбнулся собственной остроте и, кажется, наконец подобрел. Он смотрел на лежащую перед ним обнаженную женщину совершенно неземной красоты и был по-своему счастлив, оттого что всего минуту назад грубо мял мозолистыми ручищами это хрупкое тело. Оно принадлежало ему, пусть и очень недолго, но принадлежало. Будет о чем рассказать детям и внукам, будет чем похвастаться перед тысячами и тысячами своих подданных. Он одержал очередную победу, а то, что концовку смазали — так для разнообразия даже и неплохо. Немного перчику иногда не помешает, ведь, если честно признаться, появление Периниса лишь обострило его ощущения.

— Ладно, девушка Маша, давай собираться.

Но Зига, задумавшись с блаженной улыбкой на лице, явно опоздал со своим предложением. Маша раньше него начала одеваться. Повод-то был действительно серьезный. Следовало поспешить.

Предусмотрительный Перинис пригнал им двух лошадей, а в дороге была отработана нелепейшая, на взгляд ушлого Зиги, легенда о нападении на королеву коварных лесных разбойников. Красивее всех в этой истории выглядел Перинис, потому что он один одолел в итоге семерых укравших королеву злодеев. Жилин никак в рассказе не фигурировал. Про него королю Марку знать не полагалось. Но даже Изольде показалось уж слишком наивным и неправдоподобным скороспелое вранье Периниса, поэтому она позволила себе поинтересоваться, каким же образом и где ее украли, а также подумал ли слуга, почему королева вне пределов замка была одна, в частности без него. Итальянец только рукой махнул, мол, кто о таких мелочах думает. И оказался прав, что характерно.

* * *

Король Марк ни минуты не сомневался в честности Изольды и Периниса, он с легкостью проглотил эту сладенькую сказочку, а к тому же пребывал в отличном настроении, и соскучился без любимой жены, и обрадовался ей очень. Рассказывал все больше о своих делах, а ее почти ни о чем не расспрашивал.

И только уже совсем перед сном вдруг поинтересовался:

— А что, милая, не Тристан ли вновь объявился в наших краях?

— Что вы, дорогой мой король, о нем уж и забыли все. Нет, нет, я ничего о нем не слыхала в последнее время.

— Жаль, что о нем забыли, — странно отреагировал король. — Жаль. Я бы хотел вновь увидеть моего племянника. А собачку-то волшебную разве не он тебе прислал?

— Не слушайте, мой король, что люди говорят, — спокойно ответила Изольда. — Кто-то здесь, в Тинтайоле, по-прежнему не любит меня. А собачку волшебную с колокольцем прислала мне мать, королева Ирландии Айсидора, через одного шведского купца. Мама всегда любила подобные штучки. Я же рассказывала вам, дорогой мой господин.

— Да, да, — как бы вспомнил Марк. — А все же жаль, что там был не Тристан.

Вот такую странную фразу произнес король под конец этого разговора.

Где «там»? Почему жаль? О чем он? Но Изольда почла за лучшее не продолжать разговора. Только подумала вдруг: «А что, если Марк гораздо умнее, чем я привыкла о нем думать?»

И они, усталые оба, велели загасить свет, чтобы можно было спать спокойным и крепким сном.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ,

в которой добрый волшебник Мырддин приходит ко многим из героев нашего повествования и в лучших традициях своей довольно странной доброты объясняет им всем, кому, когда и как следует умирать, однако на подобные речи каждый реагирует по-своему

И вновь добрый волшебник Мырддин прибыл ко двору Марка в Тинтайоль в своем замшелом обличье, узнаваемом и привычном для всех королей Логрии. Плащ его на этот раз был еще более драным и по-осеннему грязным, ненатуральная борода, путавшаяся едва ли не в ногах, всклокочена сверх всякой меры, а посох весь покрылся мхом, будто еще вчера торчал где-нибудь на болоте в виде гнилого деревца, и было страшно подумать, что произойдет, тресни старик чуть посильнее своей палкой о каменные плиты. Неимпозантная могла бы получиться сцена. Так он — чай не дурак! — и не собирался посохом по полу долбить почем зря. Просто прошел в покои короля и часа три беседовал с ним о чем-то.

Все поголовно хронисты и поэты, включая литературоведов последнего времени, о содержании этой беседы короля Корнуолла с любимым добрым волшебником жителей Логрии умалчивают, как будто сговорились. Не будем и мы нарушать сложившуюся в веках традицию. Заметим лишь, что тремя днями раньше Мырддин провел историческую беседу в Камелоте с королем Артуром, по ходу которой напоминал о скорой и неминуемой гибели всего королевства. Из пламенной речи старика получалось так, что уж и вариантов-то никаких не осталось. Другой бы на месте Артура возмутился, затрепыхался, задергался, начал бы клянчить хоть какую-никакую отсрочку. Но не было в мире более достойного короля, чем легендарный вождь логров. Лишь голову склонил он в знак полного понимания слов Мырддина. Уж если в свое время не убоялся даже слоноподобного африканского рыцаря Органона, не позволил тому отстричь свою роскошную, истинно королевскую бороду для так и не сшитого супостату богомерзкого плаща, а вышел на поединок и победил урода, наводившего ужас на многие страны, значит, и теперь не убоится король Артур никого и ничего, в том числе и самой смерти.

Владыка Корнуолла во время той беседы в Камелоте не присутствовал — так уж вышло, пропадал он опять в Сан-Любине по очередному «свинскому» делу. А жаль. Все ж таки приходился Марк королю Логрии не просто вассалом, а младшим двоюродным братом, рожденным сестрою матери Артура Игрейны. Быть может, из-за того Мырддин… Впрочем, мы ведь договорились молчать об этом. Есть иная интересная тема для рассказа.

Завершив разговор государственной важности, Мырддин попросил призвать к нему Белокурую Изольду и изъявил желание прогуляться с королевою в лес на пару-другую часиков, благо погода хорошая, какая нередко случалась ранней осенью в окрестностях Тинтайоля. И тогда вспомнил Марк, как двумя годами раньше Мырддин уже уединялся с его женою аккурат накануне испытания раскаленным железом и никакого вреда, кроме пользы, от этого не было ни королю, ни Изольде, ни кому другому при дворе. Потому согласился, не раздумывая, и проводил королеву на прогулку со спокойным как будто сердцем. А на самом-то деле предчувствие нехорошее томило душу короля Марка, вот только бессилен он был противостоять судьбе, а как человек весьма неглупый понимал, что это именно судьба явилась к нему в образе Мырддина.

Изольда отправилась в лес в сопровождении Периниса и Марты — только их двоих королева и признавала рядом с собою в последнее время. Да еще Бригитту, но ее любимая ирландская камеристка недавно вновь уехала куда-то. Марк не знал куда, в общем, это было не важно. А сам по себе сверхскромный эскорт Изольды тревоги не вызывал. Во-первых, не в дальний путь собралась, а во-вторых, рядом с Мырддином еще отродясь ни у кого никаких неприятностей не происходило.

Мог ли знать старый король, кому именно ворожит великий чародей? А что, если как раз и догадывался? Ведь люди добрые, знавшие Марка, так никогда и не сумели ответить на простой, казалось бы, вопрос: любил ли он сильнее жену свою Изольду или все-таки племянника своего Тристана?

* * *

На Красную Поляну выехали все одновременно: Изольда с Мырддином, Перинисом и Мартой; Тристан с Курнебралом и Бригиттой; и Зигфрид Отважный — без ансамбля. Зигфрида, разумеется, не приглашали, но Изольда догадывалась, что старый мафиозник Абдулла следит за ней непрерывно. Было бы странно, если бы он пропустил такую важную встречу.

После коротких ритуальных приветствий возникла напряженная пауза. Не просто напряженная — взрывоопасная.

Невероятную силу, с которой Тристан и Изольда мысленно потянулись друг к другу, ощутили практически все присутствовавшие на поляне. Столкновение безмолвных вопросов Тристана к Жилину и Зиги к Ивану Горюнову срезонировало еще одним мощнейшим эмоциональным всплеском. Наконец, не последними на этом фоне были сексуальные переживания Бригитты, разрывающейся теперь между хозяйкой и любовником, а также пугающее, буквально ослепляющее озарение, свалившееся на Курнебрала: «Ба! Не только Мырддин, не только Тристан Самозваный, но и все остальные на этой поляне — колдуны или как минимум люди заколдованные». Только Перинис и Марта были относительно спокойны. Девушка, впрочем, пожирала откровенно похотливым взором Зигу а могучий слуга королевы думал почему-то лишь об одном: доведется ли ему когда-нибудь овладеть хозяйкой? Абстрактно хотелось и раньше (ему вообще всегда и со всеми хотелось), но сейчас вопреки всем принятым нормам, наперекор привычному рабскому страху захотелось конкретно и особенно сильно — до зуда в паху, до судорог в руках и ногах.

Напряжение, повисшее над Красной Поляной, сделалось угрожающим. Еще секунда — и они бы все, расставаясь с рассудком, кинулись друг на друга, любя, ненавидя, страстно желая чего-то для себя и стремясь не допустить того же для других. Все мужчины были при оружии, четыре меча скрестились бы в беспорядке и уж точно окрасили бы траву на поляне в соответствующий названию цвет.

Положение спас Мырддин. Он поднял руки, отчего внезапно налетел сильнейший ветер, срывающий с деревьев еще пышную в эту пору листву, и засыпал всю поляну сплошным ковром ярко-красных, как кровь(!), кленовых листьев. И от этого колдовства напряжение сразу поутихло. А Мырддин, пользуясь моментом и не упуская инициативы ни на секунду, громко объявил:

— Братья мои во Христе, слушайте сейчас только меня.

И люди окончательно успокоились, и склонили головы, и приготовились слушать, и разве только на колени не рухнули.

— Братья мои, я разрешаю каждому из вас произнести при всех только одну фразу, но самую главную, как ему кажется, в этой ситуации. Расскажите остальным наиболее страшную правду о других, какую вы знаете, — и вам станет легче. Начинайте. Бригитта, ты первая. Пожалуйста!

— Тристан женился на Изольде Белорукой из Карэ, что в Арморике, на девушке, похожей как две капли воды на мою госпожу.

— Хорошо, — похвалил Мырддин. — Перинис, продолжайте.

— Моя королева Изольда Белокурая отдалась герцогу Жилину Зеленогурскому, я стал невольным свидетелем этого, а Тристан, уезжая в поход, заставил меня и еще двоих обесчестить леди Вазеллину.

— Отлично! Марта.

— Моя госпожа Изольда обучила меня любви, которую почитали в древние времена прекрасные эллинки на острове Лесбос, — любви между двумя женщинами, а потом герцог Зигфрид заставил меня отдаться ему, и с герцогом мне понравилось больше, хотя я очень люблю мою госпожу.

— Спасибо, Марта. Курнебрал.

— Я всегда знал, что Тристан — пришелец из Аннона, я только не знал его настоящего имени, а сегодня мне страшно, потому что я вижу: и королева пришла оттуда же, и герцог Жилин, а мы, обыкновенные люди, просто околдованы ими.

— Браво, Курнебрал! Сигурд Отважный, вам слово.

— Пожалуйста, слушайте. Тристан по дороге из Арморики в Корнуолл каждую ночь предавался любовным утехам с Бригиттой.

Три вялых хлопка ладонями были ответом Мырддина на эту реплику герцога, на лицах слуг появилось недоуменное выражение: «Ну и что?» А Тристан единственный среди всех удивился, если не сказать восхитился: «Красиво работает, скотина! Интересно, кто же из моих матросов тайный его осведомитель?»

Обстановка разрядилась полностью. Мырддин сказал, завершая этот эпизод, как кинорежиссер на съемке:

— Хорошо. Закончили. Всем спасибо.

А потом добавил:

— Теперь я попрошу слуг удалиться на расстояние полета стрелы и ждать сигнала, который подаст сэр Тристан. Я должен сообщить нечто очень важное этим трем особам королевской крови: Тристану Лотианскому, Изольде Корнуоллской и Зигфриду Отважному.

И никто не посмел ослушаться величайшего из добрых волшебников.

* * *

— Поговорим? — предложил Мырддин по-русски, когда слуги отъехали уже достаточно далеко.

Все четверо сидели на старых пнях посреди поляны — каждый на своем. Мырддин не позволил Ивану и Маше сесть вместе. («Не миловаться пришли, а серьезные проблемы решать!») И настроение у них было мрачное. Зига тоже веселья в компанию не добавлял. Коммерсант, не понимающий правил игры, — какое зрелище может быть более плачевным? Но он не понимал правил по той простой причине, что их, похоже, не было вовсе, и это угнетало Зигу вдвойне.

— Поговорим, — глухо отозвался Иван. — А вы хоть знаете, на чем мы сейчас сидим?

И не дождавшись ответа, сообщил:

— По преданию, четыре огромных пня служили раньше плахами. Сотням людей, виновных и неповинных, отрубили здесь головы. Вот почему эту поляну назвали Красной.

— А что, и Красную площадь потому же? — решил Зига поддержать разговор культурных людей. — Из-за Лобного места?

— Нет, — назидательно объяснила Маша. — «Красный» в старом русском языке означало «красивый». Это в школе проходят, Абдулла.

— А я в школе плохо учился, — проговорил он задумчиво.

И все помолчали. Оставалось начать вспоминать, кто где родился и кто в каком городе сидел, чтобы эта сцена окончательно превратилась в душещипательный эпизод встречи Нового года из фильма «Джентльмены удачи».

Зига вздрогнул от слишком глубокой тишины и спросил:

— А мы что, собрались здесь затем, чтобы говорить вот именно об этом?

— Пан Жилин, — строго обратился к нему Мырддин. — Мы собрались здесь, чтобы поговорить без вашего участия. Я не приглашал вас на Красную Поляну. Правда? Вы сами пришли. Ну ладно, пришли, так пришли. Я вас не гоню, но предупреждаю: ведите себя прилично. Как гость. Сидите, слушайте и не перебивайте. Вам многое будет непонятно поначалу, но вы просто слушайте, а уж я скажу, когда станет можно задавать вопросы. Договорились?

— О’кей. — Зига устало потер глаза кулаками. — Я весь внимание. Курить можно? Ой! Пардон, я и забыл, где мы…

Зига окончательно смешался, а Мырддин с презрением швырнул ему дежурную пачку «Соверена» и буркнул:

— Курить можно.

И снова обратился к Ивану с Машей:

— Спешу успокоить вас: все пока идет по плану.

— Ну ни фига же себе планы у вас! — проворчал, не сдержавшись, Иван.

— Что именно тебе не нравится, Ваня?

Быстрее ответила Маша:

— Да мы от всех известных мне вариантов легенды отошли теперь настолько далеко, что я уже не понимаю, что надо делать!

— Машенька, милая, тебе уже ничего не надо делать…

Но Маша не слышала его.

— Как вас угораздило забросить в средневековый мир вместе со мной еще и этого человека?! Он абсолютно не вписывается ни в какие рамки. Он здесь уже много лет творит все что хочет. Вы бы послушали, как он пересказывает «Младшую Эдду» — в переводе на польский с сокращениями, дополнениями и переставив местами всех героев! И вы хотите сказать…

— Машенька, я много чего хочу сказать, да ты мне не даешь. Ты для начала главное пойми: Зигфрид не пересказывает тебе «Младшую Эдду». Это, наоборот, через три сотни лет самый знаменитый из исландцев, писатель и политик Снорри Стурлусон, сидя в своем замке в Рейкьяхольте, будет пересказывать и излагать на бумаге события, реальным участником которых был твой знакомый Зигфрид Израилевич Абдуллаев. Вот ведь как получается, Маша. Ты за легенды не переживай, с ними все нормально будет. Ты за себя переживай. Впрочем, тебе и за себя переживать уже практически не надо. Я ведь с этого и начал сегодня. Дело близится к развязке. А то, как попал сюда господин… Зига… ну, если интересно, объясняю. Взрыв того чемоданчика в его квартире был чуточку сильнее, чем мы ожидали, произошел сбой в расчетах, но было поздно корректировать пространственно-временной коридор. Пустили дело на самотек, рассчитывая подправить в дальнейшем, ну и вроде неплохо получилось. И этот кот Гыня на удивление кстати пришелся вместе с приемником. А ты говоришь, Маша, о несоответствии древним текстам. Двойка тебе по истории литературы.

Зига сидел тихо-тихо, даже не обижаясь на то, что о нем говорят в третьем лице — то ли забыли уже, то ли за живого не считают. Ну и ладно! Ему было чертовски интересно, и он с лихорадочной скоростью обрабатывал в голове всю эту умопомрачительную информацию. Ай да гражданка Изотова из квартиры сверху, ай да конспиратор! Ведь ни словом не обмолвилась об этом Мырддине и всех его чудесах. А гражданка Изотова как раз успокоилась вроде, слушая про великого исландца Стурлусона и пространственно-временные коридоры. Но тут вскинулся Тристан, словно спавший все это время.

— Ладно, — почти выкрикнул он, — Сигурд Абдуллаевич Жилин, или как его там, изящно вписался в наш с вами сюжет. Допустим. Хотя и я, признаться, обалдел от такого поворота событий. Но как же быть с Изольдой Белорукой? Здесь не произойдет какого-нибудь хроноклазма?

— Не, не произойдет, — устало сказал Мырддин. — Хроноклазмов вообще не бывает. Их придумал Джон Уиндем вот в этой самой стране, но чуть-чуть попозже, лет на тысячу.

— Хорошо, — продолжал шуметь Иван, — я в конечном счете не об этом. Я о самой девушке Изольде. Вы на место живого человека прислали двойника, а ей попросту стерли память. Это же почти убийство! Вы же ее, беспомощную, как анацефала, бросили черт знает где, в лодке посередь моря. Да и теперь что за жизнь у герцогини? Это же негуманно!

— Что? — переспросил Мырддин тихо и вкрадчиво. — Как ты сказал, Ваня? Негуманно? Да я сейчас расхохочусь, как Суламифь. Это ты-то говоришь о гуманизме? Скольких человек ты убил, Ваня? Не пробовал подсчитать? И отчего же ты с ними не обсуждал эту тему? К слову не пришлось? Так с каких же это пор ты начал задумываться о доброте и человечности? С тех пор, как, спасая от группового изнасилования, расстрелял литовскую девчонку, или с тех пор, как, решив не убивать, руководил групповым изнасилованием здешней уэльской баронессы? С какого момента, Ваня?

Вопросов задано было много, но все как один риторические, поэтому Иван ответил тоже вопросом:

— Слушайте, Мырддин, почему вы пытаетесь ударить в самое больное место?

— А ты? Для чего тебя учили попадать в болевую точку на занятиях по рукопашному бою? Чтобы результат был. Вот и я хочу, чтобы вы поняли. Другого способа нет. Хватит устраивать истерики, ребята. Вы оба очень неглупы. (Он снова как бы вывел за скобки Зигфрида: то ли Абдуллаев по определению глуп, то ли его здесь просто нет.) Вы должны понять. Послушайте, пожалуйста.

Мырддин сделал паузу, поднялся с пня и заходил по поляне, словно профессор перед доской на лекции в университете.

— Всех людей можно разделить на три основные категории, — заявил он уверенно и смело. — Ровно три: абстрактные гуманисты, конкретные негуманисты и абстрактные негуманисты. Первая категория малочисленна. К ней относятся Будда, Христос, Магомет, доктор Гааз, Мартин Лютер Кинг, Альберт Швейцер, мать Мария, Януш Корчак, ну и иже с ними. Понимаете? Эти принципиально не способны убивать и других к тому же самому призывают. Красиво. Но неконструктивно. Все равно что требовать от каждого гениальности Пушкина или Моцарта.

Прямо противоположная им категория — вторая, абстрактные негуманисты, то есть люди, убивающие ради денег, ради себя или просто так — ради самого убийства. Человеческая жизнь является для них ценностью второго, если не третьего порядка. Убийство они считают одним из способов существования, одним из развлечений, одним из видов бизнеса, не хуже и не лучше других. Таких, к сожалению, много. И это не только преступники всех мастей, разбойники, мафиози и наемники, это еще и определенная часть военных, особенно высшее командование, и, конечно, многие крупные предприниматели, иногда ученые и даже некоторые деятели искусства…

Есть третья категория людей. Если угодно, она промежуточная. Конкретные негуманисты призывают совершать убийства только в случаях крайней необходимости, только во имя конкретной, достойной и ясной цели. Конкретные негуманисты убивают всегда не ради себя, а ради других. Даже если это самооборона, такой человек спасает себя во имя других. Ведь он нужен людям, знает об этом и всегда в первую очередь думает о них. Я и мне подобные причисляем себя именно к этой категории. Беда лишь в том, что наша категория слишком разношерстна. По формальному признаку к конкретным негуманистам относится и полицейский, стреляющий в бандита, и безумный революционер, бросающий бомбу в тирана, и не менее безумный тиран, живущий не для себя, а для народа и палками загоняющий этот народ в светлое будущее. Вот почему некоторые из нас, пытаясь дистанцироваться от параноиков, называли себя конкретными гуманистами. Это неправда. Это не более чем попытка обмануть всех и себя заодно. Гуманизм не бывает конкретным. Гуманизм есть любовь к человечеству или, говоря иначе, к каждому человеку без исключения, а это понятие сугубо абстрактное. Я не слишком зануден, Иван? Маша?

— Нет, нет, вы все очень складненько говорите, — ядовито похвалил Иван. — Я только не пойму, к какой категории отнести тех людей, а их большинство, которые ни проповедовать, ни убивать не собираются вовсе.

— Ни к какой, Ваня. Эти люди просто еще не оформили своего отношения к нашей проблеме. Но все они — потенциальные убийцы, нереализовавшиеся представители одной из трех категорий. Можно, например, провести социологический опрос, с известной степенью точности выявить пристрастия респондентов и соответственно предсказать схему их поведения в экстраординарной ситуации. Уверяю тебя, Гаазов и Корчаков обнаружится, как всегда, не много, маньяков-садистов и хладнокровных гангстеров — на несколько порядков больше, ну а подавляющее большинство составим мы — конкретные негуманисты. Процентное соотношение будет, конечно, несколько иным, но…

Мырддин замялся, чувствуя, как внимание слушателей ослабевает, и в эту паузу тут же вклинилась давно молчавшая Маша:

— Так вот, оказывается, ради чего вы закидываете людей Бог знает в какие дали! Чтобы потом классифицировать их, разложить по полочкам, ярлычки приклеить… Милое занятие, ничего не скажешь!

— Да нет же, Маша, ты абсолютно не права. — Мырддин даже не обиделся. — С тем же успехом ты могла бы считать унизительной свою медицинскую карточку в родной поликлинике, где ты весьма скрупулезно классифицирована и пронумерована. Этап изучения подопытных кроликов нами давно пройден. Мы переходим к этапу лечения. Диагноз-то уже поставлен, и болезнь серьезная, уверяю вас, но уж очень хочется помочь этому несчастному земному человечеству!

— Это мы-то больные?! — возмутился почему-то Иван.

— Анекдот! — неожиданно объявил Мырддин. — «Ну ты, козел!» — «Это я-то козел?!» — «Да не ты, ты и на козла-то не похож!» — «Это я-то на козла не похож?!!» Вот и ты сейчас так же, Ваня. Я тебя конкретно не имел в виду. Я обо всей Земле говорю.

— А сами вы разве не с Земли? Или я чего-то не понял?

— Ах, Иван, Иван, вы еще очень многого не понимаете, да вам и не надо пока. Конечно, родом мы все с Земли. Но после того, что вы называете смертью, мы уходим на другие уровни бытия. Выше Второго поднимаются немногие, только те, кому это нужно, среди тех, кому это дано. Понятно? Короче все равно не скажешь.

Иван и Маша молча кивнули.

— Так вот, некоторые, и я как раз такой, проходят до высшего — Восьмого, чтобы подняться на Девятый. Девятый уровень — это возвращение на первый, то есть сюда, на Землю, но уже в совершенно новом качестве, с новыми возможностями и новыми целями. Ну, например, явление Иисуса своим ученикам после распятия и вознесения. Вкратце это примерно так и выглядит. А есть еще Десятый уровень, Сверхуровень. В двух словах не опишешь. Здесь было бы проще изъясняться в терминах раннего буддизма, но вы в подобных материях, как говорится, ни бельмеса не петрите. Верно? Поэтому, чтобы понятнее было, представьте себе незамысловатую математическую схему: девять уровней бытия, один выше другого, в итоге замыкаются кольцом, потому что девятый и первый — суть одно и то же. Так вот, выше, над плоскостью этого кольца, то есть уже в другом измерении, и располагается Десятый уровень бытия. Я там не был, а вот Он — как раз оттуда.

И Мырддин опять выкатил из широкого рукава давешний пластиковый полупрозрачный апельсинчик. Апельсинчик, как водится, повис в воздухе, легка дрожа и подпрыгивая, словно приветствовал всех четверых поклонами и вежливой улыбкой.

— Что это? — спросил Иван и торопливо исправился: — То есть кто это?

— Ты прав, Ваня. Это и что и кто одновременно. На земных языках этой сущности невозможно дать полного определения. Его безграмотно называли Богом и не менее безграмотно — гомеостатом третьего рода, Его называли Колесом Мирового Порядка и тривиальным завоевателем из космоса, Его называли моделью Вселенной и высшей формой разумной жизни. И все это правда и неправда. Сущность его не исчерпывается никаким конкретным определением.

— Такой маленький, — умилилась Маша, — и столько всего вмещает!

— Он не маленький, — возразил Мырддин, — он может быть каким угодно.

И в ту же секунду апельсин начал стремительно расти. Примерно на счет четыре (Кто считал, зачем? Ну конечно, Иван — по старой военной привычке!) пластмассовый фрукт сделался уже размером с гигантский арбуз килограммов на пятнадцать. При этом над поляной поднялся ветер, взвихривший красный кленовый ковер и закруживший листву несколькими веселыми смерчиками.

— Не надо, — жалобно попросила Маша.

— Сам знаю, что не надо, — согласился Мырддин.

И ветер тут же стих, листья улеглись, а апельсин сдулся, уменьшился до удобных глазу размеров и нырнул за пазуху к волшебнику, точно щенок, замерзший на уличном холоде.

«Хорошо, что Лушу не взяли, — вспомнил Иван по ассоциации. — Она бы излаялась вся. Животные не любят подобной чертовщины»,

— Зря ты так думаешь, Иван. — Мырддин ответил вслух на его мысли и как бы пояснил для остальных: — Собаки, между прочим, совершенно спокойно реагируют на оранжит.

— Как вы его назвали? — не понял Иван.

— Оранжит. Надо же хоть как-то называть.

— И что же, — поинтересовалась Изольда, — этот оранжит, этот высший разум во Вселенной слушается вас?

— Не слушается, — уточнил Мырддин, — а слушает. Разницу чувствуете?

— Обижаешь, начальник! — кривляясь, проворчал Иван. — Маша-то у нас филолог.

И они все заулыбались. Кроме Зиги. Этот после демонстрации магических фокусов окончательно сник и только все курил сигареты — одну от одной, благо слабенькие. «Соверен» мырддинский на этот раз опять оказался с пониженным содержанием никотина.

— Ну хорошо, Мырддин, — заговорила Маша после паузы. — Это все лирика. А по существу? Мне все-таки очень хочется понять: мы на той же земле живем, где и жили, только на десять веков раньше, или…

— Или, Маша, или.

— Параллельные миры? Так это, кажется, у фантастов называлось? Скучища…

— Конечно, скучища! — с энтузиазмом подхватил Мырддин. — А нам-то как это все надоело — вы себе и представить не можете! Думаете, пудрил я вам мозги все это время? Думаете, раз параллельные миры, то от событий в одном с другим ничего сделаться не может? Не тут-то было! Нет, конечно, от двух-трех неправильных слов здесь ваш двадцатый век не развалится, все будет, как было, но… Есть маленькое «но». Проблема возвращения. Экспериментируя с историей, вот как сейчас, например, мы создаем копии нашего мира и работаем в них. В случае той или иной неудачи копия продолжает жить своей жизнью, их уже очень много таких болтается во Вселенной без всякой надежды пересечься. А вот в случае успешного завершения эксперимента… как бы это попроще? Копия вновь сливается с оригиналом. Для вас это и будет моментом возвращения домой, который теперь уже совсем не за горами. Поняли что-нибудь?

— Я, например, все понял, — неожиданно громко напомнил о себе Зига.

— Вообще-то трендеть команды не было, — ласково так заметил Мырддин на хорошо понятном для Зиги полублатном языке. — На первый раз прощаю.

Абдуллаев не стал ввязываться в перепалку, он и в прежней жизни всегда очень тонко чувствовал, чья гиря в данный момент перетягивает, а безумство храбрых, которому некоторые поют песню, было изначально чуждо ему.

— Я так разумею, мессир, — начал Иван высокопарно, — ваши слова следует понимать как приглашение к последнему акту нашей пьесы.

И с чего это он вдруг обратился к Мырддину в таком красивом старофранцузском варианте? Булгакова, что ли, вспомнил? А вообще-то у них здесь, особенно на континенте — в Арморике, Аквитании, Наварре, — обращение «мессир» было обычным при разговоре с рыцарем. Вот только Мырддин-то — совсем не рыцарь.

— Да, мои дорогие, — объявил добрый волшебник, — по сути дела, вам остается теперь только умереть. Однако умереть следует изящно и правильно. У меня все. Можно задавать вопросы. Всем, даже Зигфриду Конопатычу Жилину.

— Вопрос номер один, — объявил Зига, не реагируя на очередную подколку. — Почему мне позволили все это выслушать? Обычно так откровенничают только со стопроцентными покойниками. Вопрос номер два. Я по какой легенде должен теперь доигрывать последний акт? Маша мне накануне поведала, что как Сигурд Отважный я действительно давно помер согласно всем эддам, шмеддам и прочим басням. А про герцога Жилина исторической и литературной науке в лице гражданки Изотовой известно крайне мало. И вопрос номер три. Я тоже должен умереть, чтобы вернуться назад?

— А вы хотите вернуться в свое время? — поинтересовался Мырддин.

Зига задумался, но только на секунду и выпалил так торопливо, словно чувствовал: потом ему уже не дадут сказать:

— Конечно, хочу! Устал я здесь торчать. Устал, мужик, сил нет, как устал, вытащи, миленький!..

— Хорошо, — молвил Мырддин. — Тогда отвечаю на все вопросы сразу. Чтобы вернуться, ты, разумеется, должен умереть в этом мире. Умереть тебе надлежит очень скоро. Если угодно, прямо сейчас. И легенда неплохая на эту тему есть. Маша Изотова, конечно, великий филолог, но и она не все легенды знает. Есть такой печальный ирландский скель «Смерть герцога Жилена»: «И тогда мудрейшие филиды назначили Жилену встретиться на Багряной Поляне с Дрестаном, сыном Таллуха, и влюбленной в него прекрасной Исодцой, незаконной дочерью Финна МакХуммала и женою корнуэльского короля Марха. И встретились они, и сели на древние пни, служившие плахами, которые еще Святого Самсунга помнили. И тогда из лесу вышел к ним известный колдун Мирдин и предложил герцогу яд. „Спасибо тебе, — сказал Жилен. — Я ждал этого часа, ибо жизнь больше мне не мила“. И протянул он руку, чтобы взять яд…»

— На, возьми, — Мырддин протянул Зиге маленький темный пузырек. — Час настал.

И Зига Абдуллаев, словно в трансе, принял из рук Мырддина яд, снял пробку, поднес к лицу, понюхал. Обвел глазами собравшихся, словно прощаясь, и уж совсем было собрался глотнуть, да вдруг точно проснулся.

— Шалишь, старик, — произнес он страшным голосом. — Шалишь. Думали избавиться от меня таким простым способом? Не выйдет! Да, я действительно вернусь в свой век и в свой мир! Да, действительно после смерти в мире этом, но я сам выберу свой час. Сам, без вашей помощи. Мне еще очень многое хочется сделать здесь. Я уже побывал в Камелоте. Я уже говорил с Мордредом. И я знаю, что он умрет на днях, а следом умрет Артур, и не станет Логрии, не станет вашего легендарного королевства. Но во главе англов и саксов в Британию войду я. И Ричардом Львиное Сердце тоже буду я!..

«Остапа несло», — подумал Иван. Он уже познакомился с идеями герцога Зеленогурского там, в Польше, и теперь ему было скучно выслушивать эти бредни вторично. Поэтому Иван решил не дожидаться указании чародея и самолично сворачивать утомительное мероприятие. Он громко свистнул, подавая условный сигнал Курнебралу. А в ответ ему неожиданно раздалась тихая трель малиновки из кустов. Курнебрал такого не умел — это Перинис обучился однажды. «Ё-моё! Откуда же он здесь? Мырддин ведь никому не велел подходить ближе чем на полет стрелы. Слуги вконец распустились!»

Зига меж тем закончил свою трепотню каким-то яростным выкриком, напомнившим Ивану истеричные выступления национал-патриотов на митингах времен перестройки, швырнул флакон с ядом под ноги и, резко развернувшись, зашагал прочь.

Было что-то ужасно неправильное в его уходе. Но бежать вдогонку за герцогом, вызывать его на поединок или, не дай Бог, опять на что-нибудь уговаривать было бы еще неправильнее. Тристан (да, теперь уже Тристан) чувствовал это однозначно. В глазах Изольды застыло трагическое отчаяние. Очевидно, пообщавшись с Зигой в последние дни, она еще лучше Тристана прониклась ощущением надвигающейся катастрофы.

Жилин Зеленогурский, он же Сигурд Отважный, он же Абдулла Конопатый, уходил от них в голубоватую дымку осеннего вечера, с громким шуршанием загребая ботфортами палую листву и унося с собой навсегда надежду на возвращение домой. Как глупо!

Уходил он быстро, но почему-то не смог уйти далеко. Споткнулся, словно о невидимую ступеньку, и упал ничком в красные кленовые листья. Изольда сразу подбежала к нему, наклонилась, и только тут Тристан заметил, что из затылка Сигурда торчит длинная стрела с характерным корнуоллским оперением.

Не может быть! Они как будто все оглохли. Стрелы не летают так беззвучно!

Тристан оглянулся.

Из кустов, виновато пожимая плечами, вышел Перинис с большим луком в руках. А Изольда уже бежала обратно с непонятным выражением па лице. Рот ее был приоткрыт: то ли от страха, то ли от удивления, то ли от радости.

— Извините, миледи, я вашего польского языка не понимаю, — мямлил могучий слуга. — I1о мне показалось, вы желали смерти тому человеку, а он решил уйти от вас. Я был не прав, миледи?

«Во дурак! — подумал Тристан не без восторга. — Какая теперь разница — прав, не прав, — когда уже убил человека?»

А из-за спины вдруг послышались торжественно-вялые аплодисменты: четыре или пять размеренных хлопков. Все сразу вспомнили про Мырддина, повернулись кто где стоял и посмотрели на него.

«И когда герцог Жилен сделал вид, что пьет смертоносное зелье, — с напыщенной выразительностью процитировал волшебник, — а в действительности бросил наземь глиняный флакон и попытался спасаться бегством от бывших своих друзей, ставших теперь врагами, юный римлянин по имени Пенис, засевший в эту пору в кустах, натянул тугую тетиву своего лука и пустил стрелу точно в цель — в стриженый затылок герцога…»

— Что, действительно есть такая легенда? — удивилась Изольда.

— Теперь — есть, — улыбнулся Мырддин.

* * *

— У вас осталось десять минут, — объяснил Мырддин, — и только для разговора. Никаких нежностей, слишком много свидетелей. А говорить можете на «польском». Все понятно?

— Абсолютно, ваша честь! — рапортовал Тристан.

— Вот и прекрасно. Сюда едет сам король Марк, — забеспокоился старик почему-то. — Так что, Тристан, буквально десять минут, и ты исчезаешь. А я прямо сейчас ухожу. Пока, ребята, до скорой встречи!

— Погодите, Мырддин! — Тристан окликнул его. — А Зига вернется в двадцатый век?

— Вы считаете, стоит его туда возвращать?

— Упаси Господь! — выдохнула Изольда.

— Вот и я так же думаю, — согласился добрый волшебник.

* * *

Тристан прижал Изольду к себе крепко-крепко и поймал ее губы, едва они остались вдвоем. Это было очень приятно — после такой-то разлуки! Но Изольда не отвечала ему, как прежде. Она просто позволила обнять себя, разрешила поцеловать в губы, покорно приоткрыв их навстречу пылкому языку Тристана.

— Ты разлюбила меня! — выдохнул он ошарашено.

— Это ты разлюбил меня, — возразила Изольда, нехотя высвобождаясь. — Ну действительно: тело точно такое же, как мое, теперь есть у тебя в Арморике. А душа… По-моему, душа моя уже отлетела куда-то на остров Авалон. Я безумно устала от всего, Ваня. Безумно устала.

Тристан снова обнял ее, прикоснулся губами к шее, начал нежно поглаживать по спине.

— Не надо, Ваня, не приставай, — попросила она жалобно. — У нас сегодня все равно ничего не получится.

— Потому что Мырддин сказал про десять минут? Да плевал я и на него, и на Марка, который едет сюда, и на все твои древние тексты!

— Да нет, Ваня, просто у меня настроение какое-то ужасное. Понимаешь? Я дура. Ну скажи мне, что я дура…

Изольда повторяла слово в слово то, что говорила ему много лет назад там, на море, между Ирландией и Корнуоллом, когда они выпили вместе Волшебного Напитка. Этот напиток, этот умопомрачительный скотч и победил тогда ужасное настроение Изольды. А теперь скотча не было. Мырддин, мерзавец, не оставил, а ведь мог, наверное. Скотина.

— Маша, — взмолился он, — но я не могу без тебя!

— Можешь, — цинично возразила она. — Два года мог и еще сможешь. Зачем ты врешь?

— Маша, все эти два года были сплошной ошибкой. Мне правда очень плохо без тебя. Да, у меня были женщины, но это такая ерунда! Это до такой степени не имеет никакого отношения к тебе, к нашей любви, как же ты не понимаешь?.. А Изольда Белорукая… Я действительно ни разу даже не прикоснулся к ней.

— Ну и дурак. Пожалел бы девочку.

Этим она добила его. Тристан открывал рот, как выброшенная на берег рыба, и наконец с трудом выговорил одно лишь слово:

— Маша!..

— Ну что? Что «Маша»? Канючишь тут, как последний придурок, двух слов в простоте сказать не можешь!

— Господи, Маша, откуда столько злости? За что, скажи, за что ты так обиделась на меня?

— Я не обиделась. — Она уже закусила удила. — Мне обижаться некогда. Я же тут трахаюсь со всеми подряд, живу в свое удовольствие…

— Маша, перестань, я же ни на минуту не верил тому, что о тебе говорят.

— А какая разница: верил — не верил, — откликнулась она неживым голосом. — Я же действительно трахаюсь тут почем зря. Вот с этим покойничком забавно было; с Мартой — замечательно, а главное, регулярно; с Бригиттой, разумеется, потом еще…

— Стоп! — перебил ее Тристан. — Сейчас ты начнешь врать. Не хочу.

А она действительно собиралась присочинить еще полдесятка любовников и любовниц, и теперь, когда он поймал ее за руку, как девчонку, таскающую у матери помаду, ей стало действительно обидно.

— Слушай, иди отсюда! А? — Губы ее дрожали, в глазах уже блестели слезы. — Уматывай в свою Арморику, трахайся там хоть с королевой Франции, только от меня отстань. Иди отсюда! Ты слышишь, или я сейчас позову Периниса.

Периниса звать не пришлось. Он как раз подошел сам.

— Леди. Сэр. Вынужден прервать ваш разговор. Кортеж короля Артура в минуте отсюда. Прощайте, сэр Тристан.

И благородный рыцарь, ломая ветки, как дремучий медведь, быстро скрылся в густом ольшанике.

* * *

Слезы Изольды оказались очень кстати для той легенды, которую она излагала мужу. Якобы, когда Мырддин уже скрылся в лесу, на нее внезапно набросился выскочивший из кустов господин весьма знатной наружности с явным намерением похитить и обесчестить. И она так испугалась, так испугалась… Спасибо верному Перинису — стрела его настигла обидчика вовремя. И Марк посмотрел на доблестного слугу таким многозначительным взглядом, что Перинис почувствовал: быть ему в самое ближайшее время оруженосцем одного из вассалов короля. А дальше… Кто знает, ведь он молод, силен! Сверкающие перспективы открывались перед совсем еще недавно нищим итальянцем.

А когда королевский кортеж возвращался лесной дорогой в замок, из кустов колючего терновника вдруг послышалась дивная птичья трель. И все невольно остановились. Это было чудо, ведь по осени птицы не поют так звонко и радостно. Остановилось все шествие: фурьеры и конюшие, повара и кравчие, капелланы и псари, сокольничьи и доезжачие, наконец, придворные дамы и их пажи, рыцари и бароны — все заслушались дивной песней.

А Изольда, конечно, поняла, чей голос раздается из терновника, и даже знаменитый роман Маккалоу вспомнила. И улыбнулась выдумке Тристана. Впервые после их размолвки улыбнулась. И заметила на дороге брошенную явно не случайно ветвь орешника, символически обвитую побегом козьей жимолости. И зазвучали в памяти замечательные строки Марии Французской:

…Побеги жимолости льнут

К орешнику в глуши лесной.

И если ветвь с его корой.

Прижавшись к ней, почти срослась, —

Легко им вместе, в добрый час!

Но разлучи их, и тогда

Обоим горькая беда:

Зачахнет вдруг орешник тот,

А с ним и жимолость умрет.

И так же сгинем мы, любя:

Ты — без меня, я — без тебя!

— Поднимите этот орешник с дороги, — попросила Изольда слуг, — и дайте мне.

Она не ошиблась. У основания ветка была обстругана с четырех сторон и имела квадратное сечение. Такие штуки у древних ирландцев назывались «бастун», их использовали вместо пергамента для передачи информации. Тристан и послание свое написал огамом — древним ирландским алфавитом, этакими зарубками типа шумерской клинописи. А смысл послания был предельно прост — многократно повторенное «Я люблю тебя!».

Сердце Изольды оттаяло, она так и уехала в замок с улыбкой на лице. Тристан видел это сквозь густой терновник и радовался, и загорался надеждой, и уже не мог остановиться — ему захотелось во что бы то ни стало увидеть Изольду еще раз в этот свой приезд, нет, не просто увидеть, ему захотелось услышать от нее добрые слова после тех многих злых, которыми она осыпала его в лесу, возле Красной Поляны.

Ах, Тристан, удовлетворился бы ты просто улыбкой, тем более что она была так хороша!..

В неистовой своей страсти Тристан наскоро переоделся нищим и после вечерней службы во храме Тинтайоля подкараулил Изольду у церковных ворот. Он стоял просящим подаяния и, как только прекрасная королева вышла, стал навязчиво вертеться возле самых ног ее, жалобно скуля, словно побитая собака. Но королева вышла вместе с мужем, и сразу узнала в убогом чудаке Тристана, и испугалась безмерно, что и Марк узнает его, и сделала вид, что ей неприятно. А нищий настаивал, нищий что-то просил, не денег, нет, взгляда, слова, возможно, касания королевской руки. И Изольде действительно стало неприятно, ей стало не по себе, она кликнула стражу и велела прогнать наглого попрошайку. И тогда Тристана пинками и тычками под хохот и улюлюканье толпы вытолкали с главной площади Тинтайоля.

* * *

Так закончился этот безумный день, и Тристан напился тем же вечером в порту с моряками и отплыл в Арморику, и пил всю дорогу, и когда приплелся чуть живой в Карэ к Кехейку, тоже выпил с ним, и Кехейк как настоящий друг ни о чем не спрашивал.

А с моря дули холодные ветры, напоминая о скором приближении зимы.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ,

в которой наши герои еще сильнее, чем прежде, страдают друг без друга, из-за чего совершают массу нелепых поступков, но самую главную, можно сказать, роковую ошибку делает все-таки Тристан, а не Изольда, хоть и говорят повсеместно, что именно женщины являются источником зла

Изольда очень быстро поняла, что она натворила, и начала корить себя безудержно и безжалостно:

«Ах ты, взбалмошная баба! Тебе уже тридцать пять лет, а ведешь себя, как девчонка! Другие в твоем возрасте бабушками становятся, спокойно ведут домашнее хозяйство, правят страной, нянчат внуков, воспитывают юных баронесс, занимаются рукоделием, телевизор смотрят, на турниры ездят… Ну, что там еще? В общем, остепениться пора, а ты все куролесишь. Вот и сделала глупость и гадость несусветную — прогнала Тристана, ни разу не обняв, не поцеловав его, ни разу не уединившись с любимым. Да ты обезумела просто, подруга! Может, послать теперь гонца вслед Тристану? Да нет, пустое, не вернуть его на сей раз. Он тоже гордый, как сто китайцев. Встанет в позу и скажет: „Куда я поеду в этакую холодину? Зима на носу“. А ведь и правда, скоро зима. Ваня всегда тебе говорил, что очень не любит холод и снег. Господи, каково же ему было лежать там, в Грозном, раненому, морозной ночью на ледяном асфальте!..»

A Маша в детстве зиму очень любила: коньки, лыжи, санки, елки, подарки новогодние — сплошная сказка! И в юности продолжала любить. Коньки и лыжи — все это оставалось, а еще добавилось: «мороз и солнце, день чудесный», скрип снега под сапожками, румянец на щеках, искрящиеся снежинки и сладкие зимние поцелуи, как клубника в мороженом… С годами зима становилась все неприветливее, от холодов начинали болеть придатки и почки, руки мерзли в любых перчатках, даже в варежках, насморки мучили то и дело, долгие темные вечера утомляли, наводили тоску.

Теперь Изольда, да, уже Изольда, а не Маша, просто возненавидела зиму. Ей стало ясно, что до весны не удастся увидеть Тристана, и захотелось элементарно впасть в спячку. Вот только с кем? Интересный вопрос. Какие еще животные, кроме человека, ассоциируют сон и секс? Пожалуй, никакие. Но Изольда-то хорошо понимала, что не сумеет буквально проспать четыре месяца, ей необходимо забыться, ей требуется мягкое, ласковое, утешающее тепло. С кем было искать его? Не с королем же Марком. Ну, допустим, с Бригиттой.

Конечно, с Бригиттой было неплохо — уютно, привычно. Потом они даже освоили «групповые упражнения» втроем с Мартой. Еще веселее.

В лучшие моменты подобных соитий ей действительно удавалось забыть Тристана, как удавалось забывать его иногда, слушая по радио старые-старые песни — песни времен юности. Она в те годы была еще совсем девчонкой и не знала никакого Ивана Лотианского, и даже никаким средневековьем толком не интересовалась. Это было какое-то совершенно особенное время, вспоминаемое ею теперь с нежностью и трепетом. Так вспоминают свою малую родину или первую любовь. В общем, это была ностальгия, натуральная ностальгия — по родным местам, по прошлому, по детству — все одновременно. И потому чувство рождалось настолько сильное, настолько всеобъемлющее, что как бы стирало из памяти все и всех. Потом, когда музыка смолкала и окружающий мир возвращался, смыкаясь вокруг нее, Изольде даже делалось страшно. И стыдно перед Тристаном. Любовь к нему была все-таки настоящей, реальной, любовь была самой жизнью, а под действием мелодий она переселялась в мир иллюзий, и это была не жизнь, а опасный дурман, наркотик, убивающий ее, уносящий в никуда и навсегда.

Она начала элементарно бояться сумасшествия, она уже воображала себя Офелией и то ли бежала в отвлекающий, расслабляющий секс от дьявольских мелодий и мудреного искуса «волшебного колокольчика», то ли, наоборот, спасалась чистыми мечтами о прошлом от все более греховных безумств плотской любви. Она металась, она не знала, что хуже. Плохо было все.

Порою Изольда вновь ловила себя на том, что мечтает о близости с Перинисом. Глядя на стройного чернявого атлета, она чувствовала, как разгорающееся внутри тепло поднимается откуда-то снизу и лишает сил, лишает способности контролировать себя, она вздрагивала от случайных прикосновений и отводила взгляд, как влюбленная девочка-школьница. Перинис, по счастью, ничего не понимал и даже не замечал, во-первых, в силу своей природной простоты, а во-вторых, пиетет по отношению к хозяйке, королеве(!) был для него превыше всего, мысль о соитии с госпожой посетила его плебейскую голову лишь однажды, и то под действием колдовских чар Мырддина. Теперь он уже не помнил об этом.

А последней каплей, переполнившей чашу терпения Изольды, оказался приезд в Тинтайоль Будинаса Литанского. Давний и самый верный друг Тристана стал вторым после Бригитты человеком, которому королева открылась полностью, поведав все о последнем осеннем визите любимого: об их размолвке, о трелях малиновки в кустах, о псевдонищем возле храма. Будинас понимал ее прекрасно, Будинас разделял ее горе, даже, утешая, прижимал к себе, как родную сестру, и ласково гладил по голове, не в силах смотреть более на горькие слезы королевы. Он вызвался поехать в Бретань и поговорить с Тристаном, он уверял, что на самом-то деле все уладится само собою, надо только набраться терпения, и снова предлагал свое посредничество в примирении и организации тайных встреч влюбленных. И королева была так тронута его участием, такой прониклась жгучей благодарностью к молодому и красивому барону, что в известный момент между ее головой, сердцем и тем центром, той чакрой внизу живота, от которой обычно поднимался сладкий, томительный и неодолимо прекрасный жар, случилось короткое замыкание. Изольда судорожно впилась пальцами в ягодицы Будинаса, приподнялась на носочках и, благо литанский рыцарь был не слишком высок, легко поймала жадным ртом его приоткрывшиеся в растерянности губы. Молодой барон был, разумеется, не каменным, и Изольда через шелк своего платья и тонкую венецианскую ткань его брюк сразу ощутила ответную реакцию мужской плоти, но уже через каких-нибудь пять секунд почувствовала она и другое — сильные руки мягко, тактично, даже ласково, но вместе с тем уверенно и твердо отодвинули ее.

— Не надо, Изольда, — прошептал Будинас. — Не надо, это безумие. Тебе просто очень плохо без Тристана. Я не смогу заменить его. И вообще мой принцип — никогда не предавать друзей. А такой поступок был бы настоящим предательством. Больше скажу, и тебе после нашей вымученной любви стало бы только тяжелее. Поверь мне, королева. Лучше я. просто еще подумаю, как помочь вам.

Конечно, он был прав, тысячу раз прав! И как он это точно сказал: вымученная любовь. Как, не желая того, жестоко попал в самую болевую точку. Вся ее корявая жизнь, все ее тихие радости после размолвки с Тристаном были вымученными. Разве это достойно королевы Корнуолла и образованной молодой женщины двадцатого века — постоянно идти на поводу у своих плотских страстей, отдаваться им просто потому, что все другие удовольствия оказались недоступны?

«Боже, как низко я пала!»

Это манерное мелодраматическое восклицание, слышанное ею давно-давно (уж не в качестве ли названия какого-то полукомедийного фильма?), — это дурацкое восклицание звучало сейчас для Изольды как строчка из высокой трагедии — трагедии самой жизни.

В тот же вечер она выбросила из окна своей башни над морем волшебный колоколец фирмы «Панасоник», нарочно не выключив его, и голос Натальи Гулькиной, главной солистки «Миража», исполнявшей в тот момент (как будто специально!) супершлягер давнего, «догорюновского» восемьдесят девятого года, красиво удалялся, падая вниз, пока приемник не скрылся в сверкавших кровавым закатным светом ледяных волнах:

Музыка на-а-ас связала.

Тайною на-а-ашей стала.

Всем уговорам твержу я в ответ:

Нас не разлучат, нет!..

И мелодия стихла на точно продуманной ноте, словно какой-то вселенский режиссер именно так и задумал.

С одной греховной страстью было покончено. Оставалась вторая. Изольда уже придумала, что сделает.

Ложась в постель, она на голое тело нацепила монашескую власяницу — жуткую кусачую рубаху из грубой шерсти и конского волоса. О такой штуке рассказывала ей Бригитта, прошедшая через многие методы усмирения плоти в сарагосском монастыре. Рубашечка оказалась знатная. В первую ночь королева и заснуть не смогла, все ворочалась и ворочалась с боку на бок, из последних сил борясь с искушением сдернуть проклятую отшельническую одежду с отчаянно зудящего тела. Однако строго по канонам даже почесываться не полагалось. И она терпела. Она привыкала.

А король Марк, как настоящий любящий муж, все понял и не задавал вопросов. И тоже не спал, беседуя с женою всю ночь на отвлеченные темы.

Изольда поклялась перед Богом носить власяницу на теле, не снимая как минимум до весны. И носила. Даже мылась в ней. Нет, она не перестала замечать раздражающей тяжести и колкости грубой рубашки, она просто притерпелась к этим гадким ощущениям. Притерпелась настолько, что уже ближе к марту вдруг подумала, а не совершает ли она новый великий грех, не начала ли она получать удовольствие от этого самоистязания.

«О Боже! — восклицала Изольда, приходя одна под своды тинтайольского храма. — Если б ты только знал, как мне плохо!»

* * *

Вынырнув из многодневного запоя, Тристан оглоушил с утра бочонок рассолу вместо пива и начал потихонечку замечать мир вокруг себя. Мир, признаться, оказался достаточно противным: грязным, холодным, недружелюбным, но отдельные его фрагменты уже начинали радовать. Например, собака Луша. Или удобная рукоять кинжала, которым он нарезал свежий ржаной хлеб и сало. Да и аппетит вроде проснулся. Жизнь постепенно возвращалась, здоровье восстанавливалось, могучее тело рыцаря в итоге не так уж и пострадало, хотя, наверное, зримо исхудало от почти полного перехода с нормальной еды на одно лишь вино и пиво, от глухой тоски, иссушающей злобы на всех и вся, от тяжелого беспорядочного сна урывками, едва ли не постоянной головной боли и периодической рвоты, сделавшейся привычной. Теперь все это было как будто позади, и подтверждением тому стала добрая улыбка вошедшего к нему в комнату Кехейка, улыбка друга, не показавшаяся издевкой, а искренне порадовавшая Тристана.

— Ну как ты? Ничего? — спросил Кехейк. — Расскажи хоть теперь, с какими вестями прибыл. А то до сих пор ничего путного я от тебя добиться не смог. То веселился как сумасшедший, то заливался слезами. И все как будто бредил.

— И что же говорил я в этом бреду? — поинтересовался Тристан.

— Да знаешь, брат, то одно, то другое. Что любит тебя Изольда Белокурая и будет любить до гробовой доски. И — что ненавидит тебя, знать не хочет, что никогда вы больше не повстречаетесь. Что поплывешь ты в Тинтайоль прямо завтра. И — что покончишь с собою немедленно, потому что жить тебе больше незачем. Что изменяла она тебе со всеми подряд, как и ты ей. И — что были вы верны друг другу всегда, потому как иначе и быть не могло. Чудно ты бредил, Тристан, все подряд лопотал, без разбору.

— Я не бредил, Кехейк, — ответил Тристан. — Все так и есть. Понимаешь, жизнь гораздо сложнее, чем мы привыкли считать, и я не знаю сегодня, что ответить тебе на главный вопрос. Сегодня я еще не готов на него ответить.

— Вот как… — только и сказал первый рыцарь Арморики.

— Да, Кехейк, — грустно покивал Тристан. — Подожди еще немного.

— Хорошо, я согласен подождать до лета.

— До весны, — поправил Тристан. — В апреле я думаю снова отправиться в Корнуолл.

— Поедем вместе. — Кехейк произнес эти слова решительным тоном, не допускающим возражений.

И Тристан понял: брат Изольды Белорукой имеет право посмотреть собственными глазами на Изольду Белокурую. Да и потом, не ровен час придется от врагов отбиваться — вдвоем легче. А в том, что среди тинтайольцев враги у него остались, Тристан не сомневался. И он сказал, быть может, с несколько излишним пылом:

— Обязательно поедем вместе!

— Ну вот и славно, — улыбнулся Кехейк. — Отдыхай, друг.

* * *

После завтрака, плавно перешедшего в обед. Тристан действительно прилег отдохнуть, а проснулся, когда было уже темно. Очнулся в маленькой отдельной комнате, куда привык уходить, когда бывал сильно пьян и ночь напролет орал песни под гитару. Уходил, чтобы не мешать несчастной своей жене. Теперь он сидел в густом полумраке на постели и думал: «Во, повезло-то принцессе! Память отшибли, в звании понизили до дочки герцога, мужа дали, который не трахается, так этот подонок плюс ко всему оказался гулякой, алкоголиком и дебоширом».

И до того Тристану жалко стало несчастную девочку белорукую, что он едва не разревелся — похмелье-то еще давало себя знать: организм ослаблен, нервишки шалят. И захотелось сделать для женушки что-нибудь приятное. Он даже не успел придумать, что именно, когда ноги уже завели его в их совместные супружеские покои.

Тристан тихо открыл дверь, держа в левой руке зажженную свечу. Он ожидал застать Изольду спящей при полностью погашенном свете, но над пологом широкого брачного ложа в центре комнаты горели четыре факела, а Белорукая сидела ко входу спиной и что-то делала, шумно дыша. Красавица была так увлечена, что не услышала скрипа двери и звука шагов. Тристан подошел ближе, увидел торчащие из-под задранной ночной рубашки и разведенные в стороны колени, увидел левую руку, отставленную назад и судорожно впившуюся в подушку, и наконец все понял. Он бы и раньше сообразил, да как-то не решался поверить.

Теперь он стоял так близко от нее, что уходить казалось нелепостью. Тупо ожидать финала, наблюдал со спины, — еще глупее. И Тристан тихонько кашлянул.

Правая рука Изольды мгновенно замерла, потом, стремительно поднявшись и сверкнув в свете факелов мокрыми пальцами, воровато юркнула в складки простыни. И лишь затем голова ее медленно повернулась. Испуга не было, испуг уже прошел, в синих тоскующих глазах плавало непонятное выражение — сложная смесь стыда, радости и боли, неутоленного желания и надежды, робкой мольбы и наглого вызова — всего, всего одновременно.

Тристан догадался: секунду назад с закрытыми глазами она видела перед собой его же. Поэтому теперь ей не от чего было вздрагивать: муж уже стоял перед ее мысленным взором, теперь он просто как бы материализовался. И Белорукая повернулась к нему всем телом, лицо ее расплылось в невольной улыбке, а Тристан ответил тем же, чтобы не обидеть. Потом Изольда, как бы спохватившись, прикрылась рукой, судорожно сдвинула колени, зажав ладонь между ляжками, и в ту же секунду блаженно зажмурилась от нового сладкого ощущения.

Тристан совершенно не представлял себе, что можно сказать в такой ситуации, и жена опередила его.

— Можно я доделаю это при тебе? — прошептала она. — Мне очень хочется, мне просто надо…

— Можно, — хрипло ответил он, удивив этим сам себя.

И Белорукая снова развела ноги и продолжила. Она уже не закрывала глаз, она смотрела все время в лицо любимому мужу, и настоящий восторг все откровеннее пылал в ее голубых глазищах, распахнутых шире некуда, и рот ее был раскрыт в ожидании стона, и ноги, и губы между ними — вся она была распахнута навстречу любимому, и конечно, он не мог не возбудиться, и он уже почувствовал, что сделает сейчас какую-нибудь глупость, но Изольде было слишком хорошо, и жаркая сладостная мука настигла ее раньше обычного, и она закричала, а потом, тихо поскуливая, свернулась, сжалась в комочек, как белая лилия, уходящая вечером на дно речной заводи.

В ту ночь ни он, ни она не произнесли больше ни слова и быстро уснули оба. Порознь, как всегда.

И Тристан увидел во сне свою Машу. Они мастурбировали вдвоем, сидя друг перед другом. Никогда они так не поступали в жизни, никогда, но сейчас было очень приятно, и он едва успел проснуться в последний момент.

* * *

Следующий день прошел в бестолковой суете, решительно нечего рассказать про весь этот день, а вот вечером Изольда Белорукая устроила праздничный ужин на двоих.

— Сегодня ровно три месяца со дня нашей свадьбы! — объявила она.

Тристан засомневался в точности ее подсчетов, но тут же обнаружил, что сам вообще не помнит, какого числа произошло это печальное для него событие, и спорить не стал. Он же понимал, что дело тут совсем не в «юбилее».

А стол накрыт был по высшему разряду. Деликатесы на нем появлялись совершенно немыслимые. Слуги приносили то омаров, то черную икру, то авокадо с устрицами и лимоном, то оливки с анчоусами, то лягушачьи лапки — всего и не перечислить. Вот когда Тристан понял, как питается старик Хавалин в свои лучшие дни, ведь вся эта снедь из его стратегических запасов извлекалась по его высочайшему повелению. Ну и, конечно, молодожены пили прекрасное игристое вино.

— Не боишься? — спросил Тристан у супруги. — Не боишься, что я опять недели на две в запой уйду?

— А я теперь ничего не боюсь, — ответила белорукая красавица с улыбкой.

И глаза у нее были в этот момент счастливые-счастливые.

«Что ж это она задумала такое?» — недоумевал Тристан и пил на всякий случай осторожно, понемногу, зато закусывал вдоволь, как следует, благо было чем.

А когда они уединились в покоях, Изольда разделась перед ним полностью, даже нижнюю рубашку сняла и сказала:

— Тристан, мы с тобою муж и жена по Римскому Закону. Можно я опять сделаю это, а ты будешь смотреть на меня? Мне так вчера понравилось! И я уже поняла теперь, что Бог, рожденный в Вифлееме, не запрещает тебе этого. Тебе нельзя соединяться с женщиной, а смотреть наверняка можно. Иначе ты бы не стал… Закрыл бы глаза или уже получил бы наказание. Ведь правда?

Ничего не ответил Тристан. Просто присел на край постели и молча кивнул.

О, теперь она уже совсем не стеснялась! Захмелевшая, расслабленная, бесстыдная, она показала ему все, чему научилась за долгие ночи одиночества. И ему это тоже нравилось (ё-моё, нравилось!), и в какой-то момент он начал машинально расстегивать пояс на брюках, и Белорукая, не прекращая лихорадочных движений, зашептала:

— Сними, сними одежду, она мешает тебе, а это тоже можно, я знаю! Бог не накажет! Бог запретил тебе только соединяться с женщинами, а смотреть мы можем и друг на друга, ведь правда? Ну скажи мне, что я права!

И опять Тристан ничего не ответил, только поднялся, и брюки упали на пол как-то сами собой, а пальцы, неподвластные разуму, уже делали свое дело. И все получилось, как в давешнем сне. Только сдерживаться не надо было. А кончили они одновременно!

Вот такая брачная ночь через три месяца после свадьбы.

Изольда заснула сразу с тихой улыбкой на устах, а он все ворочался и ворочался, чувствуя жуткий неуют. Отчего же? Отчего? Под утро понял: ему было страшно.

Он боялся сойти с ума.

Через каких-нибудь десять дней у них уже не получалось кончить, просто глядя друг на друга, даже после изрядной выпивки. Впрочем, это Изольде вино помогало возбуждаться и приближать наступление оргазма, Тристану оно помогало в другом — отвлекаться от мрачных мыслей, забывать о подступающем безумии. Но так или иначе им обоим стало мало того, что они делали. И Белорукая, конечно же, спросила, запрещает ли Бог Тристану прикасаться к женщине руками, и Тристан, задумавшись тяжко, ответил, что тогда в монастыре, давая обет, не обсуждал с Богом разных мелких подробностей, но вероятнее всего, это грех, большой грех, и он бы не хотел испытывать судьбу. Изольда загасила все факелы, легла, отвернулась от него и тихо посапывала, делая вид, что уснула, грустно-грустно посапывала. И тогда он решился. Придвинулся и шепнул ей на ухо:

— Я вспомнил. Мне можно прикасаться к женщине, но только в темноте. Поначалу, — добавил он как-то уж совсем глупо, оставляя себе лазейку па будущее.

И сразу начал ласкать ее.

От этих неожиданных и неведомых ей ласк Изольда пришла в полнейшее неистовство и кончила в три минуты, он даже сам и возбудиться толком не успел.

В общем, на следующий день они, естественно, ласкали друг друга, иначе ему уже было не интересно, а Бог, рожденный в Вифлееме, позволил Тристану и это. Вино играло не последнюю роль в новых играх, ведь для каждого следующего шага в познании друг друга им требовалось раскрепоститься. Нет, очередного запоя с Тристаном не случилось, однако по вечерам трезвым он практически не бывал. И проводя утро и день в обычных делах, всякий раз с нетерпением ждал первого кубка пьянящей жидкости и первого трепетного касания волшебной белой ручки.

Многообразный и даже изысканный петтинг (именно этим невинным английским словом назовут подобные милые развлечения специалисты века двадцатого) продолжался у них добрый месяц, но и такая любовная игра исчерпала себя. И тогда они естественным образом перешли к оральному сексу. Ненадолго.

Восторгам Изольды Белорукой, разумеется, не было предела. Она открывала для себя еще одну страницу незнакомой доселе интимной жизни и, видя, как многолики способы наслаждений в браке, начинала подумывать, что обет, данный Тристаном, — не так уж плох, что это чей-то необычайно мудрый замысел. Некто давал понять людям: можно прожить вместе долго и счастливо безо всякого полового акта, ведь совокупление само по себе нужно только для зачатия ребенка, и то не обязательно (теперь она уже и это понимала, будучи подкованной с помощью Тристана, не хуже какого-нибудь провинциального сексолога). А вот когда и если надумают детей заводить, тут как раз срок мужниной клятвы и подойдет к концу. Но дети — это уже совсем другое, там не до наслаждений станет, там сплошные проблемы и заботы, а радости совершенно иного рода.

Так думала жена Тристана Лотианского и Корнуоллского Изольда Арморикская Белорукая. Представления ее о половой жизни были, конечно, слегка набекрень, но разве это главное? Главное, чтобы человек счастлив был, то есть сам себя ощущал счастливым. Однако…

Спросим снова, в который уж раз: что может быть на свете мимолетнее счастья человеческого?

Неуют, поселившийся в душе Тристана еще в ту «первую брачную» ночь, делался все ощутимее день ото дня. Довольная жизнью Изольда; успокоившийся брат ее Кехейк, начавший подозревать, что ни в какой Тинтайоль Тристан уже никогда не поедет; потирающий руки перед очередной роскошной трапезой Хавалин, вопрошающий с прямотою старого вояки:

— Ну что, Тристан, голубчик, когда нам детишек ждать? Когда Изольдушка наша от тебя наследника понесет?

Все это было замечательно, мило, по-домашнему, но все какое-то ненастоящее. Карточный домик — дунь, и рассыплется. Кто первый дунет, он не знал, но час близился. Тучи сгущались. Пока лишь в душе Тристана. Но он понимал, что не выдержит долго. Либо, не дожидаясь годичного срока (обет, ядрена вошь!), все-таки соединится с Белорукой, и тогда — все: дети, настоящая семья, быт, рутина, назад дороги не будет. Либо он удерет отсюда куда глаза глядят. А глаза его уже никуда не глядели. Ни-ку-да. Закрыть бы их, заснуть навечно и ничего не видеть, потому что надоело все. На-до-е-ло! Собственно, это был уже третий вариант. Вариант безумия. Не зря он боялся сойти с ума. Кажется, уже сошел. Хотелось наделать много-много глупостей: посуду побить, скотину порезать, людям каким-нибудь бошки порубать, замок подпалить, а потом — брык! — и головой о камни. Весело.

Примерно что-нибудь такое Тристан бы наверняка и отколол, тем более весна уже шагала по Европе, и вроде наступало время объявлять о своем решении другу Кехейку. А уж какое там решение, когда все только сильнее запуталось! Оставалось лишь выбрать наилучший способ, каким попроще счеты с жизнью сводить.

Но тут внезапно, как всегда,

и — вот чертовка! — на ночь глядя,

как вновь рожденная звезда,

как представление к награде,

пришла из темноты сплошной

с бесстыжей рыжею копной,

как будто с золотой короной —

Бригитта, собственной персоной.

Он выдал ей этот восторженный экспромт прямо по-русски. Бригитта ничего, кроме своего имени, не разобрала, но ей понравилось. Два четверостишия в традициях девятнадцатого века звучали куда музыкальнее, чем привычные для ирландской девушки кеннинги скальдов. Торопливый перевод на древне-исландский, точнее, подстрочник выглядел примерно так: «Вошла она, женщина Аннона, новорожденный свет дома ветров ночи, высший дар подвигов героя, с нитями лучей бремени шеи, похожими на острые шипы из огня моря, вошла сама Бригитта». И эти строки понравились веселой рыжей бестии, тем более что она прекрасно умела расшифровывать кеннинги и автоматически однозначно понимала, что «дом ветров» — это небо, а «свет неба ночи» — звезда, что «бремя шеи» — это голова, а «огонь моря» — просто золото.

Бог мой! Это было как в сказке. Будто кто-то крикнул ему: «Очнись, Тристан! Вспомни, как ты вышел из запоя алкогольного. Выходи теперь из сексуального. Он не менее опасен для здоровья, особенно психического».

И он вышел из запоя резко и сразу.

Бригитта привезла ему письмо от Изольды Белокурой. И в письме было рассказано все о том, где и как они должны встретиться. Тристан загорелся, он чувствовал себя проснувшимся от долгого дурного сна и теперь снова приступал к нормальной жизни наяву. Он преисполнился сил, встряхнулся, призадумался и четко по дням и часам распланировал все дела, которые еще необходимо сбросить до отъезда. Дел таких оказалось немного, но они были, и Бригитта терпеливо выслушала Тристана. А потом сказала:

— Послушай, милый, королева Изольда в дополнение к этому письму велела кое-что передать тебе на словах, а точнее, она просила как можно подробнее рассказать все о ее тяжелой жизни минувшей зимой и о последнем очень важном прозрении. Я попытаюсь сделать это хорошо.

И Тристан узнал, как его любимая глушила тоску, развлекаясь с девочками и с волшебным колокольцем, как вожделела Периниса и барона Будинаса, как все-таки справилась с собою, надев на целых четыре месяца власяницу, и как потом проснулась однажды утром, и весеннее солнце лупило в открытое окно, и она поняла: срок пришел. И сняла проклятущую рубашку и выбросила ее из башни вниз на скалы, и, одевшись в легкое шелковое блио, оседлала коня и помчалась одна по дороге, овеваемая апрельским ветерком, и так ей было хорошо, так она любила весь мир вокруг и всех людей в нем и зверей, всех птиц и все деревья. Такая могучая сила любви рвалась из нее наружу, неодолимая сила любви абстрактной, ни к кому, но именно земной, плотской, жадной, ненасытной. И она поняла, что не добережет эту страсть не только до Тристана, но даже обратно в замок Тинтайоль, не расплескав своей любви, вряд ли сумеет вернуться. И тогда Бог послал ей навстречу одинокого странствующего рыцаря. И не спрашивая имени, она бросилась к нему с криком на всех языках:

— Рыцарь, я хочу тебя! Возьми меня, рыцарь, я твоя!

И сама раздела его, не дав опомниться, и отдалась ему тут же, среди жухлой прошлогодней травы, постелив его плотный плащ на еще сырую и холодную землю.

А потом рыцарь уехал, и Изольда поняла, что круг замкнулся. Это было как озарение: теперь ей нужен был только Тристан, и больше никто, никогда и нигде.

И королева, вернувшись в замок, призвала к себе любимую камеристку и велела как можно скорее ехать в Карэ с письмом и возвращаться только с Тристаном или не возвращаться вовсе.

Вот такая история любви.

Рассказ об одиноком странствующем рыцаре почему-то необычайно возбудил Тристана. Он смотрел теперь на Бригитту и уже понимал, что неизбежное свершится, хотя на этот раз Изольда не присылала ему себя, свою душу в теле служанки. Какая разница? Они же все трое любят друг друга, они же все трое пили волшебное зелье! Разве нет?

— Бригитта, — выдохнул он с усилием. — как я без тебя соскучился. Представляешь, всю зиму занимался онанизмом на пару со своей собственной женой. Это же сумасшествие! Но, как говорится, откровенность за откровенность. Можешь ты вообще представить себе такое, Бригитта?

— Н-ну, если вы занимались этим, сидя рядышком и глядя друг на друга, очень даже хорошо могу представить! Хочешь теперь со мной позаниматься тем же?

— Ну уж нет! — чуть не взревел Тристан. — С тобой — только по-настоящему!

И он взял ее грубо, как сексуально невоспитанный и истосковавшийся по женщине монах. Но Бригитта была в восторге, и сам он ощутил блаженство неземное. Забытое сказочное чувство слияния двух тел в одно охватило его и держало необыкновенно долго. Он уже вспотел и задыхался, он уже храпел, как летящий во весь опор арабский жеребец, а наслаждение все длилось и длилось…

Лучше бы оно, конечно, не тянулось так долго. Ведь Тристан, обезумев от радости, бдительность растерял напрочь, забыл, где находится. А находились они с Бригиттой в его отдельной комнате для индивидуальных возлияний и музыкальных упражнений. И комната эта была через одну от брачных покоев, в которых спали они с Белорукой. Время было еще не позднее, прийти сюда мог кто угодно, ну а жена, конечно, искала мужа, ведь для нее-то очередная ночь близилась, ночь удовольствий. И надо же было так тому случиться, что Тристан даже дверь закрыл неплотно. А чего, собственно: приехала посланница из Корнуолла от родственников с письмом — чего стесняться, от кого прятаться? Никто тут ничем таким заниматься не собирался, как-то, знаете ли, само собой получилось: девушка красивая, ласковая, да еще такие истории рассказывает, будоражащие молодую кровь по весне, вот я, понимаете ли, и не удержался…

Да только ничего этого Тристану объяснять не пришлось. Некому было. Не Кехейк мимо двери проходил, не Хавалин и не слуги их, а сама Изольда Белорукая. Она услыхала стоны да хрипы, припала глазом к щели и долго в ярких закатных лучах наблюдала, как давший обет благородный рыцарь Тристан Лотианский, любимый и любящий муж ее, самозабвенно занимается с какой-то рыжей лахудрой тем самым, чем никогда не занимался со своею благоверной супругой. Постояла Изольда, постояла и ушла. И никому не рассказала об увиденном.

Только ночью сказалась больной и на следующий день — тоже. Тристан ничего особенного не заметил, мало ли что — бывает, да ему и удобнее было не миловаться в эти дни с женушкой, мыслями-то уж он далеко был отсюда. Потому и не придал значения даже последнему эпизоду, когда, прощаясь, Изольда Белорукая не стала целовать мужа на дорогу. И уж конечно, откуда было знать Тристану, что она шептала проклятия ему в спину до тех самых пор, пока конь его не скрылся за воротами. Она еще загадала: «Оглянется — прощу».

Не оглянулся. Не простила.

Правильно говорят: от любви до ненависти один шаг.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ,

повествующая о последнем появлении Тристана в Корнуолле — историческом эпизоде, почему-то особенно любимом многими авторами прежних веков (существует даже отдельная поэма, посвященная именно этому событию), но мы-то с вами, читатель, не будем переоценивать значение этой главы

В путь до Тинтайоля отправились впятером: Тристан, Кехейк, их оруженосцы и Бригитта. Тристан не рискнул проводить ночи в одной каюте с рыжей распутницей. В конце концов не так уж и хотелось. Через каких-нибудь пять, ну, может быть, шесть дней он снова будет вместе с Машей. А старая интриганка Бригитта вообще предложила для конспирации завести роман с Кехейком.

— Ты мне разрешишь соблазнить твоего друга? — спросила служанка у Тристана. — Это самый верный способ, чтобы он ничего не подумал о нас с тобою и не рассказал твоей мымре.

— Какая же она мымра, дурочка ты! — засмеялся Тристан. — Она же как две капли воды на нашу Изольду похожа.

— А, все равно мымра! — махнула рукой Бригитта. — Ну так разрешишь мне переспать с Кехейком?

— Слушай, рыжая, я тебе кто? Отец, брат родной, муж? Я тебе даже не хозяин. Поступай как знаешь.

И Бригитта распорядилась своими женскими чарами так, как считала нужным. Кехейк, разумеется, не устоял. И все остались довольны. Особенно — что удивительно — Изольда Белокурая, то есть Маша. Она потом сказала Тристану: «Если бы ты запретил ей эту связь, мог бы все испортить. Ведь по легенде Бригитта как раз с Кехейком в постель ложится, а не с тобой и не со мной. Надо же хоть основные сюжетные линии соблюдать». «Эх, — отвечал Тристан, — ничего бы я не смог испортить. Разве этой курве можно что-нибудь запретить, когда она подосланных к ней убийц совращает и из любого монастыря бордель делает. Она бы так и так все по-своему устроила, и легенда твоя осталась бы в добром здравии».

* * *

Небо хмурилось, когда Тристан с Курнебралом тайно сходили на берег в гавани Сан-Любина. Дальнейший путь они должны были проделать лесом. В избушке отшельника, в трех милях, не больше, от Тинтайоля поджидал их верный друг Будинас из Литана со всеми необходимыми причиндалами для маскарада. Было тут и удобное, чистое, из приятной телу дорогой материи «рубище», разукрашенное под грязную и окровавленную тряпку. Были и вериги, натурально позвякивающие, но наполовину деревянные, виртуознейшим образом вырезанные из мореного дуба. Были всякие краски и мази для изображения на лице и теле морщин, волдырей, ссадин, гнойных язв и струпьев. Например, красная киноварь и зеленая шелуха ореха предназначались для имитации воспаленной и шелушащейся кожи, какая бывает на первых стадиях проказы. Был кривой посох, трещотки, четки и погремушки, была жидкость для искажения голоса и капли для изменения цвета глаз. Наконец, была отличная германская бритва, с помощью которой Будинас, оказавшийся ко всему еще и знатным куафером, состриг и выбрил Тристану всю его пышную русую шевелюру, оставив на макушке лишь традиционный паломнический крест.

В общем, когда наш доблестный рыцарь, согбенный, как древний старец, двинулся пешком по дороге, поднимая босыми ногами пыль и делая тем самым свой внешний вид еще более натуральным, можно было с уверенностью говорить, можно было ставить тысячу против одного, что его и родная мама не признала бы.

Кстати, он почему-то именно маму и вспоминал, бредя по дороге. Что греха таить, о родителях и там, в Чечне, и тем более здесь, в Корнуолле, вспоминал Ваня не часто. Такова жизнь. Но иногда, когда уж особенно гадко становилось, когда предсмертная боль и холод сжимали сердце или когда безумный стыд за содеянное мучил после какой-нибудь мерзости, он вспоминал не любовь свою, не Машу, а именно маму и мечтал забраться к ней под крылышко, как в детстве, спрятаться от всего мира, ведь только у мамы можно найти истинное утешение, а настоящую защиту — только у отца. И отца он тоже вспоминал и мечтал хоть когда-нибудь, хоть разок еще, повидать стариков, если уж есть надежда вернуться обратно в свою эпоху.

* * *

Кехейк с Бригиттой — причем первый рыцарь полуострова Арморики называл ее уже чуть ли не своею суженой — прибыли ко двору Марка как дорогие гости. Прибыли на большой праздник. Шла пасхальная неделя. Народ уже третий день гулял. Все были пьяные, сытые, благостные, все поминутно целовались взасос, пели нестройными голосами псалмы, скальдические песни и рыцарские баллады вперемежку, отплясывали немыслимые танцы, устраивали соревнования по метанию каменных дисков и по прыжкам во все стороны. В общем, весело до опупения. Да и нищих, блаженных, юродивых и прочих попрошаек хватало на этом торжестве. Как-то удивительно пестро перемешаны они были с баронами в сверкающих доспехах или кафтанах, расшитых золотом, с разноцветными яркими дамочками в тончайших китайских шелках, с капелланами в темных рясах. Каждому, даже самому убогому, была в эти дни везде дорога. Мирная, никого не трогающая стража болталась у ворот, у моста и у всех дверей без дела. Здоровяки солдаты с длинными копьями лениво жевали крашеные яйца и рассыпчатые куски кулича, запивали все это пивом или сладким вином, кому как нравилось, а люд городской ходил туда-сюда по замку. И даже в королевские покои забредали порою совершенно случайные прохожие. Где уж в этой кутерьме разобрать, какой из них настоящий нищий, а какой Тристан в карнавальном костюме?

Изольду вдруг охватила легкая паника, когда она обменялась с Бригиттой всеми последними новостями и поняла, что любимый ее либо уже во дворце, либо с минуты на минуту будет здесь. Неужели так и не увидит его? Неужели глупостью несусветной окажется вся эта затея?

Знать корнуоллская рассаживалась за длинным праздничным столом, готовясь к очередному обильному ужину. Было шумно, чадно и душно. Неожиданно появился с давних пор популярный в Корнуолле уэльский жонглер по имени Варли. Давненько не бывал он здесь, люди даже не слышали о нем, а ведь раньше по праздникам менестрель, как правило, радовал короля Марка своими песнями.

— Есть что-нибудь новенькое? — поинтересовался Марк.

— А у меня и старенькое неплохо идет! — отшутился поначалу Варли, самодовольно демонстрируя всем, как запросто, почти по-хамски, может он разговаривать с грозным владыкой Корнуолла, но потом, не злоупотребляя более положением любимчика, добавил: — Есть одна замечательная сага. Одно великое пророчество переложил я на стихи и написал к ним музыку. Мудрейший друид рассказал мне зимою о судьбе моих далеких потомков. Это достойная история, поверьте, мой король.

И Варли затянул минут на двадцать — двадцать пять весьма заунывную в музыкальном отношении и уж совсем бесталанную в поэтическом сагу не сагу, балладу не балладу, так, руну какую-то о том, как веков через десять далекие потомки его станут знаменитыми коневодами и будут продавать лошадей во все страны мира, и однажды занесет их судьба в заморскую восточную страну с названием Русь, и там останутся они, и забудут родной язык, и дети их станут русскими, и внуки, и правнуки, но одна из правнучек сохранит родовое имя Варли и сделает его однажды вновь знаменитым, потому что будет она великой артисткой, известной на весь мир, но судьба ее сложится в итоге как-то неправильно и печально… Слово «артистка» в древневаллийском языке напрочь отсутствовало, поэтому жонглер использовал латинский термин, и для объяснения его смысла потребовался в силу бестолковости автора длиннейший пассаж, целое лирическое отступление об эллинском театре, так что после этой корявой искусствоведческой лекции, кажется, уже никто в зале не в силах был ни восхищаться грядущей знаменитостью — русской артисткой Варли, ни сочувствовать ей.

И вот когда все присутствующие наелись досыта заупокойных пророчеств Варли (никто, кстати, так и не понял, в чем же величие этой истории), от самой двери поднялся нищий старик с выцветшими, мутными глазами и пошел прямо к трону.

— Однажды я уже прерывал тебя, менестрель Варли, — проскрипел он громким противным голосом, — но это было в другое время и в другом месте. Позволь, я прерву тебя здесь и сейчас. Дай мне твою арфу.

— Да кто ты, юродивый, откуда ты?! — воскликнул король Марк.

— Верно, властитель Корнуолла, сегодня я просто юродивый, но раньше был знаменитым менестрелем. Как звали меня? Ах, зачем вам мое имя сегодня! У меня уж и голоса не осталось… Вот только руки-то помнят, руки все помнят. Я могу сыграть. О мой король, вели ему дать мне арфу. Совсем ненадолго, и я не обману ваших ожиданий. Я вам сыграю ту самую мелодию, с которой через тысячу лет русская артистка по имени Варли объедет весь свет и станет знаменитой. Дай мне арфу, менестрель.

И король Марк кивнул, а уэльский жонглер дал юродивому арфу, И тогда старик заиграл. Это была «Песенка о медведях». И в зале сделалось так тихо, бароны как будто даже жевать перестали, вслушиваясь и пытаясь понять, в чем дело. Ведь однажды звонкая легкая мелодия середины двадцатого века уже звучала под этими сводами, лет восемь назад. И возможно, многие, кто пережил эти годы, вспоминали сейчас свои тогдашние ощущения, свои прежние мысли. Во всяком случае, король Марк определенно узнал очаровавшую его когда-то песенку. Смежив веки, он притопывал легонько носком правой ноги, и тихая улыбка блуждала по его лицу.

А Изольда поняла враз: это Тристан. Но в ту лее секунду и усомнилась: не может быть! Страшен, как смертный грех, и стар до безумия. То ли гримерное искусство Будинаса — само совершенство, то ли песни Александра Зацепина умеют теперь исполнять уже едва ли не все менестрели Уэльса, Корнуолла и Альбы. Не бред ли это?

А потом мелодия смолкла. И юродивый проскрипел:

— Я вижу, вам понравилась моя музыка.

— О да, — не возражал король.

— А тебе, прекрасная королева Изольда?

— О, безусловно, игра твоя великолепна, менестрель!

— Спасибо, миледи. Тогда из уважения к моему мастерству выслушайте меня, пожалуйста, о славные правители Корнуолла.

— Говори, юродивый, говори.

— О мудрейший и добрейший из мужей Логрии, о прекраснейшая и милосерднейшая из жен Британии и Ирландии, никого и никогда не любил я сильнее, чем вас двоих. И это истинная правда, а не заученный комплимент верноподданного корнуоллца. И вы питали ко мне нежные чувства раньше, да вот забыли об этом. Не беда, король, не беда, королева. Сегодня я напомню вам все. Я ведь пришел именно за этим. Собственно, я пришел к тебе, Марк.

— С чем же ты пожаловал, дружок? — поинтересовался Марк ласково.

— С предложением. Давай меняться. У меня есть сестра. Не Бог весть что, конечно, но молодая здоровая девка, она там сейчас внизу с солдатами воркует. Хочешь, кликну? А у тебя есть жена — твоя Изольда. Она уж, поди, надоела тебе. Так и отдай королеву мне, а взамен бери сеструху мою. Попробуешь — может, и понравится.

Шутка была очень грубая, но королю почему-то пришлась по вкусу, и он спросил со смехом:

— Куда же поведешь ты королеву, помешанный старик, если я соглашусь и отдам ее тебе?

— О мой король, если бы ты только знал! Я уведу ее в далекую и прекрасную страну, на остров вечно живых, что находится между землею и небом, я уведу ее в высокий дворец из белого мрамора, который всегда подсвечен розовато-золотистыми лучами восходящего солнца, и волшебная, чарующая музыка будет вечно звучать для нас…

— А этот полоумный складно поет! — выкрикнул кто-то из баронов. — Прислушайтесь! Он же просто мастер на красивые слова. Пусть дальше рассказывает!

Но король остановил юродивого жестом:

— Скажи-ка, дружок, а с чего это ты решил, будто королева согласится пойти с тобою вместе? Неужели надеешься, что полюбит тебя, такого старого и безобразного? Она ведь королева, дружок, она и отказать может.

— Нет, мой король, она не сумеет мне отказать. Потому что меня зовут Тристаном. Мы любили друг друга и будем любить всегда. Изольда и я — Тристан Лотианский, Тристан Исключительный. Запомни это, Марк.

Новая шутка юродивого оказалась еще более дурацкой и грубой, но король был как будто готов к таким словам. Он только голову набок наклонил и поднял руку, прося тишины, ведь по залу в ответ на дерзость прокатился нерешительный смех пополам с гулом недовольства.

И тогда неожиданно закричала Изольда:

— Прочь отсюда, мерзкий старикашка! Как ты смеешь произносить такие бесстыдные речи в моем присутствии? Это низко и подло — пересказывать гадкие и давно забытые всеми сплетни.

А помешанный не унимался:

— Ох, неправда твоя, королева Изольда! Какие же это сплетни? Это все быль. Разве не помнишь ты великий тот день, когда, израненный в жестоком бою с дядей твоим Моральтом, отравленный смертельным ядом его меча, пристал я случайно к берегам острова Эрин? Ты исцелила меня тогда! Разве не так?

— Вон отсюда, безумец! — повторила Изольда бледнея.

— Нет, я все-таки договорю. Вы же сами позволили мне. Успокойся, королева. Неужели не помнишь ты, как убил я дракона в твоей стране с помощью силы собственной и силы магии, как опять лежал я, умирающий, в замке твоем. И ты хотела убить меня. Я понимал это, я сидел в бочке во время купания и ждал смерти. Но ты снова исцелила меня. Неужели не помнишь?

— Замолчи, дурак! Будь проклят тот корабль, который привез тебя сюда, а моряки с этого корабля пусть никогда больше не выйдут в море, пусть они сопьются где-нибудь в ближайшем кабаке!

Юродивый несколько растерялся от такого оригинального проклятия и даже сделал паузу, собираясь с мыслями, но остановиться он явно уже не мог.

— А помнишь ли ты, Изольда, как мы согрешили с тобой на корабле, потому что любовное зелье, предназначенное для тебя и Марка, служанка твоя Бригитта…

— Что ты несешь, придурок! — Изольда перебила его, чуть ли не завизжав, но тут же осеклась, потому что до нее дошло: кричала-то она по-русски.

А Тристан истолковал это по-своему. Они оба так вошли в роль, что перестали понимать происходящее. Маше начинало казаться, что перед ней не Иван, что это какой-то выдающийся местный лицедей, тщательно проинструктированный и натасканный Иваном. А у Ивана, в свою очередь, тоже не было уверенности, что Маша узнала его. Уж больно истово гнала она вон из залы вконец зарвавшегося и завравшегося старика.

От русской фразы Тристан вздрогнул и выдал достойный ответ (преимущественно, за исключением отдельных слов, по-корнски):

— Ужели не помнишь ты, что вместо любовного напитка пили мы прекраснейшее виски «Джонни Уокер», голубой лейбл, номерная бутылка, из Новоарбатского гастронома? Двадцать четыре года выдержки в дубовой бочке и столько же — на полке в магазине из-за несусветной цены. С этого-то все и началось! А, Изольда?

Актеры нервничали, несли ахинею, отсебятину, и это грозило срывом всего спектакля. Последовала немая сцена. Поскольку король Марк и его бароны упустили нить повествования, а чужеземные, зловеще непонятные слова наводили на мысль о колдовстве или реальном безумии гостя, хватило бы одного, самого коротенького и тихого вскрика королевы, чтобы Тристана-юродивого просто-напросто вытолкали из замка раз и навсегда. Но Изольда теперь молчала, а молодые люди, самовольно ринувшиеся вперед от ближайшего края стола, были остановлены злобным окриком помешанного рассказчика. У него и голос вдруг прочистился:

— Убью, мерзавцы! Всех убью!!!

Нищий, больной и юродивый вдруг выпрямился, расправил плечи, поднял над головой двумя руками свой корявый посох, оказавшийся на поверку тяжеленной дубиной, и все вдруг увидели, как огромен и силен этот загадочный старик. Растрепанный, свирепый, с лохматой бородою, с огненными искрами в глазах, он был похож сейчас на великана Органона из Африки, побежденного некогда королем Артуром. И молодые бароны дрогнули. И все как-то сразу успокоились, а королева Изольда прикрыла лицо руками и шепнула Марку:

— Можно я пойду? Мне что-то нехорошо. Здесь душно очень.

— Скоро пойдешь, — мягко возразил король, — посиди пока. Я хочу, чтобы ты дослушала до конца этого дурня.

И повернувшись к Тристану, добавил громко:

— Говори, говори, помешанный!

— Да я уж вроде… — Тристан мялся, с трудом возвращаясь к прежнему скрипучему голосу, — я уж вроде все и рассказал.

— Да не может быть! — не поверил Марк. — Что ж, расскажи нам тогда о своих искусствах. Чему обучен ты? Умеешь ли, например, охотиться с собаками и птицами?

— Конечно, умею! — обрадовался Тристан удачному вопросу, как студент на экзамене. — Если мне вдруг взбредет в голову поохотиться в лесу, в речной пойме или на болоте, я умею ловить с моими борзыми — журавлей, а с ищейками, ну, хотя бы с пятнистой Лушей — лебедей и диких гусей, хотя вообще-то моя далматская сучка голубей предпочитает. Ну а со своим луком «Без промаха» хожу я на нырков и выпей.

Это место из «домашнего задания» Тристан почему-то особенно хорошо выучил и шпарил сейчас почти точно по позднейшему французскому тексту Жозефа Бедье. Изольда даже заулыбалась от умиления. И как это он изящно про Лушу ввернул!

— С ястребами ловлю лесных волков и больших медведей, — продолжал Тристан увлеченно, — с кречетами — кабанов, с соколами — серн и ланей, с коршунами — лисиц, с кобчиками — зайцев.

Очевидно, либо Ваня Горюнов, либо старик Бедье что-то перепутал, потому что Марк и бароны вдруг рассмеялись весело и беззлобно. А Тристана этот смех раззадорил, и он опять незаметно, но явно перешел к махровой отсебятине:

— А еще, когда меня хорошо принимают в доме, я умею готовить диковинные блюда и выращивать необычные плоды, я владею в совершенстве мечом и легко, одним взмахом, отрубаю головы людям, похожим на козлов, и козлам, похожим на людей. Я умею любить королев и их камеристок, я умею бросать в ручей легкие щепки, а на дорогу — бастуй, который сам выстругиваю и сам надписываю огамом, я умею играть на роте и на гитаре (если бы только вы, несчастные, еще знали, что такое гитара!), я умею петь птичьими голосами, да так, что птицы признают меня за своего, и умею наряжаться нищим столь искусно что каждый прохожий обязательно подает мне хотя бы медное денье, а некоторые бросают серебряные безанты и даже золотые гинеи. Впрочем, с гинеями я, кажется, соврал. Их тут у вас пока еще не чеканят. Верно? Ну и ладно. Заканчиваю. Я умею служить верой и правдой моему сюзерену, будь он герцог или король, но только до тех пор, пока я уважаю его. И лишь одного, лишь одного, сеньоры, я не умею и теперь уже никогда не научусь этому — я не способен разлюбить. Вот так, мой король. Вот так, моя королева.

— У меня больше нет сил слушать его, Марк, мой господин! — взмолилась Изольда.

И король еле заметным жестом разрешил ей покинуть праздничную залу. А сам вдруг вскинулся, развеселился, разохотился, велел подать еще вина, залпом осушил кубок и попросил Тристана:

— А ну-ка, безумный менестрель, сыграй нам теперь что-нибудь веселое!

И Тристан, окончательно забыв о конспирации, своим собственным чистым и сильным голосом исполнил знаменитую во времена короля Артура песню «Черный рыцарь взял мое сердце в полон». Все почтенное собрание пришло в полнейший восторг, и Тристан только теперь заметил, как крепко нагрузились бароны, пока он произносил свои пламенные речи. Так что уход юродивого уже решительно никого не волновал, разве только сам Марк смотрел ему вслед с грустной улыбкой, и взгляд несчастного старого короля, как показалось Тристану, был отечески добрым и все понимающим.

* * *

Изольда ждала его по традиции в бане, где вместе с Бригиттой они в четыре руки отмыли юродивого заранее приготовленной горячей водой, одели в нормальную скромную, ничем не выделяющуюся одежду и под конец нацепили на голову шляпу, а на лицо маску. Но перед этим долго хохотали над его крестообразной прической. Больше всех хохотал сам автор модельной стрижки. Друг Будинас тоже сидел с ними в бане и был крайне весел, разгоряченный вином и удачным спектаклем. Литанский барон без ложной скромности мог считать себя главным художником этого действа. А кроме вышепоименованных граждан, Тристана и Изольду поздравляли с успешной аферой Курнебрал, Перинис и Кехейк. Словом, все друзья собрались вместе. Будинас даже с невестой пришел. И Тристан все никак не мог взять в толк, когда же их с Изольдой оставят, черт возьми, вдвоем, ведь не для того он сюда ехал и жизнью рисковал, чтобы теперь с друзьями пьянствовать, хотя и это тоже дело доброе. Меж тем никто не собирался покидать баню, слуги приносили все новые и новые бочонки вина, все новые и новые факелы и плошки с салом для празднично яркого освещения, уже закуска расставлялась переполненными подносами чуть ли не прямо на пол. И наконец Курнебрал сунул хозяину в руки любимую самодельную гитару, которую, оказывается, в очередной раз взял с собою, и пришлось, разумеется, по просьбам трудящихся исполнить пару песен из старого и нового репертуара. В общем, все это было очень похоже на студенческую вечеринку, этакий легкий сейшн по поводу успешно законченного семестра, и пора было линять отсюда, просто чтобы элементарно не нажраться в лучших традициях молодежи всех времен и народов, а тем более ночь уже близилась и, по понятиям Тристана, они с Изольдой могли элементарно не успеть пообщаться до того момента, когда Марк хватится своей законной жены.

— Мы запремся в твоих покоях? — полюбопытствовал Тристан, когда они наконец-то улучили момент и потихонечку, никем не замеченные, выскочили в коридор.

— Нет, мы пойдем на улицу, за ворота.

— А там не холодно? Ночью-то?

— Дурик! Мы не в Москве, забыл, что ли? Здесь и сейчас совсем другой климат. Апрель в Корнуолле десятого века почти летний месяц. Мы пойдем под Большую Сосну. Помнишь, как там было здорово?

— Помню. Но ты же излагала мне в письме схему действий, и там говорилось, что мы проведем ночь в замке. Ибо так и только так описывали нашу последнюю встречу все древние поэты.

— А мне плевать на древних поэтов! — улыбнулась Маша.

— Батюшки! От кого я это слышу? Что случилось, Машуня?

— Да ничего не случилось, просто надоело все. Бригитта же передала тебе мой рассказ про странствующего рыцаря. Может, это был Голоход, а может, и Мордред, мне наплевать, я специально не спросила его имени. И теперь мне нужен только ты. Я хочу только тебя, одного тебя, и никаких легенд, никаких королевств, никаких авалонов и анионов мне не надо. Я хочу тебя, и под Большой Сосной. Понимаешь? И вообще хочу на свежий воздух! Душно мне здесь. Понимаешь?

— Понимаю, Машка! Побежали скорей.

И никто не обратил внимания на двух молодых людей — красивых, стройных, благородных и почему-то в карнавальных масках, — никто не обратил внимания, потому что все были пьяными в тот вечер, даже стража у ворот города.

* * *

И они провели вдвоем восхитительную ночь. Быть может, самую прекрасную в своей жизни. И под звездами той ночи все у них было как впервые, все — новое, все — особенное. Но вот незадача: никогда и никто из поэтов и романистов не описывал эту ночь в подробностях, ни Беруль, ни Готфрид Страсбургский, ни Тома, ни Эйльхарт, ни монах Роберт, хотя все они были не дураки посмаковать пикантные подробности, несмотря на средневековые запреты Святой церкви. А раз они не описывали, так и мы от греха подальше не станем.

Но вот ночь закончилась, и наступило утро. И Изольда сказала Тристану в точности так, как много лет назад:

— Оглянись.

И он оглянулся туда, где вечером высились величественные стены и башни древнего замка Тинтайоль. И увидал: не было замка. Так им довелось еще раз встретиться с этим чудом.

«Ах, вот почему Изольда так рвалась за ворота! — подумал Тристан. — Душно ей, душно, на свежий воздух хочется, под Большую Сосну! Может, все-таки знала. Не зря же у себя в Ирландии колдуньей слыла».

Но он не стал ничего спрашивать. Он просто любовался теплым оранжевым восходом над тихим морем.

И опять посетила Ивана все та же давняя догадка, вернее предположение: что, если исчезающий замок всякий раз образует провал во времени и сейчас через эту трещину они вернулись в свою эпоху? И он проговорил тихо:

— Маша, а вдруг мы уже умерли? Может такое быть, Маша? Это случайно не двадцатый век?

А было вокруг тихо-тихо, насекомые еще не кружили в воздухе над свежими зелеными лугами, и птицы еще не проснулись, только морской прибой еле различимым шелестом нарушал торжественное утреннее безмолвие.

И вдруг — словно крик в больничном покое, словно грохот взрыва в ватном молчании радиостудии — раздался отчетливый, пронзительный, сипловатый сигнал, а за ним нарастающий электрический вой и мерное постукивание железных колес на стыках рельсов.

Где-то за ближайшим лесом от станции отошла электричка.

Иван вскочил и побежал в ту сторону как безумный.

— Ваня, сто-о-о-ой! Нельзя-а-а!

Машин крик был отчаянным, долгим, жутким.

И он вернулся.

— Ты слышала? — спросил задыхаясь. — Мы в двадцатом веке.

— Я слышала, но мы не в двадцатом веке. Ваня. — Она чуть не плакала. — Я это знаю, Ваня.

— Но ведь там станция! Там поезд проехал…

— Нет, Ваня, оглянись.

И он еще раз оглянулся.

Ну конечно, так и есть: тинтайольский замок уже начал проявляться сквозь редеющий розоватый туман.

— Но как же так, Маша? Что это было?

— Ничего, — сказала она как-то потерянно и грустно. — Просто мы с тобой фантастики перечитали, Рея Брэдбери, например. Помнишь, был такой рассказ, как два рыцаря на паровоз нападают.

— Помню, но при чем здесь это? Разве от нас с тобой как-то зависят местные чудеса?

— Возможно.

— А я сомневаюсь, — упорствовал Иван. — По-моему, это все-таки Мырддин для нас инсценировки устраивает.

— Может, и Мырддин, — откликнулась Маша равнодушно. — Пошли домой.

Она так и сказала: домой. Замок Тинтайоль был домом для нее. И Тристан, глубоко вздохнув, спросил:

— По очереди?

— Да нет, чего комедию ломать, сегодня можно хоть под руку.

* * *

Под руку они не пошли, и, наверное, это было правильно. К чему дразнить гусей? Тем более что гусь им навстречу вышел — ого-го! Стражи перед входом не оказалось, зато когда ворота подняли, перед любовникам нос к носу стоял король Марк собственной персоной и без свиты.

— Славное утро, — произнес он с неопределенной интонацией, то ли приветствуя их таким образом, то ли действительно интересуясь мнением Изольды и Тристана относительно погоды.

— Да, просто великолепное утро! — с неумеренным энтузиазмом выпалил Тристан, изо всех сил старясь держаться как ни в чем не бывало.

— Хорошо погуляли?

Двусмысленный вопрос короля прозвучал достаточно невинно, и Тристан небрежно кивнул:

— Ага.

— Значит, не выспались. Изольда, иди ложись, у нас там постелено. Вечером и ночью опять будет сплошная гульба. Хоть утречком отдохни немного. А мы с Тристаном поговорим пока по душам. Ладно? Давненько я не виделся с любимым племянником!

Изольда мирно улыбнулась им обоим, и Тристан перестал нервничать. Прощаясь, он церемонно поцеловал королеве ручку, впрочем, чуточку дольше, чем надо, задержав ее ладонь в своей. Почему-то он был просто не в силах оторвать губы от руки Изольды, почудилось вдруг, что, отпуская любимую, он бросает ее навсегда. Он словно видел, внутренним зрением видел, как эта бледная, тонкая, обессилено повисающая рука увлекает за собою все тело, а потом и мощенную широкими плитами дорогу, и замок, и весь мир, и они падают, падают куда-то в бесконечность…

— Не намиловались, голубки? — раздался рядом голос Марка.

Тристан быстро поднял голову.

Да нет, очередное наваждение. Король стоял, плотно сжав губы, смотрел в другую сторону и пребывал в глубокой задумчивости. А Изольда даже не вздрогнула (значит, не было ничего!), просто еще раз улыбнулась, теперь уже по-королевски надменно, и быстрыми легкими шагами ушла в замок.

— Выйдем за ворота, сын, — сегодня я хочу называть тебя сыном. Не возражаешь?

— Конечно, нет, отец!

— Спасибо, Тристан. Так вот. Я хочу, чтобы ты знал. Я любил тебя всегда. Даже тогда, когда искренне хотел умертвить. А в какой-то момент — было такое время — я любил Изольду сильнее тебя, но теперь опять именно ты дороже мне всех на свете. Хотя и девочку мою златокудрую я обожал и обожаю, я боготворю ее сегодня, она и жена мне, и дочь, и сестра — одновременно. Потому что она — святая. Можно ли ревновать святых? Вот я больше и не ревную ее к тебе, скорее уж тебя к ней.

Он помолчал, оглаживая бороду и глядя мимо Тристана вдаль.

— Я знаю почти все о ваших отношениях. И специально не мешал вам этой ночью. А вчера… Разумеется, я очень быстро узнал тебя, сын. О, ты был по-настоящему великолепен в роли этого нищего старика! Я получил истинное удовольствие. Как мог я после этого причинить тебе зло? Как мог я помешать вашей близости?.. Но мне очень больно, сын. Очень больно. Вы — молодые, вам проще. А я уже не способен себя переделать. Мне было тяжело и будет еще тяжелее впредь. Я просто не могу вообразить, как это — делить свою женщину с кем-то, даже с любимым сыном. Тем более с любимым сыном. Поэтому, Тристан, уезжай. Уезжай прямо сегодня. Я сделал для тебя все что сумел, на большее меня не хватит. Я просто сойду с ума, и тогда…

Старый король недоговорил и смахнул со щеки предательски выкатившуюся слезу.

— Уходи, Тристан.

— Да, отец, я и сам бы решил точно так же, — проговорил Тристан тихо. — Я уйду прямо сейчас, позову с собой верного Курнебрала и уйду. Как только он подготовит лошадей, мы не задержимся ни на секунду, мы тотчас же покинем Тинтайоль. А мой корабль ждет меня в гавани. Прощай, Марк.

Он порывисто обнял старика и поцеловал в мокрую щеку.

— Прощай.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ,

посвященная последней битве Тристана и последним его встречам с друзьями, последнему посланию к Изольде… Ах, как много всего последнего ожидает читателя в этой действительно последней главе!

По прибытии в Карэ узнал Тристан о новой беде. Ну, беда — не беда, это, пожалуй, слишком сильно сказано, но очередная мелкая неприятность ждала нашего героя. Согласитесь, радости мало, когда в твое отсутствие нападают коварные враги на ставший уже почти родным город. Для Арморики-то подобный набег — вообще не событие, так, рутина, текучка.

Хавалин обо всем этом рассказывал зятю, позевывая, и по-настоящему грустил лишь оттого, что опять прекратились регулярные поставки деликатесов ко двору, поскольку единственный порт города Карэ, разумеется, контролировал неприятель.

— Живем, понимаешь, впроголодь, — ворчал старый герцог, с трудом прожевывая большой кусок нежнейшей телятины и уже прицеливаясь в индюшку с орехами, свеклой и грибами, этакое своеобразное сациви. — Жрать, понимаешь, стало совершенно нечего. Одолели, проклятые.

— Да что же это за враги-то, батя? — интересовался Тристан.

— Ой, имена-то у них, прости Господи, и не произнесешь. Сейчас вспомню. Войско небольшое, но возглавляют его три брата-великана Гог, Магог и Молдагог. Кажись, правильно вспомнил. Осадили они вначале Нант, потом до самого Ренна добрались, а теперь окопались вот тут, неподалеку от Карэ. Представляешь, среди высоких скал за одну зиму новый замок выстроили! Никто и не знает, как называть его, величают просто Черным замком, а сами братья-великаны каким-то богомерзким словом его зовут. И вот теперь настал роковой час, не дают они мне житья. А без Кехейка, сынули моего, я куда же? Да без тебя, Тристан…

— Понимаю, батя, — отвечал Тристан. — Откуда же взялись эти исчадия ада, эти изверги рода человеческого?

— Да кто как считает. Одни говорят, будто пришли великаны из Кордовского Халифата, другие брешут, что из Земли Русской, а третьи и вовсе про Палестину и Египет рассказывают.

— Ну что ж, все понятно, — подытожил Тристан. — Буду собирать отряд, человек десять, не больше, и двину прямо на Черный замок. Кехейка, батя, дожидаться бесполезно. Он позже приплывет, у него в Корнуолле помолвка состоялась.

— Это с кем же?

— Да с нашей Бригиттой рыжей, камеристкой, помнишь такую?

— Как не помнить! Мировая девка! — обрадовался старый герцог. — И главное, в еде толк понимает. Я успел заметить. А это для семейной жизни ох как важно!

— Ну вот и жди, батя, молодоженов, а я уж быстренько сгоняю в поход.

* * *

Сгонял Тристан и вправду быстренько. Только не самым удачным образом. Победить-то он, конечно, победил, но без того удовольствия, какое умел испытывать прежде. А когда дело делаешь без удовольствия, без души то есть, оно и получается так-сяк.

Одним словом, прибыла Тристанова дружина под стены Черного замка и встала перед воротами, мол, открывайте, сволочи, если не трусите!

Но подошел сзади тихо и незаметно странного вида дед — древний, как египетские пирамиды, а борода черная, и одет во все черное, и даже лицо — темнее тучи грозовой.

— Замок этот зовется Йаджудж-и-Маджудж, — сообщил черный старец. — Заколдован он великими и могучими чарами. А потому хозяев этого замка победить невозможно. Ты — доблестный воин, Тристан, но сегодня я не советую тебе вступать в бой.

Вот так и сказал.

И в другой раз Тристан, возможно, призадумался бы, возможно, поворотил бы коня обратно. Но сейчас-то зачем? Ведь он же смерти искал. Разве не так?

— Спасибо, дедушка, за совет, — отвечал Тристан. — А теперь иди. Мы сражаться будем.

И в тот же миг ворота поднялись и вражеская черная дружина ринулась на Тристаново войско с криками и улюлюканьем, с копьями наперевес и с мечами наголо. Долго бились они. По нескольку рыцарей с каждой стороны погибло, но все же явное преимущество обнаружилось в итоге на стороне добрых молодцев из Карэ. Потому уже ближе к вечеру все три брата вышли на стену и сказали: «Стойте!» И предложили Тристану сразиться один на один.

— Один на один — это значит трое на одного? — решил уточнить дотошный корнуоллский герой.

— Ага, — невозмутимо кивнул один из братьев. — По очереди.

— Годится, — согласился Тристан. — Вы даете мне три шанса. И я их все три использую.

Первым вышел Гог, и Тристан нанес ему удар такой сокрушительной силы, что выпустил на землю все его внутренности.

Вторым был Магог, и Тристан проткнул его насквозь вместе с доспехами, а потом для убедительности еще и голову отхватил.

Но самым здоровущим оказался третий брат, младший, по имени Молдагог. Тристан сразу догадался, что с этим будет тяжелее всего, да и устал он уже, поэтому решил для начала пустить в ход психологическое оружие.

— Слышь, Молдагог, — вступил он в разговор с чудовищем. — Я убил твоих братьев и по существующим законам, прежде чем приступить к бою, должен уплатить тебе виру. А то ведь если ты убьешь меня, некому будет потом рассчитаться. От оруженосца моего Курнебрала медного гроша не допросишься. Это я точно знаю. Так ты согласен принять деньги?

Косматый, сутулый, сдвинувший брови и угрюмо нахохлившийся Молдагог переваривал эту информацию минут пять. Наконец проворчал:

— Плати.

И тогда Тристан достал из кожаного кошелька на поясе бережно хранимую все эти годы маленькую золотую коробочку, куда еще давно засунул, чтобы не таскать с собою бумажник, ту самую многократно сложенную купюру в десять тысяч рублей. Эта залетевшая из прошлого (Или из будущего? Как правильно?) ассигнация была его талисманом, и сегодня он решил расстаться с ней. Он чувствовал: так надо, и плевать хотел на рекомендацию Мырддина не разбрасывать повсюду анахронизмы. От одной бумажки ничего с этим миром не случится!

Молдагог погрузился в глубочайший транс еще минут на десять, в течение которых у Тристана полностью унялась дрожь в мышцах и восстановилось дыхание, даже пот обсохнуть успел.

— Что ты даешь мне? — вопросил наконец урод. — Разве деньги бывают из пергамента?

— Бывают, — заверил его Тристан. — Ты только приглядись, какой тонкий рисунок на этом пергаменте. Он обладает величайшей ценностью. Такие деньги рисуют в далекой стране Будетляндии, и знающие купцы охотно меняют их на золото.

Почему-то Молдагог поверил, во всяком случае, так Тристану показалось. Тщательно упрятал билет Банка России с видом на Московский Кремль под доспехи и скучным голосом объявил:

— Все. Давай биться теперь.

И они начали. Молдагог оказался крепким орешком. Тристану все никак не удавалось подыскать ключик к его хитрой манере боя, а уж о габаритах неприятеля и говорить не стоило — великаном он был вполне натуральным. Про то, чтоб голову срубить подобному чудищу, Тристан и не мечтал, все больше по конечностям прицеливался. А Молдагог неутомимо тыкал своими мечами во все стороны, да с такой скоростью, будто у него не две руки было, а восемь, как у паука. И пару раз Тристан таки наткнулся на острые клинки, болезненно наткнулся, хотя и не слишком серьезно. Ну а в итоге подловил момент, да и отсек великану левую ногу. Великан тогда бросил мечи, сел на камень, взял свою ногу обеими руками и заплакал.

— У меня ж в этой ноге вся сила была, — скулил огромный Молдагог. — Как же ты догадался, хитрец?

— Как-как! — передразнил Тристан, решивший не выдавать случайности своего успеха. — Побеждать не ногами надо, а головой.

— Не погуби! — взмолился Молдагог. — Все для тебя сделаю, век служить буду, клянусь!

И Тристан, памятуя о том, что здесь, в Арморике, один такой уже клялся и слово свое сдержал, решил еще раз довериться человеку, хотя и страшен тот был, как питекантроп.

— Не хочу я тебя убивать, приятель, да боюсь, ты теперь сам помрешь. Чем же помочь тебе?

— Очень просто, — объяснил Молдагог, — возьми свежее дерево, лучше всего осину, и вырежи из нее деревянную ногу для меня.

— Нет проблем, — ответил Тристан.

И воины его мигом сгоняли в ближайший лес, откуда приволокли отличное свежесрубленное осиновое полено. Ну а про то, как Тристан по дереву работать умел, известно было каждому в Логрии. Нога для Молдагога получилась — прямо загляденье, не протез, а как настоящая. Взял ее великан, приладил к культе, бормоча себе под нос одному ему понятные слова, и вот уже шагает он бодро к своему замку и кричит оглядываясь:

— Спасибо, Тристан! Помни, если что — я всегда теперь к твоим услугам.

* * *

«До чего же нелепо все!» — думал Тристан, возвращаясь в Карэ. А путь был неблизкий, и заночевали они в лесу. Раны у Тристана случились мелкие. Он их и не перевязывал даже, так, листочки целебные приложил — подорожник там и прочую траву — все, как Изольда учила в свое время. Так и спал. А на рассвете проснулся от дикой боли в ноге. Открыл глаза, глянул, а на коленке его свернулась колечком маленькая гадюка и к ранке открытой зубами-то и припала. Тристан вскочил, змею с себя скинул, разрубил сгоряча рептилию тяжелым кинжалом пополам, а уж потом стал рану промывать. Промыл, свежий подорожник приложил снова, и боль унялась.

Он и забыл про этот случай уже на следующий день. Но всю дорогу до замка на душе у Тристана было неспокойно.

«До чего же нелепо все!»

Он и самому себе объяснить не мог, что именно нелепо, но змея — это был явно дурной знак. И приросшая деревянная нога Молдагога черной магией попахивала, и вся эта Пиррова победа (трое погибших рыцарей из Карэ, четверо раненых) не радовала совершенно. Была победа над Черным замком какой-то абсолютно лишней, словно из другого романа, из другой легенды залетела в повесть о Тристане, как если бы, например, переписчик напился пьян и новую страницу не в том старинном фолианте открыл. А Тристан, признаться, так и забыл спросить у Изольды, что же конкретно ждет его в Арморике, если следовать строгим канонам. Поначалу, под Большой Сосной, им слишком хорошо было, а потом — слишком некогда. Расставание-то скомканным получилось.

В общем, ехал Тристан домой и мысленно напевал одну из самых любимых им песен Высоцкого: «Нет, ребята, все не так, все не так, ребята!..»

Кехейк до сих пор не возвращался, и тогда верный друг его корнуоллский, обеспокоившись, надумал поторопить события. Нет, не на праздник победы над великанами решил он пригласить первого рыцаря Арморики, просто хотел видеть его, потому что смутная тревога одолевала все сильнее. И призвал Тристан Молдагога, и велел ему как можно скорее отправить письмо Кехейку в Корнуолл с просьбой возвращаться немедленно и венчаться во храме Карэ, если, конечно, сын Хавалина еще не обвенчан с прекрасной рыжей Бригиттой. Просьбу эту высказывали все вместе: Тристан, Хавалин и Изольда Белорукая.

Изольда, кстати, вела себя тихонько. Обидных слов Тристану не говорила, провокационных вопросов не задавала, смотрела на него почти ласково, а на предложения позабавиться перед сном и даже на мимолетные ласки отвечала кокетливым хихиканьем и неизменным отказом от взаимных нежностей. Хитрая оказалась девица, ни разу не сказала ничего прямо, вела себя просто как внезапно повзрослевшая девушка: мол, я этими глупостями уже не интересуюсь. Что ты, Тристан? Поищи себе для подобных забав какую-нибудь юную потаскушку из простых крестьян.

А Молдагог не обманул надежд. Черный маг — он и есть черный маг. Отправил к Кехейку почтового голубя. Птица меньше чем за сутки долетела до берегов Корнуолла и на третий день уже вернулась назад с ответом от Кехейка. Первый рыцарь полуострова Арморики обещал выдвигаться немедленно и готовился к свадьбе на родной земле. Бригитте-то все равно было где венчаться — не в Ирландию же ехать обратно! По каким только странам ее не мотало! И что теперь родиной считать?

Приплыли ребята вовремя, свадьба состоялась, погуляли отлично. Тут бы и успокоиться всем и зажить по-людски. Да разве Тристан мог без Изольды? Страдал он еще сильнее прежнего, а пути к любимой больше не было — только смерть. Он это безо всяких подсказок из древних легенд понимал.

Потому, когда в злополучном колене проснулась давешняя боль, он не столько опечалился, сколько обрадовался: «Ну наконец-то! Вот оно и пришло. Теперь все сходится».

А что, что сходится-то? Чушь собачья.

Кстати о собаке. Луша теперь часто и подолгу выла, подходя к окну, смотрящему на море, и ничем невозможно было ее успокоить. Белорукая страшно раздражалась от этого тоскливого воя и иногда цедила сквозь зубы:

— Ох, отравлю когда-нибудь эту тварь пятнистую!

— Не посмеешь! — шипел Тристан.

И едва сдерживался, чтоб не добавить: «Я тогда тебя отравлю».

Но Изольда и сама понимала, что собаку свою муж любит сильнее, чем жену, а потому угрозы ее оставались обычной пустой болтовней.

Меж тем гадючий яд оказался крайне хитрым. Прибывший по случаю ирландский лекарь свидетельствовал: если укус так долго не давал о себе знать, значит, дело плохо, ибо яд уже распространился по всему телу, а свойства он имеет коварные и даже непредсказуемые.

— Может, это и не гадюка была, — предположил ирландский лекарь, — a serpenta victoria, то есть змея-победа. Так римляне звали крошечную черную гадину, от яда которой не спасался еще ни один человек. Правда, королева Айсидора знавала одно могучее средство от этой нечисти, так ведь месяц назад отдала несчастная Богу душу, других лечила, а себя не уберегла. Разве что дочь ее, королева корнуоллская, хранит семейный секрет.

Таким советом и завершил мудрый эринский медик свой печальный диагноз.

«Вот оно!» — еще раз воскликнул Тристан про себя.

Круг жизни его действительно замыкался. Логично, просто и страшно.

Но помирать вдруг совершенно расхотелось.

Снова призвал он Молдагога. И велел отправить весточку теперь уже Изольде. Но Молдагог расстроил своего патрона: нет у него больше почтового голубя.

— Как нет? Куда подевал?

— Вот так. Скушал я его. Вкусная птица голубь. Вот и собака твоя не даст соврать.

— Да ты с ума сошел, Молдагог, разве можно почтовых голубей жрать? Хоть бы меня спросил для начала. Этак ты скоро лучших жеребцов зажаривать начнешь.

— Боги прикажут — и начну, — невозмутимо ответил Молдагог. — А с голубями — это точно, полагается. После удачного полета голубя обязательно надо съесть, чтобы не искушать судьбу, а потом сразу выращивать нового.

— И сколько же времени его выращивают? — полюбопытствовал Тристан.

— Месяца три, не меньше.

— Это много, — пригорюнился наш рыцарь. — Тогда ты сам поедешь в Корнуолл.

— Поеду, нет вопросов, — безропотно согласился великан.

— Вот и славно, — сказал Тристан, — сам-то я уже ни на что не годен. Еле ноги переставляю. А у тебя, хоть одна деревянная, а скачешь ты — дай Боже. Слушай теперь внимательно. Приедешь в Тинтайоль, назовешься шведским купцом, разыщешь барона Будинаса из Литана и передашь ему для королевы вот этот перстень, а на словах скажешь: мол, умирает Тристан, и только Изольда Белокурая может помочь ему. Слова наизусть выучи, но главное — перстень. Без него ничего не получится, так что береги, брат, как зеницу ока. Может, и к лучшему вышло, что голубя ты зажарил. Разве можно было птице такой ценный перстень доверить? Ну все. Поезжай. И последнее: если вернешься с Изольдой вместе, то, подплывая к берегам Арморики, поднимешь белый парус, а если не выйдет почему-нибудь, а не выйти может лишь по одной причине — если умрет она раньше меня, — так вот, если вернешься один, тогда поднимай над ладьею парус черного цвета. Я хочу знать о печальном исходе как можно раньше. Жить мне и так уже нелегко, а без Изольды и лишней минуты на этом свете мучиться не желаю.

И зачем он этот цирк с парусами придумал? Глупость ужасная! Хотя и красиво. Откуда он это взял? Ведь не сам же придумал. Точно вспомнить не удавалось, но, кажется, из Гомеровской «Одиссеи», что-то там у эллинского героя похожее было с Пенелопой. Ну да и пес с ними.

Болело теперь уже действительно не только колено, и вообще не колено. Болело все. Ему с каждым днем становилось труднее и труднее подниматься с постели. Тристан лежал, считал дни и все прикидывал, насколько быстро Молдагог сможет обернуться туда-сюда. Ведь еще Будинаса надо разыскать. Обязательно надо, кто же без Будинаса такую обезьяну ко двору пустит. И он все лежал и думал об этом, а дни проходили один за одним и уносили с собою здоровье.

Тристан лежал, считал дни и порою начинал бредить. Заходивший к нему Кехейк слышал, например, такие речи:

— Запомните! Ашамаз, сын Аша, отомстит убийце отца своего — Малому Тлябице, что означает по-нашему «лохмоногий», и похитит у него прекрасную Бедыху.

Кехейк иногда спрашивал:

— Про кого это ты? Какую такую бедыху?

И тогда Тристан еще невнятнее начинал объяснять, переходя порою на русский, чеченский и прочие совершенно незнакомые Кехейку наречия:

— Так ведь Бедыху же — вещунья, Бедыху — владычица подземного царства. Разве ты не знаешь? Но у чеченов она становится женою Созыроко… Или это, наоборот, у овсов — Созыроко, а у кабардинов — Сосруко, и это для него добывает жену Ецимей, сын Ецея, а Сосруко вместе с Несранжаке идет войною на Тлябицу… Вот шайтан! Ничего не помню. А какие красивые легенды!

Кехейк прикладывал ему ко лбу холодный платок, смоченный уксусом, и Тристан постепенно возвращался к реальности.

И вот однажды, это случилось утром, Изольда Белорукая сказала ему сердито:

— Плывет твой Молдагог, вижу в окошко.

— А ты откуда знаешь вообще про Молдагога?

— Я все знаю, дорогой мой, — с гордостью объявила обиженная жизнью жена. — Я подслушала тогда ваш разговор. И теперь про тебя знаю все.

— Ну и под каким же парусом плывет сюда ладья Молдагога? — спросил Тристан совершенно бесцветным голосом.

— Под черным, Тристан. Твоя любовь не пришла к тебе на помощь. Такова жизнь.

Вот зараза. Она еще философствовала!

— Дура! — сказал Тристан громко. — Кого ты хочешь обмануть. Тристана Лотианского?

И он злобно захохотал.

— Но как ты можешь видеть?! — сразу заплакала глупенькая Изольда по принципу «на воре шапка горит».

И Тристан откликнулся еще злее:

— А у меня глаза на жопе, а жопа в окошко смотрит. Я же колдун, дура ты стоеросовая!

— Господи Боже мой, и за что же ты так не любишь меня, Тристан?!

— А за что мне любить тебя, если ты только что собиралась меня прикончить? Ты же знала, что я не хочу больше жить без моей Изольды, ты специально говорила про черный парус! За что же мне любить тебя, дура?

В третий раз обозвал он ее дурой — ядовито, обидно, зло. И Белорукая не выдержала. Кинулась к двери, закричала:

— Стража! Никого не пускать сюда и никого отсюда не выпускать. Завалите дверь всем, чем только сможете! Поняли?

И тогда Тристан медленно и страшно приподнялся на постели.

Изольда Белорукая в панике бросилась в угол, понимая, что и себя обрекла на верную гибель, заточив в одной комнате с нелюбимым и нелюбящим мужем. Быть может, сознательно?

— Не бойся, дурашка, я не хочу тебя убивать, я не мстительный, и ты мне не нужна ни живая, ни мертвая, мне нужна только та Изольда.

Он уже не говорил, а хрипел и, сидя на постели, непонятно зачем яростно рвал в клочья простыню. Нет, не в клочья, он рвал ее на длинные полосы и связывал крепкими узлами. И в какой-то момент даже глупенькая Белорукая Изольда поняла, для чего он это делает, но было уже поздно. Тристан почти на четвереньках рванулся к окну (откуда только силы взялись?), дважды отпихнул причитающую супругу, пока привязывал самодельную веревку к ножке тяжелого стола у самой стены. Выбросив свое нехитрое приспособление наружу, он отметил, что длины все-таки чуточку не хватило, однако начал спускаться вниз, медленно, постепенно, находя ногами уступы меж грубо обработанных камней и стараясь не переносить вес всего тела на хлипкую простынную ткань.

А корабль Молдагога под белым — белым! — парусом уже входил в гавань Карэ.

* * *

Был тихий теплый вечер, когда Изольда Белокурая Корнуоллская сидела в саду за красивым шахматным столиком, тем самым, что сделал еще Тристан в светлые дни их совместного житья-бытья в Тинтайоле, и заканчивала увлекательную партию с бароном Будинасом. Литанский рыцарь надолго задумался после очередного хода королевы. На доске оставалось уже совсем немного фигур, и ошибиться он не хотел. Тогда-то и появился за спиною Изольды незнакомый человек, весь в черном.

— Сэр, — обратился он к Будинасу, — вас просят выйти за ворота на минутку по очень важному делу.

Будинас посмотрел в глаза загадочного гонца, не сказавшего, кем он послан, и какое-то шестое чувство подсказало барону: дело действительно важное. Он извинился перед дамой и исчез минут на пятнадцать. Изольда не то чтобы заскучала, а уже начала волноваться, когда Будинас наконец вернулся, молча сел и вместо хорошо обдуманного хода снял с доски своего белого короля, а на освободившуюся темную клетку положил маленькое золотое колечко с зеленым гранатитом. Из «Малахитовой шкатулки». За сто двадцать рублей. Пятьсот восемьдесят третья проба.

Екнуло сердце королевы, остановилось на мгновение и рухнуло куда-то вниз.

«Свершилось!» — подумала она с ужасом и восторгом.

А Будинас сказал:

— Тристан тяжело болен. Только ты одна и можешь спасти его. Вот и все, что он велел передать.

А больше и не надо было ничего говорить. Изольда помнила данную ею клятву: прийти к любимому через любые преграды, чего бы это ни стоило ей, хотя бы и самой жизни.

— Человек, который прибыл из Арморики, готов отплыть тотчас же? — спросила королева.

— Да, — сказал благородный рыцарь из Литана.

— Тогда прощай, Будинас. Спасибо тебе за все, что ты сделал. А ведь, наверное, никто другой не сделал для нас столько хорошего, сколько ты. Прощай. Я уже не вернусь сюда. Не смогу вернуться, даже если останусь жива. Прощай. И постарайся устроить так, чтобы никто не заметил моего исчезновения. А я не стану даже заходить в замок. Как зовут этого человека из Арморики?

— Его зовут Молдагог. Ты узнаешь его сразу. Это… не совсем человек — это великан. И сам он обязательно узнает тебя.

— Хорошо. Так ты выполнишь мою последнюю просьбу? Ты постараешься прикрыть мой уход?

— Да, моя королева, — ответил благородный рыцарь из Литана. — Но только помни: на все воля Божья, а я просто человек и могу чего-то не суметь. Если Марк отправит за тобой в погоню целый флот, я буду не силах остановить его.

— И не надо, Будинас. Ты только задержи их, на сколько сможешь.

И она порывисто поднялась, а благородный рыцарь припал на одно колено и нежно поцеловал руку прекрасной королеве Корнуолла Изольде Белокурой.

* * *

Меж тем король Марк действительно снарядил в погоню за любимой женой целую армаду и сам отправился на одном из кораблей в Арморику. Но четыре дня из семи бушевала непогода, и корабли разбросало по морю, и два корнуоллских судна затонули, разбившись о подводные камни, еще три и с ними королевский корабль безнадежно отстали, только одна ладья, которую вел самый опытный капитан Логрии, сумела догнать Молдагога и вошла в гавань Карэ почти одновременно с судном великана. Капитан был уверен, что спасает королеву из хищных лап страшилища и людоеда, о котором поведали ему тинтайольские моряки, ведь Марк никому не сказал ни слова о собственной догадке.

Он-то понимал, что Изольда нужна не Молдагогу, а Тристану, он-то хотел просто увидеть их обоих вместе еще раз и, может быть, после этого умереть.

Для капитана все было проще. Бойцы его изготовились к бою, подняли луки и ждали, когда свирепый и наглый великан, похитивший королеву Корнуолла, сойдет на берег. Они смотрели только на корабль, который до этого яростно преследовали семь дней и семь ночей, а потому и не сразу заметили Тристана, спускавшегося по веревке из окна башни над морем.

* * *

Тристан почувствовал ногами землю, и в тот же миг силы покинули его. Слишком много энергии потратил он на этот отчаянный рывок к свободе, к счастью, к любви. Колени его подломились, он упал на острые камни, обдирая кожу, прикрытую лишь тонкой тканью ночного платья. И старые раны его внезапно тоже открылись, но он поднял голову и пополз, пополз вперед, бормоча: «Пане, як рыба без воды не може быти жыва, так я без тебя не могу жыва быти».

Господи! Когда и где он это слышал? На каком таком собачьем языке? И почему в женском роде: «…не могу жива быти»?

Он сам не понимал, из каких глубин памяти выплывали эти странные строки, но продолжал бубнить текст, наполовину не разбирая смысла, бормотал, как таинственное заклинание: «И Трыщан от великого смутку и от ран сомлел, занюж было дивно, як мог терпети таковые раны, бо кров с него велми шла. И отправил до короля Марка (ни фига себе!) с тым: „Пане дядко, не могу ехати а не стерпети, штоб мя несли; если-м вам добре послужыл, еще може мене вам потреба быти, пошли ми кролеву Ижоту, ачей бы мя злечыла, иж она лекаръство добре умеет, а я лежу в Пазарейской Земли под градом Барохом“. Корол Марко отпустил Ижоту вдячне (да не может такого быть!), и она пошла велми с веселым серцэм, а прышодшы почала его лечыти, што могучы. И не вем, если с тых ран выздоровел або так вмер. Потуль о нем писано».

Добравшись до финала, он вспомнил. Ведь это Инсота, то есть, тьфу! — Изольда, то есть Маша читала ему наизусть в Мюррейском лесу свою любимую «Повесть о Трыщане» — сербский вариант легенды на старобелорусском языке, единственную версию, по которой оба они оставались живы. Не исключено, что оставались. Концовка-то открытая: «…и не известно, излечился от тех ран или умер, потому что только до сих пор о нем и написано». Но как же сумел он удержать этот чудной текст в памяти, слово в слово? Возможно ли такое? Уж не Машины ли мысли читает сейчас Иван? Ведь он увидел ее.

Он увидел ее! Изольду, Машу, любимую. Она уже соскочила с корабля на берег и бежала прямо к нему. Не для того, чтобы вместе умереть, а для того, чтобы лечить его всеми доступными средствами.

«К черту легенды и поэмы! — думала Маша. — Кроме той, единственной, где мы остаемся живы. „…И она пошла велми с веселым серцэм, а прышодшы почала его лечыти, што могучы“. Не хочу никакого Авалона и в двадцатый век не хочу, потому что все это — сказки для взрослых. Туда уже нет возврата. Я хочу просто жить, здесь и сейчас, с ним, с Тристаном. И я должна спасти его. Вот и все».

— Тристан! Любимый! Ваня! Я с тобой! — кричала она, перекрывая рокот волн еще не совсем успокоившегося моря.

А следом бежал тоже спрыгнувший на берег гигант Молдагог и торопился настигнуть королеву, чтобы закрыть своим телом от возможной опасности.

Изольда Белорукая видела это все из окна башни. Лютая ненависть заставила ее взять со стены давно приготовленный лук и, вложив стрелу, натянуть тетиву до предела. Руки ее тряслись, однако холодная злоба медленно, но верно побеждала эту дрожь. Она еще сама не знала, кого мечтает убить первым — дорогого муженька или его корнуоллскую красавицу. Но Тристан, ползущий на четвереньках, был жалок, а Изольда — наоборот — непростительно хороша: легкая, стройная, сильная, перелетающая как чайка с камня на камень, и белое платье ее трепетало на ветру, словно тот злополучный парус, поднятый Молдагогом. Помимо воли своей прицелилась Белорукая в прекрасную златокудрую птицу и в последний момент увидала, что королева-то корнуоллская похожа на нее, как отражение в зеркале. И пальцы Белорукой сами собою разжались от удивления и ужаса.

Две стрелы одновременно вонзились в прекрасную Изольду. В грудь — та, что прилетела сверху, из башни. В спину — та, что предназначалась Молдагогу, с тинтайольского корабля.

Маша рухнула как подкошенная и успела подумать: «Обманул хитрый Мырддин, не будет никакого возвращения. Это просто смерть. Ведь я должна была в мир иной отойти сама, а они убили меня. Убили…»

Она была еще жива и поползла к Тристану.

А Белорукая, увидав из своей башни, что натворила, и окончательно обезумев, схватилась за веревку, сплетенную Тристаном из простыней, прыгнула в окно и попробовала, как он, спуститься вниз. Но уже через секунду поняла, что не сумеет сделать этого. И тогда она закричала громко и страшно и зачем-то стала раскачиваться, отталкиваясь ногами от стены и судорожно вцепившись в расползающийся на глазах узел. Наконец веревка лопнула, и еще одна Изольда подстреленной птицей полетела вниз.

Ей так хотелось упасть рядом с Тристаном! Но ветер отнес ее в сторону. А падение было долгим-долгим. Так ей показалось. Во всяком случае, Белорукая еще успела рассмотреть, как, чертя кровавый след, Тристан полз к Изольде, а Изольда, тоже истекая кровью, тянулась к Тристану, и наконец их руки встретились, и тогда в небе громыхнуло, хлынул ливень сумасшедшей силы, и тела любовников, сцепившись кончиками пальцев, замерли навсегда под недобрыми холодными струями.

* * *

Король Марк прибыл в Карэ через несколько часов. Дождь к тому времени уже прошел, море полностью успокоилось, и выглянуло солнце, чтобы горячими лучами обсушивать прибрежные скалы. Только кровь на камнях почему-то не высыхала. Королю рассказали, как именно умерли два самых любимых им человека, и он долго стоял над тем местом, где сомкнулись их пальцы, прислушиваясь к чему-то своему и боясь переступить через большие темные пятна. Лицо его сделалось совсем черным, а слезы не текли из глаз. Ему казалось, что он тоже умер, а мертвые не умеют плакать.

Потом король ушел в замок и вместе с герцогом Хавалином и сыном его Кехейком выпил за упокой души умерших. И никого из своих подданных не велел Марк казнить за ту ошибочно и неточно выпущенную стрелу. Разве ж это стрела убила Изольду?

* * *

Дочь Хавалина и сестру Кехейка — Изольду Белорукую похоронили отдельно, вдалеке от всех могил — ее сочли самоубийцей, нарушившей Римский Закон.

А Изольду Белокурую и Тристана Лотианского велел король Марк зарыть в землю рядом, положить под стеною одной часовни, слева и справа от абсиды. И велел он сделать для жены богатый гроб из розовато-красного халцедона, а для племянника — не менее роскошный из зелено-голубого аквамарина. И все лучшие рыцари Арморики и Корнуолла провожали в последний путь самого знаменитого из сынов Логрии, и может быть, именно тогда они поняли, что Логрии больше нет.

Ведь на эту погребальную церемонию, печальнейшую из всех, какие знал христианский мир, не прибыл король Артур, ибо он уже скрылся на загадочной барке в белом тумане Таинственного Моря, и ни один из Рыцарей Круглого Стола не пожаловал в Карэ, потому что сэр Бедуин сделался монахом, сэр Р. Эктор, сэр Боржч и сэр Обломур отправились паломниками в Святую Землю, а сэр Ланселот Озерный скончался в Пхастонбери от тоски по ушедшей из жизни Гвиневре за пару недель до смерти Тристана и Изольды. Все же остальные знаменитые ленники Артуровы и того раньше закончили дни свои в грозных сечах или от подлых ударов бывших друзей, а ныне коварных врагов.

Не было больше Логрии.

Однако не о том печалился Марк, ставший формально властителем всей Британии, но понимавший, что теперь не уберечь ему исконные земли бриттов и скоттов от набегавших с востока и все крепнущих полчищ англов и саксов. Не о том печалился старый король, стоя над могилами племянника своего и жены своей, расположенными по обе стороны от абсиды старинной часовни вблизи замка Карэ. Вся тоска его была в тот момент об утраченной любви. Ибо выше ее не было ничего на свете.

* * *

Той же ночью из могилы Тристана вырос куст молодого зеленого орешника, а навстречу ему из могилы Изольды потянулись тонкие, нежные веточки козьей жимолости. К утру они обвились вокруг орешника тесно-тесно, а к вечеру — зацвели.

— Это ли не чудо?! — говорили местные жители и гостившие в Карэ корнуоллские бароны.

А потом кто-то срезал кусты. Под самый корень, с обеих могил. Набожные люди объясняли: негоже это, чтобы свежая могила такой буйной зеленью порастала. Но упрямый молодой орешник небывалого вида опять за один день и одну ночь вымахал аж до самой крыши алтаря, и вновь оплели его побеги жимолости из последнего ложа Белокурой Изольды. Так повторялось еще раз, и еще раз, а на третий король Марк, пришедший к могиле вместе с садовниками, сказал им:

— Не трогайте эти кусты. Это души Тристана и Изольды. А души все равно невозможно убить.

Набожные люди про себя решили, конечно, что старый король помутился с горя рассудком, но просьбу его уважили. Так и остались эти кусты живою аркой над двумя могилами, и, говорят, еще многие годы приходили на них любоваться и взрослые, и дети со всей Арморики, и моряки с кораблей, заходящих в гавань Карэ.

* * *

Собака Луша тоже приходила на могилу Тристана. Но недолго. В тот же день, когда Марк распорядился не трогать более терновник, Луша улеглась мордой на аквамариновую плиту и отказалась вечером идти домой. Доезжачий герцога Хавалина не стал насильно уводить пятнистую суку на псарню, и наутро нашли ее в той же позе, но уже остывшей.

А волшебная собачка Лоло-ци-Ци, самовольно приплывшая в Арморику на одном из корнуоллских судов, повадилась часами сидеть на могиле Изольды Белокурой. Хавалин велел изловить ее и посадить в клетку, что и исполнили с удивительной легкостью его псари. Да только собачка эта дьявольская исчезла из клетки в ту самую ночь, когда на могиле Тристана издохла его любимая ищейка, а волшебный терновник зеленел и цвел, потому что король Марк не велел его больше трогать. Но, что особенно интересно, клетка, из которой сбежала Лоло, осталась целой и невредимой и ни один замочек на ней не пострадал.

На этом заканчивается

третья часть новейшего скеля

о Тристане и Изольде.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ,

внеплановая и сверхсюжетная, посвященная почти без исключения загробной жизни, она же

ЭПИЛОГ ПЕРВЫЙ,

который начинается как явный РЕМ-СКЕЛЬ, то есть история о короле Артуре и Рыцарях Круглого Стола, однако затем в повествование ненавязчиво, но мощно вторгается ПРИМ-СКЕЛЬ, то есть история любви наших главных героев

Проклятый «плимут» восемьдесят девятого года опять заглох в самый неподходящий момент. Хватило одного взгляда под капот, чтобы понять: без посторонней помощи он теперь не заведется. Друзья давно подсмеивались над привычкой Джона Смита ездить на всяком старье. Конечно, если бы для него это имело какое-то значение, он нашел бы деньги и на последнюю модель спортивного восьмицилиндрового «понтиака», да только совсем это было не важно. И Смит сожалел сейчас лишь об одном: ведь мог же купить какой-нибудь простенький джип, тот же нестареющий «рэнглер». Для его путешествия по Северному Уэльсу определенно требовался внедорожник. «Плимут» элементарно не выдержал крутых подъемов, колдобин и бесконечной тряски по каменному крошеву.

Темнело. Тащиться куда-то на ночь глядя явно не имело смысла — он уже добрых два часа ехал, не наблюдая по сторонам абсолютно никаких признаков жилья. Удивительно дикое место! Раньше ему и в голову не приходило, что в конце двадцатого века можно найти такое в его родной Великобритании.

Почему-то ужасно не хотелось спать в машине, а под открытым небом… Не то чтобы холодно, а неуютно как-то — в этакой глуши. Пока тьма еще не накрыла окончательно скучный серый верещатник, протянувшийся до самого горизонта, и унылые холмы со скальными выходами кое-где, Смит взял ружье и решил прогуляться по окрестностям. Ему хотелось поискать какой-нибудь удобный грот, закрытый от посторонних глаз. Не зверей же диких бояться в самом деле! Реальную опасность представляют только люди. От них и собирался он спрятаться на ночь в уютную естественную пещеру, каких уже немало попадалось ему по пути.

Но та пещера, к которой Смит вышел, мало походила на естественную — слишком уж правильную форму имел красивый сводчатый вход в нее.

«Интересно, — подумал Джон, — сколько веков этой загадочной постройке?»

Несомненно, тесаные каменные своды были изъедены эрозией и покрылись мхом. Впрочем, внутри Смита ждало разочарование: ни очага, ни надгробных плит, ни каменной скамьи — ничего, напоминавшего о древней цивилизации кельтов, бриттов, а то и римлян. Археолог из него был никакой, и о возрасте грота в скале он бы не взялся судить, однако дыхание седой старины, необъяснимая романтическая прелесть древней эпохи ощущались в этом таинственном месте очень сильно. Уходить не хотелось. И когда глаза Джона пообвыклись в темноте, он разглядел в самой глубине пещеры черный провал большой норы. Странный провал. Смит приблизился, наклонился, непроизвольно сжимая ружье покрепче и нашаривая пальцами спусковой крючок. Внутри было тихо. Если это и служило входом в чью-то берлогу, то зверь покинул ее давно. Или…

Что-то вдруг насторожило Смита. Ага! Из черной дыры веяло теплом, вот только запах был не звериный, нет — отчетливый запах человеческого жилья. Ну, это уж точно мерещится. Просто там, внизу, какой-нибудь теплый источник. Эка невидаль! Он наклонился ниже, прислушиваясь, и фактически просунулся в нору по пояс. Источник… Источник журчать должен. А этот не журчал, этот тихо, уютно посапывал где-то достаточно глубоко. Значит, все-таки зверь?..

Испугаться Джон Смит не успел. Ноги его странным образом подкосились, и в мгновение ока потеряв всякое представление о том, где верх, а где низ, он, выронив ружье, полетел в нору. Падение было скорым и мягким. На какие-то шкуры, что ли. И еще показалось, будто кто-то поддержал его в воздухе, даже перевернул в удобном направлении. А главное, почти шоковое ощущение: заложило уши, как в самолете при посадке.

Проанализировать все свои чувства досконально он опять же не успел, так как в окружавшем его абсолютном мраке внезапно возникла светящаяся точка. Собственно, не так уж и внезапно — казалось, она была тут всегда. Да и не точка это никакая, а лампочка, то есть нет — факел. Да, да, именно факел.

Тусклый свет коптящего пламени позволял различить и человека, державшего его в полусогнутой руке, и большой медный колокол, висящий прямо перед лицом Смита, и в глубине — много лежащих фигур, огромных и поблескивающих металлом, как роботы из фантастического боевика.

Смит дернулся, даже не от испуга, а так — от общего обалдения — и неловко задел головою колокол. Раздалось низкое утробное гудение, колокол качнулся, и Смит понял, что в следующую секунду произойдет нечто ужасное. Подсознательно он выбросил вперед руку, поймал язык и предотвратил громкий звон в этом сонном мрачном подземелье. Но и от тихого гуда, ставшего следствием удара в колокол его бестолковой головой, кое-кто все-таки проснулся.

Человек, державший факел, как показалось Смиту, испуганно шагнул назад, а в самом центре помещения приподнялся лежавший на каменном постаменте гигант. Никакой это был не робот — рыцарь это был в латах. Он сдвинул вверх забрало, выпростал из шлема широкую и длинную белую бороду и поинтересовался, недобро сверкнув глазами:

— Кто это посмел потревожить сон короля Артура и других достославных рыцарей Логрии?

Его английский страдал сильным акцентом непонятного характера и обилием архаизмов, но понимался в целом легко.

Ситуация складывалась настолько нелепая, а магия обстановки была настолько сильна, что Джон Смит, считавший себя всю жизнь предельно трезвым, здравомыслящим человеком, вдруг сразу понял: перед ним настоящий король Артур и настоящие Рыцари Круглого Стола. Собственно, в детстве он ведь, конечно, читал все эти сказки. И даже, наверное, верил в них. Отчего же не поверить теперь? Ведь если подумать, кому может понадобиться такой масштабный розыгрыш? Или это сон?

— Меня зовут Джон Смит, — жалобно признался Джон Смит. — Я не хотел. Я случайно.

— Хорошо, сэр Джон, твоя правда, — мирно откликнулся Артур. — А все же ответь мне, раз уж сон мой нарушил. Кто сегодня правит островом Британией? Элизабет Тэтчер?

— Господь с вами, сэр Артур! — охотно откликнулся Смит. — Видно, долго вы спали в последний раз. Уже и Джона Мэйджора переизбрать успели. Сегодня премьер у нас Энтони Блэр, от партии лейбористов.

— Блэр, Блэр, — пожевал король незнакомое имя. — Энтони Блэр…

Он как будто вспоминал что-то важное и забытое.

— Нет, — решительно резюмировал Артур наконец. — Еще не пришло время. Хотя пробуждения нашего уже недолго осталось ждать, сэр Джон.

— Что значит «недолго»? — рискнул спросить Смит.

— А то и значит, — ответил король Артур как-то очень по-современному. — Ты сам, быть может, и не доживешь до Золотого Века Справедливости и Добра, а дети твои точно доживут. Радуйся этому. А сейчас — иди скорее. Если кто из моих рыцарей, не дай Бог, проснется, они же тебя в капусту порубают. Так уж они воспитаны. Давай поторапливайся.

— Но как? — растерялся Смит.

— Тебе помогут, — пробурчал король Артур, надвинул забрало и начал снова устраиваться поудобнее, готовясь к очередной многолетней спячке.

Смит затравленно огляделся и увидал, что к нему приближается тот самый человек с факелом. Вид он имел тоже вполне рыцарский — высокий, широкоплечий, с мужественным лицом и светло-русой бородою, только доспехов не носил, но меч на поясе у него болтался. Высокий бородач молча показал свободной рукой наверх, специально отводя факел подальше, и Смит, обернувшись, разглядел высоко под потолком слабое пятно света — ту самую нору, через которую он сюда ввалился.

— Делать ничего не надо, — пояснил человек с факелом добродушно, — просто смотри пристально-пристально на дневной свет, и окажешься там. Понял? Только минутку подожди, пожалуйста. Скажи мне, у вас там какой год?

— Девяносто седьмой.

— Ага. А какой здесь город ближайший?

— Ближайший? Наверное, Рексем. Чуть подальше Честер, а там и до Ливерпуля недалеко. Извините, я на всякий случай объясняю, если вы не местный. Но только учтите, мой «плимут» заглох, так что подбросить вас я все равно не смогу, а пешком тут — ого-го!

Внезапно послышалось глухое, невнятное, но явно недовольное ворчание короля Артура. И человек с факелом торопливо пробормотал:

— Спасибо, я все понял…

А Смит уже смотрел пристально-пристально вверх, не прошло и трех секунд, как неведомая теплая волна подхватила его и унесла к выходу, к дневному свету, в тысяча девятьсот девяносто седьмой год.

— А я смогу так же? — спросил человек с факелом, обращаясь неизвестно к кому.

Словно в ответ на его вопрос в подземелье вспыхнул яркий электрический свет и рыцари загрохотали доспехами. Снимая их, они отдувались и крякали.

— Мужики, пивка дайте! Только из холодильника, пожалуйста! — взмолился кто-то, кажется, это был Персиваль.

А Ланселот крикнул из дальнего угла:

— Тристан! Слышишь меня, Тристан! Ты так не сможешь. Посмотри наверх.

И Тристан, все еще с коптящим и дурно пахнущим факелом в левой руке, рассеянно оглянулся на крик, а потом перевел взгляд наверх и увидел, что не было там никакой норы, никакого хода в другой мир — только сплошной довольно низкий потолок из ноздреватого рыхлого пластика.

* * *

Когда Тристан очнулся после смерти, он долго не мог понять, где он и что с ним. После Моздока и даже в Ирландском море было гораздо проще. Воспоминания, конечно, тоже путались, но по крайней мере вокруг все было понятно. Теперь же его долго-долго окружала кромешная тьма. Полная тьма, как будто он ослеп.

«Ну и что? — спрашивал Тристан то ли себя, то ли некоего абстрактного Бога. — И сколько еще я буду так лежать?»

Он бы и сам не объяснил, почему выбрал слово «лежать». Ощущение собственного тела было слишком зыбким, чтобы определить его положение в пространстве. Строго говоря, и насчет самого пространства никакой уверенности не было — оно могло запросто свернуться в точку. Просто последнее, что Тристан помнил конкретно и четко — это его скрюченная поза на каменистом берегу, и крики чаек, и жуткая боль, и окровавленные пальцы Изольды, такие же липкие, как его собственные, только почему-то очень холодные…

Потом ничего этого не стало, и теперь он лежал (вот привязалось-то!) в абсолютном мраке.

Вдруг из темноты начали вырастать золотистые радужные нити. Симпатичные такие. За них можно было уцепиться и вылезти на поверхность. Поверхность чего? Но это было совершенно ясно — за нити надо хвататься! Но едва он пытался сделать это своими невидимыми (несуществующими?) руками, нити куда-то исчезали. Так повторялось несколько раз, а затем все сразу удалось. Он почувствовал, как с другой стороны его тянут все сильнее, все увереннее, ему помогали, он даже знал кто, только боялся произнести вслух, потому что был счастлив, а счастье — так мимолетно! И тогда мрак исчез, все вокруг затопил яркий, светящийся, оранжевый туман…

И все. Он сидел на берегу один, тихая вода плескала о камни, впереди клубился очень густой, но нормальный белый туман, и невозможно было разобрать, море перед ним или озеро. Далеко-далеко звучала приятная мелодия. Увертюра к опере Вагнера «Тристан и Изольда». Никогда он этой оперы не слышал, но сейчас узнал великую музыку и с любопытством оглянулся. За спиной, на расстоянии полмили, не меньше, возвышался дворец Дудаева в мятежной чеченской столице. Красивый, белый — такой, каким он был до самого первого штурма, до всех проклятых событий. Дворец был хорош, как на открытке, фоном ему служило ослепительно голубое, чистое, глубокое небо, вот только вокруг раскинулся не город Грозный. Что-то совсем другое было вокруг, и идти в ту сторону не хотелось.

Почти возле самых ног Тристана в берег ткнулась легкая барка. Никого в ней не оказалось, и Тристан понял: это подают ему, как машину к подъезду. Он смело переступил через борт, и барка поплыла быстро-быстро, словно к днищу ее приделали мотор или дельфины под водой толкали носами. Он решил прилечь, смотреть все равно не на что — туман да туман, — и очень скоро лодка доставила его к другому берегу (а может, и к тому же самому — что он, следил?).

Тристан спрыгнул на камни и увидел широкий грот. В него надо было войти, и он вошел. Пол гигантской пещеры плавно уходил вниз, в глубину скалы, и Тристан спускался до тех пор, пока не сделалось совсем темно. Тогда он остановился, и перед ним раскрылись двери. В огромной зале, словно на поле брани, лежали вповалку рыцари, много рыцарей, не меньше сотни, уж это точно. Некоторых он узнал, потому что они еще не улеглись, а ходили между спящими и задували последние факелы. Становилось все темнее и темнее. Подскочил откуда-то суетливый и бестолковый, как всегда, Куй Длинный и зашептал, словно заговорщик:

— Держи факел, Тристан. Мы сейчас все ляжем, а ты стой тут. Войдешь, как только услышишь шум. Здесь появится незнакомый человек. Беседовать с ним будет Артур, а ты молчи, пока разговор не кончится. Когда же человек соберется уходить, объяснишь ему, как найти выход.

— А как? — простодушно поинтересовался Тристан.

— Смотри внимательно и сам все поймешь, — отмахнулся вредный Куй и скрылся во тьме.

И ведь что удивительно, он и впрямь понял, где выход. Только не понял, почему потом не стало.

* * *

Что-то по-прежнему не в порядке было с логикой в этом мире. В этом… В каком еще в «этом»? Ведь ты же, братец, на том свете! Разве нет?

Друзья Тристана по Камелоту не обращали ровно никакого внимания на его растерянность. Кто-то предложил пива «Гиннес» из маленькой рыжей бутылочки, кто-то спросил, не собирается ли он в тренажерный зал, кто-то звал вместе перекусить… Он даже не видел кто, потом начал присматриваться. Ивейн и Увейн увлеченно обсуждали достоинства рыбной ловли в озере Лох-Найси; Персиваль, нацепив наушники, прикрыл глаза и откровенно балдел под тяжелый рок, даже издалека были слышны басовые аккорды; Флягис потягивал из большой пластиковой бутылки с надписью по-русски очаковский джин-тоник; и все, все поголовно, свалив в углу пыльные, начавшие ржаветь доспехи, переодевались или уже переоделись в цветастые спортивные костюмы с эмблемами «Найк», «Риббок» и «Пума». Ну просто какая-то сборная по баскетболу, а не Рыцари Круглого Стола!

Наконец Тристан снова нашел глазами Ланселота и в отчаянии обратился к нему:

— Лэн, подойди ко мне!

Господи, откуда же выскочила такая жаргонная кличка? Влияние обстановки, не иначе.

Ланселот откликнулся:

— Ты чего, как пыльным мешком трахнутый?

— Лэн, ответь на один вопрос. Вы тоже все из двадцатого века?

— Да ты что?! Никогда мы не жили в твоем дурацком веке и ни за какие коврижки жить в нем не будем. Лично я, честное слово, ни за что не соглашусь.

— Ну а как же тогда все это? — Тристан беспомощно развел руками. — Вы же пользуетесь…

— Приятель, — перебил его Ланселот. — Успокойся, оглядись, погуляй по этому миру. И ты все поймешь сам. Мы с тобою на Авалоне, или, как говорит этот чудак Мырддин, на Втором Уровне Бытия. А здесь возможно все: и десятый век, и двадцатый, и сто двадцать пятый…

Тристан вздохнул и, вытирая со лба внезапно выступивший пот, спросил:

— А Мырддин-то где?

— Там где-то, в тренерской, — небрежно махнул Ланселот.

И Тристан пошел в тренерскую.

* * *

— Привет. Давай поговорим на свежем воздухе.

Мырддин открыл малозаметную маленькую дверь в стене, и они сразу оказались на морском берегу.

— Здорово! — сказал Тристан. — А распогодилось-то как!

Тумана и след простыл, над синими водами сияло солнце, легкий теплый ветерок ерошил волосы.

Мырддин посмотрел на Тристана долгим печальным взглядом и поинтересовался:

— Относительно чего распогодилось?

— Относительно всего! — обозлился Тристан. — Просто мне было грустно и плохо, а стало весело и хорошо.

— И это правильно! — заметил Мырддин с интонацией и энтузиазмом Михаила Горбачева. — Послушай теперь меня, дружище. Во-первых, ты больше не Тристан. Скажем так, имеешь право не быть Тристаном. Во-вторых, здесь, на Авалоне, никаких ограничений материального порядка не существует. Ты можешь наслаждаться жизнью как угодно, где угодно и сколько угодно. Заметь: в этом мире все без исключения физически бессмертны. Ну а в-третьих, хочу лично от себя преподнести тебе небольшой сюрприз.

Мырддин резким движением стряхнул просторный рукав своего летнего пиджака с левого запястья, словно собирался узнать, который час, но широкий черный браслет с экранчиком оказался не часами, а неким прибором связи, на котором он быстро набрал определенную комбинацию цифр. Не прошло и минуты, как в небе застрекотала вертушка.

— Ложись! — крикнул Тристан по привычке, но совсем тихо.

Он уже в следующую секунду понял, что нет ничего глупее, чем отдавать волшебнику Мырддину подобный приказ, однако сам упал и вжался в камни, закрывая руками голову: инстинкт оказался сильнее разума.

Вертолет меж тем приземлился буквально в десяти метрах от них, и пропеллер его еще вращался, с оглушительным свистом разрезая воздух, когда Иван, отряхиваясь, встал и проорал Мырддину на ухо:

— Вы мне напомнили Курнебрала, который однажды, желая меня порадовать, приволок прямо в грот отрубленную голову Денейлона. Спасибо! Все было очень вкусно!

И Мырддин захохотал, довольный.

А в кабине рядом с пилотом сидела Изольда, то есть Маша. Ну конечно, Маша, ведь на ней были джинсы, майка и коротенькая кожаная курточка. А пилот, этакий слегка женственный молодой парень с похотливыми глазами, обнимал Машу за плечи.

«Вот скотина!» — подумал Иван, но ревности не испытал. Только странное любопытство к необычной ситуации и внезапное озорное желание подраться с незваным соперником.

Места хватило всем, они загрузились и стартовали.

У Ивана не было почему-то ощущения, что это встреча после долгой разлуки, у Маши, кажется, тоже. Они просто смотрели друг на друга и радовались, как радуются давно и прочно знакомые люди, когда все в их жизни идет как надо. Разговаривать в дороге было не слишком удобно, хоть пассажиры и вооружились шлемофонами.

— Лететь недолго, — предупредил Мырддин.

— А куда летим? — полюбопытствовал Иван.

— То есть как это «куда»? — недоуменно возмутился Мырддин. — Разумеется, в Авалонский Дворец из белого мрамора, где обретаются вечно живые, где в каждом окне горит свеча, где никогда не смолкают песни…

— …И круглый год не отцветает жасмин, — добавил Иван, бесцеремонно перебивая волшебника. — Дурдом продолжается.

— Это не дурдом, Ваня, — улыбнулся Мырддин, нисколько не обидевшись. — Это игра такая.

— Ах, игра-а-а! — протянул Иван. — А этот парнишка за штурвалом играет вместе с нами? Маша, вопрос к тебе.

— Нашего уважаемого пилота зовут Вася, — сообщила Маша. — Я давно его знаю.

— Вот как! Рад познакомиться. Лейтенант ФСБ Горюнов. Скажите, Вася, у вас с Машей что-то было?

Вася ответить не успел. Или даже не собирался. Ответила Маша:

— Иван! Помнишь, я рассказывала тебе о древних ирландских законах. Ты не должен ревновать. А золотой энеклан я тебе выдам хоть размером с ногу.

— Но мы ведь, кажется, уже не в Ирландии десятого века, Машуня! Твое поведение безнравственно!

— Ух ты, ах ты! Ты мне напомнил одну римскую императрицу. Она как-то раз, еще веке во втором нашей эры, упрекала знакомую британку в аморальности. Знаешь, что ей ответила гордая женщина с нашего северного острова: «Мы отдаемся нескольким мужчинам по страсти, а вы, римлянки, — за деньги». Об этом писал Кассий Дион.

— К сожалению, не имел чести знакомиться с сэром Кассием Дионом, но думаю, доблестный рыцарь был. А вот о том, что ты, Машуня, британка, слышу впервые.

— А кто же я?! — засмеялась Маша. — Смотри, дурашка! Мы уже почти прилетели.

Под ними раскинулся удивительный город среди лесов и озер, и в самом центре его высился огромный, величественный и сказочно прекрасный замок. Да, это именно его принял Иван за дворец Дудаева в первые минуты своего появления здесь. Но уходящий под облака мраморный шедевр был, конечно, не чета главному грозненскому зданию. Дух захватывало от его красоты.

— Здорово! — выдохнул Иван. — Ё-моё! Да мне здесь нравится!

— А чему ты удивляешься? — улыбнулся зеленоглазый Мырддин. — Я и не сомневался, что вы полюбите этот мир. Это же Авалон, Эдем, Парадис. Его нельзя не любить.

Может быть, только в этот момент Иван наконец понял, где он.

* * *

А во дворце не оказалось горячей воды. В номере «люкс» шестизвездочного райского отеля краны хрипели, булькали и с противным свистом втягивали воздух, как в московской квартире в начале лета, когда только соберешься все перемыть и перестирать перед капитальным отъездом на дачу, а тебе вешают объявление на дверь подъезда: «В связи с плановой профилактикой коммуникаций и опрессовкой бойлера…»

Они оба долго и весело хохотали, крутя вентили и нажимая наугад еще плохо изученные кнопки.

— Слушай, а давай не мымшись! — заговорщицким шепотом предложил Иван.

— Ну уж нет! — возмутилась Маша. — Даже там, в средневековье, на корабле, в лесу, в этих закаканных замках — везде я находила теплую воду, а здесь, в раю, буду как свинья… извини!

— Ладно, — решился Иван, — я полезу под холодную.

— А я пока согрею себе на газу, — заявила Маша и пошла в комнату.

— Эй! На каком газу? Мы же не в квартире! — дошло вдруг до Ивана.

Он уже стоял под душем и теперь высунулся в холл, любопытствуя, куда же собирается Маша.

— Чем ты думаешь воду греть? Кипятильником? У них же здесь совсем другая система.

— Разберусь, — откликнулась Маша. И тут в дверь постучали.

— Войдите, — распорядился Иван, перекрикивая шум падающей воды.

Конечно, это был Мырддин. Он заглянул в обе комнаты, в ванную, спасибо, в туалет не полез и глупо спросил:

— К вам можно?

— Нельзя, — сказала Маша. — Мы собирались предаться утехам известного рода.

— Успеете, — заверил Мырддин.

— Успеем?! — свирепо переспросил мокрый Иван, выходя из душевой и яростно растираясь полотенцем. — А этот ваш райский дворец, что, при советской власти строили?

— Вы про горячую воду? — невинно поинтересовался Мырддин. — Чепуха. Просто к вашему приезду готовили особый режим подачи травяных настоев и специальных смесей из целебных источников. Ну, не уложились чуть-чуть, бывает.

— Бардак! — проворчал Иван.

— Бардак позже будет, ребятки. Я же сказал: успеете. А сейчас давайте сядем и поговорим спокойно.

Иван смирился, обмотал полотенце вокруг бедер, взял сигарету и опустился на краешек дивана. Маша тоже закурила, вооружившись большой хрустальной пепельницей и забравшись с ногами в глубокое мягкое кресло. А Мырддин набил вишневую трубку и в своей излюбленной манере принялся ходить по комнате.

— Неужели у вас нет ко мне никаких вопросов? — удивился он наконец воцарившемуся молчанию. — Неужели теперь вас только горячая вода и волнует?

— Отчего же? — сказала Маша. — Вопрос номер один. Как любил говаривать наш общий знакомый Зига. В этом вашем Эдеме жить вообще можно? Или это так, плод чьей-то иллюзии, эфемерный сгусток бытия?

— Эфемерный сгусток бытия… — раздумчиво повторил Мырддин, как бы смакуя этот изящный оборот. — В каком-то смысле, Маша, все в этом мире эфемерно. И в этом, и в других мирах. Но я понимаю, о чем вы спрашиваете. В Эдеме или иначе — на Втором Уровне Бытия можно жить долго и счастливо. На этой планете живут миллиарды миллиардов людей, и многие, очень многие из них остаются здесь навсегда, потому что для подавляющего большинства движение возможно только вперед, а им вперед не надо. Им здесь хорошо. Для других, которым надо, этот мир — просто пересадочная станция, трамплин на новые уровни.

— Так, так, так, — проговорил Иван, — но вы же, помнится, обещали, что мы вернемся назад, а не на новые уровни.

— Видите ли, Ваня, вы же очень неглупый человек и должны понять, что в полном смысле возвращение назад невозможно. Маленькая тонкость заключается в том, что пресловутую машину из хрусталя и меди, которая скользит туда-сюда по эпохам, нам сконструировать так и не удалось. Все оказалось несколько сложнее…

Он опустился в кресло, дымя вокруг себя, как Дракон Острова Эрин, потом снова встал и заходил из угла в угол.

— Эх, придется все-таки прочесть маленькую лекцию о путешествиях во времени. Вначале эпиграф: «Кинематограф — это запечатленное время». Андрей Тарковский. Так вот. Люди начали путешествовать во времени с тех самых пор, как первый древний художник изобразил на стене своей пещеры убитого им оленя. Глядя на этот рисунок, охотник, безусловно, возвращался мыслями в прошлое, к моменту своего триумфа, а затем в это же прошлое погружались его сородичи и потомки. Заметьте, мы будем говорить только о путешествиях в прошлое, потому что путешествия в будущее с научной точки зрения никакого интереса не представляют, эта проблема технически разрешима очень давно — летаргия, анабиоз, в общем, Рип-ван-Винкль. А в сущности, вся наша жизнь — это и есть непрерывное движение в будущее, только с различной скоростью в зависимости от обстоятельств. Поэтому пытливые умы всегда и стремились придумать, как бы нам научиться возврату. И на смену примитивным рисункам пришла совершенная живопись, скульптура, письменность — поэмы, записи легенд, исторические хроники. Потом случилась первая информационная революция — это тысяча восемьсот тридцать девятый год, изобретение фотографии Дагером и Ньепсом. На серебряных пластинках появлялась теперь не фантазия авторов, а остановленное время. Дальше — больше: кинематограф, фонограф, магнитная запись, видео. Прошлое сделалось настолько зримым, что стало казаться почти осязаемым. Переход от магнитной записи к цифровой сам по себе был не столь значителен, но в эру компьютеров возникло понятие виртуальной реальности, и это был уже какой-то новый путь в прошлое, хотя и слишком обходной. Настоящую революцию совершил некто Брусилов в одном из параллельных вам миров. Он придумал сибр — универсальный синтезатор Брусилова. Название не вполне корректное, но оно вошло в обиход, и Бог с ним. А на деле сибр — это устройство для точного копирования любого объекта. И теоретически с помощью сибра можно воспроизводить целые миры. Теоретически для вас. Для меня — практически. Вот так, ребята. Запомните: в исторической ретроспективе существуют три формы запечатленного времени — фото, видео и сибро. Последний выводит нас на возможность полноценных путешествий в иные эпохи.

Он выбил трубку, почистил ее специальной проволочкой и, как обычно, после этого попросил для разнообразия сигаретку.

— Так вот, перехожу к моменту практическому. Миры различных исторических периодов и различных альтернативных направлений существуют во вселенной, грубо говоря, одновременно, но путешествовать между ними с помощью примитивных космических аппаратов не представляется возможным. Почему? Не стану читать еще одну лекцию, уж поверьте мне на слово. Тонкая структура пространственно-временного континуума для перемещения из мира в мир предполагает необходимость совершения некоторых замысловатых манипуляций. На понятных вам языках их называют магическими действиями… Ох, как непросто было, ребятки, вытащить вас из двадцатого века в десятый, не нагружая при этом информацией об Авалоне, через который вы, естественно, прошли. Еще сложнее оказалось совместить вас здесь таким образом, чтобы оставить возможность для дальнейших перемещений. Страшно вспомнить, что вы мне там учудили, в гавани Карэ. Прыжки из башни, стрельба какая-то беспорядочная, совершенно лишний труп второй Изольды… А эти мелодраматически сцепленные пальцы чего стоили! Каких же, черт возьми, дешевых голливудских фильмов надо было насмотреться, чтобы такое сыграть!

— Никаких я голливудских фильмов не смотрела, — обиделась Маша. — А вот зато хорошо помню похожую финальную сцену в знаменитой английской ленте с Ричардом Бартоном в роли Марка.

— Ну! Я же говорю, киношек насмотрелись. Английских, американских — велика ли разница?! Вы хоть знаете, каково мне было потом? Поскольку жизнь ушла из ваших тел в момент их соединения, пришлось раскручивать этот процесс в обратную сторону по той же схеме. Раскапывать могилы я не рискнул, просто перекинул проводку из одного гроба в другой. И только мне удавалось достичь нормальной плотности энергетического потока, как приходили утром эти уроды и рубили мою бесценную конструкцию своими скверно заточенными мечами. Ох уж и напрыгались мы там с Молдагогом!..

— С кем? — ошалело спросил Иван.

— С Молдагогом. Ну конечно, это был наш человек. Я думал, вы сразу догадаетесь. На, кстати, пока не забыл, забирай свой талисман. — Мырддин протянул ему ту самую мятую десятку. — Пригодится еще.

— Ну и ну! — только и сказал Ваня.

Тем временем у Маши, очевидно, созрел вопрос номер два. Она бодро вскинула голову и как-то даже воинственно посмотрела на Мырддина.

— А что король Артур и Рыцари Круглого Стола? Они куда отправятся?

— Пока — никуда. Они ждут своего часа. Действительно ждут и время от времени разыгрывают эти спектакли строго по Томасу Мэлори, чтобы люди на земле не забывали о них. Рыцари Круглого Стола… как бы это точнее по-вашему… ну, это такое спецподразделение всемирного контроля. Ведь Логрия — это не остров Британия. Логрия — это весь мир. Король Артур может и должен воцариться на Земле. Вопрос — когда. И ответом на него будет не дата. Дату никто не сумеет назвать. Царство справедливости воцарится лишь в тот момент, когда земляне поймут истоки и смысл своих ошибок. Ведь даже Рыцари Круглого Стола — это всего лишь люди, и человеческие слабости уже сгубили их однажды. По второму разу они не хотят. Вспомните эту печальную историю — историю предательств, казней и подлых убийств. Она вам ничего не напоминает? Великую Французскую революцию, например, все эти робеспьеровские термидоры-помидоры. Или тридцать седьмой год в России. Понимаете, люди еще не разучились наступать на одни и те же грабли. Вот потому и спит король Артур, потому и молчит колокол над его головой…

— Грустно, — сказал Иван. — В раю тоже грустно.

— Тогда пойдемте в бар и выпьем старого доброго скотча, — предложил Мырддин.

— Принимается! — оживился Иван.

— Ты одевайся, чудик!

Маша подошла к нему сзади и нежно потрепала по голове.

* * *

В уютном полутемном баре Мырддин ненадолго оставил их вдвоем.

— Я люблю тебя, Машка! — шепнул Иван.

— Ага, — сказала она, медленно дотягивая виски с содовой из большого стакана с толстым донышком. — Я тоже люблю тебя, Ваня.

Они беседовали тихо, мирно, уютно, как супруги, только что отметившие свой десятилетний юбилей, проводившие гостей и размышляющие теперь, помыть ли сначала посуду или сразу завалиться в койку по случаю праздника. Да, им хотелось сейчас дойти до номера «люкс», принять душ, который, разумеется, уже наладили, и лечь вместе в постель. Конечно, хотелось. Но как-то очень спокойно, вяло, лениво. В общем, это было даже ново и приятно, но чудилось, что теперь так будет всегда. Здесь, на Авалоне, не было мимолетного, яркого, острого, земного счастья — счастье в раю было каким-то совсем иным. Мягким, теплым, размеренным и прочным — на века. «Счастье для стариков, для бесконечно уставших людей», — подумал Иван.

— Ваня, — спросила она, — ты хочешь здесь остаться?

— Угу, — кивнул он. — Здесь здорово.

— Мне тоже нравится, — согласилась Маша. — А домой хочешь вернуться?

— Еще сильнее, — сказал Иван.

— Я тоже!

И Маша сверкнула глазами, как солдат, вызывающийся в бой и делающий шаг вперед из шеренги. Мырддин уже стоял над ними.

— В двадцатый век я не смогу вас отправить вместе.

— В каком это смысле? — не понял Иван.

— У каждого из вас будет свой путь. Так устроена жизнь. А уж там, если захотите и сможете, найдете друг друга.

— Мы согласны! — выдохнули они оба одновременно.

* * *

Мырддин долго вел его по темным пустым коридорам, открывал какие-то двери, захлопывал их за спиной. Несколько раз пришлось спускаться на лифте, и много лестниц отшагали они вниз пешком. В маленькой комнатенке без окон Иван обмундировался в привычную камуфляжку накинул сверху бушлат, надел зимнюю шапку и сунул ноги в утепленные кирзачи. Потом они прошли последним мрачным туннелем вдоль ржавых труб и поросших паутиной кабелей в самый темный его конец, где светилась лишь одна маленькая красная лампочка.

— Ну, будем прощаться? — спросил Мырддин.

Тяжелая бункерная дверь со скрипом растворилась, впуская в кишку туннеля неверный свет уличных фонарей, отблески взрывов и зловещие вспышки осветительных ракет. Слышалась отдаленная стрельба и крики. Ворвался в легкие морозный воздух, пропитанный запахами горелой солярки, пороха и разлагающихся трупов. Грязно-синее ночное небо наполовину закрывала махина полуразрушенного здания. Иван сразу, теперь уже без ошибки, узнал его — дворец Дудаева в центре Грозного: черные провалы окон, дымки, рыщущие лучи прожекторов. Неожиданно налетели три вертушки и несколько крупнокалиберных пулеметов застучали очень близко и громко. Иван пригляделся. Слева, окопавшись в развалинах, засел пензенский ОМОН. Ребята увлеченно долбили по минометной батарее спецподразделения ВДВ, расположившейся по другую сторону дворца. Вертушки же были из внутренних войск и наносили прицельные ракетные удары как по тем, так и по другим. Чеченские снайперы на крышах затаились, а никаких других моджахедов нигде видно не было.

— В течение двух минут ты еще имеешь возможность повернуть назад, — напомнил Мырддин.

Иван вздрогнул, оглянулся и долго смотрел на волшебника, с трудом понимая, кто это.

— Да вы что!.. — выговорил он наконец.

— Тогда на, держи, — сказал Мырддин и протянул ему «калаш» с потертым прикладом и со вторым магазином, который, приложив вверх тормашками, волшебник заботливо примотал к первому черной матерчатой изолентой.

ЭПИЛОГ ВТОРОЙ,

или

ПОСТ-ПРИМ-СКЕЛЬ

Маша вошла в подъезд, нашарила в кармане сумочки ключи и привычным жестом открыла почтовый ящик, уже понимая, что делает это совершенно впустую. Ничего там быть не могло, кроме рекламной чепухи и надоевших хуже горькой редьки предложений об обмене, сдаче или продаже квартир в виде заляпанных тонером листочков, растиражированных на стареньком ксероксе, или в виде красивых буклетов, отпечатанных где-нибудь в Австрии — в зависимости от солидности конторы. Машу не интересовали ни те, ни другие. На любимую «Вечерку» она просто забыла подписаться в унылой суете прошедшего декабря. А рекламные газеты «Центр-плюс» и «Экстра-M» приносят только в конце недели. Сегодня же был понедельник. День тяжелый. Ничего там лежать не могло. Однако лежало.

Письмо. В обычном российском конверте.

Лет пятьдесят назад оно было бы треугольной формы, но за последние годы сложилась странная традиция не называть вещи своими именами. Участие в войне именуется теперь выполнением интернационального долга, несением службы в составе контингента специалистов или наведением конституционного порядка. Поэтому письма приходят не с фронта, а так, непонятно откуда. Знающий сам поймет, а остальным не надо. Как будто не только лейтенант ФСБ Горюнов, по и любой только что призванный мальчишка является страшно законспирированным бойцом невидимого фронта. «Вот именно, письма с невидимого фронта», — грустно улыбнулась Маша своей случайно придуманной мрачной шутке.

А долетел конвертик быстро. На моздокском штемпеле стояло пятое января. На московском — двенадцатое. С поправкой на войну и рождественские праздники — очень быстро. Снимая дубленку в прихожей, Маша чуть не оторвала пуговицу, а разуваясь, запуталась в собственных сапогах и едва не упала. Наконец открыла комнату, вошла и тут же поняла, что боится надорвать конверт. Радостный вихрь мыслей, захлестнувший ее еще на лестнице («Ваня жив, жив, жив!»), вдруг умчался куда-то, вытесненный вполне разумным сомнением: ведь иногда вдовам пересылают письма, написанные и полгода назад. Она, конечно, никакая не вдова, потому что и женой не была, но он же мог кому-то оставить Машин адрес, а по конверту и не разобрать, его ли рука…

С чего она, собственно, взяла?.. А вот с того! Она же видит! Видит сквозь конверт. Да, да. Не хотите — не верьте. Но у них с Иваном особое зрение, когда дело касается друг друга. Ведь она любит его, а он любит ее совершенно необычной любовью. Боже! Сколько они пережили вместе! Измены и разлуки, восторги и страдания, унижения и подвиги, испытание каленым железом и искушение остаться в раю… Три смерти пережили оба, по три каждый, а любовь осталась. Любовь Тристана и Изольды, любовь Ивана и Марьи…

«Остановись, подруга! Опять крыша поехала? — мысленно перебила она сама себя как можно грубее. — Нельзя так много читать, особенно на мертвых языках. В них есть особая магия, позволяющая проникать в прошлое не только духовно, но и телесно. Во бред-то! Но ты ведь помнишь, как была там. Признавайся, помнишь? Ну, значит, все, подруга, это — хана, тебя уже не вылечат…»

И тут зазвонил телефон. Разумеется, в коридоре. Телефон был общий, но полгода назад соседи скинулись и купили радиоаппарат. Теперь каждый мог уносить трубку в собственную комнату и воображать себя в отдельной квартире. Маша успела подойти первой и не ошиблась. Это был Мартьянов с кафедры. Совершенно чокнутый мужик, впрочем, такой же, как и она сама — работал запоями и дома, и на даче, и в транспорте, и где угодно, и непонятно зачем. Жена от него ушла года три как, он с этим уже смирился. Что удивительно, к Маше ни разу не приставал, хотя она ему явно нравилась. На работе — общение в рамках служебной необходимости, и звонил всегда исключительно по делу. Данный случай исключением не стал.

— Привет, Машутка! (Чисто мартьяновское словотворчество).

— Привет, часа не прошло, как расстались. А ведь сидели допоздна.

— Да, но я тут полез в одну статью, а там по поводу двух имен — Гахалантина и Блиобериса полная чушня написана. У меня дома Мэлори на английском нет. Машут, ты не посмотришь, как они там пишутся, в точности, по буквам. Только по памяти не надо, ладно? Я и сам помню, но хочу себя проверить.

— Хорошо, подожди.

Маша положила трубку на стол, сняла с полки книгу, долго искать ее не пришлось, и раскрыла сначала на произвольной странице.

Интересная оказалась страница. Гравюра на дереве «Бой Тристана с драконом». Из первого издания книги «Смерть Артура», 1485 год.

Великий Томас Мэлори не знал автора этой гравюры и не указал его. Зато Маша этого древнего умельца помнила прекрасно. Лично была знакома. Имя его чуточку трудновато произносилось, но ничего, Маша еще и не такие звукосочетания осваивала. Гхамарндрил Красный. Да, именно он нарисовал тогда эту картинку. За несколько часов до последнего боя с Тристаном. Чья воля водила рукою мерзкого сенешаля? Кому отправлял он это послание в будущее? Уж не ей ли, Маше Изотовой? А кому еще? Ведь не Ивану же, который в жизни своей не открывал подобных книжек! Полтыщи лет прошло, прежде чем неизвестно где болтавшаяся ирландская картинка попала в виде гравюры в первое издание Мэлори. Разве бывают такие случайности?

Конечно, и раньше, и теперь все полагали, что на картинке этой в руке у Тристана щит. Но, пардон, где это было видано, чтобы в конце пятнадцатого века художник (пусть даже и от слова «худо») изображал щит размером едва ли не меньше головы бойца? Ведь на рисунке — герой, победитель, любое его оружие должно быть больше, а не меньше настоящего? И потом, какому сумасшедшему могло войти в голову, что рыцарь сует свой крошечный щит в зубы дракону да еще держит его в правой(!) руке. Не был Тристан левшой, ни тот настоящий, ни Ваня Горюнов! Ну не был…

Господи, о чем это она? Ведь Мартьянов ждет ее у телефона. Должно быть, уже долго ждет.

Маша мгновенно разыскала нужные страницы, продиктовала сослуживцу по буквам имена Рыцарей Круглого Стола, машинально выслушала слова благодарности и отключилась. В каком смысле отключилась? Да в любом. Она даже не помнила, как выносила трубку в коридор, как вернулась назад…

Теперь она снова сидела за столом. Справа — раскрытая книга с гравюрой, слева — письмо из Чечни, то есть из Моздока. В нем, внутри конверта, наверняка лежала разгадка, окончательный ответ на все вопросы. Или не окончательный?

Она сидела раздавленная внезапно навалившимися воспоминаниями.

Да, было последнее письмо от Ивана. Это — очень давно. Потом было много работы. Очень много. Интересные книги были, интересные догадки, за ноябрь она весьма солидно продвинулась, да и за декабрь неплохо. А теперь был январь, вот только Новый год выпал куда-то напрочь. Ничего она не помнила про этот Новый год. Вместо него предельно ясно, четко, подробно вспоминался остров Эрин, и Корнуолл, и Альба, и Арморика, и все это в десятом веке от Рождества Христова. Лет восемь она там прожила. Сны, даже самые яркие и удивительные, на восемь лет не растягиваются. И сколько книжек ни читай, такого — не придумаешь. Это же полнейшее безумие! Вот именно. Бе-зу-ми-е.

Однажды там, в Тинтайоле, она уже боялась сойти с ума. А здесь, в Москве? Здесь она боялась этого не однажды. Так, может, все-таки случилось? Головка-то не выдержала наконец. И ведь безумие объясняет все, абсолютно пес: и путешествие во времени, и восемь лет в чужом мире, и раздвоение личности, и частичную потерю памяти… Господи, понять бы хоть, этот-то мир, в котором она сейчас, реален или вымышлен? Где сон, где явь? Кто ответит?

Маша щипать себя не стала, а просто прислушалась к звукам на улице и у соседей. Было уже поздно. Лимузины и джипы не ездили по переулку каждую минуту. Коммуналка, в свою очередь, спокойно готовилась ко сну. И подозрительно тихо было этажом ниже, куда совсем недавно въехал отставной генерал милиции и преуспевающий банкир с умопомрачительным сочетанием имени, отчества и фамилии — Пигай Соломонович Маммедов. (При всем объеме своих лингвистических знаний Маша даже предположить не бралась, из какого языка происходит имя Пигай.) Предыдущий обитатель роскошных апартаментов некто Абдуллаев пропал, как говорили, при загадочных обстоятельствах, ну а свято место пусто не бывает. Не зря же европейский ремонт в старинном доме делали — нашелся для «суперхаты» совсем новый русский, еще новее Абдуллаева. Он тоже закатывал ежедневно шумные пьяные вечеринки, на которых стрельба пробками в потолок переходила в стрельбу более серьезными зарядами. С законом Пигай не дружил, зато традиционно и крепко дружил с его представителями.

А в тот вечер подозрительно тихо было у Маммедова. Почему-то это не понравилось Маше, вызвало в душе непонятную, смутную тревогу. Она поспешила открыть конверт. И тихо выдохнула:

— Ура!

Первое: родной, знакомый почерк. Второе: дата. По обыкновению, выведена в верхнем правом углу рядом со словом «Моздок» — второе января. И третье: текст…

«Машка, милая, привет! Извини, совсем не было возможности писать. Ранение получил легкое. Сейчас меня иже поставили на ноги и отправляют обратно в Грозный, но есть надежда, что весной — все, уже точно на дембель. Писать, наверное, смогу, хотя и редко…»

Она бежала по строчкам, пропуская несущественное, стараясь поймать главное. Что она искала? Она бы не смогла ответить. И когда нашла, уже точно знала, что искала совсем другое. Просто в этом месте Маша вздрогнула и перечитала его три раза, мысленно переводя на русский (Иван перевести не удосужился),

«Помнишь, ты читала мне у костра в Мюррейском лесу:

Amors non es peciatz;

Anz es vertutz que lo maluatz

Fai bos, el’h bo’n melhor.

Et met от en via

De bon far tota dia.[2]

Машка, это — абсолютно верно. Жаль, что мы не познакомились с этим парнем Гильомом Монтаньяголем. Или он сильно позже жил? Никогда я не помню, кто там у тебя когда родился. Но разве это главное?..»

Откуда Горюнов знает старопровансальский и поэзию трубадуров? Откуда?!

Значит, все это было по правде?

Она скакала по строчкам дальше, не читая, а словно обнюхивая их, как собака Луша. Собака Луша… Где-то она теперь? Такая славная была псина! Дальше, дальше…

Вот оно! Забытое.

«Машка, если увидишь в Москве Мырддина, передавай ему привет, у меня он пока не появлялся. И узнай у этого хитрюги заодно, почему…»

Она не успела перевернуть страницу. В дверь постучали. Кто же это в такую позднь решил ее побеспокоить? Дядя Гоша? Так он стучать не умеет — сразу начинает канючить о чем-нибудь. Может, примерещилось? Может, и не было там никого?

И тут за дверью раздался все-таки дяди Гошин уже набивший оскомину голос:

— Маш, а, Маш!..

Москва, февраль-июнь 1997 г.

Примечания

1

Если существует пролог и эпилог, то бишь, в переводе с греческого, предваряющее и завершающее слово, отчего не быть мезологу, то есть слову промежуточному, помещенному в середине книги? Ирландская же традиция разделения на основное и дополнительное повествование к этому месту нашего рассказа нарушается слишком уж явно, что и хотел подчеркнуть автор в названии своей столь необычной главки.

2

Любовь — это не грех, а скорее достоинство.

Она делает плохого человека хорошим, а хорошего — еще лучше.

Она указывает путь к добру каждый день.

Content

Ант Скаландис
Меч Тристана

БЛАГОДАРНОСТИ

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ АВТОРА

Меч Тристана

ПРОЛОГ ПЕРВЫЙ, или РЕМ-СКЕЛЬ

ПРОЛОГ ВТОРОЙ, или ПРИМ-СКЕЛЬ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ, по ходу которой один из трех величайших рыцарей острова Британии, Покоритель Врагов Тристан, сын Рыбалиня, вступает в единоборство с самым могучим воином острова Ирландии — Моральтом, однако поначалу герой наш никак не может понять, зачем же он вообще это делает

ГЛАВА ВТОРАЯ, и самая длинная во всей книге, поскольку в ней нашему герою никак не удается вспомнить что-то особенно важное для него, а потому и автору никак не удается поставить точку

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, в которой Тристан благополучно выздоравливает и наконец-то знакомится с Изольдой, но знакомство их оказывается настолько неправильным, то есть несвоевременным, что приходится бедному рыцарю уносить ноги в родную Британию, преодолевая при этом серьезные препятствия

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ, в которой повествуется о злокозненности баронов, охваченных завистью, алчностью и жаждой власти, о загадочном решении короля Марка и еще более загадочном решении его племянника Тристана

ГЛАВА ПЯТАЯ, которая являет миру и читателю чудовище поистине немыслимое, невообразимое, способное напугать кого угодно, только не нашего славного героя

ГЛАВА ШЕСТАЯ, в которой Тристан и Изольда наконец-то узнают друг друга, но это поначалу не сулит им ничего хорошего, кроме новых проблем, каковые и разрешаются, как всегда, в лучших традициях местного высококультурного населения — методом отрубания чьей-нибудь головы

ГЛАВА СЕДЬМАЯ, и, быть может, самая главная во всем повествовании, потому что именно в ней наши герои вкушают Волшебного Напитка (наряду со многими прочими напитками) и узнают, что такое настоящая любовь

ГЛАВА ВОСЬМАЯ, которая знакомит читателя с новым и очень важным для нашей истории персонажем — традиционным добрым волшебником, человеком почти всемогущим, но даже после встречи с ним Тристан и Изольда, ни чуточки не смутившись, продолжают заниматься все тем же — любят друг друга

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ, в которой любовью охвачены почти все герои, но некоторые из них охвачены также и другими чувствами, например, завистью и даже ненавистью

МЕЗОЛОГ ПЕРВЫЙ, или ПРИМ-СКЕЛЬ пополам с РЕМ-СКЕЛЕМ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, посвященная всевозможным подозрениям, прозрениям, недоразумениям и хитросплетениям, которые постепенно приводят к серьезнейшему разладу между Марком и Тристаном

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ, где продолжается все та же тягомотина, что и в предыдущей главе, но только на более серьезном уровне, да и заканчивается все поэтому гораздо серьезнее

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ, которая начинается с истории собаки, а заканчивается рассказом об охоте на гораздо более серьезных животных — охоте на людей, что не слишком оригинально, но зато всегда вызывает неподдельный интерес у читателей

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ и поистине несчастливая, ведь в конце ее любящие расстаются, как им кажется, надолго, вот только ни Тристану, ни Изольде так и не удается понять, по своей ли инициативе они это делают, или все-таки по воле Всевышнего (да и кто он такой, этот Всевышний?)

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ, в которой Тристан так основательно и скрупулезно готовится к новой службе, новым подвигам и новому путешествию своему по странам и континентам, что никак не может разобраться со старыми проблемами и покинуть Корнуолл

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ, в которой несчастная Изольда подвергается самому тяжелому в своей жизни испытанию, но проходит через него с честью и почти без помощи магии, хотя никто не знает наверняка, что именно следует называть магией

МЕЗОЛОГ ВТОРОЙ, или еще один РЕМ-СКЕЛЬ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ, в которой Тристан становится Рыцарем Круглого Стола, безумно много путешествует вместе с Курнебралом, отчего они оба даже притомляются слегка, зато постоянно знакомятся с новыми интересными людьми, и не только людьми

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ, в которой Тристан одерживает свою очередную громкую, хотя и несколько необычную победу, однако, получив все что хотел, начинает тосковать еще сильнее и отправляется в дальний путь — обратно, к берегам Британии, еще не понимая толком, для чего

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ, посвященная королеве Изольде, тяжким страданиям души ее (и не только души) в одиночестве и тоске по Тристану, многочисленным, почти бесплодным попыткам скрасить унылую жизнь, а в итоге повествующая весьма подробно о бурной и даже веселой развязке всей этой печальной истории

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ, которая возвращает читателя на пару месяцев назад и переносит через море на континент, где в жизни нашего временно забытого героя происходят новые неожиданные повороты

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ, которая еще раз возвращает уже вконец замученного этими перебросками читателя назад, теперь несколько скромнее — недели на две, но расстояние ему преодолевать придется прежнее: по морю от Карэ до Тинтайоля ровно столько же, сколько от Тинтайоля до Карэ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ, в которой добрый волшебник Мырддин приходит ко многим из героев нашего повествования и в лучших традициях своей довольно странной доброты объясняет им всем, кому, когда и как следует умирать, однако на подобные речи каждый реагирует по-своему

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ, в которой наши герои еще сильнее, чем прежде, страдают друг без друга, из-за чего совершают массу нелепых поступков, но самую главную, можно сказать, роковую ошибку делает все-таки Тристан, а не Изольда, хоть и говорят повсеместно, что именно женщины являются источником зла

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ, повествующая о последнем появлении Тристана в Корнуолле — историческом эпизоде, почему-то особенно любимом многими авторами прежних веков (существует даже отдельная поэма, посвященная именно этому событию), но мы-то с вами, читатель, не будем переоценивать значение этой главы

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ, посвященная последней битве Тристана и последним его встречам с друзьями, последнему посланию к Изольде… Ах, как много всего последнего ожидает читателя в этой действительно последней главе!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ, внеплановая и сверхсюжетная, посвященная почти без исключения загробной жизни, она же

ЭПИЛОГ ПЕРВЫЙ, который начинается как явный РЕМ-СКЕЛЬ, то есть история о короле Артуре и Рыцарях Круглого Стола, однако затем в повествование ненавязчиво, но мощно вторгается ПРИМ-СКЕЛЬ, то есть история любви наших главных героев

ЭПИЛОГ ВТОРОЙ, или ПОСТ-ПРИМ-СКЕЛЬ

Примечания